Иллидан Ярость Бури, легендарный предатель и падший герой десятитысячелетней войны, очнулся не в огнедышащем аду и не в сумрачных лесах Азерота. Он оказался в сознании юного на’ви по имени Тире’тан — на яркой, живой планете Пандора, где магии не существует, а сила рождается из гармонии с миром.
Лишённый магии, но не своей титанической воли и опыта в десять тысяч лет, Иллидан Ярость Бури видит в этом ярком, живом мире лишь слабость, которую он презирает.
Но когда до племени доходят слухи о «небесных демонах» — людях с огнём и сталью, — лишь он один распознаёт в них смертельную, знакомую угрозу. Это история о падшем титане, которому дали последний шанс — не для искупления старой вины, а для защиты нового дома. О воине, который должен забыть путь клинка, чтобы освоить путь корня. И о клятве, которую даёт самое яростное существо во вселенной, становясь Щитом целой планеты.
Примечания автора:
Все права принадлежат правообладателям)
Больше интересных историй — на https://boosty.to/stonegriffin/
v1.0 — создание fb2 — (Ox90)
Священная роща дышала.
Не мёртвой тишиной, а живой — густой, как сон огромного древнего существа. Воздух, насыщенный ароматом влажной земли и сладковатой пыльцы ночных цветов, сам излучал мягкое бирюзовое свечение. Каждый лист хранил собственное тайное сияние, и вместе они сплетали фантасмагорический ковёр, переливавшийся оттенками синего, фиолетового и изумрудного.
Тире'тан прижался спиной к шершавой коре гигантского хеликтора. Его сердце колотилось так громко, что, казалось, нарушало величественный покой леса отчаянной, нелепой дробью. Синяя кожа, покрытая тонкими светящимися узорами, почти сливалась с камуфляжной живописью ствола. Лишь нервное подрагивание длинного хвоста, которым он бессознательно заплетал беспокойные узлы, выдавало присутствие живого существа.
Завтра. Завтра на рассвете — его исихат ми.
Священное испытание охотника, когда весь клан «Лесного Покрова» соберётся наблюдать, как он, семнадцатилетний Тире'тан, сын ткачихи Лала'ти и воина Ней'тема, выследит и добудет своего первого взрослого пал-лорана. Успех откроет путь к статусу воина, к праву сплести первую победную бусину в нейронную косу. И самое главное — к обряду первого соединения с Эйвой, Великой Матерью, чей голос звучал в шелесте листьев и биении миллионов сердец Пандоры.
Но что, если он окажется недостоин?
Он еще помнил тот день, три недели назад. Тренировочная стрельба на поляне у водопада. Наставник Ало'ак расставил мишени — плетёные круги из лозы, раскачивающиеся на ветру. Другие юноши попадали в центр с первого, второго выстрела. А он… Его стрела ушла так далеко в сторону, что застряла в стволе дерева, где сидел старый Цу'тей, чинивший сеть. Старик даже не вздрогнул — просто посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Без слов. Хуже, чем любые слова.
Тире'тан сжал кулаки до боли в костяшках.
Он видел, как другие юноши его возрастного круга уже носили на груди первые клыки добычи. Их спины выпрямлялись под влиянием нового статуса, их смех звучал увереннее и громче. А он всё ещё путал концы лиан при плетении сетей. Вчера, пытаясь оседлать молодого па'ли, он чуть не слетел с него при первом же рывке, вызвав сдержанные усмешки наблюдателей.
Нет. Так продолжаться не могло.
Безумная идея пустила корни в его сознании неделю назад — подобная ядовитой, но прекрасной лиане, она питалась соками отчаяния и гордыни. Нейралини. Малое Древо Душ их клана, в получасе ходьбы от деревни. Обычно первый контакт с Эйвой совершали уже после успешного испытания, под руководством Цахик. Но что, если прикоснуться к этой мудрости
Это было глубочайшим нарушением. Преступлением против обычаев. За это могли изгнать.
Но леденящий страх позора оказался сильнее страха перед гневом предков.
Сейчас, крадучись передвигаясь по спящему лесу, он снова и снова прокручивал в голове план. Каждый шаг выверен — ни одна сухая ветка не хрустнула, ни один лист не шелохнулся. Деревня осталась позади, погружённая в глубокий сон, убаюканная монотонным хором ночных цикад. Часовые на высоких платформах вглядывались во тьму леса, их внимание было обращено вовне, на поиск внешней угрозы — не внутрь.
Нейралини предстало перед ним во всей своей сокровенной красоте.
Оно росло в естественном каменном амфитеатре, куда стекались лунные лучи, создавая призрачное серебристо-голубое сияние. Ствол, покрытый живым ковром из синеватых мхов, излучал мягкое мерцание. Ветви образовывали почти идеальный купол, а с кончиков огромных листьев струился нежный зеленоватый свет. Воздух здесь был гуще, им было почти трудно дышать от сладковато-пряного аромата — влажная глина, цветочный нектар и что-то невыразимо древнее.
Тире'тан замер на краю поляны.
Леденящая волна сомнения сковала его конечности. Цвату — коса, заканчивающаяся пучком светящихся нейронных щупалец — беспомощно задрожал. Что если Эйва отвергнет дерзкого нарушителя? Что если вместо благословения он получит проклятие?
— Нет, — выдохнул он почти беззвучно. — Она добра. Она — источник жизни. Она увидит моё чистое сердце.
Он пересилил страх и переступил границу священного пространства.
У основания Нейралини он опустился на колени. Мох под ним был тёплым, пульсирующим живым светом. Руки тряслись, когда он высвобождал цвату из кожаного чехла. Длинные отростки, мерцавшие бледно-лавандовым сиянием, извились в воздухе, словно ища опоры.
Он зажмурился. Попытался вспомнить наставления Цахик, подслушанные во время обрядов других юношей.
Когда ему показалось, что он достиг подобия внутренней тишины, он медленно протянул цвату к одному из корневых отростков Нейралини.
Миг касания стал моментом разрыва реальности.
Это не было плавным погружением в тёплые воды общего сознания. Это было падение в пропасть. Грандиозный, неостановимый обвал всей вселенной ощущений на хрупкую конструкцию его разума.
Тысячи голосов обрушились единым оглушительным аккордом — щебет ночных птиц, урчание подземных потоков, шелест бесчисленных листьев, переговаривающихся на забытом языке. Рык далёкого хищника. Тонкий писк новорождённого зверька. Эхо песен давно ушедших предков. Скорбный вздох умирающего дерева и ликующий гимн распускающегося цветка.
Он видел лес с высоты полёта Торука. Чувствовал прохладу почвы сквозь корни. Ощущал прикосновение солнечного луча. Вкушал сладость дождевой воды.
Это был океан. Целая планета, пытавшаяся втиснуться в его маленькое сознание.
Он захлёбывался. Тонул. Его собственное «я» — жалкое, неуверенное, полное страхов — треснуло, как скорлупа под колесом, и начало растворяться в бескрайнем хоре жизни.
Паника охватила его с головой. Он попытался отдернуть цвату, разорвать связь — но было поздно. Контакт установился глубже физического уровня. Он метался в потоках чужой памяти, отчаянно пытаясь нащупать что-то знакомое.
Но имя уже уносилось прочь, теряло очертания.
И в этот миг предельного отчаяния, в самой ткани реальности между мирами, дрейфовало Другое Сознание.
Оно было похоже на осколок потухшей звезды — невероятно плотное, холодное, но таящее в сердцевине остаточное излучение титанической воли.
Больше десяти тысяч лет жизни, войны с демонами, бывшими собратьями, разумными всех размеров и видов. Магия, ставшая его вторым дыханием. Предательство тех, кого он любил. Жертва, которую никто не оценил. Имя, ставшее проклятием.
Иллидан Ярость Бури.
Он помнил всё с болезненной чёткостью. Ледяную Корону. Бесконечную тьму Нордскола. И его — немертвого Артаса, спешащего к трону из чёрного льда, окружённого аурой смерти, от которой стыла кровь даже у демонов.
Их последняя битва была яростной и короткой для стороннего наблюдателя, хоть для самого Иллидана она растянулась в субъективные часы времени.
Иллидан обрушил на него всю свою мощь — боевые клинки, напитанные Скверной, рассекали воздух со свистом, оставляя за собой шлейфы зелёного пламени. Он был быстрее, сильнее, опытнее. Но Фростморн… Проклятый рунный клинок пел песнь смерти, и каждый его удар нёс в себе холод тысячи душ.
Решающий миг. Иллидан видел брешь в защите Артаса — долю секунды, когда можно было нанести смертельный удар. Он рванулся вперёд, его клинки устремились к горлу нежити…
И Фростморн вошёл ему в грудь.
Боль была абсолютной. Не просто физической — клинок пил его душу, вытягивал саму сущность. Он чувствовал, как его жизненная сила утекает, как разрывается связь между телом и духом.
Последнее, что он видел своим демоническим зрением — равнодушное лицо Артаса. Ни торжества, ни гнева. Просто… пустота. Глаза мертвеца, выполнившего приказ.
А потом — падение. Бесконечное падение в темноту.
Смерть должна была стать концом. Но его воля — та самая воля, что заставляла его жить тысячелетиями, что питала его ненависть к демонам, что гнала вперёд, когда все другие отступали — отказалась угаснуть и сдаться на милость проклятого клинка. Его душа, изуродованная Скверной, закалённая в аду бесчисленных сражений, цеплялась за существование с яростью раненого зверя.
И он дрейфовал. Века? Тысячелетия? Мгновение? Время потеряло смысл в этой беззвёздной пустоте. Осколок сознания без тела, без магии, без цели — только чистая, неугасимая воля к существованию.
И тут, в этом ослепительном зелёном океане чужого мира, он уловил слабый всплеск — сознание юного существа, тонущее, разрываемое на части. Маленькая искорка индивидуальности, отчаянно мигающая.
Инстинкт сработал мгновенно.
ВЫЖИТЬ.
Не было мыслительного процесса. Был только голод — чудовищный, первобытный голод по форме, по якорю, по возможности снова
Это было не слиянием. Это было поглощением.
Тире'тан на последнем уровне своего разрушающегося существа ощутил накатывающую волну чужого ужаса — не страха смерти, а страха вечного бессмысленного существования. Он попытался сопротивляться. Из последних сил он цеплялся за своё имя, за образ матери, за запах родного дома, за мечту о первой охоте…
Но это было как пытаться остановить океан ладонями.
Чужое сознание — древнее, изломанное, невыносимо сильное — накрыло его с головой. На мгновение он ощутил невероятную, головокружительную древность этого существа. Тысячи лет памяти. Битвы. Потери. Одиночество, такое глубокое, что от него хотелось кричать.
И последняя мысль Тире'тана, промелькнувшая в тонущем разуме, была полна детского чистого восторга:
А потом — тишина.
Тире'тан (теперь уже бывший Тире'тан) безжизненно рухнул на мох у подножия Нейралини. Его цвату бессильно отсоединилась от корня. Зеленоватое сияние дерева на мгновение вспыхнуло тревожно, а затем резко угасло — словно живой организм отвернулся, столкнувшись с чем-то непонятным.
Время потеряло смысл.
Сознание — нет, не сознание, а островок осознанности в океане новых ощущений — начало медленно собирать себя воедино. Первой вернулась базовая идентификация, кристаллизовавшаяся в острой, как клинок, мысли:
Пространство вокруг не соответствовало никаким известным шаблонам. Слишком много жизни. Слишком ярко. Слишком… зелено. Это не были Тёмные Земли. Не Запределье с его искривлёнными ландшафтами. Что-то иное, дышащее здоровьем и силой — почти оскорбительными после тысячелетий упадка.
Затем хлынули ощущения.
Запах — не просто запах, а сложнейший букет: сладковатая гниль перегноя, терпкая свежесть сломанного стебля, пьянящий аромат ночных орхидей. Ни следа гари, крови, магической озонированной атмосферы.
Звук — не тишина, а насыщенная симфония: стрекотание насекомых, шелест миллионов листьев, переливчатый вой какого-то зверя. Ни звона стали, ни криков сражающихся, ни грохота заклинаний.
И наконец — ощущение тела.
Оно было целым. Неискалеченным.
Он лежал на боку, и первое, что осознал — отсутствие привычной боли. Той боли, что стала вечным спутником с момента, когда магия Скверны изменила его физиологию. Боль в крыльях, которых сейчас не было. Боль в рогах, впивающихся в череп — они также остутствовали. Боль в глазах, которые не видели, но ощущали магические потоки как вечное, выжигающее пламя.
Её не было.
Вместо этого — простое, чистое ощущение собственной плоти. Кожа, мышцы, кости. Всё работало. Всё было на месте.
Он медленно поднял руку перед лицом.
Рука была длинной, гибкой, изящно мускулистой. Покрыта гладкой кожей цвета индиго, по которой тянулись узоры из биолюминесцентных точек, мерцавших в такт дыханию. Ладонь с четырьмя пальцами, лишённая когтей. Хрупкая. И одновременно — живая.
Он сжал кулак. Сила была смехотворной по сравнению с тем, что он помнил. Но она была. И она принадлежала ему.
Инстинктивно он попытался призвать магию. Не какое-то великое заклинание — всего лишь искру, элементарный светлячок воли. Ничего. Глухая, мёртвая пустота. Он снова попробовал, напрягся, пытаясь найти внутри хоть какие-то резервуары. Ничего.
Это было похоже на ампутацию конечности, которой он пользовался всю жизнь.
Демоническая сила? Скверна? Он обратился глубже, ища знакомое жгучее пламя. Тишина. Лишь эхо былой ярости, но без источника питания.
Он был чист. Абсолютно стерильно чист от скверны, что когда-то дала ему силу. И от этой чистоты ему стало физически не по себе — как будто лишили костыля, на который опирался, пусть и проклиная каждый день.
Он заставил себя сесть. Движения были неуклюжими, тело отзывалось не так, как он ожидал. Центр тяжести смещён. И что-то позади помогало удерживать баланс, инстинктивно упираясь в мох.
Хвост.
Он огляделся. Дерево позади излучало присутствие — ощутимое поле жизни. Не магия в привычном понимании, не структурированная энергия, подчиняющаяся воле. Что-то иное. Примитивное, но пугающе мощное. Сама жизнь, возведённая в абсолют.
И тут хлынула чужая память. Обрывки воспоминаний. Вспышки памяти из прошлой жизни.
Страх не оправдать ожиданий. Гнетущий стыд. Мать с усталыми глазами. Молчаливый отец. Испытание. Нарушение. Связь.
Имя.
И главное — Эйва. Великая Мать. Планетарное сознание.
Иллидан замер.
Что-то в этих обрывках памяти зацепило его. Не содержание — это была жизнь юнца, не стоящая внимания. Но основополагающая мысль… Страх показаться слабым. Желание доказать свою ценность. Готовность на безумие ради признания.
Он знал это. Знал слишком хорошо.
Десять тысяч лет назад он был таким же. Молодой ночной эльф, живущий в тени своего брата. Малфурион — первый друид, любимец Кенариуса, избранник Тиренд. А он, Иллидан — всего лишь младший брат, вечно второй, вечно недостаточно хороший.
Эта память вспыхнула неожиданно остро — и он с яростью загнал её обратно в глубину сознания.
Он медленно поднял руку к затылку. Пальцы нащупали пучок тонких живых щупалец на конце косы — цвату. Они дёрнулись при прикосновении, посылая волну ощущений. Инструмент связи. Примитивный, биологический, но эффективный.
Он встал. Пошатнулся — хвост мгновенно выправил баланс. Тело легче, чем ожидал. Гравитация слабее. Он сделал шаг, другой, изучая механику движений.
Сила смехотворная. Но это поправимо — тело можно натренировать. Эту глину можно замесить, закалить, превратить в оружие.
Его аналитический ум уже работал. Новое поле боя. Новое тело — слабое, но целое. Правила неизвестны. Противники неизвестны. Союзники отсутствуют. Ресурсы близки к нулю.
Цель… Какая могла быть цель здесь? Вернуться? Как? Магии нет. Порталов нет.
Знакомая ярость начала подниматься из глубины. Он позволил ей подняться, ощутить её вкус — а затем подавил. Не отринул, а отложил. Ярость была инструментом. Сейчас требовался холодный анализ.
Он подошёл к луже у корней Нейралини и наклонился.
В тёмной воде он увидел лицо. Молодое. Высокие скулы, тонкий нос, полные губы. И глаза — большие, миндалевидные, ярко-жёлтые.
Зрячие.
Он замер.
Он
Он поднял руку, поймал между пальцами светящуюся спору и наблюдал, как она опускается. Чистота картинки и острота поражали. Он был слепым, который внезапно прозрел в мире красок, о которых не мог мечтать. В груди что-то дрогнуло. Нечто подобное… благодарности. Он тут же отогнал это как слабость.
Прямая, гордая осанка воина вернулась к нему даже в этом юном теле. Он расправил плечи. Выражение на молодом лице медленно менялось — холодная расчётливость, непреклонная воля.
И тут его новые, острые уши уловили звук — треск ветки, приглушённый возглас, приближающиеся шаги.
Иллидан замер. Сознание мгновенно переключилось в режим оценки угрозы. Он отступил в тень за ствол Нейралини. Глаза сканировали подходы. Разум строил модели: кто? Друг? Соплеменник? Угроза? Пути отступления? Импровизированное оружие?
На поляну вышла фигура — молодой на'ви с озабоченным лицом.
— Тире'тан? — донёсся испуганный шёпот. — Эйва-матушка, где же ты? Олоэйктин уже поднял тревогу, все ищут…
Иллидан наблюдал из тени. Поза небоевая. Оружия нет. Движения выдают беспокойство, а не готовность к схватке. Угроза минимальна.
Можно было атаковать. Можно было скрыться. Но самый оптимальный путь, учитывая отсутствие информации — мимикрия.
Он позволил телу обмякнуть. Сделал выражение пустым, растерянным — он помнил это выражение с лиц других, слабых существ. Шагнул из тени, пошатываясь, и упал на колени.
— Я… я здесь, — голос Тире'тана звучал достаточно сломленным. — Дерево… свет… такой яркий… голоса… я не помню…
Испуганный юноша бросился к нему с криком облегчения.
Иллидан, даже в притворном состоянии, продолжал собирать информацию. Сила хвата. Детали одежды. Направление, откуда пришёл. Запах пота. Искренняя забота в голосе. Всё заносилось в новый раздел памяти:
И где-то в глубине, под слоями тактического расчёта, под удивлением от обладания зрением и целым телом, всё ещё тлела изначальная ярость. Ярость пойманного зверя. Ярость свергнутого короля.
Но сейчас это был лишь фон. Сначала нужно выжить и понять, где же все-таки он оказался. А потом… потом он найдёт способ вернуться. И те, кто думал, что избавился от него навсегда, узнают: Иллидан Ярость Бури не умирает так легко.
Возвращение было подобно медленному всплытию из чёрных, бездонных глубин океана, где время теряет смысл, а самость растворяется в первозданном ничто. Первым к Иллидану вернулось ощущение ритма — медленного, тяжёлого, глубокого, отдававшегося гулким эхом где-то в центре груди. Сердце билось с непривычной, почти ленивой регулярностью, и каждый удар казался ему странным подарком после долгих веков дрейфа в пустоте. Затем пришло чувство массы — собственного тела, раскинувшегося на чём-то мягком и упругом, его веса, распределённого по длинным, странно лёгким конечностям. И наконец — запах: слабый, но устойчивый аромат древесного дыма, смешанный с сухой сладостью сена, терпкой нотой лекарственных трав и тонким духом чужого пота. Простые, бытовые, живые запахи, в которых не было ни серы, ни гари, ни озона магии, ни сладковатой вони разложения.
Он не спешил открывать глаза, позволяя своему разуму — этому вечному стражу — нести привычную вахту, сканируя окружающую реальность с холодной эффективностью, выработанной за время выживания в мирах, где сама ткань бытия стремилась тебя уничтожить. Оценка угрозы показала полную тишину, нарушаемую лишь далёким, приглушённым гулом жизни за пределами помещения — ни шагов, ни дыхания рядом, ни звона оружия. Диагностика состояния выявила отсутствие боли, если не считать лёгкого фонового недомогания, похожего на крепатуру после долгого перехода. Голова была ясной, удивительно ясной, без привычного выматывающего фонового шума магических потоков и демонических шёпотов, которые преследовали его столько тысячелетий.
Только после этого, установив относительную безопасность, он позволил векам медленно приподняться.
Над ним был не потолок в привычном понимании, а сложное, живое переплетение изогнутых ветвей, образующих сводчатый купол. Между ними были натянуты большие высушенные листья какого-то гигантского растения, пропускавшие мягкий, зеленовато-янтарный свет. Лучи солнца, пробиваясь сквозь щели и тонкую органическую мембрану, рисовали на земляном полу причудливые, медленно движущиеся узоры — пятна света, колеблющиеся от малейшего дуновения ветра снаружи. Он лежал на широком ложе из прочных гибких прутьев, переплетённых в плотную решётку и застеленных толстыми слоями сухого ароматного папоротника и невероятно мягкого, похожего на шёлк мха. Помещение было небольшим и круглым — его стены образовывали живые, сросшиеся стволы молодых деревьев, между которыми были искусно вплетены панели из тростника и расщеплённой коры.
Иллидан медленно, с величайшей осторожностью повернул голову на подушке из плотно скрученных трав, и шея подчинилась без протеста — мышцы откликнулись плавно, без зажимов и боли. Его новые глаза, эти драгоценные датчики ясного, неомрачённого зрения, начали методичный обзор помещения. Напротив ложа стоял низкий столик, грубо сработанный из цельного древесного спила, на котором покоилась глиняная чаша с остатками какой-то мутной жидкости, испускавшей слабый горьковатый запах, и несколько причудливых пурпурных плодов с бугристой кожурой. У стены, на деревянных крюках, висело оружие: длинный лук из тёмного лакированного дерева с тетивой из скрученных волокон, колчан из выделанной кожи, туго набитый стрелами с оперением из ярко-синих и алых перьев, и короткое лёгкое копьё с наконечником из чёрного, отполированного до блеска обсидиана. Примитивный арсенал, но в своей простоте — смертоносный, как и всё, что прошло проверку тысячелетиями охоты. Дальше, в углу, стояли глиняные кувшины, плетёные корзины, свёртки из мягкой дублёной шкуры — ничего лишнего, ничего роскошного. Жилище воина-подростка, ещё не доказавшего своего права на что-то большее.
Он поднял руку — свою новую, длинную, изящную руку цвета ночного неба между звёзд — и уставился на неё, как на сложный, неизученный инструмент. Кожа была гладкой, почти бархатистой на ощупь, лишённой шероховатостей, шрамов или чешуи, которыми была испещрена его прежняя плоть. По её поверхности тянулись причудливые, светящиеся изнутри узоры — линии и точки более светлого, бирюзового оттенка, образующие сложные асимметричные созвездия. Сейчас, при дневном свете, они лишь слабо мерцали, подобно фосфоресцирующим глубоководным существам, но Иллидан помнил их ночное сияние у подножия Нейралини. Камуфляж в лесу? Сигнальная система? Биологические проводники для того потока энергии, что они называют «Эйвой»? Вопросы множились, не находя ответов, но это было привычное состояние для того, кто привык действовать в условиях неполной информации. Он сжал кулак, наблюдая, как под кожей играют длинные тонкие мышцы предплечья — сила была незначительной, детской по меркам того, кем он был, но потенциал чувствовался в гибкости суставов, в ловкости пальцев, в отзывчивости мускулатуры. Это тело можно было тренировать, закалять, превращать в оружие.
Он сел, и движение оказалось на удивление естественным, хотя центр тяжести по-прежнему ощущался иначе, чем в его прежнем обличье. Хвост, лежавший рядом, автоматически извился, помогая удержать баланс и посылая в мозг поток дополнительной кинестетической информации — странное, но полезное ощущение, к которому он уже начинал привыкать. Иллидан опустил ноги с ложа, и его широкие гибкие стопы с противопоставленными большими пальцами коснулись прохладной утоптанной земли пола. Он встал во весь свой новый рост — высокий, даже по меркам ночных эльфов, его макушка едва не касалась нижних ветвей купола — и сделал несколько пробных шагов по хижине, изучая механику движений: как работают мышцы бёдер и икр, как стопа отталкивается от земли, как хвост компенсирует инерцию, позволяя двигаться с почти кошачьей грацией. Это была чужая хореография, но его разум уже начинал её осваивать, вносить поправки, искать оптимальные закономерности.
Его внимание привлекло тусклое отражение в полированной поверхности деревянного таза с водой, стоявшего в углу рядом с кувшинами. Он подошёл и наклонился, и в тёмной воде на него смотрело лицо Тире'тана — молодое, с высокими резкими скулами, прямым тонким носом, полными мягко очерченными губами. Из-под чёрных прямых волос, собранных в несколько простых хвостов у висков, торчали длинные заострённые уши, а глаза — большие, миндалевидные, с вертикальными зрачками, цвета жидкого золота — смотрели на него с невероятной, почти пугающей детализацией. Он различал каждую пору на своей коже в отражении, каждую ресницу, мельчайшие гранулы пигмента в радужной оболочке. Он видел, как на поверхности воды плавает микроскопическая пыльца, как в глубине медленно извивается крошечный полупрозрачный червь. Этот дар, эта чистота восприятия, лишённая магических искажений и астральных помех, была одновременно благословением и вызовом — его мозг, столетиями интерпретировавший мир через иные спектры, теперь должен был заново учиться обрабатывать триллионы чистых визуальных данных.
Отвернувшись от отражения, он начал более тщательный осмотр хижины, перемещаясь бесшумно, несмотря на непривычность тела. Его пальцы скользнули по поверхности лука, оценивая качество древесины и натяжение тетивы — добротная работа, хотя и примитивная по меркам эльфийских мастеров Кель'Таласа. Он вынул одну стрелу из колчана, взвесил её на ладони, проверил остроту обсидианового наконечника лезвием большого пальца — острый, хрупкий, требующий точного попадания в мягкие ткани. Он открыл одну из корзин, обнаружив запас сушёных ягод и странных, похожих на клубни корнеплодов. Всё говорило о простом, самодостаточном быте, ориентированном на выживание и охоту.
И тут, словно в ответ на его тактильную разведку, из глубин чужой памяти начали всплывать не связные воспоминания, а смутные эмоциональные эхо, привязанные к предметам. Лук вызвал чувство гордости и трепета — момент, когда отец, Ней'тем, вручал его в день первых серьёзных тренировок, и мальчишка едва не выронил его от волнения. Колчан напомнил о терпеливых руках матери, Лала'ти, показывавшей, как плести крепкие узелки, о её тихом ободряющем голосе, когда очередной узел расползался под неумелыми пальцами. Пучок засушенных синих цветов, висевший рядом с оружием, принёс вспышку смущения и робкой радости — девушка по имени Си'ра из соседней семьи подарила их «на удачу», и Тире'тан три дня после этого не мог смотреть ей в глаза. Каждый образ был окрашен в тёплые, простые тона, но за каждым, как тень, маячило одно и то же чувство — давление ожиданий, страх не соответствовать, желание доказать свою ценность тем, кто значил для него всё.
Иллидан воспринимал эти чужие эмоции как отдалённый несвязный шум, как сцену из пьесы, которую он наблюдал из дальнего угла зрительного зала. Они не трогали его, не вызывали отклика в его собственной душе — слишком много веков прошло с тех пор, как он сам был способен на такую простую, незамутнённую привязанность. Но они были бесценным источником разведданных: имена, социальные связи, мотивации, слабости, которые можно использовать для поддержания маскировки.
Его цвату, лежавшая за спиной инертной массой, внезапно дёрнулась, потянувшись к чему-то невидимому. Он повернул голову и увидел в большом глиняном горшке у стены невзрачное растение с мясистыми сочными листьями, которое светилось слабым, но неоспоримым розоватым свечением, будто в его сердцевине тлел крошечный уголёк. Биолюминесценция была, очевидно, естественным явлением на этой планете, но цвату явно реагировала на него особым образом. Иллидан медленно протянул руку, позволив кончикам своих нейронных щупалец коснуться гладкой поверхности листа.
Ощущение было похоже на мягкий тёплый электрический разряд — не болезненный, а информационный. В его сознание хлынул простой, примитивный поток ощущений: СВЕТ. ТЕПЛО. ВОДА. ПОКОЙ. Это не были слова или мысли в привычном понимании, это был чистый сенсорный пакет, эмоциональная суть растения, переданная напрямую в его разум. Иллидан отдёрнул цвату, внутренне поражённый этим открытием, хотя его лицо осталось неподвижным. Примитивный телепатический интерфейс, биологический коммуникационный протокол, связывающий всё живое в единую сеть — так они «разговаривали» с Эйвой, так они чувствовали мир вокруг себя. Его аналитический ум, отбросив удивление как непозволительную роскошь, мгновенно начал строить модели по привычной ему терминологии опытного мага: диапазон частот, пропускная способность канала, уровень абстракции передаваемых данных, уязвимости для перехвата, возможность создания помех или ложных сигналов.
Внезапно за пределами хижины раздались звуки — быстрые лёгкие шаги, приближающиеся по мягкой земле, не один разумный, а двое, и тихий встревоженный говор.
Иллидан мгновенно отпрыгнул от растения и принял позу, в которой, по его расчётам, его должны были оставить: сидя на краю ложа, с опущенной головой, с пустым отрешённым выражением лица, изображая слабость и растерянность. Маска Тире'тана, жертвы шока и перегрузки, опустилась на него так же естественно, как когда-то в далекой молодости опускалось забрало боевого шлема на тренировках.
Занавес из бусин и высушенных листьев отодвинулся, и внутрь вошли двое. Первым был молодой на'ви, чуть старше Тире'тана на вид, с живым выразительным лицом и широкой улыбкой, которая сейчас казалась напряжённой, и беспокойным взглядом — память подсказала имя Ка'нин, друг детства, товарищ по тренировкам, тот самый, кто нашёл его на рассвете у Нейралини и на своих плечах притащил домой полумёртвого и бездыханного, когда он отключился. За ним следовала женщина, Лала'ти, мать, чьё обычно спокойное и доброе лицо сейчас было бледным от бессонной ночи и нервного напряжения, а руки, сложенные перед собой, слегка дрожали.
— Тире'тан! Ты очнулся! — выдохнул Ка'нин, и в его голосе звучало искреннее облегчение, от которого что-то шевельнулось даже в холодном сознании Иллидана. Юноша сделал шаг вперёд, но тут же замедлился, словно боясь спугнуть. — Эйва-Матушка, как ты нас напугал! Я думал, ты… — он не договорил, махнув рукой.
Лала'ти молча подошла, и её глаза, полные немого вопроса и боли, скользнули по его фигуре, будто ища видимых повреждений.
— Сын мой… — прошептала она, и её голос сорвался. — Что с тобой случилось? Ка'нин рассказал… у Нейралини… до исихат ми… — в её словах висело непроизнесённое осуждение, смешанное с материнским ужасом.
Иллидан поднял на них глаза, стараясь сохранить в своём взгляде туманную пустоту разумного, только что вернувшегося из забытья.
— Ка'нин… мать… — произнёс он тихо, голосом, который звучал хрипло от неиспользования и нарочито слабым. — Я… плохо помню. Был свет… потом темнота… и холод. — Он сделал паузу, изобразив усилие вспомнить. — Ты… ты принёс меня сюда?
— Да! — живо откликнулся Ка'нин, и его слова полились быстрым потоком. — Я пошёл искать тебя, а ты… ты что то бормотал, а затем упал замертво там, у корней, бледный как лунный свет, не дышишь почти. Я думал, тебя змея-молния ударила или дух леса коснулся! Еле дотащил, ты весь был холодный, а цвату… она дёргалась, как в лихорадке.
Лала'ти, не в силах сдержаться, опустилась перед ним на колени и взяла его руки в свои. Её ладони были тёплыми, шершавыми от постоянной работы, но нежность в их прикосновении была неподдельной.
— Зачем, Тире'тан? Зачем ты пошёл к Древу? Ты знал, что нельзя! Теперь… теперь что будет? Испытание сегодня, на закате! Все готовятся, а ты… — она смотрела на него, и в её глазах читалась не только тревога, но и разочарование, которого, судя по обрывкам памяти, Тире'тан боялся больше всего на свете.
Иллидан позволил своему телу слегка обмякнуть, дал голове бессильно склониться, играя роль измождённого юноши.
— Голова… тяжёлая. Всё плывёт. Испытание… — он замолчал, делая вид, что собирается с мыслями, хотя внутри его разум работал с бешеной скоростью, анализируя полученную информацию. Испытание сегодня вечером — значит, с момента его пробуждения в теле прошло не более нескольких часов. Времени на подготовку, на изучение тела, на восстановление сил было критически мало. Риск велик, но и возможность тоже: публичная демонстрация — это шанс сразу задать тон, отсечь ненужные вопросы силой, заставить принять его в новом качестве. Или окончательно сломать хрупкую легенду, если он провалится.
— Он не в состоянии, — твёрдо сказала Лала'ти, поднимаясь. — Я пойду к Олоэйктину, к Цахик. Испытание нужно отложить.
— Нет!
Голос прозвучал резко, и оба — и Ка'нин, и Лала'ти — вздрогнули, уставившись на него с удивлением. Иллидан заставил себя ослабить хватку, в которую непроизвольно вцепились его пальцы в руках матери.
— Нет… — повторил он тише, но с той же непоколебимой интонацией, которую не мог полностью скрыть. — Нельзя откладывать. Позор… будет ещё больше. — Он использовал их же аргументы, их страх перед общественным мнением, потому что это был язык, который они понимали.
Ка'нин переглянулся с Лала'ти, его лицо выражало сомнение, но и понимание.
— Он прав, тётя Лала. Если он не выйдет сегодня… все зашепчутся. Скажут, что дух его оставил, что он не достоин.
— Но посмотри на него, Ка'нин! Он едва сидит!
Иллидан медленно, с преувеличенным усилием поднялся на ноги, позволив себе немного пошатнуться и сделать вид, что хватается за край стола для опоры.
— Я могу. Должен. — Он посмотрел на Ка'нина. — Поможешь мне подготовиться? Проверить лук, стрелы?
В глазах друга вспыхнул огонёк решимости.
— Конечно! Мы всё подготовим. Ты просто отдохни, наберись сил. Я принесу тебе свежей воды и ма'тони — это придаст бодрости. — Он уже поворачивался к выходу, полный энтузиазма, которым так легко было управлять.
Лала'ти смотрела на сына, и в её взгляде шла борьба — материнский инстинкт против суровых законов племени. В конце концов она тяжело вздохнула, и её плечи опустились в знак поражения.
— Хорошо. Но если к вечеру тебе не станет лучше…
— Станет, — перебил её Иллидан, и в его голосе, сквозь нарочитую слабость, прозвучала такая непоколебимая уверенность, что она на мгновение замерла, глядя на него с новым, незнакомым выражением, будто видела перед собой не своего сына, а кого-то совсем другого. — Я обещаю.
Занавес из бусин у входа снова отодвинулся, и внутрь вошла женщина, при виде которой Лала'ти и Ка'нин почтительно склонили головы. Она была невысокой, с лицом, на котором мудрость и усталость высекли глубокие морщины, но её глаза — большие и пронзительно-жёлтые — сохраняли живой, всё замечающий блеск. Цахик, шаманка-хранительница традиций клана, чья цвату, седая и густая, была украшена крошечными костяными бусинами и перьями, означавшими её статус.
Цахик подошла ближе, и её взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул по фигуре Иллидана, остановился на его лице, затем на цвату, которая лежала безжизненно на плече.
— Ты вернулся к нам, — произнесла она, и её голос был низким, хрипловатым, как шелест старых листьев. — Я заходила утром вместе с твоим отцом. Ты был холоден, как камень, и дышал так тихо, что мы думали, Эйва забрала тебя к себе.
Иллидан поднял на неё глаза, стараясь сохранить в своём взгляде пустоту и растерянность.
— Я… я не помню, — прошептал он, и его голос звучал хрипло и неуверенно. — Был свет… много света… и голоса… — он сделал паузу, изображая усилие вспомнить. — Потом… темнота. Голова… болит. Всё как в тумане.
Цахик внимательно наблюдала за ним, и что-то в её взгляде подсказывало Иллидану, что эта старуха видит больше, чем остальные, что её глаза привыкли заглядывать за пределы очевидного.
— Твой дух, — медленно проговорила она, — он поёт иначе. Там, где была лёгкая, трепетная мелодия юности, теперь звучит… тяжёлый, глухой гул. Как далёкий гром за горами.
Она приблизилась и, не спрашивая разрешения, подняла руку, собираясь прикоснуться пальцами к его лбу, к центру, где у на'ви, по-видимому, находился некий духовный центр.
Иллидан едва сдержал инстинктивную реакцию — отбить руку, схватить за запястье, вывернуть сустав, как делал это тысячи раз в бесчисленных схватках. Но он подавил этот порыв, позволив её сухим тёплым пальцам коснуться его кожи. В тот же миг он почувствовал толчок — не физический, а ментальный. Слабый, осторожный, но безошибочно направленный зонд, попытка проникнуть, ощупать его сознание. Это не было агрессией — это было похоже на то, как целитель проверяет пульс или как слепой ощупывает незнакомую дорогу.
Реакция Иллидана была мгновенной и рефлекторной, рождённой в тысячах битв против магов, демонов и псиоников, которые пытались проникнуть в его разум с куда более враждебными намерениями. Его сознание, этот неприступный бастион, выстроенный за десять тысяч лет одиночества, предательства и войны, сомкнулось. Он не оттолкнул зонд силой — он просто исчез, стал чёрным, гладким, абсолютно непроницаемым камнем в океане возможного контакта. Техника мысленного щита, которой он научился ещё в юности у наставников Лунной Стражи и совершенствовал в схватках с магами и демонами, сработала безупречно — даже без капли магии, на чистой силе воли и дисциплине.
Цахик ахнула и отдёрнула руку, как от огня. Её глаза расширились от шока, а по лицу пробежала судорога, какая бывает у разумного, ожидавшего ступить на мягкую землю и наткнувшегося на камень. Она отступила на шаг, глядя на него теперь с совершенно иным выражением — не с тревогой целителя, а с настороженным изумлением, смешанным с оттенком почти суеверного страха.
— Что? Что случилось? — встревожилась Лала'ти, переводя взгляд с сына на шаманку.
Цахик несколько секунд молчала, переводя дыхание и собираясь с мыслями.
— Его дух… — наконец выдохнула она, и её голос дрожал. — Он не ранен. Он не сломан. Он… закрыт. Запечатан. Как скала, на которую не действуют ни дождь, ни ветер. Я пыталась услышать его песню, его боль… но там лишь тишина. Тишина и… — она искала слово, — …и твёрдость. Никогда я не чувствовала ничего подобного ни у кого из нашего народа.
— Что это значит? — с беспокойством спросила Лала'ти, и в её голосе слышался страх, который она пыталась скрыть.
— Это значит, — Цахик не отводила взгляда от Иллидана, изучая его с интенсивностью учёного, столкнувшегося с невиданным явлением, — что твой сын, Лала'ти, вернулся из-под сени Нейралини не тем, кем ушёл. Его тело здесь. Его память, кажется, тоже. Но дух… дух принадлежит кому-то другому. Или чему-то другому.
В хижине повисла тяжёлая, гробовая тишина. Лала'ти с ужасом смотрела на Иллидана, её рука сама собой поднялась ко рту. Ка'нин стиснул челюсти, и его взгляд стал холодным и подозрительным, в нём уже читался вопрос — друг ли перед ним или нечто, притворяющееся другом.
Иллидан понимал, что стоит на краю пропасти. Его маска треснула при первом же серьёзном испытании, и теперь от его следующих слов зависело всё. Он мог попытаться усилить притворство — заговорить, заплакать, изобразить полную потерю памяти. Но он видел глаза Цахик, и в них не было сомнения. Она не обманывалась, она знала, что перед ней не тот, кем он притворяется. И тогда он принял другое решение — не врать открыто, но и не раскрываться полностью. Сохранить загадку, создать пространство для манёвра, превратить свою странность в преимущество.
Он медленно поднял голову и встретился взглядом с Цахик. В его жёлтых глазах теперь не было ни растерянности, ни страха — там была спокойная, бездонная глубина, не соответствующая лицу юноши, глубина существа, которое видело слишком много, чтобы бояться взгляда старой шаманки.
— Я не знаю, кто я, — сказал он тихо, но чётко, и в его голосе зазвучали новые, низкие обертоны, которых раньше не было в голосе Тире'тана. — Я помню имя. Помню ваши лица. Но внутри… внутри пустота. И тишина. И камень. — Он повторил её же слово, сделав его своим, превратив её диагноз в свою историю. — Может быть, Эйва забрала что-то. Или… дала что-то новое.
Цахик долго смотрела на него, и постепенно из её глаз ушёл страх, сменившись интенсивным, почти научным интересом, который Иллидан находил куда более удобным, чем суеверный ужас.
— Возможно, — медленно проговорила она. — Нейралини — проводник, но не источник. Через него говорит сама Великая Мать. Кто знает, какие дары или испытания она посылает тем, кто приходит к ней не по правилам, какие уроки преподаёт тем, кто ищет лёгких путей.
Когда они ушли, оставив его в одиночестве с чашей свежей воды и обещанием скоро вернуться с едой, Иллидан позволил маске упасть. Он стоял посреди хижины, прямой и недвижимый, как колонна, и его глаза, теперь ясные и холодные, обводили стены, оружие, выход, просчитывая варианты и возможности.
Он подошёл к луку, снял его со стены и привычным движением, почерпнутым из мышечной памяти тела, проверил тетиву — она отозвалась упругим звоном, готовая к работе. Затем взял колчан, пересчитал стрелы — двенадцать штук, все в хорошем состоянии — и проверил каждое оперение. Он двигался уже с меньшей осторожностью, позволяя себе исследовать пределы новой ловкости, тестируя силу хвата, скорость реакции, координацию между глазом и рукой.
Вечернее испытание означало охоту — первый бой в этом мире, первый тест для нового оружия, которым было его собственное тело. Он чувствовал слабость мышц, непривычную лёгкость костей, странное ощущение воздуха в лёгких. Но он также чувствовал нечто иное, нечто, чего у него не было уже очень, очень давно — тишину в голове. Отсутствие вечной боли, которая стала его спутницей с того момента, как он выжег себе глаза и принял в себя силу Черепа Гул'дана. Ясность мыслей, неомрачённую шёпотом демонов или рёвом магических бурь. И эти глаза, эти прекрасные, всевидящие глаза, возвращённые ему этим странным миром.
Он подошёл к входу и раздвинул занавес из бусин ровно настолько, чтобы выглянуть наружу. Его взору открылась часть деревни «Лесного Покрова» — сложная многоуровневая структура из хижин-гнёзд, построенных на могучих ветвях гигантских деревьев и соединённых висячими мостами из лиан и плетёных канатов. Воздух был наполнен звуками жизни: голосами взрослых, смехом детей, стуком инструментов, криками птиц. Солнце, видимое фрагментарно сквозь плотный полог, клонилось к закату, окрашивая всё в тёплые золотисто-багряные тона.
Иллидан отпустил занавес и вернулся в центр хижины. Он сел на ложе, скрестив ноги, и закрыл глаза — но не для сна, а для медитации иного рода, той, что предшествует бою. Он начал мысленно прокручивать возможные сценарии охоты, основываясь на обрывках знаний о местной фауне из памяти Тире'тана. Пал-лоран — крупное травоядное, похожее на помесь оленя и тапира, осторожное, с острым слухом и обонянием, но слабым зрением. Охотник должен был выследить его в одиночку, подобраться на расстояние выстрела и поразить стрелой в жизненно важный орган — сердце или лёгкие. Он представлял движения — свои движения — в густом подлеске, на мягкой почве, среди гигантских корней. Он рассчитывал траектории стрел с учётом слабой гравитации и плотного воздуха, делая поправки на непривычную силу натяжения и вес древка.
А глубоко внутри, в самом ядре его существа, там, где веками горело неугасимое пламя ярости и боли, сейчас тлели лишь угли. Они были холодны и спокойны, потому что гнев и отчаяние — плохие советчики перед битвой. А он, Иллидан Ярость Бури, всегда, всегда готовился к битве, даже если эта битва была всего лишь охотой на оленя в чужом, слишком ярком и слишком живом лесу.
Где-то в глубине сознания всплыло последнее воспоминание Тире'тана — тот самый миг перед тем, как его личность была поглощена. Образ матери, склонившейся над колыбелью. Запах дома. Мечта о первой охоте, о признании, о том, чтобы наконец-то стать кем-то значимым.
Иллидан позволил этому образу растаять, как тает утренний туман под лучами солнца.
Он не был Тире'таном. Он никогда не станет Тире'таном. Но он мог использовать его жизнь, его связи, его место в этом мире — как плацдарм, как точку опоры, как первый шаг на пути, конечная цель которого была ему пока неизвестна.
Сначала — выжить. Потом — понять. И когда придёт время — действовать.
Это была единственная истина, которую он знал, единственный закон, который он признавал после десяти тысяч лет войны, предательства и одиночества. И этот закон не менялся, какое бы тело его ни несло, в каком бы мире он ни оказался.
Лес, остывая от дневного зноя, выдыхал влажное пряное дыхание, смешивая ароматы распустившихся ночных цветов, преющей листвы и далёкой, едва уловимой грозы. Сумерки на Пандоре не были просто угасанием света — это был сложный переход в иное состояние бытия, когда биолюминесценция миллиардов организмов заступала на вахту, превращая чащу в фантасмагорический собор из синих, фиолетовых и изумрудных огней. Для Иллидана, чьи новые глаза видели эту метаморфозу с болезненной чёткостью, зрелище напоминало не священные рощи Калимдора, а скорее Запределье в те времена, когда оно ещё было Дренором — живым миром, где сами ландшафты дышали магией, дикой и необузданной. Довелось ему как-то завладеть воспоминаниями престарелого дренея.
Он стоял на краю ритуальной поляны, ощущая на себе тяжесть сотни взглядов. Племя «Лесного Покрова» собралось в полном составе: воины с копьями и луками, женщины с детьми на руках, старейшины с лицами, похожими на высохшую кору древних деревьев. Они образовали широкий неровный круг, в центре которого стояли Олоэйктин и Цахик, а за ними угадывались фигуры родителей Тире'тана — молчаливый Ней'тем и бледная от волнения Лала'ти.
Иллидан анализировал собравшихся так же, как когда-то анализировал ряды новобранцев или дислокацию вражеских войск перед битвой: хорошая естественная физическая форма, врождённая грация хищников, но полное отсутствие военной дисциплины в привычном ему понимании. Их позы были расслабленными, эмоциональными — они перешёптывались, жестикулировали, их внимание легко переключалось с одного на другое. Индивидуально каждый из них мог быть грозным противником, но как толпа они были предсказуемы и управляемы.
— Тире'тан, сын Ней'тема! — голос Олоэйктина, низкий и густой, как рёв далёкого зверя, разрезал гул голосов.
Вождь был подобен старому замшелому валуну — неподвижному, прочному, излучающему грубую силу, которая не нуждалась в демонстрации. Его взгляд остановился на Иллидане, и в нём читалось сложное переплетение эмоций: недовольство нарушением закона, любопытство к тому, что произошло у Нейралини, и осторожная надежда на то, что испытание расставит всё по местам.
— Ты нарушил закон, подойдя к Древу до времени. Эйва коснулась тебя, и никто из нас не знает, благословением это было или предупреждением. Теперь ты должен доказать, что её прикосновение дало тебе силу, а не отняло разум. Твоё испытание — исихат ми. Ты должен выследить и добыть взрослого пал-лорана, и сделать это чисто, без лишних страданий для зверя. Ты понимаешь, что от тебя требуется?
Иллидан кивнул — один раз, коротко.
— Понимаю.
Его голос прозвучал ровно, без дрожи и неуверенности, которые были бы естественны для юноши перед первым серьёзным испытанием, и это вызвало новый взрыв шёпота среди собравшихся. Он позволил себе проигнорировать его, сосредоточившись на задаче. Охота — примитивная проверка навыков выживания, которую в его прошлой жизни могли поручить разве что юнцу, впервые взявшему в руки оружие. Но здесь это был сакральный ритуал, врата во взрослую жизнь, и он должен был играть по их правилам, по крайней мере до тех пор, пока не разберётся в устройстве этого мира.
— Тогда иди, — Олоэйктин указал рукой в сторону леса. — Солнце садится. Вернись с добычей до того, как Поли’фем полностью откроет свой глаз ночи.
Иллидан повернулся к лесу и шагнул вперёд, не оглядываясь на родителей, на тревожное лицо Ка'нина в толпе, на пронзительный взгляд Цахик, который он чувствовал спиной даже сквозь расстояние. Густая, звучная тишина леса поглотила его, отсекая шум племени, как занавес отделяет сцену от зрительного зала.
Он не стал сразу углубляться в чащу, а остановился, прислонившись к стволу ближайшего хеликтора, и дал своим чувствам время настроиться на новую среду. Зрение уже работало безупречно, выхватывая малейшее движение в калейдоскопе света и тени — порхание светящихся насекомых, медленное колыхание листьев, далёкий силуэт какого-то зверя, мелькнувший между стволами. Слух отделял стрекот цикад от шелеста листвы, от далёкого плеска воды, от едва слышного потрескивания, с которым росли ночные грибы. Обоняние же оказалось самым полезным инструментом в этой ситуации — оно разлагало воздух на составляющие: влажная глина, грибная сладость, терпкость чего-то похожего на хвою, и там, едва уловимая, тонкая нота мускуса и травы, которую память Тире'тана безошибочно определила как запах пал-лорана.
Его выслеживание не было тем шаманским слиянием с лесом, о котором говорила Цахик в своих наставлениях молодым охотникам. Скорее, это была демонстрация навыков следопыта высочайшего уровня, отточенным не в медитациях у священных деревьев, а на бесчисленных тропах Азерота — от заснеженных склонов Дун Морога, где каждый след на снегу мог означать засаду, до ядовитых болот Тернистой долины, кишащих троллями и хищниками. Он искал не «дух» зверя, а физические свидетельства его присутствия: свежий помёт с непереваренными стеблями, отпечатки широких раздвоенных копыт на мягком грунте у ручья, обломанные на определённой высоте ветки, где животное объедало молодые побеги. Каждая такая находка была звеном в цепи логических умозаключений, позволявших восстановить маршрут и поведение стада.
Он двигался бесшумно, используя естественные укрытия — валуны, оплетённые светящимися лианами, заросли гигантских папоротников с листьями размером с щит, полые корни, под которыми мог бы укрыться взрослый на’ви. Его синяя кожа с мерцающими узорами подсвечивалась в такт окружающей биолюминесценции, создавая почти идеальный камуфляж, который напомнил ему магические чары маскировки ночных эльфов — но здесь не было ни йоты магии, лишь биологическая адаптация, отточенная миллионами лет эволюции и столь же эффективная, как любое заклинание.
Через полчаса методичного преследования он вышел на окраину небольшой заболоченной низины, которую пересекал извилистый ручей с тёмной, торфяной водой. И там, в пятнистой тени огромных листьев, похожих на раскрытые зонты, он увидел их — стадо пал-лоранов, шесть особей, мирно пасущихся у воды.
Они были размером с земного тапира, но более изящного сложения, с гладкой синей кожей, испещрённой бледными светящимися полосами вдоль хребта, которые пульсировали в такт дыханию. Их длинные гибкие хоботки рылись в мягкой грязи, выискивая корешки и клубни, а короткие уши время от времени поворачивались, улавливая звуки леса. Один из них, более крупный самец с потемневшими от возраста полосами, стоял чуть в стороне от остальных, выполняя роль часового — его уши-локаторы медленно вращались, а маленькие глаза настороженно поблёскивали в полутьме.
Иллидан замер за стволом дерева, позволяя своему силуэту слиться с игрой теней. Его разум, привыкший просчитывать траектории заклинаний и перемещения демонических легионов, сузил фокус до одной задачи — выбора цели. Не ближайшая особь, которая могла испугаться и поднять тревогу раньше времени. Его внимание привлекла взрослая самка, стоявшая чуть в стороне от основной группы: её бок был развёрнут к нему под идеальным углом, а между двумя передними лопатками чётко просматривалась цель — место, где сходились ключицы, уязвимое для смертельного удара.
Он оценил параметры: дистанция около семидесяти шагов, ветер слабый и боковой, дующий от него к стаду, что было идеально для маскировки запаха. Освещение сложное, пятнистое от игры биолюминесценции, но его глаза видели нужную точку с ясностью, которой позавидовал бы любой снайпер.
Он медленно, плавным движением снял лук со спины, и дерево казалось тёплым, почти живым в его руках, отзываясь на прикосновение едва заметной вибрацией. Он вынул стрелу из колчана, почувствовав под пальцами жёсткость оперения из каких-то местных перьев и холодную, бритвенную остроту обсидианового наконечника. На мгновение перед его мысленным взором возник другой лук — из чёрного драконьего дерева, который он временами носил в эпоху Войны Древних, оружие, способное пронзать магические барьеры и поражать цели на расстоянии, немыслимом для обычного стрелка. Сейчас у него был лишь кусок обработанного дерева и заточенный камень, но ирония этого сравнения была бесполезна, и он отбросил её.
Он вложил стрелу и поднял лук, позволяя мышцам спины и плеча напрячься в знакомом, но обновлённом движении, которое это тело выполняло сотни раз на тренировках. Но Иллидан не просто прицелился — он словно предвидел выстрел, как когда-то складывал в голове сложные заклинания. Его сознание учло всё: ослабленную гравитацию Пандоры, которую он оценивал примерно в четыре пятых от привычной, плотность влажного воздуха, создававшего дополнительное сопротивление, едва заметный изгиб древка стрелы под её собственным весом. Он делал подобные расчёты инстинктивно, когда метал сгустки хаотической энергии в демонов, но здесь требовалась абсолютная физическая точность — как у легендарных лучников Кель'Таласа, которые, по слухам, могли попасть в глаз врагу с пятисот шагов.
Тетива запела тихим высоким звуком, похожим на вздох.
Стрела сорвалась с места и пронеслась над болотом почти невидимой тенью в полутьме. Она вонзилась в выбранную точку на шее самки с глухим влажным звуком, похожим на удар топора по сырому полену. Пал-лоран издал короткий удивлённый выдох — не крик боли, а скорее хриплый вздох существа, которое не успело понять, что произошло. Животное пошатнулось на месте, его ноги подломились, и оно рухнуло на бок, лишь раз судорожно дёрнувшись перед тем, как затихнуть навсегда. Остальное стадо, застигнутое врасплох этой внезапной смертью одного из своих, метнулось в чащу с треском ломающихся веток и паническим фырканьем.
На поляне воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным журчанием ручья и далёким криком какой-то ночной птицы. Иллидан опустил лук, позволив напряжению в мышцах медленно рассеяться. Выстрел был чист, смерть мгновенна, условие испытания выполнено с той точностью, которую он привык требовать от себя в любом деле.
Он выждал несколько мгновений, давая лесу успокоиться после потрясения, а затем вышел из укрытия и направился к добыче. Подойдя к телу пал-лорана, он наклонился и положил руку на ещё тёплый бок, чувствуя под ладонью последние отголоски тепла уходящей жизни. Зверь был мёртв — его маленькие глаза уже начали стекленеть, а тёмная, почти фиолетовая кровь медленно сочилась из аккуратной, почти хирургической раны вокруг древка стрелы. Ни затяжной агонии, ни паники, ни мучительного бегства с торчащей из бока стрелой, как это бывало у неопытных охотников.
Он выпрямился и, не оборачиваясь, поднял руку в условленном жесте — раскрытую ладонь к небу. Из темноты леса, с того направления, откуда, как он знал из инструкций перед испытанием, за ним наблюдал назначенный свидетель — опытный охотник по имени Ней'рок — донёсся негромкий модулированный свист, похожий на крик ночной птицы. Сигнал подтверждения.
Иллидан не стал ждать, пока свидетель доберётся до него. Он достал свой каменный нож и начал предварительную разделку туши, действуя с той же безэмоциональной эффективностью, с какой выполнял любую необходимую работу. Память Тире'тана подсказывала нужные движения — где сделать первый надрез, как отделить шкуру от мяса, какие части следует сохранить для ритуала. Он не чувствовал ни триумфа победителя, ни той благодарности духу зверя, о которой говорили старейшины в своих наставлениях. Была задача, и задача была выполнена — всё остальное было лишь декорациями, которые он пока не научился ценить.
Шум приближающихся шагов — нескольких пар ног, двигавшихся быстро, но не бегом — заставил его на секунду замереть с ножом в руке. Из леса на поляну вышла группа на'ви: первым шёл Ней'рок, за ним несколько охотников из числа тех, кого Иллидан видел на ритуальной поляне, включая самого Олоэйктина и Ней'тема, лицо которого было непроницаемой маской. Замыкала процессию Цахик, двигавшаяся неспешной величавой поступью, словно она не торопилась к месту испытания, а совершала вечернюю прогулку.
Их глаза сразу же нашли добычу, лежавшую у ног Иллидана.
Ней'рок, не говоря ни слова, подошёл и наклонился над убитым пал-лораном, изучая рану с профессиональным вниманием охотника, повидавшего сотни подобных сцен. Он дотронулся до стрелы, всё ещё торчавшей из шеи, затем осмотрел края раны и то, как легла туша. Его лицо, обычно непроницаемое, выразило лёгкое, почти профессиональное уважение — так мастер оценивает работу подмастерья, которая превзошла ожидания.
— Чистый выстрел, — произнёс он, обращаясь к вождю. — В самое уязвимое место, под правильным углом. Зверь не успел понять, что произошло, не успел испугаться или почувствовать боль. Я наблюдал за всем процессом — выслеживание было методичным, подход безупречным.
Олоэйктин кивнул, и его взгляд скользнул с туши на Иллидана, который невозмутимо вытирал нож о пучок мха.
— Ты сделал это, Тире'тан. Испытание пройдено, и пройдено хорошо. Ты…
Он не договорил, потому что земля под ногами содрогнулась.
Сначала это был один удар — отдалённый, но тяжёлый, как будто где-то в глубине леса упало огромное дерево. Затем второй, ближе. И третий. Ритмичные удары, похожие на шаги гигантского существа или на биение огромного сердца, выбиваемое о саму землю. К ним добавился треск ломающихся веток, хруст раздавленного подлеска, и из чащи на противоположном краю поляны, словно живое воплощение самой ночи, вышло оно.
Палулукан.
Иллидан никогда не видел этого зверя раньше — ни глазами, ни в памяти Тире'тана, который знал о палулуканах лишь по рассказам старших охотников и детским страшилкам. Но ему не нужно было никаких воспоминаний, чтобы понять: перед ним хищник высшего порядка, вершина местной пищевой цепи.
Зверь был шедевром эволюционной жестокости, отточенным миллионами лет естественного отбора. Размером он не уступал саблезубым тиграм из древних легенд Азерота, но его сложение было куда более изящным и стремительным — это была машина для убийства, в которой каждая линия тела служила скорости и смертоносности. Гладкая кожа цвета ночного неба была покрыта сложными мерцающими узорами, похожими на отражение звёзд в тёмной воде. Шесть конечностей делали его похожим на какое-то демоническое создание: четыре мощные пружинистые лапы для бега и прыжков, и две передние, более короткие, с длинными серповидными когтями, свисающими подобно изогнутым клинкам. Голова, вытянутая и хищная, несла тройную пасть, усеянную иглами-зубами, и шесть холодных фосфоресцирующих зелёным глаз, расположенных по бокам черепа таким образом, чтобы давать почти круговой обзор.
От его присутствия веяло тем особым ощущением, которое Иллидан безошибочно распознавал даже в новом теле — леденящим хищным интеллектом, помноженным на голод. Это был не просто зверь, действующий на инстинктах. Это был мыслящий охотник.
— Палулукан! — крикнул один из молодых охотников, и в его голосе звучал чистый, нескрываемый ужас. — Все назад! Отходим! Оставляем добычу!
— Тире'тан, назад! — рявкнул Олоэйктин, уже отступая к краю поляны, его рука инстинктивно сжала рукоять копья, хотя было очевидно, что он не собирается вступать в бой. — Он пришёл на запах крови, это его территория! Отдай ему трофей, и он уйдёт! Не вздумай связываться!
Но Иллидан не отходил.
Он стоял рядом со своей добычей, и его глаза, сузившиеся до щелочек, изучали нового противника с тем же холодным вниманием, с каким он когда-то изучал демонов перед битвой. Его разум, переключившийся в режим тактического анализа, работал с привычной скоростью, раскладывая угрозу на составляющие. Вес — около тонны, но распределён для скорости и манёвренности, не для грубой силы. Скорость атаки — судя по строению лап, чрезвычайно высокая, взрывная, как у гигантской кошки. Основное оружие — когти на передних вспомогательных лапах, зубы, и хвост, длинный и гибкий, с костяным шипом на конце, который мог использоваться как дополнительное жало. Зрение панорамное благодаря расположению глаз, но именно поэтому, вероятно, с мёртвой зоной прямо перед мордой. Слабые места — глаза, основание черепа под бронёй из плотной кожи, суставы лап, где кожа должна быть тоньше для обеспечения подвижности.
Палулукан, игнорируя группу отступающих охотников, как несущественную помеху, медленно обходил поляну с кошачьей грацией существа, которое знает, что ему некого бояться. Его зелёные глаза были прикованы к туше пал-лорана и к неподвижной синей фигуре рядом с ней — единственному существу, которое не бежало при его появлении. Он фыркнул, и облако пара вырвалось из его тройных ноздрей. Это был не вопрос, не предупреждение — это было заявление о праве собственности на всё, что лежало на этой поляне.
— Тире'тан, я приказываю тебе как вождь твоего клана! — голос Олоэйктина гремел, но в нём уже слышалась беспомощная ярость того, чьи приказы игнорируются. — Отойди немедленно! Это безумие!
Иллидан не слушал, потому что внутри него что-то изменилось в тот момент, когда он увидел, как охотники отступают. Отступить? Оставить свою добычу, свой законный трофей, добытый по всем их же правилам, перед лицом этого хищника только потому, что тот больше и страшнее? Это было бы слабостью, а слабость была единственным грехом, которого он никогда не мог простить — ни себе, ни другим — его переклинило на этой мысли.
Он слишком много отступал в прошлой жизни. Отступал по воле брата, когда Малфурион требовал от него отказаться от магии. Отступал по приказу жриц Элуны, когда они запрещали ему изучать запретные искусства. Отступал из тактических соображений, когда Тиранда выбрала не его. И каждое отступление оставляло шрам на его гордости, каждое разъедало его изнутри, как кислота. Сейчас тактика тоже кричала об отходе — враг превосходил его размерами, силой, смертоносностью. Но его ярость, его гордыня, сама его израненная, закалённая тысячелетиями войны сущность кричала громче. Перед ним был вызов — прямой, примитивный, животный вызов. И на такие вызовы он всегда отвечал одинаково.
Он сделал шаг навстречу палулукану.
Рёв зверя обрушился на поляну, как физическая сила — пронзительный многослойный визг, смешанный с низким рычанием, звук, от которого закладывало уши и по спине пробегал озноб. Иллидан, слышавший рёв Пылающего Легиона, сотрясавший небеса над полем битвы, и леденящий душу вопль Повелителя Ужаса, парализующий волю, оценил этот звук как примитивный, но признал, что для неподготовленного разума он мог быть парализующим.
Палулукан, увидев, что добыча не только не бежит, но и бросает вызов, мгновенно преобразился из неторопливого уверенного хищника в размытую чёрную молнию. Он рванул вперёд не по прямой, а зигзагом, и его шесть конечностей позволяли менять направление почти без потери скорости — так двигались демоны-разрушители в атаке, непредсказуемые и смертоносные.
Иллидан не пытался убежать — это было бы бессмысленно против существа, явно превосходящего его в скорости. Вместо этого он отскочил в сторону в последний возможный миг, полагаясь на рефлексы нового тела и на тот поток информации, который хлынул от хвоста, помогавшего предугадать направление рывка. Он почувствовал, как ветер от проносящегося тела ударил ему в лицо, а серповидный коготь чиркнул по его боку, оставляя на коже длинную неглубокую царапину, которая тут же вспыхнула острой, чистой болью.
Знакомая боль. Честная боль. Боль, которая говорила, что он жив и что противник реален.
Иллидан позволил своим губам растянуться в оскале, который сторонний наблюдатель мог бы принять за улыбку. Это был его первый настоящий бой в этом теле, и кровь — его собственная кровь — делала его реальным.
Он не побежал прочь, но начал отступать, заманивая зверя не к группе охотников, застывших на краю поляны, а к центру, к месту, где из земли торчали массивные переплетённые корни древнего дерева, создавая естественный лабиринт из укрытий и препятствий. Он использовал каждое укрытие, каждую неровность почвы, каждый выступ, за который можно было зацепиться. Его новая ловкость поражала даже его самого — он прыгал с корня на корень, скользил под низко нависающими ветвями, его хвост помогал сохранять баланс в пируэтах, которые были бы невозможны для его прежнего, более тяжёлого тела. Это напоминало ему давние сражения с сатирами в лесах Фераласа — те тоже были быстры и ловки, но предсказуемы в своей звериной ярости.
Однако палулукан оказался умнее любого сатира, которого Иллидан когда-либо встречал. Зверь не лез напролом, не тратил силы на бессмысленные рывки. Он пытался зайти с фланга, отрезать пути к отступлению, использовал свою пару вспомогательных лап, чтобы хвататься за корни и менять угол атаки в прыжке. Его зелёные глаза, горящие холодным расчётливым светом, следили за каждым движением Иллидана с тем пугающим вниманием, которое говорило о том, что зверь не просто охотился — он учился, вычисляя схему движения своей жертвы.
Один из таких манёвров едва не стал роковым. Палулукан сделал вид, что атакует спереди, заставив Иллидана отпрыгнуть влево, а затем внезапно оттолкнулся задними лапами от ствола дерева и, перевернувшись в воздухе с невероятной для такой массы грацией, нанёс удар хвостом сверху. Костяной шип, который Иллидан недооценил, пробил ему плечо насквозь, зацепившись за мышцу и на мгновение пригвоздив его к месту.
Боль — острая, жгучая, ослепляющая — пронзила его от плеча до кончиков пальцев. Он сжал зубы, подавляя крик, и рванулся в сторону, оставляя клочья собственной плоти на шипе. Кровь, тёплая и липкая, хлынула по его синей коже, заливая грудь и руку.
На краю поляны кто-то вскрикнул — судя по голосу, Лала'ти, — и этот крик был полон того материнского ужаса, который не знает ни разума, ни осторожности. Олоэйктин что-то кричал, возможно, приказы, возможно, призывы к другим охотникам вмешаться, но Иллидан уже не слышал слов. Весь мир сузился до него и зверя, до двух хищников на поляне, один из которых должен был проиграть.
Боль не была его врагом — она была старым знакомым, спутником тысячелетий, топливом, которое он научился использовать вместо того, чтобы позволять ему себя ослаблять. Он заставил себя подняться на ноги, игнорируя пульсацию в плече, и оценил ситуацию заново: подвижность руки снижена процентов на сорок, кровопотеря умеренная, но со временем станет проблемой, времени на долгую схватку нет. Нужно было заканчивать — быстро и решительно.
Палулукан, ободрённый видом крови и успехом своей атаки, снова пошёл в наступление. На этот раз он выбрал прямую атаку, рассчитывая на скорость и массу, чтобы смять раненую жертву одним ударом.
Иллидан стоял неподвижно, как заворожённый, позволяя зверю набрать разгон. Он видел, как чёрная туша несётся на него, как мелькают мощные лапы, как раскрывается тройная пасть в торжествующем рёве. Визг наполнял мир, становился всем миром. В последнее мгновение он не отпрыгнул в сторону, как делал раньше, — вместо этого он упал назад, на спину, и пропустил зверя над собой, чувствуя, как горячее вонючее дыхание опаляет лицо, как массивное тело пролетает в считанных сантиметрах.
В тот миг, когда брюхо палулукана — единственная часть тела, которую тот не мог защитить в атаке — оказалось над ним, Иллидан ударил. Не ножом, который остался где-то у туши пал-лорана, не стрелой, которую было некогда доставать. Он вонзил пальцы здоровой руки в мягкую ткань на сгибе одной из задних лап, там, где кожа была тоньше для обеспечения подвижности сустава, и изо всех сил дёрнул в сторону, одновременно упираясь ногами в землю, чтобы использовать инерцию зверя против него самого.
Это не было попыткой нанести урон — Иллидан прекрасно понимал, что его нынешней силы не хватит, чтобы серьёзно ранить существо такого размера голыми руками. Это был тактический манёвр, сбой в системе, песчинка в механизме. Палулукан, не ожидавший сопротивления снизу и потерявший на долю секунды контроль над одной из конечностей, приземлился неуклюже, его лапы спутались, и он покатился по земле, сминая подлесок.
Иллидан уже был на ногах, прежде чем зверь успел подняться. Его глаза лихорадочно искали оружие, и он нашёл его — прочную полузасохшую ветвь толщиной в руку, отломанную, вероятно, в какой-то предыдущей схватке или упавшую с дерева во время бури. Он схватил её и развернулся к противнику.
Палулукан, приходя в себя от неожиданного падения, поднялся и развернулся к нему с яростным шипением. Зверь раскрыл свою тройную пасть, демонстрируя ряды игольчатых зубов, и Иллидан увидел то, что искал — на мгновение, когда пасть была максимально раскрыта, внутренняя поверхность горла и сочленение челюстей оставались беззащитными.
Он шагнул навстречу атакующему зверю, вместо того чтобы отступать, и этот манёвр застал палулукана врасплох — хищник ожидал, что раненая жертва будет убегать, а не идти на сближение. В момент, когда зверь рванулся вперёд с раскрытой пастью, Иллидан проскользнул под ударом когтистой вспомогательной лапы и всадил конец ветви глубоко в разинутую пасть, упирая другой конец в землю под углом.
Палулукан попытался сомкнуть челюсти, но наткнулся на прочную преграду, которая не позволяла ему ни укусить, ни выплюнуть посторонний предмет. Он дёрнул головой, пытаясь освободиться, но Иллидан уже был у него на спине, его ноги обхватили бока зверя, впиваясь в скользкую кожу, а здоровая рука обвила шею ниже головы. Он не пытался задушить — мускулы палулукана были слишком мощны для этого, а его трахея наверняка защищена хрящевыми кольцами. Он искал другое.
Его пальцы скользили по чужой анатомии, пока не нащупали то, что нужно — сочленение позвонков под кожей, то место, где голова крепилась к позвоночнику. У каждого существа, каким бы могучим оно ни было, есть такая точка уязвимости. У демонов, у драконов, у гигантов — везде. Он вспомнил, как ломал хребты инферналам во время осады Архимондом Мирового Древа, когда магия иссякла и приходилось полагаться только на грубую силу и знание анатомии врага.
Палулукан, почуяв смертельную угрозу, обезумел от ярости и страха. Он катался по земле, бился о корни и стволы деревьев, пытаясь сбросить наездника, который вцепился в него, как клещ. Иллидана мотало из стороны в сторону, его раненое плечо взрывалось болью при каждом ударе, кровь заливала грудь и капала на чёрную кожу зверя, смешиваясь с его собственным потом. Но хватка не ослабевала — он вцепился с той отчаянной силой, которая приходит, когда знаешь, что ослабить хватку означает умереть.
Он собрал все силы своего нового тела — каждую каплю выносливости, каждое волокно мышц, которые Тире'тан никогда не использовал в полную силу. Он призвал ярость десяти тысяч лет, всё накопленное разочарование и ненависть к миру, который снова и снова отбирал у него всё, что он ценил. Он сконцентрировал холодную решимость стратега, который знает, что иногда победа требует готовности заплатить любую цену. И с мощным коротким движением — не ударом, а направленным давлением, использующим рычаг из ветви, всё ещё торчавшей в пасти, и вес собственного тела — он приложил всё это к шее зверя.
Звук, который последовал, был негромким, но отчётливым — сухой костяной хруст, который невозможно было спутать ни с чем другим.
Палулукан замер. Его яростные движения прекратились в одно мгновение, как будто кто-то выдернул нить из марионетки. Зелёный свет в шести глазах померк, сменившись пустым стеклянным блеском, в котором отражались лишь звёзды и биолюминесцентное сияние леса. Огромное тело обмякло и осело на землю, ещё подёргиваясь в последних нервных конвульсиях.
Иллидан сполз со спины мёртвого зверя и с трудом поднялся на ноги. Он стоял, тяжело дыша, его грудь вздымалась от усилия, а из раны на плече и царапины на боку всё ещё сочилась кровь, смешиваясь на его коже с чёрной маслянистой кровью палулукана. Он посмотрел на свои руки — синие, дрожащие от напряжения и кровопотери, покрытые чужой кровью до локтей. Он сделал это. Без магии, без демонической силы, без легиона за спиной — только умом, телом и той яростью, которая была единственным наследием, которое он сохранил.
Горькое, дикое удовлетворение поднималось в его груди, знакомое и сладкое, как вкус первой победы после долгой череды поражений. Последний раз он чувствовал нечто подобное, когда поверг Тихондруса, когда доказал всем, кто сомневался в нём, что Иллидан Ярость Бури — не пешка в чужих играх.
Он поднял глаза.
На краю поляны стояло племя «Лесного Покрова», и тишина, окутавшая их, была такой плотной, что казалась почти осязаемой. Никто не двигался. Никто не говорил. Они смотрели на него, и в их взглядах Иллидан не увидел того, что ожидал — восхищения героем, одолевшим ужасного зверя, или радости за соплеменника, совершившего невозможное.
В их глазах был страх. Первобытный, животный ужас существ, столкнувшихся с чем-то, что не укладывалось в их понимание мира.
Они смотрели на молодое тело Тире'тана и видели не охотника, победившего в честном бою с превосходящим противником. Они видели существо, которое вступило в схватку с высшим хищником леса не из необходимости защитить племя, не из отчаянной храбрости загнанной жертвы, а из чего-то другого — из вызова, из гордыни, из той холодной готовности убивать, которой не должно было быть в семнадцатилетнем юноше, только что прошедшем своё первое испытание. Они видели существо, которое убило палулукана не копьём или стрелой, сохраняя безопасную дистанцию, а голыми руками, сломав шею, как ломают сухую ветку. Они видели, как это существо сейчас стоит, залитое кровью — своей и чужой, — и в его золотых глазах нет ни облегчения, ни радости, ни даже удовлетворения от победы. Только холодная пустая расчётливость существа, которое оценивает ситуацию и решает, что делать дальше.
Цахик стояла чуть впереди остальных, и её лицо было маской из чистого, сосредоточенного осознания — ни страха, ни восхищения, ни осуждения. Она смотрела на Иллидана так, как учёный смотрит на невиданное явление природы, пытаясь понять его законы. Она видела то, чего не видели или не хотели видеть другие: не просто убийство зверя, а демонстрацию принципа. Она видела древний чужеродный дух, который смотрел на мир не как на дом, полный родственных существ, а как на поле боя, где всё живое было либо оружием, либо препятствием, либо ресурсом. Она видела рождение чего-то нового под сенью своего леса — и это что-то не было ни добрым, ни злым в привычном понимании. Оно было просто другим, настолько другим, что у неё не было слов, чтобы это описать.
Иллидан вытер ладонью кровь с лица, размазав её по щеке тёмным неровным мазком. Он повернулся, подошёл к своей первоначальной добыче — пал-лорану, всё ещё лежавшему там, где он его оставил, — и, превозмогая боль в изувеченном плече, взвалил тушу на здоровое плечо. Вес был ощутимым, но терпимым. Затем он направился к группе охотников, к огням деревни, которые уже начинали мерцать вдали сквозь переплетение ветвей.
Они молча расступились, давая ему пройти.
Их взгляды скользили по нему быстро, испуганно, избегая прямого контакта, как будто встретиться с ним глазами означало привлечь внимание чего-то опасного. Даже Олоэйктин, вождь клана, отступил на шаг, когда Иллидан проходил мимо, и в его лице читалась борьба между долгом признать совершённый подвиг и инстинктивным желанием держаться подальше от того, кто его совершил.
Иллидан прошёл сквозь расступившуюся толпу, неся свой трофей, и не оглянулся ни разу. Позади него, на залитой кровью поляне, осталось тело палулукана — чёрная гора мёртвой плоти, всё ещё излучавшая тепло, — и разумные, которые только что стали свидетелями того, как в их маленький уютный мир вошло нечто, чему они не могли дать имени.
Что-то бесконечно более древнее, чем их леса.
Что-то бесконечно более опасное, чем любой хищник.
Что-то, что смотрело на них из знакомых золотых глаз — и в этом взгляде не было ничего, что они могли бы назвать привычным.
Мир возвращался к Иллидану осколками — острыми, несвязными, как отражения в разбитом зеркале.
Сначала был звук: ритмичное покачивание, скрип чего-то плетёного, голоса, которые то приближались, то уплывали, будто он погружался и всплывал из чёрной воды. Потом пришёл запах — травы, горькие и сладковатые одновременно, дым костра, пот чужих тел. И наконец боль: тупая, пульсирующая тяжесть в плече, которая с каждым ударом сердца напоминала о себе раскалённой иглой.
Его несли. Он понял это раньше, чем открыл глаза — по тому, как его тело покачивалось в такт чужим шагам, по напряжённому дыханию носильщиков, по обрывкам слов, которые долетали до него сквозь туман сознания.
«…столько крови…»
«…Цахик сказала, что он выживет, но…»
«…видел, как он сломал ему шею? Голыми руками…»
«…это не Тире'тан. Это не может быть он…»
Иллидан позволил себе остаться в этом пограничном состоянии — достаточно сознательным, чтобы анализировать, но не настолько, чтобы реагировать. Старая привычка: раненый зверь, который притворяется мёртвым, пока не оценит обстановку. Он собирал информацию по крупицам.
Его несли на носилках из переплетённых лиан — четверо, судя по количеству пар ног. Вокруг двигалось ещё больше разумных, их шаги были неровными, нервными. Биолюминесцентные растения отбрасывали пляшущие отсветы сквозь его закрытые веки. Воздух постепенно менялся — запах болотной сырости уступал место более сухим, древесным ноткам. Они возвращались в деревню.
Он попытался пошевелить пальцами правой руки и обнаружил, что они отзываются — медленно, неохотно, но отзываются. Левая рука была хуже: тупое онемение от плеча до локтя, которое обещало превратиться в настоящую агонию, когда действие каких-то местных обезболивающих трав закончится. Он помнил шип палулукана, пробивший мышцу насквозь, помнил, как рванулся в сторону, оставляя на нём клочья собственной плоти.
Нужно было оценить ущерб, но для этого требовалось открыть глаза, а открыть глаза означало начать взаимодействовать с этими разумными. Он ещё не был к этому готов.
Поэтому он продолжал слушать.
«…Олоэйктин сказал, принести тело палулукана тоже. Шкура…»
«…вторая группа осталась. Не знаю, как они его дотащат, он огромный…»
«…мать его ждёт у хижины целителей. Она…» — голос сорвался. — «…она не перестаёт плакать».
Мать. Лала'ти. Иллидан почувствовал, как что-то неприятно шевельнулось в груди — не физическая боль, а нечто иное. Он отогнал это чувство как несущественное.
Носилки качнулись особенно сильно — они поднимались по какой-то наклонной поверхности, возможно, по мосту из лиан или корней. Один из носильщиков оступился, и Иллидана встряхнуло. Боль в плече вспыхнула так, что он едва сдержал стон, и красные круги поплыли под веками.
«Осторожнее!» — голос Ка'нина, узнаваемый даже сквозь туман. — «Смотри, куда ставишь ноги!»
«Я смотрю, — огрызнулся кто-то. — Он тяжелее, чем выглядит».
Они вошли в какое-то помещение — воздух стал теплее, запахи изменились. Теперь пахло сушёными травами, дымом благовоний и чем-то металлическим, похожим на кровь. Его опустили на мягкую поверхность — то же плетёное ложе с подстилкой из мха и папоротника, к которому он уже начал привыкать.
«Все выйдите, — женский голос, низкий и хрипловатый. Цахик. — Мне нужно осмотреть его раны. Ка'нин, приведи его мать. Она должна быть здесь».
«Но…»
«Приведи. Сейчас».
Шаги. Шелест отодвигаемого занавеса. Тишина.
Иллидан почувствовал, как сухие, тёплые пальцы коснулись его лба — лёгкое прикосновение, почти невесомое. Он удержался от того, чтобы дёрнуться, но его мышцы непроизвольно напряглись.
— Я знаю, что ты не спишь, — голос Цахик был тихим, предназначенным только для него. — Твоё дыхание изменилось, когда мы вошли в хижину. Ты можешь притворяться перед другими, но не передо мной.
Он открыл глаза.
Лицо шаманки было совсем близко — изрезанное морщинами, как кора старого дерева, с глазами, которые блестели в свете маленького костра слишком ярко, слишком проницательно. Она не улыбалась, но и не хмурилась. Её выражение было таким, какое бывает у целителя, осматривающего сложный случай: сосредоточенным, оценивающим, лишённым эмоций.
— Как долго? — спросил он, и его голос прозвучал как скрежет камня по камню.
— Два часа пути от поляны. Ты терял сознание дважды по дороге. Потеря крови значительная, но не смертельная. Рана на плече глубокая — шип прошёл насквозь, задел мышцу, но кость цела. Царапина на боку поверхностная.
Она говорила как воин, докладывающий о потерях после битвы. Иллидан оценил это.
— Я буду в состоянии двигаться?
— Через несколько дней — ходить. Через луну — владеть рукой как прежде, если будешь слушаться и не делать глупостей, — Она наклонилась ближе, и её голос стал ещё тише, — Но сейчас меня беспокоит не твоё тело, дух-воин. Меня беспокоит то, что я видела на поляне.
Он встретил её взгляд прямо, не отводя глаз. — И что же ты видела?
— Я видела существо, которое убило высшего хищника этих лесов голыми руками. Не из страха, не из отчаяния — ты мог отступить, мог оставить добычу, палулукан не стал бы преследовать. Ты убил его потому, что не мог позволить ему забрать то, что ты считал своим, — Она помолчала. — Я видела воина, который сражается не ради выживания, а ради… чего? Гордости? Принципа?
— Ради того, чтобы не быть слабым, — ответил он, и в его голосе прозвучало что-то, чего он не планировал показывать. — Слабость убивает вернее любого хищника.
Цахик долго смотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на узнавание — не его лично, но чего-то в нём.
— Я знаю воинов, — сказала она наконец. — Наши охотники, воины других кланов. Они сражаются, когда нужно. Они убивают, чтобы жить. Но в тебе я вижу другое. В тебе я вижу существо, для которого война — не необходимость, а… состояние. Как дыхание. Как биение сердца.
Иллидан не ответил. Ответа не требовалось — она не спрашивала.
— Когда ты лежал без сознания на носилках, — продолжила Цахик, — я положила руку тебе на лоб. Не для того, чтобы проверить жар — для того, чтобы услышать. Твой разум был приоткрыт, как дверь, которую забыли закрыть.
Он напрягся. Его ментальные щиты — техника, которую он оттачивал тысячелетиями — должны были работать даже в бессознательном состоянии.
— Я не смогла войти, — успокоила его Цахик, заметив его реакцию. — Даже в беспамятстве твой разум — крепость. Но сквозь щели… я видела отблески. Образы.
— Какие образы? — его голос стал острым, опасным.
Цахик не отступила, не испугалась. Она просто описала то, что видела, тем же ровным, бесстрастным тоном:
— Огонь. Не обычный — зелёный, как гниющая древесина, но ярче, злее. Он пожирал небо. Существа с рогами и крыльями, похожие на самые страшные кошмары детей, но огромные, реальные. Лёд — бесконечный, мёртвый, под небом без звёзд. И фигура на троне из этого льда, с мечом, который пел песню смерти…
Она замолчала. Иллидан не двигался, не дышал.
— Я не знаю, что это было, — сказала Цахик. — Сны? Воспоминания? Видения того, что будет? Но я знаю одно: это не принадлежит нашему миру. Этого не было в памяти Тире'тана, которого я знала с рождения. Это принадлежит тебе. Чем бы ты ни был.
Тишина между ними была тяжёлой, как камень на дне реки.
— Ты расскажешь другим? — спросил он наконец.
— Что я им скажу? Что наш юный охотник носит в голове воспоминания о мирах, которых не существует? Они уже боятся тебя. Если я расскажу им это — они попытаются тебя убить.
— Попытаются, — повторил он с еле заметной улыбкой.
— И ты убьёшь их. Я видела достаточно, чтобы понимать: никто в нашем племени не сможет тебя остановить. Может быть, никто во всём лесу». Она выпрямилась, и её суставы хрустнули. «Но я не буду рассказывать, потому что хочу понять. Я слишком стара, чтобы просто бояться. Страх — для молодых, у которых ещё есть время убегать. Мне осталось не так много рассветов. Я хочу провести их, узнавая, а не прячась.
Прежде чем он успел ответить, занавес у входа отодвинулся. В хижину вошла Лала'ти.
Она выглядела так, словно не спала несколько ночей подряд — хотя с момента его ухода на испытание прошло меньше суток. Её глаза были красными, припухшими, биолюминесцентные узоры на коже потускнели, как у тяжелобольных. Она двигалась неуверенно, будто земля под ногами качалась, и Ка'нин, вошедший следом, поддерживал её за локоть.
Увидев Иллидана — живого, с открытыми глазами — она издала звук, который был одновременно всхлипом и вздохом облегчения. Она бросилась к нему, упала на колени рядом с ложем и схватила его за руку — здоровую, правую — с такой силой, что её когти впились в кожу.
— Тире'тан… мой мальчик… Эйва-Матушка, ты жив…
Иллидан смотрел на неё сверху вниз, и что-то странное происходило в его груди. Это была не его мать. Он знал это с абсолютной уверенностью. Лилиана Ярость Бури умерла десять тысяч лет назад, ещё до Войны Древних, ещё до того, как он и Малфурион стали тем, кем стали. Он едва помнил её лицо — время стёрло его, как волны стирают надпись на песке.
Но эта женщина — Лала'ти — смотрела на него так, как, наверное, смотрела его настоящая мать когда-то давно. С любовью, которая не требовала объяснений, не нуждалась в причинах. С ужасом потери, которая едва не случилась. С облегчением, от которого текли слёзы.
И в памяти Тире'тана, которая всё ещё жила в этом теле обрывками и осколками, эта женщина была центром мира. Её голос, поющий колыбельные. Её руки, перевязывающие детские царапины. Её терпение, когда он в сотый раз путал узлы на сетях. Её разочарование, которого он боялся больше смерти.
Иллидан не был Тире'таном. Он украл его тело, поглотил его личность, занял его место. Эта женщина плакала над тем, кого больше не существовало — и не знала об этом.
И почему-то — он не мог объяснить почему — это причиняло боль. Не физическую, не в плече или боку. Другую боль, которую он не испытывал очень, очень давно.
— Я… в порядке, — сказал он, и его голос прозвучал странно даже для него самого. Менее жёстко. Менее контролируемо. — Раны заживут.
— Раны, — повторила Лала'ти, и в её голосе появилась новая нота. Она подняла голову, и её глаза — золотистые, как у всех на'ви, но сейчас потемневшие от слёз — встретились с его. — Тебя едва не убил палулукан. Палулукан, Тире'тан. Взрослый, в расцвете сил. А ты… ты…
Она не договорила. Её взгляд скользнул по его телу — по повязкам на плече, по царапине на боку, которую Цахик уже обработала какой-то пахучей мазью. Потом она посмотрела на его руки. На кожу под ногтями, которую не успели полностью отмыть от засохшей крови — его собственной и палулукана.
— Ка'нин рассказал, — прошептала она. — Я не могла смотреть в тот момент. Он рассказал, как ты… как ты убил его. Голыми руками. Сломал ему шею. Мой мальчик, который не мог подстрелить неподвижную мишень с двадцати шагов…
— Лала'ти… — начал Ка'нин от входа, но она подняла руку, останавливая его.
— Я видела твоё рождение, — продолжала она, и её голос стал тихим, почти неслышным. — Я держала тебя, когда ты сделал первый вдох. Я кормила тебя, когда ты не мог есть сам. Я знаю каждый шрам на твоём теле, каждую родинку. Я знаю, как ты дышишь во сне, как хмуришься, когда думаешь, как поджимаешь губы, когда врёшь.
Она подняла его руку — ту, которую держала — и поднесла к своему лицу. Её губы коснулись костяшек его пальцев, влажные от слёз.
— Это рука моего сына, — сказала она. — Эти пальцы, эти ногти, эта кожа. Я вырезала на этой руке охотничьи метки, когда тебе исполнилось десять. Вот они — видишь? Три линии у запястья. Мой узор. Моя работа.
Иллидан посмотрел. Действительно, три тонких, едва заметных шрама на внутренней стороне запястья. Он не обращал на них внимания раньше.
— Но тот, кто смотрит на меня этими глазами, — продолжала Лала'ти, и её голос не дрогнул, хотя слёзы продолжали течь, — тот, кто вчера вступил в бой с палулуканом и победил… это не мой сын. Мой сын был добрым. Испуганным. Неуверенным. Он плакал от злости на себя, когда у него что-то не получалось. Он боялся меня разочаровать больше, чем умереть.
Она выпустила его руку. Медленно, осторожно, как будто это было что-то хрупкое.
— Кто ты?
Тишина.
Ка'нин у входа замер, боясь пошевелиться. Цахик стояла в стороне, наблюдая, и её лицо не выражало ничего.
Иллидан смотрел на Лала'ти, и в его голове сталкивались две силы. Одна — холодная, расчётливая — требовала соврать. Придумать объяснение. Сказать, что прикосновение Эйвы изменило его, что духи предков дали ему силу. Что-нибудь, что она сможет принять, во что захочет поверить.
Другая сила была старше и тише. Она помнила лицо другой женщины, стёртое временем почти до неузнаваемости. Помнила, как это — когда мать смотрит на тебя с любовью. Помнила, как это — потерять эту любовь. Не потому, что тебя разлюбили — а потому что ты стал кем-то, кого невозможно любить.
Он не мог сказать ей правду. Правда уничтожила бы её — или уничтожила бы его, если бы племя узнало. Но соврать этой женщине, прямо в её залитое слезами лицо, глядя в глаза, которые так отчаянно искали в нём хоть что-то знакомое…
— Я не знаю, кто я теперь, — сказал он, и это была правда. Часть правды. — «Что-то произошло у Нейралини той ночью. Что-то… изменилось. Во мне.
Лала'ти слушала, не перебивая.
— Я помню… вещи. Твоё лицо. Голос отца. Запах этой хижины. Как ты пела мне, когда я болел в детстве — песню про рыбу, которая хотела летать. Я помню страх перед испытанием. Помню, как я… — он запнулся, выуживая обрывки из чужой памяти, — …как я плакал в лесу за день до этого, потому что был уверен, что опозорюсь.
Её глаза расширились. Она не знала об этом. Тире'тан не рассказывал никому.
— Но внутри, — продолжил он, — там, где должен быть… страх, неуверенность, то, что делало меня тем, кем я был… там теперь что-то другое. Что-то твёрдое. Холодное. Старое.
Он замолчал. Он сказал больше, чем планировал. Гораздо больше.
Лала'ти долго смотрела на него. Её слёзы высохли, оставив на щеках блестящие дорожки. Потом она протянула руку и коснулась его лица — провела пальцами по скуле, по линии челюсти, по лбу. Так, как, наверное, касалась его тысячу раз, когда он был маленьким.
— Моего сына больше нет, — сказала она, и это был не вопрос. — Того мальчика, которого я родила и растила… его больше нет.
Иллидан не ответил. Ответ был не нужен.
— Но ты… ты носишь его лицо. Его тело. Его память — пусть не всю, но часть». Её рука опустилась. — Ты спас свою жизнь на той поляне. Ту жизнь, которая выросла в моём чреве, которую я кормила своим молоком.
Она поднялась с колен. Движение было медленным, тяжёлым, как будто каждая мышца в её теле сопротивлялась.
— Я не знаю, кто ты. Я не знаю, что поселилось в теле моего сына. Но…» — она запнулась, и её голос сорвался, — …но мне больше некого называть сыном. И пока ты носишь это лицо… пока ты помнишь хоть что-то из того, что было… я буду рядом.
Она повернулась и вышла из хижины. Занавес качнулся за ней и замер.
Ка'нин бросил на Иллидана взгляд, в котором смешались растерянность, страх и что-то похожее на сочувствие, и вышел следом.
Цахик молчала долго — достаточно долго, чтобы Иллидан начал думать, что она тоже уйдёт. Но она осталась. Она подошла к маленькому очагу в центре хижины, помешала угли, подбросила сушёных листьев, которые затрещали и наполнили воздух горьковатым дымом.
— Она сильнее, чем кажется, — сказала шаманка наконец. — Лала'ти. Она переживёт это. Возможно, со временем даже примет.
— Или нет.
— Или нет, — согласилась Цахик. — Но это уже не в твоей власти. Ты не можешь вернуть ей сына. Ты можешь только… быть тем, кто ты есть. И позволить ей решить, как с этим жить.
Она вернулась к его ложу и села рядом, скрестив ноги. В этой позе она напоминала древний корень, вросший в землю — неподвижная, прочная, терпеливая.
— Расскажи мне, — сказала она, — про огонь. Про лёд. Про существ с рогами.
Иллидан закрыл глаза. Боль в плече пульсировала в такт сердцебиению, напоминая о том, что это тело всё ещё было из плоти и крови, всё ещё могло страдать и умереть.
— Это займёт очень много времени, — сказал он.
— Мне некуда спешить.
— И ты не поверишь.
— Попробуй.
Он открыл глаза и посмотрел на неё. Старая шаманка смотрела в ответ, и в её взгляде не было ни страха, ни осуждения. Только бесконечное, почти пугающее любопытство.
И Иллидан, впервые за десять тысяч лет, начал рассказывать свою историю.
Он рассказывал урывками, без порядка, без логической связи — так, как всплывали воспоминания. Война Древних, когда небо разорвалось и демоны хлынули в мир. Источник Вечности, который давал его народу бессмертие и магию, и который они же едва не уничтожили. Его решение поглотить силу Черепа Гул'дана — и цена, которую он заплатил: его глаза, его прежняя сущность, само его место среди своего народа.
Он рассказывал о Тиренд — не называя её по имени, но Цахик и так поняла, что речь идёт о женщине. О любви, которая никогда не была взаимной. О брате, который получил всё, что он хотел, не прилагая усилий — любовь, уважение, место в истории.
Он рассказывал о тюрьме — десять тысяч лет в темноте, в одиночестве, со своей яростью и своими демонами.
Он рассказывал о Ледяной Короне, о Артасе, о мече, который пел песнь смерти. О том, как холодная сталь вошла в его грудь и начала пить его душу.
Цахик слушала молча. Она не перебивала, не задавала вопросов, не требовала пояснений. Она просто впитывала — слова, образы, эмоции, которые он не мог до конца скрыть.
Когда он замолчал, за пределами хижины уже светало. Зеленоватый сумрак ночи уступал место золотистым лучам, пробивавшимся сквозь плетёные стены.
— Десять тысяч лет, — повторила Цахик тихо. — Ты жил десять тысяч лет.
— Мой народ не стареет, как ваш. Мы живём, пока нас не убьют.
— И тебя убили. Этот… король льда. Он убил тебя.
— Да.
— Но ты не умер.
— Нет. Моя душа… — он поискал слова, — …отказалась исчезнуть. Она дрейфовала в пустоте. Очень долго. Пока не нашла… путь. Сюда. В это тело.
Цахик кивнула медленно, и в её глазах Иллидан увидел не ужас или недоверие — а что-то похожее на скорбь.
— Тире'тан, — сказала она. — Мальчик, чьё тело ты занял. Он был слабым, неуверенным, полным страхов. Но он был добрым. У него было хорошее сердце.
Иллидан не ответил.
— Ты убил его.
— Да, — сказал он, потому что лгать не было смысла.
— И теперь ты занял его место. Его тело, его семью, его будущее.
— Да.
Цахик долго смотрела на него, и выражение её лица было нечитаемым.
— Тогда ты должен ему кое-что, — сказала она наконец. — Ты должен ему жизнь. Ту жизнь, которую украл. Ты не можешь вернуть ему его судьбу — но ты можешь дать этому телу судьбу не хуже. Достойную. Значимую.
Она поднялась, и её суставы хрустнули.
— Отдыхай. Выздоравливай. А когда будешь готов — мы поговорим о том, что дальше. О том, как существо, для которого война — это дыхание, может найти место в мире, где война — последнее средство.
Она направилась к выходу.
— Цахик».
Она остановилась, не оборачиваясь.
— Почему ты помогаешь мне? Я, пусть и сам того не желая, убил мальчика, которого ты знала с рождения. Занял его место. Солгал его семье. Почему ты не выдашь меня?
Цахик обернулась. Её лицо было освещено первыми лучами солнца, и глубокие морщины казались трещинами в древней коре.
— Потому что Эйва послала тебя сюда, — сказала она. — Она не делает ничего случайно. Души не проходят через ткань миров просто так. Ты здесь по какой-то причине. И пока я не узнаю, по какой — я буду наблюдать. Учить. Направлять, если позволишь.
Она откинула занавес.
— И ещё… — она помедлила. — Я видела твои воспоминания, дух-воин. Огонь и лёд, демонов и королей. Но я видела кое-что ещё. Я видела существо, которое десять тысяч лет сражалось за свой мир. Которое отдало глаза, свободу, саму душу — ради победы над тьмой. Которое раз за разом вставало после падения.
Она посмотрела на него через плечо.
— Такое существо стоит того, чтобы дать ему шанс. Даже здесь. Даже сейчас.
Занавес опустился за ней.
Иллидан остался один.
Он лежал на ложе, глядя в сплетённый из веток потолок, и слушал, как просыпается деревня — голоса, шаги, далёкий смех детей. Жизнь продолжалась, как продолжалась всегда, независимо от его присутствия или отсутствия.
Боль в плече постепенно нарастала — действие трав заканчивалось. Скоро придётся снова звать целителя. Скоро придётся снова надевать маску, играть роль, взаимодействовать с этими разумными, которые смотрели на него со страхом и непониманием.
Мысль Цахик не давала ему покоя. «Ты должен ему жизнь». Он никогда не думал о своём захвате этого тела в таких терминах. Долг? Перед мальчиком, которого он даже не знал, которого поглотил в момент отчаяния?
Но она была права. Тире'тан не просил быть жертвой. Он пришёл к Нейралини, потому что боялся — и потому что хотел быть достойным. Он хотел жить. Хотел стать охотником, воином, может быть — мужем и отцом. У него была мать, которая его любила. Друзья, которые о нём заботились. Будущее.
Иллидан забрал всё это.
Он не испытывал вины — вина была роскошью, которую он разучился себе позволять тысячелетия назад. Но он испытывал что-то близкое к… ответственности. То чувство, которое появляется, когда берёшь в руки чужое оружие: ты обязан использовать его правильно, ты обязан оправдать его предназначение.
Это тело было его оружием теперь. Его последним, единственным оружием.
Он использует его правильно.
За пределами хижины солнце поднималось выше, заливая лес золотистым светом. Где-то далеко, за джунглями и горами, существовали другие силы — те «небесные демоны», о которых шептались торговцы. Иллидан ещё не знал о них, но он знал одно: мир никогда не оставляет воина без врагов. Рано или поздно они найдут друг друга.
А пока — нужно было выздоравливать. Учиться. Готовиться.
Он закрыл глаза и позволил себе провалиться в сон — впервые за очень долгое время не в пустоту, а в обычный, простой сон живого существа.
Последней мыслью было лицо Лала'ти — её глаза, полные любви к сыну, которого больше не существовало.
*** К сожалению, с данной главы мне придется немножко замедлить темп выкладки следующих глав — не каждый день, а через день. Это связано с тем, что сейчас очень много работы над третьей частью по Голодным играм, так что времени катастрофически не хватает. Тем не менее, обязательства свои осознаю и не отказываюсь — больше замедления темпа не будет)
Три дня Иллидан провёл в хижине целителей, балансируя на грани между сном и явью.
Рана на плече оказалась серьёзнее, чем он предполагал — шип палулукана не просто пробил мышцу, но и задел какое-то сплетение нервов, отчего вся левая рука периодически немела или, наоборот, взрывалась вспышками фантомной боли. Целительница племени, пожилая женщина по имени Мо'ана, приходила трижды в день, меняла повязки, втирала в рану густую зеленоватую мазь, от которой кожу жгло так, словно её поливали кипятком, и заставляла пить горький отвар, от которого мутилось в голове.
Он не жаловался. Боль была знакомым спутником, почти другом — она напоминала о том, что он жив, что это тело реально, что он не дрейфует больше в беззвёздной пустоте между мирами. И потом, он видел раны куда хуже. Он сам наносил раны куда хуже.
На четвёртый день Мо'ана объявила, что он может вставать, но должен беречь руку ещё как минимум две недели. Иллидан кивнул, изображая послушание, и уже через час после её ухода осторожно разрабатывал плечо, проверяя диапазон движений. Боль была терпимой. Функциональность — процентов шестьдесят от нормы. Достаточно.
Вечером того же дня за ним пришёл Ка'нин.
— Олоэйктин созывает племя, — сказал он, стоя у входа в хижину и старательно глядя куда-то мимо Иллидана. — Праздничный пир в твою честь. Ты добыл две великие шкуры за одну охоту. Такого не случалось… — он замялся, — …никогда, наверное.
Иллидан отметил, как изменилось поведение Ка'нина за эти три дня. Раньше друг детства Тире'тана был открытым, порывистым, легко касался его плеча или руки, смотрел прямо в глаза. Теперь он держался на расстоянии, его движения были скованными, а взгляд — настороженным. Как у разумного, который не уверен, что существо перед ним — то, за кого себя выдаёт.
— Я приду, — сказал он вслух.
Ка'нин кивнул, всё ещё не глядя на него, и ушёл.
Праздничная поляна располагалась в самом сердце деревни — там, где сходились ветви четырёх древних хеликторов, образуя естественный амфитеатр. Когда Иллидан вышел из хижины целителей и начал спускаться по плетёным мостам, он увидел, что всё племя уже собралось внизу: сотни фигур в свете костров и биолюминесцентных растений, блеск украшений, запах жареного мяса и пряных трав.
Он шёл медленно, отчасти из-за того, что рука всё ещё побаливала, отчасти — чтобы дать себе время проанализировать обстановку. Его учили этому ещё в юности, задолго до Войны Древних: заходя на любое собрание, сначала проанализируй атмосферу в комнате. Кто где стоит, кто с кем разговаривает, кто смотрит на тебя, кто отводит взгляд.
То, что он увидел, не удивило его, но и не порадовало.
Племя разделилось.
Не формально, не явно — но взгляд стратега безошибочно выделял линии разлома. Старейшины держались вместе, у главного костра, их лица были торжественными и напряжёнными. Воины среднего возраста, охотники в расцвете сил, стояли отдельными группами — некоторые смотрели на приближающегося Иллидана с любопытством, другие — с плохо скрытым страхом. Женщины, особенно матери с детьми, инстинктивно отступали, когда он проходил мимо, прижимая к себе малышей.
И молодёжь. Его ровесники — ровесники Тире'тана. Они собрались у дальнего края поляны, и Иллидан сразу заметил, что они тоже разделены. Часть смотрела на него с тем голодным интересом, который бывает у юных, когда они видят что-то необычное, опасное, захватывающее. Другая часть — и их было больше — группировалась вокруг одной фигуры.
Тсу'мо.
Иллидан узнал его по описаниям из памяти Тире'тана раньше, чем по лицу. Высокий, хорошо сложенный, с резкими чертами лица и надменным изгибом губ. Сын одного из лучших охотников племени, он сам должен был проходить испытание в тот же день, что и Тире'тан. Должен был — но после событий у Нейралини церемонию отложили, и теперь Тсу'мо оставался непосвящённым, в то время как существо в теле его бывшего приятеля уже носило титул охотника.
Их взгляды встретились через поляну.
В глазах Тсу'мо Иллидан увидел то, что видел сотни раз за свою долгую жизнь: ненависть, замешанную на страхе и зависти. Это был взгляд того, кто чувствует угрозу своему статусу. Кто видит соперника там, где раньше видел слабака, которого можно было игнорировать.
Иллидан не стал отводить глаза. Он позволил своему взгляду скользнуть по Тсу'мо — оценивающе, холодно, как скользит взгляд по неодушевлённому предмету — и двинулся дальше, к главному костру, где его ждали вождь и старейшины.
— Тире'тан, сын Ней'тема!
Голос Олоэйктина разнёсся над поляной, и гул разговоров стих. Вождь стоял у костра, его массивная фигура отбрасывала длинную тень, а в руках он держал два предмета: ожерелье из клыков пал-лорана и что-то, завёрнутое в выделанную шкуру.
— Ты вышел на своё первое испытание и вернулся с двумя трофеями. — Олоэйктин говорил ритуальным тоном, но в его голосе слышалось напряжение. — Пал-лоран, которого ты добыл чистым выстрелом, как и требовал обычай. И палулукан — высший хищник наших лесов, которого ты сразил в бою, защищая свою добычу.
Он сделал паузу. Тишина над поляной была такой плотной, что Иллидан слышал треск поленьев в костре.
— Никто в памяти нашего клана не совершал подобного. Старейшины говорят, что и в песнях других племён нет историй о воине, который убил бы палулукана голыми руками.
Олоэйктин развернул свёрток. В свете костра блеснула чернота — и Иллидан понял, что это шкура палулукана, выделанная и обработанная, превращённая в накидку или плащ. Узоры биолюминесценции на ней погасли со смертью зверя, но сама кожа сохранила свой глубокий, угольный цвет.
— Прими это как знак своей победы, — сказал вождь. — И это, — он протянул ожерелье из клыков, — как знак своего права называться охотником клана Лесного Покрова.
Иллидан шагнул вперёд и принял дары. Шкура была тяжелее, чем выглядела, а клыки — острыми, как обсидиановые ножи. Он накинул плащ на плечи — ткань легла поверх его повязок, скрывая рану — и надел ожерелье на шею.
— Благодарю, — сказал он, и его голос прозвучал ровно, без дрожи. — Это честь для меня.
Слова были правильными. Тон — подобающим. Но что-то в том, как он их произнёс, заставило ближайших к нему на'ви отступить на полшага. Может быть, слишком много контроля. Слишком мало эмоций. Юноша, только что получивший величайшую награду в жизни, должен был светиться от гордости, захлёбываться благодарностью. Иллидан просто… принял. Как принимают отчёт о выполненном задании.
Олоэйктин кивнул — коротко, сухо — и отступил.
— Пусть начнётся пир!
Еда была обильной: жареное мясо, печёные коренья, фрукты, какие-то блюда из грибов, которые Иллидан не мог опознать. Ему поднесли лучшие куски на широком листе, усадили на почётное место рядом со старейшинами. Молодые женщины подливали ему воду с соком каких-то ягод — сладкую, с лёгким дурманящим привкусом.
Он ел мало, пил ещё меньше. Его внимание было сосредоточено не на еде, а на разумных вокруг.
Динамика становилась яснее с каждой минутой.
Старейшины относились к нему с осторожным уважением — уважением, которое отдают опасному зверю, вдруг оказавшемуся полезным. Они не знали, что с ним делать. Он нарушил закон, пойдя к Нейралини до срока, но потом совершил невозможное. Наказать его — значит показать слабость. Принять его полностью — значит принять то, чего они не понимают.
Воины среднего поколения были расколоты. Часть видела в нём героя, пусть и странного. Другие — угрозу, нарушителя порядка, существо, которое не подчиняется правилам. Иллидан заметил, как некоторые из них перешёптывались, бросая на него взгляды; как другие, наоборот, подходили ближе, пытаясь завязать разговор, прощупать почву.
Но интереснее всего была молодёжь.
Тсу'мо не приближался к почётному месту. Он сидел со своей группой на противоположном конце поляны, и Иллидан чувствовал его взгляд — тяжёлый, неотрывный, полный яда. Рядом с ним сидели ещё пятеро или шестеро юношей, и их лица отражали настроение лидера: недоверие, враждебность, презрение.
Но были и другие. Ка'нин, несмотря на свою новообретённую настороженность, всё же держался поблизости — сидел в нескольких шагах, то и дело поглядывая на Иллидана с выражением, которое было сложно прочитать. Рядом с ним — девушка, которую память Тире'тана определила как Нира'и, одну из лучших молодых следопытов племени. Она не смотрела на Иллидана напрямую, но он замечал, как её глаза время от времени скользят в его сторону — внимательные, изучающие, лишённые страха.
И ещё один — здоровяк по имени Тсе'ло, простодушный силач, которого большинство считало туповатым. Он сидел чуть в стороне от всех групп, жевал огромный кусок мяса и смотрел на Иллидана с тем выражением, с каким ребёнок смотрит на фокусника: чистое, незамутнённое восхищение.
И — это удивило Иллидана больше всего — в группе Тсу'мо была трещина. Одна из девушек, сидевших рядом с ним, явно чувствовала себя не на своём месте. Она не смеялась его шуткам, не кивала его словам. Она смотрела на Иллидана, и в её глазах было что-то похожее на… вызов? Любопытство?
Память Тире'тана подсказала имя: Ави'ра. Младшая сестра Тсу'мо.
Пир продолжался. Зазвучали барабаны, кто-то начал петь — ритуальную песнь об охоте, о смерти и возрождении, о связи между охотником и добычей. Молодёжь вышла танцевать вокруг костров, их тела двигались в отсветах пламени, биолюминесцентные узоры на коже вспыхивали и гасли в такт ритму.
Иллидан не танцевал. Он сидел неподвижно, наблюдая, анализируя, запоминая. Его левая рука покоилась на колене — боль утихла до терпимого гула, но он всё равно держал её неподвижной, давая мышцам отдых.
К нему подходили. Один за другим — воины, охотники, даже несколько женщин. Они произносили формальные поздравления, говорили что-то о его храбрости, о его силе. Некоторые, осмелев после нескольких чаш хмельного напитка, спрашивали, каково это — убить палулукана. Как он это сделал. Что чувствовал.
Он отвечал коротко, сдержанно. «Это была необходимость». «Я защищал свою добычу». «Хищник не ожидал сопротивления». Его ответы были технически верными, но лишёнными того эмоционального содержания, которого ждали слушатели. Они хотели историю о страхе и триумфе, о моменте, когда смерть заглянула в глаза и отступила. Он давал им отчёт.
Постепенно поток визитёров иссяк. На’ви находили причины отойти, заговорить с кем-то другим, присоединиться к танцующим. Иллидан остался в относительном одиночестве — остров неподвижности посреди движущегося моря празднующих.
Он не возражал. Одиночество было привычным. Одиночество было безопасным.
— Они боятся тебя.
Голос раздался справа. Иллидан повернул голову и увидел Лала'ти — она подошла незаметно, пока он был погружён в наблюдения. Мать Тире'тана выглядела лучше, чем три дня назад: круги под глазами стали менее заметны, движения — менее скованными. Но в её лице всё ещё читалось то сложное выражение, которое Иллидан не мог до конца расшифровать.
— Я знаю, — ответил он.
Она села рядом с ним, на почтительном расстоянии — ближе, чем другие, но не так близко, как села бы мать рядом с сыном.
— Ней'тем хотел прийти. — Она говорила тихо, чтобы их разговор не был слышен остальным. — Он… гордится тобой. По-своему. Но он не знает, как с тобой говорить. Он смотрит на тебя и видит сына, которого он знал семнадцать лет. А потом ты открываешь рот, и он слышит голос незнакомца.
Иллидан промолчал. Что тут скажешь?
— Я тоже, — продолжила она. — Я смотрю на тебя и вижу лицо, которое вырезала в своей памяти, как узор на кости. Каждую черту. Но глаза… — она осеклась. — Глаза другие. Не цвет, не форма. Что-то внутри. То, как ты смотришь на мир. Тире'тан смотрел так, будто мир — это загадка, которую он боится не разгадать. Ты смотришь так, будто мир — это задача, которую нужно решить.
— Это… — он искал слова, — …точное наблюдение.
— Я знаю. — Она невесело усмехнулась. — Я же мать. Мы замечаем такие вещи.
Они помолчали. Барабаны стучали, танцующие кружились, смех и голоса сливались в единый гул. В этом шуме их тихий разговор был почти невидим.
— Я не прошу тебя быть моим сыном, — сказала Лала'ти наконец. — Я знаю, что это невозможно. Но… — она запнулась, и Иллидан увидел, как её руки сжались в кулаки на коленях, — …но ты носишь его тело. Живёшь его жизнью. И это… это что-то значит. Для меня.
Иллидан смотрел на неё, и где-то в глубине его сознания, в том месте, которое он давно считал мёртвым, что-то шевельнулось. Не сочувствие — он разучился сочувствовать эпохи назад. Не вина — вина была бесполезной эмоцией. Но что-то… что-то похожее на признание.
Эта женщина потеряла сына. Потеряла его по-настоящему, бесповоротно — даже хуже, чем если бы он умер, потому что его тело всё ещё ходило, говорило, смотрело на неё чужими глазами. И всё же она была здесь. Сидела рядом. Пыталась найти какую-то связь с тем, что осталось.
Это требовало силы. Той силы, которую он уважал.
— Я не буду притворяться тем, кем не являюсь, — сказал он. — Это было бы… неуважением. К нему. К тебе.
— Я не прошу тебя притворяться.
— Тогда чего ты просишь?
Лала'ти повернулась к нему, и в её золотистых глазах блестели отражения костров.
— Просто… будь рядом иногда. Позволь мне… позволь мне притвориться, хотя бы на мгновение. Это глупо, я знаю. Это слабость. Но я не так сильна, как ты, дух-воин. Я просто мать, которая потеряла сына.
Иллидан долго смотрел на неё. Потом, медленно, осторожно, он протянул правую руку и положил её поверх её сжатого кулака.
Прикосновение было неловким. Чуждым. Он не помнил, когда в последний раз касался кого-то не с целью причинить вред. Но Лала'ти вздрогнула, посмотрела на его руку, потом на его лицо — и что-то в её взгляде изменилось. Напряжение ушло из её плеч. Она не улыбнулась, но линия её губ смягчилась.
— Спасибо, — прошептала она.
Иллидан не ответил. Он убрал руку — так же медленно, как положил — и отвернулся к кострам.
Он почувствовал его приближение раньше, чем услышал шаги. Что-то в воздухе изменилось — напряжение, запах враждебности, тот неуловимый сдвиг в атмосфере, который опытный боец учится распознавать раньше, чем осознаёт.
Тсу'мо вышел из толпы и остановился в нескольких шагах от него. Его свита — четверо юношей — держалась чуть позади, образуя полукруг. Их лица были напряжены, в глазах читалось возбуждение предвкушения. Они ждали столкновения.
— Тире'тан, — произнёс Тсу'мо, и в его голосе было столько яда, что само имя прозвучало как оскорбление. — Или как тебя теперь называть? Убийца палулуканов? Дух-воин, как шепчутся старухи?
Вокруг них образовалось пустое пространство — соплеменники отступали, чувствуя назревающий конфликт. Барабаны всё ещё стучали, но ближайшие к ним танцоры замедлились, повернули головы.
Иллидан не встал. Он смотрел на Тсу'мо снизу вверх, и его лицо не выражало ничего.
— Тсу'мо, — сказал он. — Сын Мор'кана. Я помню тебя.
— Ты помнишь? — Тсу'мо усмехнулся, но в его смехе не было веселья. — Как интересно. Потому что Тире'тан, которого я знал, едва мог смотреть мне в глаза. Он заикался, когда я обращался к нему. Он путался в собственных ногах.
— Разумные меняются.
— Истинно так. Но то, что я видел на той поляне… — Тсу'мо наклонился вперёд, его голос стал тише, опаснее, — …то, что я видел, не было на’ви. Это было… существо. Тварь. Что-то, что вселилось в тело Тире'тана и теперь носит его кожу, как маску.
Лала'ти рядом с Иллиданом напряглась. Он чувствовал её страх — не за себя, за него. За то, что он сделает в ответ.
— Осторожнее со словами, — сказал Иллидан. Его голос был ровным, почти ленивым, но что-то в нём заставило Тсу'мо отступить на полшага. — Обвинения в одержимости — серьёзное дело. У тебя есть доказательства? Или только страх перед тем, кто оказался сильнее?
Удар попал в цель. Лицо Тсу'мо исказилось от ярости.
— Сильнее? — он сплюнул на землю. — Ты нарушил закон, пошёл к Нейралини до срока. Ты обесчестил ритуал. И теперь тебя чествуют как героя? Пока я — я, который соблюдал все правила, делал всё правильно — жду своего испытания, как… как…
— Как тот, кто все еще не прошёл его, — закончил Иллидан.
Тишина. Даже барабаны, казалось, стихли.
Тсу'мо стиснул кулаки. Мышцы на его руках напряглись, хвост хлестнул по земле. Он был готов к драке — Иллидан видел это так же ясно, как видел костры за его спиной.
— Тсу'мо! — голос Олоэйктина прорезал напряжение, как нож. Вождь протолкался сквозь толпу, его лицо было тёмным от гнева. — Отойди. Сейчас.
— Но вождь…
— Я сказал: отойди.
Тсу'мо замер, его глаза метались между Олоэйктином и Иллиданом. Потом он медленно, неохотно отступил. Но, прежде чем уйти, он наклонился к Иллидану и прошептал так тихо, что только он мог услышать:
— Это не конец. Рано или поздно ты покажешь, что ты такое на самом деле. И тогда я буду там.
Он развернулся и ушёл, его свита потянулась следом.
Пир продолжался, но для Иллидана он закончился. Он сидел у костра, неподвижный, как камень, и анализировал то, что произошло.
Тсу'мо был проблемой. Не потому, что представлял физическую угрозу — Иллидан мог бы справиться с ним и с его свитой одной рукой, даже в своём нынешнем состоянии. Проблема была в том, что он озвучивал то, что многие думали, но боялись сказать вслух. Он был голосом страха, фокусной точкой сопротивления.
В любом обществе, в любой группе есть такие разумные. Иллидан видел их тысячи раз: агитаторы, провокаторы, те, кто канализирует недовольство толпы. Иногда они были полезны — если направить их энергию в нужное русло. Чаще — опасны.
Тсу'мо попадал во вторую категорию.
Но пока — только пока — он не представлял непосредственной угрозы. Вождь был на стороне Иллидана, или, по крайней мере, не против него. Цахик была союзницей. Лала'ти… Лала'ти была чем-то, чему он пока не мог найти определение.
Этого было достаточно. На данный момент.
Ночь перевалила за середину. Костры прогорели до углей, большинство племени разошлось по своим хижинам. На поляне остались только несколько молодых, которые были слишком пьяны, чтобы идти домой, и слишком упрямы, чтобы признать это.
Иллидан тоже остался. Не потому, что не мог уйти — он чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы добраться до хижины Тире'тана, которую ему теперь предстояло называть своей. Он остался потому, что не хотел возвращаться в замкнутое пространство. Не сегодня.
Он сидел у догорающего костра, глядя на угли, и его мысли были далеко — в другом мире, в другом времени. Он думал о Храме Чёрной Луны, где когда-то начал свой путь к силе. О Колодце Вечности, чей свет он помнил даже сейчас, через десять тысяч лет. О Тиренд, чьё лицо он старался не вспоминать, но которое всё равно являлось в моменты тишины.
Шорох за спиной. Он не обернулся — он знал, кто это, ещё до того, как услышал шаги.
— Не спится? — голос Цахик был тихим, почти сочувствующим.
— Никогда не спится после боя, — ответил он. — Тело отдыхает, но разум продолжает сражаться.
Она села рядом с ним, кряхтя. Её старые кости хрустнули, и она поморщилась.
— Слишком долго живу, — пробормотала она. — Тело забывает, что когда-то было молодым.
Они помолчали, глядя на угли.
— Тсу'мо будет проблемой, — сказала Цахик наконец.
— Я знаю.
— Он не успокоится. Его отец — один из лучших охотников племени. У их семьи есть влияние. Если он начнёт говорить открыто о том, что ты «одержим»…
— Я знаю.
— И что ты собираешься делать?
Иллидан смотрел на угли, как они мерцали красным и оранжевым, как пепел завивался в потоках горячего воздуха.
— Ничего, — сказал он. — Пока. Я буду тренироваться. Залечивать рану. Учиться вашим обычаям. И ждать, пока он сделает ошибку.
— Ошибку?
— Он горяч. Нетерпелив. Его ненависть — как огонь: яркий, но быстро прогорает. Если я не дам ему топлива, он выгорит сам. А если не выгорит… — он сделал паузу, — …тогда я дам ему возможность доказать свои слова. Публично. На условиях, которые выберу я.
Цахик долго смотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на уважение — но и на тревогу.
— Ты думаешь, как вождь, — сказала она. — Как тот, кто ведёт войну.
— Я всегда веду войну. Даже когда не сражаюсь.
— Это… печально. И страшно.
Иллидан пожал плечами — и тут же поморщился, когда движение отозвалось болью в плече.
— Это просто правда. Мир — это поле боя. Разумные — союзники или противники. Ресурсы. Угрозы. Возможности. Я смотрю на вашу деревню, на ваше племя, и вижу всё это. Линии снабжения. Точки обороны. Слабые звенья.
— Ты видишь нас как… как фигуры на игровой доске?
— Нет. — Он повернулся к ней, и в его глазах что-то изменилось — что-то, чего она не видела раньше. — Я вижу вас как живых существ, которые не знают, что к ним приближается буря. Которые празднуют и танцуют, пока где-то за горизонтом собираются тучи. Я вижу детей, которые смеются. Матерей, которые любят. Воинов, которые думают, что знают, что такое война.
Он замолчал. Цахик ждала.
— Они не знают, — продолжил он тихо. — Никто здесь не знает. Я видел, как горят города. Как небо разрывается от магии. Как армии демонов затапливают земли, как чёрная вода. Я видел конец света — буквально, не метафорически. И я выжил. Снова и снова выживал, пока все вокруг умирали.
Он посмотрел на неё.
— Поэтому я смотрю на вас и вижу поле боя. Потому что однажды это станет правдой. И когда это случится — я хочу, чтобы хоть кто-то был готов.
Цахик молчала долго. Угли в костре почти потухли, и только слабое красное свечение ещё боролось с темнотой.
— Ты говоришь так, будто знаешь, что война придёт, — сказала она наконец.
— Война всегда приходит. Рано или поздно. Вопрос только в том, будешь ли ты готов, когда она постучится в твою дверь.
Она кивнула, медленно, задумчиво.
— Тогда учись быстрее, дух-воин. Учись нашим путям, нашей связи с Эйвой. Потому что та сила, которую ты несёшь в себе… — она покачала головой, — …она огромна. Но она — сила одиночки. А против бури нужна сила многих.
Иллидан не ответил. Он смотрел на последние угли, как они гасли один за другим, и думал о том, что она права.
Он всегда был одиночкой. Всегда сражался один — даже когда вокруг были союзники, даже когда он командовал армиями. В конечном счёте, всё всегда сводилось к нему одному, к его силе, его воле, его ярости.
И каждый раз он проигрывал. Война Древних — проиграна. Битва за Ледяную Корону — проиграна. Его жизнь — цепь поражений, прерываемая редкими, пирровыми победами.
Может быть, старая шаманка была права. Может быть, пора попробовать иначе.
Но не сегодня. Сегодня он слишком устал — физически и иначе.
— Я и есть Ярость Бури. Я пойду, — сказал он, поднимаясь. — Мне нужно отдохнуть.
— Иди. — Цахик не двинулась с места. — И, дух-воин?
Он обернулся.
— Завтра. После полудня. Приходи к Нейралини. Пора начать твоё настоящее обучение.
Хижина Тире'тана встретила его темнотой и тишиной.
Иллидан не стал зажигать огонь. Он лёг на ложе, чувствуя, как мох проминается под его весом, как повязки на плече тянут кожу. Боль была терпимой — фоновый гул, к которому он уже привык.
Он закрыл глаза, но сон не шёл.
Вместо этого он потянулся к своей цвату — пучку нейронных щупалец, которые свисали с его косы. Он не касался ими ничего с той ночи у Нейралини, когда всё началось, кроме того короткого подключения к комнатному растению. Не решался.
Но сейчас, в темноте, в одиночестве, любопытство пересилило осторожность.
Он протянул цвату к ближайшему растению — небольшому светящемуся цветку у стены. Кончики щупалец коснулись листа.
Ощущение было странным — как будто он опустил палец в тёплую воду. Нет, не так. Как будто он открыл дверь в комнату, полную шёпотов.
Он почувствовал растение. Его простое, примитивное существование. СВЕТ. ВОДА. РОСТ. Базовые импульсы, лишённые сложности.
И что-то ещё. Что-то за растением. Что-то огромное, тихое, ждущее.
Эйва.
Он ощущал её присутствие — не напрямую, а как далёкий гул за горизонтом. Она была там, за миллионами связей, за сетью корней и нейронов, за коллективным сознанием планеты. Она ждала.
Он попытался дотянуться. Не просить — требовать. Мысленно он сформулировал приказ:
Ничего.
Он усилил давление. Его воля — та самая воля, которая когда-то позволяла ему повелевать демонической энергией — обрушилась на эту связь, пытаясь проломить барьер.
Ничего.
Точнее — что-то. Ощущение… мягкой силы. Как будто он бил кулаком в стену из мха. Сколько бы силы он ни вкладывал, мох просто… поглощал её. Не сопротивлялся, не отталкивал. Просто принимал — и ничего не давал взамен.
Разочарование и ярость вспыхнули в нём, знакомые и горькие.
Он отдёрнул цвату от растения так резко, что едва не свалился с ложа.
Он лежал в темноте, тяжело дыша, и чувствовал, как его унижение переплавляется в холодную решимость.
Эйва не отвечала на силу. Не признавала авторитет. Не подчинялась приказам. Это была не та магия, которую он знал. Не та сила, которую можно взять, если ты достаточно силён. Это было что-то другое. Что-то, чего он не понимал.
Он закрыл глаза и заставил себя успокоиться. Дыхание выровнялось. Сердцебиение замедлилось. Завтра. Завтра начнётся его настоящее обучение. Завтра он найдёт способ. Он всегда находил способ.
Сон наконец пришёл — тяжёлый, беспокойный, полный образов огня и льда.
*** Больше глав — в примечаниях автора к данной работе. Графика выхода новых глав здесь это не коснется — прода будет регулярной, а книга будет загружена в полном объеме, не беспокойтесь:)
Утро пришло серым и влажным — низкие облака цеплялись за верхушки деревьев, и мелкий дождь сеялся сквозь полог леса, превращая воздух в тёплый туман. Иллидан проснулся от звука капель, барабанящих по листьям над его хижиной, и несколько мгновений лежал неподвижно, прислушиваясь к этому мерному ритму.
Боль в плече стала слабее — теперь она напоминала о себе только при резких движениях. Он осторожно согнул и разогнул левую руку, проверяя диапазон. Лучше. Не идеально, но достаточно для того, что он планировал.
Он встал, размялся — насколько позволяло тесное пространство хижины — и вышел наружу.
Деревня просыпалась медленно, нехотя. Дождь загнал большинство жителей под крыши, и только несколько фигур мелькали на мостах и платформах между деревьями. Иллидан спустился по влажным ступеням из переплетённых корней и направился к ручью на краю поселения — умыться, очистить мысли.
Он не дошёл.
Лала'ти ждала его у развилки троп. Она стояла под широким листом, который какой-то заботливый на'ви когда-то закрепил здесь как естественный навес, и её силуэт был почти неразличим в утреннем полумраке. Но Иллидан узнал её раньше, чем увидел — по запаху, по той особой неподвижности, с которой она держалась.
— Ты ждёшь меня, — сказал он, останавливаясь в нескольких шагах от неё.
Это не было вопросом.
— Да. — Её голос был тихим, почти заглушённым шумом дождя. — Мне нужно сказать тебе кое-что. То, что я не смогла сказать вчера, при всех.
Иллидан молча ждал.
Лала'ти вышла из-под своего укрытия, позволяя дождевым каплям падать на её кожу. Она не обращала на них внимания — её взгляд был прикован к его лицу с такой интенсивностью, что любой другой на его месте почувствовал бы себя неуютно.
— Вчера ночью я не спала, — начала она. — Лежала рядом с Ней'темом, смотрела в темноту и думала. О тебе. О моём сыне. О том, что произошло.
Она сделала паузу, собираясь с мыслями.
— Мой сын боялся этого испытания больше всего на свете. Он не говорил мне, но я знала. Матери всегда знают. Я видела, как он не спал ночами за неделю до назначенного дня. Как его руки дрожали, когда он проверял тетиву. Как он смотрел на лес — не с предвкушением охотника, а со страхом жертвы.
Иллидан слушал молча. Дождь стекал по его коже, но он не замечал его.
— Он боялся не смерти, — продолжала Лала'ти. — Он боялся позора. Боялся вернуться с пустыми руками. Боялся увидеть разочарование в глазах отца. В моих глазах. — Её голос дрогнул. — Он думал, что мы перестанем его любить, если он провалится. Глупый, глупый мальчик. Как будто любовь матери зависит от того, сколько зверей ты убил.
Она подошла ближе — так близко, что Иллидан мог видеть капли дождя на её ресницах.
— Я никогда не говорила ему этого. Никогда не говорила, что горжусь им просто потому, что он есть. Что мне не важно, станет он великим охотником или нет. Я думала, что успею. Думала, что после испытания, когда всё закончится, я скажу ему… — Её голос сорвался, и она замолчала, пытаясь справиться с собой.
Иллидан стоял неподвижно. Он не знал, что делать с этим — с её болью, с её признанием. Тысячи лет войны не научили его утешать. Только убивать. Только выживать.
— Теперь я никогда не смогу сказать ему это, — произнесла Лала'ти, когда снова обрела голос. — Потому что его больше нет. Ты занял его место. Ты, кто бы ты ни был.
Она подняла руку и коснулась его лица — провела пальцами по скуле, по линии челюсти, как делала это в хижине целителей три дня назад. Но теперь в этом жесте было что-то иное. Не поиск знакомого. Прощание.
— Мой сын боялся этого испытания больше всего на свете, — повторила она, и её глаза встретились с его. — Он никогда бы не убил палулукана голыми руками. Он бы убежал. И я бы любила его за это, потому что он остался бы жив.
Пауза. Дождь шумел в листьях.
— Кто ты?
Вопрос, который она уже задавала. Но теперь он звучал иначе — не как обвинение, не как требование. Как последняя попытка понять.
Иллидан смотрел на неё, и где-то глубоко внутри, в том месте, которое он считал давно омертвевшим, что-то отозвалось на её боль. Он не мог дать ей то, чего она хотела. Не мог вернуть ей сына. Не мог притвориться тем, кем не был.
Но он мог дать ей правду. Или хотя бы её часть.
— Я не знаю, кто я теперь. Возможно, твой сын все еще живет во мне, и просто вспомнил свою прошлую жизнь, — сказал он, и его голос был тише, чем обычно. Менее контролируемым. — Я помню… вещи. Имена. Лица. Запахи. Я помню твой голос, поющий колыбельную — песню про рыбу, которая хотела летать и которая в конце нашла море в небе. Я помню, как пахнет твоя стряпня, когда ты готовишь праздничное блюдо из корней таро. Я помню, как ты смеёшься, когда отец рассказывает свои старые охотничьи байки — те, которые ты слышала сотню раз.
Глаза Лала'ти расширились. Это были детали, которые знал только Тире'тан. Детали, которые не мог знать никакой злой дух, вселившийся в чужое тело.
— Но внутри… — Иллидан запнулся, подбирая слова, — …там, где должен быть страх, там, где должна быть неуверенность, там, где должен быть твой сын… там что-то другое. Что-то старое. Твёрдое. Холодное.
Он помолчал.
— Я уже говорил тебе — я помню, как он плакал в лесу за день до испытания. Как он сидел под корнями старого дерева, обхватив колени руками, и думал о том, что лучше бы ему умереть, чем опозориться перед тобой. Я помню это так ясно, как будто это было со мной.
Лала'ти вздрогнула. Она не знала об этом. Тире'тан никому не рассказывал.
— Но когда я вспоминаю это, — продолжил Иллидан, — я не чувствую его страха. Я чувствую только… тень. Эхо чужой эмоции. Как будто смотришь на чью-то боль через толстое стекло.
Он замолчал. Дождь продолжал падать, стекая по его лицу, как слёзы, которых он не мог пролить.
Лала'ти долго смотрела на него. Её рука всё ещё касалась его щеки — мокрая от дождя, тёплая, дрожащая.
— Моего сына больше нет, — сказала она наконец, и это было не вопросом, а констатацией. — Того мальчика, которого я родила и растила… его больше нет. Что бы ни случилось у Нейралини той ночью… оно забрало его.
Иллидан не ответил. Ответа не требовалось.
— Но ты… — она убрала руку от его лица и отступила на шаг, — …ты несёшь в себе что-то от него. Его память. Его лицо. Часть его… сущности, может быть. Я не понимаю, как это работает. Я не шаманка, не целительница. Я просто мать.
Она выпрямилась, и что-то в её позе изменилось. Плечи расправились. Подбородок поднялся. Она больше не была сломленной женщиной, оплакивающей сына. Она была… чем-то другим. Кем-то, кто принял решение.
— Я не могу любить тебя как сына, — сказала она твёрдо. — Это было бы ложью. Предательством его памяти.
Иллидан кивнул. Он не ожидал ничего другого.
— Но я могу… — она запнулась, подбирая слова, — …я могу быть рядом. Не как мать. Как… как кто-то, кто помнит его. Кто знал его. Кто может рассказать тебе о нём то, чего ты не помнишь. Чтобы хоть что-то от него осталось в этом мире.
Она посмотрела ему в глаза.
— Это всё, что я могу дать. Этого достаточно?
Иллидан смотрел на неё — на эту женщину, которая только что потеряла сына во второй раз, окончательно, бесповоротно. Которая признала, что существо перед ней — не её ребёнок. И которая всё равно предлагала… что? Не любовь. Не принятие. Но присутствие. Связь. Мост между тем, кем он был, и тем, чьё место он занял.
Он не заслуживал этого. Он знал это с абсолютной уверенностью. Он украл у неё сына, пожрал его сущность, занял его жизнь. Он был чудовищем по любым меркам, которые она могла понять.
И всё же…
— Достаточно, — сказал он. — Спасибо.
Слово вырвалось прежде, чем он успел его остановить. Он не помнил, когда в последний раз говорил «спасибо» и имел это в виду. Может быть, никогда.
Лала'ти кивнула — коротко, сдержанно. Она не улыбнулась, но что-то в её лице смягчилось.
— Я пойду, — сказала она. — Ней'тем проснётся и будет искать меня.
Она повернулась и пошла по мокрой тропе обратно к деревне. Иллидан смотрел ей вслед, пока её силуэт не растворился в пелене дождя.
Он простоял под дождём ещё долго — достаточно долго, чтобы промокнуть насквозь, чтобы вода пропитала повязки на плече, чтобы холод проник в кости. Это было неразумно с медицинской точки зрения. Мо'ана отчитала бы его за такое пренебрежение к собственному здоровью.
Но ему нужно было это время. Время, чтобы обработать то, что только что произошло.
Лала'ти приняла решение. Не простила его — прощать было нечего, потому что она не считала его виноватым в том смысле, в каком можно винить разумное существо. Она просто… признала реальность. Адаптировалась к ней. Нашла способ жить с тем, что случилось.
Это было сильнее, чем он ожидал от неё. Сильнее, чем он ожидал от любого существа в подобной ситуации.
Он думал о своей собственной матери — Лилиане Ярость Бури, чьё лицо он почти не помнил. Она умерла, когда он и Малфурион были ещё совсем молоды, задолго до того, как их пути разошлись, задолго до того, как мир узнал имя Иллидана. Он не знал, как бы она отнеслась к тому, кем он стал. Вероятно, с ужасом. Вероятно, отреклась бы от него, как отреклись все остальные.
Но Лала'ти… Лала'ти потеряла сына и всё равно нашла в себе силы протянуть руку тому, кто занял его место. Не из любви. Из чего-то другого. Из того упрямого, несгибаемого стержня, который, видимо, был у всех матерей, независимо от того, в каком мире они жили.
Он развернулся и пошёл обратно в деревню. Дождь начинал стихать, и сквозь разрывы в облаках пробивались первые лучи солнца.
День прошёл в рутинных заботах. Мо'ана действительно отчитала его за промокшие повязки — долго и сердито, на языке, половину слов которого он не понял, но общий смысл был ясен. Она сменила перевязку, намазала рану свежей порцией жгучей мази и велела ему сидеть в хижине до вечера.
Он не послушался, конечно. Как только она ушла, он вышел наружу и начал исследовать деревню — не праздно, а с целью. Он запоминал расположение хижин, пути между ними, места, где можно было пройти незамеченным, и места, где любой шаг был на виду. Он изучал жителей — кто чем занимался, кто с кем разговаривал, какие группы формировались естественным образом.
Это была разведка. Та же разведка, которую он проводил бы перед штурмом вражеской крепости или перед проникновением в логово врага. То, что «враг» здесь был абстрактным понятием, не имело значения. Информация всегда была оружием.
К полудню дождь прекратился окончательно, и деревня ожила. Дети высыпали на мосты и платформы, их смех и крики наполнили воздух. Женщины вынесли на просушку всё, что успело отсыреть. Охотники начали собираться у главной платформы, обсуждая планы на вечернюю вылазку.
Иллидан наблюдал за всем этим с ветки высокого дерева, куда забрался, чтобы получить лучший обзор. Он видел, как Тсу'мо со своей свитой прошёл через центральную площадь — их взгляды скользнули по окрестностям, но вверх они не смотрели. Он видел, как Ка'нин помогал матери нести корзину с корнями — его друг двигался осторожно, то и дело оглядываясь, словно ожидая, что Иллидан появится из-за угла. Он видел, как группа молодых охотников собралась у тренировочной площадки, и среди них — Нира'и, девушка-следопыт с внимательными глазами.
И он видел, как Цахик вышла из своей хижины, посмотрела прямо на то дерево, где он сидел — как будто точно знала, где он находится — и едва заметно кивнула.
Время пришло.
Нейралини стояло на небольшой поляне в получасе ходьбы от деревни — не то же древо, у которого произошло его «пробуждение», но похожее. Меньше, моложе, его корни ещё не успели сплестись в тот лабиринт, который окружал старое Древо Душ. Но сияние было таким же — мягкое, пульсирующее свечение, которое, казалось, исходило из самой сердцевины ствола.
Цахик уже ждала его. Она сидела на одном из корней, скрестив ноги, её цвату лежала на коленях, а глаза были закрыты. Но когда Иллидан вступил на поляну, она открыла их — как будто почувствовала его приближение.
— Ты пришёл, — сказала она. — Хорошо. Садись.
Иллидан сел напротив неё, на другой корень. Земля здесь была мягкой, покрытой толстым слоем мха, и под ним ощущалась странная вибрация — как будто сама почва дышала.
— Прежде чем мы начнём, — произнесла Цахик, — я хочу, чтобы ты понял одну вещь. То, чему я собираюсь тебя учить — это не магия. Не сила, которую можно взять или украсть. Это… связь. Отношение. Разговор между тобой и всем, что живёт.
— Я знаю, — сказал Иллидан. — Я пробовал прошлой ночью. Пытался приказать Эйве. Она не ответила.
Цахик кивнула, и на её губах мелькнула тень улыбки — не насмешливой, скорее понимающей.
— Конечно не ответила. Ты пришёл к ней как завоеватель, требующий дани. Она не понимает такого языка. Или понимает — но не желает на нём говорить.
— Тогда научи меня правильному языку.
— Это не так просто. — Цахик выпрямилась, и её тон стал серьёзнее. — Язык, о котором я говорю, нельзя выучить как набор слов или правил. Его нужно… почувствовать. Принять. Стать его частью.
Она замолчала, глядя на него с тем изучающим выражением, которое он уже начал узнавать.
— Ты — воин, — сказала она. — Ты сам это признал. Всю свою жизнь ты брал силой то, что хотел. Сражался. Побеждал или проигрывал. Это… — она указала на светящееся дерево за своей спиной, — …это требует противоположного. Не брать — отдавать. Не сражаться — принимать. Не побеждать — сливаться.
— Звучит как капитуляция.
— Для тебя — возможно. Но это не так. — Она наклонилась вперёд. — Река не капитулирует перед берегами. Она течёт вместе с ними. И со временем она прорезает даже самый твёрдый камень — не силой удара, а постоянством присутствия.
Иллидан обдумал её слова. Они напомнили ему кое-что — уроки, которые он отвергал тысячи лет назад, слова, которые презирал как слабость.
Голос Малфуриона. Его проклятого брата, который всегда был прав — и которого он всегда ненавидел именно за это.
— Допустим, я готов попробовать, — сказал он вслух. — С чего начать?
Цахик улыбнулась — на этот раз полноценно, и морщины на её лице сложились в узор, который делал её похожей на древнюю, мудрую черепаху.
— С самого простого. С того, чтобы замолчать.
Первый урок оказался именно таким, каким она его описала: абсурдно простым и невыносимо сложным одновременно.
Цахик велела ему сесть удобно, закрыть глаза и просто… слушать. Не анализировать. Не классифицировать. Не планировать. Просто слушать звуки леса вокруг — шелест листьев, пение птиц, жужжание насекомых, далёкий плеск воды.
Для Иллидана это было пыткой.
Его разум не умел бездействовать. Каждый звук автоматически запускал цепочку анализа: источник, расстояние, потенциальная угроза. Шорох в кустах — мелкое животное, грызун, не опасно. Крик птицы — сигнал тревоги, что-то потревожило стаю на северо-востоке. Шелест листьев — ветер с запада, три-четыре метра в секунду.
— Ты снова считаешь, — голос Цахик прорезал его концентрацию. — Я вижу, как двигаются твои глаза под веками. Прекрати.
— Я не могу просто прекратить думать.
— Можешь. Ты просто не хочешь. — Она помолчала. — Мышление для тебя — это контроль. Способ держать мир на расстоянии, анализировать его, манипулировать им. Отказаться от мышления — значит отказаться от контроля. Это пугает тебя.
Иллидан открыл глаза и посмотрел на неё.
— Я не боюсь.
— Нет, — согласилась она. — Ты не боишься боли. Не боишься смерти. Но ты боишься потерять себя. Раствориться. Стать частью чего-то, что больше тебя.
Она попала в цель. Он не показал этого — лицо осталось неподвижным — но она всё равно увидела. Как она это делала — он не понимал.
— Эйва не отнимет тебя, — сказала Цахик мягче. — Она не поглощает, не порабощает. Она… включает в себя. Делает частью целого, но не уничтожает отдельного. Это как… — она поискала сравнение, — …как нота в песне. Нота не перестаёт быть нотой, когда звучит вместе с другими. Она становится чем-то большим — частью мелодии.
— Красивая метафора.
— Не метафора. Факт. — Она указала на его цвату. — Когда ты соединяешься с другим живым существом через это — с животным, с растением, с самой Эйвой — ты не исчезаешь. Ты расширяешься. На время ты становишься больше, чем был. А потом возвращаешься к себе — но уже с тем, что узнал, что почувствовал.
Иллидан посмотрел на свою цвату — пучок розоватых нейронных щупалец, которые слабо шевелились сами по себе. Он помнил ощущение от контакта с растением прошлой ночью — тот «океан шёпотов» за пределами простого сознания цветка. Он помнил, как отдёрнулся.
— Я попробую ещё раз, — сказал он.
— Не торопись. Сначала научись слушать без анализа. Потом — чувствовать без защиты. И только потом — соединяться без страха.
— Сколько это займёт?
Цахик пожала плечами.
— У обычного ребёнка — несколько лун. У взрослого, который учится заново — больше. У тебя… — она посмотрела на него оценивающе, — …не знаю. Ты не обычный. Твой разум силён, но закрыт. Как крепость. Нужно найти ворота, которые ты согласишься открыть.
Она поднялась.
— На сегодня достаточно. Практикуй слушание — каждый день, по меньшей мере час. Найди тихое место, сядь, закрой глаза. И когда поймаешь себя на анализе — остановись. Начни сначала. Снова и снова, пока не научишься.
— Это всё? — Иллидан не скрыл разочарования. — Я думал, ты научишь меня чему-то… большему.
— Я научу. Когда ты будешь готов. — Она посмотрела на него сверху вниз. — Воин, который не умеет ждать — не воин. Он просто На’ви с оружием. Ты сам сказал, что вёл войны тысячи лет. Неужели за это время не научился терпению?
Иллидан промолчал. Она была права — и это раздражало его почти так же сильно, как когда-то раздражала правота Малфуриона.
— Завтра, — сказала Цахик, уже уходя. — В это же время. И принеси что-нибудь поесть — уроки на пустой желудок плохо усваиваются.
Он остался на поляне один.
Нейралини мерцало в сгущающихся сумерках, его свечение становилось ярче по мере того, как угасал дневной свет. Иллидан сидел неподвижно, глядя на дерево, и думал.
Цахик хотела, чтобы он научился «слушать без анализа». Чувствовать без защиты. Открыться тому, что больше его.
Всё это противоречило каждому инстинкту, каждому уроку, каждому опыту его долгой жизни. Он выжил потому, что анализировал. Потому, что защищался. Потому, что никогда, никому не открывался полностью.
Последний раз, когда он позволил себе быть уязвимым — по-настоящему уязвимым — был… когда? Когда он признался Тиренд в своих чувствах? Это закончилось катастрофой. Когда он поверил, что Легион может быть побеждён изнутри? Ещё одна катастрофа. Каждый раз, когда он открывался, мир бил его по этому открытому месту.
Но здесь… здесь у него не было выбора. У него не было магии. Не было демонической силы. Не было армии за спиной. Всё, что у него было — это тело юного на'ви и связь с планетарным сознанием, которое отказывалось подчиняться его воле.
Если он хотел выжить в этом мире — по-настоящему выжить, а не просто существовать — ему нужно было научиться его правилам. Даже если эти правила противоречили всему, во что он верил.
Он закрыл глаза.
Шелест листьев. Он не стал оценивать направление ветра. Пение птицы. Он не стал определять вид. Журчание ручья где-то вдалеке. Он не стал рассчитывать расстояние.
Он просто… слушал.
Прошла минута. Две. Три.
Его разум бунтовал. Мысли лезли, как сорняки, — о Тсу'мо, о завтрашнем дне, о том, что нужно проверить рану, о том, что он голоден. Он отталкивал их. Снова и снова, как отталкивал вражеские клинки в бою.
Десять минут. Двадцать.
Мышцы начали затекать. Он проигнорировал это.
Тридцать минут.
И тогда — на краткий миг, не дольше удара сердца — что-то изменилось.
Он не мог описать это словами. Это было похоже на то, как если бы стена, которую он не замечал, вдруг стала прозрачной. Он всё ещё слышал те же звуки — листья, птицы, вода — но теперь он слышал их иначе. Не как отдельные источники информации, а как… части чего-то целого. Как ноты одной мелодии, если использовать метафору Цахик.
И за этой мелодией — далеко, на самом краю восприятия — он почувствовал присутствие. Огромное. Терпеливое. Ждущее.
Эйва.
Он не попытался дотянуться до неё. Не попытался приказать или потребовать. Он просто… признал её присутствие. Как признают присутствие горы на горизонте или океана у берега.
И ему показалось — только показалось, он не мог быть уверен — что присутствие откликнулось. Не словами, не образами. Чем-то более тонким. Чем-то похожим на… признание в ответ.
Потом момент прошёл. Стена снова стала непрозрачной. Он снова был просто Иллиданом, сидящим на корне дерева в чужом мире.
Но что-то изменилось.
Он открыл глаза и посмотрел на Нейралини. Дерево сияло в темноте, его свет пульсировал медленным, ровным ритмом — как сердцебиение.
— Первая нить, — прошептал он, повторяя слова Цахик.
Он не улыбнулся. Но что-то внутри него — что-то, что он давно считал мёртвым — шевельнулось и расправило крылья.
Это было начало.
*** Больше глав — в примечаниях автора к данной работе. Графика выхода новых глав здесь это не коснется — прода будет регулярной, а книга будет загружена в полном объеме, не беспокойтесь:)
*** если вы дошли до этой главы, и вам нравится история — поддержите лайком и комментом. Помогает с мотивацией)
Неделю до ритуала Иллидан заполнил тренировками и медитациями.
Каждое утро, ещё до того как солнце касалось верхушек деревьев, он уходил к Нейралини и сидел там час или два, практикуя то, чему учила его Цахик. Слушать без анализа. Чувствовать без защиты. Позволять миру входить в себя, не пытаясь его контролировать.
Прогресс был медленным — мучительно медленным для того, кто привык брать силой всё, чего хотел. Моменты «прозрачной стены», как он их называл про себя, случались всё чаще, но оставались краткими, неуловимыми. Стоило ему осознать, что это происходит — и ощущение исчезало, как рыба, ускользающая из рук.
Цахик говорила, что это нормально. Что требуется время. Что даже дети на'ви, рождённые в этом мире, учатся годами.
У него не было годов. Он чувствовал это инстинктом воина — ощущение надвигающейся угрозы, которое не давало ему покоя. Слухи о «небесных демонах» ещё не дошли до клана Лесного Покрова, но он знал, что это лишь вопрос времени. Где-то там, за горизонтом, разворачивалась история, которая сметёт этот мир — если он не будет готов.
Но сначала — ритуал.
День официального посвящения выдался ясным и тёплым. Солнце заливало лес золотистым светом, и даже обычно сумрачные тропы под пологом казались праздничными. Птицы пели громче обычного, как будто сама природа отмечала событие.
Иллидан не разделял общего настроения.
Он стоял у входа в свою хижину, одетый в ритуальные украшения, которые принесла Лала'ти: ожерелье из семян и перьев, браслеты на запястьях и щиколотках, полосы краски на лице — белой и синей, в традиционном узоре клана. Накидка из шкуры палулукана лежала на его плечах, тяжёлая и тёплая.
Он чувствовал себя ряженым. Актёром в чужой пьесе.
— Ты готов?
Ка'нин появился на мосту, ведущем к хижине. Он тоже был одет празднично — как почётный сопровождающий того, кто проходит посвящение. Традиция требовала, чтобы друг детства вёл кандидата к Древу Душ.
— Готов, — ответил Иллидан, хотя это было не совсем правдой.
Они пошли вместе — через деревню, мимо хижин и платформ, мимо десятков на'ви, которые останавливались и смотрели им вслед. Некоторые кивали, некоторые отводили глаза. Дети показывали пальцами и шептались. Иллидан игнорировал всех.
Тропа к главному Древу Душ — не маленькому Нейралини, у которого он практиковал, а настоящему, древнему, чьи корни уходили в глубину земли на сотни метров — вела через самые густые заросли леса. Здесь было темнее, влажнее, и биолюминесценция растений казалась ярче на фоне вечных сумерек.
Впереди, где тропа расширялась, их ждало племя.
Поляна у Древа Душ была священным местом.
Иллидан видел его впервые — в ту ночь, когда произошло «пробуждение», он был у малого Нейралини на окраине территории клана. Это… это было другое.
Дерево возвышалось над поляной, как живая гора. Его ствол, широкий, как башня, уходил вверх и терялся в переплетении ветвей, которые образовывали купол над головой. Тысячи светящихся нитей свисали с ветвей, как занавес из звёздного света, слабо покачиваясь от малейшего движения воздуха. Корни — толстые, узловатые, покрытые мхом и светящимися грибами — расходились от ствола во все стороны, образуя естественный амфитеатр.
И повсюду — на корнях, на камнях, на утрамбованной земле — сидели и стояли на'ви. Всё племя. Сотни лиц, освещённых мягким свечением дерева, сотни пар глаз, устремлённых на него.
Иллидан остановился на краю поляны, позволяя своим чувствам адаптироваться. Он слышал тихий гул — не звук, а скорее вибрацию, которая шла от самого дерева, от земли под ногами, от воздуха вокруг. Пульс Эйвы. Здесь, у её сердца, он был почти осязаемым.
— Иди, — прошептал Ка'нин, слегка подтолкнув его. — Цахик ждёт.
Иллидан пошёл.
Толпа расступалась перед ним, как вода перед носом лодки. Он чувствовал их взгляды — любопытные, настороженные, испуганные. Он слышал шёпот, который стихал при его приближении и возобновлялся за его спиной. Он видел лица: Олоэйктин — суровый, непроницаемый; Ней'тем — напряжённый, избегающий прямого взгляда; Лала'ти — бледная, с влажными глазами; Тсу'мо — со скрещёнными на груди руками и кривой усмешкой.
И Цахик — стоящая у самого ствола дерева, под занавесом светящихся нитей, как жрица у алтаря своего божества.
Он остановился перед ней.
— Тире'тан, сын Ней'тема, — произнесла она ритуальным тоном, и её голос разнёсся над поляной, усиленный какой-то акустической особенностью этого места. — Ты прошёл испытание охотника. Ты доказал свою силу и своё мастерство. Теперь ты должен доказать своё единство с Эйвой — Великой Матерью, которая даёт жизнь всему сущему.
Она указала на одну из светящихся нитей, свисающих с ветвей.
— Соедини свою цвату с Древом Душ. Позволь Эйве увидеть тебя — твоё сердце, твой разум, твою душу. Если она примет тебя — ты станешь частью народа. Если отвергнет…
Она не закончила. Не нужно было.
Иллидан посмотрел на нить. Она светилась мягким, розоватым светом, слабо пульсируя в такт тому гулу, который он ощущал с момента появления на поляне. Кончик нити заканчивался чем-то похожим на его собственную цвату — пучком тонких щупалец, которые шевелились сами по себе, как будто искали контакта.
Он поднял свою цвату и протянул её к нити.
Щупальца соприкоснулись.
Мир взорвался.
Нет — мир не взорвался. Он расширился. Раздвинулся во все стороны одновременно, как будто Иллидан всю жизнь смотрел на реальность через узкую щель, а теперь щель превратилась в распахнутые ворота.
Он почувствовал всё.
Дерево — не как объект, а как живое существо, чьи корни уходили глубоко в землю и переплетались с корнями тысяч других деревьев, образуя сеть, которая охватывала весь континент. Животных — от крошечных насекомых в траве до гигантских существ в далёких горах, каждое со своим сознанием, своими страхами и желаниями. На'ви — сотни разумов вокруг него на поляне, тысячи в других кланах, миллионы воспоминаний тех, кто ушёл, но чьи души остались в сети.
И за всем этим — Она. Эйва.
Не богиня в привычном понимании. Не существо с волей и личностью. Что-то… большее. Океан сознания, в котором каждая капля была отдельной жизнью, но все вместе они образовывали нечто целое, нечто, что думало и чувствовало на уровне, недоступном отдельному разуму.
И этот океан хлынул в него.
Голоса предков зашептали вокруг него — не снаружи, а внутри, в самой его голове. Они предлагали воспоминания: детство в лесу, первая охота, любовь, рождение детей, старость, смерть, которая не была концом, а лишь переходом в нечто большее. Они предлагали единство, покой, растворение в вечном потоке жизни.
И Иллидан понял, что это не атака. Не попытка уничтожить его. Это было искреннее, чистое предложение. То, чего жаждал каждый на'ви, к чему они стремились всю жизнь. Слияние с Великой Матерью. Окончательное принятие.
Для него это была смерть.
Всё, чем он был — его воспоминания, его гордость, его ярость, его боль — всё это было отдельным. Всё это было
Он не мог.
Его разум, закалённый тысячелетиями войны и одиночества, сделал то, что делал всегда перед лицом угрозы: сжался, окаменел, превратился в неприступную крепость. Чёрный, колючий алмаз в центре бушующего океана.
И тогда океан изменился.
Тепло сменилось холодом. Приглашение — давлением. Голоса предков, которые только что шептали приветствия, теперь стали настойчивее, требовательнее. Не злыми — Эйва не знала злости в обычном понимании — но неумолимыми. Как прилив, который поднимается независимо от того, хочешь ты этого или нет.
И вместе с этим давлением пришли образы.
Его собственные воспоминания. Каким-то образом Эйва нашла их — не на поверхности, где он держал нейтральные мысли, а глубоко, в тех слоях сознания, которые он защищал сильнее всего.
Он увидел себя — не Тире'тана, а Иллидана — стоящим перед Источником Вечности десять тысяч лет назад. Молодым, полным амбиций, жаждущим силы, которая сделает его равным богам. Он увидел, как поглощает Череп Гул'дана, как демоническая энергия разрывает его изнутри, как его глаза вспыхивают и выгорают, оставляя после себя пустые провалы, заполненные огнём.
Он увидел Тиранду — её лицо, её отвращение, когда она смотрела на то, чем он стал. «Ты больше не тот, кого я знала». Слова, которые резали глубже любого клинка.
Он увидел тюрьму — десять тысяч лет в темноте, в одиночестве, наедине со своей яростью и своими демонами. Камень стен. Цепи на запястьях. Голоса стражей за дверью, которые говорили о нём как о чудовище, которое лучше бы убить, но которое нельзя убить, потому что он всё ещё полезен.
Он увидел предательство Майев — или то, что он считал предательством. Охотницу, которая должна была его охранять, но вместо этого посвятила свою жизнь его уничтожению.
Он увидел Ледяную Корону. Артаса на троне из льда. Клинок, который пел песню смерти. Холод, проникающий в грудь, в сердце, в душу.
И он увидел Тире'тана.
Мальчика, чьё тело он занял. Его детство — счастливое, беззаботное. Его родителей — любящих, заботливых. Его страхи — такие маленькие, такие обычные по сравнению с ужасами, которые видел Иллидан. Его мечты — простые, скромные. Стать охотником. Жениться на Си'ра, девушке с соседней платформы. Вырастить детей. Состариться, окружённым семьёй. Умереть и присоединиться к Эйве.
Он увидел момент у малого Нейралини — тот самый момент, когда сознание Тире'тана начало растворяться под напором Эйвы. Он увидел ужас мальчика, его отчаянную попытку удержаться, его последнюю мысль — не о себе, а о матери, о том, как она будет плакать.
И он увидел себя. Голодную, бездомную душу, дрейфующую в пустоте между мирами. Как он нашёл эту трещину. Как вцепился в неё. Как пожрал то, что осталось от Тире'тана, чтобы занять его место.
Иллидан чувствовал, как его защита трещит под давлением океана. Он не мог бороться с этим вечно. Эйва была слишком огромной, слишком всеобъемлющей. Рано или поздно она проломит его стены.
Но он не собирался сдаваться. Не сейчас. Не так.
Он собрал всю свою волю — ту волю, которая позволяла ему выдерживать пытки, противостоять демонам, бросать вызов богам — и ответил.
Не словами. Образами.
Он показал Эйве Пылающий Легион. Армии демонов, затопляющие миры, как чёрная вода. Планеты, обращённые в пепел. Цивилизации, стёртые из существования. Он показал ей масштаб разрушения, который она не могла вообразить, потому что ничего подобного никогда не касалось её мира.
Он показал ей свои войны. Не как оправдание — как объяснение.
И он показал ей свой выбор. Снова и снова, на протяжении тысячелетий. Жертвовать частью себя ради силы, которая нужна для победы. Становиться чудовищем, чтобы сражаться с чудовищами. Терять всё, что любил — и продолжать сражаться, потому что альтернативой было уничтожение всего.
Океан замер.
Давление исчезло — так внезапно, что Иллидан пошатнулся. Голоса предков отступили, превратившись в далёкий шёпот. Образы растворились.
И в наступившей тишине он услышал ответ.
Не слова. Не образы. Что-то более тонкое — как эхо от прикосновения. Признание. Не принятие, не отвержение — что-то среднее. Как будто Эйва смотрела на него, оценивала, решала.
И решила — отложить решение.
Он упал на колени.
Его тело сотрясала дрожь, которую он не мог контролировать. Пот заливал глаза, смешиваясь с чем-то ещё — слезами? Он плакал? Он не плакал тысячи лет.
Желудок скрутило, и его вырвало — прямо на священную землю у корней Древа Душ. Где-то на краю сознания он слышал потрясённые возгласы толпы, но не мог заставить себя обратить на них внимание.
Руки Цахик легли ему на плечи — тёплые, твёрдые, удерживающие.
— Дыши, — её голос был тихим, только для него. — Медленно. Глубоко. Ты здесь. Ты жив.
Он дышал. Медленно. Глубоко.
Постепенно мир вернулся в фокус. Поляна. Дерево. Толпа, которая смотрела на него с ужасом, непониманием, отвращением. Он поднял голову и встретил их взгляды.
— Что произошло? — голос Олоэйктина прорезал тишину. Вождь подошёл ближе, его лицо было напряжённым. — Цахик, что произошло?
Цахик выпрямилась, не убирая рук с плеч Иллидана.
— Эйва не приняла его, — сказала она медленно. — Но и не отвергла.
— Что это значит?
— Это значит, что он завис между мирами. — Её голос был странным — не испуганным, но потрясённым. — Это случается редко. Очень редко. Когда душа слишком… другая, чтобы слиться с целым, но недостаточно тёмная, чтобы быть изгнанной.
Ропот прокатился по толпе. Тсу'мо выступил вперёд, его лицо было искажено торжеством.
— Я говорил! Я говорил вам всем! Он одержим! Даже Эйва отвергает его!
— Она не отвергла, — повторила Цахик резче. — Она… ждёт. Наблюдает. Решает.
— И пока она «решает», мы должны терпеть это… это существо среди нас?
— Тсу'мо, молчи, — голос Олоэйктина был тяжёлым, как камень. — Это не твоё дело.
Но Тсу'мо не собирался молчать. Он указал на Иллидана — всё ещё стоящего на коленях, бледного, залитого собственной рвотой и слезами.
— Посмотрите на него! Это не благословение Эйвы! Это проклятие! Он принёс в наш клан что-то чужое, что-то тёмное! Я видел это в его глазах с первого момента! А теперь и Эйва видит!
Иллидан поднял голову. Его глаза встретились с глазами Тсу'мо.
Он не знал, что Тсу'мо увидел в этом взгляде. Но юноша отступил на шаг, его торжество сменилось чем-то более примитивным — страхом.
— Достаточно.
Голос Цахик был негромким, но что-то в нём заставило всех замолчать. Она помогла Иллидану подняться на ноги, поддерживая его за локоть.
— Ритуал окончен. Эйва дала свой ответ — и этот ответ не вам толковать, молодой воин. — Она посмотрела на Тсу'мо, и в её взгляде было что-то, что заставило его отвести глаза. — Тире'тан остаётся членом клана. Он прошёл испытание охотника. Он предстал перед Древом Душ и выжил.
— Но…
— Выжил, — повторила она с нажимом. — Это больше, чем можно сказать о некоторых. Эйва не убила его, не изгнала. Она позволила ему уйти. Это само по себе — знак.
Она повернулась к толпе.
— Расходитесь. Все. Ритуал окончен.
Дорога обратно в деревню была тихой.
Цахик вела Иллидана по тропе, поддерживая его, когда он спотыкался. Он ненавидел эту слабость — ненавидел, что его тело не слушалось, что он нуждался в помощи, что десятки глаз видели его таким.
Но у него не было сил на гордость. Не сейчас.
Когда они отошли достаточно далеко от поляны, Цахик остановилась. Она посмотрела на него — долгим, оценивающим взглядом.
— Что ты видел? — спросила она.
Иллидан молчал.
— Я чувствовала… отголоски, — продолжила она. — Когда ты был там, в связи с Эйвой. Я не могла видеть твои образы напрямую — твой разум слишком защищён. Но я чувствовала… эхо. Огонь. Лёд. Армии. Смерть.
— Это мои воспоминания, — сказал он наконец. — Моя жизнь. То, что было до этого тела.
— И это увидела Эйва.
— Да.
Цахик кивнула медленно.
— Теперь я понимаю, почему она не приняла тебя. Ты несёшь в себе слишком много… тьмы. Боли. Одиночества. Это противоречит всему, чем она является.
— Но она и не отвергла меня.
— Нет. — Цахик посмотрела на него, и в её глазах было что-то новое — не страх, не осуждение, а какое-то странное уважение. — Ты показал ей что-то ещё. Я не знаю, что именно. Но она… заинтересовалась. Или засомневалась. Или и то, и другое.
Она помолчала.
— Ты сказал ей правду? О том, кто ты?
— Я показал ей то, что я есть. Это близко к правде.
— И она не уничтожила тебя.
— Нет.
Цахик вздохнула — тяжело, как будто сбросила с плеч огромный груз.
— Тогда это всё, на что мы можем надеяться. Пока.
Она снова взяла его под локоть и повела дальше по тропе.
— Отдыхай сегодня. Завтра мы поговорим о том, что делать дальше.
— Что делать дальше?
Цахик не ответила сразу. Они прошли ещё несколько шагов в молчании, прежде чем она заговорила снова.
— Эйва показала мне кое-что. В тот момент, когда вы были связаны. Не твои воспоминания — свои. Образ мальчика. Того, чьё тело ты занимаешь.
Иллидан остановился.
— Тире'тана.
— Да. — Цахик не смотрела на него, её глаза были устремлены куда-то в лесную чащу. — Эйва помнит всех своих детей. И она помнит его. Его страх. Его любовь к матери. Его последнюю мысль.
Она повернулась к нему.
— Ты украл его жизнь, дух-воин. Занял его место. Это факт, который нельзя изменить. Но Эйва дала тебе шанс — я не знаю почему, но она дала. И теперь у тебя есть долг. Перед ней. Перед ним. Перед всеми, чьи жизни ты ещё не украл.
— Какой долг?
— Доказать, что его смерть не была напрасной. — Её голос был твёрдым, непреклонным. — Стать тем, кем он никогда не смог бы стать. Защитить то, что он любил. Сделать что-то, что оправдает… всё это.
Она указала на него — на его тело, его лицо, его существование.
— Это единственный путь, который я вижу для тебя. Единственный способ, которым ты можешь заслужить право быть здесь.
Иллидан смотрел на неё, и где-то в глубине его сознания слова Цахик резонировали с чем-то, что он чувствовал сам — с тех пор, как впервые открыл глаза в этом теле.
Долг. Не любовь, не принадлежность — долг.
Он понимал долг. Он знал, как жить ради долга. Это было единственное, что у него осталось.
— Я понял, — сказал он.
Цахик кивнула.
— Хорошо. А теперь идём. У тебя впереди ещё много работы.
И они пошли дальше — старая шаманка и существо из другого мира, связанные теперь чем-то большим, чем просто секрет. Связанные целью.
*** Больше глав (на две главы) и интересных историй — в примечаниях автора к данной работе. Дело добровольное (как пирожок купить), но держит в тонусе. Графика выкладки глав здесь это никак не коснется — работа будет обновляться регулярно, работа будет выложена полностью:)
Ночь после ритуала Иллидан провёл без сна.
Он лежал на ложе в хижине Тире'тана, глядя в темноту, и его разум снова и снова возвращался к тому, что произошло у Древа Душ. Океан сознания. Голоса предков. Воспоминания Тире'тана — яркие, живые, как будто мальчик всё ещё существовал где-то внутри него.
Последняя мысль умирающего: не о себе, а о матери.
Иллидан не знал, что делать с этим знанием. Он убивал раньше — сотни, тысячи раз. Демонов, врагов, иногда союзников, которые становились препятствием. Смерть была инструментом, средством достижения цели. Он никогда не думал о последних мыслях своих жертв.
Теперь же он не мог перестать думать.
Рассвет застал его сидящим у входа в хижину, наблюдающим, как первые лучи солнца пробиваются сквозь полог леса. Он не чувствовал усталости — или, точнее, усталость была такой глубокой, что перешла в какое-то оцепенение, похожее на спокойствие.
В какой-то момент раздались шаги на мосту. Он узнал их раньше, чем увидел идущую — шаги были лёгкие, уверенные, с едва заметной хромотой на левую ногу.
— Ты не спал, — сказала Цахик, останавливаясь рядом. Это не было вопросом.
— Нет.
Она кивнула с таким видом, как будто ожидала этого.
— Идём. Я должна тебе кое-что показать.
— Что именно?
— Увидишь.
Она развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Иллидан помедлил секунду, потом встал и последовал за ней.
Они шли долго — гораздо дольше, чем до Нейралини или даже до главного Древа Душ. Тропа вела прочь от деревни, в ту часть леса, где Иллидан ещё не бывал. Здесь деревья росли гуще, их корни переплетались так плотно, что приходилось то и дело перелезать через живые барьеры. Биолюминесценция почти не проникала сюда — даже в разгар дня царил вечный сумрак.
Цахик двигалась уверенно, не сбавляя шага, несмотря на свой возраст. Она явно знала эти места.
— Куда мы идём? — спросил Иллидан наконец.
— К месту, где ты убил палулукана.
Он замер на полушаге.
— Зачем?
— Увидишь, — повторила она, не оборачиваясь.
Они шли ещё около часа, пока лес не начал редеть и впереди не показалась знакомая поляна. Иллидан узнал её сразу — искорёженные корни, следы борьбы, всё ещё различимые на мягкой почве. Здесь он сражался с палулуканом. Здесь он его победил.
Тело хищника уже убрали — забрали шкуру, кости, всё, что можно было использовать. Но запах смерти всё ещё висел в воздухе, слабый, но различимый для его обострённых чувств.
Цахик не остановилась на поляне. Она пересекла её и углубилась в чащу на противоположной стороне, туда, где заросли становились почти непроходимыми.
— Логово, — сказала она, указывая вперёд. — Там.
Иллидан увидел его — тёмное отверстие между корнями гигантского дерева, похожее на вход в пещеру. Земля вокруг была утоптана, усеяна костями и остатками добычи. Запах здесь был сильнее — мускус, кровь, что-то кислое.
— Логово палулукана, которого я убил?
— Да. Той самой самки.
Цахик остановилась у входа в логово и посмотрела на него.
— Палулуканы — одиночные хищники. Самцы и самки сходятся только для спаривания, потом расходятся. Самка рожает детёнышей и заботится о них первые недели, пока они не окрепнут. Потом они уходят — каждый сам по себе.
— Я знаю это, из памяти Тире'тана.
— Тогда ты знаешь, что обычно детёныши палулукана рождаются сильными. Они способны охотиться на мелкую добычу уже через несколько дней после рождения. К тому моменту, когда ты убил их мать, они уже должны были уйти.
— Должны были?
Цахик не ответила. Вместо этого она указала на вход в логово.
— Загляни внутрь.
Иллидан нагнулся и заглянул в тёмное отверстие. Его глаза, привыкшие к темноте, различили внутреннее пространство — относительно небольшое логово, выстланное мхом и сухими листьями. Кости добычи валялись по углам. И в дальнем конце, свернувшись в клубок…
Он замер.
Существо было маленьким — размером с крупную кошку, не больше. Чёрная кожа, тусклая и морщинистая, без характерных биолюминесцентных узоров взрослых палулуканов. Шесть конечностей, слишком тонких, слишком слабых. Голова, непропорционально большая для тела, с закрытыми глазами — не закрытыми, понял Иллидан, присмотревшись. Недоразвитыми. Плёнка век срослась, оставляя лишь узкие щели, через которые едва пробивался свет.
Детёныш палулукана. Но не такой, каким он должен быть.
— Он родился последним, — сказала Цахик за его спиной. — И родился неправильно. Слишком слабым. Почти слепым. Его братья и сёстры ушли дней десять назад. Он остался.
— Почему мать не убила его? — спросил Иллидан. Это был логичный вопрос. В дикой природе дефектное потомство обычно уничтожалось.
— Может быть, только собиралась. Может быть, ждала, пока он умрёт сам. — Цахик пожала плечами. — Теперь это не имеет значения. Ты убил её. И теперь он медленно умирает от голода.
Иллидан выпрямился и посмотрел на шаманку.
— Зачем ты привела меня сюда?
— Как думаешь?
Он понял — конечно же, в ту же минуту как увидел это существо. Но понимание не означало принятие.
— Нет.
— Нет?
— Это ниже моего достоинства. — Слова вырвались раньше, чем он успел их обдумать. — Я — воин. Командующий. Я вёл армии в бой. Я противостоял силам, которые уничтожали миры. Я не собираюсь возиться с… — он указал на логово, — …с отбраком. С существом, которое даже природа признала недостойным жизни.
Цахик смотрела на него, и в её глазах не было ни гнева, ни осуждения. Только усталость — глубокая усталость существа, которое видело слишком много.
— Достоинство, — повторила она. — Ты говоришь о достоинстве. Ты, занявший чужое тело. Ты, укравший чужую жизнь. Ты, от которого Эйва отвернулась, не приняв в своё лоно.
Её голос не повысился ни на ноту, но каждое слово било, как удар хлыста.
— У тебя нет достоинства, дух-воин. Ты — пустое место сейчас. Дух без пристанища. Воин без войны. Убийца без цели. Всё, чем ты был в своём мире — твои армии, твоя сила, твоя слава — ничего этого здесь нет. Здесь ты — никто. Юноша с украденным лицом, которого боится и презирает его собственное племя.
Иллидан стиснул кулаки. Ярость поднималась в нём, знакомая и горячая.
— Осторожнее со словами, старуха.
— Или что? — Цахик не отступила, не дрогнула. — Ты убьёшь меня? Единственного союзника, который у тебя есть? Единственную, кто знает правду о тебе и не убежала в страхе?
Она шагнула к нему, и, несмотря на её возраст, в этом движении была сила, которую он не ожидал.
— Ты хочешь достоинства? Заслужи его. Построй его заново, с нуля, как строят хижину из веток и листьев. Начни с малого. С чего-то настолько ничтожного, что это не потребует от тебя жертвовать твоей драгоценной гордостью.
Она указала на логово.
— Начни с него. С существа, которое так же обречено, как был обречён ты в пустоте. Которое цепляется за жизнь вопреки всему, хотя мир уже списал его со счетов. Он не заслуживает смерти только потому, что родился не таким, как остальные.
Иллидан молчал. Её слова попали в цель — глубже, чем он хотел признать.
— Это не милосердие, — продолжила Цахик тише. — Не благотворительность. Это испытание. Для тебя. Ты умеешь убивать — это ты доказал. Ты умеешь выживать — это очевидно. Но умеешь ли ты отдавать? Умеешь ли ты заботиться о чём-то, кроме себя? Умеешь ли ты нести ответственность за жизнь, а не только за смерть?
Она отступила на шаг.
— Эйва наблюдает за тобой. Она не приняла тебя, но и не отвергла. Она ждёт. Хочет увидеть, кто ты на самом деле. Это… — она снова указала на логово, — …это шанс показать ей себя.
Иллидан стоял неподвижно, глядя на вход в логово. Оттуда не доносилось ни звука — детёныш был слишком слаб даже для того, чтобы скулить.
Он думал о Тире'тане. О его последней мысли. О долге, который Цахик возложила на него прошлой ночью.
Как выхаживание умирающего детёныша хищника докажет это? Какой в этом смысл?
Но потом он подумал о другом. О себе — не здесь, не сейчас, а о своем прошлом, больше десяти тысяч лет тому назад. О молодом ночном эльфе, который был так жаден до силы, так уверен в своей правоте, что готов был пожертвовать чем угодно ради неё. Который никогда не заботился ни о ком, кроме себя — даже когда думал, что заботится о других.
Малфурион умел заботиться. Тиренд умела. Пусть у них было много недостатков, зашоренность мышления, узость взглядов и в целом, хроническое умственное помешательство на природе — они растили, лечили, защищали. Они были друидом и жрицей, хранителями жизни.
Он же был только разрушителем. Только оружием, направленным на врага.
И куда это его привело? К смерти. К пустоте. К украденному телу в чужом мире. Возможно, настала пора попробовать иначе.
Он нагнулся и полез в логово.
Пространство в дальней его части было тесноватым — ему пришлось почти ползти на четвереньках, чтобы добраться до нужного угла. Запах здесь был густым, почти осязаемым: застарелая кровь, моча, разложение. Детёныш никак не двигался, когда Иллидан приблизился к нему лишь его бока едва заметно вздымались — он ещё дышал.
Иллидан протянул руку и коснулся его. Существо вздрогнуло. Его голова поднялась — слабо, с видимым усилием — и недоразвитые глаза попытались найти источник прикосновения. Маленькая пасть раскрылась, обнажая дёсны без зубов, и оттуда вырвалось шипение — тонкое, жалкое, совсем не похожее на рёв его матери.
Потом детёныш попытался укусить его палец. Иллидан не отдёрнул руку. Он позволил беззубым дёснам сомкнуться на его коже — слабое давление, не способное причинить ни малейшего вреда. Детёныш держался несколько секунд, потом отпустил, обессиленный даже этим минимальным усилием.
Но он не сдался. Он снова поднял голову, снова попытался шипеть, снова открыл пасть для укуса. Воля к жизни. Отчаянная, упрямая, живущая вопреки всему.
Иллидан знал это чувство. Он сам цеплялся за существование точно так же — в тюрьме, в пустоте между мирами, в каждый момент своей проклятой, бесконечной жизни.
— Ты такой же, как я, — прошептал он, не осознавая, что говорит вслух. — Мир уже списал тебя со счетов. Решил, что ты не заслуживаешь жить. Но я вижу, что ты с этим не согласен.
Детёныш, конечно, не понял слов. Но что-то в тоне голоса — или, может быть, в тепле руки, которая всё ещё касалась его бока — заставило его замереть. Шипение прекратилось. Маленькое тело чуть расслабилось.
Иллидан осторожно подсунул руки под детёныша и поднял его. Существо было легче, чем он ожидал — кожа да кости. Оно не сопротивлялось. Может быть, было слишком слабым для этого, а может — инстинктивно почувствовало, что он не угроза.
Он выполз из логова, держа детёныша на руках. Цахик ждала снаружи. Она посмотрела на него — на его лицо, на существо в его руках — и едва заметно кивнула.
— Он выживет? — спросил Иллидан.
— Не знаю. Может быть. Если ты будешь заботиться о нём правильно.
— Я не знаю, как заботиться о детёныше палулукана.
— Я тоже. — Цахик позволила себе слабую улыбку. — Но мы выясним. Вместе.
Детёныш шевельнулся в его руках. Его голова повернулась в сторону Иллидана — слепые глаза искали что-то, что не могли увидеть. Потом маленькое тело прижалось к его груди, и Иллидан почувствовал, как бьётся сердце существа — быстро, слабо, но упрямо.
— Ему нужно имя, — сказала Цахик.
Иллидан посмотрел на детёныша. На его недоразвитые глаза, на слабые конечности, на тело, которое отказывалось умирать, несмотря ни на что.
— Грум, — сказал он.
— Грум?
— На моём языке это означает «шрам».
Цахик подняла бровь.
— Странное имя для существа, на котором нет шрамов.
— Шрам не на нём. — Иллидан коснулся своей груди. — Шрам здесь, его мать мне его оставила. Это напоминание о том, что я забрал себе. И о том, что я должен дать взамен.
Цахик долго смотрела на него, и в её глазах было что-то, чего он не видел в них раньше.
— Может быть, — сказала она наконец, — может быть, Эйва не ошиблась, оставив тебя здесь.
Дорога обратно в деревню заняла столько же времени, но показалась короче. Иллидан нёс Грума, стараясь не трясти его слишком сильно. Детёныш то засыпал, то просыпался, издавая слабые, жалобные звуки.
— Ему нужно молоко, — сказала Цахик. — Или что-то наподобие. Мясо он пока не сможет есть.
— Где взять молоко для палулукана?
— Нигде. Но у нас есть кормящие матери с грудными детьми. Их молоко должно подойти — по крайней мере, на первое время.
— Они согласятся кормить детёныша хищника, который убивает их сородичей?
— Нет. — Цахик хмыкнула. — Но они согласятся дать молоко, если я попрошу их. А чем ты будешь его кормить дальше, когда он окрепнет — это уже твоё дело.
Когда они вышли на окраину деревни, Иллидан почувствовал на себе взгляды. Первый на'ви, который увидел его — молодой охотник на сторожевой платформе — замер с открытым ртом. Потом его глаза нашли существо в руках Иллидана, и рот открылся ещё шире.
— Это… это…
— Детёныш палулукана, — сказал Иллидан спокойно. — Да.
Охотник отступил на шаг, его рука инстинктивно потянулась к ножу на поясе.
— Пропусти нас, — голос Цахик был ровным, но властным. — И скажи остальным, что это мое решение.
Они прошли дальше, оставляя за собой волну шёпота и потрясённых взглядов.
К тому моменту, когда они добрались до хижины Иллидана, за ними уже следовала небольшая толпа — на безопасном расстоянии, но достаточно близко, чтобы видеть. Дети прятались за ногами родителей. Охотники держали руки на оружии. Женщины перешёптывались, бросая тревожные взгляды.
Тсу'мо, конечно, был среди них.
— Мало того, что он одержим! — его голос разнёсся над толпой. — Теперь он притащил в деревню отродье палулукана! Что дальше? Пригласит самого зверя на ужин?
Кто-то нервно хохотнул. Кто-то поддержал его ропотом.
Иллидан остановился и повернулся к толпе. Грум в его руках шевельнулся, потревоженный резким движением.
— Это существо — моя ответственность, — сказал он, и его голос был достаточно громким, чтобы слышали все. — Я убил его мать. Я взял его жизнь под свою защиту, и буду за ним присматривать. Тот, кто попытается причинить ему вред — будет иметь дело со мной.
Он обвёл взглядом толпу, задерживаясь на каждом лице достаточно долго, чтобы они почувствовали тяжесть его внимания.
— Это понятно?
Тишина. Даже Тсу'мо не нашёлся что ответить.
— Расходитесь, — добавила Цахик. — Здесь не на что смотреть.
Толпа начала рассеиваться — медленно, неохотно, но рассеиваться. Через несколько минут перед хижиной остались только Иллидан, Цахик и несколько самых упрямых зевак, которые наблюдали издалека.
— Ты нажил себе ещё больше врагов, — заметила Цахик.
— Я привык.
— Хорошо. Потому что это только начало.
Первая ночь с Грумом была кошмаром.
Детёныш не мог ни есть, ни пить. Не мог даже нормально глотать — молоко, которое Цахик добыла у одной из кормящих матерей, выливалось из его пасти, стоило Иллидану попытаться влить его туда.
Он пробовал разные способы. Макал палец в молоко и давал слизывать — Грум был слишком слаб, чтобы это хоть как-то помогало. Вливал тонкой струйкой — Грум захлёбывался. Разбавлял водой — тоже неудача.
К полуночи Иллидан был покрыт каплями молока с ног до головы, а Грум лежал на подстилке, едва живой, его бока вздымались всё медленнее.
— Он умирает, — сказал Иллидан вслух, обращаясь то ли к себе, то ли к пустой хижине.
Грум издал слабый звук — не шипение, а скорее всхлип. Как будто соглашался.
Иллидан смотрел на умирающее существо и чувствовал что-то странное. Не жалость — он давно разучился жалеть. Не вину — вина была бесполезной эмоцией. Что-то другое. Что-то похожее на… разочарование?
Он что, так легко сдастся? Вся эта воля к жизни, всё это упрямство — и в конце концов его постигнет неудача?
Он вспомнил то, чему учила его Цахик. Связь. Не приказ — но просьба. Не грубая сила — но открытость. Он поднял свою цвату и посмотрел на неё. Потом посмотрел на Грума.
У палулуканов тоже были цвату, как и у всех животных здесь. Он видел их на теле матери — такие же пучки нейронных щупалец, как у на'ви, только толще, грубее. Детёныш… Он наклонился ближе. Да. У основания черепа Грума, под складками недоразвитой кожи, виднелся пучок розоватых щупалец. Маленький, слабый, но он был там.
Иллидан никогда не пробовал соединяться с животным. Он едва научился соединяться с растениями. Но…
Он протянул свою цвату к цвату Грума. Щупальца соприкоснулись. Ощущение было совершенно иным, чем когда он вошел в связь с Эйвой.
Там был океан — огромный, безличный, всеобъемлющий. Здесь же была… искра. Маленькое, примитивное сознание, состоящее почти целиком из инстинктов и ощущений.
Грум не думал словами — он вообще сейчас не думал в том смысле, в каком думают разумные существа. Но он чувствовал, в этом забытьи у него все еще были инстинкты. И его чувства хлынули в Иллидана, как вода через прорванную плотину.
И под всем этим — та самая воля к жизни, которую Иллидан увидел раньше. Не мысль и не решение. Просто упрямый, слепой отказ сдаваться.
Иллидан не знал, что делать. Он не мог накормить Грума через эту связь. Не мог согреть его. Не мог убрать его страх. Но он мог… Он сосредоточился и попытался отправить что-то обратно. Не слова — Грум не понял бы слов. Ощущения.
Грум замер. Его дыхание, которое становилось всё более поверхностным, чуть выровнялось. Его тело, сжатое в комок от холода и страха, немного расслабилось. Он почувствовал это послание.
Иллидан не разрывал связь до рассвета.
Он сидел на полу хижины, скрестив ноги, с Грумом на коленях. Их цвату оставались соединёнными. Он продолжал посылать тепло, безопасность, присутствие — снова и снова, как повторяют мантру.
К утру он был измотан так, как не был измотан после боя с палулуканом. Но Грум дышал ровнее. Его тело было теплее. Его искра — всё ещё слабая, но уже не угасающая — держалась.
Когда первые лучи солнца проникли в хижину, Иллидан осторожно разорвал связь. Грум шевельнулся, издал слабый звук протеста, но не проснулся. Иллидан смотрел на спящего детёныша, и что-то странное происходило у него внутри.
Он только что провёл ночь, поддерживая жизнь в существе, которое ещё вчера считал «отбраком». Он вложил в это усилие больше энергии, чем вкладывал во что-либо со времён битвы у Ледяной Короны. И сделал это не ради силы, не ради выгоды, не ради победы, а просто потому, что не мог позволить этой искре погаснуть.
Он действительно знал это, но впервые за очень долгое время ему было всё равно.
— Ты выживешь, — сказал он Груму — спящему, не слышащему.
Снаружи хижины, в первых лучах рассвета, начинался новый день. Первый день его новой жизни — жизни, в которой он отвечал не только за себя.
Это было странно, непривычно, и пугающе. Но где-то глубоко внутри, в том месте, которое он считал давно мёртвым, что-то шевельнулось и начало просыпаться.
*** Больше глав (на две главы) и интересных историй — по ссылке на бусти, в примечаниях автора к данной работе. Дело добровольное (как пирожок купить), но держит в тонусе. Графика выкладки глав здесь это никак не коснется — работа будет обновляться регулярно, работа будет выложена полностью:)
Первые недели с Грумом были войной на истощение.
Детёныш отказывался умирать — но и жить нормально тоже отказывался. Каждое его кормление превращалось в битву: Иллидан часами сидел, соединив с ним цвату, передавая тепло и спокойствие, пока Грум не расслаблялся достаточно, чтобы проглотить несколько капель разбавленного молока. Каждая ночь означала пробуждение от слабого скулежа, когда детёныш просыпался голодным или напуганным. Каждый день — новые проблемы: понос от непривычной пищи, простуда от сквозняка, порезы от острых краёв плетёной корзины, которую Иллидан использовал как временное логово.
Но Грум держался. День за днём, капля за каплей — его искра не гасла. Она даже, казалось, становилась ярче.
К концу второй недели он начал самостоятельно глотать. К концу третьей — открыл глаза. Не полностью, не так, как у здоровых палулуканов, но достаточно, чтобы различать свет и тень, движение и неподвижность. Он научился узнавать Иллидана — по запаху, по звуку шагов, по ощущению через цвату — и издавал особый звук, когда тот приближался. Не совсем мурлыканье, но и не шипение — что-то среднее.
К концу первого месяца Грум начал ходить.
Его походка была неуклюжей, шаткой — слабые конечности подгибались, и он то и дело заваливался на бок. Но он не сдавался. Падал, поднимался, делал ещё шаг. Снова падал, но не сдавался. Иллидан смотрел на это и узнавал себя.
Где-то на третьей неделе он понял, что не может больше откладывать собственные тренировки.
Тело Тире'тана было молодым, здоровым, полным потенциала — но это был потенциал неогранённого камня. Мышцы не знали настоящей нагрузки. Рефлексы не были отточены. Выносливость — на уровне среднего юноши, но не воина.
А Иллидан помнил, каким было его прежнее тело. Десять тысяч лет тренировок, битв, трансформаций. Даже будучи в заточении, с магией, циркулирующей внутри собственного тела, он пассивно направлял ее на улучшение собственного организма — отличие, поставившее его на порядок выше подавляющего большинства более молодых эльфов в силовом эквиваленте. Сила, которая позволяла противостоять повелителям демонов. Скорость, которая размывала его движения для обычного глаза. Выносливость, которая позволяла сражаться днями без отдыха.
Он потерял всё это, и вновь начинал с нуля. Но осталась память. Пусть не мышечная память, но в воспоминаниях, в мозге осталась память мышц, которых больше не было. Память техник, которые он оттачивал тысячелетиями. И главное — память о том, что значит быть настоящим воином.
Он начал с рассвета следующего дня.
Поляна, которую он выбрал, находилась в получасе ходьбы от деревни — достаточно далеко, чтобы его не беспокоили случайные прохожие, достаточно близко, чтобы вернуться, если Груму понадобится помощь Цахик. Место было идеальным: ровная площадка, окружённая деревьями, с низко висящими ветвями и переплетёнными лианами.
Он пришёл сюда ещё до того, как солнце коснулось верхушек деревьев. Грум, которого он нёс в плетёной сумке на груди, сонно ворочался, недовольный ранним пробуждением.
— Привыкай, — сказал ему Иллидан. — Теперь это наш распорядок.
Он положил сумку с детёнышем у корней дерева, убедился, что тот устроился удобно, и вышел на середину поляны.
Глубокий вдох. Медленный выдох.
Первые дни были посвящены изучению нового тела.
Он двигался медленно, осознанно, проверяя каждую мышцу, каждый сустав, каждое сухожилие. Как далеко может согнуться эта рука? Как быстро может развернуться это тело? Какой вес могут выдержать эти ноги?
Тело на'ви было другим. Не лучше, не хуже — другим. Длиннее, гибче, с иным распределением массы. Хвост — который он поначалу воспринимал как помеху — оказался мощным инструментом баланса, а при должной тренировке мог стать ещё одной конечностью. Уши, способные поворачиваться независимо друг от друга, давали почти круговое слышание. Глаза видели в полумраке так же хорошо, как при дневном свете. Ближе всего по телосложению он был похож на лесного тролля, со своими особенностями.
И ещё — связь с Эйвой. Даже сейчас, когда он не касался ничего своей цвату, он чувствовал слабый фоновый гул жизни вокруг. Не отчётливо, не так, как при прямом контакте цвату с Нейралини, но достаточно, чтобы знать: он не один. Лес наблюдал за ним.
Он снова отбросил эту мысль и сосредоточился на тренировке.
Первое упражнение: базовая стойка. Ноги на ширине плеч, колени чуть согнуты, держа центр тяжести ниже привычного. Он помнил эту стойку — фундамент любого боевого стиля. Но в новом теле она ощущалась иначе. Хвост требовал корректировки баланса. Длинные ноги меняли углы. Он провёл час, просто стоя, пока не нашёл правильное положение.
Второе упражнение: базовые удары. Прямой удар кулаком, выпад коленом вперёд — множество простейших движений. Каждое движение он повторял десятки раз, сначала медленно, потом быстрее, пока тело не начало запоминать.
Третье упражнение: уклонения. Шаг в сторону. Нырок под воображаемый удар. Перекат через плечо. На перекате он впервые почувствовал проблему. Плечо — то самое, которое пробил шип палулукана — отозвалось болью. Не острой, но заметной. Рана зажила, но мышца ещё не восстановилась полностью.
Он проигнорировал боль и продолжил. К концу первой недели у него сформировался следующий распорядок дня.
Подъём до рассвета. Кормление Грума. Путь к поляне. Разминка — растяжка, которую он адаптировал из памяти эльфов, но модифицировал под анатомию на'ви. Основная тренировка — два часа без перерыва. Короткий отдых, ещё одно кормление Грума. Ещё час тренировки. Возвращение в деревню.
Вечером — медитация у Нейралини с Цахик. Ночью — уход за Грумом.
Времени на сон оставалось мало. Четыре часа в сутки, иногда меньше. Но тело на'ви оказалось выносливее, чем он ожидал, а его собственная воля компенсировала остальное.
Тренировки становились всё интенсивнее. Он нашёл подходящие лианы — толстые, прочные, способные выдержать его вес — и превратил их в импровизированную перекладину. Подтягивания, подъёмы с переворотом, статические висы. Его руки горели от напряжения, ладони покрылись мозолями, но каждый день он мог сделать на одно повторение больше.
Он нашёл камни нужного веса — от нескольких килограммов до массивных валунов — и использовал их как снаряды. Жимы, приседания с весом, броски на дальность. Его спина и ноги протестовали, но он не давал им пощады.
Он построил манекен из глины и веток, укрепив его корой и камнями. И начал отрабатывать удары по-настоящему — не в воздух, а в цель. Кулаки, локти, колени, стопы. И хвост — он обнаружил, что при правильном замахе хвост на'ви способен нанести удар силой, сравнимой с ударом ноги.
На исходе второй недели он начал работать над скоростью.
Память хранила технику «теневого шага» — движение, которое он использовал как охотник на демонов, когда его тело было усилено магией Скверны. Сама магия была недоступна, но принцип оставался: взрывное ускорение на короткой дистанции, использующее не столько силу мышц, сколько правильную биомеханику.
Он провёл дни, анализируя это движение. Разбивая его на составляющие. Понимая, что можно воспроизвести без магии, а что — нет. Ключом оказалось дыхание. Резкий выдох в момент старта, сжатие мышц корпуса, перенос веса на опорную ногу — и толчок, который использовал накопленную энергию, как сжатая пружина.
Первые попытки были неуклюжими. Он терял равновесие, спотыкался, однажды врезался в дерево так, что несколько минут видел звёзды. Но к концу третьей недели он мог преодолеть десять шагов быстрее, чем обычный на'ви — два.
Это было далеко за пределами его прежних возможностей, и все же, это было лишь началом.
Иллидан не сразу заметил изменения в Груме — они происходили постепенно, день за днём. Но однажды утром, когда он поднял детёныша из его плетёного логова, он понял: существо, которое ещё месяц назад помещалось на одной его ладони, теперь весило как крупный лесной кот и едва умещалось в сумке.
Его конечности окрепли. Шаткая походка стала увереннее. Он всё ещё не мог бегать — но мог ходить без постоянных падений.
Его глаза — всё ещё недоразвитые, всё ещё видящие мир как размытое пятно — научились находить Иллидана. Куда бы тот ни шёл, Грум поворачивал голову следом. Слепой детёныш, который видел только одно существо во всём мире.
А еще — он начал есть мясо. Это произошло случайно. Иллидан принёс с утренней тренировки мелкого грызуна, которого убил просто чтобы проверить свою точность, но все же собирался позже сделать из него обед. Он положил добычу на землю, собираясь разделать позже, — и вдруг Грум, почуяв запах крови, вскочил на свои шаткие ноги и заковылял к тушке.
Иллидан наблюдал, как детёныш вцепился в грызуна маленькими зубами — они только начали прорезаться, молочные, острые — и начал терзать плоть. Неуклюже, неумело, разбрызгивая кровь во все стороны.
Но он ел. Сам. Без помощи.
— Хорошо, — сказал Иллидан, и в его голосе было что-то необычное, то, чего он сам от себя не ожидал. — Очень хорошо.
Грум поднял голову, его недоразвитые глаза нашли силуэт Иллидана, и он издал тот самый звук — не мурлыканье, не шипение. Что-то среднее. Что-то, что теперь означало: «Я тебя вижу. Я тебя узнаю. Ты — мой».
К середине второго месяца Иллидан начал замечать изменения и в себе.
Мышцы, которые раньше были мягкими, юношескими, теперь проступали под кожей жёсткими узлами. Его движения стали экономнее, точнее — исчезла та избыточность, которая отличает новичка от мастера. Выносливость выросла настолько, что он мог тренироваться четыре часа без перерыва и идти обратно в деревню, не чувствуя усталости.
Но главное изменение было другим. Его тело начало вспоминать. Не память Тире'тана — та была связана с этим миром, с его обычаями и навыками. Начала пробуждаться другая память. Его собственная. Десять тысяч лет боевого опыта, запечатлённые не в мышцах, которых — увы — больше не было, а где-то глубже — в самой структуре его сознания.
Когда он отрабатывал удары, руки иногда двигались сами, выполняя комбинации, которым он никогда не учил это тело. Когда он уклонялся от воображаемых атак, его ноги находили позиции, которые были бы невозможны для обычного на'ви — позиции из боевого стиля охотников на демонов, адаптированные под новую анатомию.
И однажды, когда он отрабатывал удары по манекену, что-то щёлкнуло. Он не понял, что произошло, пока не увидел результат. Манекен — укреплённый, выдержавший недели тренировок — разлетелся на куски. Его кулак прошёл сквозь глину и дерево, как сквозь бумагу.
Иллидан стоял, глядя на обломки, и его рука — та самая, которая нанесла удар — дрожала от узнавания.
Это был удар охотника на демонов. Техника, которая использовала не только физическую силу, но и концентрацию внутренней энергии — то, что в его мире называлось «яростью». У на'ви не было Скверны, не было демонической силы. Но у них была связь с Эйвой. И каким-то образом, неосознанно, он использовал эту связь для усиления удара.
Он посмотрел на свою руку. Костяшки были сбиты, но не разбиты. Боли почти не было.
— Интересно, — пробормотал он.
И начал экспериментировать.
Грум, как обычно, путался под ногами. Детёныш, окрепший достаточно, чтобы следовать за Иллиданом повсюду, отказывался сидеть на месте во время тренировок. Он ковылял по поляне, натыкаясь на корни и камни, падал, поднимался, снова падал. Иногда он пытался «атаковать» ноги Иллидана — хватал их своими маленькими лапами, кусал беззлобно, рычал своим тонким, несерьёзным рычанием.
Поначалу это раздражало. Иллидан терял концентрацию, спотыкался об него, вынужден был прерывать упражнения, чтобы отцепить его от своей лодыжки.
Но постепенно он начал включать Грума в тренировки. Если детёныш хотел «атаковать» — пусть. Это учило Иллидана осознавать своё окружение, двигаться так, чтобы не наступить на него, реагировать на неожиданные помехи. В реальном бою противник не будет ждать, пока ты закончишь красивую комбинацию.
А ещё — это обучало и самого Грума. Детёныш палулукана, даже недоразвитый, нёс в себе инстинкты хищника. Каждая его «атака» была тренировкой, пусть и неосознанной. Со временем его движения становились точнее, его прыжки — выше, его хватка — сильнее.
Они крепли вместе, и в то же время, крепла их связь.
Однажды утром, когда солнце едва показалось над деревьями, Иллидан почувствовал, что за ним наблюдают.
Он не прервал тренировку — продолжил серию ударов по новому манекену, который построил взамен уничтоженного. Но его уши — способные поворачиваться независимо — повернулись в сторону наблюдателей, определяя их позицию.
Трое. Может быть, четверо. На деревьях, на границе поляны. Они пытались двигаться тихо, но для его обострённых чувств их шорох был очевиден.
Он закончил серию ударов, остановился и повернулся к деревьям.
— Выходите, — сказал он. — Я знаю, что вы там.
Пауза. Шелест листьев. Потом из зарослей вышли четыре фигуры.
Тсу'мо. И трое его приятелей — молодые воины, которые всегда держались рядом с ним.
— Любопытное зрелище, — сказал Тсу'мо, скрестив руки на груди. Его голос сочился презрением. — Наш «герой-палулуканоубийца» прячется в лесу и колотит кучу глины.
Иллидан не ответил. Он наклонился, поднял Грума, который возмущённо заворчал, потревоженный, и посадил его в сумку на поясе.
— И это, — Тсу'мо указал на детёныша. — Это вообще… Ты что, играешь в заботливую мамочку? Великий воин нянчится с отбраком?
Один из его приятелей хохотнул. Остальные переглянулись с ухмылками.
Иллидан закончил устраивать Грума и выпрямился. Он смотрел на Тсу'мо спокойно, без выражения.
— Зачем вы здесь?
— Хотели посмотреть, чем занимается наш странный… гость. — Тсу'мо обошёл его по кругу, разглядывая поляну — манекен, следы на земле, импровизированные снаряды. — И что я вижу? Ты готовишься к войне. — Он остановился и посмотрел Иллидану в глаза. — С кем ты собрался воевать, дух-воин? С нами?
— Нет.
— Тогда с кем? — Тсу'мо развёл руками. — У нас нет врагов. Мы живём в мире с соседними кланами. Даже с хищниками — мы охотимся на них, они охотятся на нас, это естественный порядок. С кем тебе воевать?
— Если тебе не с кем воевать сегодня, — сказал Иллидан, — это не значит, что завтра не появится враг.
— Ах да. — Тсу'мо покивал с издевательской серьёзностью. — Ты же у нас пророк. Видел Эйва-знает-что в своих видениях. Предупреждаешь нас о грядущих опасностях.
Он подошёл ближе — достаточно близко, чтобы его дыхание касалось лица Иллидана.
— Я скажу тебе, что я вижу, — процедил он. — Я вижу существо, которое появилось из ниоткуда. Которое ведёт себя так, будто оно лучше всех нас. Которое нарушает наши законы и традиции и ждёт, что его будут за это хвалить. Которое смотрит на нас сверху вниз, будто мы насекомые.
Его голос понизился до шёпота:
— Я не знаю, кто ты. Но я знаю, что ты — не Тире'тан. И рано или поздно все остальные тоже это поймут. И тогда…
Он не договорил. Грум, почуявший враждебность, высунулся из сумки и зашипел на Тсу'мо — тонко, но угрожающе.
Тсу'мо отшатнулся, его рука дёрнулась к ножу.
— Отзови свою тварь!
— Он свой собственный, — сказал Иллидан ровно. — И защищает меня. Как любой хищник защищает свою стаю.
— Стаю? — Тсу'мо оскалился. — Вот значит как. Ты и эта… недоделка. Стая из двух уродов.
Иллидан не дрогнул. Его лицо осталось неподвижным, глаза — холодными.
— Уходи, — сказал он. — Ты сказал, что хотел. Теперь уходи.
— Или что? — Тсу'мо выпятил грудь. — Убьёшь меня? Как того палулукана?
— Нет. — Иллидан позволил себе еле заметную улыбку. — Просто продолжу тренироваться. А ты постоишь и посмотришь, потому что не знаешь, что ещё теперь делать.
Тсу'мо вспыхнул. Его кулаки сжались.
— Однажды, — прошипел он. — Однажды ты ответишь за всё.
Он развернулся и зашагал прочь. Его приятели последовали за ним, бросая на Иллидана взгляды через плечо.
Когда они скрылись в зарослях, Иллидан опустил руку и погладил Грума по голове.
— Хороший мальчик, — сказал он тихо.
Грум издал свой особый звук — не мурлыканье, не шипение — и ткнулся головой в его ладонь.
Той ночью, лёжа в хижине с Грумом, свернувшимся у его бока, Иллидан думал о словах Тсу'мо.
«С кем ты собрался воевать?»
Хороший вопрос. Он готовился — но к чему? У него не было конкретного врага, конкретной угрозы. Только инстинкт, который говорил: война придёт. Рано или поздно — придёт.
Грум шевельнулся во сне, его лапы дёрнулись — наверное, снилась погоня. Иллидан положил руку ему на бок, чувствуя быстрое биение маленького сердца.
— Мы справимся, — прошептал он в темноту. — Что бы ни пришло — мы будем готовы.
Это было обещание. Себе. Груму. Может быть — этому миру, который он не выбирал, но который теперь был его домом.
За окном хижины ночной лес пел свою песню — шорохи, крики ночных птиц, далёкий вой. Где-то в глубине этой песни, в сплетении корней и связей, Эйва слушала. Наблюдала. Ждала.
И в её бесконечном терпении появилась новая нота — едва уловимая, почти незаметная.
*** Больше глав (на две главы) и интересных историй — по ссылке на бусти, в примечаниях автора к данной работе. Дело добровольное (как пирожок купить), но держит в тонусе. Графика выкладки глав здесь это никак не коснется — работа будет обновляться регулярно, работа будет выложена полностью:)
*** Небольшой бонус — одна глава по цене двух (примерно вдвое больше стандартной):)
Стандартное оружие на'ви его не устраивало.
Иллидан понял это в первые же дни тренировок, когда взял в руки лук Тире'тана — тот самый, с которым юноша вышел на своё последнее испытание. Дерево было слишком мягким, тетива — слишком слабой. Когда он натянул её и спустил пробную стрелу, та описала вялую дугу и воткнулась в землю шагах в сорока, едва пробив дёрн. Для охоты на мелкую дичь с близкого расстояния — возможно, достаточно. Для чего-то серьёзного — абсолютно бесполезно. У опытных охотников луки были получше, но никуда не годились в сравнении с тем оружием, которое он видел да хотя бы у тех же ночных эльфов.
Копьё разочаровало его ещё больше. Древко было сделано из какого-то пористого, лёгкого дерева, которое гнулось при каждом сильном ударе. Когда он попробовал отработать серию колющих выпадов на манекене, древко выгнулось дугой уже на третьем ударе, а наконечник из полированного обсидиана оставил на глине лишь неглубокую царапину, прежде чем отколоться по краю.
Нож был скорее инструментом, чем оружием — короткий, с широким лезвием, предназначенный для разделки туш и бытовых нужд. Им можно было нарезать мясо или перерезать лиану, но в бою он годился разве что как последний аргумент отчаявшегося.
Вечером, сидя у костра и наблюдая, как Грум пытается поймать мотылька, привлечённого светом, Иллидан позволил своим мыслям вернуться в прошлое. Он вспоминал боевые глефы Аззинота — парные клинки с изогнутыми лезвиями, выкованные из сплава, который демоны называли «слёзы пустоты». Металл был чёрным, как ночное небо без звёзд, и всегда оставался холодным, даже когда его раскаляли в горне. Лезвия были заточены так, что рассекали воздух с едва слышным свистом, а их вес был распределён идеально — они становились продолжением рук, частью тела.
С теми клинками он мог противостоять повелителям ужаса. Мог разрубить зачарованные доспехи, не почувствовав сопротивления. Мог сражаться часами, и руки не уставали, потому что каждое движение было естественным, как дыхание.
Здесь у него не было демонической стали. Не было кузниц, способных достичь нужной температуры. Не было даже металла в привычном понимании — на'ви использовали камень, кость, дерево, и их техники обработки были примитивными по меркам любой развитой цивилизации. И даже не было врага — чтобы отобрать у него подобное оружие.
Но у него были знания, накопленные за десять тысяч лет. Руки, которые помнили, как работать с материалами. И время — пока ещё было время.
Грум наконец поймал мотылька и с удивлённым писком обнаружил, что тот невкусный. Иллидан позволил себе слабую улыбку и начал планировать.
Следующие дни он частично посвятил разведке. После утренних тренировок, когда тело уже было разогрето, а Грум достаточно накормлен, чтобы несколько часов не требовать внимания, Иллидан уходил вглубь леса в поисках материалов. Не те, которые использовали на'ви в своих традиционных ремёслах, а другие. Те, которые местные мастера игнорировали, потому что они были слишком сложными в обработке, или потому что «так никогда не делали», или, возможно, просто потому что никому не приходило в голову попробовать.
Он проверял каждое необычное дерево, постукивая по стволу костяшками пальцев, прислушиваясь к звуку, пробуя срезать кусочек коры. Большинство разочаровывало: слишком мягкие, слишком пористые, слишком ломкие. Один раз он нашёл дерево с многообещающей плотностью, но его древесина оказалась пропитана какой-то смолой, которая делала её липкой и непригодной для обработки.
На четвёртый день поисков, когда он уже начал подумывать о том, чтобы расширить радиус, он наткнулся на овраг в той части леса, куда охотники племени обычно не забредали. Склоны были каменистыми, почва — бедной и сухой по меркам этого мира, где влага была повсюду. И на одном из склонов росло то самое дерево.
Оно было невысоким — едва ли в два его роста — с искривлённым стволом и редкой, жёсткой листвой. Но когда Иллидан подошёл и постучал по коре, звук был совсем другим. Не глухой стук обычного дерева, а резкий, почти металлический щелчок.
Он достал нож и попробовал срезать ветку.
Лезвие скользнуло по коре, не оставив даже царапины. Он нажал сильнее — нож соскочил, едва не порезав ему пальцы. Он попробовал в третий раз, вложив в удар всю силу — и услышал неприятный хруст. Но хрустнуло не дерево. Хрустнул край лезвия, отколовшийся от ножа.
Память Тире'тана услужливо подсказала название: «каменное дерево». На'ви знали о нём, но избегали, потому что обрабатывать эту древесину было практически невозможно. Она тупила лезвия, ломала инструменты, не поддавалась ни резьбе, ни изгибу. Несколько поколений назад какой-то мастер попытался сделать из неё копьё и потратил три луны на то, чтобы просто вырезать древко — а потом обнаружил, что оно слишком тяжёлое и неудобное для охоты.
С тех пор каменное дерево оставляли в покое. Зачем мучиться, когда вокруг полно более податливых материалов?
Иллидан смотрел на искривлённый ствол и видел совсем другое. Да, обычными инструментами на'ви эту древесину не обработать. Но он-то не собирался использовать обычные инструменты. И он не собирался делать копьё для охоты.
Он собирался делать оружие для войны.
Добыча материала заняла почти целый день.
Он вернулся в деревню за острым обсидиановым сколом — не ножом, а необработанным куском вулканического стекла с естественной режущей кромкой. Такие сколы на'ви использовали для самых грубых работ, когда не жалко было их затупить или сломать. Иллидан взял три, рассудив, что как минимум два он потеряет в процессе.
Работа была мучительной. Каменное дерево не резалось — оно скоблилось, тончайший слой за тончайшим слоем. Обсидиановый скол приходилось держать под определённым углом, иначе он соскальзывал или откалывался. Руки, несмотря на весь его прогресс в укреплении тела, начали болели уже через час. Через два — начали кровоточить в тех местах, где острые края обсидиана врезались в ладони.
Грум сидел рядом и наблюдал с тем выражением, которое у него появлялось каждый раз, когда он пытался понять, что делает его странный двуногий опекун. Время от времени он подбирал зубами отлетевшую щепку и пытался её жевать, но щепки каменного дерева оказались такими же твёрдыми, как и само дерево, и он быстро терял к ним интерес.
К вечеру у Иллидана была ветка нужной длины — около полутора метров, толщиной в два пальца у основания. Его руки были стёрты до мяса, а все три обсидиановых скола превратились в бесполезные огрызки. Но он держал в руках материал, который мог стать настоящим оружием.
На следующий день он вернулся к оврагу и срезал ещё четыре ветки. На этот раз он взял с собой запас обсидиана и толстые полоски кожи, чтобы обмотать руки. Работа пошла быстрее — он уже понимал, под каким углом держать инструмент и с какой силой давить.
Шесть заготовок. Он знал, что большая часть из них будет испорчена в процессе, но это был необходимый запас.
Формовка оказалась ещё сложнее, чем добыча.
Каменное дерево было плотным и жёстким, и в своём естественном состоянии не гнулось вообще — при попытке согнуть оно просто ломалось с резким треском, как ломается кость. Иллидан испортил первую заготовку, пытаясь изогнуть её грубой силой. Вторую — пытаясь размягчить в холодной воде.
На третьей он начал экспериментировать с горячей водой.
Он вырыл неглубокую яму, выложил её камнями и наполнил водой из ручья. Потом нагревал камни на костре и бросал в воду, доводя её до кипения. Когда пар повалил над ямой, он погрузил заготовку и оставил её там на несколько часов.
Древесина размягчилась. Не сильно — она всё ещё была твёрже любого другого дерева в этом лесу — но достаточно, чтобы поддаваться медленному, осторожному изгибу. Ключевое слово — медленному. Когда он попытался согнуть слишком быстро, заготовка треснула по всей длине.
Третья потеряна.
На четвёртой он действовал с почти хирургической осторожностью. Вымачивание — шесть часов. Изгиб — по миллиметру за раз, с постоянным контролем натяжения волокон. Фиксация — в деревянных тисках, которые он соорудил из раздвоенных веток и верёвок. Просушка — три дня, в тени, чтобы древесина не растрескалась от неравномерного высыхания.
Когда он наконец достал заготовку из фиксаторов, его руки слегка дрожали — не от усталости, а от напряженного ожидания. Он осмотрел каждый сантиметр поверхности, выискивая трещины или слабые места. Ничего. Древесина приняла нужную форму и держала её, как будто была создана такой от природы.
Лук — потому что это был именно лук, изогнутый по классической схеме, которую Иллидан помнил из далёкого прошлого — вышел короче, чем традиционное оружие на'ви. Около метра в длину против обычных полутора. Но толщина была больше, изгиб — круче, а вес… Когда он взял его в руки, то почувствовал солидную тяжесть, какой не было ни у одного лука, который он видел в деревне.
Теперь нужна была тетива.
Обычные материалы — жилы животных, растительные волокна — не годились. Они были слишком слабыми для того натяжения, которое мог создать этот лук. Иллидан потратил ещё два дня на поиски подходящей замены, пока не нашёл лиану, которая росла высоко в кронах деревьев, обвивая стволы спиралью. Её волокна были необычно прочными — он попробовал разорвать отрезок руками и не смог.
Плетение тетивы заняло вечер. Он скручивал волокна в жгуты, жгуты — в более толстые пряди, пряди — в саму тетиву, постоянно проверяя прочность на разрыв. Готовая тетива была толщиной с мизинец и, по его расчётам, могла выдержать натяжение в несколько раз большее, чем требовалось.
Момент истины наступил на закате пятнадцатого дня работы.
Он закрепил тетиву на одном конце лука, упёр нижний конец в землю и начал изгибать плечи, чтобы накинуть петлю на другой конец. Лук сопротивлялся — каменное дерево не хотело гнуться, не хотело подчиняться. Мышцы на руках вздулись от напряжения, пот выступил на лбу.
С сухим щелчком петля тетивы села на своё место.
Иллидан отступил на шаг, держа лук на вытянутой руке. Он осмотрел его — линию изгиба, натяжение тетивы, общий баланс. Потом медленно, с нарастающим давлением, потянул тетиву на себя.
Сопротивление было колоссальным. Его плечи заныли от усилия, мышцы на спине напряглись так, что он почувствовал их каждой клеткой. Обычный на'ви, он был уверен, не смог бы натянуть этот лук вообще. Но его тренированное тело справлялось, и когда он довёл натяжение до максимума и спустил тетиву без стрелы, звук был совсем другим, чем у обычного оружия.
Не мягкий, низкий «твонг», а резкий, высокий, почти злой щелчок.
Он подобрал стрелу из колчана Тире'тана — обычную, с оперением из птичьих перьев и костяным наконечником — и прицелился в дерево на другом конце поляны. Расстояние было около семидесяти шагов — почти вдвое больше предельной дистанции для его прежнего, стандартного лука на'ви.
Выдох. Спуск. Стрела исчезла.
Он не преувеличивал — она двигалась так быстро, что глаз не успевал отследить её полёт. Один момент она была на тетиве, следующий — торчала из ствола дерева. Иллидан подошёл, чтобы оценить результат.
Стрела вошла в древесину по самое оперение. Древко треснуло от удара — оно оказалось слишком хрупким для той силы, которую передал ему лук. Но наконечник пробил кору, камбий и углубился в твёрдую сердцевину ствола на всю свою длину.
Если бы это была не стрела из колчана юноши, а что-то, сделанное под это оружие… Если бы это было не дерево, а живое существо…
Иллидан положил руку на лук, чувствуя его тяжесть, его потенциал. Это было настоящее оружие. Не игрушка для охоты на мелкую дичь, не инструмент для добычи пропитания. Оружие войны, способное убивать на расстояниях, которые на'ви считали невозможными.
Конечно, предстояло ещё много работы — стрелы, которые не будут ломаться от силы выстрела, наконечники, способные пробивать что-то серьёзнее древесной коры, практика, чтобы его меткость соответствовала возможностям оружия. Но основа была заложена.
Грум, который всё это время дремал в тени ближайшего дерева, поднял голову на звук выстрела и вопросительно пискнул.
— Да, — сказал ему Иллидан. — Это хорошо. Это очень хорошо.
Следующие дни он посвятил изготовлению стрел.
Обычные древки из арсенала Тире'тана не годились — они были слишком лёгкими и хрупкими для его нового лука. При выстреле они либо ломались от ускорения, либо, если выдерживали сам момент спуска, летели нестабильно, потому что их сносило воздушным потоком, на который они не были рассчитаны.
Он вырезал новые древки из каменного дерева — тоньше, чем та заготовка для лука, и даже тоньше обычных древков для стрел, но всё равно значительно плотнее и тяжелее. Процесс был таким же мучительным, как и раньше: обсидиановые сколы, стёртые в кровь руки, часы монотонной работы. Но он входил в ритм, и каждое следующее древко отнимало меньше времени, чем предыдущее.
Наконечники требовали другого подхода. Обсидиан, который на'ви использовали повсеместно, был достаточно острым, но хрупким — он крошился при ударе о твёрдые поверхности. Для охоты на животных, чья шкура была относительно мягкой, это не было проблемой, но не подходило для его целей.
Он экспериментировал с костью — рёбрами различных животных, которых добывал на охоте. Большинство костей были слишком пористыми, слишком хрупкими. Но потом он вспомнил о палулукане.
Кости той самой самки, которую он убил на испытании, хранились в деревне как трофей. Иллидан попросил у Олоэйктина разрешение взять часть, объяснив, что хочет сделать ритуальное оружие в честь своей победы. Вождь согласился — его лицо выражало смесь одобрения и облегчения, как будто он был рад, что «странный юноша» наконец делает что-то понятное и традиционное.
Кость палулукана превзошла все его ожидания.
Она была плотной, почти как камень, но при этом обрабатывалась значительно легче, чем каменное дерево. Она держала заточку лучше, чем обсидиан, и не крошилась при ударе. И она была лёгкой — неожиданно лёгкой для своей прочности, как будто внутри костей высшего хищника была какая-то воздушная структура, снижающая вес без потери твёрдости.
Он вырезал наконечники разных типов, вспоминая уроки, полученные в других жизнях. Широкие, листовидные — для максимального повреждения мягких тканей. Узкие, игольчатые — для пробивания плотных материалов, будь то толстая шкура или… он не произносил этого вслух, но думал: или защитное снаряжение. Зазубренные, с обратными крючьями — чтобы застревали в ране и причиняли дополнительный урон при извлечении.
К концу второй недели у него был полный колчан стрел — двадцать штук разных типов. Он протестировал каждую, стреляя в специально сооружённые мишени из древесины разной плотности. Игольчатые наконечники пробивали даже самые твёрдые образцы. Широкие оставляли раны, которые не зарастали бы неделями. Зазубренные… зазубренные он тестировал на тушах добытой дичи, и результаты заставляли его удовлетворённо кивать.
Оставался один вопрос. Яды.
Цахик выслушала его просьбу молча, не перебивая. Они сидели у малого Нейралини, куда он пришёл на очередное занятие по медитации, и вечерний свет придавал её морщинистому лицу оттенок старой бронзы.
— Яды, — повторила она, когда он закончил. — Ты хочешь, чтобы я научила тебя делать яды.
— Я хочу знать, какие растения и существа в этом лесу обладают токсичными свойствами. Как их собирать, как обрабатывать, как использовать.
— Для своих стрел.
— Да.
Цахик молчала долго — достаточно долго, чтобы Иллидан начал формулировать аргументы, которые мог бы привести в свою защиту. Но когда она заговорила, её вопрос застал его врасплох.
— Ты знаешь, как охотятся наши воины?
— В общих чертах. Выслеживание, приближение, выстрел или удар копьём.
— Нет. — Она покачала головой. — Ты знаешь механику, но не понимаешь суть. Когда охотник на'ви убивает зверя, он делает это в связи с Эйвой. Он чувствует животное — его страх, его боль, его последний вздох. И животное чувствует его — намерение, уважение, благодарность. Смерть — это обмен. Передача жизни от одного существа к другому. Не просто грубое насилие, а… трансформация, возврат к Эйве.
Она посмотрела на него прямо.
— Яды — это другое. Яд причиняет боль, которая рождает мучения. Судороги, удушье, паралич — жертва страдает, и это страдание разносится по сети Эйвы. Каждое существо, связанное с умирающим, чувствует отголоски его агонии. Это возмущает баланс. Загрязняет песню леса.
Иллидан обдумал её слова. Он понимал её точку зрения — и понимал, почему она сопротивляется. Для неё, для любого на'ви, связь с Эйвой была священной. Причинять лишнюю боль означало оскорблять саму суть их мира.
Но он также понимал кое-что другое.
— Когда придут те, о ком рассказывают торговцы с дальних троп, — сказал он медленно, — они не будут чувствовать боль своих жертв. Те, кто порождает отголоски боли, ощущаемые при связи с Эйвой, будут убивать без связи душ, без уважения, без благодарности.
Он выдержал паузу.
— Ты сама говорила мне: Эйва показала тебе, что они несут. Пустоту. Молчание. Смерть, которая не переходит в новую жизнь, а просто… заканчивается. Это то, против чего я готовлюсь. Не охота на зверей. Война против тех, кто не слышит Эйву и никогда не услышит.
Цахик долго молчала. Её глаза были устремлены куда-то вдаль, как будто она смотрела сквозь него, сквозь деревья, в какое-то будущее, которое только она могла видеть.
— Ты спрашиваешь меня про яды, — сказала она наконец. — Но настоящий вопрос в другом. Ты спрашиваешь, может ли воин Эйвы использовать средства, которые причиняют лишнюю боль, против тех, кто угрожает самой Эйве.
— Да, — признал он. — Именно это я спрашиваю.
— И если я скажу нет?
— Тогда я буду искать эти знания сам. Методом проб и ошибок. Это займёт больше времени и, вероятно, приведёт к большему страданию — потому что я буду ошибаться, прежде чем найду правильные ответы.
Это был не шантаж. Это был факт, изложенный без обиняков. Цахик издала звук, который мог быть смешком, мог быть вздохом.
— Ты опасный собеседник, дух-воин. Ты говоришь вещи, которые звучат как угрозы, но на самом деле являются просто правдой. Это редкое качество. Раздражающее, но редкое.
Она поднялась, опираясь на свой посох.
— Хорошо. Я научу тебя тому, что ты хочешь знать. Но с условием.
— Каким?
— Яды, которые я тебе покажу, ты будешь использовать только против тех, кто не имеет связи с Эйвой. Против пришельцев, о которых ты говоришь. Против машин и их хозяев. Не против зверей леса, не против на'ви из других кланов, не против кого-либо, кто является частью песни этого мира.
— Согласен.
— Тогда идём. У нас много работы.
Следующие дни превратились в интенсивный курс местной токсикологии.
Цахик водила его по лесу, показывая растения, о которых он никогда не слышал. Неприметные лианы, чей сок при высыхании превращался в порошок, вызывающий паралич дыхательных мышц. Грибы с яркими шляпками, споры которых раздражали слизистые оболочки до кровотечения. Корни деревьев, которые, будучи правильно обработанными, выделяли вещество, останавливающее сердце за считанные минуты.
Она объясняла, как собирать каждый компонент — какое время дня оптимально, какие части растения использовать, как избежать отравления самому. Она показывала, как обрабатывать собранное — сушить, измельчать, смешивать в нужных пропорциях. Она предупреждала об опасностях — некоторые яды теряли силу при контакте с воздухом, другие становились только опаснее.
И она заставляла его повторять каждый шаг, пока не убеждалась, что он понимает не только «как», но и «почему».
— Этот яд, — говорила она, указывая на пасту тёмно-зелёного цвета, которую они только что приготовили, — поражает нервы. Жертва теряет контроль над мышцами, но остаётся в сознании. Она чувствует всё, но не может двигаться, не может кричать. Смерть наступает от удушья, когда паралич добирается до диафрагмы. Это… — она помедлила, — …это плохая смерть. Но быстрая.
— А этот? — Иллидан указал на другой сосуд, с красноватым порошком.
— Этот действует на кровь. Она густеет, образует сгустки. Жертва умирает от закупорки сосудов — мозг, сердце, лёгкие. Быстрее, чем первый, но менее предсказуемо. Иногда смерть наступает мгновенно, иногда — через час.
Он запоминал всё. Каждое растение, каждый процесс, каждый симптом. К концу недели у него было три типа яда: парализующий, сердечный и тот, который он назвал про себя «удушающим» — на основе спор грибов, которые разрушали ткань лёгких при вдыхании.
Он пропитал наконечники стрел этими составами — каждый тип в отдельном колчане, помеченном особым узлом, чтобы он мог различить их на ощупь, не глядя.
— Теперь ты несёшь смерть в трёх формах, — сказала Цахик, наблюдая, как он запаковывает последний колчан. — Помни своё обещание.
— Я помню.
— И помни ещё кое-что. — Она наклонилась ближе, и её голос стал тихим, почти шёпотом. — Эйва наблюдает. Она видит твои намерения так же ясно, как я вижу твоё лицо. Пока ты готовишь это оружие для защиты её детей — она позволяет. Но если однажды ты обратишь его против невинных…
Она не закончила. Не нужно было.
— Я понимаю, — сказал Иллидан.
И он действительно понимал. В этом мире, где всё было связано, где каждая смерть эхом разносилась по планетарной сети, не было места для бессмысленного насилия. Даже для него, существа из другого мира, существовали границы, которые нельзя было пересекать.
Но в рамках этих границ у него теперь было оружие, способное убивать врагов Эйвы быстро и эффективно. Это было немало.
Клинки стали последним элементом его арсенала.
Он вынашивал идею с того момента, как взял в руки первый кусок кости палулукана. Материал был идеальным — лёгкий, прочный, способный держать заточку. И у него было его достаточно: рёбра, лопатки, даже часть черепа, которую никто не захотел забирать.
Работа над клинками была другой, чем над луком или стрелами. Менее механической, более… личной. Каждый раз, когда он брал в руки кость, он вспоминал бой с палулуканом. Её скорость, её ярость, её шипы и когти. И то, как он сломал ей шею голыми руками, потому что отступить означало признать слабость.
Теперь эта сила станет его силой. Её кости станут его оружием.
Он работал по ночам, когда Грум спал, а деревня затихала. При свете биолюминесцентных грибов, развешанных по хижине, он вырезал, скоблил, шлифовал. Форма клинков пришла к нему не сразу — он сделал несколько набросков в пыли, отверг их, сделал новые.
В конце концов он остановился на изогнутых лезвиях, похожих на серпы. Длиной в локоть, с односторонней заточкой и крюком на конце. Не глейвы — те были длиннее, тяжелее, предназначены для размашистых ударов. Эти были сделаны для ближнего боя: быстрые порезы, захваты, удары в уязвимые места.
Рукояти он обмотал кожей и закрепил ремнями, позволяющими носить клинки на предплечьях. Быстрый доступ, руки свободны для лука или для борьбы без оружия.
Когда он впервые взял готовые клинки в руки и сделал несколько пробных движений, что-то внутри него откликнулось. Древняя мышечная память, записанная не в этом теле, но в самой его сущности. Его руки двигались по знакомым траекториям — блок, порез, захват, разворот, укол — и клинки следовали за ними, как продолжение мысли.
Не глефы Аззинота. Но что-то, что могло стать их достойной заменой в этом мире без демонической стали и Скверны.
Голос раздался за его спиной в тот момент, когда он отрабатывал комбинацию ударов на поляне.
— Ты похож на танцора. Очень странного, очень смертоносного танцора.
Иллидан резко развернулся, клинки взлетели в защитную позицию — и увидел Ка'нина, который стоял на краю поляны с поднятыми руками и выражением притворного ужаса на лице.
— Не убивай, не убивай! Я безоружен и полон добрых намерений!
Иллидан медленно опустил клинки.
— Ты умеешь подкрадываться тише, чем я думал.
— Это потому, что ты был так увлечён своим… — Ка'нин изобразил нечто среднее между танцем и боевой стойкой, — …что угодно могло подкрасться. Стадо ангтсиков, например. Или семейство нантангов. Или твоя новая подружка.
Грум, который дремал в своём обычном месте под деревом, поднял голову на звук голосов и вопросительно заворчал.
— Видишь? — Ка'нин указал на детёныша. — Даже он думает, что ты слишком увлекся.
Иллидан убрал клинки в крепления на предплечьях, чувствуя, как напряжение медленно отпускает его плечи. Он не ожидал посетителей — и не был уверен, как относиться к тому, что его застали врасплох.
— Зачем ты здесь?
Ка'нин перестал улыбаться. Он сделал несколько шагов вперёд, оглядывая поляну — манекен, на котором виднелись следы ударов, разложенное оружие, мишени для стрельбы.
— Я наблюдаю за тобой уже несколько дней, — сказал он. — Не подкрадываюсь — просто… смотрю. Издалека.
— И что ты видишь?
— Я вижу кого-то, кто готовится к войне. — Ка'нин повернулся к нему. — Вижу оружие, которого нет ни у кого в племени. Вижу техники боя, которым не учат на наших тренировках. Вижу На’ви, который движется так, как будто он делал это тысячу раз — но которого я знаю с детства, и он никогда, никогда не мог сделать ничего подобного.
Он подошёл ближе.
— Тире'тан был моим лучшим другом. Мы выросли вместе. Вместе учились стрелять из лука, вместе прятались от старших, когда не хотели делать работу по дому. Вместе… — его голос дрогнул, — …вместе мечтали о том, какими великими охотниками мы станем. Как мы будем ходить в дальние походы, добывать редких зверей, как девушки будут смотреть на нас с восхищением.
Он замолчал на момент.
— Тире'тан иной раз не мог попасть стрелой в неподвижную мишень с двадцати шагов. Его руки дрожали каждый раз, когда он брал лук. Он боялся собственной тени. Но я любил его, потому что он был добрым. Потому что он всегда был рядом, даже когда это было трудно. Потому что он слушал, когда мне нужно было выговориться, и молчал, когда мне нужна была тишина.
Он посмотрел Иллидану в глаза.
— Ты — не он. Я знаю это. Все знают, даже если боятся сказать вслух. Вопрос в том… кто ты тогда? И что случилось с моим другом?
Иллидан долго молчал. Грум поднялся со своего места и подошёл, ткнулся головой ему в бедро, как делал всегда, когда чувствовал напряжение. Иллидан машинально положил руку ему на голову.
— Тире'тан… — он искал слова, и это было непривычно. Он, который всегда знал, что сказать, как манипулировать, как убеждать, теперь искал слова. — Тире'тан всё ещё здесь. Не полностью. Не так, как был раньше. Но… частично.
Он коснулся своей груди.
— Я помню вещи. Не свои воспоминания — его. Как вы с ним убежали от занятий, чтобы посмотреть на гнездо штормовых птиц. Как он порезал руку, пытаясь выстругать тебе подарок на день рождения, и скрывал это две недели. Как вы оба поклялись, что станете величайшими воинами племени, и он… — Иллидан позволил себе едва заметную улыбку, — …он знал, что у него нет шансов, но всё равно поклялся, потому что не хотел, чтобы ты шёл к этой мечте один.
Ка'нин вздрогнул. Его глаза заблестели.
— Он рассказывал тебе…
— Он не рассказывал. Я помню. Это разные вещи. — Иллидан помолчал. — Он был частью меня, когда я… появился. Часть его осталась. Его память, его привязанности, его… — он поискал слово, — …его любовь к своей семье. К тебе.
Он посмотрел Ка'нину прямо в глаза.
— Я не могу быть им. Я не буду притворяться. Но он не исчез полностью. И та мечта, о которой вы говорили — стать великими воинами — я могу помочь тебе её осуществить. По-настоящему. Не как в детских фантазиях, а так, как это делается в реальном мире.
Ка'нин долго молчал. Его взгляд блуждал по поляне, по оружию, по Груму, который теперь обнюхивал его ноги с ленивым любопытством.
— Ты хочешь научить меня… этому? — он указал на клинки, на лук.
— Не только этому, но и думать, планировать. Видеть угрозу раньше, чем она увидит тебя. Использовать всё, что есть под рукой, как оружие — тело, окружение, даже врагов друг против друга.
— Зачем?
— Потому что война идёт. — Иллидан произнёс это просто, как факт. — Не сегодня, может быть не завтра. Но она идёт. И когда она придёт, племени понадобятся воины. Настоящие воины, а не охотники, которые умеют только выслеживать дичь.
— Ты говоришь как тот старый безумец из клана Речных Теней, который каждую луну пророчит конец света.
— Возможно. — Иллидан пожал плечами. — Но я предпочитаю быть готовым к концу света, который не наступит, чем неготовым к тому, который наступит.
Ка'нин рассмеялся — коротко, нервно.
— Ты странный. Ты очень, очень странный. — Он покачал головой. — Но… — он посмотрел на Грума, который теперь сидел у его ног и смотрел на него снизу вверх своими полуслепыми глазами, — …но твой зверь меня не кусает. Это хороший знак, да?
— Лучший из тех, который может быть.
Ка'нин протянул руку — медленно, осторожно — и погладил Грума по голове. Детёныш издал свой характерный звук — не мурлыканье, не шипение — и ткнулся носом в его ладонь.
— Ладно, — сказал Ка'нин. — Научи меня. Научи меня всему этому. Может быть, я пойму, что происходит. Или, по крайней мере, смогу защитить тех, кого люблю, когда твоя война всё-таки придёт.
Иллидан кивнул.
— Приходи завтра на рассвете. Сюда. И будь готов к тому, что будет больно.
— Насколько больно?
— Достаточно, чтобы понять, что ты жив.
Ка'нин снова рассмеялся — но на этот раз в его смехе было меньше нервозности и больше чего-то похожего на предвкушение.
— Знаешь, Тире'тан… или как тебя теперь называть… ты первый На’ви за долгое время, который не относится ко мне как к тому парню, который просто был рядом с великим героем. Все смотрят на тебя и видят чудо. А на меня — как на тень чуда. Это… — он пожал плечами, — …это приятно. Быть самим собой.
— Тогда завтра мы начнём делать великого воина и из тебя.
Ка'нин кивнул, последний раз погладил Грума и пошёл прочь. На краю поляны он обернулся.
— Эй. Как мне тебя называть? Тире'тан? Дух-воин? Что-то ещё?
Иллидан задумался на мгновение.
— Пока — Тире'тан. Так проще. Может быть, потом… когда-нибудь… я расскажу тебе своё настоящее имя.
— Буду ждать.
Он исчез в зарослях, оставив Иллидана наедине с его мыслями.
Той ночью, лёжа в хижине с Грумом под боком, Иллидан думал о том, что произошло. Первый ученик. Первый разумный, который пришёл к нему не из страха, не из любопытства, а из желания научиться. Из желания быть чем-то большим.
Он вспомнил слова Цахик: «Сила одиночки ничто против бури, нужна сила многих». Он всегда воевал один. Даже когда командовал армиями, он был один — отдельный, изолированный, недоступный. Это было его силой и его слабостью.
Здесь, в этом мире, где всё было связано, одиночка был заведомо обречен на слабость и ограниченность в возможностях.
Ка'нин был первым шагом к силе многих. Одним разумным, который решил довериться ему не потому, что понимал, а потому, что почувствовал что-то настоящее. Может быть, будут другие. Может быть, со временем он соберёт вокруг себя разумных, которые будут готовы сражаться за свой мир.
И когда война наконец придёт — а она придёт, он был в этом уверен — они встретят её не как беспомощные жертвы, а как воины.
Грум пошевелился во сне, его лапы дёрнулись в погоне за каким-то воображаемым зверем. Иллидан положил руку на его бок, чувствуя быстрое биение маленького сердца.
— Мы справимся, — прошептал он. — Что бы ни пришло.
*** Больше глав (на две главы) и интересных историй — по ссылке на бусти, в примечаниях автора к данной работе. Дело добровольное (как пирожок купить), но держит в тонусе. Графика выкладки глав здесь это никак не коснется — работа будет обновляться регулярно, работа будет выложена полностью:)
*** Добавим небольшой стимул — при достижении каждых 100 лайков, будет выложена внеочередная глава. На данный момент, осталось 7 до порога:)
Вызов пришёл на рассвете третьего дня после того, как Ка'нин начал свои тренировки.
Иллидан как раз показывал ему базовую стойку — ту самую, которую он сам осваивал в первые недели, адаптируя под анатомию на'ви. Ка'нин, к его чести, не жаловался на боль в ногах от непривычного положения и не спрашивал, зачем всё это нужно. Он просто стоял, потел, и время от времени ронял замечания вроде «мои колени сейчас отвалятся и уползут в лес жить самостоятельной жизнью».
Грум лежал в стороне, лениво наблюдая за происходящим. Он вырос за последние недели — теперь он был размером с крупную собаку, и его конечности, хотя всё ещё тоньше, чем у здорового детеныша палулукана, уже не подгибались при каждом шаге. Глаза оставались полуслепыми, но он научился компенсировать это слухом и обонянием, и двигался по знакомой территории с уверенностью, которая удивляла даже Иллидана.
Шаги на тропе Иллидан услышал задолго до того, как увидел идущих. Несколько На’ви, не меньше пяти, двигались целенаправленно, не скрываясь. Он жестом остановил Ка'нина и повернулся к тропе.
Тсу'мо вышел на поляну первым.
За ним следовали четверо — те же молодые воины, которые всегда держались рядом с ним. Но сегодня с ними был ещё один На’ви: Мор'кан, отец Тсу'мо, один из старших охотников племени. Его присутствие меняло расклад — это был не просто очередной визит с насмешками.
— Тире'тан, — произнёс Тсу'мо, и его голос звенел от едва сдерживаемой ярости. — Или как тебя там на самом деле зовут.
Иллидан не ответил. Он просто стоял, скрестив руки на груди, и ждал.
— Ты осквернил наши традиции, — продолжил Тсу'мо. Он говорил громко, как будто обращался не только к Иллидану, но и к невидимой аудитории. — Ты пошёл к Нейралини до срока, нарушив закон. Ты принёс в нашу деревню отродье палулукана. — Он указал на Грума, который поднял голову на звук его голоса и тихо заворчал. — Ты смотришь на нас сверху вниз, как будто мы грязь под твоими ногами. И теперь ты собираешь вокруг себя… — его взгляд скользнул по Ка'нину, — …последователей. Учишь их своим чужеродным методам.
— У тебя есть конкретное обвинение? — спросил Иллидан спокойно. — Или ты пришёл просто поговорить?
Лицо Тсу'мо исказилось.
— Я обвиняю тебя в том, что ты — не тот, за кого себя выдаёшь. Я обвиняю тебя в том, что ты одержим чужим духом, враждебным нашему народу. Я обвиняю тебя в том, что ты принёс в наш клан угрозу, которую мы ещё не понимаем.
Он сделал шаг вперёд.
— И я вызываю тебя на поединок чести. Здесь. Сейчас. Перед свидетелями. Пусть Эйва рассудит, кто из нас прав.
Тишина повисла над поляной. Даже лесные звуки, казалось, стихли, как будто сам лес прислушивался к происходящему.
Иллидан посмотрел на Мор'кана. Старший охотник стоял с непроницаемым лицом, но сам факт его присутствия говорил о многом. Это был не импульсивный выпад молодого дурака — это было спланированное действие, одобренное семьёй.
— Поединок чести, — повторил Иллидан. — Напомни мне правила. Я… — он позволил себе едва заметную паузу, — …не совсем уверен в деталях.
Тсу'мо оскалился в торжествующей улыбке. Он явно принял эту просьбу за признак неуверенности.
— Тренировочные копья, — сказал он. — Без наконечников. Бой продолжается до первой крови или до признания поражения одной из сторон. Победитель считается правым в споре. Проигравший признаёт свою неправоту перед племенем.
— А если я откажусь?
— Тогда ты признаёшь, что мои обвинения справедливы. — Тсу'мо скрестил руки на груди, зеркально повторяя позу Иллидана. — И совет племени будет вынужден решить, что с тобой делать.
Иллидан обдумал ситуацию. Отказ был невозможен — это уничтожило бы те крохи репутации, которые он успел заработать, помимо непонятной и, будем честны, страшной для обывателей победы над высшим хищником. Принять же вызов… это было ловушкой, но ловушкой, которую он мог обратить в свою пользу.
Проблема была в том, как именно победить.
Он мог уничтожить Тсу'мо за секунды. Даже с тренировочным копьём, даже ограничивая себя — он мог нанести удар, который сломает рёбра, выбьет зубы, оставит юношу калекой на всю жизнь. Десять тысяч лет боевого опыта против нескольких лет тренировок молодого охотника (хоть и лучшего среди молодого поколения племени) — это было даже не соревнование.
Но такая победа обернулась бы поражением. Он и так пугал племя своей чуждостью. Если он ещё и искалечит одного из своих в честном поединке, страх превратится в ненависть. Его будут бояться, но не уважать по-настоящему, избегать, но не слушать.
Ему нужна была другая победа. Победа, которая покажет не его силу, а слабость противника. Которая заставит зрителей задуматься не о том, насколько он опасен, а о том, насколько он контролирует себя и свои навыки — ведь тогда, несмотря на всю его опасность, на’ви будут знать что он разумен и сдержан.
— Хорошо, — сказал он. — Я принимаю вызов.
Новость о поединке разнеслась по деревне быстрее, чем Иллидан того ожидал.
К тому моменту, когда они добрались до главной тренировочной площадки — широкой утоптанной поляны у подножия одного из древних деревьев — там уже собралась толпа. Не всё племя, но значительная его часть: охотники, женщины, даже дети, которых матери пытались удержать на безопасном расстоянии.
Олоэйктин стоял в центре площадки, его массивная фигура возвышалась над остальными. Рядом с ним — Цахик, её лицо было непроницаемым, но Иллидан заметил, как её глаза следили за каждым его движением.
И Лала'ти. Она стояла в первом ряду зрителей, и её руки были сжаты в кулаки так крепко, что костяшки побелели.
— Поединок чести, — объявил Олоэйктин, когда Иллидан и Тсу'мо заняли свои места напротив друг друга. — Тсу'мо, сын Мор'кана, вызвал Тире'тана, сына Ней'тема, для разрешения спора о чести. Обвинения выдвинуты. Вызов принят.
Он указал на двух воинов, которые держали тренировочные копья — длинные древки из лёгкого дерева, без наконечников, с затупленными концами, обмотанными кожей.
— Правила просты. Бой до признания поражения или невозможности продолжения боя. Запрещены удары в глаза, в горло, в пах. Если один из бойцов упадёт — второй отступает и ждёт, пока тот поднимется. Если один из бойцов выйдет за пределы круга, — он указал на линию, прочерченную в пыли, — он считается проигравшим.
Олоэйктин взял оба копья и вручил их противникам. Иллидан принял своё, взвесил в руке — слишком лёгкое, плохо сбалансированное, но для его целей подойдёт.
— Готовы?
Тсу'мо кивнул, его глаза горели предвкушением. Он перехватил копьё обеими руками, принял боевую стойку.
Иллидан просто стоял, держа копьё в одной руке, расслабленно опущенной вдоль тела.
— Начинайте.
Тсу'мо атаковал первым.
Он рванулся вперёд с яростным криком, копьё взметнулось в широком размахе, нацеленном в голову Иллидана. Удар был сильным, быстрым по меркам обычного воина — и абсолютно предсказуемым.
Иллидан просто отступил на полшага. Копьё просвистело мимо, рассекая воздух в сантиметрах от его лица.
Тсу'мо не остановился. Он развернул удар в обратном направлении, потом ещё один, потом серию колющих выпадов, целясь в грудь, в живот, в ноги. Каждый удар был быстрее предыдущего, каждый — злее.
И каждый уходил в пустоту.
Иллидан двигался как тень. Он не парировал — это было бы слишком очевидной демонстрацией превосходства в силе, Он просто уклонялся, отступая, смещаясь в сторону, позволяя ударам проходить в миллиметрах от его тела. Его собственное копьё так и оставалось опущенным, как будто он забыл о нём.
Толпа зашумела. Кто-то крикнул: «Бей его! Бей!» Кто-то другой: «Почему он не сражается?»
Тсу'мо тоже это слышал. Его лицо исказилось от ярости и унижения. Он нападал, и нападал, и нападал — а его противник просто танцевал вокруг него, как будто это была не битва, а игра.
— Сражайся! — рявкнул Тсу'мо, его голос сорвался. — Сражайся, трус!
Иллидан не ответил. Он продолжал двигаться, и его движения были текучими, экономными, почти ленивыми. Со стороны это выглядело так, будто он едва прикладывает усилия — как взрослый, играющий с ребёнком.
Прошла минута или полторы.
Тсу'мо начал уставать от такого темпа. Его удары стали медленнее, размашистее. Пот заливал его глаза. Дыхание превратилось в хриплые всхлипы.
Иллидан же даже не запыхался.
— Ты… — Тсу'мо пытался говорить между ударами, — …ты издеваешься… надо мной…
— Я даю тебе шанс, — ответил Иллидан спокойно, уклоняясь от очередного выпада. — Шанс остановиться. Признать, что ты погорячился. Уйти с достоинством.
— Никогда!
Тсу'мо бросился вперёд с последним, отчаянным усилием. Его копьё описало широкую дугу, нацеленную в висок Иллидана — удар, который мог бы оглушить, может быть даже убить, если бы попал.
Иллидан нырнул под удар, пропуская копьё над головой. Пройдя через защиту Тсу'мо, он наконец поднял своё оружие — не для удара, а для толчка. Тупой конец копья упёрся в грудь юноши, и Иллидан просто надавил.
Тсу'мо отлетел назад и рухнул на спину, потеряв своё копьё. По правилам, Иллидан должен был отступить и дать ему подняться. Он отступил. Ждал.
Тсу'мо поднялся. Его лицо было багровым от ярости и унижения. Он бросился к своему копью, схватил его и развернулся…
Но Олоэйктин уже поднял руку.
— Стой. Тире'тан вышел за пределы круга.
Это было неправдой. Иллидан стоял точно на линии, может быть носком задевая её, но не переступая. Он посмотрел на вождя и понял: это была попытка остановить поединок, дать обоим возможность отступить без потери лица.
Благородный жест. Но бесполезный.
— Нет! — закричал Тсу'мо. — Нет, он не выходил! Я видел! Все видели! Бой продолжается!
Олоэйктин посмотрел на толпу, ища поддержки. Но лица зрителей были напряжёнными, взгляды — прикованы к арене. Никто не хотел вмешиваться.
— Пусть продолжается, — сказал Иллидан негромко. — Ему нужно закончить то, что он начал.
Вождь помедлил, потом отступил с видимой неохотой.
— Продолжайте.
Вторая часть поединка была короче и страшнее. Тсу'мо больше не пытался соблюдать технику. Он нападал, как бешеный зверь — дикими, нескоординированными ударами, рычанием вместо боевых криков. Его глаза были расширены, зрачки — почти невидимы. Он потерял контроль.
Иллидан продолжал уклоняться. Но теперь он делал это иначе — демонстративно, почти издевательски. Он поворачивался спиной, позволяя ударам проходить в сантиметре от его затылка. Он закрывал глаза и всё равно уходил от выпадов. Он перекидывал своё копьё из руки в руку, как будто это была игрушка для маленьких, а не древко охотничьего оружия.
Толпа замерла. Даже самые ярые сторонники Тсу'мо молчали. То, что происходило на арене, не было поединком. Это была демонстрация — жёсткая, безжалостная демонстрация пропасти, лежащей между двумя бойцами.
Наконец Тсу'мо сделал то, чего Иллидан от него ожидал. В какой-то Олоэйктин снова поднял руку и крикнул: «Стой!» — реагируя на то, что Тсу'мо оступился и едва не упал. По правилам, оба бойца должны были замереть.
Иллидан замер. Тсу'мо — нет. Он продолжил атаку, его копьё устремилось прямо в лицо неподвижного противника.
Иллидан увернулся в последний момент — позволив всем увидеть: Тсу'мо нарушил правила. Ударил после сигнала остановки.
Толпа взорвалась криками.
— Он ударил после сигнала!
— Бесчестье!
— Это нарушение!
Тсу'мо замер, как будто только сейчас осознав, что сделал. Его копьё медленно опустилось. Его лицо… на его лице был ужас разумного, который понял, что только что уничтожил свою репутацию, как минимум в этом противостоянии.
Олоэйктин шагнул вперёд, и его голос был тяжёлым, как каменная плита.
— Тсу'мо. Ты нарушил правила поединка чести. Ты ударил после сигнала остановки. Это бесчестье.
— Я… я не… — Тсу'мо задыхался. — Он спровоцировал меня! Он нарочно! Он…
— Тире'тан соблюдал все правила, — перебил Олоэйктин. — Он не нанёс тебе ни одного удара. Он только защищался. А ты… — вождь покачал головой, — …ты показал всем, кто ты есть.
Мор'кан, отец Тсу'мо, выступил из толпы. Его лицо было пепельно-серым.
— Вождь. Мой сын погорячился. Он молод. Он…
— Он обвинил Тире'тана в бесчестии, — сказал Олоэйктин холодно. — И сам же показал бесчестье.
Тишина. Давящая, плотная тишина. Иллидан смотрел на Тсу'мо — на его дрожащие руки, на его потерянное лицо, на его сломленную позу. Он мог бы насладиться этим моментом. Мог бы увеличить градус унижения, сказать что-нибудь язвительное.
Вместо этого он заговорил по-другому — негромко, но достаточно, чтобы слышали все.
— Ты проиграл не мне, — сказал он, обращаясь к Тсу'мо. — Ты проиграл своей ярости.
Он сделал шаг к поверженному противнику, и толпа затаила дыхание, ожидая… чего? Удара? Оскорбления?
Иллидан просто остановился в двух шагах от Тсу'мо и продолжил говорить, всё тем же ровным голосом.
— Я знаю эту ярость. Она горит внутри, как огонь, который никогда не гаснет. Она говорит тебе, что делает тебя сильнее. Что без неё ты — ничто. Что она — твоя главная сила.
Он помолчал.
— Она лжёт. Ярость — это слабость, которая притворяется силой. Она затуманивает разум, заставляет совершать ошибки, превращает воина в бешеного зверя. Сегодня ты мог бы выиграть — если бы сохранил хладнокровие, если бы думал, а не просто бил. Но ты позволил ярости управлять собой. И она привела тебя сюда.
Он указал на землю у ног Тсу'мо.
— На колени. В грязь. Перед всеми, кого ты хотел впечатлить.
Тсу'мо поднял голову. В его глазах была ненависть — чистая, неразбавленная ненависть.
— Я не твой враг, — сказал Иллидан. — Я никогда им не был. Но если ты хочешь сделать меня врагом — это твой выбор. Просто помни: в следующий раз я могу решить не просто уклоняться, но ударить в ответ.
Он развернулся и пошёл прочь, оставляя Тсу'мо стоять посреди арены под взглядами всего племени.
Толпа расступалась перед ним в безмолвии. Он видел их лица — страх, уважение, недоверие, любопытство. Смесь эмоций, которую невозможно было разделить на составляющие. Они вновь смотрели на него как на нечто чуждое, непонятное — но теперь уже не как на опасность или угрозу.
Он мог убить, победить, покалечить — все это видели. Каждое его движение кричало о смертоносности, о навыках, которые были далеко за пределами того, что мог освоить обычный охотник за всю свою жизнь.
Но он не убил и даже не ранил.
Лала'ти перехватила его на краю толпы. Её глаза были влажными, но она не плакала — держалась.
— Ты мог бы закончить это быстрее, — сказала она тихо. — Почему ты позволил этому тянуться так долго?
— Потому что быстрая победа — это просто победа, — ответил Иллидан. — А мне нужно было, чтобы все увидели, кто он такой. Чтобы в следующий раз, когда он начнёт говорить обо мне… на'ви вспомнили этот поединок.
Лала'ти долго смотрела на него.
— Ты снова думаешь как вождь… — она поискала слово, — …как кто-то, кто ведёт войну.
— Может быть.
Она покачала головой, положила руку ему на плечо — на мгновение, не дольше — и ушла.
Ка'нин нашёл его на поляне для тренировок через час после поединка.
Иллидан сидел на корне дерева, Грум лежал у его ног, положив голову ему на колени. Он гладил детёныша по спине, чувствуя, как тот расслабляется под его рукой.
— Это было… — Ка'нин замялся, подбирая слова, — …я не знаю, как это описать. Страшно? Впечатляюще? Унизительно — для него, я имею в виду?
— Всё вместе, — сказал Иллидан.
— Ты мог бы победить в первые секунды.
— Да.
— Почему не победил?
Иллидан молча смотрел на лес. Грум шевельнулся, издал свой характерный звук — не мурлыканье, не шипение, что-то среднее — и снова затих.
— Когда я был… — он запнулся, понимая, что впервые собирается рассказать об этом напрямую, — …когда я был моложе. В другой жизни. Я всегда побеждал силой. Всегда шёл напролом. Если враг стоял на моём пути — я уничтожал его. Если кто-то сомневался во мне — я доказывал свою правоту, сокрушая сомневающегося.
Он помолчал.
— И это работало. Какое-то время. Я становился сильнее, влиятельнее, страшнее. Но с каждой победой я терял что-то. Друзей, которые боялись меня. Союзников, которые не доверяли. Любовь, которая превратилась в страх и отвращение.
Ка'нин слушал молча.
— В конце концов я остался один. Со всей моей силой, правотой, с моими победами — и совершенно один. И когда пришёл враг, которого я не мог победить в одиночку… — он не закончил. Не нужно было.
— Поэтому сегодня ты не стал побеждать силой, — сказал Ка'нин медленно, как будто складывая части головоломки. — Ты хотел показать, что ты можешь убить, но выбираешь не убивать.
— Да. — Иллидан кивнул. — Страх — плохая основа для отношений. Он работает, но недолго. Рано или поздно тот, кого боятся, остаётся один.
— А что работает?
Иллидан посмотрел на него — на этого молодого на'ви, который три дня назад пришёл к нему и попросил научить. Который задавал вопросы, на которые у него самого не было хороших ответов.
— Не знаю, — признал он. — Я всё ещё учусь.
Ка'нин рассмеялся — коротко, удивлённо.
— Ты? Учишься? Ты же только что… — он изобразил несколько движений из поединка, — …разве это не показывает, что ты уже всё знаешь?
— Это показывает, что я умею драться. А драться — это легко. Жить среди на'ви, которые не такие, как ты… — Иллидан покачал головой, — …вот это сложно.
Они помолчали. Где-то в кронах деревьев пела птица, и её трель была неожиданно красивой в послеполуденной тишине.
— Что теперь будет с Тсу'мо? — спросил Ка'нин наконец.
— Он озлобится. Затаит обиду. Будет ждать момента, чтобы отомстить.
— Это плохо.
— Это ожидаемо. — Иллидан пожал плечами. — Разумные не любят, когда их унижают. Даже если унижение заслужено. Особенно если заслужено.
— И что ты будешь делать?
Иллидан посмотрел на него и позволил себе слабую улыбку — первую за этот день.
— Продолжу тренироваться. Продолжу учить тебя. Продолжу готовиться к тому, что придёт. И если Тсу'мо решит однажды попробовать снова… — он погладил Грума по голове, — …что ж. Тогда посмотрим.
Грум открыл один полуслепой глаз, посмотрел на него и снова закрыл. Его хвост дёрнулся — возможно, это было одобрение.
— Ты странный, — сказал Ка'нин. — Очень, очень странный. Но знаешь что? Мне это нравится. Рядом с тобой я чувствую, что… что происходит что-то важное. Что-то большее, чем обычная наша жизнь в деревне.
— Это потому, что это действительно происходит, — сказал Иллидан. — Просто пока никто, кроме меня, этого не видит.
— Война?
— Война.
Ка'нин кивнул, как будто принимая неизбежное.
— Тогда учи меня быстрее. Я хочу быть готов.
Иллидан поднялся, отряхнул руки и указал на центр поляны.
— Вставай в стойку. Ту, которую я показывал утром. И на этот раз — удерживай её, пока я не скажу остановиться.
Ка'нин застонал, но послушно направился к указанному месту.
— Мои колени тебя ненавидят.
— Они скажут тебе спасибо, когда ты переживёшь первую настоящую битву.
— Если переживу.
— Если, — согласился Иллидан без улыбки.
И они продолжили тренировку, пока солнце не начало клониться к горизонту, а тени деревьев не стали длинными и тёмными.
Той ночью, лёжа в хижине с Грумом под боком, Иллидан думал о прошедшем дне. Он выиграл. Не просто победил в поединке — он выиграл нечто большее. Он показал племени, что может быть опасным, но не хочет быть опасным для них. Что его сила — инструмент, который он контролирует, а не дикий зверь, готовый сорваться с цепи.
Но он также создал врага. Настоящего врага, который будет ждать своего часа.
Тсу'мо не забудет. Не простит. И однажды, когда представится возможность…
Но где-то глубоко внутри, в том месте, которое он обычно игнорировал, была другая мысль. Мысль о том, что каждый новый враг — это потенциальный союзник, которого он потерял. Что Тсу'мо мог бы быть на его стороне, если бы он подошёл к ситуации иначе.
Впрочем, нет. Некоторые разумные созданы быть врагами. Некоторые конфликты неизбежны. Он знал это лучше, чем кто-либо.
Грум шевельнулся во сне, его лапы дёрнулись — снилась погоня или битва, кто знает. Иллидан положил руку ему на бок, чувствуя быстрое биение маленького сердца.
— Спи, — прошептал он. — Завтра будет длинный день.
За окном хижины ночной лес пел свою песню. И в этой песне, среди шорохов и криков ночных существ, была новая нота — тихая, но отчётливая, возвещающая о грядущих изменениях.
*** Больше глав (на две главы) и интересных историй — по ссылке на бусти, в примечаниях автора к данной работе. Дело добровольное (как пирожок купить), но держит в тонусе. Графика выкладки глав здесь это никак не коснется — работа будет обновляться регулярно, работа будет выложена полностью:)
*** Двойной бонус — глава раза в полтора два больше, плюс внеочередная — за 200 лайков, как и договаривались)
После поединка прошла неделя, и деревня изменилась — или, точнее, изменилось её отношение к существу, которое носило лицо Тире'тана.
Иллидан замечал это в мелочах, которые складывались в общую картину. Охотник на сторожевой платформе, который раньше провожал его настороженным взглядом, теперь кивал в знак приветствия — коротко, сдержанно, но это был кивок равному, соплеменнику, а не подозрительному чужаку. Женщины у общинного очага, которые прежде замолкали при его приближении и отводили детей подальше, теперь продолжали свои разговоры, лишь понижая голос. Старейшины, встречая его на мостах между платформами, больше не ускоряли шаг — некоторые даже останавливались, чтобы обменяться парой слов о погоде или предстоящей охоте.
Страх никуда не делся — Иллидан видел его в глубине глаз, в том, как на'ви неосознанно отступали на полшага, когда он подходил слишком близко. Но теперь страх был другим. Раньше они боялись непонятного, непредсказуемого существа, которое могло сделать что угодно. Теперь они боялись воина, чьи способности были очевидны, но чьи намерения, по крайней мере, не казались враждебными.
Разница была тонкой, но существенной. С первым видом страха нельзя работать — он порождает только ненависть и желание уничтожить источник угрозы. Со вторым уже можно что-то выстроить, если действовать правильно.
Тсу'мо и его ближайшее окружение демонстративно его избегали. Когда Иллидан шёл по деревне, они меняли направление, сворачивали на боковые тропы, внезапно «вспоминали» о срочных делах в противоположном конце поселения. Несколько раз он ловил на себе взгляд Тсу'мо издалека — тяжёлый, ненавидящий взгляд, который обещал, что история не закончена. Иллидан отмечал это и двигался дальше. Враг, который прячется и копит злобу — это проблема для будущего. Сейчас у него были другие заботы.
Олоэйктин вызвал его на третий день после поединка.
Хижина вождя располагалась в самом сердце древнего дерева, вокруг которого выросла деревня — просторное помещение с плетёными стенами и потолком, увешанным трофеями многих поколений охотников. Черепа пал-лоранов, клыки штормовых хищников, перья редких птиц, засушенные цветы растений, которые цвели раз в десять лет. История клана, написанная костями и кожей.
Олоэйктин сидел на низком возвышении, скрестив ноги, и указал Иллидану на место напротив себя. Между ними стоял плоский камень с двумя чашами — какой-то напиток из перебродивших фруктов, судя по запаху.
— Пей, — сказал вождь. — Это не отрава и не испытание. Просто… традиция. Когда двое говорят о важном, они делят питьё.
Иллидан взял чашу и отпил. Напиток был кисловатым, с лёгким покалыванием на языке — слабый алкоголь, недостаточный, чтобы затуманить разум, но достаточный, чтобы расслабить мышцы.
— Расскажи мне о своих тренировках, — сказал Олоэйктин без предисловий. — О том, чему ты учишь Ка'нина. О том, что ты делаешь каждое утро в лесу.
Иллидан рассказал — не всё, но достаточно. Физическая подготовка. Боевые техники. Работа с оружием. Он не упомянул яды, не упомянул разговоры с Цахик о грядущей войне, не упомянул глубину своих планов. Но он описал свой метод тренировок достаточно подробно, чтобы вождь мог составить об этом представление.
Олоэйктин слушал молча, иногда кивая, иногда хмурясь. Когда Иллидан закончил, он долго смотрел в свою чашу, как будто искал там ответы.
— Ты готовишься к войне, — сказал он наконец. Это не было вопросом.
— Я готовлюсь к тому, что может прийти. Война — одна из возможностей, и не самая маловероятная.
— С кем?
— Пока не знаю. — Иллидан решил быть честным — настолько, насколько это было возможно. — Но я чувствую… — он поискал слово, которое не прозвучало бы слишком странно, — …я чувствую, что мир меняется. Что приближается что-то большое. Называй это предчувствием, называй видением от Эйвы, называй паранойей старого воина. Но я предпочитаю быть готовым к худшему, чем надеяться на лучшее.
Олоэйктин снова замолчал. Его пальцы постукивали по краю чаши — нервный жест, который выдавал внутреннее напряжение.
— Торговцы с дальних троп рассказывают странные вещи, — сказал он наконец, понизив голос, хотя в хижине не было никого, кроме них двоих. — О небесных странниках с блестящей кожей. О громовых машинах, которые пожирают землю. О деревьях, которые падают там, где прошли эти существа, и не прорастают снова.
Он посмотрел Иллидану в глаза.
— Я не глупец. Я вижу, что происходит за пределами наших лесов. Пока это далеко — много дней пути на восток, за Синими Горами. Но расстояние — слабая защита. Если эти… небесные люди… если они решат прийти сюда…
— Тогда вам понадобятся воины, которые умеют больше, чем охотиться на зверей, — закончил за него Иллидан.
— Да. — Олоэйктин допил свой напиток и поставил чашу на камень. — Ты странный, Тире'тан. Ты смотришь на мир глазами, которых нет у наших юношей. Ты двигаешься так, как не двигается ни один охотник, которого я знал за свою жизнь. Ты несёшь в себе что-то… чужое. Цахик говорит, что ты — испытание от Эйвы. Что твоё появление здесь — часть какого-то замысла, который мы не понимаем.
Он встал, и Иллидан поднялся следом.
— Я не понимаю этого замысла, — продолжил вождь. — Может быть, никогда не пойму. Но я вижу результаты. Я видел, как ты сражался с Тсу'мо — не как берсерк, который рвётся убить врага, а как мастер, который контролирует каждое движение. Я видел, как ты выхаживал умирающего детёныша палулукана, хотя любой другой оставил бы его гнить. Я видел, как ты разговариваешь с Лала'ти — не как сын, но и не как чужак. Как кто-то, кто несёт ответственность за то, что забрал.
Он положил руку Иллидану на плечо — тяжёлую, твёрдую руку воина, который провёл жизнь в охоте и сражениях.
— Ты не враг. Это я вижу ясно. Но друг ли ты — это ещё предстоит доказать. Продолжай делать то, что делаешь. Тренируйся. Учи тех, кто хочет учиться. Готовься к тому, что может прийти. И если однажды эта подготовка понадобится… — он сжал плечо сильнее, — …тогда мы поговорим снова.
Он отпустил Иллидана и отвернулся к стене с трофеями, давая понять, что разговор окончен.
Иллидан вышел из хижины вождя с новым пониманием своего положения в племени. Не принятый, но и не отвергнутый. Не свой, но и не чужой. Он был где-то посередине — в пространстве, которое ему предстояло заполнить действиями, а не словами.
Цахик пришла к нему на следующий день после разговора с вождём.
Она появилась у его хижины на рассвете, когда он только заканчивал утреннее кормление Грума. Детёныш, который теперь съедал за раз столько же, сколько взрослый на'ви съедал за день, возился с куском мяса в углу, урча от удовольствия и разбрызгивая кровь во все стороны.
— Пора, — сказала Цахик без приветствия, без объяснений. — Идём.
Иллидан посмотрел на Грума, потом на шаманку.
— Мне нужно…
— Он справится сам. Он уже достаточно большой, чтобы несколько часов обойтись без тебя. — Она развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. — Идём. Нейралини ждёт.
Он последовал за ней, оставив Грума наедине с его завтраком.
Теперь, сидя на корне священного дерева в предрассветных сумерках седьмого дня обучения, он начинал понимать, что имела в виду Цахик, когда говорила о «настоящем обучении».
Первые шесть дней интенсивного обучения стали для него испытанием — не его тела, не его боевых навыков, а чего-то более фундаментального. Его способности бездействовать в течение целого дня, слушать.
Каждое утро она приводила его к Нейралини, усаживала на этот самый корень и говорила одно и то же: «Сиди. Дыши. Слушай. Не думай». Потом она садилась рядом и замолкала, иногда на час, иногда на три, иногда — как в четвёртый день — на целый день, от рассвета до заката.
И каждый раз Иллидан терпел поражение. Иногда ему удавались короткие вспышки успеха, повторяя его предыдущий опыт, но без прямого подключения это было нелегко и недолго.
Его разум отказывался молчать. Это было не просто неудобство, не просто отвлечение — это была фундаментальная неспособность. Тысячи лет он выживал благодаря тому, что его мозг никогда не прекращал работу: анализировал угрозы, просчитывал варианты, планировал на шаги вперёд. Во время заточения, впав в своеобразный анабиоз, он отключил свое тело почти полностью, но в активном состоянии отключить мышление для него было так же невозможно, как отключить сердцебиение или дыхание.
Он пробовал разные подходы. Сосредотачивался на одной точке — мысли всё равно просачивались через концентрацию, как вода через щели в плотине. Считал вдохи и выдохи — и обнаруживал себя анализирующим алгоритмы дыхания, эффективность газообмена, оптимальный ритм для медитации. Пытался визуализировать пустоту — и его воображение немедленно заполняло эту пустоту тактическими схемами, картами местности, планами тренировок.
На третий день он сорвался — встал посреди сессии и заявил, что это бессмысленная трата времени, что он мог бы тренировать Ка'нина, совершенствовать своё оружие, изучать местность. Цахик выслушала его тираду молча, потом сказала: «Закончил? Тогда садись обратно».
Он сел. Не потому, что она его убедила — просто у него не было альтернативы. Связь с Эйвой была единственным источником силы и могущества, доступным ему в этом мире. Без неё он оставался просто воином — хорошим воином, возможно даже лучшим в этом племени, но всё равно ограниченным возможностями одного тела.
А он помнил, какой силой обладал раньше. Помнил магию Скверны, текущую по его венам. Помнил, как призывал инфернальный огонь, как разрывал пространство порталами, как его тело трансформировалось в демоническую форму, способную противостоять величайшим угрозам Легиона.
Эйва не была Скверной. Но у нее была сила — возможно, даже сопоставимая с его прошлыми способностями. И он собирался получить к ней доступ, чего бы это ни стоило.
Седьмой день начался также, как и все предыдущие. Цахик пришла на рассвете, они дошли до Нейралини в молчании, она указала на привычное место. Но прежде, чем он успел сесть, она заговорила — и впервые за всё время обучения начала объяснять.
— Ты знаешь, почему у тебя не получается?
Иллидан остановился, повернулся к ней.
— Потому что мой разум не умеет молчать.
— Нет. — Она покачала головой. — Теперь я вижу. Это не потому что ты не понимаешь, чего я от тебя хочу. Ты думаешь, я прошу тебя опустошить разум. Сделать его пустым, как сосуд без воды. Это невозможно — ты прав. Разумное существо не может просто перестать думать.
Она указала на дерево.
— Смотри на Нейралини. Что ты видишь?
Иллидан посмотрел. Священное дерево мерцало в предрассветном полумраке, его светящиеся нити покачивались от едва ощутимого ветерка. Корни уходили в землю, ствол поднимался к небу, ветви раскидывались во все стороны, образуя купол.
— Дерево, — сказал он. — Большое, старое, связанное с планетарной сетью сознания.
— Это то, что ты знаешь. Я спросила, что ты видишь.
Он нахмурился, не понимая разницы. Цахик подошла ближе и встала рядом с ним, глядя на дерево.
— Когда ребёнок на'ви впервые приходит к Нейралини, он не знает ничего из того, что знаешь ты. Он не знает о планетарной сети, о памяти предков, о связи всего живого. Он видит просто дерево. Большое, красивое, светящееся. Он чувствует его — не разумом, а телом. Тепло от ствола. Запах коры. Звук, с которым ветер играет в ветвях.
Она повернулась к нему.
— Ты смотришь на мир через фильтр знания. Всё, что ты видишь, немедленно классифицируется, анализируется, помещается в какую-то категорию. Это полезно для воина — знание даёт преимущество. Но это же знание отделяет тебя от прямого опыта. Ты не видишь дерево. Ты видишь свою идею о дереве.
Иллидан молчал, обдумывая её слова. В них была логика, которую он не мог отрицать, хотя его инстинкты протестовали.
— И как мне перестать? — спросил он наконец. — Как мне забыть то, что я знаю?
— Не забыть. Отложить. — Цахик улыбнулась, и морщины на её лице сложились в узор, который делал её похожей на древнюю черепаху — мудрую, терпеливую, пережившую несколько поколений тех, кто считал себя умнее неё. — Представь, что твои знания — это инструменты. Полезные вещи, нужные для работы. Но когда ты ложишься спать, ты не держишь их в руках. Ты откладываешь их в сторону, чтобы они не мешали отдыху.
— Сон — это другое. Во сне я не контролирую…
— Вот именно, — перебила она. — Во сне твой контроль ослабевает. И именно поэтому сны могут показать тебе вещи, которые разум бодрствующий отказывается видеть. Грань между знанием и восприятием размывается. Ты просто… проживаешь свои мысли и чувства.
Она указала на корень.
— Сядь. Закрой глаза. Но на этот раз — не пытайся ничего делать. Не пытайся очистить разум, не пытайся остановить мысли, не пытайся достичь какого-то состояния. Просто сядь и позволь всему быть таким, какое оно есть. Если приходят мысли — пусть приходят. Если приходят чувства — пусть приходят. Не боролся с ними, не хватайся за них. Просто… наблюдай.
— В чём разница? Я пробовал это раньше.
— Разница в намерении. — Цахик тоже села, устраиваясь на соседнем корне. — Раньше ты пытался достичь тишины. Это было целью, задачей, которую нужно выполнить. Ты превращал медитацию в ещё одно поле боя, где нужно победить. Сегодня я прошу тебя отказаться от победы. Отказаться от цели. Отказаться от самой идеи, что ты должен чего-то достичь.
— Это противоречит всему, во что я верю.
— Я знаю. — Её голос был мягким, почти сочувствующим. — Поэтому это так трудно для тебя. Ты — воин. Вся твоя жизнь была борьбой за что-то: за силу, за победу, за выживание. Ты не умеешь просто быть, без цели, без направления. Для тебя это равносильно смерти.
Она помолчала, давая ему время осмыслить её слова.
— Но подумай вот о чём. Ты говорил мне о пустоте — о том месте, где оказалась твоя душа после смерти. О бесконечном ничто, в котором ты дрейфовал. Ты боролся там?
Иллидан вздрогнул. Он редко вспоминал о том периоде — воспоминания были слишком… странными, слишком чуждыми нормальному опыту.
— Сначала — да. Я пытался найти выход, вырваться, сделать хоть что-то. Но там не было ничего, против чего можно было бороться. Никаких стен, никаких врагов, никакого направления.
— И что случилось потом?
Он задумался, погружаясь в те смутные воспоминания.
— Я… перестал бороться. Я не сдался, но понял всю бессмысленность пустых усилий. Борьба требовала энергии, а энергия уходила в никуда. Я просто… существовал. Дрейфовал. Позволял ничему нести меня, куда оно хочет.
— И тогда ты нашёл путь сюда.
Иллидан посмотрел на неё, и что-то щёлкнуло в его понимании.
— Ты хочешь сказать, что это как-то связано?
— Я хочу сказать, что ты уже однажды научился отпускать контроль. Не по своей воле, не с радостью — но научился. И это открыло тебе дверь, которой не существовало, пока ты боролся. — Цахик встала и отряхнула колени. — Я оставлю тебя одного сегодня. Сиди столько, сколько нужно. Не думай о времени, не думай о результате. Просто будь здесь, в этом месте, в этом моменте. И если что-то произойдёт — хорошо. Если ничего не произойдёт — тоже хорошо. Я приду за тобой, когда солнце достигнет зенита.
Она ушла, и её шаги быстро растворились в утренних звуках леса.
Иллидан остался один.
Первый час прошёл в привычной борьбе. Мысли атаковали его разум волнами — тренировки Ка'нина, которые он пропускал; Грум, который, возможно, уже доел свой завтрак и бродит по хижине в поисках хозяина; планы по улучшению лука, которые он обдумывал накануне; воспоминания о поединке с Тсу'мо; более далёкие воспоминания — Тиренд, Малфурион, Война Древних, падение, тюрьма, смерть…
Он не боролся с ними. Это было единственное изменение, которое он внёс в свою практику после слов Цахик. Вместо того чтобы отталкивать мысли, он просто… замечал их. «Вот мысль о Ка'нине», — говорил он себе. — «Вот мысль о Груме. Вот воспоминание о Тиренд». Он не анализировал их, не следовал за ними, не пытался их изменить. Просто отмечал их присутствие, как отмечал бы пролетающих птиц.
Это было странно. Непривычно. Каждый инстинкт кричал, что он должен что-то делать с этими мыслями — решить проблему, спланировать действие, отреагировать. Но он сопротивлялся этим инстинктам — не борьбой, а простым отказом следовать за ними.
Второй час был легче. Или, может быть, он просто устал настолько, что сопротивление стало требовать слишком много энергии.
Мысли всё ещё приходили, но их поток замедлился. Они были похожи на облака, проплывающие по небу — появлялись на горизонте сознания, дрейфовали через его восприятие, исчезали за другим горизонтом. Он не держался за них, и они не держались за него.
Между мыслями начали появляться промежутки. Не пустота — скорее тишина. Моменты, когда ничего не происходило, и он просто существовал: дышал, чувствовал тепло солнца на коже, слышал шелест листьев над головой.
В эти моменты он начал замечать что-то странное.
Звуки леса, которые раньше были просто фоном, стали… объёмнее. Он слышал не отдельные звуки — птица, ветер, шорох — а что-то вроде общей мелодии, в которой все звуки были нотами. Они не просто сосуществовали рядом друг с другом; они перекликались, отвечали друг другу, создавали узор, который был больше, чем сумма его частей.
Запахи тоже изменились. Или, точнее, изменилось его восприятие запахов. Прелая листва, смола деревьев, цветочная пыльца, далёкий мускус какого-то животного — всё это сплеталось в единую картину, которая рассказывала историю леса. Не факты — историю. Здесь прошёл олень, вчера или позавчера. Здесь цветёт растение, которое привлекает определённых насекомых. Здесь почва более влажная, и корни деревьев уходят глубже.
Он не анализировал эту информацию — он просто воспринимал её, как воспринимают картину, не разбирая её на мазки и цвета.
Третий час… он потерял счёт времени на третьем часу.
Мысли почти прекратились. Не исчезли полностью — время от времени какая-то поднималась на поверхность, как пузырёк воздуха в глубоком пруду. Но они больше не требовали внимания, не кричали, не тянули в разные стороны. Они просто были — частью общего потока, не более важной, чем шелест листьев или тепло солнца.
И в этой тишине — на самом краю его восприятия, там, где заканчивался он сам и начиналось что-то другое — он почувствовал.
Ритм.
Это было похоже на сердцебиение — но не его собственное и не чьё-то конкретное. Пульсация, которая пронизывала всё вокруг: землю под ним, воздух, которым он дышал, корни дерева, на котором сидел, листья над головой. Она была везде и нигде одновременно, слишком большая, чтобы иметь источник, слишком всеобъемлющая, чтобы её можно было локализовать.
Он вспомнил, как чувствовал нечто подобное у главного Древа Душ, когда Эйва хлынула в него и попыталась поглотить. Но тогда это было давление, вторжение, угроза его идентичности. Сейчас… сейчас это было просто присутствие. Как будто огромный спящий зверь лежал рядом, и он чувствовал тепло его дыхания.
Его первым инстинктом было потянуться к этому присутствию. Схватить. Изучить. Использовать.
Он подавил этот инстинкт.
Вместо этого он просто… оставался созерцающим. Продолжал дышать. Продолжал не думать. Позволял ритму быть тем, чем он был, не пытаясь изменить его или контролировать.
И произошло нечто странное — ритм начал откликаться.
Не на его действия — он не делал ничего. Скорее… на его присутствие? На факт того, что он был здесь, слушал, не пытался взять или дать. Как будто где-то в глубине планетарного сознания что-то заметило, что он перестал сопротивляться, и решило посмотреть ближе.
Он почувствовал связь. Не увидел — почувствовал. Сеть, охватывающую весь лес вокруг него. Корни деревьев, переплетённые под землёй. Грибницы, связывающие разные участки почвы. Животные, чьи тропы пересекались в определённых точках. Птицы, чьи песни передавали информацию от одного края леса до другого. Всё это было соединено — не физически, а чем-то более тонким. Потоками энергии? Информации? Сознания?
Он не мог найти правильное слово. Да и не пытался. Он просто переживал это, позволял этому течь сквозь своё восприятие, как река течёт сквозь долину.
И в этом потоке он почувствовал искру, которую знал. Маленькую, яркую, знакомую.
Грум.
Его детёныш, его подопечный. Иллидан почувствовал его так ясно, как будто они были соединены цвату — голод (уже утолённый), скуку (хозяин ушёл, а с кем играть?), и под всем этим — базовое, инстинктивное чувство, которое можно было бы перевести как «мой-защитник-близко-всё-хорошо».
Расстояние между ними было нереальным — Грум находился в хижине, далеко от Нейралини. Но через эту сеть, через пульсацию Эйвы, они были связаны так же тесно, как если бы сидели рядом.
И тогда Иллидан понял, что имела в виду Цахик, когда говорила о «песне».
Это действительно была песня. Не мелодия из нот — мелодия из жизней. Каждое существо было голосом в этом хоре; каждое действие — фразой в бесконечной симфонии. И Эйва… Эйва была не дирижёром, не композитором. Она была самой музыкой. Тем, что возникало, когда все голоса звучали вместе.
Мысль — «это невероятно» — пронеслась через его сознание, и связь оборвалась.
Он всё ещё сидел на корне Нейралини. Солнце поднялось высоко, его лучи пробивались сквозь листву, рисуя пятна света на земле. Птицы пели свои обычные песни. Ветер шелестел в ветвях.
Всё было как прежде. И всё изменилось.
Цахик пришла, когда солнце было почти в зените, как и обещала. Она нашла Иллидана сидящим в той же позе, в которой оставила его утром. Но что-то в нём было другим — она увидела это сразу, хотя не смогла бы объяснить, что именно. Может быть, линия плеч, которая стала менее напряжённой. Может быть, выражение лица, в котором появилось что-то похожее на покой. Может быть, просто энергия, которую он излучал — она стала… тише.
— Ты почувствовал, — сказала она. Это не было вопросом.
Иллидан открыл глаза и посмотрел на неё. Его взгляд был другим — более глубоким, более присутствующим.
— Да. — Он помолчал, подбирая слова для того, что пережил. — Это было… я не могу описать это адекватно. Как будто всю жизнь я смотрел на мир через пленку, и вдруг кто-то убрал ее.
— Это неплохое описание, — признала Цахик, садясь на свой привычный корень. — Хотя я бы сказала иначе. Как будто ты всю жизнь слушал звуки через толщу воды.
— Музыка. Да. — Иллидан кивнул. — Я понял, что ты имела в виду. Это действительно… песня. Не метафора, а буквальное описание. Всё связано, и эта связь звучит.
— Не совсем «звучит». Но близко. — Цахик посмотрела на него оценивающе. — Ты прикоснулся к краю того, что мы называем «сетью всего». То, что чувствует каждый на'ви с рождения — но так слабо, так привычно, что большинство даже не замечает. Ты заметил, потому что для тебя это было новым. Непривычным.
— И потому что я перестал бороться.
— Да. — Она улыбнулась. — Эйва не любит тех, кто приходит с требованиями. Она открывается тем, кто приходит с тишиной. Ты научился тишине — или, по крайней мере, начал учиться. Это… — она поискала слово, — …это первая нить.
— Первая нить?
— Так мы называем первый момент настоящего контакта. Первую связь между отдельным сознанием и общей песней. Отсюда начинается путь — к более глубоким связям, к прямому общению с Эйвой, к способностям, которые вы, чужаки, назвали бы магией.
Иллидан вспомнил, как почувствовал Грума через сеть — его эмоции, его состояние, даже его местоположение.
— Я чувствовал своего… — он запнулся на слове, — …своего палулукана. Грума. Через эту связь. Он был далеко, но я знал, что он чувствует.
— Потому что ты уже связан с ним. — Цахик кивнула. — Цвату, которую вы соединяете — это не просто физический контакт. Это создание моста между двумя сознаниями. Мост остаётся, даже когда физическая связь разорвана. Он слабеет с расстоянием, но никогда не исчезает полностью. Через сеть Эйвы ты можешь чувствовать тех, с кем связан, даже на другом конце мира.
— А если соединить цвату со многими существами?
— Тогда твоя сеть связей расширяется. Каждое новое соединение — это новая нить, новый мост. Некоторые шаманы проводят всю жизнь, создавая эти связи, и к старости могут чувствовать сотни существ одновременно. — Она помолчала. — Но это не главное. Связи с отдельными существами — это только начало. Настоящая сила приходит, когда ты учишься слышать саму Эйву. Не её детей — её саму.
— Я почувствовал… что-то. Когда был в этом состоянии. Ритм, пульсацию. Что-то слишком большое, чтобы быть отдельным существом.
— Это была она, — подтвердила Цахик. — Или, точнее, краешек её присутствия. То, что ты способен воспринять на своём текущем уровне развития. Представь, что ты муравей, который впервые заметил, что ползёт по чему-то живому. Ты не можешь увидеть всего зверя — он слишком большой. Но ты чувствуешь, что под тобой не камень, а что-то дышащее, тёплое, живое.
— Не самое лестное сравнение.
— Но точное. — Она не обиделась на его тон. — Мы все муравьи по сравнению с Эйвой. Даже те, кто слышит её яснее всего. Но муравей, который знает, что он на живом звере, может научиться понимать этого зверя. Чувствовать его настроение. Двигаться вместе с ним, а не против него. И однажды, если повезёт, если будет достаточно терпения и мудрости — может быть, даже общаться с ним.
Иллидан обдумал её слова. Сравнение с муравьём раздражало его гордость — ту самую гордость, которая когда-то заставила его поверить, что он может противостоять богам в одиночку. Но он не мог отрицать логику. То, что он почувствовал, было… огромным. Непостижимым. Любая попытка контролировать это, подчинить себе — была бы такой же бессмысленной, как попытки муравья командовать львом.
— Что дальше? — спросил он. — Какой следующий шаг?
Цахик встала, отряхивая колени.
— Практика. То, что ты испытал сегодня — это не навык, который ты освоил раз и навсегда. Это… дверь, которую ты научился открывать. Каждый раз, когда ты будешь медитировать, пытайся найти эту дверь снова. Иногда она будет открываться легко. Иногда — нет. Твоя задача — научиться открывать её по своей воле, в любой момент, при любых обстоятельствах.
— И когда я научусь?
— Тогда мы перейдём к следующему этапу. К тому, чтобы не просто чувствовать связи, но использовать их. Просить Эйву о помощи — и получать ответ.
Она повернулась, чтобы уйти, но остановилась.
— Ещё одно. То, что ты испытал сегодня — это не награда. Не приз, который ты выиграл. Это просто… часть реальности, которую ты начал замечать. Она всегда была здесь. Ты просто не видел.
— Цахик, — он окликнул её, прежде чем она успела уйти. — Почему ты помогаешь мне? Ты знаешь, кто я. Знаешь, что я сделал. Почему не боишься меня, как остальные?
Она обернулась, и в её глазах мелькнуло что-то — не страх, не осуждение. Что-то более сложное.
— Потому что Эйва показала мне твоё сердце, — сказала она. — В ту ночь, когда ты связался с Древом Душ. Я видела… не всё, нет. Но достаточно. Ты сделал ужасные вещи в своей прошлой жизни, дух-воин. Вещи, которые я не могу одобрить и не буду оправдывать. Но я также видела, почему ты их сделал. Видела боль, которая вела тебя. Одиночество. Отчаяние. Веру в то, что цель оправдывает средства, потому что альтернатива — гибель всего, что ты любил.
Она помолчала.
— Ты не чудовище. Чудовища не выхаживают умирающих детёнышей. Чудовища не щадят врагов в поединке. Чудовища не мучаются виной за то, что заняли чужое тело. Ты — сломленный воин, который ищет путь к исцелению. И Эйва… — она улыбнулась, — …Эйва славится тем, что исцеляет.
Она ушла, оставив его наедине с мыслями.
Иллидан сидел у Нейралини ещё долго, после того как Цахик скрылась из виду.
Он не медитировал — просто думал. О том, что узнал сегодня. О том, что ещё предстоит узнать. О словах Цахик — о том, что Эйва видела его сердце.
Он всегда верил, что его сердце — это крепость. Стены, которые он строил тысячелетиями, защищали его от боли, от предательства, от всего, что могло его ранить. За этими стенами он хранил свою ярость, свою гордость, свою несгибаемую волю.
Но если Эйва видела сквозь эти стены… если она видела то, что он прятал даже от себя…
Он не хотел признавать, что это правда. Не хотел признавать, что под всей яростью и гордостью скрывался просто… раненый мальчик, который отчаянно хотел, чтобы его любили, и который разрушил всё, что любил, в попытке заслужить эту любовь.
Но здесь, у корней священного дерева, после того, что он пережил, он не мог больше лгать себе. Цахик была права. Он не был чудовищем в своей прошлой жизни. Возможно, он был даже чем-то худшим — разумным существом, которое знало, что делает зло, и делало его всё равно, потому что не видело другого пути.
И теперь… теперь ему предлагали другой путь. Путь, который не требовал жертвовать всем ради силы. Путь, который вёл не к разрушению, а к связи.
Он не знал, сможет ли идти по этому пути. Тысячи лет он шёл другим — путём огня и стали, путём, который оставлял за собой только пепел. Но впервые за очень долгое время он хотел попробовать. Он встал, отряхнул руки и пошёл к деревне, где его ждал голодный палулукан, нетерпеливый ученик и мать, которая потеряла сына, но нашла в себе силы остаться рядом с тем, кто занял его место.
Солнце клонилось к западу, рисуя длинные тени между деревьями. В кронах пели птицы, и Иллидан впервые заметил, что их песни — не просто звук. Они были частью чего-то большего. Частью той симфонии, которую он начал слышать.
Первая нить была протянута. Путь начался.
И где-то в глубине планетарного сознания, в переплетении корней и связей, в бесконечной песне жизни, Эйва наблюдала за своим странным, сломанным, пытающимся исцелиться сыном.
Не доверие — ещё слишком рано для доверия. Но надежда на то, что доверие однажды станет возможным. Семя, которое она осторожно поливала каждый раз, когда он делал шаг в правильном направлении.
*** Больше глав (на две главы) и интересных историй — по ссылке на бусти, в примечаниях автора к данной работе. Дело добровольное (как пирожок купить), но держит в тонусе. Графика выкладки глав здесь это никак не коснется — работа будет обновляться регулярно, работа будет выложена полностью:)
*** Начал выкладывать новую работу, по Человеку-Пауку. Если заинтересовало — можете взглянуть, и составить мнение: https://author.today/work/549032
Грум храпел. Груп сопел. Грум, по всей видимости, уже начал считать, что имеет больше прав на это жилище, нежели сам Иллидан.
Иллидан не знал, что палулуканы вообще умеют храпеть, но его подопечный, очевидно, решил расширить границы познания в области физиологии хищников Пандоры. Звук был похож на то, как если бы кто-то медленно распиливал бревно тупой пилой — низкий, вибрирующий, с характерным присвистом на выдохе.
Детёныш заметно вырос за последние недели. Теперь он был размером с крупного азеротского волка, его некогда тощие конечности налились мышцами, а недоразвитые глаза — хотя всё ещё не такие острые, как у здорового палулукана — научились различать достаточно, чтобы он мог самостоятельно охотиться на мелкую добычу. Его чёрная шкура приобрела характерный отлив, а вдоль хребта начали проступать первые биолюминесцентные узоры — слабые, едва заметные, но всё же.
Он лежал в углу хижины, свернувшись в клубок, и его храп сотрясал плетёные стены с регулярностью метронома.
Иллидан сидел у окна, глядя на ночной лес. Сон не шёл — не то, чтобы это было чем-то новым. За последние месяцы он привык спать урывками, по четыре-пять часов, иногда меньше. Тело на'ви оказалось на удивление выносливым, а его собственная дисциплина, выкованная тысячелетиями, позволяла функционировать на минимуме отдыха.
Но сегодня бессонница была другой. Не деловой, не вызванной планами и расчётами. Скорее… задумчивой.
События последних дней не выходили у него из головы. Медитация у Нейралини. Ощущение сети, пронизывающей весь мир. Голос Цахик, говорящей о «первой нити» и о том, что он «не чудовище, а сломанный воин».
И слова, которые он сам произнёс — слова, которые удивили его самого: «Я всё ещё учусь».
Когда он в последний раз говорил такое? Когда в последний раз признавал, что чего-то не знает, чего-то не умеет?
Тысячи лет назад. До того, как стал тем, кем стал.
Грум особенно громко всхрапнул, дёрнул лапами — снилась охота, наверное — и перевернулся на другой бок, продолжая свой концерт в новой тональности.
— Спасибо, что напомнил о своём присутствии, — пробормотал Иллидан. — А то я уже начал забывать.
Грум, разумеется, не ответил. Он вообще редко отвечал на слова — только на эмоции, на намерения, на то невербальное общение, которое они выстроили через связь цвату.
Иллидан отвернулся от окна и позволил себе откинуться на спину, глядя в потолок хижины. Плетёные ветви образовывали сложный узор, в котором, если смотреть достаточно долго, можно было увидеть почти что угодно.
Его мысли, лишённые конкретной задачи, потекли свободно — назад, в прошлое, в воспоминания, которые он обычно держал под замком.
Он вспомнил Малфуриона.
Не того Малфуриона, которого ненавидел — не соперника за сердце Тиренд, не героя, затмившего его славу, не судью, приговорившего его к вечному заключению. Другого Малфуриона. Того, который был до всего этого.
Брата.
Они были близнецами — редкость среди ночных эльфов, почти чудо. Родились в один день, в один час, под одними и теми же звёздами. В детстве их было не различить: одинаковые лица, одинаковые голоса, одинаковые повадки. Они заканчивали друг за друга предложения, чувствовали боль и радость друг друга на расстоянии, дрались с мальчишками, которые обижали одного из них, чувствуя себя так, как будто обидели их обоих.
Потом всё изменилось. Постепенно, незаметно, как меняется русло реки за столетия. Малфурион нашёл свой путь — путь друида, путь Кенариуса, путь единения с природой. Иллидан… Иллидан нашёл другой путь. Или, точнее, не нашёл никакого — и это отсутствие пути стало его проклятием.
Он помнил уроки.
Не свои — Малфуриона. Тот делился с ним тем, что узнавал от Кенариуса, пытался научить его основам друидизма. В те времена они ещё были близки, ещё верили, что их пути могут идти параллельно.
«Сила друида — в принятии, а не в захвате», — говорил Малфурион, сидя под древним дубом, чьи корни уходили так глубоко, что, по легенде, касались самого сердца мира. Его голос был мягким, терпеливым — голосом того, кто нашёл свою правду и хочет поделиться ей с близким.
Иллидан слушал. И не понимал.
«Как можно получить силу, принимая? — спрашивал он. — Сила — это действие. Это способность изменять мир по своей воле. Принятие — это пассивность, это смирение с тем, что есть».
Малфурион улыбался — той особенной улыбкой, которая появлялась у него, когда он знал что-то, чего не знал Иллидан.
«Ты думаешь о силе как о противостоянии. Ты против мира. Но друид не противостоит миру — он становится его частью. И тогда сила мира становится его силой».
«Это просто слова. Красивые, но бессмысленные».
«Тогда попробуй сам. Вот дерево. Попробуй заставить его согнуться силой своей воли».
Иллидан пробовал. Концентрировался, направлял энергию, приказывал. Дерево стояло неподвижно, игнорируя его усилия.
«А теперь смотри», — сказал Малфурион. Он закрыл глаза, положил ладонь на кору дуба, и его дыхание замедлилось. Минута прошла. Две. И ветви дерева — огромного, древнего дерева, которое не сдвинулось бы и под ураганом — медленно, плавно склонились вниз, образуя арку над их головами.
«Я не приказывал ему, — объяснил Малфурион, открывая глаза. — Я попросил. И оно согласилось, потому что почувствовало, что я — часть того же леса, что и оно. Не чужак, который пришёл требовать. Друг, который пришёл поговорить».
Иллидан смотрел на склонённые ветви и чувствовал что-то похожее на зависть — острую, болезненную. Его брат мог то, чего не мог он. Его брат нашёл силу там, где Иллидан видел только слабость.
«Научи меня», — сказал он тогда, подавив гордость.
«Я пытаюсь, — ответил Малфурион с грустью. — Но ты не слышишь. Ты слишком занят тем, чтобы брать, вместо того чтобы научиться получать».
Воспоминание растворилось, оставив после себя привкус чего-то горького и сладкого одновременно.
Иллидан лежал в темноте, слушая храп Грума, и думал о том, как странно всё обернулось.
Тысячи лет он презирал учение Малфуриона. Считал его трусостью, отказом от настоящей силы ради иллюзии гармонии. Он выбрал другой путь — путь огня и стали, путь арканной магии, путь Скверны и демонической мощи. И этот путь сделал его сильнее, чем любой друид. Сильнее, чем большинство существ во вселенной.
А потом этот путь убил его, и забросил сюда, в мир, где его сила была бесполезна, где единственный доступный источник могущества работал по тем самым принципам, которые он отвергал всю свою жизнь.
«Чтобы повелевать ураганом, стань частью ветра».
Он помнил и эти слова тоже. Малфурион говорил их, демонстрируя, как призывает бурю — не командуя стихией, а как бы… приглашая её. Ветер приходил не потому, что его заставляли, а потому что друид становился точкой притяжения, местом, куда ветер хотел прийти сам.
«Дерево сильнее камня, потому что гнётся».
Ещё одна фраза, которую он отверг как оправдание для слабых. Камень не гнётся — и именно поэтому камень ломается под достаточным давлением. Дерево гнётся — и выживает там, где камень превращается в щебень.
Он думал о своей жизни как о камне. Несгибаемый. Непреклонный. Разбивающий всё, что стоит на пути. И в конце концов — разбившийся сам.
Грум перестал храпеть.
Иллидан повернул голову и увидел, что детёныш проснулся и смотрит на него своими полуслепыми глазами. Не просто смотрит — чувствует. Их связь, выстроенная неделями совместных ночей и кормлений, позволяла Груму улавливать эмоции хозяина даже без прямого контакта цвату.
— Всё в порядке, — сказал Иллидан, хотя знал, что Грум реагирует не на слова. — Просто… думаю.
Грум издал тот свой характерный звук — что-то среднее между мурлыканьем и шипением — и поднялся на ноги. Его движения были ещё немного неуклюжими, но уже без той шаткости, которая отличала его в первые недели. Он подошёл к Иллидану и ткнулся головой ему в бок, требуя внимания.
Иллидан положил руку ему на голову, чувствуя тепло и мерное биение сердца под чёрной шкурой.
— Ты знаешь, — сказал он негромко, — иногда мне кажется, что ты понимаешь больше, чем должен. Больше, чем обычное животное. Как будто… как будто связь с Эйвой делает тебя чем-то большим.
Грум посмотрел на него и снова издал свой звук. В нём было что-то похожее на согласие. Или на утешение. Или просто на «почеши за ухом, глупый двуногий».
Иллидан хмыкнул и почесал его за ухом. Грум немедленно развалился у его ног, подставляя живот — жест абсолютного доверия для хищника, уязвимость ради удовольствия.
— Испорченный зверь, — проворчал Иллидан, но в его голосе не было раздражения.
Ночь тянулась, и вместе с ней — воспоминания.
Он думал о Тиренд. Не о любви к ней — это было слишком болезненно, слишком близко к открытым ранам. О другом. О том, как она смотрела на Малфуриона, когда тот демонстрировал свои способности. С восхищением, с любовью, с гордостью. И как она смотрела на Иллидана, когда он пытался впечатлить её своими достижениями — с беспокойством, с тревогой, иногда с чем-то похожим на страх.
Он всегда думал, что дело в масштабе силы. Что Тиренд боялась его могущества, как боятся грозы или пожара. Но теперь, оглядываясь назад с расстояния в тысячи лет и одну смерть, он видел другое.
Она боялась не его силы. Она боялась того, что эта сила делала с ним. Как она меняла его, искажала, превращала в кого-то, кого она не узнавала.
Малфурион становился сильнее — и оставался собой. Его сила росла вместе с ним, как растёт дерево, не теряя своей сути.
Иллидан становился сильнее — и терял себя по кусочку с каждым новым источником могущества. Череп Гул'дана. Глаза Саргераса. Демоническая трансформация. Каждый раз он платил частью того, кем был, за то, кем становился.
И в конце не осталось почти ничего. Только ярость. Только воля. Только несгибаемая решимость победить любой ценой.
Иллидан не знал ответа. Он никогда не знал.
Где-то через час, когда ночь была в самом разгаре, он встал.
Грум поднял голову, вопросительно глядя на него, но за ним не последовал — видимо, решил, что середина ночи не лучшее время для прогулок. Иллидан оставил его в хижине и вышел наружу.
Ночной лес был… другим.
Он замечал это всё чаще — с тех пор, как научился чувствовать сеть Эйвы. Днём лес был привычным, почти обычным: деревья, животные, звуки, запахи. Ночью он преображался. Биолюминесценция растений превращала его в сказочный мир, где каждый лист и каждый цветок испускал собственный свет. И под этим светом, в этой мерцающей темноте, сеть была… ярче. Ощутимее. Как будто Эйва спала днём и просыпалась с наступлением ночи.
Иллидан шёл без определённой цели, позволяя ногам нести его куда угодно. Тропинки были знакомы — за месяцы жизни здесь он изучил территорию вокруг деревни лучше, чем большинство охотников, родившихся в этих местах. Его шаги были бесшумными, движения — экономными. Старые привычки не умирают. К тому же, эти дебильные горящие следы в новом теле его не преследовали.
Он остановился у небольшой поляны, которую обнаружил несколько недель назад. Здесь росли особые цветы — крупные, с широкими лепестками, испускающие мягкий голубоватый свет. Он видел, как на'ви использовали их для освещения, срезая и принося в хижины. Но сейчас его интересовало другое.
Он вспомнил слова Малфуриона.
«Я не приказывал ему. Я попросил».
И слова Цахик.
«Эйва не любит тех, кто приходит с требованиями. Она открывается тем, кто приходит с тишиной».
Один и тот же принцип. Разные миры, разные силы, разные слова — но одна и та же суть.
Он подошёл к ближайшему цветку. Тот светился ровным, спокойным светом, не ярче и не тусклее остальных. Обычный цветок. Часть обычного леса.
Иллидан присел на корточки и протянул руку, не касаясь лепестков.
Раньше он бы попытался приказать. Сконцентрировать волю, направить энергию, заставить цветок делать то, что он хочет. Это было его способом. Его единственным способом.
Теперь он попробовал иначе.
Он закрыл глаза и позволил мыслям стихнуть. Это было легче, чем в первые дни — практика с Цахик давала плоды. Поток сознания замедлился, превратился в ручеёк, потом в отдельные капли. Между ними появились промежутки тишины.
В этих промежутках он потянулся к сети. Не силой — присутствием. Он просто… обозначил себя. Дал знать, что он здесь. Как будто постучал в дверь вместо того, чтобы вышибить её плечом.
И сеть откликнулась.
Это было похоже на то, что он чувствовал у Нейралини, но… мягче. Интимнее. Он ощущал цветок — не как объект, а как… присутствие. Маленькое, простое сознание, состоящее почти целиком из базовых функций: расти, поглощать свет, выделять свет, размножаться. Не разум — но и не пустота. Что-то между.
«Ярче», — подумал он. Не приказал — предложил. Как будто спрашивал: «Можешь ли ты светить ярче? Хочешь ли?»
Ничего не произошло.
Он нахмурился, но не разорвал связь. Вместо этого попробовал иначе. Не думать о результате. Не хотеть чего-то от цветка. Просто… быть рядом. Быть частью той же сети, того же мира.
Прошла минута. На исходе второй — без приказа, без просьбы, без какого-либо явного действия с его стороны — цветок вспыхнул.
Не ослепительно, не драматично. Просто… его свет усилился. На несколько секунд он сиял ярче остальных, как будто внутри него на мгновение проснулось солнце. Потом свет вернулся к норме.
Иллидан открыл глаза и смотрел на цветок, чувствуя что-то странное в груди.
Он не заставил его. Не приказал и не взял силой. Цветок… откликнулся. Сам. Потому что почувствовал его присутствие в сети и… что? Решил помочь? Захотел показать, на что способен? Или просто отреагировал на его внимание, как растение поворачивается к солнцу?
Он не знал. Но это было неважно.
Важно было другое. Принцип, который он отвергал тысячи лет. Путь, который он презирал как слабость. Философия Малфуриона, которую он считал оправданием для трусов.
Всё это работало. Работало здесь, в этом мире, с этой силой. Работало так же, как работало для его брата в их родном мире. Работало, потому что — он наконец понял это — это был не другой путь. Это был просто… другой способ идти по тому же пути.
Сила через единение. Могущество через принятие. Власть над миром через становление его частью.
Он сидел на поляне, окружённый светящимися цветами, и чувствовал, как что-то внутри него — что-то старое, затвердевшее, окаменевшее — начинает трескаться.
Он вернулся в хижину под утро, когда небо на востоке только начинало светлеть.
Грум встретил его у входа — очевидно, проснулся от его возвращения или, может быть, почувствовал через связь. Детёныш обнюхал его ноги, фыркнул неодобрительно (видимо, на них остался какой-то не понравившийся ему запах) и потрусил обратно к своему месту в углу.
Иллидан лёг на своё ложе, но не закрыл глаза. Он смотрел в потолок и думал. Не о прошлом — на этот раз о будущем.
Если принципы друидизма работали здесь… если связь с Эйвой действительно строилась на тех же основах… это меняло всё. Это означало, что его старые знания не были бесполезны. Что сотни лет наблюдения за магией — чужой, недоступной, ненавистной магией Малфуриона — могли пригодиться.
Он никогда не был друидом. Никогда не мог стать друидом — ему не хватало чего-то, какого-то качества, которое было у Малфуриона и отсутствовало у него. Но он наблюдал. Запоминал. Анализировал. Он знал теорию, даже если не мог применить её на практике.
Здесь — может быть — у него получится. Потому что здесь сеть была буквальной. Физической. Осязаемой. Не абстрактная связь с природой, которую нужно было чувствовать на каком-то мистическом уровне, а реальная нейронная система, охватывающая всю планету. Что-то, к чему можно было подключиться. Что-то, что можно было изучить.
Не взломать — он уже понял, что это невозможно. Но изучить. Понять. Научиться использовать — правильно, в согласии с её природой, а не против неё.
Он вспомнил слова Цахик о шаманах, которые проводят жизнь, создавая связи с сотнями существ. Вспомнил её описание способностей, которые «чужаки назвали бы магией». Вспомнил ощущение сети, пронизывающей весь мир, — бесконечный резервуар силы, доступный тем, кто знает, как попросить.
Путь брата. Путь, который он презирал всю свою жизнь. Теперь — единственный путь, который у него остался.
Грум снова захрапел — очевидно, решил, что раз хозяин вернулся, можно спокойно продолжать сон. Иллидан позволил себе улыбнуться. Едва заметно, почти незаметно — но улыбнуться.
«Ты был прав, брат», — подумал он, обращаясь к кому-то, кто не мог его слышать, через пустоту между мирами. — «Во всём был прав. Дерево сильнее камня. Принятие сильнее захвата. Я потратил тысячи лет, доказывая обратное, и в конце концов… вот я здесь. А ты — там, живой, сильный, любимый».
Он не чувствовал горечи. Не чувствовал зависти. Только странное, незнакомое чувство, которое он не сразу узнал.
Принятие.
«Может быть, — продолжил он мысленно, — может быть, я наконец научусь тому, чему ты пытался меня научить. Здесь, в этом мире, с этими существами. Может быть, эта смерть была нужна для того, чтобы я перестал сопротивляться и начал слушать».
За окном хижины занимался рассвет, и первые птицы начали свою утреннюю песню. Иллидан слушал — не анализируя, не классифицируя. Просто слушал. И где-то далеко, в сплетении корней и связей, в бесконечной сети планетарного сознания, Эйва отметила этот момент.
Ещё один шаг. Ещё одна трещина в стене, которую он строил тысячелетиями. Ещё один проблеск того, кем он мог бы стать, если бы позволил себе измениться.
Семя продолжало расти. Когда солнце полностью поднялось над деревьями, Иллидан уже был на ногах.
Грум требовал завтрак — громко, настойчиво, с использованием зубов на тех частях хозяина, которые оказывались в пределах досягаемости. Иллидан отбивался, ворча что-то о неблагодарных тварях, которые забывают, кто их выкормил, и одновременно доставал запас мяса из плетёного контейнера, где оно хранилось в прохладе.
— На, подавись, — проворчал он, бросая кусок Груму.
Детёныш поймал мясо на лету — его рефлексы становились всё лучше — и утащил в свой угол, где принялся урчать и чавкать с энтузиазмом, который мог бы показаться отвратительным, если бы не был таким искренним.
Иллидан смотрел на него и думал о том, как странно сложилась его жизнь. Десять тысяч лет назад он командовал армиями. Противостоял повелителям демонов. Решал судьбы народов.
Сейчас он кормил завтраком недоразвитого детёныша хищника и чувствовал от этого что-то подозрительно похожее на удовлетворение.
«Как низко ты пал, Иллидан Ярость Бури», — подумал он с иронией, которую не смог бы объяснить.
Но ирония была без горечи. Просто констатация факта. Он пал, но поднимался заново. Другим, возможно — лучшей своей версией. Или, по крайней мере, не худшей. Время покажет.
Позже, когда Грум был накормлен и снова задремал (его способность спать в любое время дня и ночи вызывала у Иллидана смесь зависти и раздражения), в хижину заглянула Нира'и.
Молодая охотница — следопытка, как её называли в племени — была одной из тех, кто начал присматриваться к нему после поединка с Тсу'мо. Она была тихой, наблюдательной, с острыми глазами и ещё более острым умом. Иллидан заметил её ещё на празднике после охоты — она была единственной, кто смотрел не на него, а на реакции других на него.
Она была красива — той особой красотой на'ви, к которой он всё ещё не до конца привык. Высокая, гибкая, с плавными линиями тела и большими глазами, которые, казалось, светились собственным светом в полумраке хижины. Её полосы — узоры на синей коже, уникальные для каждого на'ви — складывались в рисунок, который напоминал ему крылья ночной бабочки.
Иллидан поймал себя на том, что задерживает взгляд чуть дольше, чем нужно, и мысленно одёрнул себя. Это тело было молодым, со всеми сопутствующими… реакциями. Он научился контролировать их, но иногда они застигали врасплох.
К тому же, если уж быть честным с самим собой, женщины на'ви были по-своему привлекательны. Не так, как эльфийки — те были утончёнными, почти эфирными в своей красоте. Не так, как человеческие женщины — уютно-тёплые, приземлённые. На'ви были… дикими. Естественными. Как сам этот лес — опасными и прекрасными одновременно.
Он отогнал эти мысли. Не время и не место.
— Тире'тан, — сказала Нира'и, останавливаясь у входа. — Ка'нин сказал, что ты учишь его… вещам. Боевым вещам. Я хотела спросить…
Она замялась, и Иллидан увидел в её глазах что-то знакомое. Не страх — скорее неуверенность. Желание, которое борется со сдержанностью.
— Ты хочешь присоединиться, — закончил он за неё.
Нира'и кивнула, не отводя взгляда.
— Да. Если ты… если это возможно.
Иллидан обдумал её слова. Ка'нин был первым учеником — пробой, экспериментом. Результаты были… обнадёживающими. Юноша учился быстро, схватывал концепции, которые, по идее, должны были быть ему чужды.
Но один ученик — это ещё не группа. Не отряд. Не начало армии, которая понадобится, когда придёт война.
— Почему ты хочешь учиться? — спросил он.
Нира'и снова замялась, но потом что-то в ней изменилось. Она выпрямилась, и в её глазах появилась твёрдость.
— Потому что я чувствую, что что-то меняется. Не знаю что. Не знаю как. Но… — она поискала слова, — …воздух пахнет иначе. Как перед бурей. И я хочу быть готовой.
Иллидан смотрел на неё, и что-то похожее на уважение шевельнулось в его груди. Она не знала о «небесных людях». Не слышала пророчеств Цахик. Она просто чувствовала — инстинктом охотника, интуицией того, кто живёт в постоянном контакте с природой.
— Приходи завтра на рассвете, — сказал он. — На поляну, где тренируется Ка'нин. Он покажет где.
Нира'и кивнула, и на её губах мелькнула тень улыбки.
— Спасибо.
Она ушла, и Иллидан остался смотреть ей вслед, думая о том, что одна ниточка начала превращаться в сеть.
Грум поднял голову, посмотрел на него своими полуслепыми глазами и издал звук, который мог означать всё что угодно. В контексте он звучал подозрительно похоже на «ты пялился».
— Заткнись, — сказал ему Иллидан без злобы. — И не делай вид, что понимаешь.
Грум фыркнул и снова уронил голову на лапы.
Иногда Иллидану казалось, что этот зверь понимает гораздо больше, чем показывает.
И эта мысль его одновременно успокаивала и слегка нервировала.
*** Больше глав (на две главы) и интересных историй — по ссылке на бусти, в примечаниях автора к данной работе. Дело добровольное (как пирожок купить), но держит в тонусе. Графика выкладки глав здесь это никак не коснется — работа будет обновляться регулярно, работа будет выложена полностью:)
*** Напоминание — главы выходят раз в два дня, но при достижении 300 лайков — выложу внеочередную)
Их было четверо.
Нет, пятеро, если считать Грума, который категорически отказывался оставаться в хижине, когда Иллидан уходил на тренировочную поляну. Детёныш палулукана вырос достаточно, чтобы преодолевать расстояние самостоятельно, и теперь считал своим священным долгом присутствовать на каждом занятии. Обычно он лежал в тени ближайшего дерева и наблюдал своими полуслепыми глазами за происходящим с выражением, которое Иллидан про себя называл «экспертная оценка».
Иногда он засыпал и храпел так громко, что заглушал инструкции.
Но четверо на'ви, которые стояли сейчас перед Иллиданом в предрассветном полумраке — это было уже чем-то похожим на отряд.
Ка'нин был первым, и он оставался… Ка'нином. Верным, надёжным, с той особой комбинацией преданности и скептицизма, которая делала его идеальным первым учеником. Он не верил слепо — он проверял, сомневался, задавал неудобные вопросы. И именно поэтому, когда он всё-таки принимал что-то, это принятие было настоящим.
За прошедшие недели он изменился. Его тело, и так не слабое, приобрело жилистую твёрдость, которая отличает бойца от просто сильного на'ви. Его движения стали экономнее, точнее. Он уже не был тем юношей, который пришёл на поляну с вопросом «научишь меня?» — теперь он был… ну, ещё не воином, но уже хорошей заготовкой для воина.
Иллидан никогда не говорил ему об этом напрямую. Комплименты расслабляют, а расслабленный ученик — это ученик, который перестаёт расти.
Нира'и была второй — молодая охотница, которая пришла к нему с вопросом и получила нужный ей ответ. Она была лучшим следопытом среди молодёжи племени, и это было заметно: она двигалась бесшумно даже по меркам на'ви, а её глаза замечали детали, которые другие пропускали. Но главное — она умела думать. Не просто наблюдать, а анализировать увиденное, делать выводы, предсказывать.
Это было редкое качество. Иллидан ценил его.
К тому же — и он поймал себя на этой мысли уже не в первый раз — она была приятна глазу. Не в том смысле, который отвлекал бы от тренировок, но… в том смысле, который заставлял его иногда задерживать взгляд чуть дольше необходимого. Линии её тела, когда она выполняла упражнения на гибкость. Сосредоточенное выражение лица, когда она слушала объяснения. То, как свет играл на её полосах, когда она поворачивалась определённым образом.
Он отгонял эти мысли. У него не было времени на… отвлечения. Но они всё равно возвращались.
Тсе'ло был третьим, и он был полон сюрпризов.
Здоровяк — другого слова не подобрать — возвышался над остальными на голову с лишним. Его плечи были шириной с хорошую дверь хижины тролля, не меньше, а руки — толщиной с ноги обычного на'ви. Племя считало его туповатым: он говорил медленно, часто путал слова, и его попытки освоить сложные охотничьи техники обычно заканчивались катастрофой того или иного масштаба.
Но Иллидан видел другое. Тсе'ло не был глупым. Он был… другим. Его разум работал иначе, чем у остальных — медленнее в одних областях, но глубже в других. Он не мог запомнить последовательность из десяти движений после одного показа, как Нира'и. Но он мог взять одно движение и отрабатывать его часами, пока оно не становилось частью его тела. И тогда это движение в его исполнении становилось совершенным — не потому, что он понимал его, а потому что он становился им.
К тому же он был силён. Невероятно, почти неестественно силён. Иллидан видел, как он поднимал камни, которые не поднял бы никто другой в племени. Видел, как его удары сотрясали манекены, которые выдерживали бы атаки опытных воинов. При правильной тренировке эта сила могла стать еще более значительной.
— Готов вкалывать, — сказал Тсе'ло в первый день, когда Иллидан спросил, зачем он пришёл. Странно — но ладно. Это было всё, что ему нужно было услышать.
И, наконец, Ави'ра. Младшая сестра Тсу'мо.
Её появление на поляне в то утро вызвало немую сцену. Ка'нин открыл рот и на некоторое время забыл, что нужно его закрыть. Нира'и подняла бровь так высоко, что та почти исчезла в линии волос. Даже Тсе'ло, обычно не обращающий внимания на социальные тонкости, замер с выражением «а это вообще законно?» на лице.
Ави'ра стояла на краю поляны — тонкая, невысокая для на'ви, с упрямым подбородком и глазами, которые говорили «попробуй только сказать, что мне здесь не место».
— Я хочу учиться, — сказала она. Её голос был твёрдым, без дрожи. — Я знаю, что мой брат… — она запнулась, — …я знаю, что между вами вражда. Но я — это я. Не он.
Иллидан смотрел на неё, оценивая. Это могла быть ловушка — способ Тсу'мо внедрить шпиона в его группу. Это могло быть искреннее желание — молодая на'ви, которая хочет быть чем-то большим, чем тенью своего брата. Это могло быть и то, и другое одновременно.
— Почему? — спросил он.
— Потому что мой брат — идиот, — ответила Ави'ра без колебаний. — Он проиграл тебе не потому, что был слабее. Он проиграл, потому что не умеет думать. Я не хочу быть такой же.
Грум, который до этого момента дремал в тени, поднял голову и посмотрел на неё. Потом встал, подошёл и обнюхал её ноги с таким тщанием, как будто проводил личную проверку безопасности.
Ави'ра замерла, не зная, как реагировать. Грум закончил обнюхивание, фыркнул — одобрительно, насколько Иллидан мог судить — и вернулся на своё место.
— Твой… питомец… меня одобрил? — спросила Ави'ра неуверенно.
— Он не питомец. Он эксперт по оценке характера. — Иллидан позволил себе еле заметную улыбку. — И да, похоже, что одобрил. Добро пожаловать.
Первая совместная тренировка была… хаотичной.
Иллидан привык к индивидуальным занятиям с Ка'нином, где он мог полностью сосредоточиться на одном ученике. Теперь перед ним было четверо — с разным уровнем подготовки, разными способностями, разными стилями обучения.
Тсе'ло учился телом. Ему нужно было показать движение один раз, потом дать ему час на отработку, и к концу этого часа он выполнял его лучше, чем показывали.
Нира'и училась глазами и разумом. Она наблюдала, анализировала, раскладывала каждое движение на составляющие, и только потом пробовала повторить. Она осваивала его медленнее, чем Тсе'ло, но с пониманием, которого у него не было.
Ка'нин был где-то посередине — ему нужны были и объяснения, и практика, и время на то, чтобы всё уложилось в голове.
Ави'ра… Ави'ра была проблемой. Не потому, что училась плохо — наоборот. Она схватывала быстро, двигалась легко, и у неё явно был талант. Проблема была в её отношении.
Она пыталась всё делать идеально с первого раза. И когда не получалось — а не получалось часто, потому что это нормально для начинающих — она злилась. Не на Иллидана, не на других. На себя.
Это было знакомо. Слишком знакомо.
— Ещё раз, — скомандовал Иллидан после очередной неудачной попытки Ави'ры выполнить связку из трёх движений.
Она попробовала. Споткнулась на втором движении. Сжала кулаки так, что костяшки побелели.
— Я не понимаю, что делаю не так!
— Ты слишком стараешься.
— Это плохо?!
— Когда старание превращается в напряжение — да. — Иллидан подошёл ближе. — Ты сжимаешь мышцы там, где должна расслаблять. Ты думаешь о результате вместо того, чтобы думать о процессе. Ты боишься ошибиться — и этот страх делает ошибку неизбежной.
Ави'ра смотрела на него, и в её глазах была смесь упрямства и… чего-то ещё. Чего-то, что он узнавал.
— Я всю жизнь была «сестрой Тсу'мо», — сказала она тихо, почти шёпотом. — Что бы я ни делала — меня всегда сравнивали с ним. И он всегда был лучше. Быстрее. Сильнее. Я не хочу… — она замолчала, не закончив.
— Не хочешь быть второй, — закончил за неё Иллидан.
Она кивнула, не поднимая глаз. Иллидан молчал несколько секунд, собираясь с мыслями. Потом заговорил — тише, чтобы слышала только она.
— У меня был брат. В прошлой жизни. — Он никогда не говорил об этом так прямо, не с учениками. — Близнец. Он был… лучше меня. Во всём, что имело значение для нашего народа. Все любили его. Все восхищались им. А на меня смотрели и видели только «брата великого Малфуриона».
Ави'ра подняла глаза, и в них было удивление.
— Я потратил тысячи лет, пытаясь доказать, что я не хуже. Что я тоже могу быть великим. И знаешь, чего я добился?
— Чего?
— Ничего хорошего. — Он позволил этим словам повиснуть в воздухе. — Я стал сильным. Стал опасным. Стал… чудовищем, если верить некоторым. Но я так и не перестал быть «братом Малфуриона» в собственной голове. Потому что проблема была не в том, кем был он. Проблема была в том, кем был я.
Он положил руку ей на плечо — жест, который мог быть покровительственным, но который он постарался сделать просто… сопереживающим.
— Не сравнивай себя с братом. Сравнивай себя с собой вчерашней. И если сегодня ты чуть лучше, чем была вчера — это победа. Единственная победа, которая имеет значение.
Ави'ра молчала, обдумывая его слова. Потом кивнула — медленно, как будто принимая что-то важное.
— Ещё раз? — спросила она.
— Ещё раз.
Она попробовала — и на этот раз у нее получилось лучше.
После первой недели совместных тренировок Иллидан решил, что пора переходить к следующему этапу.
Физическая подготовка была важна, но она была только фундаментом. Настоящий воин отличался от просто сильного бойца не мышцами и не техникой — он отличался способом мышления. Умением видеть поле боя как целое, а не как набор отдельных противников. Умением предсказывать действия врага до того, как тот их совершит. Умением думать на несколько шагов вперёд.
— Сегодня — другое упражнение, — объявил он, когда все четверо собрались на поляне.
Грум, как обычно, занял свою позицию наблюдателя. За последнее время он выработал привычку комментировать тренировки — не словами, конечно, но звуками, которые Иллидан научился интерпретировать. Одобрительное урчание, когда кто-то делал что-то правильно. Скептическое фырканье, когда кто-то ошибался особенно глупо. Откровенный храп, когда ему становилось скучно.
Сейчас он выжидательно молчал, видимо чувствуя, что происходит что-то новое.
— Я спрятал предмет в лесу, — продолжил Иллидан. — Небольшой, но заметный. Ваша задача — найти его.
— Это же просто поиск, — сказал Ка'нин с лёгким разочарованием. — Мы все умеем выслеживать…
— Не просто найти, — перебил Иллидан. — Предсказать, где он находится. Не искать следы, не обшаривать каждый куст. Понять, где я его положил, исходя из логики.
Четверо переглянулись.
— Как? — спросила Нира'и. — Мы не знаем, как ты думаешь.
— Именно. — Иллидан улыбнулся, и в этой улыбке было что-то хищное. — В этом и суть. Враг тоже не знает, как вы думаете. Но вы можете понять, как думает он — если научитесь ставить себя на его место. Время пошло.
Они ушли в лес, и Иллидан остался на поляне с Грумом.
— Как думаешь, кто первый сдастся? — спросил он у детёныша.
Грум посмотрел на него с выражением «ты действительно ждёшь, что я отвечу?» и положил голову на лапы.
— Согласен, — сказал Иллидан. — Пожалуй, никто. Они упрямые. Мне это нравится.
Первая попытка закончилась провалом.
Через два часа все четверо вернулись на поляну — уставшие, раздражённые, с пустыми руками. Они обыскали, казалось, весь участок леса вокруг деревни. Ка'нин нашёл логово нантангов и едва унёс ноги. Тсе'ло провалился в скрытую яму с водой и теперь хлюпал при каждом шаге. Нира'и обнаружила три гнезда редких птиц, но никакого предмета. Ави'ра вернулась со следами паутины в волосах и выражением убийственной досады на лице.
— Его там нет, — заявил Ка'нин. — Мы проверили всё.
— Нет, не всё, — возразил Иллидан спокойно. — Вы проверили то, что казалось вам логичным. Но вы не подумали о том, что казалось логичным мне.
— И в чём разница? — спросила Нира'и, выжимая воду из рукава.
— Вы искали там, где удобно прятать. Там, где хороший тайник, где незаметное место, где…
— А ты положил там, где неудобно, — медленно сказала Нира'и, и в её глазах загорелось понимание. — Потому что мы не стали бы там искать. Но именно поэтому это лучшее место.
— Дас динго! — неожиданно воскликнул Тсе'ло, и все повернулись к нему с удивлением. Он смутился. — Это… просто выражение. Мой дед так говорил, когда что-то понимал. Не знаю, что оно значит.
— Оно значит, что Нира'и права, — сказал Иллидан, решив не углубляться в лингвистические странности. — Предмет лежит в центре муравьиной кучи в тридцати шагах к северу от поляны. Никто из вас туда не сунулся, потому что это очевидно неудобное место.
— Но зачем кто-то стал бы прятать что-то в муравейнике? — спросила Ави'ра.
— Затем, что никто не полезет в муравейник искать. — Иллидан обвёл их взглядом. — Враг думает так же, как вы. Он прячется там, где вы не стали бы искать. Он атакует оттуда, откуда вы не ждёте. Он использует то, что вы считаете невозможным. Чтобы победить его — думайте, как он. А потом думайте иначе.
Он указал на лес.
— Второй раунд. Я спрятал другой предмет. На этот раз — в месте, где вы ожидаете, что я спрячу его после того, как узнали про муравейник.
Четверо застонали — в унисон, как хор отчаявшихся.
— Время пошло.
Второй раунд занял час. Третий — сорок минут. Четвёртый — двадцать.
К концу дня они научились думать иначе. Не просто искать — предсказывать. Не просто смотреть — видеть закономерности.
Нира'и оказалась лучшей в этом. Её аналитический ум, заточенный годами следопытства, быстро адаптировался к новой задаче. К пятому раунду она находила предметы раньше, чем остальные успевали определиться с направлением поиска.
— Ты положил его на виду, — сказала она, указывая на камень посреди ручья. — Потому что после четырёх раундов сложных тайников мы ожидали чего-то ещё более сложного. А самое сложное — это простое, когда ждёшь сложного.
— Локтар огар, — пробормотал Тсе'ло, и снова все посмотрели на него.
— Что?
— Победа или смерть. — Он пожал своими огромными плечами. — Тоже от деда. Он был… странный.
Иллидан решил, что дед Тсе'ло был, вероятно, самым интересным на'ви в истории племени, но оставил эту мысль при себе.
— Достаточно на сегодня, — объявил он. — Завтра — то же упражнение, но с другим уровнем сложности. Не предметы — позиции. Я буду прятаться сам, и ваша задача — найти меня.
Ка'нин побледнел.
— Ты? Ты двигаешься как… я даже не знаю, как что.
— Именно поэтому это хорошая тренировка. — Иллидан улыбнулся. — Если научитесь находить меня — найдёте кого угодно.
— Или умрём от истощения, — мрачно добавила Ави'ра.
— Это тоже вариант.
Грум, который всё это время дремал, поднял голову и издал звук, который подозрительно напоминал смех.
— За Каз Модан, — добавил Тсе'ло задумчиво.
— Что? — не выдержала Нира'и. — Что это вообще значит?
— Не знаю. Но звучит воодушевляюще.
Иллидан начинал подозревать, что дед Тсе'ло каким-то образом имел контакт с совершенно другим миром. Это было статистически маловероятно, но в этой вселенной он уже перестал удивляться чему-либо.
Вечером, когда ученики разошлись по домам, Иллидан остался на поляне с Грумом. Детёныш — хотя называть его «детёнышем» становилось всё сложнее, учитывая размеры — подошёл и улёгся рядом, положив голову ему на колени. Привычный жест, привычное тепло.
Иллидан смотрел на закат, пробивающийся сквозь кроны деревьев, и думал о том, что произошло за этот день.
Четверо учеников. Первые семена того, что когда-нибудь могло стать… чем? Армией? Отрядом? Просто группой на'ви, которые умеют думать и сражаться лучше, чем их сородичи?
Он не знал. Не мог знать, что принесёт будущее. Но впервые за долгое время он чувствовал что-то похожее на… надежду? Нет, слишком сильное слово. Скорее — направление. Ощущение, что он делает что-то правильное, что-то, что имеет смысл.
Он учил. Передавал знания. Растил новое поколение. Это было странно. Непривычно. Он всегда был тем, кто берёт, а не тем, кто даёт. Тем, кто использует других, а не тем, кто их взращивает.
«Может быть, — подумал он, — может быть, это тоже часть того, чему мне нужно научиться. Не только принимать силу от Эйвы, но и отдавать что-то взамен».
Грум шевельнулся, его хвост дёрнулся во сне. Он снова видел какую-то охоту — его лапы подёргивались, как будто он бежал.
— Спи, — сказал ему Иллидан тихо. — Завтра будет длинный день.
Для всех них.
Через неделю у них был уже полноценный режим.
Утро начиналось с физической подготовки — растяжка, силовые упражнения, работа на выносливость. Тсе'ло страдал молча, но ярко выраженно; остальные страдали громко, но менее очевидно.
Потом — боевые техники. Базовые стойки, удары, блоки, уклонения. Иллидан не давал им сложных комбинаций — только фундамент, который они могли отрабатывать до автоматизма.
После полудня — тактические упражнения. Поиск, слежка, засады, контрзасады. Работа в паре, работа в группе. Как двигаться так, чтобы прикрывать друг друга. Как общаться без слов, одними жестами.
Вечером — разбор ошибок. Что сделали неправильно, почему, как исправить.
Это был жёсткий режим. Некоторые дни заканчивались тем, что ученики едва могли дойти до своих хижин. Но никто не жаловался. Никто не ушёл.
И постепенно — день за днём, тренировка за тренировкой — они становились лучше.
Ка'нин научился двигаться так, что даже Нира'и не всегда могла его выследить. Нира'и научилась предсказывать действия противника с точностью, которая пугала даже Иллидана. Тсе'ло научился использовать свою силу не как дубину, а как инструмент — точно, контролируемо, эффективно. Ави'ра научилась не сравнивать себя с братом и начала раскрывать собственный потенциал, который оказался немалым.
Они становились чем-то большим, чем просто ученики. Они становились отрядом.
Однажды вечером, после особенно изнурительной тренировки, Ка'нин подошёл к Иллидану, когда остальные уже ушли.
— Можно вопрос?
— Спрашивай.
— Зачем ты это делаешь? — Ка'нин смотрел на него серьёзно, без обычной лёгкости. — Я имею в виду — по-настоящему зачем. Ты пришёл из… откуда-то. Занял тело моего друга. Мог бы просто жить, охотиться, раствориться в племени. Но вместо этого ты готовишься к войне, которой, может быть, никогда не будет. Учишь нас вещам, которые нам, может быть, никогда не понадобятся.
Иллидан молчал, обдумывая ответ.
— Война будет, — сказал он наконец. — Это не вопрос «если». Это вопрос «когда».
— Откуда ты знаешь?
— Потому что я видел это раньше. Не здесь — в другом месте, в другой жизни. Всегда есть кто-то, кто хочет взять то, что принадлежит другим. Всегда есть сила, которая растёт и расширяется, пока не натыкается на сопротивление. Ваш мир… — он указал вокруг, на лес, на небо, на всё, — …ваш мир слишком ценен, чтобы его оставили в покое.
— Небесные люди, — тихо сказал Ка'нин. — О них говорят торговцы с дальних троп.
— Да. И не только они. Где есть одни пришельцы — будут другие. Этот мир привлечёт внимание. И когда это случится… — Иллидан посмотрел на своего первого ученика, — …я хочу, чтобы вы были готовы.
— Не «мы»?
— Что?
— Ты сказал «вы». Не «мы».
Иллидан задумался. Оговорка? Или что-то более глубокое?
— Мы, — поправился он. — Я хочу, чтобы мы были готовы.
Ка'нин кивнул, но в его глазах остался вопрос, который он не озвучил. Иллидан не стал на него отвечать. Некоторые вещи требовали времени.
Грум проснулся и потянулся, выгибая спину так, что позвонки хрустнули один за другим. Потом он посмотрел на Иллидана, на уходящего Ка'нина, и издал свой характерный звук — тот, который мог означать что угодно от «я голоден» до «двуногие — странные создания».
— Согласен, — сказал ему Иллидан. — Но это наши странные создания.
Грум фыркнул — может быть, соглашаясь, может быть, комментируя его сентиментальность — и направился к тропе, ведущей в деревню.
Иллидан последовал за ним, думая о том, что круг учеников — это только начало. Первый шаг на долгом пути — но каждый путь начинается с первого шага.
И он, похоже, только что сделал свой.
*** Больше глав (на две главы) и интересных историй — по ссылке на бусти, в примечаниях автора к данной работе. Дело добровольное (как пирожок купить), но держит в тонусе. Графика выкладки глав здесь это никак не коснется — работа будет обновляться регулярно, работа будет выложена полностью:)
*** Напоминание — главы выходят раз в два дня, но при достижении 300 лайков — выложу внеочередную)
Дни складывались в недели, недели — в месяцы.
Иллидан жил в ритме, который сам создал: утренние тренировки с учениками, дневные медитации с Цахик, вечерние размышления в одиночестве. Между этим — уход за Грумом, который, впрочем, требовал всё меньше внимания по мере того, как детёныш — уже почти не детёныш — становился самостоятельнее.
Его тело изменилось. То, что было телом худощавого юноши, превратилось в тело воина: жилистое, сухое, с чётко очерченными мышцами под синей кожей. Он двигался иначе, чем в первые месяцы — экономнее, тише, с той особой грацией, которая отличает хищника от травоядного. Охотники племени, которые раньше смотрели на него с недоверием, теперь кивали с уважением, когда он проходил мимо. Некоторые даже здоровались первыми.
Но главные изменения были внутри. Связь с Эйвой росла — медленно, мучительно, как растёт дерево сквозь скалу.
Каждый день он приходил к Нейралини на рассвете и садился в привычную позу. Каждый день он погружался в тишину, отпуская мысли, позволяя им течь мимо, как облака по небу. И каждый день он чувствовал сеть чуть отчётливее, чем вчера.
Это было похоже на то, как глаза привыкают к темноте. Сначала — ничего, только чернота. Потом — смутные очертания, тени, намёки на формы. И наконец — целый мир, который был там всегда, просто ты не мог его видеть.
Он научился слышать растения.
Не в буквальном смысле — они не говорили, не передавали слова или образы. Но у них было что-то вроде присутствия, которое он мог ощущать, если достаточно сосредоточивался. Старое дерево у края деревни, чьи корни уходили глубоко в землю, — оно было… солидным. Основательным. Как будто оно знало своё место в мире и не собиралось никуда уходить. Молодые ростки в подлеске — они были… торопливыми. Жадными до света, до воды, до жизни.
Он не мог объяснить это словами. Язык был слишком грубым инструментом для таких тонких различий. Но он чувствовал — и этого было достаточно.
Потом пришли насекомые.
Это было неожиданно и, честно говоря, немного отвратительно. Он сидел у Нейралини, погружённый в медитацию, и вдруг почувствовал — как укол в сознании — присутствие чего-то маленького, многоногого, копошащегося. Его первым инстинктом было отдёрнуться, закрыть связь, вытолкнуть это ощущение из своего разума.
Но он заставил себя остаться.
Насекомое — какой-то жук, судя по ощущениям — ползло по коре дерева в нескольких метрах от него. Его сознание было… простым. Почти механическим. Найти еду. Избежать опасности. Размножиться. Три директивы, повторяющиеся снова и снова, как зацикленная мелодия.
Но даже в этой простоте была жизнь. Была связь с общей сетью. Было место в бесконечной песне Эйвы.
— Ты научился слышать малых, — сказала Цахик, когда он рассказал ей об этом. Она сидела на своём привычном корне, перебирая чётки из семян, которые носила на шее. — Это хороший знак.
— Почему хороший?
— Потому что большинство на'ви никогда не слышат насекомых. Они слишком… — она поискала слово, — …незначительны. Слишком мелки для внимания. Но Эйва не делает различий между большим и малым. Для неё жук так же важен, как палулукан. Если ты научился слышать малых — значит, ты начинаешь понимать, как она видит мир.
— И как она его видит?
— Как единое целое. — Цахик улыбнулась своей древней, морщинистой улыбкой. — Не как набор отдельных существ, а как одну огромную жизнь, проявляющуюся в миллиардах форм. Жук — это Эйва. Дерево — это Эйва. Ты — это Эйва. Всё связано, всё едино, всё — часть одного танца.
Иллидан обдумал её слова. Они противоречили всему, чему его учила жизнь. Он всегда видел мир как арену, где каждый сражается за своё место. Хищники и жертвы. Победители и проигравшие. Сильные и слабые.
Но здесь, в этом мире, где связь была буквальной, физической — может быть, всё работало иначе?
— Следующий шаг, — продолжила Цахик, прерывая его размышления, — научиться просить.
— Просить?
— Ты научился слышать. Теперь научись говорить. Не приказывать — просить. Обращаться к сети с намерением и ждать ответа.
— И что я должен просить?
— Что угодно. Начни с малого. Попроси растение показать тебе, где вода. Попроси насекомое уйти с твоего пути. Попроси… — она усмехнулась, — …попроси своего палулукана перестать храпеть по ночам.
— Ты слышала о храпе Грума?
— Весь западный край деревни слышит храп Грума. Мы думали, что это землетрясение, пока не разобрались.
Иллидан не знал, шутит она или говорит серьёзно. С Цахик никогда нельзя было быть уверенным.
Просить оказалось сложнее, чем слышать.
Слушать было пассивным действием — он просто открывался, позволял информации течь в него, не пытаясь ничего изменить. Попытки выполнить команду «просить» требовали активности, направления намерения наружу, в сеть. Но при этом — не силой, не давлением.
Первые попытки были катастрофой.
Он сидел перед кустом с ягодами и пытался «попросить» его показать, какие ягоды спелые. Вместо этого он, очевидно, отправил в сеть что-то вроде ментального крика, потому что стая птиц в соседнем дереве взлетела в панике, а Грум, дремавший неподалёку, подскочил и зашипел на невидимого врага.
— Тише, — сказала Цахик, которая наблюдала за его попытками с безопасного расстояния. — Ты не на поле боя. Ты в гостях.
— Я не понимаю разницу.
— Вот именно поэтому у тебя не получается.
Вторая попытка была… лучше? По крайней мере, никто не убежал в панике. Но и ответа он не получил. Куст просто оставался кустом, его присутствие в сети было таким же, как раньше, — никакого изменения, никакого отклика.
Третья попытка. Четвёртая. Пятая.
К концу дня у него болела голова так, как не болела после самых тяжёлых тренировок. Грум смотрел на него с выражением, которое можно было интерпретировать как «может, пора признать поражение?». Куст с ягодами, казалось, издевался над ним самим фактом своего существования.
— Достаточно на сегодня, — сказала Цахик. — Ты пытаешься слишком сильно.
— Ты говоришь это каждый раз.
— Потому что ты делаешь это каждый раз. — Она поднялась и отряхнула колени. — Пойдём. Завтра попробуем иначе.
— Как иначе?
— Увидишь.
Иллидан ненавидел, когда она так говорила. Но научился не спорить — это было бесполезно.
«Иначе» оказалось охотой.
На следующее утро Цахик разбудила его ещё до рассвета — постучала посохом по стене хижины с такой силой, что Грум подпрыгнул и врезался головой в потолок. Последовала минута хаоса: детёныш метался по хижине, не понимая, что происходит; Иллидан пытался одновременно проснуться и успокоить его; снаружи раздавался скрипучий смех Цахик.
— Вставай, дух-воин! — крикнула она сквозь стену. — Сегодня ты идёшь на охоту!
— Я каждый день хожу на охоту, — проворчал он, выбираясь из-под одеяла.
— Не такую охоту. Сегодня ты будешь охотиться с Эйвой.
Это прозвучало достаточно интригующе, чтобы он окончательно проснулся.
Через полчаса — после того как Грум был накормлен, успокоен и убеждён, что нет, он не может пойти с ними, потому что это «особая охота» — они вышли в лес. Цахик вела его тропами, которые он не знал, глубже в чащу, чем он обычно забирался.
— Куда мы идём? — спросил он, когда деревья вокруг стали выше, а подлесок — гуще.
— К месту, где ты сможешь услышать яснее. — Цахик не оборачивалась, её голос доносился откуда-то из зарослей впереди. — Здесь, рядом с деревней, слишком много… шума. Голосов. Мыслей. Они мешают тебе сосредоточиться.
— Я думал, что всё связано.
— Связано. Но связь — как река. Рядом с деревней она широкая и мелкая, много притоков, много течений. Дальше в лес — она становится глубже, чище. Легче услышать отдельные голоса.
Они шли ещё около часа, пока не вышли на поляну, окружённую деревьями-гигантами. Здесь было… тише. Не в смысле звуков — птицы пели так же, ветер шелестел в листьях, где-то вдалеке журчала вода. Но в другом смысле — как будто фоновый гул, который Иллидан привык ощущать на краю сознания, стал отчётливее, разделился на отдельные нити.
— Теперь, — сказала Цахик, — охоться.
— На кого?
— На того, кого покажет тебе Эйва.
Он посмотрел на неё, ожидая объяснений. Она молчала, опираясь на посох, с тем выражением терпеливого ожидания, которое у неё появлялось, когда она знала что-то, чего не знал он.
— И как я должен это сделать?
— Спроси её.
— Я пытался просить. У меня не получается.
— Ты пытался просить куст показать тебе ягоды. — Цахик покачала головой. — Это было… неправильно. Куст не знает, что такое «спелые ягоды». Он просто растёт. Ты спрашивал не того и не о том.
— А о чём я должен спрашивать?
— Подумай. — Она указала на лес вокруг. — Ты охотник. Ты пришёл взять жизнь, чтобы поддержать другую жизнь. Это часть цикла, часть танца. Эйва понимает это лучше, чем кто-либо. Спроси её: какую жизнь взять? Какая смерть будет… — она поискала слово, — …правильной?
Иллидан обдумал её слова. Это было странно — спрашивать у планетарного сознания, кого убить. Но в этой странности была логика, которую он начинал понимать.
Он нашёл место, где корни образовывали естественное сидение, и опустился на него. Закрыл глаза. Позволил своему разуму успокоиться, мыслям — уйти.
Сеть была здесь — и чувствовалась яснее, чем у деревни. Он чувствовал деревья вокруг, их глубокие, медленные жизни. Чувствовал птиц в кронах, суету их маленьких сознаний. Чувствовал что-то крупное в отдалении — стадо травоядных, может быть, или одинокий хищник на охоте.
«Кого?» — подумал он, направляя это не как крик, не как приказ. Как… вопрос. Открытый, без требования ответа. Просто вопрос, брошенный в бесконечность сети.
Ничего не произошло. Он ждал. Минута. Две. Пять.
Ничего. Он попробовал снова. «Кого взять? Какая смерть будет правильной?»
И тогда — не сразу, не резко, а как будто проявляясь из тумана — пришёл ответ.
Не слова. Образ.
Он увидел — хотя «увидел» было неправильным словом, скорее «ощутил» или «узнал» — старого йелло. Шестиногий травоядный, похожий на оленя, но крупнее и массивнее. Этот конкретный йелло был стар — очень стар, за пределами нормального срока жизни для своего вида. Его суставы болели. Его зубы стёрлись настолько, что он едва мог пережёвывать пищу. Его левый глаз ослеп от какой-то инфекции.
Он отстал от стада. Слишком медленный, слишком слабый, чтобы держаться с остальными. Он бродил в одиночестве, каждый день был борьбой, каждая ночь — страхом перед хищниками, от которых он больше не мог убежать.
И под всем этим — усталость. Не физическая, а какая-то более глубокая. Готовность отпустить. Принятие того, что конец близок.
Образ включал направление — северо-восток, может быть километр отсюда. У ручья, в низине между двумя холмами.
Иллидан открыл глаза. Цахик смотрела на него.
— Ты получил ответ, — сказала она. Это не было вопросом.
— Да. — Он встал, чувствуя странную уверенность. — Старый йелло. Северо-восток. Он… — он поискал слова, — …он готов.
— Тогда иди. Я подожду здесь.
Он кивнул и двинулся в указанном направлении. Йелло был именно там, где показал образ.
Старое животное стояло у ручья, пытаясь напиться. Его движения были скованными, болезненными. Слепой глаз молочно белел на тёмной морде. Рёбра проступали сквозь кожу — он явно не ел нормально уже давно.
Иллидан остановился в нескольких шагах. Йелло поднял голову, его единственный рабочий глаз нашёл фигуру охотника. Но он не побежал. Не попытался спастись.
Он просто смотрел. И в этом взгляде не было страха. Была та самая усталость, которую Иллидан почувствовал через сеть. Готовность. Принятие.
Иллидан медленно достал лук. Наложил стрелу — обычную, без яда. Это существо заслуживало чистой смерти.
Он натянул тетиву, прицелился. Йелло продолжал смотреть на него, не двигаясь.
«Прости», — подумал Иллидан. Не как формальность, не как ритуал — искренне.
И отпустил тетиву. Стрела вошла точно в сердце. Йелло вздрогнул, его ноги подогнулись, и он упал на бок. Один вздох. Второй. И всё.
Иллидан подошёл к телу и опустился на колени. Он положил руку на ещё тёплый бок животного, чувствуя, как последние искры жизни угасают в сети.
И тогда он понял, что имела в виду Цахик.
Это не было убийством в том смысле, к которому он привык. Не было отнятием жизни для собственной выгоды. Это было… освобождением. Милосердием. Частью цикла, который существовал задолго до него и будет существовать после.
Йелло страдал. Теперь он не страдает. Его тело вернётся в землю, станет пищей для других жизней. Его дух — если у животных есть дух — вернётся к Эйве.
Всё правильно. Всё так, как должно быть. Он вернулся на поляну с тушей на плечах — йелло был тяжёлым, но его тренированное тело справлялось.
Цахик сидела там же, где он её оставил, перебирая свои чётки. Она посмотрела на него, на тушу, на его лицо — и кивнула.
— Ты понял.
— Да. — Он опустил добычу на землю. — Это было… не то, что я ожидал.
— Что ты ожидал?
— Не знаю. — Он сел рядом с ней, чувствуя странную усталость — не физическую, скорее эмоциональную. — Может быть, ожидал почувствовать себя охотником. Победителем. Тем, кто взял то, что хотел.
— И что ты почувствовал вместо этого?
Он долго молчал, пытаясь найти правильные слова.
— Правильность, — сказал он наконец. — Не триумф. Не гордость. Просто… ощущение, что я сделал то, что нужно было сделать. Что я был частью чего-то большего.
Цахик улыбнулась — одной из своих редких, настоящих улыбок.
— Это и есть охота с Эйвой. Не взятие — но участие. Не победа — но служение. Ты не убил это животное. Ты помог ему завершить путь.
Иллидан посмотрел на тушу йелло. Старое, измученное тело, которое наконец-то нашло покой.
— Мой дед говорил похожие вещи, — неожиданно сказал он, вспоминая слова Тсе'ло. — Точнее, дед одного из моих учеников. Странный был на'ви, судя по всему.
— Или твой Тсе'ло придумывает вещи.
— Возможно. — Иллидан позволил себе слабую улыбку. — Но мне нравится, как звучат его фразочки — из них можно многое почерпнуть.
Они посидели ещё немного в тишине, окружённые лесом и его бесконечной песней. Потом Цахик поднялась, опираясь на посох.
— Пора возвращаться. У тебя ещё тренировка с учениками.
— После такого?
— Особенно после такого. Тело должно двигаться, чтобы разум мог переварить то, что узнал. Иначе ты застрянешь в своей голове и начнёшь слишком много думать.
— Ты знаешь меня слишком хорошо.
— Я знаю всех слишком хорошо. Это проклятие старости.
Дорога обратно заняла больше времени — туша йелло была тяжёлой, и Иллидан останавливался отдыхать каждые несколько сотен метров. Цахик не предлагала помощь, хотя, честно говоря, он и не ждал — она была слишком стара для такой ноши, и они оба это знали.
Когда они вышли на окраину деревни, их встретил Грум. Он примчался откуда-то со стороны тренировочной поляны, очевидно почуяв возвращение хозяина. Его полуслепые глаза нашли Иллидана, и он издал свой характерный звук — тот, который означал что-то вроде «наконец-то, я уже начал волноваться, где мой завтрак».
Потом он учуял тушу йелло. И звук изменился на «о, это мне?».
— Нет, — сказал Иллидан. — Это для племени.
Грум посмотрел на него с выражением глубокого предательства.
— Я принесу тебе что-нибудь отдельно. Потом.
Выражение слегка смягчилось, но осталось укоризненным.
— Избалованный зверь.
Грум фыркнул — то ли соглашаясь, то ли протестуя — и потрусил рядом, пока Иллидан нёс добычу к общинному очагу.
Вечером, когда мясо йелло было роздано и приготовлено, когда ученики разошлись после тренировки, когда Грум наконец получил свою порцию и теперь переваривал её в углу хижины, Иллидан сидел у входа и смотрел на звёзды.
Небо Пандоры было другим, чем небо Азерота. Другие созвездия, другие цвета, гигантский газовый гигант на горизонте, испускающий собственное свечение. Но звёзды оставались звёздами — далёкими, холодными, вечными.
Он думал о том, что произошло сегодня. Он спросил — и получил ответ. Он попросил — и ему дали. Не приказал, не потребовал, не взял силой. Просто… обратился. И сеть откликнулась.
Это было так непохоже на всё, чему его учила жизнь. Он привык получать вещи через борьбу, через усилие, через подавление сопротивления. А здесь… здесь достаточно было просто спросить.
Нет, не «достаточно». Не так просто. Он потратил недели, учась слышать. Ещё больше — учась успокаивать свой разум. И даже теперь, даже после сегодняшнего успеха, он знал, что это только начало. Что есть уровни связи, о которых он пока не имеет представления.
Но направление было задано. Путь обозначен — путь, который его брат нашёл тысячи лет назад. Путь, который он сам отверг как слабость. Теперь — его единственный путь.
«Забавно», — подумал он. — «Всю жизнь я бежал от того, чем должен был стать. И в конце концов прибежал именно туда».
Грум шевельнулся в углу, издал сонный звук — что-то среднее между мурлыканьем и храпом — и перевернулся на другой бок.
— Мушкет и жену не дам никому — пробормотал Иллидан, и осёкся. Откуда взялась эта фраза? Она крутилась в голове с тех пор, как Тсе'ло начал выдавать свои странные изречения. — Нет, не так.
Он покачал головой, отгоняя странные слова.
Иногда ему казалось, что дед Тсе'ло был не просто «странным». Иногда ему казалось, что этот загадочный на'ви каким-то образом знал вещи, которые не должен был знать. Слова из других миров. Фразы, которые не имели смысла здесь, но звучали так, будто имели смысл где-то ещё.
Но это были мысли для другого времени. Сейчас он был здесь. В этом мире, в этом теле, с этими обязанностями. И впервые за очень долгое время он чувствовал что-то похожее на… принадлежность?
Нет, слишком сильное слово. Но что-то близкое к этому. Звёзды мерцали над лесом. Грум храпел в углу. Где-то в деревне пели песни вокруг костров — он слышал отголоски мелодий, плывущие через ночной воздух.
И в сети Эйвы, в бесконечном сплетении связей, его присутствие становилось всё более… заметным? Принятым? Он не знал правильного слова. Но он знал, что это было хорошо. И на этом он наконец позволил себе уснуть.
*** Больше глав (на две главы) и интересных историй — по ссылке на бусти, в примечаниях автора к данной работе. Дело добровольное (как пирожок купить), но держит в тонусе. Графика выкладки глав здесь это никак не коснется — работа будет обновляться регулярно, работа будет выложена полностью:)
Гроза пришла без предупреждения — по крайней мере, без такого предупреждения, которое Иллидан удосужился бы заметить.
Позже, восстанавливая события дня, он понял, что знаков было достаточно. Птицы замолкли часа за два до заката — не постепенно, как обычно к вечеру, а разом, будто кто-то выключил их общий голос. Воздух стал тяжёлым и влажным, таким плотным, что казалось — его можно резать ножом. На западе, за верхушками деревьев, начали собираться тучи — не обычные белые облака, а тёмные, маслянисто-чёрные массы, которые выглядели так, будто кто-то разлил чернила по небу.
Но он был занят. Тренировка учеников шла полным ходом — они отрабатывали тактику засад в условиях ограниченной видимости, и Иллидан был слишком сосредоточен на том, чтобы объяснить Тсе'ло разницу между «притаиться» и «громко сопеть за кустом», чтобы обращать внимание на погоду.
— Нет, — говорил он, в третий раз за последние десять минут. — Смотри. Когда ты дышишь, твоя грудь поднимается. Куст перед тобой шевелится. Любой, кто смотрит в твою сторону, видит шевелящийся куст и понимает, что за ним кто-то есть.
— Но я не могу не дышать, — возразил Тсе'ло с искренним недоумением в голосе.
— Можешь дышать медленнее. Более поверхностно. Животом, а не грудью.
— Животом?
Иллидан показал — втянул воздух так, чтобы двигалась только нижняя часть торса. Тсе'ло попытался повторить. Результат напоминал рыбу, выброшенную на берег.
Нира'и, которая наблюдала за этим с соседнего дерева, издала звук, который могло быть кашлем, а мог быть подавленным смехом. Ка'нин даже не пытался скрывать улыбку. Ави'ра, к её чести, сохраняла нейтральное выражение лица — хотя её плечи подозрительно подрагивали.
— Ещё раз, — сказал Иллидан, решив не обращать внимания на реакцию остальных. — И на этот раз представь, что от этого зависит твоя жизнь.
Тсе'ло попробовал снова. На этот раз получилось лучше — он по-прежнему выглядел странно, но по крайней мере куст перед ним шевелился значительно меньше.
— Хорошо. Теперь держи так в течение…
Первая молния ударила где-то совсем близко — так близко, что Иллидан почувствовал покалывание в кончиках пальцев за долю секунды до того, как увидел вспышку. Небо раскололось надвое — не метафорически, а буквально так это выглядело: линия ослепительного белого света, которая рассекла черноту туч от горизонта до горизонта. На мгновение весь мир превратился в негатив — чёрные деревья на белом фоне, чёрные силуэты учеников с запрокинутыми головами.
Потом пришёл гром. Это был не звук в обычном понимании слова. Это было физическое воздействие — стена давления, которая ударила в грудь, прокатилась по телу, заставила зубы завибрировать в дёснах. Земля под ногами дрогнула. Листья на деревьях затрепетали не от ветра — от самой вибрации воздуха.
Тсе'ло, который всё ещё пытался дышать «правильно», от неожиданности вдохнул так резко, что закашлялся. Нира'и, чьи рефлексы были быстрее, чем у остальных, уже присела, прикрывая уши ладонями. Ка'нин выругался — длинной, витиеватой фразой на каком-то диалекте, которого Иллидан не знал, но тон был абсолютно недвусмысленным. Ави'ра застыла с выражением разумного, который пытается решить, бежать или прятаться.
— В деревню! — крикнул Иллидан, и его голос едва пробился сквозь эхо грома, всё ещё раскатывающееся между деревьями. — Сейчас же!
Они побежали.
Вторая молния ударила, когда они были на полпути. Она была дальше, чем первая — километр, может быть два — но всё равно достаточно близко, чтобы осветить лес мертвенным белым светом и заставить волосы на загривке встать дыбом от статического электричества. Гром последовал через несколько секунд — глухой, раскатистый, похожий на рычание какого-то колоссального зверя.
Дождь обрушился на них без предупреждения, без той обычной прелюдии из редких капель, которая даёт время найти укрытие. Просто — в один момент воздух был пустым, в следующий — они бежали сквозь сплошную стену воды. Тропинка, ещё секунду назад сухая и твёрдая, превратилась в бурлящий ручей, в котором ноги скользили на каждом шаге. Листья деревьев, отягощённые потоками воды, хлестали по лицам, плечам, рукам. Видимость упала до нескольких метров — Иллидан едва различал спину Ка'нина, который бежал впереди.
Деревня возникла из дождевой завесы внезапно — сначала смутные очертания платформ, потом мосты, потом хижины. Ученики разбежались по своим домам — Иллидан видел, как Нира'и нырнула под навес семейной хижины, как Тсе'ло, поскользнувшись на мокром мосту, едва не упал, но удержался и заковылял дальше, как Ка'нин остановился у своего дома, обернулся, кивнул ему и исчез внутри.
Ави'ра жила дальше всех — на другом конце деревни, в секции, которую занимала семья Тсу'мо. Иллидан проводил её взглядом, убедился, что она добралась до укрытия, и только тогда направился к собственной хижине.
Он ввалился внутрь, стряхивая воду с волос, с ресниц, с кончиков ушей. Его одежда промокла насквозь — ткань липла к телу, с неё стекали ручейки, образуя лужу на полу. Он провёл рукой по лицу, убирая воду из глаз, и только тогда огляделся.
И замер. Грум был в углу хижины. Не в своём обычном углу — том, где он спал, свернувшись клубком на подстилке из сухих листьев. В дальнем углу, самом тёмном, там, где низко нависающий потолок образовывал что-то вроде ниши. Он забился в эту нишу так глубоко, как только позволяли его размеры — а они уже были немалые, он вырос за последние месяцы, и теперь его тело едва помещалось в пространстве, которое явно было рассчитано на существо гораздо меньшего размера.
Он дрожал.
Иллидан видел эту дрожь даже в полумраке хижины — мелкую, частую, пробирающую всё тело от кончика носа до кончика хвоста. Это была не дрожь от холода — хотя дождь принёс с собой прохладу. Это была дрожь страха, тот особый вид тремора, который возникает, когда тело накачивается адреналином, но не может найти выход для этой энергии.
— Грум?
Грум поднял голову на звук его голоса. Его глаза, которые за месяцы все больше адаптировались для использования по прямому назначению, были расширены до предела. Уши — большие, подвижные уши палулукана, которые обычно поворачивались в сторону любого звука — были прижаты к черепу так плотно, что почти исчезали в складках шкуры.
Третья молния — самая близкая из всех — ударила где-то совсем рядом с деревней. Вспышка была такой яркой, что на мгновение превратила полумрак хижины в ослепительный день. Гром последовал почти мгновенно — оглушительный, физически ощутимый удар звука, который заставил стены завибрировать, а плетёные ветви потолка — издать жалобный скрип.
Грум взвизгнул.
Это был не тот звук, который Иллидан привык от него слышать. Не ворчание, которым он выражал недовольство. Не шипение, которым предупреждал о раздражении. Не то странное мурлыканье-не-мурлыканье, которым он приветствовал хозяина или просил еду. Это был визг — высокий, пронзительный, детский. Звук существа, которое столкнулось с чем-то настолько большим и непонятным, что все его инстинкты хищника оказались бесполезны.
Иллидан не думал о том, что делает. Его тело двинулось само — пересекло хижину в два длинных шага, опустилось на колени рядом с дрожащим зверем. Его руки — ещё мокрые от дождя — потянулись к чёрной шкуре, коснулись её.
Грум не отшатнулся. Наоборот — он рванулся навстречу, вжался в Иллидана с такой силой, что едва не опрокинул его на спину. Его когти — уже серьёзные когти взрослеющего хищника, способные разорвать плоть до кости — вцепились в набедренную повязку, в кожу бёдер, во всё, за что могли зацепиться. Его морда уткнулась Иллидану в грудь, ища укрытия, защиты, чего угодно, что могло бы спрятать его от ужаса снаружи.
Четвёртая молния. Грум заскулил — тихо, жалобно, совсем не так, как подобает хищнику его размера и потенциала.
Иллидан обнял его. Он не планировал этого. Не рассчитывал своих движений. Не анализировал, какое действие будет оптимальным в данной ситуации. Его руки просто сомкнулись вокруг дрожащего тела, притягивая его ближе, создавая барьер между Грумом и миром снаружи.
Связь между ними — та, которая осталась от бесчисленных соединений цвату, та, которая существовала теперь постоянно, даже без физического контакта нервных отростков — вспыхнула ярче, чем когда-либо. Через неё Иллидан почувствовал то, что чувствовал Грум.
Страх.
Не тот страх, который был знаком Иллидану. Не тактический страх перед превосходящим противником — тот можно анализировать, превращать в план отступления или контратаки. Не страх смерти — тот можно принять, использовать как мотивацию. Не страх боли — тот можно подавить силой воли, отодвинуть на задний план ради выполнения задачи.
Это был другой страх. Первобытный. Инстинктивный. Записанный где-то в самой глубине существа, в тех слоях психики, которые формировались миллионами лет эволюции задолго до того, как появилось что-либо похожее на разум.
Гром — это хищник, которого нельзя увидеть, нельзя учуять, нельзя укусить. Он приходит из ниоткуда и ударяет без предупреждения. Он такой громкий, что заглушает все остальные звуки — а для существа, которое полагается на слух больше, чем на зрение, потеря звуковой картины мира равносильна внезапной слепоте.
Молния — это смерть, которая падает с неба. Её нельзя предсказать, нельзя избежать, нельзя от неё спрятаться. Она убивает мгновенно, без боли, без борьбы — просто есть, и потом нет. Для хищника, чьё выживание зависит от способности контролировать ситуацию, это худший вид угрозы — та, против которой нет никакой защиты.
И под всем этим — одиночество. Грум чувствовал себя маленьким. Не в физическом смысле — он уже был достаточно большим, чтобы представлять угрозу для большинства обитателей леса. Но в каком-то более глубоком смысле. Маленьким и беспомощным, как в те первые дни, когда он умирал в логове, брошенный матерью, слишком слабый, чтобы выжить. Тогда пришёл странный двуногий и забрал его, и мир стал безопасным. Но сейчас этот безопасный мир рушился под ударами грома, и даже присутствие двуногого не могло полностью заглушить ужас.
Иллидан чувствовал всё это — каждую волну паники, каждый всплеск первобытного страха. И вместе с этим он чувствовал что-то ещё: то, как Грум тянулся к нему через связь, искал его присутствие, цеплялся за него как за единственный якорь в штормовом море.
Он не знал, откуда пришло то, что он сделал дальше.
Может быть, из памяти Тире'тана — той глубокой, инстинктивной памяти тела, которая хранила вещи, о которых разум Иллидана не имел представления. Может быть, из какой-то части его собственной души — той, которую он считал давно мёртвой, задавленной тысячелетиями войн и предательств. Может быть, из связи с Эйвой, которая подсказала правильный ответ через ту сеть, которую он только начинал понимать.
Он начал издавать звук.
Это не было пением — по крайней мере, не в том смысле, в каком он понимал это слово. Это не было и речью — никаких слов, никакого значения, которое можно было бы перевести. Это был просто звук: низкий, мурлычущий, ритмичный. Вибрация, которая начиналась где-то глубоко в груди и поднималась вверх, проходя через горло, резонируя в черепе, выходя наружу как нечто среднее между гудением и дыханием.
Звук, который говорил на языке, более древнем, чем любые слова. Языке, который понимали все существа, способные чувствовать вибрацию, слышать ритм, ощущать присутствие другого.
«Я здесь», — говорил этот звук. — «Ты не один. Я рядом. Я никуда не уйду».
Иллидан не прекращал гладить Грума по спине — длинными, медленными движениями, от головы до основания хвоста, от хвоста обратно к голове. Его руки двигались с ритмом, который соответствовал ритму звука, создавая единый паттерн: вибрация голоса, прикосновение руки, присутствие тела рядом.
Грум продолжал дрожать. Молнии продолжали сверкать за стенами хижины — вспышка за вспышкой, озаряя полумрак резким белым светом. Гром продолжал греметь — иногда далеко, раскатисто, иногда близко, оглушительно. Дождь барабанил по крыше с такой силой, что плетёные ветви прогибались под его весом, и вода начинала просачиваться в нескольких местах, капая на пол.
Но что-то менялось.
Дрожь Грума становилась менее интенсивной. Не сразу — постепенно, волна за волной. Его мышцы, напряжённые до предела, начинали расслабляться — сначала немного, потом больше. Его дыхание, которое было быстрым и поверхностным, как дыхание загнанного зверя, замедлялось, углублялось.
Иллидан продолжал свой звук. Продолжал гладить. Продолжал быть рядом.
Время потеряло значение. Он не знал, сколько так продолжалось — минуты, часы? Гроза бушевала снаружи, но внутри хижины был только он, дрожащий зверь в его руках и этот странный, древний ритуал утешения, который он совершал, не понимая, откуда знает, как это делать.
В какой-то момент — он не заметил, когда именно — когти Грума разжались, оставив дыры в ткани набедренной повязки. Его тело обмякло, навалившись на Иллидана всем своим немалым весом. Его голова опустилась, устроилась на коленях хозяина, и его дыхание стало глубоким и ровным.
Он уснул.
Гроза продолжалась ещё долго после того, как Грум провалился в сон.
Иллидан не двигался. Его ноги, на которых лежал вес взрослеющего палулукана, давно онемели. Спина болела от неудобной позы — он сидел на полу, привалившись к стене, и его позвоночник протестовал против такого обращения. Мокрая одежда, которую он так и не снял, липла к телу, и он начинал чувствовать холод — не сильный, но неприятный, пробирающий.
Но он не шевелился.
Грум спал. Его бока мерно поднимались и опускались с каждым вдохом. Его уши, которые были прижаты к голове в пароксизме страха, теперь расслабились, слегка подёргиваясь время от времени — наверное, он видел сны. Его лапы иногда дёргались, как будто он бежал во сне — преследовал добычу или убегал от чего-то.
Иллидан смотрел на него и думал. О том, что только что произошло. О том, что он сделал. О том, что он почувствовал.
Он утешил напуганное существо. Провёл неизвестно сколько времени, держа его, успокаивая, защищая от страха, с которым невозможно было сражаться. Сделал это не потому, что это было выгодно — какая выгода от того, чтобы сидеть в мокрой одежде с затёкшими ногами? Не потому, что это было частью какого-то плана — никакой план не включал пункт «утешать палулукана во время грозы». Не потому, что кто-то приказал или потому что он рассчитывал получить что-то взамен.
Просто, потому что Грум боялся. И потому что он, Иллидан, мог помочь. И потому что мысль о том, чтобы не помочь — оставить Грума одного в его ужасе, уйти в другое место, заткнуть уши, подождать, пока гроза пройдёт сама — эта мысль даже не пришла ему в голову.
Он попытался вспомнить, когда в последний раз делал что-то подобное. Когда в последний раз заботился о ком-то просто так, без скрытых мотивов, без расчёта на выгоду, без тактических соображений.
Воспоминания уходили далеко назад. Очень далеко. Туда, где он ещё был молодым эльфом, ещё не охотником на демонов, ещё не изгнанником. Туда, где мир ещё казался простым, а любовь — возможной.
Он помнил, как однажды нашёл раненого оленёнка в лесу. Его мать была убита охотниками, и он остался один, со сломанной ногой, обречённый на медленную смерть от голода или хищников. Иллидан — тогда ещё просто Иллидан, без приставки «Ярость Бури», без титулов и проклятий — забрал его, выходил, вырастил. Малфурион смеялся над ним, называл его «нянькой», но это было беззлобно, по-братски. Тиренд улыбалась и говорила, что у него доброе сердце.
Доброе сердце. Когда он в последний раз слышал эти слова, обращённые к нему?
Оленёнок вырос и ушёл в лес — вернулся к своим, к дикой жизни, для которой был создан. Иллидан провожал его взглядом и чувствовал что-то похожее на грусть, но и на удовлетворение тоже. Он помог. Он сделал что-то хорошее. Он был… кем-то, кем стоило быть.
А потом всё изменилось.
Война Древних. Предательство. Изгнание. Тюрьма. Тысячелетия в темноте, наедине со своей яростью и своими сожалениями. И медленно, год за годом, столетие за столетием, та часть его, которая умела заботиться просто так, без причины, без выгоды — эта часть съёживалась, усыхала, покрывалась коркой цинизма и горечи.
К тому времени, когда он вырвался из тюрьмы, её почти не осталось. К тому времени, когда он овладел черепом Гулдана — она была мертва. Похоронена так глубоко, что он сам забыл о её существовании.
И вот теперь — детёныш палулукана. Недоразвитый, полуслепой, боящийся грома. Существо, которое он подобрал умирающим, которое выкормил из собственных рук, которое выходил ночами, когда оно металось в лихорадке, которое терпеливо учил есть самостоятельно, ходить, охотиться.
Существо, которое смотрело на него как на центр вселенной. Которое следовало за ним повсюду, которое спало рядом каждую ночь, которое пищало от радости, когда он возвращался после отлучки.
Существо, которое только что искало у него защиты от ужаса, с которым не могло справиться само. И он дал эту защиту. Не задумываясь. Не рассчитывая. Просто — дал. Потому что это было правильно. Потому что по-другому он не мог.
Грум шевельнулся во сне, издал тихий звук — что-то среднее между вздохом и мурлыканьем. Его хвост дёрнулся, обвился вокруг ноги Иллидана — не крепко, просто касание, напоминание о присутствии.
И Иллидан понял кое-что. Кое-что пугающее. Кое-что, с чем он не знал, что делать. Теперь у него было то, что можно потерять.
Он так долго жил без этого. Так долго выстраивал свою жизнь таким образом, чтобы у него не было ничего, что могли бы отнять. Союзники — но не друзья. Подчинённые — но не близкие. Цели — но не привязанности.
Это была защита. Броня, которую он носил не на теле, а на душе. Если тебе нечего терять — тебя нельзя ранить по-настоящему. Если ты ни к чему не привязан — ничто не может тебя сломать.
Он видел, что делает привязанность с разумными существами. Видел, как сильные воины превращались в сломленные тени после потери любимых. Видел, как мудрые правители принимали катастрофические решения, пытаясь защитить тех, кто был им дорог. Видел, как любовь становилась слабостью, которую враги использовали безжалостно и эффективно.
Он сам использовал это против других, когда нужно было. Находил то, что они любили, и угрожал этому. Или уничтожал — если угрозы было недостаточно. Это работало. Почти всегда работало.
И он поклялся, что с ним этого никогда не случится. Что он никогда не даст кому-то такую власть над собой. Что он всегда останется свободным — свободным от привязанностей, от слабостей, от всего, что делает разумное существо уязвимым.
Тысячи лет он держал эту клятву. А теперь — здрасьте пожалуйста, вот вам палулукан, одна штука.
Если с Грумом что-то случится… если он заболеет, погибнет, будет убит… Иллидан не был уверен, что сможет это легко пережить. Не в том смысле, что он умрёт — он переживал потери и раньше. Но эта мысль пугала его больше, чем любой враг. Больше, чем любая битва. Больше, чем сама смерть, которую он уже пережил один раз.
Он стал уязвимым. Снова. После того, как поклялся, что этого никогда не произойдёт. И самое странное — он не был уверен, что хочет от этого избавиться.
Гроза затихала постепенно, будто уставая от собственной ярости.
Молнии становились реже — сначала одна каждые несколько минут, потом раз в десять минут, потом совсем прекратились. Гром отступал на восток, его раскаты становились всё глуше, всё дальше, пока не превратились в далёкий, едва слышный рокот на горизонте. Дождь ослабевал — сначала до сильного ливня, потом до умеренного дождя, потом до мелкой мороси, потом прекратился совсем.
Сквозь разрывы в тучах проглянули звёзды.
Грум пошевелился на коленях Иллидана, открыл один глаз — мутный со сна, но без того страха, который был там раньше. Он посмотрел на хозяина, потом на окно, за которым уже не сверкало и не грохотало. Его ухо повернулось, ловя звуки — обычные звуки ночного леса, капель воды с листьев, далёкого крика какой-то птицы.
— Проснулся? — спросил Иллидан. Его голос был хриплым — то ли от долгого молчания, то ли от того странного звука, который он издавал раньше.
Грум издал звук — вопросительный, с оттенком недоумения. Почему он лежит на коленях хозяина? Почему хозяин сидит на полу в такой неудобной позе? И, кстати, почему так затекли задние лапы?
— Гроза, — объяснил Иллидан. — Ты испугался. Я…
Он не закончил. Что сказать? «Я утешал тебя»? «Я защищал тебя от грома»? Звучало глупо, когда произносишь вслух.
Грум, видимо, не нуждался в объяснениях. Он потянулся — всем телом, выгибая спину так, что позвонки захрустели один за другим, — и слез с колен Иллидана с тяжёлой грацией существа, которое только что проснулось и ещё не полностью контролирует свои конечности.
Иллидан попытался встать. Его ноги, которые провели неизвестно сколько времени под весом взрослеющего палулукана, отказались сотрудничать. Он не чувствовал их ниже колен — только покалывание, неприятное ощущение возвращающейся циркуляции крови. Он попытался подняться, его ноги подогнулись, и он рухнул обратно на пол с глухим стуком.
Грум посмотрел на него. Фыркнул — в этом фырканье было что-то подозрительно похожее на смех. И потрусил к своему обычному месту в углу, где свернулся клубком и закрыл глаза, явно считая инцидент исчерпанным.
— Спасибо за сочувствие, — пробормотал Иллидан, массируя ноги и морщась от боли в затёкших мышцах. — Твоя благодарность меня переполняет.
Грум не ответил. Судя по звукам, он уже снова засыпал — или делал очень убедительный вид.
Через полчаса, когда ноги наконец начали слушаться, Иллидан вышел наружу.
Ночной воздух был свежим после дождя — влажным, прохладным, наполненным запахами мокрой земли и растительности. Деревья вокруг ещё капали — редкие капли падали с листьев, создавая свою собственную музыку, тихую и умиротворяющую. Лужи на тропинках отражали звёздное небо, и казалось, что он идёт по осколкам космоса.
Он шёл без определённой цели, просто чтобы двигаться, чтобы дать телу размяться после часов неподвижности. Ноги всё ещё покалывали, но с каждым шагом это ощущение ослабевало.
Деревня была тихой — большинство её обитателей, видимо, уже спали. Только в нескольких хижинах горел свет, да где-то далеко слышались приглушённые голоса — кто-то ещё не ложился.
Он прошёл мимо хижины Ка'нина, мимо общинного очага, мимо…
— Тире'тан.
Голос был негромким, но Иллидан услышал его ясно. Он обернулся.
Лала'ти стояла у входа в свою хижину. Она, очевидно, тоже не спала — или проснулась от грозы и не смогла заснуть обратно. Её силуэт был виден в дверном проёме, освещённый слабым светом изнутри.
— Лала'ти, — он кивнул ей в знак приветствия.
— Не спится? — спросила она.
— Гроза разбудила.
— Да. — Она вышла из дверного проёма, присела на край платформы, на которой стояла её хижина. — Сильная была. Давно такой не помню.
Иллидан подошёл ближе, остановился в нескольких шагах. Их отношения за месяцы так и не стали простыми — они, вероятно, никогда не станут простыми. Но они нашли какой-то способ сосуществовать, какой-то язык взглядов и жестов, который позволял им общаться, не затрагивая болезненных тем.
— Твой палулукан, — сказала Лала'ти после паузы. — Он в порядке?
Иллидан не удивился вопросу — в деревне всё было на виду, и, вероятно, многие знали, что он завёл себе необычного питомца.
— Он боится грома, — сказал он. — Я сидел с ним всю грозу.
Лала'ти посмотрела на него — долгим, внимательным взглядом. В её глазах было что-то, что Иллидан не мог полностью прочитать. Какая-то смесь эмоций, слишком сложная для простой интерпретации.
— Мой сын, — сказала она медленно, — настоящий Тире'тан… он тоже боялся грома. Когда был маленьким, совсем маленьким, ещё до того, как научился ходить.
Иллидан молчал, слушая.
— Он просыпался от первого же раската грома. Плакал. Не мог успокоиться, пока кто-нибудь не брал его на руки. — Она улыбнулась — грустно, но без горечи. — Я проводила столько ночей, держа его, пока гроза не проходила. Пела ему колыбельные. Гладила по спине. Он засыпал у меня на руках, и я боялась шевельнуться, чтобы не разбудить его.
— Звучит знакомо, — сказал Иллидан прежде, чем успел подумать.
— Да? — Лала'ти посмотрела на него. — Ты делал то же самое? Для своего зверя?
— Да. — Он не видел смысла отрицать. — Он дрожал. Скулил. Забился в угол и не мог выйти. Я… — он поискал слова, — …я просто делал то, что казалось правильным. Держал его. Гладил. Издавал какие-то звуки — не знаю, откуда я их знал.
— Инстинкт, — сказала Лала'ти. — Или, может быть, что-то ещё.
Она помолчала, глядя на звёзды над головой.
— Знаешь, я долго не могла понять, что мне чувствовать по отношению к тебе. Ты занял тело моего сына. Носишь его лицо. Говоришь его голосом. Но ты — не он. Это очевидно любому, кто знал его раньше.
— Я знаю, — сказал Иллидан. — Я не пытаюсь притворяться.
— Нет, не пытаешься. И это… — она поискала слово, — …это помогает. Как ни странно. Было бы хуже, если бы ты пытался быть им. Тогда бы я постоянно видела разницу, постоянно замечала, где ты ошибаешься, где делаешь не так.
Она повернулась к нему.
— Но иногда… иногда я вижу что-то. Жест. Выражение лица. То, как наклоняешь голову, когда ты слушаешь. И на мгновение — только на мгновение — мне кажется, что он всё ещё здесь. Где-то внутри тебя.
— Может быть, так и есть, — сказал Иллидан медленно. Он не был уверен, правда это или он просто говорит то, что она хочет услышать. — Его память… она часть меня теперь. Его воспоминания, его привязанности, его… — он замялся, — …его любовь к тебе. Я чувствую её иногда. Как что-то, что не моё, но что живёт во мне.
Лала'ти молчала. Её глаза блестели в свете звёзд — может быть, от слёз, может быть, просто от влаги в воздухе после дождя.
— То, что ты сделал сегодня, — сказала она наконец, — для своего палулукана. Это было… это было что-то, что сделал бы Тире'тан. Настоящий Тире'тан. Он бы не бросил напуганное существо. Он бы сидел с ним всю ночь, если бы понадобилось.
— Я не думал об этом, — признался Иллидан. — Просто… сделал.
— Именно. — Она кивнула. — Именно поэтому я думаю, что он всё ещё здесь. Часть его. В том, как ты действуешь, когда не думаешь. В том, что выходит само, без расчёта.
Она встала, отряхнула колени.
— Спасибо, — сказала она.
— За что?
— За то, что заботишься о том, кто от тебя зависит. За то, что делаешь это не потому, что должен — потому что хочешь. Это… — она помедлила, — …это больше, чем многие могут сказать о себе.
Она повернулась к своей хижине, но остановилась на пороге.
— Может быть, когда-нибудь мы сможем поговорить по-настоящему. О том, кто ты. Откуда пришёл. Почему здесь. — Она не оборачивалась, её голос был тихим. — Но не сегодня. Сегодня… сегодня достаточно знать, что часть моего сына ещё живёт. В ком-то, кто умеет заботиться.
Она исчезла внутри. Занавеска на входе качнулась и застыла.
Иллидан остался стоять, глядя ей вслед. Потом медленно пошёл обратно к своей хижине, думая о том, что услышал.
Грум спал в своём углу, свернувшись клубком. Его дыхание было глубоким и ровным, никаких следов недавнего ужаса. Для него гроза уже была прошлым — неприятным, но закончившимся. Его простой разум не застревал на пережитом, не анализировал, не строил защитные механизмы. Было плохо — стало хорошо — можно спать.
Иллидан завидовал этой простоте. Его собственный разум работал совсем иначе — всё анализируя, всё раскладывая по полочкам, всё превращая в уроки и выводы.
Он лёг на своё ложе, но не закрыл глаза сразу. Смотрел в потолок, на узоры плетёных ветвей, едва различимые в темноте.
Он думал о том, что сказала Лала'ти. О том, что часть Тире'тана живёт в нём. О том, что эта часть проявляется в моменты, когда он действует не думая.
Может быть, она была права. Может быть, когда он успокаивал Грума, это был не только он — но и остаток того юноши, чьё тело он занял. Память тела, глубже, чем простые воспоминания. Инстинкты, которые не исчезают со смертью разума.
А может быть, это был он сам. Тот, кем он был когда-то, до войн и предательств. Тот молодой эльф, который выхаживал раненого оленёнка и чьё сердце называли добрым.
Может быть, эта часть его никогда не умирала по-настоящему. Просто спала, похороненная под слоями цинизма и горечи. И теперь — здесь, в этом мире, в этом теле, с этим странным существом, которое зависело от него — она начинала просыпаться.
Грум пошевелился во сне, издал тихий звук. Его хвост дёрнулся, потом успокоился.
— Ты не знаешь, что делаешь со мной, — прошептал Иллидан в темноту. — Не представляешь, что ты изменил. Такими темпами я скоро начну вопить об осквернении священной рощи.
Грум, разумеется, не ответил. Он спал сном существа, которое не знает сомнений и страхов — по крайней мере, до следующей грозы.
Иллидан закрыл глаза.
Сон пришёл не сразу — его разум всё ещё перебирал события дня, пытался уложить их в какую-то систему, извлечь уроки. Но когда сон наконец пришёл — он был спокойным. Без кошмаров, без тяжёлых воспоминаний, без изматывающих видений прошлого.
Просто темнота, тёплая и безопасная. И может быть — хотя он не признался бы в этом даже себе — это было связано с тем, что в углу хижины спало существо, которое доверяло ему полностью, абсолютно, без оговорок и условий.
Существо, ради которого он, оказывается, мог быть лучше, чем привык думать о себе. Существо, которое — само того не понимая — напоминало ему о том, кем он был когда-то. И о том, кем мог стать снова.
*** Больше глав (на две главы) и интересных историй — по ссылке на бусти, в примечаниях автора к данной работе. Дело добровольное (как пирожок купить), но держит в тонусе. Графика выкладки глав здесь это никак не коснется — работа будет обновляться регулярно, работа будет выложена полностью:)
День начался обманчиво спокойно.
Иллидан проснулся с рассветом, как обычно, и первое, что увидел — Грума, который сидел у входа в хижину и смотрел наружу с выражением охотника, заметившего добычу. Его уши стояли торчком, хвост подрагивал, а из горла доносилось тихое урчание, которое означало крайнюю степень заинтересованности.
— Что там? — спросил Иллидан, поднимаясь с ложа и разминая затёкшую шею.
Грум не ответил — он вообще редко отвечал на вопросы, которые можно было проигнорировать. Вместо этого он издал короткий, нетерпеливый звук и ткнулся носом в занавеску на входе, явно намекая, что ему срочно нужно наружу.
Иллидан откинул занавеску и выглянул.
Птица. Большая птица с яркими перьями сидела на ветке в нескольких десятках метрах от хижины и занималась своими птичьими делами, совершенно не подозревая, что стала объектом пристального внимания полуслепого палулукана.
— Нет, — сказал Иллидан.
Грум посмотрел на него с выражением глубокой обиды.
— Ты не поймаешь её. Ты даже не видишь её толком отсюда. Ты просто услышал, как она поёт, и решил, что это отличная идея — броситься за ней через полдеревни.
Грум издал звук, который можно было интерпретировать как «откуда ты знаешь, может, я отличный охотник на птиц».
— Потому что в прошлый раз ты гнался за бабочкой и врезался в столб. И в позапрошлый раз — тоже.
Грум отвернулся с демонстративным достоинством, как бы говоря «столбы — это нечестно, они специально стоят на пути».
Птица, словно почувствовав, что опасность миновала, расправила крылья и улетела. Грум проводил её звуком, который был не то разочарованным вздохом, не то голодным ворчанием.
— Завтрак, — сказал Иллидан, доставая мясо из хранилища. — А потом — тренировка. У тебя будет время поохотиться на что-нибудь более… реальное для поимки.
Тренировка учеников прошла в обычном режиме — утренняя разминка, отработка базовых движений, тактические упражнения. Тсе'ло наконец научился дышать так, чтобы не выдавать своё присутствие каждым вдохом, и Иллидан даже похвалил его — скупо, одним кивком, но Тсе'ло просиял так, будто ему вручили высшую награду племени. Нира'и продемонстрировала новый приём выслеживания, который придумала сама, комбинируя то, чему он её научил, с традиционными техниками следопытов. Ка'нин и Ави'ра отработали парное взаимодействие — прикрытие, отступление, контратака — и к концу занятия двигались почти синхронно.
Грум, как обычно, присутствовал на тренировке в роли «наблюдателя» — то есть лежал в тени и периодически фыркал, когда кто-нибудь делал что-то особенно неуклюжее. К концу занятия он, судя по всему, заскучал и начал бродить по краю поляны, обнюхивая кусты и время от времени пытаясь поймать какое-нибудь насекомое.
После тренировки ученики разошлись — у каждого были свои дела в деревне. Иллидан остался, чтобы проверить своё оружие: лук из каменного дерева требовал регулярного ухода, а тетива, которую он сплёл из волокон лианы, имела привычку растягиваться в сырую погоду.
Грум крутился где-то поблизости — Иллидан слышал его перемещения, шорох листьев под лапами, периодическое фырканье, когда что-то не оправдывало его охотничьих ожиданий. Обычное поведение для молодого палулукана, который ещё не научился терпению взрослого хищника.
Иллидан закончил с оружием и собирался возвращаться в деревню, когда понял, что давно не слышал Грума.
Это само по себе не было тревожным — Грум иногда увлекался погоней за чем-нибудь и забывал обо всём остальном. Но что-то заставило Иллидана насторожиться. Может быть, связь между ними — та самая, которая существовала постоянно, даже без физического контакта — передала какое-то беспокойство. Может быть, просто инстинкт, отточенный тысячелетиями.
Он пошёл в направлении, где последний раз слышал Грума. Тропинка вела к реке.
Иллидан знал это место — здесь река делала резкий поворот, огибая скальный выступ, и течение становилось особенно сильным. Вода, разгоняясь на прямом участке, врезалась в камни и закручивалась в водовороты, которые могли затянуть неосторожного пловца на глубину. Охотники племени избегали этого места, предпочитая переходить реку выше или ниже по течению, где вода была спокойнее.
Он услышал звук раньше, чем увидел что-либо. Плеск. Не ритмичный, как от плывущего существа. Хаотичный, отчаянный — звук борьбы с водой.
И под ним — едва различимый за шумом течения — знакомый звук. Не визг, не вой. Что-то более жалкое. Задыхающееся бульканье существа, которое пытается держать голову над водой и проигрывает.
Иллидан выбежал на берег. Грум был в реке.
Его чёрная шкура мелькала среди белой пены — то появляясь на поверхности, то исчезая под водой. Течение несло его к повороту, к тому месту, где водовороты были самыми сильными. Его лапы молотили по воде без всякой системы, без техники — просто отчаянные попытки выбраться, которые только тратили силы.
Расстояние — метров двадцать. Скорость течения — высокая, очень высокая. Время до того, как Грума затянет в водовороты — секунд тридцать, может меньше.
Разум Иллидана, натренированный тысячелетиями, мгновенно выдал оценку ситуации.
Шансы добраться до Грума вплавь — низкие. Течение слишком сильное, расстояние слишком большое. Даже если он доплывёт — что потом? Тащить на себе палулукана, который уже почти достиг размеров крупного волка, против течения? При том, что Грум будет паниковать, цепляться, мешать?
Шансы вытащить их обоих живыми — минимальные. Риск погибнуть самому — высокий. Очень высокий.
Логичное решение: остаться на берегу. Попытаться найти другой способ — верёвку, ветку, что угодно. Или просто… принять неизбежное. Грум — животное. Ценное, да. Привязанность, да. Но всё же животное. Не стоит рисковать жизнью ради…
Его тело уже двигалось. Он не принимал решения. Не взвешивал варианты. Не рассчитывал шансы. Его ноги несли его к воде, руки срывали с себя оружие и снаряжение, которое будет только мешать, а потом он уже был в реке, и холодная вода обхватила его тело, и течение ударило в грудь с силой, которую он недооценил.
Река была живой.
Это была первая мысль, которая пробилась сквозь шок от холода. Не просто движущаяся вода — живая сила, со своим характером, своими намерениями, своей волей. Она не хотела его убить — ей было всё равно, жив он или мёртв. Она просто текла, следуя своей природе, и всё, что попадало в неё, либо научилось двигаться вместе с ней, либо погибало.
Иллидан перестал бороться против течения.
Это было инстинктивное решение, пришедшее откуда-то из глубины — может быть, из уроков Цахик, может быть, из той ночи, когда он понял принципы друидизма. Бороться с рекой было бесполезно — она была сильнее, она была больше, она была неостановима. Но можно было использовать её силу, направлять её энергию, находить в её движении возможности.
Он повернулся боком к течению, позволяя ему нести себя, но одновременно смещаясь в сторону — к Груму, к той точке, где течение должно было пронести его рядом с палулуканом. Его руки работали как рули, направляя тело, а ноги — как киль, удерживая баланс.
Грум был уже близко — чёрная голова то появлялась, то исчезала над водой, лапы всё ещё молотили, но уже слабее. Он выдыхался. Ещё минута, может две — и он перестанет бороться совсем.
Иллидан сделал последний рывок — не против течения, а по диагонали, используя боковой вихрь, который он заметил краем глаза. Вода подхватила его, закрутила, швырнула вперёд…
Его рука сомкнулась на загривке Грума.
Грум запаниковал.
Это было предсказуемо, но от этого не легче. Его когти — серьёзные когти взрослеющего хищника — вцепились в Иллидана, раздирая кожу на плечах и спине. Его тело билось, дёргалось, пыталось использовать Иллидана как опору, чтобы выбраться из воды. Его вес тянул их обоих вниз.
— Грум! — Иллидан попытался докричаться до него сквозь шум воды. — Грум, перестань! Ты топишь нас обоих!
Бесполезно. Грум не слышал — или слышал, но не мог остановиться. Инстинкт выживания был сильнее, чем любые слова.
Водоворот приближался. Иллидан видел его — тёмную воронку в бурлящей воде, место, где течения сходились и закручивались в спираль, утягивающую всё на дно. Если они попадут туда…
Он сделал единственное, что мог придумать. Он ударил Грума. Не сильно — не было возможности размахнуться в воде. Но достаточно, чтобы привлечь внимание. Костяшки пальцев врезались в нос палулукана — чувствительное место, удар по которому вызывал рефлекторную остановку.
Грум замер на долю секунды, ошеломлённый. Этого хватило.
Иллидан развернул их обоих, используя момент затишья. Его хвост — он почти забывал о нём, но тело Тире'тана помнило — обвился вокруг тела Грума, дополнительно фиксируя. Его руки начали грести — не против течения, в сторону. К берегу. К камням, которые виднелись справа, чуть ниже по течению.
Грум снова начал дёргаться, но теперь Иллидан был готов. Он прижал палулукана к себе, не давая ему вырваться, и продолжал грести. Каждый гребок отнимал силы. Каждый метр давался с боем. Вода ревела вокруг, пыталась вырвать Грума из его рук, пыталась утащить их обоих в водоворот.
Камни были всё ближе. Пять метров. Четыре. Три.
Его рука коснулась скользкого валуна, соскользнула. Он попробовал снова — на этот раз ухватился крепче. Течение тянуло его назад, но он держался. Подтянул себя, потом Грума. Ещё немного…
Он выполз на камни, задыхаясь, кашляя, выплёвывая воду. Грум был рядом — тоже кашлял, отплёвывался, его бока ходили ходуном от тяжёлого дыхания.
Они были живы.
Несколько минут Иллидан просто лежал на камнях, глядя в небо и пытаясь отдышаться.
Его тело болело везде. Плечи и спина горели там, где Грум распорол кожу когтями. Мышцы рук дрожали от перенапряжения. Лёгкие жгло от воды, которую он наглотался. Он чувствовал каждый синяк, каждую царапину, каждое растянутое сухожилие.
Но он был жив. И Грум был жив.
Рядом палулукан издал жалобный звук — что-то среднее между кашлем и скулежом. Иллидан повернул голову и увидел, что Грум смотрит на него своими полуслепыми глазами с выражением, которое было невозможно интерпретировать иначе как «что это было и почему это случилось со мной?».
— Ты упал в реку, — сказал Иллидан. Его голос был хриплым от кашля. — Не знаю как. Может, погнался за чем-то и не заметил обрыв. Может, просто поскользнулся. Но ты упал, и течение понесло тебя, и…
Он замолчал. И что? Что он должен был сказать?
Грум издал ещё один звук — тихий, вопросительный. «И ты прыгнул за мной?»
— Да. Я прыгнул за тобой.
Грум моргнул. Потом, с явным усилием, поднялся на ноги — шатающийся, мокрый, похожий на утопленника — и подошёл к Иллидану. Ткнулся носом ему в щёку. Лизнул — мокрым, шершавым языком.
Это было, наверное, ближайшее, что палулукан мог выразить в качестве «спасибо».
— Пожалуйста, — сказал Иллидан. И добавил: — Больше не делай так. Никогда.
Грум посмотрел на него с выражением «я не специально». Потом чихнул — громко, мокро, обрызгав Иллидана водой.
— Очаровательно, — пробормотал Иллидан, вытирая лицо.
Обратный путь в деревню занял почти час — они оба были слишком измотаны, чтобы двигаться быстро.
Иллидан шёл медленно, то и дело останавливаясь, чтобы отдышаться. Грум плёлся рядом, прижимаясь боком к его ноге, как будто боялся потерять контакт. Время от времени он спотыкался — его координация явно пострадала после того, как он наглотался воды и чуть не утонул.
По дороге Иллидан думал. О том, что произошло. О том, что он сделал. О том, почему он это сделал.
Его разум — тот самый, который мгновенно выдал оценку рисков и шансов — теперь анализировал события постфактум. И результаты анализа были… тревожными.
Он бросился в воду без расчёта. Без плана. Без взвешивания вариантов. Его тело начало двигаться раньше, чем разум успел принять решение.
За десять тысяч лет он ни разу так не поступал.
Даже в самых отчаянных битвах, даже в моменты величайшей опасности — он всегда думал. Всегда рассчитывал. Всегда искал оптимальное решение, взвешивал риски, выбирал тактику. Это было его преимуществом — холодный, аналитический разум, который не отключался даже в самых экстремальных ситуациях.
И вот сегодня этот разум… не то, чтобы отключился. Скорее — был проигнорирован. Отодвинут в сторону чем-то более сильным, более базовым. Инстинктом защиты того, кого любишь.
Это слово снова всплыло в его сознании, и он не стал от него отмахиваться. Любовь. Привязанность. Называй как хочешь — суть от этого не менялась.
Он рисковал жизнью ради Грума. Не потому, что рассчитал, что шансы приемлемы — они не были приемлемы, его собственный анализ это подтверждал. И даже не потому, что Грум был как-то особенно ценен — он был палулуканом, пусть и необычным. И уж вовсе не потому, что это было логично или разумно или тактически обоснованно.
Но мысль о том, чтобы остаться на берегу и смотреть, как Грум тонет — эта мысль была невыносима. Физически, эмоционально, на каком-то уровне, который находился глубже логики и расчёта.
Он не мог иначе. И это было одновременно пугающим и… освобождающим? Они добрались до деревни ближе к вечеру.
Их встретили — сначала удивлённые взгляды, потом встревоженные возгласы. Иллидан выглядел, мягко говоря, не лучшим образом: мокрый, в крови от царапин Грума, шатающийся от усталости. Грум выглядел ещё хуже — его обычно блестящая чёрная шкура была тусклой от воды и грязи, он хромал на одну лапу и периодически кашлял.
Ка'нин прибежал первым.
— Что случилось?! — Он окинул их взглядом, явно пытаясь понять масштаб катастрофы. — Вы выглядите так, будто вас пожевал и выплюнул штормовой зверь!
— Река, — коротко ответил Иллидан. — Грум упал. Я его вытащил.
— Вытащил? Из реки? — Ка'нин посмотрел на бурный поток, который был виден отсюда. — Из той реки? У порогов?
— Да.
Ка'нин открыл рот, закрыл, снова открыл.
— Ты… ты безумец. Там же водовороты. Там же утонуть легче легкого!
— Я заметил, — сухо ответил Иллидан.
— И ты всё равно прыгнул?
— У меня не было времени на размышления.
Это была не совсем правда — время на размышления было. Просто размышления не имели значения.
Ка'нин смотрел на него с выражением, которое Иллидан не мог полностью прочитать. Удивление, да. Уважение, возможно. И что-то ещё — смутное понимание во взгляде.
— За своего зверя, — сказал Ка'нин тихо. — Ты рисковал жизнью за своего зверя.
— Он не просто зверь.
— Я знаю. — Ка'нин кивнул. — Теперь — знаю.
Он помог Иллидану добраться до хижины, поддерживая его с одной стороны. Грум плёлся следом, периодически тычась носом в ногу хозяина, как будто проверяя, что тот всё ещё здесь.
Вечером пришла Цахик.
Иллидан лежал на своём ложе, слишком измотанный, чтобы двигаться. Нира'и принесла какую-то мазь для царапин — она оказалась на удивление эффективной, боль утихла почти сразу. Тсе'ло притащил еду — целую гору еды, явно рассчитанную на троих, хотя их было двое (если не считать Грума, который съел свою долю и теперь дремал в углу). Ави'ра зашла ненадолго, молча посидела рядом, потом ушла — но её присутствие было неожиданно… тёплым.
Цахик вошла без стука — впрочем, она всегда входила без стука, как будто обычные правила вежливости к ней не применялись.
— Я слышала, — сказала она, опускаясь на корточки рядом с его ложем. — О реке. О том, что ты сделал.
— Новости быстро распространяются.
— В деревне — всегда. — Она посмотрела на него своим проницательным взглядом. — Как ты себя чувствуешь?
— Физически — терпимо. Царапины заживут, мышцы восстановятся.
— Я не про физически.
Иллидан помолчал, обдумывая ответ.
— Странно, — сказал он наконец. — Я чувствую себя странно.
— Расскажи.
Он попытался сформулировать то, что крутилось в голове с того момента, как они выбрались на берег.
— Я прыгнул в воду без расчёта. Без плана. Просто… прыгнул. Мой разум говорил, что шансы минимальны, что риск слишком высок, что логичнее остаться на берегу. Но я не слушал. Не мог слушать.
— И что ты чувствуешь по этому поводу?
— Не знаю. — Он покачал головой. — С одной стороны — это… пугает. Всю свою жизнь я полагался на расчёт, на анализ, на холодную логику. Это было моим преимуществом. А сегодня я отбросил всё это и действовал чисто на инстинкте.
— С другой стороны?
Иллидан посмотрел на Грума, который дремал в углу. Его бока мерно поднимались и опускались, никаких следов недавнего ужаса.
— С другой стороны… я не жалею. Ни на секунду. Если бы мне пришлось выбирать снова — я бы сделал то же самое. Без колебаний.
Цахик кивнула, как будто он сказал именно то, что она ожидала.
— Знаешь, что отличает настоящего воина от просто бойца? — спросила она.
— Что?
— Боец сражается за цель. За победу. За выживание. Воин сражается за что-то большее. За то, что любит. За то, во что верит. За то, что готов защищать ценой собственной жизни.
Она указала на Грума.
— Сегодня ты показал, что есть что-то, что ты любишь больше, чем собственную жизнь. Больше, чем свою гордость. Больше, чем свой драгоценный расчёт.
— Это делает меня слабым?
— Это делает тебя живым. — Цахик улыбнулась. — По-настоящему живым, а не просто существующим. Слабость — это когда привязанность заставляет тебя принимать глупые решения. Когда ты жертвуешь многим ради малого. Когда твоя любовь слепа и разрушительна.
Она помолчала.
— Но то, что ты сделал сегодня — это не слабость. Ты оценил риски. Ты знал, что шансы низкие. И ты всё равно прыгнул — не потому, что не понимал опасности, а потому что понимал, и всё равно решил, что это стоит того.
— Я не решал, — возразил Иллидан. — Моё тело двигалось само.
— А это и есть настоящее решение. — Цахик поднялась. — Когда тело знает раньше, чем разум успевает подумать. Когда ответ приходит из того места, где живёт то, что делает нас нами.
Она направилась к выходу, но остановилась у занавески.
— Эйва видела, что ты сделал, — сказала она, не оборачиваясь. — Она видит всё, что происходит с её детьми. И с теми, кто становится её детьми.
— И что она думает?
— Это ты у неё спросишь сам, — ответила Цахик. — Когда будешь готов услышать ответ.
Она ушла, оставив его наедине с мыслями.
Ночью Грум проснулся от кошмара.
Иллидан услышал это — не звук, скорее ощущение через связь между ними. Волна страха, паники, ощущение утопания. Грум дёргался во сне, его лапы молотили воздух, из горла рвались тихие скулящие звуки.
Иллидан встал — его тело протестовало, мышцы болели, но это было неважно. Он подошёл к Груму, опустился на колени рядом, положил руку на его бок.
— Тише, — сказал он. — Это сон. Просто сон. Ты в безопасности.
Грум дёрнулся, открыл глаза — дезориентированные, испуганные. Его взгляд нашёл Иллидана, и что-то в нём изменилось. Страх отступил, сменился узнаванием, потом облегчением.
Он ткнулся носом в руку Иллидана. Его хвост слабо качнулся — не виляние, скорее просто движение, подтверждение присутствия.
— Я здесь, — сказал Иллидан. — Никуда не уйду.
Грум издал тихий звук — благодарный, усталый. Потом закрыл глаза и снова уснул, но на этот раз — спокойно, без дёрганий и скулежа.
Иллидан остался сидеть рядом с ним ещё долго, гладя по боку, чувствуя под рукой мерное биение сердца. Он думал о том, что сказала Цахик. О том, что делает разумное существо по-настоящему живым. О привязанностях и слабостях. О любви и силе.
И о том, что, может быть — только может быть — то, что он считал слабостью всю свою жизнь, на самом деле было силой другого рода. Силой, которую он отказывался признавать, потому что она пугала его больше, чем любой враг.
Силой быть уязвимым. Силой заботиться. Силой любить что-то настолько сильно, что готов рискнуть всем ради этого.
Грум вздохнул во сне — глубоко, удовлетворённо. Его тело расслабилось, кошмар отступил. И Иллидан, глядя на него в полумраке хижины, позволил себе почувствовать то, от чего бежал десять тысяч лет.
Не страх потери. Не уязвимость привязанности. А просто — благодарность за то, что это существо было в его жизни. За то, что он смог его спасти. За то, что у него было что-то, ради чего стоило рисковать.
Что-то, что делало его не просто выжившим, но по-настоящему живым.
*** Больше глав (на две главы) и интересных историй — по ссылке на бусти, в примечаниях автора к данной работе. Дело добровольное (как пирожок купить), но держит в тонусе. Графика выкладки глав здесь это никак не коснется — работа будет обновляться регулярно, работа будет выложена полностью:)
Иллидан не спал уже третью ночь подряд.
Не то чтобы он не пытался — он ложился, закрывал глаза, позволял телу расслабиться. Но каждый раз, когда сознание начинало дрейфовать к границе сна, оно натыкалось на что-то и отскакивало обратно. Как мяч, который бросают в стену — вот он летит, удар, снова краткое мгновение полета, и он снова в руках.
Этим «чем-то» были слова Цахик.
«Эйва видела, что ты сделал».
Простая фраза. Очевидная, если подумать — Эйва видела всё, что происходило на её планете, это была сама суть её природы как планетарного сознания. Но то, как Цахик это сказала… в её голосе было что-то, что не давало ему покоя.
Не осуждение и не похвала. Скорее… констатация чего-то важного. Чего-то, что имело значение за пределами простого факта спасения одного отдельно взятого палулукана из отдельно взятой реки.
Грум спал рядом, свернувшись в клубок, и его дыхание было глубоким и ровным. Он полностью восстановился после того дня — физически, по крайней мере. Иногда ему снились кошмары, и тогда его лапы дёргались, а из горла вырывались тихие скулящие звуки, но Иллидану достаточно было положить руку ему на бок, чтобы кошмар отступил. Простое прикосновение, простое напоминание: «Я здесь, ты в безопасности».
Для Грума всё было просто. Было страшно — стало безопасно — можно жить дальше. Его разум не застревал на пережитом, не анализировал, не искал скрытые смыслы. Он просто принимал то, что есть, и двигался дальше.
Иллидан завидовал этой простоте. Его собственный разум работал совсем иначе — всё анализируя, всё раскладывая по полочкам, всё превращая в уроки и выводы. Особенно те моменты, которые не вписывались в привычную картину мира.
А момент у реки — не вписывался. Он бросился в воду без расчёта. Без плана. Без взвешивания рисков и шансов. Его тело начало двигаться раньше, чем разум успел что-либо решить.
За десять тысяч лет такого не случалось ни разу. И теперь он лежал в темноте, глядя в потолок хижины, и пытался понять, что это значит. Что изменилось в нём — или что всегда было, но спало, похороненное под слоями тактического мышления и холодной логики?
И почему Эйва, по словам Цахик, сочла нужным это «увидеть»?
К четвёртому часу бессонницы он принял решение.
Грум поднял голову, когда Иллидан встал с ложа, и посмотрел на него своими полуслепыми глазами с выражением, которое можно было интерпретировать как «куда это ты собрался в такую рань?». За окном хижины небо только начинало светлеть — до настоящего рассвета оставалось ещё не меньше часа.
— Спи, — сказал ему Иллидан тихо. — Я скоро вернусь.
Грум издал звук, который мог означать «ладно» или «мне всё равно» или «только не забудь принести завтрак», и снова опустил голову на лапы. Через несколько секунд его дыхание снова стало глубоким и ровным.
Иллидан вышел из хижины, не издав ни звука. Деревня спала — только редкие сторожевые огни мерцали на платформах, да где-то далеко перекликались ночные птицы. Воздух был прохладным и влажным, как бывает перед рассветом, и Иллидан почувствовал, как его кожа покрывается мурашками.
Он знал, куда идёт. Знал ещё до того, как принял осознанное решение.
К Нейралини. К священному дереву. К тому месту, где он впервые по-настоящему соприкоснулся с Эйвой и едва не потерял себя.
Но на этот раз он шёл не по принуждению и не для ритуала. Он шёл по собственной воле, с собственным вопросом. И это, как он начинал понимать, меняло всё.
Тропа к Нейралини была знакомой — он ходил по ней столько раз за последние месяцы, что мог бы пройти с закрытыми глазами. Но сегодня, в предрассветных сумерках, она казалась другой. Более… живой?
Он замедлил шаг, прислушиваясь к своим ощущениям. Связь с Эйвой, которую он так долго и мучительно выстраивал, была здесь — тонкая, но ощутимая, как паутинка, касающаяся кожи. Раньше он чувствовал её только во время медитаций, в моменты намеренного погружения. Теперь она была с ним постоянно, фоном, который он научился не замечать.
Но сегодня он усилием мысли заставил себя прислушаться.
Он заметил, как растения вокруг тропы поворачиваются к востоку, где скоро взойдёт солнце — медленное, почти незаметное движение, но движение. Заметил муравьёв, несущих добычу в муравейник — их тропа пересекала его путь, и он остановился, чтобы не наступить, чувствуя через связь слабый отголосок их простого, целеустремлённого сознания. Заметил паука, плетущего паутину между ветвями — каждая нить была произведением искусства, математически точным и одновременно хаотически прекрасным.
Всё это было частью сети. Частью Эйвы. Частью того огромного, непостижимого целого, к которому он учился принадлежать.
Он шёл дальше, и его шаги стали медленнее, а внимание — острее. Как будто сама дорога к Нейралини была частью ритуала, подготовкой к тому, что ждало впереди.
На полпути он споткнулся о корень.
Это было настолько неожиданно — он, с его рефлексами, отточенными тысячелетиями, споткнулся о обычный корень! — что он едва не рассмеялся. Удержался на ногах, посмотрел вниз на виновника инцидента.
Корень был старым, узловатым, торчащим из земли под неудобным углом. Наверняка он был здесь всегда, но Иллидан никогда не обращал на него внимания.
«Ирония», — подумал он. — «Иду размышлять о связи с природой и спотыкаюсь о первый же корень на пути».
Может быть, это тоже было частью урока. Может быть, Эйва таким образом напоминала ему, что он — не выше и не отдельно от этого мира, а часть его, подчинённая тем же законам, что и всё остальное.
Или может быть, он просто не смотрел под ноги. С ней — с Эйвой — никогда нельзя было знать наверняка.
Нейралини в предрассветных сумерках выглядело иначе, чем днём.
Днём оно было впечатляющим — огромное, древнее, со светящимися нитями, которые покачивались от малейшего дуновения ветра. Но днём оно было частью пейзажа, одним из многих чудес этого мира.
Сейчас, в полумраке, когда небо только начинало розоветь на востоке, а звёзды ещё не погасли на западе — оно было чем-то большим. Его свечение казалось ярче, его присутствие — плотнее. Как будто в эти промежуточные часы, когда мир балансировал между ночью и днём, барьеры между физическим и… чем-то ещё… становились тоньше.
Иллидан подошёл к знакомому корню — тому, на котором он сидел во время медитаций с Цахик. Провёл рукой по коре дерева — тёплой, почти живой на ощупь.
Он не торопился соединять цвату. Сначала — медитация. Сначала — успокоить разум, отпустить мысли, найти ту внутреннюю тишину, которой его так долго учила Цахик.
Он сел, скрестил ноги, закрыл глаза.
Дыхание замедлилось. Мысли, которые кружились в голове последние три ночи, начали отступать — не исчезая полностью, но отодвигаясь на периферию, становясь фоновым шумом вместо оглушительного гула.
Он позволил себе просто быть. Здесь. Сейчас. Частью этого места, этого момента. И когда тишина внутри стала достаточно глубокой — он потянулся к своей цвату и соединил её с ближайшей нитью Нейралини.
Контакт был… мягким.
Это было первое, что он заметил. Не давление, не попытка поглотить, не тот океан сознания, который едва не уничтожил его в первый раз. Просто… присутствие. Огромное, древнее, но не агрессивное. Как будто Эйва узнала его и решила не пугать.
Или как будто он наконец научился приходить правильно.
Он не пытался защищаться. Не строил стены вокруг своего сознания, не сжимался в непроницаемый алмаз. Он просто… был открыт. Не беззащитен — открыт. Это, как он понял за месяцы тренировок, была разница, которую он раньше не понимал.
«Почему?» — сформулировал он свой вопрос, направляя его в сеть. Не словами — словами здесь не общались. Образами, ощущениями, намерениями.
Он показал: себя на берегу реки. Грума в воде. Момент, когда его разум выдал оценку — шансы минимальны, риск слишком высок. И момент сразу после — когда его тело уже двигалось, игнорируя эту оценку.
«Почему ты позволила мне спасти его? Почему я так поступил?»
Тишина. Не пустая тишина — наполненная, как тишина леса, в которой всегда что-то происходит, если умеешь слушать.
Потом пришёл ответ. Это было видение. Не образ, не картинка — полноценное проживание с полным вовлечением сознания, в которое он погрузился целиком, как ныряют в воду.
Он был корнем.
Молодым корнем, который только начинал свой путь в земле. Вокруг была темнота, давление почвы со всех сторон, но впереди — направление. Цель. Вниз, глубже, к воде, к питательным веществам, к тому, что нужно для жизни.
Он рос. День за днём, год за годом — время здесь текло иначе, быстрее. Он пробивался сквозь землю, раздвигая частицы почвы, следуя своему пути с непреклонной целеустремлённостью.
И тогда он наткнулся на камень. Огромный, твёрдый, неподвижный. Препятствие, которое не желало уступать.
Он попытался пробить его. Направил всю свою силу, всё давление роста в одну точку. Упирался, давил, напирал. Год. Десять лет. Сто лет.
Камень не поддавался. Он попробовал иначе — сильнее, упорнее. Сконцентрировал всю энергию, всю волю в этой одной точке противостояния.
И треснул. Но не камень — он сам. Корень. Его ткани, перенапряжённые бесконечной борьбой, начали разрушаться. Трещины побежали по его телу, соки перестали течь, клетки начали умирать.
Он засох. Умер. Камень остался.
Видение изменилось. Он снова был корнем — молодым, только начинающим свой путь. Снова темнота, давление, направление. Снова рост, день за днём, год за годом.
Снова камень.
Но на этот раз… что-то было иначе. Может быть, это был другой корень. Может быть, тот же, но в другой версии реальности. Он не знал. Важно было то, что произошло дальше.
Корень наткнулся на камень и… остановился. Не отступил. Не сдался. Просто — перестал давить в эту точку.
Вместо этого он начал исследовать. Ощупывать поверхность камня, искать трещины, неровности, места, где можно обойти. Его рост не прекратился — просто изменил направление. Вместо «сквозь» — «вокруг».
Годы шли. Корень обтекал камень, как вода обтекает валун в реке. Не борясь, не ломаясь — адаптируясь. Находя путь там, где казалось, что пути нет.
И постепенно — очень постепенно — он начал оплетать камень. Мелкие корешки проникали в каждую трещину, каждую пору. Они не давили — они просто росли. И с каждым годом, с каждым новым корешком, камень становился всё более окружённым корнями, всё более охваченным со всех сторон.
Века прошли. Корень стал огромным, древним. А камень…
Камень начал крошиться.
Не от давления — от времени. От воды, которая просачивалась в трещины и замерзала зимой, расширяя их. От корешков, которые прорастали всё глубже, разрывая структуру изнутри. От самой жизни, которая медленно, терпеливо, неотвратимо побеждала мёртвую материю.
В конце концов камень распался. Превратился в песок и щебень, который корень впитал, сделав частью себя. Минералы, которые были в камне, теперь питали дерево. Препятствие стало пищей.
А вот корень жил. Корень был сильнее, чем когда-либо — потому что преодолел то, что казалось непреодолимым.
Не силой. Не борьбой. Адаптацией.
Видение рассеялось, но его смысл остался — яркий, как послевкусие.
Иллидан по-прежнему сидел у Нейралини, его цвату всё ещё была соединена с деревом, но теперь он чувствовал себя иначе. Как будто что-то внутри него сдвинулось, встало на место.
Он понял метафору.
Первый корень — это был он. Его старый путь. Тот, которым он шёл десять тысяч лет. Сила против силы. Непреклонность. Несгибаемая воля. «Я сломаю всё, что стоит на моём пути, или сломаюсь сам».
И он сломался — ломался снова и снова. Терял друзей, союзников, любовь. Терял части себя с каждым новым источником силы. И в конце концов — потерял всё, включая жизнь.
Второй корень — это было то, что ему предлагали здесь. Не слабость — он понял это теперь. Другая сила. Сила, которая не ломится напролом, а находит путь. Которая не борется с препятствием, а использует его. Которая побеждает не мгновенной победой, а терпеливым, неотвратимым ростом.
Эйва не требовала от него перестать быть воином. Она не просила его стать мягким, уступчивым, слабым. Она показывала ему, как быть воином по-другому. Как сражаться, не разрушая себя. Как побеждать, не теряя того, что делает победу ценной.
Это было… освобождающе. Но на этом видение не закончилось.
Когда Иллидан уже собирался разорвать связь, пришёл ещё один образ — короткий, но пронзительный. Он увидел себя. Со стороны, как будто через чьи-то глаза — или через миллион глаз одновременно.
Он стоял на берегу реки. Смотрел на воду, где мелькала чёрная голова Грума. Его разум — тот, который он ощущал как свой собственный — выдавал оценку: шансы, риски, вероятности.
А потом его тело двинулось.
И в этот момент — именно в этот момент, когда тело начало двигаться раньше, чем разум принял решение — что-то произошло. Что-то тонкое, почти незаметное.
Жёсткий корень — тот, первый, который всегда ломился напролом — согнулся. Впервые за тысячелетия. Не сломался. Не треснул. Согнулся и изменил направление. Позволил чему-то, кроме холодной логики, определить свой путь.
Это не было слабостью. Это был… прорыв? Трещина в старом алгоритме, через которую могло прорасти что-то новое.
Эйва не говорила «молодец». Она не хвалила и не осуждала. Она просто показывала — вот что произошло. Вот что ты сделал. Вот что это значит. Выводы он должен был сделать сам.
Иллидан разорвал связь.
Он открыл глаза и обнаружил, что солнце уже поднялось над деревьями. Судя по его положению, прошло несколько часов — хотя субъективно это ощущалось как минуты.
Его тело было одеревеневшим от долгого сидения в одной позе. Мышцы протестовали, когда он попытался встать. Желудок напомнил о себе громким урчанием — он забыл поесть перед уходом, а теперь голод давал о себе знать со всей прозаичной настойчивостью.
Он позволил себе слабую улыбку. Тело не изменилось — оно всё так же требовало еды, отдыха, заботы. Только разум… разум теперь нёс в себе что-то новое.
Не принятие — он понял это ясно. Он не принял новый путь, не отрёкся от старого. Но он понял. Понял, что ему предлагают. Понял, почему это работает. Понял, что у него есть выбор — не между силой и слабостью, а между двумя видами силы.
Понимание и принятие — разные вещи. Первое — работа разума. Второе — работа… чего? Сердца? Души? Того, что находится глубже логики?
Он пока не был готов к принятию. Слишком много в нём было от первого корня, слишком глубоко въелись старые привычки. Но понимание было первым шагом. И, может быть, со временем…
Он не закончил мысль. Время покажет. А пока — его ждал завтрак. И Грум, который наверняка уже проснулся и возмущался отсутствием хозяина.
Обратный путь занял меньше времени, чем путь к дереву — солнце уже светило, тропа была знакомой, и у него не было причин задерживаться. Он шёл и думал о том, что узнал. О двух корнях. О моменте у реки. О том, что Эйва, оказывается, наблюдала за ним куда внимательнее, чем он предполагал.
Это было… странное чувство. Не неприятное, но странное. Всю жизнь он привык быть одиноким в своей голове, единственным хозяином своих мыслей и решений. А теперь где-то на границе его сознания было это огромное, древнее присутствие, которое видело его — может быть, яснее, чем он сам себя видел.
Пугало ли это его? Раньше — да. Сейчас… сейчас он не был уверен.
У входа в деревню его встретил Ка'нин.
— Ты в порядке? — Первый ученик выглядел встревоженным. — Грум пришёл на тренировочную поляну один, искал тебя. Мы думали…
— Я был у Нейралини, — сказал Иллидан. — Всё в порядке.
Ка'нин посмотрел на него — внимательно, как будто пытался увидеть что-то за словами.
— Ты выглядишь… иначе, — сказал он наконец. — Не знаю, как объяснить. Просто — иначе.
— Возможно, я и есть иначе. — Иллидан не стал объяснять подробнее. Некоторые вещи были слишком… личными? Сложными? Их невозможно было передать словами. — Где Грум?
— У хижины Тсе'ло. Тот его кормит. По-моему, твой зверь его терроризирует.
— Это взаимно, — хмыкнул Иллидан. — Тсе'ло терроризирует его своими «фразами деда».
Они пошли к хижине Тсе'ло, и по дороге Иллидан позволил себе просто идти рядом с учеником, не думая о великих вещах, не анализируя метафизические откровения. Просто — шёл. Дышал. Был частью этого момента.
Может быть, это тоже было частью урока.
Грум встретил его возмущённым фырканьем.
«Где ты был? Я проснулся — тебя нет. Пришлось самому искать еду. Этот большой двуногий кормит неправильно — слишком маленькими кусками!»
— Приношу извинения, — сказал Иллидан серьёзным тоном. — В следующий раз оставлю записку.
Грум посмотрел на него с выражением «что такое записка и можно ли это есть», потом, видимо, решил не углубляться в тему и ткнулся носом ему в бедро — привычный жест, означающий что-то вроде «ладно, прощаю, но только потому, что ты мой».
Тсе'ло, который наблюдал за этим обменом любезностями, покачал головой.
— Твой зверь странный, — сказал он. — Мой дед говорил: «Каш’гар манатор» — что значит… на самом деле я не знаю, что это значит. Но подходит.
— Твой дед говорил много странного, — заметил Иллидан.
— Да. — Тсе'ло пожал своими массивными плечами. — Но он всегда оказывался прав. Просто мы понимали это потом.
Иллидан подумал о своём собственном «потом» — о том, сколько вещей, которые говорил ему Малфурион, он начал понимать только сейчас, тысячи лет спустя.
— Может быть, твой дед был мудрее, чем казалось, — сказал он.
— Или безумнее, — добавил Тсе'ло философски. — Иногда это одно и то же.
На этом они и остановились, потому что Грум требовал внимания, а утро не становилось моложе, и где-то там, за рутиной обычного дня, ждали великие события и судьбоносные решения.
Но великие события могут подождать. Сначала — простые дела, простые задачи.
Вечером, когда деревня погружалась в сумерки и огни костров начинали мерцать между хижинами, Иллидан сидел у входа в своё жилище и смотрел на звёзды.
Грум спал внутри — сегодня он набегался с учениками на тренировке (они, с позволения Иллидана, использовали его как «подвижную цель» для отработки выслеживания, что Грум воспринял как великолепную игру) и теперь храпел так, что стены вибрировали.
Иллидан думал о видении. О корнях. О том, что всё это значило для него — не как абстрактная философия, а как практическое руководство к действию.
Он всю жизнь был первым корнем. Жёстким, непреклонным, ломающимся о препятствия и ломающим их в ответ. Это сделало его сильным — но эта сила имела цену. Он платил её снова и снова, пока не остался банкротом.
Теперь ему предлагали другой путь. Не лёгкий — ничто из того, что он видел здесь, не было лёгким. Но… другой. Путь, на котором можно было быть сильным, не разрушая себя.
Принял ли он его?
Он честно не знал.
Но он понимал его теперь. Понимал, что это не предательство того, кем он был. Не отказ от своей природы воина. Просто… расширение. Добавление нового инструмента в арсенал. Нового способа видеть мир и взаимодействовать с ним.
Где-то в сети Эйвы — в том огромном, непостижимом сознании, которое охватывало весь мир — что-то отметило его мысли. Не вмешалось, не прокомментировало. Просто… отметило.
И Иллидан, впервые за очень долгое время, не почувствовал желания закрыться, спрятаться, защитить свои мысли от чужого взгляда. Может быть, это и было началом принятия. Или, по крайней мере, началом пути к нему.
Звёзды мерцали над головой, Грум храпел внутри хижины, и где-то далеко, за горизонтом, уже начинались события, которые изменят всё.
Но сегодня… сегодня был день понимания. И пока что этого небольшого шага было достаточно.
*** Больше глав и интересных историй — по ссылке на бусти, в примечаниях автора к данной работе. Дело добровольное (как пирожок купить), но держит в тонусе. Графика выкладки глав здесь это никак не коснется — работа будет обновляться регулярно, работа будет выложена полностью:)
Прошла неделя с того утра у Нейралини.
Неделя, в течение которой Иллидан пытался интегрировать полученное понимание в свою повседневную практику. Это оказалось сложнее, чем он предполагал — и дело было не в том, понимание было неправильным, а потому что привычки, формировавшиеся тысячелетиями, не исчезают за несколько дней.
Он ловил себя на старых ошибках снова и снова. На попытках продавить что-то силой воли вместо того, чтобы найти обходной путь. На мгновенном раздражении, когда что-то шло не по плану. На желании контролировать, приказывать, доминировать.
Но теперь он хотя бы замечал эти моменты. Это было новым — раньше он просто действовал, не задумываясь, является ли этот способ действия единственно возможным.
И иногда — не всегда, но всё чаще — ему удавалось остановиться. Сделать шаг назад. Попробовать иначе. Результаты были… интересными.
Идея особой охоты пришла к нему на третий день после ритуала.
Он тренировал учеников на поляне — обычное занятие, отработка парных приёмов — когда Нира'и задала вопрос, который заставил его задуматься.
— То, что ты делаешь с Эйвой, — сказала она, блокируя удар Ка'нина и одновременно поворачиваясь к Иллидану. Её движение заставило ткань набедренной повязки натянуться, подчеркнув стройную линию бедра и округлость ягодиц. — эта связь, эти… просьбы. Это можно использовать в бою?
— Смотри на противника, а не на меня, — автоматически поправил Иллидан, на мгновение поймав себя на том, что его взгляд соскользнул с её лица вниз по телу. Он снова почувствовал странный, почти забытый за давностью лет внутренний толчок — чисто физиологическую реакцию молодого, здорового организма на близость привлекательной самки. Это было… отвлекающе. Он заставил себя сфокусироваться. — И да. Можно.
— Как?
— Это… — он помедлил, подбирая слова. — Это сложно объяснить. Проще показать.
Он не думал об этом всерьёз до того момента. Его работа с Эйвой была личной, почти интимной — часть его духовного развития, не связанная напрямую с боевыми навыками. Но вопрос Нира'и заставил его посмотреть на это иначе.
Связь с Эйвой давала ему информацию, которой не было у других охотников. Знание о том, где находится добыча. Ощущение присутствия животных до того, как он их видел. Способность «просить» растения о помощи — и иногда получать её.
Это были тактические преимущества. Серьёзные тактические преимущества.
И если он мог научить этому учеников…
— Завтра, — сказал он, приняв решение. — Завтра мы пойдём на охоту. Все вместе. Я покажу вам кое-что.
Утро следующего дня выдалось туманным.
Белёсая дымка висела между деревьями, скрадывая очертания и приглушая звуки. В такую погоду обычные охотники предпочитали оставаться дома — слишком легко заблудиться, слишком сложно выследить добычу. Но Иллидан намеренно выбрал этот день.
Если его метод работал — он должен был работать в любых условиях.
Ученики собрались у его хижины ещё до рассвета, когда туман был особенно густым. Ка'нин выглядел настороженным, но готовым. Нира'и — сосредоточенной, с тем особым блеском в глазах, который появлялся у неё, когда она ожидала чего-то интересного. Она стояла, слегка выставив вперёд бедро, и её тонкая талия и удивительно полная для На'ви грудь, подчёркнутые простой охотничьей повязкой, на мгновение приковали его внимание. Иллидан подавил странное смущение. Ему, существу, чей возраст исчислялся эпохами, было неловко от такого примитивного, животного отклика. С другой стороны, в какой-то момент своей прошлой жизни он не видел женщин десять тысяч лет. Он резко перевёл взгляд на остальных. Тсе'ло выглядил сонным, что было его обычным состоянием в такую рань. Ави'ра — напряжённой, но решительной.
И Грум, разумеется. Он сидел у входа в хижину с выражением «я тоже иду, и не пытайтесь меня остановить».
— Сегодня — не обычная охота, — сказал Иллидан, оглядывая свою маленькую группу. — Сегодня я покажу вам, как использовать связь с Эйвой для охоты. Не просто идти в лес и искать добычу. Спрашивать. Получать ответ.
— Ты имеешь в виду… — Ка'нин замялся, — …разговаривать с Эйвой? Как шаманы?
— Не совсем. Шаманы говорят с ней напрямую, через Нейралини или другие священные места. То, что делаю я — это… — он поискал правильное слово, — …партнёрство. Сотрудничество. Я не прошу Эйву сделать что-то за меня. Я прошу её поделиться информацией. И иногда — помочь.
— И она помогает? — спросила Нира'и с явным скептицизмом.
— Когда я прошу правильно — да.
— А когда неправильно?
— Тогда ничего не происходит. — Иллидан позволил себе слабую улыбку. — Эйва не наказывает за неправильные просьбы. Она просто… игнорирует их.
Тсе'ло, который до этого момента боролся с зевотой, неожиданно оживился.
— Мой дед говорил: «Селама асу манор'эн» — что значит… — он нахмурился, — …кажется, что-то про правильный путь. Или про еду. Не помню.
— Твой дед, — заметил Ка'нин, — говорил много вещей, которые никто не понимает.
— Но они всегда оказываются правдой! — защитил своего деда Тсе'ло. — Просто… потом.
— Идём, — прервал их Иллидан. — Объяснения закончились. Время показывать.
Он повёл их в ту часть леса, где тренировался с Цахик — дальше от деревни, туда, где сеть Эйвы ощущалась яснее. Туман здесь был ещё гуще, и ученики инстинктивно сбились теснее, стараясь не потерять друг друга из виду.
Грум трусил рядом с Иллиданом, его полуслепые глаза были почти бесполезны в такой видимости, но уши поворачивались в разные стороны, ловя каждый звук. Для него туман был не помехой — он и так полагался на слух больше, чем на зрение.
Через час пути Иллидан остановился на небольшой поляне.
— Здесь, — сказал он. — Наблюдайте.
Он встал в центре поляны, закрыл глаза и позволил своему разуму успокоиться. Это стало легче за последние недели — привычка, которая формировалась с каждой медитацией. Поток мыслей замедлился, превратился в тихий ручеёк на границе сознания.
Он потянулся к сети.
Не физически — у него не было с собой ничего, к чему можно было бы подключить цвату. Но связь, которую он выстраивал месяцами, не требовала физического контакта для простых вещей. Она просто… была. Как способность видеть или слышать — всегда с ним, нужно только обратить внимание.
Сеть откликнулась.
Он почувствовал лес вокруг себя — не как набор отдельных объектов, а как единое целое. Деревья, корни, животные, насекомые — всё связано, всё переплетено, всё часть одной огромной системы.
«Кого?» — спросил он. Не словами — намерением. — «Какую жизнь взять сегодня?»
Ответ пришёл не сразу. Сначала — просто ощущение направления. Северо-восток. Потом — расстояние. Около километра. Потом — образ.
Старый самец йелло. Иллидан узнал его — не конкретно этого, но тип. Шестиногие травоядные, похожие на оленей, но крупнее и массивнее. Этот конкретный был стар — очень стар, судя по образу. Его движения были скованными, болезненными. Левая задняя нога не сгибалась нормально — старая рана, которая плохо зажила и теперь превратилась в хроническую проблему.
Он отстал от стада. Слишком медленный, чтобы держаться с другими. Слишком слабый, чтобы защитить себя от хищников. Его дни были сочтены — вопрос только в том, что убьёт его первым: голод, болезнь или чьи-то зубы.
Иллидан открыл глаза.
— Старый самец йелло, — сказал он. — Северо-восток, около километра. Хромает на левую заднюю ногу.
Ученики смотрели на него с разными выражениями. Нира'и — с профессиональным интересом следопыта. Ка'нин — с недоверием, которое боролось с желанием поверить. Тсе'ло — с простым удивлением. Ави'ра — с чем-то похожим на благоговение.
— Откуда ты знаешь? — спросила Нира'и. — Ты не видишь его. Не слышишь. Не…
— Я спросил, — ответил Иллидан. — И получил ответ.
— Но как?
— Покажу по дороге. Идём.
Они двинулись в указанном направлении, и по пути Иллидан показал им вторую технику.
— Смотрите на растения вокруг, — сказал он, когда они проходили через густой подлесок. — Что вы видите?
— Кусты, — ответил Тсе'ло. — Лианы. Листья.
— Они мешают нам двигаться, — добавила Ави'ра. — Приходится отодвигать ветки, чтобы пройти.
— Верно. — Иллидан остановился. — Теперь смотрите.
Он снова закрыл глаза, но на этот раз — только на несколько секунд. Он сосредоточился на растениях вокруг, на их простых, почти механических сознаниях. И послал… не приказ. Просьбу. Предложение.
«Мы проходим. Не враги. Просто проходим».
Ничего драматичного не произошло. Никаких молний, никакого свечения. Но лианы, которые секунду назад преграждали путь, едва заметно сместились. Листья повернулись. Ветки изогнулись — на сантиметры, не больше.
Но этих сантиметров было достаточно. Проход, который раньше требовал усилий, теперь был почти свободен.
— Что… — Ка'нин потерял дар речи, что случалось с ним нечасто.
— Асетавалана! — выдохнул Тсе'ло, и на этот раз никто не спросил, что это значит. — Это же… это же магия!
— Не магия, — поправил Иллидан. — Партнёрство. Растения — часть сети Эйвы. Они… — он поискал аналогию, которую они могли бы понять, — …они как охотники, которые сидят в засаде. Они не двигаются без причины. Но если попросить правильно — они могут немного подвинуться.
— Попросить, — повторила Нира'и медленно. — Не приказать?
— Приказы не работают. Я пробовал. — Иллидан усмехнулся, вспоминая свои ранние, неудачные попытки. — Эйва не подчиняется. Она… сотрудничает. С теми, кто просит правильно.
— А что значит «правильно»?
— Это… — он замялся, потому что объяснить это словами было действительно сложно. — Это значит просить, не требуя. Предлагать, не навязывая. Признавать, что ты — часть системы, а не её хозяин.
Ави'ра кивнула — медленно, как будто что-то в её голове вставало на место.
— Как в охоте, — сказала она. — Когда ты преследуешь добычу — ты не командуешь лесом. Ты используешь его. Работаешь с ним.
— Именно. — Иллидан был приятно удивлён тем, как быстро она уловила суть. — Именно так. Только здесь ты не просто используешь лес — ты сотрудничаешь с ним. И он сотрудничает с тобой.
Грум, который всё это время шёл рядом и, казалось, не обращал внимания на разговор, неожиданно фыркнул. Звук был похож на согласие — или на комментарий вроде «наконец-то до них дошло».
— Твой зверь, — заметил Тсе'ло, — кажется, считает себя умнее нас всех.
— Возможно, так оно и есть, — ответил Иллидан без тени улыбки, хотя его глаза говорили другое.
Они нашли йелло именно там, где показало видение.
Старое животное стояло у небольшого ручья, пытаясь напиться. Его движения были осторожными, болезненными — каждый шаг на повреждённой ноге стоил ему видимых усилий. Рёбра выступали сквозь кожу — он явно недоедал уже давно, не способный добывать пищу так эффективно, как раньше.
Группа остановилась на расстоянии, скрытая густым подлеском и туманом, который хоть и поредел за время пути, всё ещё давал хорошее укрытие.
— Он именно такой, как ты сказал, — прошептала Нира'и с нотками изумления в голосе. — Старый. Хромает. Левая задняя нога.
— Эйва показала его не случайно, — объяснил Иллидан. — Он… готов. Его жизнь близится к концу. Его смерть сейчас будет милосердием — и частью цикла.
— Частью цикла? — переспросил Ка'нин.
— Жизнь и смерть. Охотник и добыча. Всё связано. Мы не просто убиваем — мы участвуем в чём-то большем. — Иллидан посмотрел на своих учеников. — Я знаю, это звучит как… шаманская мудрость. Но это правда. Когда охотишься с Эйвой — чувствуешь это.
Он повернулся к йелло.
— Сейчас мы возьмём его. Быстро и чисто. Без лишних страданий.
— Как? — спросила Ави'ра. — Какой план?
Иллидан распределил роли, используя то, чему их учил все эти месяцы.
— Нира'и — обходишь слева, контролируешь направление отступления. Если он побежит — только в нашу сторону. Ка'нин, Ави'ра — фланги. Не атакуете, пока я не дам сигнал. Ваша задача — отрезать боковые пути. Тсе'ло — силовая поддержка. Если что-то пойдёт не так — ты страхуешь.
— А ты? — спросил Ка'нин.
— Финальный удар. — Иллидан коснулся лука на спине. — Одна стрела. В сердце.
— А Грум? — спросила Нира'и, покосившись на палулукана, который внимательно следил за йелло. Она наклонилась, чтобы поправить ремешок на лодыжке, и этот простой бытовой жест, открывший плавный изгиб её спины и округлость груди в разрезе нательной одежды, снова вызвал в нём тот же глупый, назойливый импульс. Он почувствовал, как кровь приливает к лицу, и внутренне выругался.
— Грум… — Иллидан произнёс, заставив голос звучать твёрже, чем он чувствовал, и уставился на своего подопечного, лишь бы отвести глаза. — Грум не мешает.
Грум издал звук, который мог означать «я и не собирался» или «обижаете».
Они разошлись по позициям.
Охота заняла меньше минуты.
Нира'и скользнула влево, бесшумная, как тень. Ка'нин и Ави'ра заняли фланги. Тсе'ло остался позади, готовый вмешаться, если понадобится.
Йелло, занятый питьём, не заметил их присутствия — или, может быть, заметил, но был слишком измотан, чтобы реагировать. Когда Иллидан вышел из укрытия, животное подняло голову и посмотрело на него.
В его глазах не было страха. Была усталость. Принятие. Понимание, что это — конец. Иллидан поднял лук, наложил стрелу. Йелло не попытался бежать. Он просто стоял и смотрел, как будто ждал.
Стрела полетела. Вошла точно в сердце.
Йелло вздрогнул, его ноги подогнулись, и он упал на бок. Иллидан подошёл к телу и опустился на колени.
Это стало привычкой — ритуал, который он выполнял после каждой охоты с тех пор, как понял его значение. Он положил руку на ещё тёплый бок животного, чувствуя, как последние искры жизни угасают в сети.
— Благодарю, — сказал он вслух, чтобы ученики слышали. — За твою жизнь, которая станет частью наших жизней. За твоё тело, которое даст нам силу. За твой дух, который возвращается к Эйве.
Он не был уверен в правильности слов — ритуал благодарения у на'ви выглядел иначе, более формализованно. Но суть была той же.
— Это… обязательно? — спросил Тсе'ло, когда Иллидан встал.
— Не обязательно. Но правильно. — Иллидан посмотрел на своих учеников. — Мы взяли жизнь. Эта жизнь имела ценность — для него, для его стада, для экосистемы. Признавать это — не слабость. Это… уважение.
— Мой брат, — неожиданно сказала Ави'ра, — никогда не делает ничего подобного. Он убивает и идёт дальше. Говорит, что это «глупые ритуалы».
— Твой брат, — ответил Иллидан, — видит только половину картины. Это его право. Но это не значит, что он прав.
Ави'ра кивнула, и в её глазах было что-то — не согласие даже, скорее облегчение. Как будто она давно ждала, что кто-то скажет это вслух.
На обратном пути ученики засыпали его вопросами.
— Можно ли научиться делать то же самое?
— Да. Но это требует времени. Месяцы, может быть годы.
— Как ты научился?
— Цахик помогала. И много практики. Очень много практики.
— А растения — они всегда слушаются?
— Не слушаются. Сотрудничают. И не всегда. Иногда я прошу — и ничего не происходит. Но чем больше практикуешь, тем чаще работает.
— А с животными можно так же?
— С животными сложнее. У них более… сложные сознания. Они не просто реагируют на просьбы — они решают, как реагировать. Грум, например…
При звуке своего имени Грум повернул голову.
— …Грум делает то, что хочет. Я могу просить, могу предлагать. Но в конечном счёте решает он.
Грум издал звук, который определённо означал «правильно, и не забывай об этом».
— То есть, — сказал Ка'нин медленно, — ты не контролируешь сеть. Ты… работаешь с ней.
— Именно. — Иллидан остановился, повернулся к своим ученикам. — Вы можете научиться этому. Не слиянию с Эйвой, не растворению в ней — это путь шаманов, и он не для всех. Но партнёрству. Сотрудничеству. Вы остаётесь собой. Но вы признаёте, что вы — часть чего-то большего. И это большее может сделать вас сильнее.
— Воины Эйвы, — сказала Нира'и задумчиво. Она шла впереди него, и ритмичное покачивание её бёдер при ходьбе было гипнотизирующим. Иллидан поймал себя на том, что наблюдает за этим, и резко поднял глаза на деревья, чувствуя укол стыда за свою несобранность. — Это… это как новый тип охотника.
— Если хотите так называть — да. — Иллидан пожал плечами. — Название не важно. Важно то, что вы можете делать.
Тсе'ло, который всё это время молчал — что само по себе было необычно — неожиданно заговорил.
— Мой дед… — начал он.
— О нет, — простонал Ка'нин. — Опять фраза деда?
— Нет! — Тсе'ло выглядел почти обиженным. — Я хотел сказать — мой дед говорил, что настоящая сила не в том, чтобы побеждать других. А в том, чтобы быть частью чего-то большего. Я никогда не понимал, что он имел в виду. — Он посмотрел на Иллидана. — Теперь, кажется, понимаю.
Это было, пожалуй, самое осмысленное, что Тсе'ло сказал за всё время обучения. И Иллидан отметил это.
— Твой дед, — сказал он, — похоже, действительно был мудрым На’ви.
— Чуть-чуть безумным, — добавил Тсе'ло с кривой улыбкой. — Но да. Мудрым и добрым.
Они вернулись в деревню к вечеру, неся тушу йелло на плечах.
Другие охотники смотрели с интересом — не каждый день группа молодёжи возвращалась с такой добычей. Особенно в туманный день, когда опытные охотники предпочитали остаться дома.
— Удачная охота, — кивнул один из старших, подходя к ним. — Хорошее мясо. Где нашли?
— В северной части леса, — ответил Ка'нин. — Тире'тан… — он запнулся на имени, которое всё ещё было не совсем его, — …он показал нам кое-что новое.
— Новое?
— Способ охоты. С Эйвой.
Охотник посмотрел на Иллидана — долгим, оценивающим взглядом. В этом взгляде было что-то новое. Не страх, не подозрение. Скорее… любопытство.
— Слышал о твоих успехах, — сказал он. — Ты странный. Но эффективный.
— Надеюсь, — ответил Иллидан.
— Может, как-нибудь покажешь? Эту твою… технику?
Иллидан задумался. Расширять круг обучения было рискованно — не все были готовы принять его методы. Но с другой стороны…
— Может быть, — сказал он. — Когда будет время.
Охотник кивнул и ушёл, но Иллидан заметил, что он оглянулся несколько раз.
Слухи начинали распространяться. Это было одновременно хорошо и опасно. Вечером, после того как мясо было роздано и приготовлено, Иллидан сидел у костра со своими учениками.
Грум лежал рядом, переваривая свою долю добычи, и время от времени издавал звуки удовлетворения. Его живот заметно округлился — он съел, пожалуй, больше, чем следовало, но Иллидан решил не делать из этого проблему. Сегодня был особенный день.
— Я всё ещё не могу поверить, — сказала Нира'и, глядя в огонь. — То, что ты показал сегодня… это меняет всё.
— Не всё, — возразил Иллидан. — Но многое. Если вы научитесь этому — вы станете лучшими охотниками, чем ваши родители и деды. Вы будете видеть то, чего не видят другие. Знать то, чего не знают другие.
— И сражаться лучше? — спросил Ка'нин. — Если придётся?
— И сражаться. — Иллидан посмотрел на него серьёзно. — Надеюсь, не придётся. Но если придётся — то да.
— Почему ты говоришь «если придётся»? — спросила Ави'ра. — Мы живём в мире. Последняя война между кланами была поколения назад.
Иллидан промолчал. Он думал о рассказах торговцев, которые слышал от других в деревне. О «небесных демонах» и «падающих звёздах». О том, что он знал — и чего эти молодые на'ви не могли даже представить.
— Мир не вечен, — сказал он наконец. — Рано или поздно что-то меняется. И когда это происходит — лучше быть готовым.
Ученики переглянулись. В их взглядах было беспокойство, но и решимость.
— Тогда научи нас, — сказала Нира'и просто. Она сидела напротив, и свет костра играл на её влажной от вечерней прохлады коже, отливая золотом на высоких скулах и в ложбинке между ключицами. Её взгляд, тёплый и прямой, на мгновение задержался на нём, и Иллидан почувствовал, как по его спине пробежал знакомый, но совершенно неуместный здесь трепет. Он сглотнул, выдавив из себя ответ, и тут же уткнулся взглядом в пламя, стремясь подавить нахлынувшую волну смущения и досады на собственное тело, живущее своей, простой жизнью. — Всему, что знаешь. Чтобы мы были готовы.
Иллидан кивнул, стараясь, чтобы его лицо оставалось каменной маской, хотя щёки горели.
— Научу. Обещаю.
Грум, как будто подтверждая его слова, издал звук — длинный, низкий, похожий на мурлыканье. В контексте он звучал как «и я помогу».
— Все слышали? — сказал Тсе'ло с преувеличенной серьёзностью. — Зверь тоже обещает. Теперь это официально.
Все рассмеялись — даже Иллидан позволил себе улыбку.
Но в глубине его мыслей, за смехом и теплом костра, уже формировались тревожные предчувствия. Мир менялся. Он чувствовал это — и через связь с Эйвой, и через собственную интуицию, отточенную тысячелетиями.
Тревожные мысли Иллидан задвинул в самый дальний угол сознания. Сейчас, в этом круге света, было слишком хорошо, чтобы отравлять вечер предсказаниями бед.
— Ладно, — выдохнул он, расслабляя плечи. — Завтра будет завтра. А сейчас… Тсе'ло, неужели ты правда пытался приручить того лесного прыгуна, о котором рассказывал старик Хекс?
Тсе'ло фыркнул, картинно закидывая руки за голову.
— Это была стратегическая ошибка! Я думал, если почесать его за ухом, он признает во мне вожака. Оказалось, у них там нет ушей, зато зубов — полный рот.
Нира'и звонко рассмеялась, и этот звук заставил Иллидана невольно потянуться к теплу костра. Разговор потек сам собой — легкий, ни к чему не обязывающий. Они вспоминали прошлый сезон дождей, спорили о том, чья хижина лучше держит тепло, и подшучивали над Грумом, который умудрился стащить кусок вяленого мяса прямо из-под носа зазевавшегося охотника.
Иллидан ловил себя на том, что почти не говорит, но жадно слушает. Для него, прожившего века в сражениях и тишине, эти простые бытовые детали — вкус перезрелых плодов, жалобы на стертые сандалии — были подобны чистой воде.
Постепенно разговоры становились тише и ленивее. Первым поднялся Тсе'ло, зевнув так широко, что челюсть хрустнула.
— Если завтра тренировка, мне нужно хотя бы несколько часов не видеть снов о зубастых прыгунах. Увидимся на рассвете.
Остальные потянулись за ним, обмениваясь короткими пожеланиями доброй ночи. Вскоре топот босых ног по примятой траве стих. Даже Грум, чувствуя перемену атмосферы, поднялся, потянулся всем телом и, бросив на Иллидана понимающий (как тому показалось) взгляд, медленно побрел к своей лежанке в тени деревьев.
У огня остались только двое.
Тишина, воцарившаяся после ухода остальных, больше не была шумной или пустой — она стала плотной, почти осязаемой, окутывая их коконом из затухающего жара углей и стрекота ночных цикад. Пространство между ними, казалось, сократилось само собой, хотя никто не сдвинулся с места. В отсветах пламени Иллидан видел, как мерно вздымается грудь Нира'и, и как тонкая тень от её ресниц ложится на скулы.
Смущение, терзавшее его в начале вечера, переросло в нечто иное — глубокое, вибрирующее спокойствие, в котором остро ощущалось присутствие другого.
Нира'и медленно повернула голову. В её глазах, отражавших последние искорки костра, не было ни вызова, ни расспросов — только мягкое, притягательное любопытство.
— Костер почти догорел, — негромко произнесла она. Её голос в ночной тишине звучал ниже и бархатистее, чем обычно. — А лес сейчас дышит совсем иначе.
Она легко поднялась на ноги, грациозно потянувшись, и протянула ему руку. Ладонь её была открытой, приглашающей.
— Пройдись со мной. Здесь, в деревне, стены и крыши слишком давят, даже если они из листьев. Я хочу показать тебе одно место у ручья, где лунный свет падает на камни так, будто они светятся сами по себе.
Она сделала паузу, и в уголке её губ промелькнула едва заметная, лукавая улыбка.
— Или ты боишься заблудиться в темноте вместе со мной?
Иллидан посмотрел на её протянутую ладонь. Тысячелетия войн научили его осторожности, но сейчас этот зов был сильнее любого инстинкта самосохранения. Он вложил свою руку в её — теплую, живую и удивительно сильную — и поднялся, чувствуя, как внутри него окончательно рушится последняя стена каменной маски.
Примечание: Сюжет данной книги сознательно удерживается в рамках текущего возрастного ценза, чтобы история оставалась доступной для всех читателей площадки. Тем не менее, для тех, кто хотел бы увидеть более детальную версию этой сцены (18+), я подготовил отдельный бонусный материал на на моем бусти (в примечаниях автора). Это не влияет на основную сюжетную линию, книга остается цельной и логически завершенной здесь, в её текущем виде. Основное повествование продолжится в следующей главе без потери смысла.
Караван появился на закате, и Иллидан почувствовал его раньше, чем кто-либо другой в деревне.
День клонился к концу, солнце висело низко над верхушками деревьев, окрашивая небо в оттенки расплавленного золота и переспелых плодов. Воздух был тёплым и густым, наполненным вечерними запахами — цветущих лиан, влажной земли, дыма от костров, на которых готовили ужин. Обычный вечер, каких было множество, и ничто не предвещало того, что он станет началом чего-то нового.
Иллидан стоял на краю тренировочной поляны, наблюдая, как Ка'нин и Тсе'ло отрабатывают парный приём, который он показал им утром. Движения учеников были ещё немного угловатыми, не до конца отточенными, но уже несли в себе зачатки той смертоносной грации, которую он пытался им привить. Иллидан укрепился в мысли, что Тсе'ло, несмотря на свою массивность, оказался удивительно способным учеником в некоторых аспектах. Когда дело касалось физических упражнений — его тело запоминало движения быстрее, чем разум успевал их осмыслить.
Грум лежал в тени раскидистого куста, как обычно исполняя роль «эксперта-наблюдателя». Его полуслепые глаза были прикрыты, но уши время от времени поворачивались в сторону тренирующихся, и периодически из его горла вырывалось тихое фырканье — знак неодобрения, когда кто-то из учеников делал что-то особенно неуклюжее. Иллидан давно заметил, что Грум обладал на удивление точным чутьём на ошибки — как будто сам был опытным бойцом в прошлой жизни.
Нира'и стояла чуть в стороне от остальных, у ствола молодого дерева, якобы проверяя тетиву своего лука. Её пальцы скользили по плетёным волокнам с привычной лёгкостью, но Иллидан чувствовал на себе её взгляд — короткие, быстрые касания, которые она бросала украдкой, когда думала, что никто не смотрит.
После той ночи в пещере прошло три дня.
Три дня, в течение которых они оба старательно делали вид, что ничего не изменилось — по крайней мере, на публике. Они тренировались вместе с остальными учениками, обменивались короткими, деловыми фразами, держали дистанцию, которая была бы уместна между наставником и ученицей. Но многое изменилось, и они оба это знали. Воздух между ними стал другим — плотнее, теплее, заряженным тем молчаливым пониманием, которое возникает между двумя существами, разделившими что-то глубоко личное.
Иллидан поймал себя на том, что слишком часто смотрит в её сторону. На то, как закатный свет играет на её синей коже, превращая знакомые узоры в нечто новое, незнакомое. На то, как она двигается — с той особой грацией охотницы, которую он теперь знал иначе, ближе, интимнее. На тонкий шрам на её лопатке — белую линию на синем, которую он проследил пальцами в темноте пещеры, чувствуя под рукой биение её сердца.
Кровь кипела в его жилах. Он отвёл взгляд, заставив себя сосредоточиться на учениках. Не время. Не место.
И тогда он почувствовал их.
Связь с сетью Эйвы, которая теперь была с ним постоянно — тонкая, но ощутимая, как паутинка на коже — вдруг зазвенела новыми присутствиями. Несколько незнакомых сознаний приближались с востока, но не по земле, как он сначала подумал. Они двигались выше, над кронами деревьев, и их присутствие в сети было окрашено чем-то, что он научился распознавать как усталость от долгого пути.
Торговцы. Воздушный караван.
— Торговцы, — сказал он вслух, и головы учеников повернулись к нему. Ка'нин замер на полудвижении, едва не потеряв равновесие. Тсе'ло моргнул, как будто просыпаясь от транса. — Воздушный караван. С востока. Будут здесь через… — он прислушался к ощущениям, — …через четверть часа, может меньше.
— Откуда ты знаешь? — спросила Ави'ра, которая только что вернулась с пробежки по периметру и теперь стояла у края поляны, слегка запыхавшаяся, с капельками пота на лбу.
— Чувствую.
Ави'ра кивнула, уже не удивляясь его способностям. За последние недели ученики привыкли к тому, что их наставник знал вещи, которые не должен был знать — чувствовал приближение дождя до того, как появлялись первые облака, находил добычу там, где другие охотники видели только пустой лес, говорил с растениями так, что те, казалось, слушались его простой речи.
— Заканчиваем на сегодня, — объявил Иллидан. — Караван — это новости. Новости из дальних мест. Стоит послушать.
Воздушный караван торговцев был зрелищем, которое Иллидан видел впервые, и он не мог не признать его изящества.
Они заметили его ещё издалека — тёмный силуэт на фоне закатного неба, медленно плывущий над верхушками деревьев. Сначала это была просто точка, потом — нечто большее, обретающее форму и детали по мере приближения.
Основой конструкции служило существо, похожее на гигантскую медузу — или, скорее, на воздушный пузырь с щупальцами. Его купол, полупрозрачный в лучах заходящего солнца, переливался оттенками розового и оранжевого, как будто сам был сделан из закатного света. Внутри купола, судя по тому, как он держался в воздухе, был газ — легче воздуха, позволяющий всей конструкции парить без видимых усилий. От нижней части купола свисали длинные, тонкие щупальца — некоторые безвольно покачивались в воздушных потоках, другие были обёрнуты вокруг верёвок и лиан, которые удерживали груз.
А груз был немалый. Под куполом, на сплетении живых лиан и плетёных верёвок, висели платформы — три или четыре, расположенные на разных уровнях. На них громоздились мешки, свёртки, корзины с товарами, и между всем этим устроились сами торговцы — шесть фигур, которые казались крошечными на фоне огромного воздушного зверя.
Но самым впечатляющим был скат.
Он летел впереди каравана, соединённый с основной конструкцией длинными поводьями из плетёного волокна. Огромный — с размахом крыльев метров в десять, а то и больше — он был похож на ожившую тень, скользящую по небу. Его плоское, обтекаемое тело было идеально приспособлено для полёта, а длинный хвост лениво извивался позади, корректируя курс при каждом повороте. Мощные, ритмичные взмахи крыльев тянули весь караван вперёд с неторопливой, но неумолимой настойчивостью — как течение реки несёт лодку.
Рядом с караваном, чуть выше и по бокам, летели два икрана — воздушное сопровождение, разведка и защита в одном. Их яркое оперение — у одного синее с жёлтыми полосами, у другого багровое, как свежая кровь — резко контрастировало с приглушёнными тонами основного каравана. Всадники на их спинах — Иллидан видел только силуэты — внимательно осматривали окрестности, готовые в любой момент поднять тревогу или отогнать хищника.
«Хитро», — подумал Иллидан, наблюдая за приближением каравана. — «Три существа, работающих как единый механизм. Медуза держит груз в воздухе, не тратя энергии на движение. Скат обеспечивает тягу, но не несёт веса. Икраны — глаза и когти, защита от угроз. Каждый делает то, что умеет лучше всего».
Это напоминало ему военные формации Азерота — разные юниты, объединённые в эффективную систему. Только здесь «юнитами» были живые существа, связанные с погонщиками через ту же сеть, что и всё живое на этой планете.
Деревня оживилась при появлении каравана. Дети, игравшие между хижинами, первыми заметили тёмный силуэт на небе и подняли крик — восторженный, звонкий, разносящийся далеко над деревьями. Они бежали к посадочной площадке, указывая на небо и толкая друг друга, чтобы быть первыми. Взрослые откладывали дела и выходили посмотреть — воздушные торговцы с дальних троп приходили редко, и каждый их визит был событием, которое обсуждали потом неделями.
Иллидан заметил, как Олоэйктин вышел из своей хижины — величественный, с церемониальным ожерельем на шее, готовый приветствовать гостей как подобает вождю. Рядом с ним семенила Цахик, опираясь на свой посох, её глаза — ясные, проницательные — уже изучали приближающийся караван.
Скат начал снижение, описывая широкие, плавные круги над деревней. Его крылья ловили потоки воздуха, поднимающиеся от нагретой за день земли, и он скользил по ним с грацией, которой позавидовал бы любой птица. Медуза послушно следовала за ним, её щупальца мягко покачивались в потоках воздуха, а купол слегка сжимался и расширялся — как будто существо дышало.
«Посадочная площадка» располагалась у края деревни — широкая платформа, сплетённая из ветвей и укреплённая живыми лианами. Она была специально построена для таких визитов, хотя использовалась нечасто. Скат приземлился первым — его когтистые лапы вцепились в край платформы, крылья сложились, и он замер, тяжело дыша после долгого перелёта. Медуза опустилась следом, медленно, осторожно, её щупальца ощупывали поверхность, как слепец ощупывает дорогу.
Торговцы начали спускаться с платформ, отсоединяя поводья, отпуская своих живых «двигателей» отдохнуть и поесть. Кто-то из местных уже нёс охапки свежих листьев для медузы и куски мяса для ската — традиционное гостеприимство, которое распространялось не только на На’ви, но и на их животных.
Торговцев оказалось шестеро — четверо мужчин и две женщины, все среднего возраста, с усталыми лицами от долгого перелёта и запылёнными телами. Их одежда отличалась от той, что носили в деревне — более плотная, с дополнительными слоями для защиты от ветра на высоте, с многочисленными карманами и петлями для инструментов.
Их вёл крепкий на'ви с седеющими волосами, заплетёнными в простую дорожную косу, и шрамом через всё лицо — старым, давно побелевшим, тянущимся от левой брови через нос к правой скуле. Такой шрам мог остаться от встречи с хищником — нантангом или молодым палулуканом — или от падения на острые камни. Он придавал его лицу суровое, почти угрожающее выражение, хотя глаза — тёмные, внимательные — были скорее усталыми, чем злыми.
Олоэйктин приветствовал его традиционным жестом — раскрытые ладони, поднятые на уровень груди.
— Мир вашему пути, торговец. Добро пожаловать в наш дом.
— Мир вашему дому, вождь. — Голос торговца был низким и хриплым от ветра и высоты. — Я Тсай'ран из клана Серого Облака. Мы прибыли с востока, из-за Синих Гор.
— Долгий путь.
— Очень долгий. — Тсай'ран устало кивнул. — Но прибыльный. И… — он замялся на мгновение, что-то мелькнуло в его глазах, — …и необходимый.
Иллидан, наблюдавший за этим обменом с края толпы, отметил эту заминку. Что-то в словах торговца — в его тоне, в том, как он отвёл взгляд — говорило о большем, чем просто торговая поездка.
Грум трусил рядом, его глаза настороженно следили за незнакомцами. Он уже достиг размеров, при которых его присутствие вызывало нервозность у тех, кто не знал его историю. Чёрная шкура, мускулистое тело, когти, способные разорвать плоть до кости — он был живым напоминанием о том, что палулуканы не зря считались одними из самых опасных хищников Пандоры.
Один из младших торговцев, увидев чёрную тень рядом с синекожим на'ви, отступил на шаг и схватился за нож на поясе. Его движение было инстинктивным, рефлекторным — так реагирует тело на угрозу, прежде чем разум успевает оценить ситуацию.
— Спокойно, — сказал Иллидан ровным голосом. — Он не опасен. Для своих.
Торговец посмотрел на него — быстрый, оценивающий взгляд — потом на Грума, потом снова на него. Что-то в его лице изменилось, когда он увидел, как палулукан стоит рядом с этим молодым на'ви, не на привязи, не в клетке — просто рядом, как собака рядом с хозяином.
— Ты… укротил палулукана? — спросил он с недоверием, которое граничило с благоговением.
— Вырастил, — поправил Иллидан. — С детства. Он был слепым, умирающим детёнышем, когда я нашёл его. Теперь он… — он позволил себе слабую улыбку, — …он считает себя частью моей семьи.
Грум, как будто понимая, что говорят о нём, издал звук — что-то среднее между мурлыканьем и ворчанием. «Не частью семьи — главой семьи», — казалось, говорил этот звук.
Торговец открыл рот, чтобы спросить что-то ещё, но Тсай'ран окликнул его, и момент прошёл. Караван нужно было разгрузить, товары — разложить, уставших зверей — накормить. Дела прежде всего.
Вечер наступил быстро, как это бывает в тропических широтах — сумерки почти без перехода сменились темнотой, словно кто-то задул гигантскую свечу. Небо потемнело, звёзды Пандоры высыпали на чёрном бархате — незнакомые созвездия, которые Иллидан так и не научился читать, и огромный газовый гигант на горизонте, чьё призрачное сияние заливало мир голубоватым светом.
Биолюминесценция леса пробудилась к жизни. Светящиеся мхи на стволах деревьев, мерцающие грибы у корней, пульсирующие цветы на лианах — мир вокруг превратился в фантасмагорию мягкого, разноцветного света. Это было красиво — Иллидан признавал это даже после всех месяцев, проведённых здесь. Красиво и странно, совсем не похоже на ночи Азерота, где темнота была темнотой, а свет — светом.
Костёр в центре деревни разгорелся в полную силу, его оранжевое пламя танцевало в окружении биолюминесцентного сияния леса. Торговцы расположились у огня, окружённые слушателями — практически всё племя собралось здесь, от мала до велика. Традиция требовала, чтобы гости делились новостями — это была плата за гостеприимство, не менее важная, чем товары, которые они принесли на обмен.
Иллидан сел на краю круга, в тени раскидистого куста, где его лицо было едва различимо в отсветах пламени. Грум устроился рядом, положив тяжёлую голову на передние лапы, и, казалось, дремал — но его уши время от времени поворачивались, ловя звуки, как будто даже во сне он оставался настороже.
Нира'и села неподалёку — достаточно близко, чтобы он чувствовал её присутствие, тепло её тела в прохладном вечернем воздухе, достаточно далеко, чтобы это не выглядело подозрительно для посторонних глаз. Ка'нин, Тсе'ло и Ави'ра расположились рядом с ней, образуя небольшую группу, которая негласно отделилась от остального племени — ученики и их наставник, связанные чем-то большим, чем просто уроки охоты.
Сначала разговоры были обычными — та повседневная ткань жизни, из которой сплетается история любого народа. Кто женился в дальних кланах, кто умер, у кого родились дети. Какой был урожай в южных долинах — хороший, говорили торговцы, дожди пришли вовремя, плоды уродились крупными и сладкими. Как прошла охота у горных кланов — успешно, большое стадо йелло спустилось с высокогорий раньше обычного, и охотники взяли богатую добычу.
Иллидан слушал вполуха, отмечая детали, которые могли бы пригодиться — география, маршруты, отношения между кланами. Его разум привык собирать информацию, складывать её в картину, искать связи и закономерности. Даже здесь, в мирной деревне, на вечерних посиделках у костра — он не мог полностью отключить этот режим.
Но потом голос Тсай'рана — главного торговца, того, со шрамом — изменился. Стал тише, серьёзнее. Пламя костра отбрасывало тени на его лицо, и шрам казался глубже, темнее, как трещина в маске.
— Есть ещё кое-что, — сказал он, и вокруг костра стало тише. Разговоры смолкли, головы повернулись к нему. — Вести с восточных троп. От кузенов моей жены, которые живут у подножия Синих Гор.
Он помолчал, как будто собираясь с мыслями — или с духом.
— Они говорят о странных вещах. О падающих звёздах, которые не гаснут при падении. О домах, спускающихся с неба на столбах огня.
По кругу слушателей пробежал шёпот — недоверчивый, взволнованный, как рябь по поверхности озера от брошенного камня.
— Дома с неба? — переспросил кто-то из молодых охотников. — Как это возможно? Дома не летают.
— Я рассказываю то, что слышал, — Тсай'ран поднял руки в примирительном жесте, его ладони, мозолистые от работы с поводьями, поблёскивали в свете костра. — Мои кузены — не лжецы и не безумцы. Они клянутся, что видели это своими глазами. Яркий свет в небе — ярче любой звезды, громче любого грома. А потом — на земле, там, где упал свет, появились… строения. Огромные. Блестящие. Из материала, который не дерево и не камень, не кость и не раковина. Что-то другое. Что-то… — он поискал слово, — …неживое. Мёртвое, но твёрдое.
— А существа? — спросила одна из старух, её морщинистое лицо было напряжённым в отсветах пламени. — Кто живёт в этих домах?
Тсай'ран нахмурился, и его шрам исказился в гримасе, которая делала его лицо почти устрашающим.
— Существа… — он произнёс это слово так, как произносят название болезни или проклятия. — Они называют их «небесными демонами». Хотя, может, это слишком громко. Может, они не демоны вовсе — просто… чужие. Непонятные.
Он огляделся, убеждаясь, что все слушают.
— Они похожи на нас — отдалённо. Две руки, две ноги, голова. Ходят прямо, как мы. Но всё остальное — неправильное. Кожа у них розовая. Или коричневая. Или совсем бледная, как брюхо мёртвой рыбы. Разные оттенки, но все странные, все нездоровые. Без хвостов — совсем, как будто им отрубили. Без цвату. — Он коснулся своей косы, и по кругу пробежала волна непроизвольных жестов — многие тоже потянулись к своим косам, как бы проверяя, на месте ли они. — Маленькие. Ниже нас на голову, а то и на две. Как недоросшие дети.
— И что они делают? — спросил молодой охотник. — Эти… существа?
— Ходят в какой-то… жёсткой коже. — Тсай'ран сделал неопределённый жест, пытаясь описать то, для чего у него не было слов. — Она закрывает их полностью — с головы до ног. Не гнётся, не дышит. Как панцирь жука, только больше. Намного больше. И они не снимают её — никогда, насколько видели мои кузены. Как будто без неё они не могут жить.
Иллидан слушал, и его разум автоматически переводил услышанное в знакомые категории, искал аналогии в том, что он знал из прошлой жизни. Жёсткая кожа, закрывающая полностью, которую не снимают — это напоминало ему доспехи. Полные латы рыцарей Альянса или паладинов Серебряной Длани, которые защищали от стрел и клинков, от огня и магии. Но если эти существа пришли из-за звёзд, из другого мира — доспехи могли защищать их от чего-то другого. От самого воздуха этого мира. От того, что для на'ви было обычным, естественным, незаметным.
— Они роют землю, — продолжал Тсай'ран. Его голос стал глуше, как будто он рассказывал о чём-то неприятном, болезненном. — Огромными зверями, которые не живые, но двигаются. Ревут громче штормового хищника, громче грома в горах. Выгрызают куски из земли — целые холмы за один день — и уносят куда-то в свои жилища.
«Механизмы», — подумал Иллидан. Он вспомнил гоблинские измельчители — те уродливые машины на паровом ходу, которые гоблины Азерота использовали для рубки деревьев и рытья тоннелей. Грохочущие, чадящие, вонючие — но эффективные. Если эти существа обладали подобными знаниями, только более совершенными, если их машины были больше, мощнее, быстрее…
— Режут деревья. — Голос Тсай'рана стал ещё глуше, почти шёпотом, но в тишине вокруг костра его слышал каждый. — Огромные, древние деревья, которые стояли там поколениями, которые помнили прадедов наших прадедов. Режут быстрее, чем стая випервольфов разрывает добычу. И деревья… — он запнулся, его лицо исказилось, как от боли, — …деревья кричат. Мои кузены говорят, что слышали это через связь. Не ушами — внутри, там, где живёт Эйва. Боль. Ужас. Отчаяние. А потом — тишина. Пустота там, где было дерево. Как рана в самом мире.
Вокруг костра стало совсем тихо. Даже дети перестали шуметь, чувствуя напряжение взрослых, не понимая его причины, но реагируя на него инстинктивно, как реагируют на приближение хищника.
— А ещё, — продолжил Тсай'ран после долгой паузы, и теперь его голос был совсем тихим, почти неслышным за треском костра, — у них есть палки. Огненные палки. Они направляют их на что-то — на зверя, на дерево, на… на На’ви — палка гремит, как гром, и то, на что они направили — умирает. Мгновенно. Без борьбы. Без шанса убежать или защититься.
Мушкеты. Иллидан сразу узнал описание, хотя торговец явно не имел слов для того, что пытался описать. Он видел, как дворфы Айронфорджа использовали свои огнестрельные орудия — громкие, дымные, смертоносные на расстоянии, недоступном для лука. Металлические трубки, извергающие огонь и смерть, способные пробить доспех, которые не пробила бы стрела. Но дворфийские мушкеты были примитивными — медленными, ненадёжными, требующими долгой перезарядки между выстрелами. Если оружие этих существ работало быстрее, если их технология была более совершенной…
Тсу'мо, который сидел на противоположной стороне круга, громко фыркнул, разрывая напряжённую тишину.
— Сказки, — объявил он, и его голос прозвучал нарочито громко, нарочито уверенно. — Страшные сказки для детей. Падающие звёзды, которые оказываются домами. Небесные демоны в жёсткой коже. Огненные палки, которые убивают громом. — Он обвёл взглядом слушателей, ища поддержки. — Что дальше? Духи мёртвых, восставшие из земли? Драконы, летящие с луны?
Несколько голосов поддержали его — нервным смехом, который звучал скорее как попытка разрядить напряжение, чем как настоящее веселье. Присутствующие хотели верить, что это сказки. Хотели, чтобы кто-то сказал им, что всё это выдумки, преувеличения, слухи, выросшие из ничего.
Тсай'ран посмотрел на Тсу'мо — холодно, без злости, но и без уступки.
— Мои кузены — не сказочники, — сказал он. — Они охотники. Воины, которые много раз рисковали жизнью и много раз смотрели смерти в глаза. Они не стали бы присылать гонца с выдумками.
— Гонца? — переспросил Олоэйктин, который до этого молчал, слушая с непроницаемым лицом.
— Да. — Тсай'ран кивнул. — Они прислали гонца три луны назад. Молодой охотник, один из сыновей моего кузена. Он летел без отдыха два дня, сменив трёх икранов, чтобы донести весть. — Он помолчал. — Они просили… просили быть осторожными. Говорили, что эти существа расширяют свою территорию. Что они движутся. На запад.
— На запад? — голос вождя был напряжённым, как струна перед тем, как лопнуть. — В нашу сторону?
— Пока — далеко. Много дней пути. Много лун, может быть. Но направление… — Тсай'ран покачал головой, и в его глазах Иллидан увидел что-то, чего не видели остальные. Не страх — скорее, уверенность. Уверенность того, кто уже принял неизбежное. — Направление неутешительное.
Разговоры продолжались ещё долго после того, как Тсай'ран закончил свой рассказ. Вопросы, сомнения, споры о том, насколько можно доверять слухам, пришедшим издалека. Кто-то требовал подробностей, кто-то отмахивался, кто-то предлагал немедленно откочевать подальше от «странных мест».
Иллидан почти не слушал. Его разум работал в другом режиме, раскладывая услышанное на составляющие, сравнивая с тем, что он знал из своей долгой, полной войн жизни.
Он видел такое раньше. Не здесь — в Азероте. Легион не приходил сразу в полную силу, не обрушивался на мир единой, сокрушительной волной. Сначала — разведка. Культисты, проникающие в города. Демоны, появляющиеся в отдалённых местах, пробующие защиту мира на прочность. Потом — плацдармы. Порталы, открывающиеся в ключевых точках. Укреплённые позиции, с которых можно было расширяться дальше. И только потом, когда всё было готово — полномасштабное вторжение.
Плеть Нер'зула следовала той же схеме. Сначала — чума, распространяющаяся тихо, незаметно, превращая живых в нежить. Потом — открытые атаки, когда армия мертвецов стала достаточно велика. Следом за атаками — падение королевств, одного за другим.
Эти существа — кем бы они ни были — действовали по знакомому сценарию. Они ещё не пришли завоёвывать. Они пришли добывать — ресурсы, материалы, что-то из земли. Но добыча требовала расширения территории. Расширение требовало устранения препятствий. А на'ви, судя по всему, были препятствием для них.
«История повторяется», — подумал он с горькой иронией, которая стала его постоянным спутником за тысячелетия. — «Всегда кто-то приходит. Всегда кто-то хочет что-нибудь отнять. И всегда находятся те, кто закрывает на это глаза, пока не становится слишком поздно».
Но на этот раз — он знал заранее. На этот раз угроза была далеко, и у него было время. Время, чтобы подготовиться. Время, чтобы предупредить. Время, чтобы, может быть, изменить исход.
Вопрос только в том, как использовать это время. И захотят ли его слушать.
После того как торговцы наконец ушли спать, а большинство слушателей разошлось по хижинам — всё ещё переговариваясь, всё ещё обсуждая услышанное — Иллидан остался у затухающего костра.
Угли мерцали красным и оранжевым, как глаза засыпающего зверя. Дым поднимался тонкой струйкой в ночное небо, смешиваясь с биолюминесцентным сиянием леса. Воздух остыл, стал прохладным и влажным, и роса уже начала оседать на траве и листьях.
Грум лежал рядом, его дыхание было глубоким и ровным — он спал по-настоящему теперь, когда незнакомцы ушли и угроза, которую он ощущал, рассеялась. Время от времени его лапы дёргались во сне — наверное, ему снилась охота.
Нира'и подошла бесшумно, как умела только она — шаги охотницы, привыкшей двигаться так, чтобы не спугнуть добычу. Она села рядом — ближе, чем следовало бы на публике, её бедро почти касалось его, её плечо было в нескольких сантиметрах от его плеча. Но вокруг никого не было, и темнота скрывала их от случайных взглядов.
— Ты узнал их, — сказала она тихо, её голос был почти шёпотом. — Этих… небесных демонов. Я видела твоё лицо, когда торговец говорил. Ты не удивился. Ты… узнал.
Иллидан не стал отрицать. С ней — после всего, что между ними было — ложь казалась неуместной, почти оскорбительной.
— Не этих конкретно, — сказал он. — Но я знаю, что это такое. Я видел подобное раньше. В другом мире. В другой жизни.
— В своём… прошлом мире?
— Да.
Она помолчала, переваривая это. Отсвет углей играл на её лице, превращая знакомые черты в нечто загадочное, почти потустороннее.
— Расскажи мне, — попросила она наконец.
Иллидан посмотрел в угасающее пламя, собираясь с мыслями.
— Они — пришельцы. Из другого мира, как и я, но другие. Совсем другие. Они приходят не чтобы жить здесь — чтобы брать. Ресурсы. Материалы. То, что им нужно для их собственного мира, для их собственной жизни. Они не видят этот мир как дом — они видят его как… как кладовую. Место, откуда можно взять то, что нужно.
— А мы? — её голос был тихим, но твёрдым.
— Вы — препятствие. Пока небольшое. Пока они могут вас игнорировать, обходить, не замечать. Но когда им понадобится то, что под вашими ногами, под вашими деревьями, в вашей земле… — он не закончил, но и не нужно было.
— Они уберут нас, — закончила за него Нира'и. Её голос был ровным, но он чувствовал напряжение в её теле — едва заметную дрожь, которая не была от холода.
— Да.
Снова молчание. Угли потрескивали, искры взлетали вверх и гасли в ночном воздухе.
— Что ты будешь делать? — спросила она наконец.
— Попробую предупредить совет. Объяснить, что это значит на самом деле. Что это не сказки и не преувеличения.
— Они не поверят.
— Я знаю. — Иллидан усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. — Это тоже… знакомая история. Предупреждения всегда приходят слишком рано — когда угроза кажется далёкой и нереальной, когда легче закрыть глаза и надеяться, что всё обойдётся. А когда угроза становится близкой и реальной — уже слишком поздно готовиться. Уже слишком поздно что-то менять.
Нира'и придвинулась ближе, и её плечо коснулось его — лёгкое прикосновение, но полное значения.
— Но ты всё равно попытаешься.
— Мы должны действовать.
— Почему?
Он подумал о своей прошлой жизни. О тысячах лет, когда он пытался предупредить, защитить, подготовить — и его не слушали. О том, как он снова и снова оказывался прав — и это не имело значения, потому что к тому времени, когда все признавали его правоту, мир уже лежал в руинах.
— Потому что я не умею иначе, — сказал он наконец. — Потому что я вижу угрозу — и не могу отвернуться. Не могу закрыть глаза и надеяться, что она пройдёт стороной. Даже если знаю, что меня не послушают. Даже если знаю, что это бесполезно.
Нира'и взяла его руку — просто, естественно, как будто делала это всегда. Её пальцы были тёплыми и твёрдыми, с мозолями от лука и копья.
— Тогда мы попробуем вместе.
Он посмотрел на неё — на её лицо в отсветах умирающего костра, на решимость в её глазах, на линию её челюсти, которая говорила об упрямстве не меньше, чем слова.
— Это может быть опасно, — предупредил он. — Не физически. Но… политически. Если я окажусь не прав — или если окажусь прав, но слишком рано — меня могут изгнать. Объявить сторонницей злого духа, сеятеля раздора. И всех, кто со мной, тоже изгонят.
— Я знаю.
— И ты всё равно…
— Я выбрала тебя, — сказала она просто, и в этих словах было всё — три ночи назад в пещере, и всё, что было до того, и всё, что будет после. — Я тебя вижу. Это не только для постели. Для всего. Для жизни. Для борьбы. Для того, что придёт.
Иллидан молчал, не зная, что ответить. Часть его — древняя, израненная, привыкшая к предательствам — хотела оттолкнуть её, защитить от последствий связи с ним. Все, кто были рядом с ним, рано или поздно страдали. Это было почти закономерностью, почти проклятием.
Но другая часть — та, что пробудилась в пещере, та, что согревалась от Грума в ночи, та, что училась чувствовать связь с Эйвой — эта часть хотела притянуть её ближе и никогда не отпускать.
— Это безумие, — сказал он наконец.
— Возможно. — Она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то, от чего его сердце пропустило удар. — Но разве ты не говорил, что безумие и мудрость иногда — одно и то же?
— Это сказал Тсе'ло. Про своего деда.
— А ты согласился.
Он не мог спорить с этим.
Позже, когда звёзды начали бледнеть на востоке, предвещая близкий рассвет, Иллидан сидел у входа в свою хижину.
Нира'и ушла к себе — они договорились не провоцировать лишние разговоры, пока ситуация не станет яснее. Её уход оставил пустоту, которую он отказывался признавать, но которая всё равно была там — рядом с ним, где только что было её тепло.
Грум спал внутри хижины, и его храп вибрировал сквозь плетёные стены — ровный, ритмичный, почти успокаивающий звук. Как будто в мире не было никаких угроз, никаких небесных демонов, никаких огненных палок — только тёплое гнездо и полный живот.
Иллидан завидовал этой простоте.
Он смотрел на небо, которое медленно светлело — от чёрного к тёмно-синему, от синего к серому. Газовый гигант на горизонте бледнел, уступая место рассвету. Птицы начинали просыпаться, их первые, сонные трели раздавались в предрассветной тишине.
Он думал о том, что услышал от торговцев. О «небесных демонах» и их механизмах. О том, что они движутся на запад, к этим лесам, к этому племени. О том, что скоро — может быть, через месяцы, может быть, через годы — они доберутся сюда.
И о том, что племя, скорее всего, ничего не предпримет.
Это было знакомое ощущение — горькое, разъедающее, как кислота в желудке. Он снова видел то, чего не видели другие. Снова понимал то, чего не понимали остальные. И снова стоял перед выбором: молчать и ждать, пока угроза станет очевидной для всех, или говорить и быть отвергнутым, как уже было столько раз.
«Но на этот раз, — подумал он, и эта мысль была как первый луч солнца, пробивающийся сквозь тучи, — на этот раз я не один».
У него были ученики — четверо молодых на'ви, которые слушали его, учились у него, начинали верить ему. У него была Цахик, которая видела в нём что-то большее, чем злого духа, которая верила ему больше, чем верил совет. У него была Нира'и — её рука в его руке, её голос, говорящий «мы попробуем вместе».
У него был Грум — глупый, храпящий, преданный Грум, который не понимал ничего о политике и войне, но который был рядом, всегда рядом.
Это было больше, чем у него было в начале прошлой войны. Значительно больше, чем когда он один противостоял Легиону, один предупреждал об опасности, один нёс бремя знания, которое не хотел — да и не мог — нести никто.
«Может быть, этого хватит», — подумал он. — «И на этот раз история пойдёт иначе».
Он не закончил мысль. Надежда была опасной вещью. Она делала уязвимым, открывала для удара. Он слишком хорошо знал, как больно, когда надежда рушится.
Но он не мог от неё избавиться. Не хотел.
Солнце поднималось над деревьями, окрашивая мир в золото и зелень. Птицы пели громче, деревня просыпалась — голоса, шаги, запах готовящейся еды. Новый день начинался — день, который принесёт новые решения и новые последствия.
Иллидан встал, размял затёкшие мышцы, потянулся. Его тело было молодым и сильным, оно быстро восстанавливалось даже после бессонной ночи. Это было преимуществом этого нового существования — юность, здоровье, сила. Инструменты, которые можно использовать.
Он вошёл в хижину и пнул Грума — легонько, больше для формы.
— Вставай, соня. День начался.
Грум открыл один глаз, посмотрел на него с выражением глубокого страдания и снова закрыл. Его поза говорила яснее слов: «Ещё пять минут. Или пять часов. Или никогда».
— Вставай, — повторил Иллидан, и на этот раз в его голосе была улыбка. — Война ещё не началась, но подготовка — подготовка начинается прямо сейчас. И ты мне нужен.
Грум вздохнул — длинный, страдальческий вздох существа, которое не понимает, почему мир так жесток — и начал подниматься, медленно, неохотно, как будто каждое движение причиняло ему невыносимую боль.
Иллидан смотрел на него и улыбался.
Что бы ни принёс этот день — он был готов встретить его.
*** Больше глав и интересных историй — по ссылке на бусти, в примечаниях автора к данной работе. Дело добровольное (как пирожок купить), но держит в тонусе. Графика выкладки глав здесь это никак не коснется — работа будет обновляться регулярно, работа будет выложена полностью:)
Совет собрался на третий день после прибытия торговцев.
Утро выдалось хмурым — редкое явление для этих мест, где солнце обычно пробивалось сквозь полог леса яркими, золотистыми лучами. Сегодня небо затянуло тонкой пеленой облаков, и свет был рассеянным, приглушённым, словно сам мир предчувствовал тяжесть предстоящего разговора.
Иллидан проснулся задолго до рассвета, разбуженный беспокойством, которое не давало ему покоя уже третью ночь. Грум, чувствуя настроение хозяина, ворочался в своём углу и периодически издавал тихие, вопросительные звуки, на которые Иллидан отвечал рассеянным поглаживанием по голове.
Он знал, что совет соберётся — слухи о «небесных демонах» разошлись по деревне быстрее лесного пожара, обрастая подробностями и домыслами с каждым пересказом. Олоэйктин не мог игнорировать беспокойство своего народа, даже если сам предпочёл бы закрыть глаза на неудобные вести.
Вопрос был лишь в том, что совет решит делать с этой информацией — и решит ли вообще.
Круг совета располагался в центре деревни, под раскидистой кроной древнего хеликтора, чьи ветви образовывали естественный навес высотой в добрых двадцать метров. Это было особое место — не просто площадка для собраний, а живой символ единства племени. Корни дерева, выступающие из земли подобно спинам гигантских змей, служили естественными сиденьями, отполированными поколениями тех, кто сидел здесь до них.
Центр круга был выложен плоскими камнями, принесёнными с реки — единственное место в деревне, где земля не была покрыта травой или мхом. Здесь разводили ритуальные костры, здесь танцевали во время праздников, здесь принимались решения, которые определяли судьбу племени.
Сегодня костра не было — только тлеющие угли в специальной чаше, испускавшие тонкую струйку ароматного дыма. Запах был знакомым: смесь смолы хеликтора и сушёных листьев какого-то растения, название которого Иллидан так и не запомнил. Этот дым зажигали перед важными обсуждениями — он, по поверьям на'ви, очищал разум и помогал слышать друг друга.
Старейшины племени уже собрались, когда Иллидан подошёл к кругу. Восемь на'ви, чей возраст и опыт давали им право говорить от имени всех. Они сидели на корнях хеликтора полукругом, лицами к центру, и их позы выражали разные степени настороженности и нетерпения.
Первым сидел Олоэйктин — вождь, глава племени. Высокий даже по меркам на'ви, с седеющими волосами, заплетёнными в сложную церемониальную косу, и лицом, на котором годы оставили глубокие морщины, похожие на русла высохших рек. Его глаза — всё ещё ясные, проницательные — следили за каждым, кто входил в круг.
Рядом с ним — Цахик, духовный голос племени. Она сидела чуть в стороне от остальных, как и подобало её статусу — не часть совета, но его совесть, связующее звено между народом и Эйвой. Её посох лежал поперёк колен, и её пальцы время от времени поглаживали его отполированное дерево — жест, который Иллидан научился распознавать как признак глубокой задумчивости.
Остальные старейшины были разными — по возрасту, по темпераменту, по отношению к происходящему. Иллидан мысленно отметил тех, кто казался ему потенциальными союзниками: молодой старейшина с острым взглядом охотника, чей сын был одним из тех, кто разговаривал с торговцами; старуха с окраины, чья семья жила ближе всех к направлению, откуда пришли тревожные вести. Остальные смотрели на него с разными оттенками недоверия — от лёгкого скептицизма до откровенной враждебности.
Тсу'мо тоже был там — как сын одного из старейшин, он имел право присутствовать, хотя и без права голоса. Он устроился на противоположной стороне круга, демонстративно отвернувшись от Иллидана, и его поза — скрещённые руки, напряжённые плечи — говорила яснее любых слов.
Напряжение было ощутимым с самого начала, как запах грозы перед первой молнией.
Иллидан занял своё место на краю круга — не среди старейшин, но достаточно близко, чтобы его голос был слышен. Он был приглашён — формулировка гласила «как тот, кто может знать что-то полезное», — но приглашение это было скорее уступкой Цахик, чем признанием его права говорить.
Грум, которого он оставил у хижины, всё равно притащился следом и теперь сидел позади него, настороженно поводя ушами. Несколько старейшин покосились на палулукана с нескрываемой нервозностью, но никто не осмелился потребовать, чтобы зверя увели. Это тоже было своего рода признанием — или, по крайней мере, нежеланием связываться.
Нира'и он заметил в толпе зрителей, собравшихся вокруг круга. Она стояла рядом с Ка'нином и Тсе'ло, и её лицо было бесстрастным, как у хорошего охотника в засаде. Но когда их взгляды встретились на мгновение, он увидел в её глазах что-то — поддержку? Беспокойство? Может быть, и то, и другое.
Олоэйктин поднялся, и голоса вокруг стихли.
— Мы собрались, чтобы обсудить вести, принесённые торговцами, — начал он, и его голос, глубокий и звучный, легко достигал даже дальних рядов. — Вести… тревожные.
Он помолчал, позволяя словам осесть.
— Все вы слышали рассказы. О падающих звёздах, которые оказались жилищами чужаков. О существах с розовой кожей, без хвостов, без цвату. О зверях, которые не живые, но двигаются и роют землю. Об огненных палках, которые убивают на расстоянии.
По кругу пробежал ропот — тихий, тревожный.
— Если раньше до нас доходили лишь смутные слухи, то сейчас эти слухи стали вестями. Я созвал совет, чтобы мы вместе решили, как относиться к этому. И что — если что-то вообще — нам следует предпринять.
Он снова сел, давая слово другим.
Первым заговорил сухощавый старейшина с морщинистым лицом и выцветшими узорами на коже. Иллидан знал его имя — Тса'хели, старейший из старейшин, помнивший ещё дедов многих из присутствующих.
— Я слышал эти истории, — сказал он, и его голос, хоть и ослабший от возраста, всё ещё нёс в себе вес авторитета. — Небесные демоны. Падающие звёзды. Огненные палки. — Он покачал головой, и его седые волосы качнулись вслед за движением. — Звучит как кошмар, рождённый лихорадкой. Или как сказка, которую рассказывают детям у костра, чтобы они не уходили далеко от деревни.
— Торговец утверждает, что его кузены видели это своими глазами, — возразила Цахик. Она не встала — это не было принято для шаманки во время совета — но её голос был твёрдым и спокойным.
— Кузены кузенов, — отмахнулся другой старейшина, грузный на'ви по имени Ака'тей, чей громкий голос, казалось, заполнял всё пространство под кроной хеликтора. — История прошла через сколько ртов? Пять? Десять? При каждом пересказе правда обрастает выдумками, как ствол дерева — лианами. К тому времени, когда история добирается до нас, от изначальной правды может не остаться ничего.
— Это справедливое замечание, — согласился Олоэйктин. — Но даже если половина рассказанного — преувеличение, оставшаяся половина всё равно вызывает беспокойство. Мы не можем просто отмахнуться.
— А что мы можем? — спросила женщина-старейшина с окраины. Её звали Мо'атей, и она была матерью шестерых детей, бабушкой двенадцати внуков. Её голос дрожал — не от слабости, а от сдерживаемого волнения. — Моя семья живёт ближе всех к тому направлению. Если эти… существа… движутся в нашу сторону, мы первые окажемся на их пути.
— Может, стоит откочевать подальше от странных мест? — предложил кто-то из задних рядов. — Уйти глубже в лес, подальше от их дорог?
Несколько голов кивнуло в знак согласия. Это было привычное решение, проверенное поколениями — когда приходила беда, племя снималось с места и уходило туда, где беды не было. Лес был огромен, места хватало всем.
— Это далеко, — добавил Тса'хели. — Много дней пути до мест, о которых говорил торговец. Может, оно нас вообще не касается? Может, эти существа займут своё место и останутся там?
— А может, и нет, — возразила Цахик.
Споры разгорелись, как огонь, в который подбросили сухих веток. Голоса перебивали друг друга, аргументы сталкивались, как потоки воды у речного порога. Иллидан слушал молча, ожидая своего момента.
Он знал, что, если заговорит слишком рано, его слова потеряются в общем шуме — или, что хуже, будут восприняты как попытка навязать своё мнение. Нужно было дождаться паузы, того момента, когда совет выдохнется и будет готов услышать что-то новое.
Этот момент наступил примерно через час, когда аргументы начали повторяться по третьему кругу, а голоса — уставать от собственного звучания.
Иллидан встал.
— Позвольте мне сказать, — произнёс он, и голоса стихли — не сразу, но постепенно, как затихает эхо в ущелье.
Олоэйктин посмотрел на него — долгим, оценивающим взглядом — и кивнул, давая разрешение.
Иллидан вышел в центр круга, на выложенные камнями площадку. Он чувствовал на себе взгляды — десятки взглядов, сотни глаз. Настороженные, любопытные, враждебные. Тсу'мо смотрел на него с нескрываемым презрением, его губы кривились в усмешке, которая говорила: «Ну давай, чужак, покажи нам, какой ты умный».
— Я знаю, что многие из вас мне не доверяют, — начал Иллидан прямо, не пытаясь смягчить слова. — И я понимаю почему. Я — чужак. Дух, занявший тело вашего соплеменника. Я пришёл ниоткуда, принёс с собой странные знания и ещё более странные способности. У вас есть все основания сомневаться в моих словах.
Он помолчал, давая этому признанию осесть, как оседает пыль после порыва ветра.
— Но я прошу вас выслушать. Я — воин, и у меня есть право говорить. Я прошу доверия — но лишь потому, что то, что я скажу, может определить будущее вашего племени. Будущее ваших детей и внуков.
Он опустился на колени — жест, который был одновременно практическим и символическим — и взял палку, лежавшую у края площадки. Разровнял землю перед собой, сметая мелкий мусор и камешки, создавая чистую поверхность для того, что собирался показать.
— Вот побережье на востоке, — он провёл длинную волнистую линию. Она получилась неровной, грубой, но достаточно узнаваемой. — Вот горы, — несколько острых пиков, поднимающихся к воображаемому небу. — Вот леса — наши леса. — Широкая заштрихованная область, занимавшая большую часть его импровизированной карты.
Старейшины подались вперёд, разглядывая рисунок. Некоторые из них, вероятно, никогда не видели местность изображённой таким образом — сверху, как видит её птица в полёте.
— Здесь, судя по рассказам торговца, высадились пришельцы. — Иллидан поставил точку на побережье, вдавив палку в землю. — Здесь они строят свои… жилища. Свою деревню, если хотите. — Он обвёл точку кружком. — Это их база. Их гнездо. Место, откуда они расползаются во все стороны.
— «Расползаются»? — переспросил Ака'тей. — Ты говоришь о них, как о насекомых.
— Я говорю о них так, как вижу их действия. — Иллидан не позволил себе раздражения. — Отсюда, — он провёл стрелку на запад, — они расширяются. Торговец сказал, что они роют землю и режут деревья. Это значит, что им нужны ресурсы — что-то из земли, древесина из леса. Они берут то, что им нужно.
— Как и мы, — заметил Тса'хели. — Мы тоже берём из леса то, что нам нужно.
— Мы берём столько, сколько нужно, и не больше, — возразил Иллидан. — И мы — часть леса, часть Эйвы. Эти существа — нет. Они берут всё, что могут взять, потому что для них этот мир — просто… место. Набор вещей, которые можно использовать.
Он провёл ещё одну стрелку, дальше на запад.
— Ресурсы в одном месте заканчиваются. Деревья срублены, земля выкопана, ничего не осталось. Что тогда? Они пойдут дальше. На запад. К новым лесам, новым месторождениям.
Он провёл последнюю стрелку — прямо к заштрихованной области, которая обозначала их территорию.
— Рано или поздно они придут сюда.
Тишина. Старейшины смотрели на карту, на стрелки, которые указывали на них, как копья врага.
— Не завтра, — продолжил Иллидан. — Может, не в этом году. Может, пройдут десятки и десятки лун, прежде чем они доберутся до нашего племени. Но они придут. Это… — он поискал слово, — …это неизбежно. Так работает захват территории. Так работает жадность существ, которые не знают слова «достаточно».
— Откуда тебе знать, как это работает? — голос Тсу'мо прорезал тишину, как острый камень. — Откуда ты вообще знаешь такие вещи?
Иллидан посмотрел на него — спокойно, без вызова.
— Потому что я видел это раньше. В другом мире. В другой жизни. — Он обвёл взглядом совет. — Я командовал армиями. Я планировал вторжения. Я знаю, как думают те, кто приходит взять чужое. Я знаю их логику, их методы, их слабости.
Молчание стало ещё более тяжёлым, наполненным чем-то, похожим на страх пополам с недоверием.
— Ты говоришь так, — медленно произнёс Тса'хели, и его старые глаза смотрели на Иллидана с новым выражением, — как будто сам делал подобное. Как будто сам был… захватчиком.
Иллидан не отвёл взгляда.
— Был, — признал он. — В прошлой жизни. Я делал вещи, которыми не горжусь. Я был врагом для многих народов. Но это также значит, что я понимаю врага лучше, чем кто-либо из вас.
— И что ты предлагаешь? — спросил Олоэйктин после долгой паузы. Его голос был ровным, но в нём чувствовалось напряжение, как в тетиве натянутого лука.
— Готовиться, — ответил Иллидан просто. — Тренировать воинов — не для охоты, а для войны. Это разные вещи. Устанавливать связь с другими кланами, искать союзников. Изучать врага — его слабости, его ограничения.
Он указал на карту.
— Торговец сказал, что они носят жёсткую кожу, которая закрывает их полностью. Как панцирь жука или раковина речной твари. Это значит, что без этой защиты они уязвимы. Наш воздух, вода, растения — что-то здесь для них опасно. Иначе зачем им такая защита?
— Это лишь догадка, — возразил Ака'тей.
— Разумная догадка. Никто не надевает доспехи без причины. Никто не закрывает лицо, если воздух безопасен. Их защита — это признание их слабости.
— Даже если так, — вступил другой старейшина, тощий на'ви с длинными руками мастера-плетельщика, — что мы можем против существ с огненными палками? Торговец сказал, что они убивают мгновенно, на расстоянии, недоступном для стрелы.
— Любое оружие имеет пределы, — ответил Иллидан. — Я видел подобное в своём мире. Громовые палки дворфов — народа, живущего в горах. Они тоже убивали издалека, громом и огнём. Но они были медленными. После каждого выстрела нужно было время, чтобы выстрелить снова. И они не работали во время дождя — вода гасила то, что давало им силу.
— Ты предполагаешь, что оружие этих существ работает так же?
— Я предполагаю, что у любого оружия есть слабости. Наша задача — найти их. И использовать.
Он выпрямился, поднимаясь с колен.
— Но главное — нам нужно действовать сейчас, пока есть время. Каждый день промедления — это день, который мы теряем. Каждая луна — это луна, за которую они становятся сильнее, расширяют свою территорию, строят новые жилища. А мы остаёмся такими же, как были.
Он замолчал, давая словам впитаться в сознание слушателей.
Первым заговорил Олоэйктин — и его слова были как холодная вода на разгорающийся огонь.
— Ты рисуешь страшную картину, — сказал он медленно, взвешивая каждое слово. — Но… они далеко. Много дней пути. Много лун, может быть, много лет до того, как они доберутся сюда — если вообще доберутся.
Он обвёл взглядом совет, ища поддержки.
— И Эйва защищает свои земли. Она защищала их всегда. Наши предки доверяли ей — и выживали. Может, нам стоит довериться ей и сейчас?
Несколько голов кивнуло. Иллидан видел, как напряжение на лицах старейшин сменяется облегчением — им предлагали знакомый выход, привычное решение. Доверься Эйве. Жди. Надейся.
— А если она не защитит? — Иллидан знал, что рискует, задавая этот вопрос. Но отступать было уже поздно. — А если этим существам всё равно? Они не чувствуют связи с Эйвой. Для них она — просто планета. Камень, на котором растут деревья. Они не слышат её голос, не видят её сеть. Они слепы и глухи ко всему, что делает этот мир живым.
— Богохульство!
Тсу'мо вскочил на ноги, его лицо исказилось от гнева.
— Вы слышите его?! Он говорит, что Эйва бессильна! Что она не защитит своих детей! Это дух зла, пришедший сеять раздор, разрушать веру, ослаблять нас изнутри!
Несколько голосов поддержали его — нервных, испуганных. Иллидан видел страх в глазах слушателей, но это был не страх перед угрозой, о которой он говорил. Это был страх перед тем, что он говорил — перед словами, которые ставили под сомнение основы их мировоззрения.
— Я не говорю, что Эйва бессильна, — Иллидан повысил голос, перекрывая ропот. — Я говорю, что нельзя полагаться только на её защиту. Что нужно быть готовым защитить себя самим. Это не неверие в Эйву — это уважение к тому, что она дала нам. Руки, чтобы сражаться. Разум, чтобы планировать. Волю, чтобы не сдаваться.
Но его слова уже тонули в волне возражений. Тсу'мо продолжал говорить — громко, страстно, обращаясь не к Иллидану, а к совету:
— Он хочет власти! Разве вы не видите? Он хочет стать военным вождём, командовать воинами, вести нас на войну, которой не существует! Он использует страх, чтобы получить то, чего не может получить иначе!
— Тсу'мо, — голос Олоэйктина был резким, — у тебя нет права голоса на этом совете.
— Но у меня есть право говорить правду! Этот… этот злой дух отравляет наше племя с того дня, как появился! Он убил палулукана — священного зверя! Он учит наших молодых странным вещам! Он…
— Достаточно! — Олоэйктин поднял руку, и Тсу'мо замолчал, хотя его тело всё ещё дрожало от ярости. — Мы выслушали все мнения. Теперь — голосование.
Голосование было быстрым — слишком быстрым, подумал Иллидан. Как будто решение было принято ещё до начала обсуждения, и всё остальное было лишь формальностью.
— Кто за то, чтобы принять предложения духа-воина и начать подготовку к возможной угрозе?
Три руки поднялись. Цахик — её лицо было непроницаемым, но в глазах горела тихая решимость. Молодой старейшина, чей сын видел торговцев — он смотрел на карту, нарисованную Иллиданом, как на что-то, чего не хотел бы видеть, но от чего не может отвести взгляд. И Мо'атей, старуха с восточной окраины — её голос дрожал, когда она поднимала руку, но рука была твёрдой.
Три голоса. Из восьми.
— Кто против?
Пять рук. Тса'хели. Ака'тей. Мор'кан. И ещё двое, чьих имён Иллидан не запомнил — неважно, результат был бы тем же.
Большинство.
— Решено, — объявил Олоэйктин, и в его голосе Иллидан уловил нотку облегчения — тщательно скрываемую, но различимую для того, кто умел слушать. Вождь не хотел этого конфликта. Не хотел перемен. Не хотел готовиться к войне, которая казалась далёкой и нереальной. Голосование дало ему оправдание для бездействия.
— Мы продолжаем жить как раньше. Если ситуация изменится, если угроза станет реальной — мы откочуем глубже в лес, как делали наши предки. Эйва защитит нас.
Иллидан смотрел на вождя, и что-то в его груди сжалось — знакомое, горькое ощущение. Он видел это раньше. Слышал эти слова — не эти конкретные, но такие же по сути. «Угроза далеко. У нас есть время. Боги защитят нас.»
— А если откочёвывать будет некуда? — спросил он тихо. — Если они займут весь лес? Если каждое место, куда вы уйдёте, станет следующим местом, которое они захотят взять?
Олоэйктин посмотрел на него — долгим, усталым взглядом.
— Тогда мы будем решать эту проблему, когда она возникнет. Не раньше.
Совет был окончен.
Иллидан вышел из круга, чувствуя взгляды на своей спине — любопытные, враждебные, испуганные. Грум поднялся и потрусил следом, его полуслепые глаза настороженно следили за толпой.
Он шёл, не разбирая дороги, и его ноги сами несли его прочь от деревни, от общества, от их слепоты и страха. Знакомый вкус во рту — горький, металлический. Вкус поражения.
Он снова оказался прав. Снова видел то, чего не видели другие. Снова пытался предупредить — и снова его не послушали.
История повторялась с издевательской точностью. Десять тысяч лет назад он предупреждал эльфов о Легионе — его называли параноиком, изгнали, заточили в темницу. Когда Легион пришёл — было уже слишком поздно для многих. Потом он предупреждал о Короле-Личе — его снова не слушали — и снова, и снова, один и тот же круг.
Теперь — здесь. Новый мир, новое тело, новое племя. И та же самая стена непонимания.
Его ноги привели его к тренировочной поляне. К манекену, который он сам сделал месяцы назад — грубая фигура из соломы и ветвей, привязанная к деревянной раме. Следы бесчисленных ударов покрывали её поверхность.
Иллидан остановился перед ней.
И ударил. Кулак врезался в солому с глухим хрустом. Манекен качнулся на своей раме, но устоял. Он ударил снова. И снова. И снова.
Каждый удар был выплеском ярости, которую он не мог показать на совете. Ярости на старейшин, которые предпочитали закрывать глаза на очевидное. На Олоэйктина, который выбрал лёгкий путь — путь бездействия, прикрытого словами о доверии к Эйве. На Тсу'мо, чья ненависть ослепляла его сильнее, чем слепота ослепляла Грума в младенчестве.
На самого себя — за то, что снова оказался в этой ситуации. За то, что снова не смог убедить. За то, что слова, которые должны были спасти, снова отскочили от стены непонимания, как стрелы от камня.
Манекен трещал под его ударами. Солома летела в стороны, ветви ломались, верёвки, скреплявшие конструкцию, лопались одна за другой. Иллидан не останавливался. Бил и бил, пока манекен не разлетелся на куски — голова откатилась к корням дерева, туловище разорвано пополам, руки-ветки сломаны и расщеплены, разбросаны по траве. Даже крепкая рама из железного дерева была расколота на несколько частей.
Он стоял посреди этого хаоса, тяжело дыша, глядя на свои руки. Костяшки были сбиты в кровь — синяя кровь на'ви запеклась на суставах. Боль была далёкой, приглушённой — адреналин всё ещё бурлил в крови. В линии его плеч читалось напряжение, которое не отпустило даже после того, как манекен был уничтожен. Это было напряжение того, кто хотел продолжать бить, но у кого закончились цели.
— Чувствуешь себя лучше?
Он обернулся.
Цахик стояла на краю поляны, опираясь на свой посох. Её лицо было спокойным, почти безмятежным.
— Нет, — ответил Иллидан честно. Его голос был хриплым.
— Не думала, что будет лучше, — сказала Цахик спокойно. Она подошла ближе, осторожно переступая через обломки. — Ярость — как огонь. Она сжигает то, что под рукой, но не гасит того, что её породило.
— Они не послушали, — сказал он, и в этих простых словах было что-то надломленное. — Я показал им карту. Объяснил логику. И они посмотрели на меня… как на безумца.
— Ты ударил в скалу и удивляешься, что скала не сдвинулась, — сказала Цахик. — Твои слова были острыми, как осколки обсидиана. Они ранили слух, прежде чем успели достичь сердца.
— Я говорил, как умею, — пробормотал Иллидан.
— Я знаю. — Она кивнула. — Ты говорил как воин с воинами. Но они — не армия. Они — семьи. Матери, которые боятся за своих детей. Отцы, которые надеются, что их сыновьям не придётся сражаться. Старики, которые видели достаточно смертей. Ты дал им страх — и они отвернулись от него. Отвернулись от тебя.
Иллидан молчал. Она была права — и это делало её слова ещё более горькими.
— Тогда как мне говорить? — спросил он, и в его голосе была не ярость, а что-то более уязвимое. — Как донести правду до тех, кто не хочет её слышать?
Цахик смотрела на него долгим, оценивающим взглядом, как будто взвешивая его на невидимых весах.
— Твои слова, — сказала она наконец, — острые, как осколки, застряли во мне. Они не прошли мимо — они вонзились глубоко. Я видела твою уверенность. Ты знаешь. Ты действительно знаешь то, о чём говоришь. Я чувствую это.
Она замолчала, давая словам осесть.
— Но знание в твоей голове — это одно. Знание, которое другие могут увидеть и почувствовать — это другое. Слова… слова — не всегда правильный путь. Иногда нужно показать. Дать почувствовать. Сделать далёкое — близким, абстрактное — реальным.
— Как?
Цахик помолчала ещё мгновение. Вечерний свет золотил её лицо.
— Покажи мне, — сказала она наконец. — Не словами. Покажи Эйве. Соединись с Нейралини, открой свой разум и покажи то, что знаешь. То, что видел. То, что несёшь в себе.
Иллидан почувствовал, как его сердце пропустило удар.
— Показать… воспоминания?
— Да. Если Эйва увидит то, что видишь ты — она поймёт. А если поймёт она… — Цахик коснулась своего посоха, — …тогда я смогу говорить от её имени. И мой голос — голос шаманки — услышат даже те, кто закрыл уши для твоих слов.
Иллидан смотрел на неё, пытаясь понять, что она предлагает.
— Это… значит открыться. Показать часть себя. Вещи, которые…
— Которые ты предпочёл бы скрыть? — Цахик кивнула. — Я понимаю. Но если хочешь, чтобы тебе поверили — придётся рискнуть. Доверие не даётся бесплатно. Его нужно заслужить. И иногда цена за доверие — уязвимость.
Она развернулась и пошла прочь, оставляя его среди обломков манекена и собственных сомнений.
— Подумай об этом, — бросила она через плечо. — Но не думай слишком долго. Время — река, которая течёт только в одну сторону.
Иллидан остался на поляне ещё долго после того, как Цахик ушла.
Он сидел на поваленном бревне, глядя на разбросанную солому и щепки, и думал о её словах. О том, что она предлагала. О том, чем он рисковал.
Показать свои воспоминания через Нейралини означало показать Эйве — и Цахик — кто он такой на самом деле. Не «дух-воин», не «чужак в теле Тире'тана».
Иллидана Ярость Бури.
Предателя своего народа. Того, кто выпил воды из Колодца Вечности, чтобы получить силу. Того, кто создал второй Колодец, нарушив клятву. Того, кто провёл десять тысяч лет в темнице под землёй. Того, кто поглотил Череп Гул'дана и стал наполовину демоном. Того, кто командовал армиями Иллидари, сражался с Королём-Личом, правил Запредельем.
Все его войны. Все его поражения. Все его преступления. Всё, что делало его тем, кем он был — и чего он больше всего боялся показать.
Это было… пугающе. Он провёл тысячи лет, строя стены вокруг своего прошлого. Теперь ему предлагали эти стены разрушить. Добровольно.
Но альтернатива — молчать и ждать, пока угроза станет очевидной для всех — была ещё страшнее. Потому что он знал, чем заканчивается ожидание. Он видел это слишком много раз.
Грум нашёл его там через час или около того — притрусил из деревни, очевидно почуяв его настроение через их связь. Палулукан устроился рядом, положив тяжёлую голову ему на колени, и издал тихий, вопросительный звук.
— Сложный выбор, — сказал ему Иллидан, машинально поглаживая чёрную шкуру. — Открыться и рискнуть быть отвергнутым — снова. Или молчать и смотреть, как всё катится к катастрофе — снова.
Грум посмотрел на него своими полуслепыми глазами. Его выражение было чем-то средним между «это очевидно» и «ты думаешь слишком много, хозяин».
— Ты прав, — Иллидан позволил себе слабую улыбку. — Выбора, по сути, нет. Есть только один путь — вперёд. Как всегда.
Он встал, и Грум поднялся следом, отряхиваясь.
— Пойдём искать Цахик. Нужно сделать это, пока я не передумал.
Грум издал одобрительный звук — или, по крайней мере, звук, который Иллидан решил интерпретировать как одобрительный — и потрусил рядом.
Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в оттенки расплавленного золота и пролитой крови. Впереди ждала ночь, Нейралини и разговор с планетарным сознанием, которое уже однажды едва не поглотило его.
Но Иллидан шёл вперёд, не оглядываясь. Он слишком хорошо знал цену промедления.
*** Больше глав и интересных историй — по ссылке на бусти, в примечаниях автора к данной работе. Дело добровольное (как пирожок купить), но держит в тонусе. Графика выкладки глав здесь это никак не коснется — работа будет обновляться регулярно, работа будет выложена полностью:)
Они шли к Нейралини молча, пока последние лучи солнца не уступили место сумеркам.
Тропа была знакомой — Иллидан прошёл по ней столько раз за последние месяцы, что мог бы пройти с закрытыми глазами. Каждый корень, каждый камень, каждый поворот — всё было впечатано в его память, как карта в разум полководца. Но сегодня тропа казалась другой. Длиннее. Темнее. Более значительной.
Как будто сам лес понимал, что они идут делать, и притих в ожидании.
Грум, разумеется, увязался следом. Иллидан пытался оставить его в хижине — объяснял, что это важное дело, что палулукану там делать нечего, что он будет только мешать. Грум слушал с выражением крайней сосредоточенности на морде, наклонив голову набок, как будто действительно понимал каждое слово и обдумывал аргументы. А потом встал и потрусил к двери, всем своим видом говоря: «Ты закончил? Отлично. Идём».
Вторая попытка закончилась тем же. И третья.
— Твой зверь упрямый, — заметила Цахик, когда Грум в очередной раз проигнорировал команду «оставайся» и невозмутимо продолжил идти рядом.
— Он не мой зверь, — вздохнул Иллидан с усталым смирением того, кто давно понял бессмысленность борьбы. — Скорее я — его разумное существо. Он просто позволяет мне думать, что я главный.
Грум издал звук, который подозрительно напоминал согласное хмыканье.
Сумерки сгущались вокруг них, превращая лес в лабиринт теней и силуэтов. Биолюминесценция начинала пробуждаться — сначала робко, отдельными огоньками, потом всё смелее, всё ярче. Светящиеся мхи на стволах деревьев, мерцающие грибы у корней, пульсирующие цветы на лианах. Мир вокруг медленно превращался в фантасмагорию мягкого, разноцветного света, как будто кто-то рассыпал по лесу горсти драгоценных камней.
Иллидан шёл молча, погружённый в свои мысли. Он думал о том, что предстояло сделать. О том, что значило — открыть свой разум Эйве полностью. Показать ей то, что он видел, то, что знал, то, чем был.
Это пугало его. Не само соединение — он делал это раньше, много раз. Но раньше он получал от Эйвы, впускал её в себя, позволял ей видеть то, что она хотела видеть. Теперь ему предстояло отдавать. Проецировать. Показывать не то, что Эйва хотела видеть — а то, что он хотел показать.
А это значило показать себя. Настоящего себя. Не «духа-воина», не «чужака в теле Тире'тана», не загадочного наставника с необычными способностями.
Иллидана Ярость Бури.
Предателя своего народа — так его называли те, кто не понимал. Того, кто выпил воды из Колодца Вечности, чтобы получить силу, которая нужна была для спасения мира. Того, кто создал второй Колодец, нарушив клятву, которую дал, не понимая её последствий. Того, кто провёл десять тысяч лет в темнице под землёй, в одиночестве, в молчании, с одной только яростью в компании.
Того, кто поглотил Череп Гул'дана и стал наполовину демоном. Кто командовал армиями наг, тех, кого мир отверг. Кто сражался с Королём-Личом и проиграл.
Все его войны. Все его поражения. Все его преступления — те, которые были преступлениями, и те, которые назвали преступлениями другие. Всё, что делало его тем, кем он был.
Готов ли он показать это? Готов ли впустить кого-то так глубоко в себя? Он не знал. Но у него не было выбора. Если это был единственный способ убедить — он должен был попробовать.
Нейралини появилось перед ними, когда небо окончательно потемнело и первые звёзды высыпали на бархате ночи.
Как и всегда, священное дерево в ночи было… другим. Совершенно, абсолютно другим.
Его свечение, приглушённое днём солнечным светом, с наступлением темноты вновь разгорелось в полную силу. Тысячи — нет, миллионы — светящихся нитей спускались от ветвей к земле, создавая завесу из живого света. Они пульсировали — медленно, ритмично, как биение огромного сердца. Как дыхание спящего великана. Как приливы и отливы невидимого океана.
Каждая нить светилась своим оттенком — от бледно-голубого до яркого бирюзового, от мягкого белого до глубокого фиолетового. Вместе они создавали симфонию цвета, которая была почти музыкой для глаз. Мелодия света, играющая в темноте леса.
Корни дерева, выступающие из земли подобно спинам гигантских змей, тоже светились — более тусклым, но устойчивым светом. По ним бежали тонкие линии сияния, похожие на вены или реки, несущие что-то невидимое из глубин земли к кроне и обратно. Вся земля вокруг дерева казалась пронизанной этой силой, пропитанной ею, как губка пропитывается водой.
Воздух вокруг дерева был другим — более плотным, более заряженным. Каждый вдох наполнял лёгкие чем-то, что было больше, чем просто воздух. Это было как стоять в центре грозы — не опасной, но мощной, наполненной энергией, которая покалывала кожу и заставляла волосы на затылке вставать дыбом.
Иллидан остановился у края светящейся завесы, и его сердце колотилось быстрее, чем он хотел бы признать. Он бывал здесь много раз. Соединялся с деревом много раз. Но каждый раз это ощущение возвращалось — благоговение перед чем-то огромным, древним, непостижимым.
— Я… — он начал и осёкся, не зная, как закончить.
— Ты боишься, — сказала Цахик. Это не был вопрос. Просто констатация факта, произнесённая без осуждения.
— Не дерева. Не Эйвы. — Он покачал головой. — Я боюсь того, что покажу. Того, что увидишь ты. И она.
Цахик подошла к нему и положила руку на его плечо — неожиданно тёплую, неожиданно твёрдую для такой старой женщины. Её пальцы сжались, давая понять: я здесь, я слушаю, я понимаю.
— Я — шаманка, — сказала она просто. — Я провела жизнь, глядя в сердца других. Я видела страх, ненависть, любовь, отчаяние. Я видела умирающих в их последние мгновения, видела рождающихся в их первый вздох. Я видела убийц и их жертв, предателей и преданных, тех, кто любил так сильно, что это разрушало их, и тех, кто ненавидел так глубоко, что это сжигало их изнутри. — Она сжала его плечо крепче. — Я видела вещи, которые снятся другим в кошмарах. Что бы ты ни нёс в себе — я переживу.
Иллидан посмотрел на неё — на её старое, мудрое лицо, освещённое мерцающим сиянием дерева.
— Даже если это ужасно?
— Особенно если это ужасно. — В её голосе не было бравады, только спокойная уверенность. — Ужасное — это то, что нужно видеть. То, от чего нельзя отворачиваться. Идём.
Она отпустила его плечо и двинулась к дереву, раздвигая светящиеся нити, как занавес.
Грум, который всё это время сидел поодаль и смотрел на дерево с выражением вежливого недоумения на морде, встал и потрусил следом. Его полуслепые глаза почти ничего не могли различить в мерцающем свете, но он явно не собирался оставаться один в темноте.
— Он не может… — начал Иллидан.
— Он может остаться здесь, — сказала Цахик, не оборачиваясь. — Смотреть. Ждать. Это ему не повредит. А тебе, может быть, будет спокойнее знать, что он рядом.
Грум издал звук, который можно было интерпретировать как «ещё бы мне это повредило», и улёгся у корней дерева, положив голову на передние лапы. Его поза говорила яснее слов: «Я буду здесь, когда вы закончите свои странные дела. Не торопитесь».
Они сели у основания дерева, на том же корне, где Иллидан сидел во время своих медитаций с Цахик.
Корень был тёплым — не от солнца, которое давно зашло, а от чего-то внутреннего, от той же энергии, что пульсировала в светящихся нитях. Кора под ладонями была гладкой, отполированной прикосновениями бесчисленных паломников, которые приходили сюда до них.
Светящиеся нити касались их лиц, плеч, рук — лёгкие, почти невесомые прикосновения, как пальцы любопытного ребёнка. Как будто дерево здоровалось с ними, узнавало, принимало.
— Сначала — успокоить разум, — сказала Цахик, и её голос принял тот особый, ритуальный оттенок, который Иллидан слышал от неё только в моменты связи с Эйвой. — Ты помнишь, как это делается. Мы делали это много раз.
Иллидан кивнул и закрыл глаза.
Дыхание замедлилось. Вдох — медленный, глубокий, наполняющий лёгкие до отказа. Выдох — ещё медленнее, отпускающий, освобождающий. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.
С каждым циклом мысли отдалялись — не уничтожались, не исчезали, а отодвигались на периферию сознания. Ярость, которая сжигала его весь день, превратилась в далёкий гул. Страх перед тем, что предстояло, стал тихим шёпотом. Всё, что было важно минуту назад, растворялось в тишине.
Тело расслаблялось, мышца за мышцей, как будто кто-то развязывал узлы, которые он даже не замечал. Плечи опустились. Челюсть разжалась. Руки, до этого сжатые в кулаки, раскрылись, ладонями вверх.
Он потянулся к своей цвату — живому органу на затылке, который был его связью с сетью, его антенной, его проводником в мир Эйвы. Ощутил её знакомую пульсацию — тихую, ритмичную, ожидающую.
Она была готова.
— Сейчас, — сказал он, открывая глаза. — Я соединюсь. И попробую показать. Не знаю, получится ли. Я никогда не делал этого раньше в таком объеме.
— Получится, — сказала Цахик с уверенностью, которой он не чувствовал. — Ты уже делал это раньше — получал от Эйвы. Впускал её в себя. Теперь ты отдашь. Проецируешь. Это та же связь, только в другую сторону.
Она достала свою собственную цвату из-под волос — длинную, тонкую, мерцающую в свете дерева собственным, слабым сиянием.
— Я буду с тобой. Буду видеть то, что покажешь. Буду свидетелем.
Иллидан кивнул. Его руки слегка дрожали, когда он протянул цвату к ближайшей нити дерева.
— Если я покажу что-то… слишком личное… — начал он.
— Переживу, — перебила Цахик. — Я же сказала.
Контакт. Мир взорвался. Нет — не взорвался. Расширился. Раскрылся. Границы его сознания, которые он привык считать стенами, оказались занавесками — и кто-то отдёрнул их одним движением.
То, что было узким, ограниченным — его тело, его разум, его восприятие — вдруг стало частью чего-то огромного, бесконечного, всеобъемлющего. Как будто он был каплей воды, которая упала в океан и вдруг осознала, что всегда была океаном, просто забыла об этом.
Эйва. Он чувствовал её — не как внешнюю силу, не как нечто отдельное от себя, а как среду, в которой существовал. Как рыба чувствует воду, не задумываясь о ней. Как птица чувствует воздух, не зная, что он есть. Она была везде — в деревьях, в земле, в воздухе, в каждой живой твари от мельчайшего насекомого до величайшего хищника. Она была связью между всеми ними, нитями, которые соединяли всё со всем.
И она знала, что он здесь. Её внимание — если это можно было назвать вниманием — коснулось его. Не агрессивно, не пытаясь поглотить, как в первый раз. Не требуя, не настаивая. Скорее — вопросительно. Любопытно. «Ты пришёл. Что ты принёс?»
Иллидан собрался с духом. Это было странное ощущение — собираться с духом, когда твой дух растворён в чём-то бесконечно большем, чем ты сам. Но какая-то часть его осталась отдельной, осталась им — и эта часть нашла в себе силы ответить.
«Смотри», — послал он. Не словами — Эйва не понимала слов. Образами, ощущениями, воспоминаниями. — «Смотри на то, что я видел. На то, что знаю. На то, что придёт».
И он начал показывать. Первым был Легион. Не абстрактная концепция «демонического вторжения», не слова «опасность» или «враг». Конкретные, прожитые воспоминания. Вкус пепла на языке. Запах горящей плоти. Звук криков — тысяч криков, сливающихся в один непрерывный вой отчаяния.
Небо, разрывающееся зелёным огнём. Портал, открывающийся в небесах — рана в самой ткани реальности, из которой хлещет что-то неправильное, что-то, чего не должно быть в этом мире. Корабли демонов, падающие на землю, как раскалённые камни, как метеориты из ночного кошмара. Каждый удар — взрыв, пламя, смерть.
Армии инферналов — каменные великаны, охваченные зелёным пламенем, марширующие по выжженной земле. Их шаги сотрясают землю. Их огонь пожирает всё, чего касается. За ними — только пепел и кости. Только молчание там, где были голоса.
Он показал Хиджал — Мировое Древо, горящее. Дерево, которое было старше, чем память, старше, чем история, старше, чем сами эльфы. Дерево, которое было символом их народа, их гордостью, их надеждой. Горящее. Его кора — чернеющая, трескающаяся. Его ветви — обугленные скелеты, протянутые к небу в немой мольбе. Его корни — извивающиеся от боли, пытающиеся уйти глубже в землю, но земля тоже горела.
Ночные эльфы, сражающиеся и умирающие тысячами. Воины с луками и глефами против демонов из чистого пламени и злобы. Храбрость против силы. Отвага против неизбежности. Они сражались — и падали. Один за другим. Сотня за сотней. Тысяча за тысячей.
Деревья, которые росли тысячелетиями, превращались в факелы за считанные минуты. Древние рощи, помнившие рождение мира, становились полями пепла за один день. Земля, пропитывалась кровью и скверной до такой степени, что ничто не могло расти там годами — десятилетиями — может быть, веками.
Он показал Аргус — мир демонов. Планету, которая когда-то была цветущим раем. Когда-то там была жизнь — леса, реки, города. Когда-то там жили существа, которые смеялись, любили, надеялись. Теперь — только камень и огонь. Только скверна и безумие. Планета, высосанная досуха, превращённая в мёртвую скорлупу, населённую только тенями того, что было раньше.
Это была судьба миров, которые не смогли сопротивляться. Судьба тех, кто не был готов. Судьба тех, кто закрыл глаза и надеялся, что беда пройдёт стороной.
И он чувствовал реакцию Эйвы.
Не словами — волнами ощущений, проходящими через связь. Сначала — непонимание. Она не могла постичь масштаб того, что он показывал. Масштаб был слишком огромен, слишком чужд её опыту. Потом — узнавание. Что-то в этих образах откликнулось в ней, нашло отголосок в какой-то древней, почти забытой памяти. Что-то универсальное, архетипическое, существующее во всех мирах.
Угроза. Разрушение. Конец. И наконец — первая искра тревоги. Как первая капля крови в чистой воде. Как первый признак болезни в здоровом теле.
Вторым набором воспоминаний была Плеть.
Это было сложнее показать. Демоны были понятны — огонь, разрушение, смерть. Это было ужасно, но это было… чисто? Честно? Они приходили, чтобы уничтожить. Они не скрывали своих намерений.
Но Плеть была чем-то извращённым. Не-смертью. Издевательством над самим циклом жизни.
Он показал чумные котлы — огромные, дымящиеся, источающие зелёный туман, который отравлял всё, чего касался. Землю, которая чернела под этим туманом. Воду, которая становилась ядом. Воздух, который нёс смерть тем, кто его вдыхал.
Деревни, в которых мёртвые восставали, чтобы убить живых. Он показал это — показал, как это выглядело. Отец, который вчера качал своего сына на руках, сегодня тянулся к его горлу мёртвыми пальцами. Мать, которая вчера пела колыбельные, сегодня рвала зубами плоть своих дочерей. Мёртвые глаза — пустые, бессмысленные, но каким-то образом всё ещё узнающие. Мёртвые руки — холодные, но сильные, сильнее, чем были при жизни.
Леса, превращающиеся в гниющие пустоши. Деревья, которые стояли мёртвые, но не падали — просто продолжали существовать, лишённые всего, что делало их живыми. Их кора — серая, осыпающаяся. Их ветви — голые, скрюченные, как пальцы умирающих стариков. Их корни — гниющие в земле, отравляющие всё вокруг своим разложением.
Он показал некрополи — летающие цитадели нежити, парящие над землёй, как воплощённые кошмары. Зиккураты — пирамиды из костей и тёмной магии, которые высасывали жизнь из всего в радиусе миль. Вокруг них — ничего. Только мёртвая земля. Только молчание.
Армии скелетов и зомби — бесчисленные, неостановимые. Они не чувствовали боли. Не знали страха. Не нуждались в еде, воде, отдыхе. Они просто шли — и шли — и шли. И там, где они проходили, не оставалось ничего живого.
И главное — он показал молчание.
Плеть не просто убивала. Она стирала. Там, где проходили её армии, не оставалось ничего — ни жизни, ни смерти в нормальном смысле. Только пустота. Только тишина. Места, где связь между живыми — любая связь — просто переставала существовать. Как будто кто-то вырезал кусок из ткани реальности и оставил дыру, которая не могла затянуться.
Эйва отреагировала на это сильнее, чем на Легион.
Он почувствовал это — волну чего-то, что было почти паникой. Почти ужасом. Не страх смерти — Эйва не боялась смерти. Смерть была частью жизни, частью цикла, который она воплощала. Всё, что живёт, умирает. Всё, что умирает, даёт жизнь чему-то новому. Это было нормально. Это было правильно.
Но это…
Это было прекращением цикла. Разрывом связи. Концом не жизни, а самой возможности жизни. Места, где ничто не росло, ничто не жило, ничто не умирало по-настоящему. Просто — пустота. Молчание. Ничто.
Третьим — он показал то, что придёт сюда. Не Легион и не Плеть, но что-то по-своему не менее опасное.
Он показал то, что представлял себе на основе рассказов торговца, дополненное его знанием о захватчиках из Азерота. Он не знал точно, как выглядят эти существа, как работают их механизмы. Но он знал логику. Знал закономерность. Знал, как это всегда происходит.
Механизмы — огромные, ревущие, выгрызающие землю. Не демоны, не нежить — просто машины. Железо и огонь, сталь и дым. Они не знали жалости, потому что не знали ничего вообще. Они просто делали то, для чего были созданы.
Деревья, падающие одно за другим, как колосья под серпом. Древние великаны, которые росли столетиями — срубленные за минуты. Их стволы — распиленные на куски. Их ветви — отброшенные в сторону, как мусор. Их корни — вырванные из земли, обнажённые, умирающие.
Земля, вспоротая до самых костей. Обнажённая, истекающая чем-то, что было для неё важнее крови. Раны, которые не затягивались. Шрамы, которые оставались навсегда.
Существа в жёстких панцирях — маленькие, слабые без своей защиты, но многочисленные и упорные. Они не чувствовали связи с землёй, по которой ходили. Не слышали голосов деревьев, которые рубили. Не понимали криков, которые издавала земля, когда её разрывали. Для них этот мир был просто местом. Набором ресурсов. Чем-то, что можно использовать, переработать, забрать.
И он показал то, что оставалось после них. Не огонь, как после Легиона. Не гниение, как после Плети. Молчание. Разрыв. Пустота.
Место, где сеть просто прекращалась. Как будто кто-то вырезал кусок из живой ткани и оставил рану, которая не могла затянуться. Нити, которые соединяли всё со всем — разорванные, повисшие в пустоте, не находящие, к чему присоединиться.
Не смерть. Хуже. Молчание там, где должен был быть голос. Пустота там, где должна была быть связь. Конец не жизни — но самой возможности её.
Это было именно то, чего боялась Эйва. Она все это знала, но ей не хватало сознания для осмысления. Направленная чужим разумом, она начала прозревать и видеть. Конец песни жизни. Пустота там, где должна была быть наполненность.
Реакция Эйвы пришла как волна. Нет — как цунами.
Иллидан почувствовал, как планетарное сознание содрогнулось. Не от страха в обычном понимании — Эйва была слишком огромной для таких простых эмоций, слишком древней, слишком… иной. Но что-то очень похожее прошло через сеть, заставив каждую связь завибрировать, как струны арфы под ударом кулака.
Это было узнавание угрозы. Как тело распознаёт яд, попавший в кровь. Как здоровая ткань чувствует заразу, проникшую в неё. Эйва увидела то, что он показал — и увидела в этом что-то, что угрожало самой её природе. Самой её сути. Тому, чем она была.
Иллидан чувствовал, как Эйва… искала? Анализировала? Нет, эти слова были слишком обыденными для того, что она делала. Она… ощупывала края видения. Пыталась понять его. Сравнивала с чем-то в своей собственной, древней памяти.
И где-то в этой реакции, в этом планетарном содрогании, он уловил что-то ещё. Воспоминание.
Старое, очень старое — настолько древнее, что оно было почти неразличимо. Как выцветший рисунок на камне, который тысячелетия дождей почти стёрли. Как эхо голоса, который звучал так давно, что даже память о нём стала памятью о памяти.
Что-то похожее, то, что было раньше. Давно, так давно, что Эйва едва помнила. Они приходили раньше?
Он не успел ухватить эту мысль, не успел рассмотреть её ближе. Реакция Эйвы была слишком сильной, слишком всеобъемлющей. Она накрыла его, как волна накрывает пловца, унося с собой, растворяя в себе.
И где-то в этом потоке он услышал крик Цахик. Крик пробился через океан ощущений — далёкий, искажённый, как звук из-под воды. Но Иллидан узнал его. Узнал голос.
Цахик была рядом с ним, подключённая к тому же дереву, видящая то же, что видел он. Но она не была готова к этому. Не была защищена тысячелетиями ментальных тренировок, которые он прошёл. Не знала, как отгородиться от потока, который грозил захлестнуть её.
Реакция Эйвы на его видения — тревога, почти паника планетарного сознания — обрушилась на неё, как лавина на одинокого путника. Слишком много. Слишком быстро. Слишком сильно.
Иллидан с усилием вырвался из потока.
Это было как вынырнуть из глубины — болезненное, резкое движение, которое требовало всей его воли. Он отгородился от Эйвы — не полностью, частично, достаточно, чтобы сохранить себя. И потянулся к Цахик.
Она была там, в сети, маленькая искра сознания среди бушующего океана. Её захлестнуло — не его воспоминания, а реакция Эйвы на них. Тревога, умноженная на миллиарды связей, усиленная резонансом всей сети.
Она тонула. Иллидан сделал единственное, что мог — протянул руку. Не физически — ментально. Создал барьер между ней и потоком. Встал между ней и волной, которая грозила раздавить её.
Принял на себя удар. Это было больно. Очень больно. Как будто его разум растягивали в разные стороны, как шкуру на раме. Как будто тысячи голосов кричали в его голове одновременно, и каждый голос тянул его в свою сторону.
Но он держался. Держался, как держался всегда. Как держался, когда Легион обрушился на Азерот. Как держался, когда магия Колодца разрывала его изнутри. Как держался десять тысяч лет в темнице, наедине с собственной яростью и безумием.
Он умел держаться. Это было единственное, что он умел по-настоящему хорошо.
Постепенно — очень медленно, как медленно затихает буря — шторм начал стихать. Эйва не успокоилась — нет, она не могла успокоиться после того, что увидела. Но она… переварила информацию. Интегрировала её. Приняла.
Какое решение она приняла — Иллидан не знал. Эйва не думала категориями, которые он мог понять. Но что-то изменилось в том, как она ощущалась через связь. Что-то сдвинулось, как сдвигается тектоническая плита — медленно, незаметно, но необратимо.
Иллидан разорвал контакт. Мир вернулся — резко, болезненно, как пощёчина после глубокого сна. Звуки, запахи, ощущения тела — всё обрушилось на него разом, и он едва не потерял сознание от перегрузки.
Он сидел у корней Нейралини, тяжело дыша, как после марафона. Его тело было покрыто потом, несмотря на прохладу ночи. Руки дрожали так сильно, что он не мог бы удержать чашку с водой. Во рту пересохло, язык казался куском мёртвой кожи.
Каждый мускул болел, как будто он только что сражался несколько часов подряд. Голова раскалывалась — не снаружи, а изнутри, как будто что-то пыталось выбраться из его черепа.
Рядом Цахик… Она выглядела ужасно.
Старая шаманка сидела, привалившись к корню дерева, и её лицо было бледным — насколько может быть бледным синее лицо на'ви. Как будто кто-то высосал из неё все краски, оставив только серую тень того, что было раньше. Её глаза были закрыты, дыхание — поверхностным и частым, как у раненого зверя.
Она казалась постаревшей лет на десять за те минуты — или часы? — что они провели в связи.
— Цахик? — Иллидан с трудом пододвинулся к ней, его мышцы протестовали против каждого движения. — Ты…
Она открыла глаза. Они были мутными, затуманенными, как будто она только что проснулась от кошмара и ещё не понимает где сон, а где явь.
— Пустота… — прошептала она. Её голос был хриплым, надломленным, как сухая ветка. — Они несут с собой пустоту…
— Да. — Иллидан не знал, что ещё сказать. Он показал ей правду. Она увидела.
— Эйва не боится смерти. — Цахик говорила медленно, как будто каждое слово давалось ей с огромным усилием. Как будто она вытаскивала слова из какого-то глубокого колодца, по одному, с натугой. — Смерть — часть жизни. Часть цикла. Всё, что живёт, умирает. Всё, что умирает, даёт жизнь чему-то новому. Это нормально. Это правильно. Это… как должно быть.
Она помолчала, собираясь с силами. Её руки — старые руки, покрытые морщинами и пятнами возраста — сжались в кулаки.
— Но это… то, что ты показал… это не смерть. Это — молчание. Место, где нет связи. Место, где голоса обрываются и не находят ответа. Место, где… — она поискала слова, и Иллидан видел, как трудно ей даётся этот поиск, — …где всё мертво, но не ушло. Не стало частью цикла. Просто мертво. Пустота и тишина. Нет песни.
Её голос дрогнул.
— Эйва чувствует это. Издалека, на краю сети, но чувствует. Там, на востоке, где они пришли — связь слабеет. Нити рвутся. Голоса умолкают, и на их месте — ничего. И это распространяется. Медленно, но распространяется.
Иллидан молчал. Он знал это — показывал это. Но услышать подтверждение от Цахик, от голоса Эйвы, от той, кто видел это не его глазами, а глазами самой планеты…
— Теперь ты понимаешь? — спросил он тихо.
Цахик посмотрела на него — долгим, измученным, но ясным взглядом.
— Теперь я понимаю, — сказала она. — Теперь я видела. И теперь… теперь я могу говорить.
Обратный путь занял вдвое больше времени, чем путь к дереву.
Они оба были измотаны — физически, ментально, на каком-то уровне, который был глубже того и другого. Иллидан с трудом переставлял ноги, спотыкаясь о корни, которые обычно замечал за десять шагов. Цахик опиралась на его плечо с одной стороны и на свой посох с другой, и он чувствовал, как она дрожит от усталости.
Грум шёл рядом, время от времени тыкаясь носом то в одного, то в другого — как будто проверяя, живы ли они ещё. Его обычное невозмутимое выражение сменилось чем-то похожим на беспокойство — насколько морда палулукана вообще могла выражать беспокойство.
— Похожи на двух охотников, которые перепили забродившего сока на празднике, — пробормотал Иллидан, когда они в очередной раз чуть не упали вместе.
— Хуже, — ответила Цахик. Её голос был слабым, но в нём мелькнуло что-то смешливое. — Те хотя бы получили удовольствие перед тем, как свалились.
Иллидан не смог сдержать смеха — хриплого, измученного, но настоящего. Смех вырвался из него, как кашель, и несколько мгновений он не мог остановиться. Цахик присоединилась к нему — тихим, дребезжащим смешком, который звучал как скрип старой двери, но был смехом.
Грум посмотрел на них с выражением «разумные существа странные» и продолжил идти вперёд, периодически оглядываясь, чтобы убедиться, что его подопечные не отстали.
Они добрались до деревни, когда обе луны Пандоры уже поднялись высоко над горизонтом, заливая мир серебристым двойным светом. Деревня спала — хижины темнели на фоне ночного неба, только редкие сторожевые огни мерцали на платформах.
Где-то лаяла собака — нет, не собака, какое-то местное животное, чей голос напоминал лай. Где-то плакал ребёнок — и тут же затих, успокоенный материнской рукой.
Обычная ночь. Как сотни ночей до неё.
Но что-то изменилось. Иллидан чувствовал это — как чувствовал связь с Эйвой. Что-то сдвинулось в самой ткани реальности. Что-то, что нельзя было отменить. И что-то поменялось в нем самом — с этим еще предстояло разобраться.
Иллидан довёл Цахик до её жилища — большой хижины у основания древнего дерева, украшенной тотемами и оберегами. Шаманка отцепилась от его плеча и оперлась о дверной косяк, её ноги едва держали.
— Что теперь? — спросил Иллидан.
Цахик помолчала, глядя на него своими усталыми, но всё ещё ясными глазами.
— Теперь — отдых, — сказала она. — Для нас обоих. Мы заслужили.
— А потом?
— А потом… — она сделала паузу, и в её голосе появилась твёрдость, которой не было минуту назад, — …потом я созову совет.
— Совет? — Иллидан нахмурился. — Опять? После того, как…
— Это моё право, как шаманки. — Её голос стал ещё твёрже. — Созвать экстренный совет, когда Эйва говорит через меня. Когда я несу послание, которое должно быть услышано. Они не могут отказать. Не посмеют.
— Они не поверят. После того, как вчера…
— Вчера я молчала. — Цахик выпрямилась, и в этот момент, несмотря на усталость, несмотря на дрожащие ноги и бледное лицо, она выглядела как то, чем была — голос Эйвы, связующее звено между миром и его богиней. Шаманка. Та, через кого говорит сама планета. — Завтра я буду говорить. И мой голос — не твой голос. Мой голос — голос самой Эйвы. Даже Тсу'мо не посмеет сказать, что Эйва лжёт.
Иллидан смотрел на неё, и что-то в его груди — что-то, что было затянуто узлом с момента провала на совете — начало ослабевать. Не развязываться — но ослабевать.
— Ты думаешь, это сработает?
Цахик пожала плечами — медленно, осторожно, как будто боялась, что от резкого движения рассыплется на части.
— Не знаю. Честно — не знаю. Страх — сильный противник. На’ви могут отвергать даже голос богини, если достаточно боятся услышать его. Если достаточно отчаянно хотят верить, что всё обойдётся. — Она посмотрела ему в глаза. — Но я попробую. Мы попробуем. Это всё, что мы можем сделать.
Она развернулась и шагнула в темноту своей хижины.
— Отдыхай, — бросила она через плечо. — Завтра будет длинный день.
Дверь закрылась за ней.
Иллидан остался стоять снаружи ещё несколько минут, глядя на закрытую дверь, потом на небо, потом на луны, висящие над горизонтом.
Грум ткнулся носом в его бедро — настойчиво, требовательно, как будто напоминая: пора домой, хватит стоять, ноги не казённые.
— Да, — сказал Иллидан тихо. — Идём.
Они пошли к его хижине — два силуэта в лунном свете, один высокий и измотанный, другой четвероногий и терпеливый.
Позади осталась ночь, священное дерево, и что-то, что изменило… если не всё, то многое. Впереди было утро. Совет. Голос Эйвы, который будет говорить через старую шаманку. И может быть — а вдруг? — шанс изменить то, что казалось неизменным.
*** Больше глав и интересных историй — по ссылке на бусти, в примечаниях автора к данной работе. Дело добровольное (как пирожок купить), но держит в тонусе. Графика выкладки глав здесь это никак не коснется — работа будет обновляться регулярно, работа будет выложена полностью:)
Иллидан проснулся от того, что кто-то бил в гонг.
Это был особый звук — не тот, которым созывали на праздники, и не тот, который предупреждал об охоте или общем сборе. Глубокий, гулкий, резонирующий в грудной клетке, как второе сердцебиение. Три удара с равными интервалами, потом пауза, потом ещё три.
Экстренный совет. Созыв совета по праву Цахик.
Иллидан сел на ложе так резко, что Грум, дремавший у его ног, испуганно вскочил и завертел головой, пытаясь понять, откуда угроза. Его полуслепые глаза метались по хижине, уши стояли торчком, а из горла вырывалось низкое, настороженное ворчание.
— Тихо, — сказал ему Иллидан, опуская ноги на пол. — Это не враг. Это… — он помедлил, прислушиваясь к затихающим отголоскам гонга, — …это, возможно, наш шанс.
Грум посмотрел на него с выражением, которое можно было интерпретировать как «твои разумные дела меня пугают больше, чем враги», и снова улёгся, хотя его уши продолжали настороженно поворачиваться.
Иллидан встал и начал одеваться — быстро, но без суеты. Его тело всё ещё ощущало последствия прошлой ночи: мышцы ныли, голова была тяжёлой, как будто набитой мокрым мхом, а за глазами пульсировала тупая боль. Но он игнорировал всё это с привычной лёгкостью того, кто тысячелетиями учился действовать вопреки боли и усталости.
Солнце уже стояло высоко — судя по углу света, пробивающегося сквозь плетёные стены, было около полудня. Он проспал полдня, что было непозволительно много. Но после того, что они с Цахик пережили у Нейралини…
Он не успел закончить мысль. Снаружи послышались голоса — взволнованные, удивлённые. На’ви стягивались к кругу совета, обсуждая необычный созыв. Экстренный совет по праву шаманки — это было редкостью. За всю жизнь Тире'тана такое случалось, может быть, дважды. Трижды, если считать тот раз, когда молодой охотник утонул в реке и Цахик настояла на особом ритуале погребения.
Иллидан вышел из хижины, щурясь от яркого дневного света. Деревня гудела, как потревоженный улей. На’ви покидали свои дома, откладывали дела, стягивались к центральной площади под кроной хеликтора. Их лица были встревоженными, любопытными, испуганными — никто не знал, что происходит, но все понимали: что-то серьёзное.
Он заметил своих учеников в толпе — Ка'нин и Нира'и стояли вместе, переговариваясь вполголоса. Тсе'ло был чуть поодаль, его массивная фигура возвышалась над остальными, а на лице застыло выражение сонной растерянности — похоже, его тоже разбудил гонг. Ави'ра стояла одна, её руки были скрещены на груди, а взгляд был направлен куда-то в пространство.
Иллидан направился к ним, и толпа расступалась перед ним — частично из уважения, частично из страха, частично просто потому, что за ним шёл Грум, чья чёрная туша производила на непривычных На’ви неизменное впечатление.
— Ты знаешь, что происходит? — спросил Ка'нин, когда Иллидан подошёл.
— Знаю.
— И?
Иллидан посмотрел на круг совета, где уже собирались старейшины. Олоэйктин сидел на своём месте, его лицо было непроницаемым, но в посадке плеч читалось напряжение. Рядом — другие старейшины, некоторые хмурились, некоторые выглядели откровенно раздражёнными. Тсу'мо тоже был там, стоял в стороне, скрестив руки на груди, и его лицо было маской холодного презрения.
— Цахик созвала совет, — сказал Иллидан. — По своему праву как шаманки. Это значит, что она будет говорить от имени Эйвы.
— О чём? — спросила Нира'и, и в её голосе была тень понимания — она уже догадывалась.
Иллидан встретил её взгляд.
— Обо всём.
Круг совета заполнился быстро.
Это было не обычное собрание, где старейшины неспешно рассаживались, обменивались приветствиями, обсуждали погоду и урожай, прежде чем перейти к делу. Сегодня все пришли сразу, как только услышали гонг. Сегодня никто не задерживался для пустых разговоров.
Экстренный совет по праву шаманки означал, что Эйва имеет что сказать. А когда Эйва говорит — слушают все.
Иллидан занял своё место на краю круга, там, где тень хеликтора была гуще всего. Его ученики расположились рядом — маленькая группа, отделившаяся от остального племени. Грум улёгся позади них, его чёрная шкура почти сливалась с тенью.
Цахик появилась последней.
Она шла медленно, опираясь на свой посох, и каждый её шаг был тяжёлым, осторожным, как шаги того, кто несёт хрупкую и драгоценную ношу. Её лицо было бледным — даже бледнее, чем прошлой ночью, когда они возвращались от Нейралини. Под глазами залегли тёмные круги, морщины казались глубже, а волосы — более седыми, как будто прошлая ночь забрала у неё несколько лет жизни.
Но её спина была прямой. Её глаза — ясными. И когда она вышла в центр круга, в ней не было ничего от измученной старухи, которая едва держалась на ногах несколько часов назад.
Она была шаманкой. Голосом Эйвы. И она пришла говорить.
— Я созвала вас, — начала она, и её голос, несмотря на усталость, разнёсся над кругом чисто и твёрдо, — потому что Эйва показала мне нечто, что вы должны услышать. Нечто, что изменит наши жизни.
Тишина. Даже дети, которые обычно вертелись и шумели на краю толпы, замерли, почувствовав серьёзность момента.
— Вчера, — продолжила Цахик, — я соединилась с Нейралини. Вместе с духом-воином, который носит лицо Тире'тана. Я просила Эйву показать мне правду о том, что он говорил на совете. О существах с неба. О том, что приходит с востока.
Она обвела взглядом собравшихся — медленно, давая каждому почувствовать на себе её взгляд.
— Эйва ответила. Она показала мне то, что видит. То, что чувствует. И то, чего боится.
Ропот прокатился по кругу — недоверчивый, испуганный. Эйва боится? Сама Эйва? Это казалось невозможным, как если бы кто-то сказал, что солнце боится темноты или река боится камней.
— Дух-воин говорит правду, — сказала Цахик, и её голос стал жёстче, как будто она вколачивала каждое слово в головы слушателей. — То, что он рассказывал о захватчиках, о том, как они приходят и берут — правда. Я видела это. Не его воспоминания — реакцию Эйвы на них. Она узнала угрозу. Она почувствовала то, что он показывал.
Она замолчала, давая словам осесть.
— Молчание идёт, — сказала она тихо, но в тишине круга её голос был слышен каждому. — Пустота. Там, на востоке, где пришли эти существа — связь слабеет. Нити рвутся. Деревья кричат — и замолкают, потому что некому их слышать. Земля, которая была живой, становится… мёртвой. Не так, как умирает дерево, чтобы дать пищу новой жизни. Просто мёртвой. Пустой. Тихой.
Она подняла руку, указывая на восток.
— Это распространяется. Медленно, но неотвратимо. И если мы ничего не сделаем — оно придёт сюда.
Тишина после её слов была оглушительной.
Иллидан смотрел на лица вокруг — на старейшин, на охотников, на женщин, прижимающих к себе детей. Он видел страх. Видел неверие. Видел отчаянное желание, чтобы всё это оказалось ложью, дурным сном, ошибкой.
Первым заговорил Тса'хели — старейший из старейшин, тот, чей голос носил вес десятилетий.
— Цахик, — сказал он медленно, осторожно подбирая слова, — ты говоришь страшные вещи. Но… — он замялся, — …может ли быть, что видение было неясным? Что ты… неправильно поняла то, что Эйва показала?
Цахик повернулась к нему, и в её глазах было что-то, от чего старик отвёл взгляд.
— Ты спрашиваешь меня, могу ли я ошибаться? — Её голос был ровным, но в нём звенела сталь. — Я — шаманка этого племени сорок три года. Сорок три года я говорю голосом Эйвы. Я ошибалась? Хоть раз?
Тса'хели молчал. Все молчали.
— Эйва не ошибается, — продолжила Цахик. — Она — не На’ви, который может неправильно понять или неправильно вспомнить. Она — сама планета. Она чувствует то, что происходит на её теле, как ты чувствуешь укус насекомого на своей коже. Она показала мне правду. Не догадку. Не предположение. Правду.
— Но что мы можем сделать? — спросил Ака'тей, грузный старейшина с громким голосом. — Если то, что ты говоришь, правда — если это молчание идёт — что мы, одно маленькое племя, можем против этого?
— Готовиться, — ответила Цахик. — Учиться сражаться не только на охоте, но в настоящей войне. Искать союзников среди других кланов. Делать то, что советует дух-воин.
Она указала на Иллидана.
— Он видел такое раньше. В другом мире, в другой жизни. Он знает, как сражаются с теми, кто приходит забирать. Он может научить нас.
Тсу'мо вскочил на ноги.
— Хватит! — Его голос прорезал тишину, как нож. — Вы что, не видите, что происходит? Это он заморочил её! Злой дух влияет на нашу шаманку, заставляет её видеть то, чего нет!
Цахик повернулась к нему — медленно, и в её взгляде было что-то, от чего даже Тсу'мо отступил на полшага.
— Ты обвиняешь меня во лжи? — спросила она тихо. — Или ты обвиняешь Эйву?
— Я обвиняю его! — Тсу'мо ткнул пальцем в сторону Иллидана. — Он пришёл к нам, занял тело моего кузена, и с тех пор только сеет раздор! Он убил священного зверя! Он учит наших молодых странным вещам! Он настраивает их против семей! А теперь он добрался до шаманки!
— Я соединялась с Нейралини, — перебила его Цахик, и её голос стал громче, жёстче. — С самой Эйвой. Никакой дух не может обмануть её. Никакая ложь не может проникнуть в её сеть. То, что я видела — то, что она показала мне — это правда. Нравится тебе это или нет.
Тсу'мо открыл рот, чтобы возразить, но Олоэйктин поднял руку, призывая к тишине.
— Достаточно, — сказал вождь. Его голос был усталым, как будто он нёс на плечах вес, который был слишком тяжёл для одного разумного. — Мы выслушали Цахик. Мы выслушали… возражения. Теперь нужно решать.
Он встал, и его высокая фигура возвысилась над сидящими старейшинами.
— Цахик — шаманка нашего племени. Голос Эйвы. За сорок три года она ни разу не солгала нам и ни разу не ошиблась в том, что касалось воли богини. — Он посмотрел на неё, и в его глазах была смесь уважения и чего-то похожего на страх. — Если она говорит, что видела это — я верю.
По кругу пробежал шёпот — удивлённый, взволнованный.
— Но, — продолжил Олоэйктин, и это «но» повисло в воздухе, как топор, занесённый над шеей, — вопрос не в том, верю ли я. Вопрос в том, что делать с этим знанием.
Он обвёл взглядом собравшихся.
— То, что описывает Цахик — страшно. Молчание, которое идёт к нам. Связь, которая рвётся. Земля, которая перестаёт быть живой. Это ужасно — я не буду спорить. Но что мы можем против этого? Мы — одно племя. Несколько сотен охотников, женщин, детей, стариков. Против существ с неба, которые режут деревья быстрее, чем мы можем их сосчитать?
Он повернулся к Цахик.
— Что ты предлагаешь?
— Готовиться, — повторила она. — Учиться сражаться. Искать союзников. Делать то, что говорит дух-воин.
— И обрекать наших детей на войну, которую мы, возможно, не сможем выиграть?
— Обрекать их на шанс выжить, — поправила Цахик. — Вместо того чтобы ждать, пока молчание придёт за нами.
Олоэйктин молчал. Он разрывался между долгом и страхом, между тем, что правильно, и тем, что легко.
— Голосование, — сказал он наконец. — Как всегда. Кто за то, чтобы принять совет Цахик и начать подготовку к тому, что она описала?
Руки начали подниматься.
Первой — Цахик. Она не была членом совета в формальном смысле, но её право голоса признавалось по традиции, идущей из глубины веков.
Второй — Мо'атей, старуха с восточной границы. Её рука дрожала, но была поднята высоко.
Третий — молодой старейшина, чей сын видел торговцев. Его лицо было бледным, но решительным.
Четвёртой — женщина-старейшина по имени Ло'ак, которая до этого момента молчала. Она посмотрела на своих внуков, играющих на краю толпы, и подняла руку.
Четыре голоса. Из восьми.
Иллидан затаил дыхание.
Олоэйктин посмотрел на оставшихся старейшин. Тса'хели отвернулся, его рука осталась внизу. Ака'тей покачал головой. Ещё двое — немолодые мужчины, чьи семьи жили в центре деревни, далеко от восточных границ — тоже не шевельнулись.
— Кто против?
Четыре руки поднялись. Тса'хели. Ака'тей. Мор'кан. Двое других.
Пять против четырёх.
Олоэйктин закрыл глаза. Когда он открыл их снова, в них была усталость того, кто знает, что его следующие слова определят судьбу многих.
— Моим голосом… — он помолчал, — …моим голосом — против.
Шесть против четырёх. Большинство.
Иллидан почувствовал, как что-то в его груди сжалось — знакомое, болезненное ощущение. Он проиграл. Снова. История повторялась с жестокой точностью.
— Решено, — объявил Олоэйктин, и в его голосе не было торжества — только усталость и что-то похожее на облегчение. — Мы продолжаем жить как раньше. Если угроза приблизится — мы откочуем глубже в лес, как делали наши предки. Эйва защитит нас.
Цахик смотрела на него — долгим, тяжёлым взглядом.
— Эйва показала мне, что молчание идёт, — сказала она тихо. — Ты выбрал не слышать. Это твоё право, как вождя. Но это не моё право, как шаманки — молчать о том, что я видела.
Она повернулась к кругу, обводя взглядом лица собравшихся.
— Я сказала то, что должна была сказать. Эйва услышана. — Её голос стал жёстче. — Но я не могу заставить вас слушать. Не могу заставить вас видеть то, что вы не хотите видеть.
Она замолчала, и в этой паузе было что-то окончательное, как тишина после последнего удара сердца.
Иллидан уже собирался уходить — развернуться, выйти из круга, оставить позади ещё одну битву, которую он проиграл не потому, что был неправ, а потому что правота не имела значения перед лицом страха.
Но тогда произошло следующее — встал Ка'нин, показывая, что хочет обратиться ко всем присутствующим. Его первый ученик — тот, кто пришёл к нему первым, кто учился у него дольше всех — поднялся со своего места на краю круга и сделал шаг вперёд.
— Я с ним, — сказал он, и его голос был ровным, спокойным, как будто он говорил о чём-то обыденном. — С духом-воином. С Цахик. С теми, кто слышит.
Тишина.
Потом — Нира'и. Она встала рядом с Ка'нином, её движения были плавными, уверенными.
— И я.
Иллидан смотрел на неё — на её лицо, на решимость в её глазах — и что-то в его груди дрогнуло. Не облегчение, не радость — что-то более сложное, более глубокое.
Тсе'ло поднялся следом — молча, без слов, но его массивная фигура, вставшая рядом с остальными, говорила яснее любых слов.
И наконец — Ави'ра.
Она встала последней, и её взгляд был направлен не на Иллидана, не на Цахик, а на Тсу'мо. На её брата, который стоял на противоположной стороне круга с лицом, искажённым яростью.
— И я, — сказала она.
Тсу'мо шагнул вперёд, его тело было напряжено, как у хищника перед прыжком.
— Ты предаёшь семью, — прошипел он. — Ты предаёшь кровь!
Ави'ра не отступила. Не отвела взгляд.
— Я выбираю будущее, — сказала она. — А ты выбираешь страх.
— Я выбираю разум, наши традиции!
— Ты выбираешь закрыть глаза и надеяться, что беда пройдёт стороной. — Её голос был спокойным, но в нём была сталь. — Я так не могу. Не хочу.
Тсу'мо смотрел на неё — на свою младшую сестру, которую он пытался контролировать столько лет, которую держал в тени своей властности — и в его глазах была не просто ярость. Была боль. Было предательство.
— Ты больше мне не сестра, — сказал он, и каждое слово было как удар.
Ави'ра кивнула — один раз, коротко.
— Да будет так. Но я всё ещё дочь Эйвы. И я иду с теми, кто её слышит.
Цахик смотрела на эту сцену — на четырёх молодых на'ви, вставших рядом с чужаком, выбравших его сторону против своего племени — и в её глазах было что-то, что Иллидан не сразу смог определить.
Гордость, может быть. Или надежда. Или просто признание того, что иногда правильные вещи делаются неправильными способами.
Она шагнула вперёд, и все взгляды обратились к ней.
Медленно, торжественно, она подняла руки к своей шее. К ожерелью из костей, перьев и камней, которое носила столько лет — символу её статуса шаманки, её связи с советом, её места в иерархии племени.
Она сняла его.
Ропот прокатился по кругу — шокированный, неверящий. Цахик, снимающая свои знаки отличия? Цахик, отказывающаяся от своего места в совете?
— Я не могу заставить вас слушать, — сказала она, держа ожерелье в руках. — Но я не могу молчать о том, что видела. Не могу делать вид, что всё в порядке, когда молчание идёт.
Она положила ожерелье на землю — аккуратно, с уважением к тому, что оно символизировало.
— Я пойду с теми, кто слышит. С теми, кто готов действовать. — Она посмотрела на Олоэйктина. — Это не предательство, вождь. Это выбор. Выбор, который Эйва дала каждому из нас.
Олоэйктин смотрел на неё — на ожерелье на земле, на её лицо, на группу из пяти молодых воинов, стоящих позади неё.
— Цахик… — начал он, но не закончил. Что тут было сказать?
Шаманка покидала совет. Это было почти неслыханно — за всю историю племени такое случалось, может быть, дважды. И оба раза — перед большими бедами.
— Да защитит вас Эйва, — сказал Олоэйктин наконец. Его голос был тихим, усталым. — Всех вас.
Это не было проклятием. Не было благословением. Просто… прощание. Признание того, что пути расходятся, и дальше каждый пойдёт своей дорогой.
Группа вышла из круга совета молча.
Иллидан впереди, его шаги были твёрдыми, уверенными, как будто он знал, куда идёт, даже если не знал, что найдёт там. За ним — Ка'нин и Нира'и, плечом к плечу. Потом — Тсе'ло, чья массивная фигура казалась ещё больше рядом с Ави'рой, которая шла последней из учеников.
И Цахик — старая шаманка, без своих регалий, без своего места в совете, но с вновь появившимся блеском в глазах.
Грум, который всё это время ждал снаружи круга, поднялся им навстречу. Палулукан посмотрел на процессию своими полуслепыми глазами, и его хвост качнулся — один раз, как будто в знак приветствия. Или одобрения.
Тсе'ло, проходя мимо него, пробормотал что-то — и Иллидан услышал фрагмент:
— За тех, кто слышит…
Это была одна из его странных фраз. Но впервые — впервые за все эти месяцы — она прозвучала абсолютно уместно.
Они остановились у хижины Иллидана, когда совет остался далеко позади. Шестеро на'ви — если считать Цахик — стояли в молчании, глядя друг на друга, как будто только сейчас осознавая, что произошло. Что они сделали. От чего отказались.
Ка'нин первым нарушил тишину.
— И что теперь? — спросил он. В его голосе не было страха — только спокойное любопытство того, кто принял решение и теперь хочет знать, что дальше.
Иллидан посмотрел на него. На Нира'и. На Тсе'ло, Ави'ру, Цахик. На Грума, который улёгся у его ног и смотрел на всех с выражением «ну наконец-то эти разумные разобрались».
— Теперь, — сказал он, — мы будем готовиться.
— К чему?
— Ко всему. — Он обвёл взглядом свою маленькую группу. — Мы не можем защитить этот лес в одиночку. Нас слишком мало. Нам нужны союзники — другие кланы, которые поверят. Нам нужна мобильность — способность двигаться быстро, видеть врага раньше, чем он увидит нас.
Он помолчал, собираясь с мыслями.
— У горных кланов есть икраны. С ними мы сможем делать то, чего не могут пешие воины — разведка, быстрые удары, отступление. То, что нужно против врага, который сильнее нас. А еще — можно будет быстрее передвигаться.
Нира'и нахмурилась.
— Икраны? Горные кланы не примут лесных. Они… — она поискала слово, — …они не любят чужаков. Особенно тех, кто не умеет летать.
— Да и приручить икрана… — добавил Ка'нин. — Это испытание. Многие гибнут.
— Мы не умеем летать, — вставил Тсе'ло, и в его голосе была констатация факта, а не жалоба.
Ави'ра посмотрела на него.
— Мы не умеем многого, — сказала она. — Но учимся.
Цахик, которая до этого молчала, шагнула вперёд.
— Я знаю путь к клану Летящих Теней, — сказала она. — Они живут высоко в горах, у гнездовий икранов. — Она помолчала. — Они не доверяют чужакам — это правда. Но у меня есть связи. Старые связи, ещё с юности.
Иллидан посмотрел на неё с удивлением.
— Ты была у горных кланов?
— Давно. Очень давно. — На её лице мелькнуло что-то похожее на улыбку — слабую, усталую, но настоящую. — Ещё до того, как стала шаманкой. До того, как… — она не закончила. — Неважно. Там остались на’ви, которые меня помнят. Или которые помнят тех, кто меня помнил. Этого может хватить, чтобы нас хотя бы выслушали.
— Тогда мы идём туда, — сказал Иллидан. — К горным кланам. За союзниками. За икранами.
Он посмотрел на своих учеников — на их лица, на их глаза, на решимость, которая светилась в них.
— За будущим.
Вечер пришёл незаметно, и с ним — осознание того, что предстояло.
Они разошлись по хижинам — собирать вещи, прощаться с семьями, готовиться к исходу. Каждый нёс свой груз решений, свои разговоры, которые нужно было провести.
Иллидан остался один — если не считать Грума, который, как обычно, не собирался никуда уходить.
Он сидел у входа в свою хижину, глядя на деревню, которая продолжала жить своей обычной жизнью. Дети играли между домами, женщины готовили ужин, мужчины возвращались с охоты. Обычный вечер. Как сотни вечеров до него.
Но для него это был последний вечер здесь.
Странно, подумал он. Он провёл в этой деревне всего несколько месяцев. Капля в океане его существования. И всё же — что-то в нём сопротивлялось уходу. Что-то, что успело привязаться к этому месту, к этим разумным, к этой жизни.
Может быть, это было влиянием тела Тире'тана, которое помнило то, чего не помнил он. Возможно — это было что-то в нём самом, что устало от вечных скитаний и хотело просто остаться.
Но он не мог остаться. Не после всего. Не с тем, что знал.
Шаги за спиной. Лёгкие, почти неслышные — шаги того, кто умеет двигаться тихо.
— Лала'ти, — сказал он, не оборачиваясь.
Мать Тире'тана — его мать, в каком-то смысле — обошла его и села рядом. Её лицо было спокойным, но в глазах читалось что-то, что Иллидан не сразу смог определить.
Они молчали долго — минуту, две, пять. Смотрели на деревню, на детей, на угасающий свет.
— Я слышала, что произошло на совете, — сказала она наконец. Её голос был ровным, но в нём была трещина — едва заметная, как трещина в камне, которая становится видна только при правильном освещении.
Иллидан кивнул. Что тут было говорить?
— Ты уходишь. — Не вопрос. Констатация факта.
— Да.
Снова молчание. Лала'ти смотрела на свои руки — на мозоли от работы, на шрамы от жизни.
— Ты дал мне несколько лун, — продолжила Лала'ти. — Несколько лун чего-то… — она поискала слово, — …чего-то, что было похоже на сына. На того, кем он мог бы стать, если бы вырос. Сильным. Уверенным. Тем, за кем идут другие.
Она посмотрела на него — долгим, тяжёлым взглядом.
— Спасибо тебе за это. Кем бы ты ни был.
Иллидан не знал, что ответить. Он чувствовал что-то — странное, болезненное, похожее на то, что он испытывал тысячи лет назад, когда его собственная мать… Но он не помнил свою мать. Десять тысяч лет стёрли её лицо, её голос, всё, кроме смутного ощущения тепла.
— Возвращайся, — сказала Лала'ти, вставая. — Когда-нибудь. Если сможешь. Кем бы ты ни был — возвращайся.
Она ушла, не оглядываясь.
Иллидан смотрел ей вслед, пока её фигура не растворилась в сумерках.
Грум поднял голову и ткнулся носом в его руку — мокрым, холодным носом, который оставлял влажный след на коже.
— Да, — сказал ему Иллидан тихо. — Я знаю.
Он не знал, что именно знает. Но Грум, казалось, понял.
Ночь опустилась на деревню, принеся с собой прохладу и тишину. Иллидан лежал в своей хижине, глядя в темноту потолка, и не мог уснуть. Мысли кружились в голове, как листья в водовороте — планы, воспоминания, страхи, надежды.
Завтра они уйдут. Он, четверо учеников, старая шаманка. И Грум, разумеется — куда же без него. Маленькая группа. Горстка. Ничто против того, что приближалось с востока.
Грум храпел у его ног, и этот звук — привычный, ритмичный — был странно успокаивающим. Иллидан закрыл глаза. Завтра начнётся новый путь. Но сегодня — сегодня ещё можно было отдохнуть. Он заснул под храп палулукана и шёпот ветра в ветвях, и ему ничего не снилось.
*** Больше глав и интересных историй — по ссылке на бусти, в примечаниях автора к данной работе. Дело добровольное (как пирожок купить), но держит в тонусе. Графика выкладки глав здесь это никак не коснется — работа будет обновляться регулярно, работа будет выложена полностью:)
Утро после совета выдалось серым и пасмурным — редкость для этих мест, где солнце обычно пробивалось сквозь полог леса яркими, золотистыми лучами. Облака затянули небо низким, тяжёлым одеялом, и воздух пах приближающимся дождём — тем особым запахом, который на'ви научились распознавать с детства.
Иллидан стоял у входа в свою хижину, глядя на деревню, которая просыпалась к новому дню. На’ви выходили из домов, занимались обычными делами — готовили еду, проверяли снаряжение, собирались на охоту. Обычное утро. Как сотни утр до него.
Грум выбрался из хижины следом за ним, потягиваясь и зевая во всю пасть. Палулукан за эти месяцы вырос настолько, что его голова теперь доходила Иллидану до пояса, а вес — судя по тому, как он продавливал землю при ходьбе — приближался к весу взрослого на'ви. Он уже не был детёнышем, которого можно было носить на руках. Он был… напарником. Спутником. Тем, кто пойдёт рядом, куда бы дорога ни вела.
— Сегодня будем готовиться, — сказал ему Иллидан. — Завтра уходим.
Грум посмотрел на него своими полуслепыми глазами и издал звук, который можно было интерпретировать как «наконец-то» или «куда на этот раз?». С ним никогда нельзя было знать наверняка.
Группа собралась у его хижины к полудню.
Они пришли по одному — Ка'нин первым, как всегда пунктуальный и собранный; потом Нира'и, которая двигалась с той особой грацией, которую Иллидан теперь замечал острее, чем раньше; за ней Тсе'ло, нагруженный мешком, который выглядел подозрительно тяжёлым; и наконец Ави'ра, чьё лицо было непроницаемым, но в глазах читалась усталость бессонной ночи.
Цахик появилась последней, опираясь на свой посох. Без своих шаманских регалий она выглядела иначе — меньше, как-то обычнее. Просто старая женщина с седыми волосами и морщинистым лицом. Но её глаза — эти глаза оставались теми же. Глазами той, кто видела больше, чем большинство могло представить.
— Все здесь, — констатировал Иллидан, обводя взглядом свою маленькую группу. — Хорошо. Нам нужно обсудить план.
— План есть? — спросил Ка'нин с лёгким удивлением. — Я думал, мы просто… идём к горным кланам.
— «Просто идти» — это не план. — Иллидан присел на корточки и взял палку, которую держал наготове. Земля перед хижиной была ровной, утоптанной — идеальная поверхность для карты. — Смотрите.
Он начал рисовать, и его ученики — бывшие ученики? будущие соратники? — склонились над импровизированной картой.
— Вот наша деревня, — точка в центре. — Вот горы, где живут кланы с икранами, — острые пики на востоке. — Между нами и ними — вот это.
Он заштриховал обширную область.
— Дикие земли. Территория, которая не принадлежит никакому клану. Там водятся хищники, которые не привыкли к на'ви и не знают, что нас нужно бояться. Там нет троп, нет укрытий, нет источников воды, которые кто-то проверил на безопасность.
— Звучит весело, — пробормотал Тсе'ло.
— Звучит как смерть для тех, кто не готов, — поправил Иллидан. — Поэтому мы будем готовы.
Он посмотрел на Цахик.
— Ты говорила, что знаешь путь. Расскажи подробнее.
Старая шаманка кивнула и опустилась на землю рядом с ним, её суставы хрустнули, но она не подала виду.
— Путь к клану Летящих Теней занимает около двух недель пешего хода, — начала она. — Может больше, если погода испортится или придётся обходить опасные места. Первые дни — через знакомый лес, там безопасно. Потом — предгорья. Там уже сложнее: территория горных нантангов, они крупнее и агрессивнее равнинных.
— Горные нантанги? — переспросила Нира'и. — Я думала, это легенда.
— Легенда, которая может откусить тебе голову, — ответила Цахик сухо. — Они реальны. Я видела их. Давно, но видела.
Она взяла палку из рук Иллидана и добавила к карте несколько линий.
— Дальше — перевал Сломанного Клыка. Единственный проход через хребет, который можно преодолеть без икрана. Узкий, опасный, но проходимый. За перевалом — территория Летящих Теней.
— И там нас встретят с распростёртыми объятиями? — спросил Ка'нин скептически.
— Там нас встретят со стрелами наготове, — поправила Цахик. — Горные кланы не доверяют чужакам. Особенно лесным — они считают нас слабыми, неспособными выжить в настоящих условиях. — Она помолчала. — Но у меня есть имя. Имя, которое они помнят. Оно даст нам шанс быть выслушанными.
— Что за имя? — спросила Ави'ра.
Цахик посмотрела на неё — долгим, задумчивым взглядом.
— Моё собственное. Моё настоящее имя, которое я носила до того, как стала шаманкой. — Она покачала головой. — Это история для другого раза. Сейчас важно то, что имя откроет нам дверь. Что мы сделаем, когда войдём — зависит от нас.
Следующие несколько часов были посвящены практическим вопросам. Что брать. Сколько брать. Как нести. Кто за что отвечает.
Иллидан обнаружил, что его военный опыт — тысячелетия планирования кампаний, организации маршей, снабжения армий — был одновременно бесценным и почти бесполезным. Бесценным, потому что он знал принципы: сколько еды нужно на день пути, как распределить груз, чтобы не измотать попутчиков раньше времени, какое снаряжение критически важно, а какое — лишний вес. Почти бесполезным, потому что он планировал для армий в тысячи бойцов, а здесь было шестеро — семеро, если считать Грума — и всё приходилось масштабировать вниз, до смехотворно маленьких чисел.
— Еда на две недели, — говорил он, загибая пальцы. — Плюс запас на случай задержки. Это значит…
— Много, — вставил Тсе'ло с энтузиазмом. Его мешок, который он принёс с собой, при ближайшем рассмотрении оказался набит провизией почти до отказа. — Я взял сушёное мясо, вяленые фрукты, орехи, корни те'ло, которые долго хранятся, ещё мясо…
— Тсе'ло, — перебила Нира'и, заглядывая в мешок, — тут еды на месяц. Для всех нас. Ты собирался нести это сам?
— А вдруг там нечего есть?
— Там горы, не пустыня. Там есть дичь, есть съедобные растения, есть…
— Но вдруг не будет времени охотиться?
Иллидан позволил себе слабую улыбку. Тсе'ло был… Тсе'ло. Его подход к проблемам всегда отличался определённой прямолинейностью: если может быть голодно — возьми много еды. Если может быть холодно — возьми много тёплых вещей. Если может быть опасно — возьми много оружия.
— Половину оставь, — сказал он. — Мы будем охотиться по дороге. Нести месячный запас — значит двигаться вдвое медленнее.
Тсе'ло посмотрел на свой мешок как смотрит отец на любимого ребенка, но кивнул.
— Ладно. Но орехи я беру все. Они лёгкие.
— Орехи бери.
Грум, который всё это время наблюдал за процессом с выражением вежливого интереса, неожиданно встал, подошёл к куче снаряжения и схватил зубами один из мешков — небольшой, с какими-то припасами.
— Эй! — Ка'нин потянулся за ним. — Это не твоё!
Грум издал звук, который однозначно означал «теперь моё», и утащил мешок в угол, где улёгся на него, как на подушку.
— Он думает, что это его добыча, — сказала Нира'и с усмешкой.
— Он думает, что всё вокруг — его добыча, — вздохнул Иллидан. — Грум. Отдай.
Грум посмотрел на него с выражением глубокой обиды, но после третьей команды нехотя выпустил мешок из зубов. На ткани остались следы его слюны и несколько дырок от клыков.
— Отлично, — констатировал Ка'нин, осматривая повреждения. — Теперь у нас есть мешок с вентиляцией.
— Зато содержимое будет свежим, — философски заметил Тсе'ло.
К вечеру список был готов.
Оружие: луки для всех, кроме Цахик, которая настояла, что её посох — достаточное оружие. Ножи. Копья — по одному на каждого, для охоты и защиты. Усиленный лук Иллидана, который он сделал сам и который мог пробить панцирь взрослого штормового зверя. Парные клинки, которые он носил на спине — единственное оружие в этом мире, которое было по-настоящему его.
Еда: сушёное мясо, вяленые фрукты, орехи (много орехов, Тсе'ло настоял), корни, которые можно было есть сырыми или варить. Запас на неделю, остальное — добыть по дороге.
Вода: фляги для каждого, плюс знание, где искать источники. Цахик обещала показать приёмы, которыми пользуются горные кланы, — как найти воду в местах, где её, казалось бы, нет.
Лекарства: травы от лихорадки, от отравления, от укусов насекомых. Повязки. Мазь, которая ускоряла заживление ран — Цахик сварила её сама, из ингредиентов, названия которых Иллидан не мог выговорить.
Одежда: тёплые накидки для гор, где ночи холодные. Дополнительные повязки для ног — горные тропы изматывали обувь быстрее, чем лесные.
И, конечно, Грум. Который не влезал ни в какие списки, но который определённо шёл с ними, хотели они этого или нет.
— Выходим на рассвете, — объявил Иллидан, когда всё было распределено и упаковано. — Отдыхайте сегодня. Завтра начнётся… — он помедлил, — …новая жизнь.
Вечер принёс с собой дождь — не сильный, но настойчивый, барабанящий по крышам хижин монотонным ритмом.
Ученики разошлись по своим семьям — провести последний вечер с теми, кого оставляли. Иллидан знал, что их ждут тяжёлые разговоры. Как объяснить матери, что её сын уходит неизвестно куда, возможно навсегда? Как сказать отцу, что его дочь выбрала чужака вместо семьи?
Он не завидовал им. Его собственный разговор с Лала'ти — тот, что был вчера — всё ещё саднил где-то внутри, как рана, которая только начала затягиваться.
«Возвращайся. Кем бы ты ни был — возвращайся».
Он не обещал. Не мог обещать. Но кивнул — и этот кивок был чем-то большим, чем просто жест. Чем-то, что связывало его с этим местом, с этими людьми, с этой жизнью.
Нира'и пришла к нему, когда дождь усилился.
Она появилась бесшумно — как всегда, как охотница, которая привыкла двигаться так, чтобы добыча не слышала — и остановилась у входа в хижину, промокшая, с волосами, прилипшими к лицу.
— Можно? — спросила она.
Иллидан отступил в сторону, давая ей войти.
Она прошла внутрь, отряхиваясь от воды, и села на край его ложа — там, где он сам сидел минуту назад. Грум, дремавший в углу, приоткрыл один глаз, оценил ситуацию и снова закрыл его, решив, что угрозы нет.
— Как твоя семья? — спросил Иллидан.
Нира'и пожала плечами — жест, который был ответом и уклонением одновременно.
— Мать плакала. Отец молчал. — Она помолчала. — Он всегда молчит, когда злится. Или, когда боится. Или, когда гордится. Я так и не научилась различать наверняка.
— И что сейчас?
— Не знаю. — Она посмотрела на него, и в её глазах было что-то, что Иллидан не сразу смог определить. — Может, всё сразу. Злится, что я ухожу. Боится, что не вернусь. Гордится, что я сделала выбор.
— Ты жалеешь?
— О чём?
— О своем выборе.
Нира'и покачала головой — медленно, уверенно.
— Нет. — Она протянула руку и коснулась его ладони — лёгкое, почти невесомое прикосновение. — Я выбрала тебя. Помнишь? Не только для постели. Для всего.
Иллидан посмотрел на её руку на своей — тонкие пальцы с мозолями от лука, тёмные линии узоров на синей коже.
— Путь будет опасным, — сказал он. — Горы. Хищники. Кланы, которые могут не принять нас. А потом — если нам повезёт — война. Настоящая война, а не охота на зверей.
— Я знаю.
— Ты можешь погибнуть. Мы все можем.
— Я знаю. — Она сжала его руку крепче. — Но я предпочитаю умереть в дороге, чем ждать, пока молчание придёт за мной. Ждать, как ждёт племя — закрыв глаза, надеясь, что беда пройдёт стороной.
Она придвинулась ближе, и её тело было тёплым в прохладе дождливого вечера.
— Сегодня — последняя ночь здесь, — сказала она тихо. — Завтра всё изменится.
Иллидан понимал, что она имела в виду. Понимал, чего она хотела. И часть его — древняя, усталая, привыкшая к одиночеству — сопротивлялась, твердила, что привязанности делают слабым, что те, кто рядом с ним, всегда страдают.
Но другая часть — та, что пробудилась в пещере, та, что грелась от Грума по ночам, та, что училась чувствовать связь вместо того, чтобы бороться с ней — эта часть хотела другого.
Он не ответил словами. Просто притянул её ближе.
Дождь стучал по крыше хижины, Грум делал вид, что спит, и ночь — последняя ночь в деревне — была долгой и тёплой. Он не проснулся, когда они ушли.
Ка'нин не спал.
Он лежал в своей хижине — в той же хижине, где вырос, где провёл всю свою жизнь — и смотрел в потолок, слушая дождь и дыхание спящей матери за тонкой перегородкой.
Разговор с родителями был… сложным. Мать плакала — тихо, сдержанно, как плачут те, кто привык скрывать слёзы. Отец — молчал и смотрел на него взглядом, в котором было всё: страх, гнев, гордость, любовь.
«Ты уходишь с чужаком, — сказал он наконец, когда мать ушла. — С духом, который занял тело твоего друга».
«Да».
«Почему?»
Ка'нин думал об этом вопросе весь вечер. Думал и не мог найти ответа, который бы устроил отца. Потому что правда была слишком сложной, слишком переплетённой.
Потому что Тире'тан — тот, кого он знал с детства — был его другом. И этот новый Тире'тан — тот, кто смотрел чужими глазами из знакомого лица — тоже стал его другом. Другим другом, но не менее важным.
Потому что то, чему научил его дух-воин, изменило его. Сделало сильнее, быстрее, умнее. Показало мир, о котором он не подозревал — мир связей и возможностей, мир, где охотник мог быть чем-то большим, чем просто охотник.
Потому что он верил. Верил в угрозу, о которой говорила Цахик. Верил, что молчание идёт. И верил, что лучше встретить его на ногах, с оружием в руках, чем на коленях, с закрытыми глазами.
«Потому что это правильно, — сказал он отцу. — Потому что кто-то должен».
Отец молчал долго. Потом кивнул — один раз, коротко — и ушёл в свою часть хижины. Это было прощание. Не словами — жестом. Признание, что сын вырос и принимает собственные решения.
Ка'нин лежал и слушал дождь, и думал о завтрашнем дне.
Тсе'ло спал.
Он всегда умел засыпать в любых условиях — перед охотой, перед праздником, перед чем угодно. Его разговор с семьёй был коротким и странно лёгким.
«Ты уходишь?» — спросила бабушка, единственная родственница, которая у него осталась.
«Да».
«С духом-воином?»
«Да».
Бабушка кивнула, как будто это было совершенно нормально, и вернулась к своему шитью.
«Дед говорил: «Мел'тара сун'ока» — что значит… — она нахмурилась, — …что-то про дорогу и ноги. Или про рыбу. Не помню».
«Я тоже не помню, что это значит», — признался Тсе'ло.
«Неважно. Иди. Делай то, что должен. Возвращайся, когда сможешь. Лок-тар огар».
И всё. Никаких слёз, никаких долгих прощаний. Бабушка была такой всю жизнь — практичной, немногословной, принимающей жизнь такой, какая она есть.
Тсе'ло любил её за это.
Он заснул почти сразу, как лёг, и ему снился дед — высокий, седой, говорящий странные фразы, которые никто не понимал. Во сне они имели смысл. Утром, как обычно, он забудет какой.
Ави'ра не спала, но и не плакала.
Она сидела у потухшего костра в своей хижине — той, которую делила с братом до сегодняшнего дня — и смотрела на угли, которые медленно остывали.
Тсу'мо не пришёл. После совета он исчез — куда, она не знала. Может, ушёл в лес, чтобы побыть одному. Может, напился забродившего сока у кого-то из друзей. Может, просто не хотел её видеть.
«Ты больше не моя сестра».
Слова отзывались болью в груди. Даже сейчас, часы спустя, они причиняли боль — как свежий ожог, к которому невозможно не прикасаться.
Но боль была чистой. Ясной. Это была боль разрыва, а не боль сомнения. Она знала, что сделала правильный выбор. Знала так же твёрдо, как знала своё имя.
Тсу'мо был её братом. Старшим братом, который защищал её, когда она была маленькой. Который учил её охотиться, пока не понял, что она учится быстрее, чем он. Который начал ненавидеть её успехи, потому что они затмевали его собственные.
Она любила его. Часть её всегда будет любить — того мальчика, который был когда-то, до того, как зависть и страх превратили его в то, чем он стал сейчас.
Но она не могла следовать за ним. Не могла закрыть глаза, потому что он хотел, чтобы она их закрыла. Не могла предать себя ради его одобрения.
«Я выбираю будущее. А ты выбираешь страх».
Она встала, подошла к своему ложу и начала собирать вещи — те немногие вещи, которые принадлежали лично ей. Нож, подаренный отцом. Ожерелье из зубов первого зверя, которого она убила сама. Маленькая фигурка из кости — птица с расправленными крыльями, которую она вырезала сама, когда ей было десять лет.
Этого было достаточно. Всё остальное — стены, крыша, очаг — принадлежало прошлому. Завтра у неё будет новый дом. Или не будет — но это тоже был выбор.
Цахик не спала, но и не бодрствовала в обычном смысле.
Она сидела у входа в свою хижину — бывшую хижину, теперь уже чужую — и смотрела на дождь. Её глаза были открыты, но видели не капли воды, стекающие с листьев, не мокрую землю, не тёмные силуэты деревьев.
Она видела прошлое.
Горы. Высокие пики, покрытые снегом. Тропы, вьющиеся по склонам, узкие, опасные, прекрасные. Икраны, кружащие над гнездовьями — яркие пятна на фоне синего неба.
И лицо. Молодое лицо, которое она не видела… сколько? Сорок лет? Больше?
Его звали Тан'хи. Он был охотником клана Летящих Теней, одним из лучших. Он научил её летать — в те годы, когда она была молодой и безрассудной, когда мир казался огромным и полным возможностей.
Он любил её. Она любила его. Какое-то время они даже думали, что будут вместе — навсегда, как бывает в сказках.
Но потом Эйва позвала её обратно. В родной клан, к родному лесу. Стать шаманкой, голосом богини. Это была честь, которую нельзя было отвергнуть.
Тан'хи не пошёл с ней. Горный клан был его домом, его жизнью. Он не мог оставить небо ради леса. Они расстались. Без ссоры, без упрёков. Просто — два пути, которые расходились в разные стороны.
Она никогда не жалела о своём выборе. Быть шаманкой — это было её призванием, её судьбой. Но иногда — иногда — она вспоминала горы. Вспоминала чувство полёта. Вспоминала его лицо.
Интересно, жив ли он ещё? Сорок лет — много даже для на'ви. Он мог умереть — от болезни, от несчастного случая, от старости. Или мог жить — седой старик, как она сама, с воспоминаниями о молодой лесной девушке, которая прилетела однажды и улетела навсегда.
Завтра она узнает. Завтра — или через две недели, когда они доберутся до клана Летящих Теней.
Цахик улыбнулась — тихо, грустно, как улыбаются тем мыслям, которые слишком интимны, чтобы делиться ими с кем-то.
Потом встала, отряхнула колени и пошла спать. Завтра будет долгий день.
Рассвет пришёл серый и мокрый, но дождь уже прекратился.
Иллидан проснулся первым — старая привычка, которая не изменилась даже здесь, в этом новом теле, в этой новой жизни. Нира'и спала рядом, её дыхание было глубоким и ровным, и он позволил себе несколько минут просто смотреть на неё — на её лицо, расслабленное во сне, на линии узоров на её коже, на волосы, разметавшиеся по ложу.
Потом осторожно встал, стараясь не разбудить её, и начал одеваться.
Грум уже был на ногах — или, скорее, на лапах. Палулукан стоял у входа в хижину и смотрел наружу, его уши поворачивались, ловя звуки просыпающейся деревни.
— Готов? — спросил его Иллидан.
Грум издал звук, который можно было интерпретировать как «всегда готов» или «давай уже».
Нира'и проснулась, когда он застёгивал ремни своих клинков. Она потянулась, зевнула и посмотрела на него — сонными, но ясными глазами.
— Уже?
— Уже.
Она кивнула и начала одеваться — быстро, практично, без той суеты, которая была бы у другой женщины. Охотница. Воин. Та, кто привыкла быть готовой к чему угодно.
Они вышли из хижины вместе, и первое, что увидел Иллидан, были его ученики — уже собравшиеся, уже с мешками за плечами, уже ждущие.
Ка'нин. Тсе'ло. Ави'ра. И чуть в стороне — Цахик, опирающаяся на свой посох.
— Все готовы? — спросил Иллидан.
— Готовы, — ответил Ка'нин за всех.
Иллидан посмотрел на свою группу — на шестерых, которые решили следовать за ним. Шестеро против того, что приближалось с востока. Шестеро против молчания.
Это было безумием, если подумать.
Но он думал о другом. О том, что армии начинаются с одного разумного. О надежде, которая иногда бывает сильнее страха.
— Тогда идём, — сказал он.
И они пошли.
*** Больше глав и интересных историй — по ссылке на бусти, в примечаниях автора к данной работе. Дело добровольное (как пирожок купить), но держит в тонусе. Графика выкладки глав здесь это никак не коснется — работа будет обновляться регулярно, работа будет выложена полностью:)
Край деревни встретил их тишиной.
Солнце только начинало подниматься над верхушками деревьев, окрашивая мир в мягкие оттенки золота и розового. Утренний туман ещё цеплялся за низины, стелился между корнями деревьев, как призрачные реки. Воздух был прохладным и свежим после вчерашнего дождя, наполненным запахами мокрой земли, прелых листьев и чего-то ещё — чего-то, что пахло началом.
Иллидан стоял у тропы, которая вела из деревни в лес — той самой тропы, по которой он пришёл сюда почти год назад, в теле мальчика, которого едва не убил палулукан. Тогда он был один, растерянный, не понимающий, где находится и что происходит. Теперь…
Теперь он смотрел на свою группу — шестеро, включая его самого, если считать Цахик. Семеро, если считать Грума, который сидел рядом с ним и внимательно изучал что-то в траве, время от времени тыкаясь носом в землю.
Ка'нин стоял ближе всех — его первый ученик, его правая рука, как сказали бы в Азероте. Молодой охотник держался прямо, его лук был закинут за спину, а на лице застыло выражение спокойной решимости. Он уже попрощался с родителями — молча, как и подобало мужчине его возраста, — и теперь был готов идти.
Нира'и стояла рядом с Ка'нином, её плечо почти касалось его плеча. Она смотрела не на лес впереди, а на деревню позади — на хижины, на знакомые деревья, на дым, поднимающийся от утренних костров. Её лицо было спокойным, но Иллидан видел, как её пальцы сжимают ремень мешка — слишком сильно, до побелевших костяшек.
Тсе'ло возился со своей поклажей, пытаясь устроить её поудобнее. Его мешок был самым большим — он настоял на том, чтобы нести основную часть еды, несмотря на то, что половину пришлось оставить. «У меня спина широкая», — сказал он, и это было правдой. Рядом с ним на земле лежала ветка — толстая, узловатая, непонятно зачем подобранная по дороге сюда.
Ави'ра стояла чуть в стороне от остальных, скрестив руки на груди. Её взгляд был направлен не на деревню и не на лес — она смотрела куда-то вверх, на ветви деревьев, на небо за ними. Или, может быть, ни на что конкретное.
И Цахик — старая шаманка опиралась на свой посох, её седые волосы были заплетены в простую дорожную косу, а на плечах висел небольшой мешок с теми вещами, которые она считала необходимыми. Без своих регалий она выглядела меньше, обычнее — просто старая женщина, готовящаяся в долгий путь.
Но её глаза… её глаза оставались теми же. Глазами шаманки. Глазами той, кто видела больше, чем показывала.
Они были не одни.
Небольшая толпа собралась на краю деревни — не для того, чтобы провожать, скорее для того, чтобы смотреть. Родители учеников стояли отдельной группой: мать Ка'нина с заплаканными глазами, отец Нира'и с непроницаемым лицом, бабушка Тсе'ло, которая жевала что-то и выглядела так, будто наблюдает за обычным утренним событием.
Были и другие — любопытные, те, кто хотел увидеть, как уходят изгнанники. Или те, кто хотел убедиться, что они действительно уходят.
Иллидан заметил несколько враждебных взглядов. Несколько сочувствующих. Большинство — просто любопытных, как будто они смотрели на редкое животное, которое скоро исчезнет в лесу.
Лала'ти не было в толпе. Она попрощалась вчера — и, видимо, решила, что этого достаточно. Иллидан был благодарен ей за это. Ещё одно прощание было бы… слишком.
Олоэйктин появился, когда солнце поднялось выше.
Вождь шёл медленно, торжественно, как и подобало его статусу. На нём были церемониальные украшения — ожерелье из когтей и костей, браслеты на запястьях, — но его лицо было не торжественным, а усталым. Усталым и чем-то ещё.
Он остановился перед группой, и толпа позади него затихла.
— Вы выбрали свой путь, — сказал он. Его голос был ровным, официальным — голос вождя, обращающегося к тем, кто покидает племя. — Я не одобряю этот выбор. Но я не проклинаю вас за него.
Он помолчал, и в этой паузе было что-то — что-то, что не вписывалось в официальную речь.
— Да защитит вас Эйва, — закончил он. — Куда бы вы ни шли. Что бы вы ни делали.
Иллидан кивнул — коротко, без слов. Что тут было говорить? Они расходились не врагами, но и не друзьями. Просто — в разные стороны.
Олоэйктин постоял ещё мгновение, глядя на них, и Иллидан увидел в его глазах что-то, чего не ожидал. Не облегчение от того, что проблема уходит. Не презрение к тем, кто выбрал другой путь.
Сожаление. Может быть, даже сомнение.
«Он думает, не ошибся ли, — понял Иллидан. — Думает, не должен ли был поверить».
Слишком поздно для этого. Выбор сделан — для всех.
Вождь развернулся и ушёл, и толпа расступилась перед ним.
Иллидан окинул взглядом деревню — в последний раз.
Хижины, которые он знал. Деревья, под которыми тренировал учеников. Поляна, где стоял разбитый им манекен. Тропинки, по которым он ходил каждый день.
Это был его дом. Почти год — его дом. Не тот, который он выбрал, но тот, который принял его. Или почти принял.
Что-то сжалось в его груди — странное, болезненное чувство. Не тоска — он слишком хорошо знал, что такое настоящая тоска, чтобы путать её с этим. Скорее… осознание конца. Понимание, что эта глава его жизни закрывается, и он не знает, будет ли следующая.
Его взгляд скользнул вверх, по ветвям деревьев — и замер.
Там, высоко над деревней, на толстой ветви старого хеликтора, сидел силуэт. Одинокая фигура, почти неразличимая на фоне листвы.
Тсу'мо.
Он не пришёл на прощание. Не спустился, чтобы сказать последние слова сестре. Просто сидел там, наверху, и смотрел, как они уходят.
Иллидан не мог разглядеть его лица с такого расстояния. Не мог сказать, что было в его глазах — ненависть, облегчение, сожаление. Может быть, всё вместе. Может быть, ничего из этого.
Он не помахал. Не кивнул. Просто отметил его присутствие — и отвернулся.
Ави'ра тоже смотрела вверх. Она видела брата — Иллидан был уверен в этом. Но она не подала виду. Просто стояла, глядя на силуэт на ветке, и её лицо было непроницаемым.
Потом она отвернулась — резко, как будто отрезая что-то — и посмотрела на Иллидана.
— Мы идём? — спросила она. Её голос был ровным.
— Идём, — ответил он.
Цахик остановилась на самом краю тропы, там, где деревня ещё была видна за деревьями.
Она обернулась — медленно, как будто каждый градус поворота давался ей с усилием. Посмотрела на хижины, на людей, на всё, что оставляла позади.
Сорок три года. Сорок три года она была шаманкой этого племени. Голосом Эйвы. Связующим звеном между миром и богиней. Сорок три года она жила здесь, среди этих людей, под этими деревьями.
Теперь — уходила.
Её губы шевельнулись — что-то тихое, почти беззвучное. Молитва? Прощание? Благословение для тех, кто оставался?
Иллидан не слышал слов. Может быть, их и не было — может быть, это было что-то, что говорилось не голосом, а сердцем.
Потом Цахик повернулась обратно к лесу и пошла вперёд, не оглядываясь.
Её шаги были медленными, но твёрдыми. Шаги того, кто знает, куда идёт.
Они прошли несколько сотен шагов, когда Иллидан остановился.
— Подождите, — сказал он.
Группа замерла, оглядываясь на него. Деревня ещё была видна позади — далёкая, размытая утренним туманом, но видна. Последний взгляд. Последний шанс.
Иллидан повернулся к своей маленькой группе.
— Прежде чем мы пойдём дальше, — сказал он, — я хочу, чтобы вы понимали, на что соглашаетесь.
Он обвёл их взглядом — каждого по очереди. Ка'нина, Нира'и, Тсе'ло, Ави'ру, Цахик. Грума, который сидел рядом и жевал подобранную где-то ветку.
— Я не обещаю вам безопасности. Путь, который мы выбрали, опасен — горы, хищники, кланы, которые могут не принять нас. Я не обещаю победы — враг, который идёт с востока, сильнее, чем вы можете представить. Я не обещаю, что все вернутся. — Он помолчал. — Я даже не обещаю, что вернусь сам.
Тишина. Только шелест листьев и далёкий крик какой-то птицы.
— Я обещаю только одно, — продолжил Иллидан. — Я научу вас всему, что знаю. Всему, чему научился за тысячи лет войн. Я сделаю из вас воинов, каких этот мир не видел — не просто охотников, а тех, кто может защитить свой народ от любой угрозы.
Он посмотрел на восток, туда, откуда придёт опасность.
— И когда небесные демоны придут — а они придут, рано или поздно — мы будем готовы. Не для того, чтобы умереть красиво. Для того, чтобы победить.
Он снова посмотрел на них.
— Мы — первые. Но не последние. За нами придут другие — те, кто увидит, что мы сделали, и захочет присоединиться. Мы — начало чего-то большего. Семя, из которого вырастет армия.
Ка'нин кивнул — медленно, как будто принимая что-то внутри себя.
— Тогда нам нужна клятва, — сказал он неожиданно. — Что-то, что свяжет нас. Не просто слова — что-то настоящее.
Иллидан посмотрел на него с удивлением. Это было… правильно. Он сам не подумал об этом, но Ка'нин был прав. Им нужно было что-то, что сделает их не просто группой путников, а чем-то большим.
— Хорошо, — сказал он. — Пусть каждый скажет, за что он идёт. За что готов сражаться.
Ка'нин выпрямился, его взгляд стал твёрже.
— За тех, кто придёт после нас, — сказал он. — За детей, которые ещё не родились. За будущее, которое мы им оставим.
Нира'и шагнула вперёд, и её голос был тихим, но твёрдым.
— За тех, кто не может защитить себя. За слабых, за старых, за тех, кто никогда не держал оружия. Они заслуживают жить — и кто-то должен стоять между ними и опасностью.
Тсе'ло почесал затылок — жест, который был таким знакомым, таким… Тсе'ло.
— За тех, кто слышит, — сказал он после паузы. И это прозвучало странно уместно — как будто все те непонятные фразы его деда наконец сложились в одну, которая имела смысл.
Ави'ра смотрела не на остальных, а куда-то вдаль — может быть, на деревню, может быть, на силуэт на ветке, который уже скрылся из виду.
— За право выбирать своё будущее, — сказала она. — За то, чтобы никто не говорил нам, кем мы должны быть. За свободу — настоящую, а не ту, которую дают с разрешения.
Цахик опиралась на свой посох, и в её глазах было что-то древнее, что-то, что видело больше, чем одну жизнь.
— За голос Эйвы, который должен быть услышан, — сказала она. — За связь, которая соединяет всё живое. За то, чтобы молчание не пришло в этот мир.
Все посмотрели на Иллидана.
Он помолчал. В его голове звучали слова — слова, которые он говорил себе тысячи раз, в тысячах битв, после тысяч потерь.
— За то, чтобы никогда снова, — сказал он наконец.
Они смотрели на него — пятеро, не понимающих. Не знающих, что это значит. Не видевших того, что видел он.
Но он знал. Знал слишком хорошо.
Никогда снова — горящие миры. Никогда снова — армии, марширующие по пеплу. Никогда снова — молчание там, где были голоса.
Никогда снова.
— Мой дед сказал бы что-нибудь мудрое сейчас, — пробормотал Тсе'ло, когда момент прошёл и они начали двигаться дальше. — Но я не помню что.
— Может, это и хорошо, — отозвалась Нира'и. — Твои дедовские мудрости обычно никто не понимает.
— Но они звучат впечатляюще, — защитился Тсе'ло.
— «Кел'тас манор» звучит впечатляюще?
— Это… это другое…
Иллидан позволил себе слабую улыбку, слушая их перепалку. Это было хорошо. Это было нормально. Это было то, что делают люди, когда хотят забыть о тяжести момента — шутят, подначивают друг друга, притворяются, что всё в порядке.
Может быть, именно поэтому они выживут. Не потому что сильны или умелы — хотя и это тоже. А потому что умеют смеяться, когда страшно.
Грум трусил рядом с Иллиданом, и в его зубах была та самая ветка — толстая, узловатая, совершенно бесполезная. Он нёс её с такой торжественностью, как будто это было священное сокровище.
— Ты серьёзно собираешься тащить это всю дорогу? — спросил его Иллидан.
Грум посмотрел на него с выражением «а ты серьёзно задаёшь такие глупые вопросы?» и продолжил идти, не выпуская ветку.
— Ладно, — вздохнул Иллидан. — Неси.
Тропа вела на восток, к предгорьям.
Цахик шла впереди — она знала путь, и её шаги были уверенными, несмотря на возраст. Время от времени она останавливалась, касалась рукой ствола дерева или куста, что-то шептала — и шла дальше, слегка скорректировав направление.
— Она проверяет путь, — объяснил Иллидан Ка'нину, когда тот посмотрел на него с вопросом. — Через связь с Эйвой. Спрашивает, правильно ли идёт.
— И Эйва отвечает?
— По-своему. Не словами — ощущениями. Направлением. Знанием, откуда приходит опасность и где безопасно.
Ка'нин кивнул, обдумывая это.
— Ты тоже так можешь?
— Могу. Но не так хорошо, как она. У неё — сорок три года практики.
— А у тебя?
Иллидан усмехнулся.
— У меня — несколько месяцев. Но в других вещах — тысячи лет.
Ка'нин молча переварил это. Он давно перестал удивляться, когда Иллидан говорил о тысячах лет так, как обычный человек говорит о нескольких годах.
Иллидан замыкал колонну — старая привычка, которая была вбита в него столетиями командования. Тыл — самое уязвимое место. Тыл нужно защищать. Тыл — это его ответственность.
Перед ним шли четверо учеников — каждый со своим грузом, со своими мыслями, со своим страхом, который они старались не показывать. Ка'нин держался ближе всех к Цахик, готовый в любой момент прийти на помощь. Нира'и шла чуть позади, её глаза постоянно сканировали лес вокруг — старая привычка охотницы. Тсе'ло нёс свой огромный мешок так, будто тот ничего не весил, и его массивная фигура была странно успокаивающей. Ави'ра замыкала учеников, её движения были собранными, настороженными — она всё ещё ждала подвоха, всё ещё не могла до конца расслабиться.
Они шли уже несколько часов, когда Грум вдруг остановился и уставился на заросли справа от тропы.
— Что там? — спросил Иллидан.
Грум издал неопределённый звук и полез в кусты, бросив свою драгоценную ветку.
— Грум, стой…
Поздно. Палулукан уже скрылся в зарослях, и оттуда донеслось шуршание, фырканье и звук, похожий на чихание.
Вся группа остановилась.
— Что он там нашёл? — спросила Нира'и, потянувшись к луку.
— Понятия не имею.
Грум вылез обратно через минуту. В его зубах была уже не ветка — а что-то другое. Что-то круглое, пятнистое и явно грибовидное.
— Это что? — спросил Тсе'ло, наклоняясь ближе.
— Гриб, — ответила Цахик, посмотрев мельком. — Пурпурный слизевик. Несъедобный, но и не ядовитый.
Грум смотрел на них с выражением охотника, принёсшего добычу своей стае. Его хвост гордо качнулся.
— Ты хочешь, чтобы мы… восхитились? — спросил Иллидан.
Грум издал утвердительный звук.
— Отличный гриб, — сказал Иллидан с совершенно серьёзным лицом. — Лучший гриб, который я видел за… за долгое время.
Грум удовлетворённо фыркнул, выплюнул гриб и подобрал свою ветку. Порядок был восстановлен.
— Твой зверь странный, — заметила Ави'ра.
— Знаю.
К полудню лес начал меняться.
Деревья становились выше, их стволы — толще, кроны — гуще. Свет, пробивавшийся сквозь листву, стал более рассеянным, зеленоватым, как будто они шли по дну огромного изумрудного озера. Звуки изменились тоже — птицы пели реже, а те, что пели, звучали иначе, незнакомо.
— Мы уже за пределами территории племени, — объявила Цахик, остановившись у развилки троп. — Дальше начинаются дикие земли.
— Как далеко до гор? — спросил Ка'нин.
— Ещё много дней пути. Сначала — предгорья. Потом — перевал. Потом — территория Летящих Теней. — Она посмотрела на небо, прищурившись. — Если повезёт с погодой — две недели. Если нет — больше.
— А если не повезёт с хищниками? — спросила Нира'и.
— Тогда нам понадобится удача. — Цахик пожала плечами. — Или хорошие клинки. Желательно — и то, и другое.
Она двинулась дальше, не дожидаясь ответа.
Тсе'ло посмотрел на Иллидана.
— Мы точно идём правильно?
— Цахик знает путь.
— Я знаю, что она знает. Я просто… — он замялся. — Как она может быть уверена? Тут же нет никаких меток, никаких знаков…
Цахик, не оборачиваясь, ответила:
— Я ходила этим путём, когда тебя ещё не было на свете. Когда твоего отца ещё не было на свете. Я знаю каждое дерево, каждый камень, каждый поворот.
Тсе'ло помолчал.
— Это… это не совсем ответ на вопрос.
— Это единственный ответ, который у меня есть. — В голосе Цахик мелькнуло что-то похожее на усмешку. — Доверься или не доверься — твой выбор. Но мы всё равно идём этим путём.
Тсе'ло вздохнул и пошёл за ней.
Они остановились на привал у ручья, когда солнце было в зените.
Ручей был небольшой — скорее даже широкий поток, который можно было перешагнуть в самом узком месте — но вода в нём была чистой и холодной, и они с радостью наполнили свои фляги.
Иллидан сидел на камне у воды, глядя на свою группу. Они расположились вокруг — кто-то ел, кто-то проверял снаряжение, кто-то просто отдыхал.
Ка'нин точил нож — методично, сосредоточенно, как будто от остроты лезвия зависела его жизнь. Может быть, и зависела.
Нира'и сидела рядом с Иллиданом, её плечо касалось его плеча. Она ничего не говорила — просто была рядом.
Тсе'ло ел. Это не было сюрпризом.
Ави'ра сидела чуть в стороне, смотрела на воду и думала о чём-то своём. Иллидан не спрашивал, о чём.
Цахик опустила ноги в ручей — её старые ступни, натёртые долгой ходьбой, явно нуждались в отдыхе. Она сидела с закрытыми глазами, и выражение её лица было почти блаженным.
Грум лежал в тени дерева, положив голову на лапы. Его ветка лежала рядом — он всё ещё не бросил её.
Странная группа. Старая шаманка, четверо молодых охотников, один древний воин в молодом теле и полуслепой палулукан с веткой.
Этого должно было быть мало. Этого было мало — по любым разумным меркам.
Но Иллидан помнил, как начинал раньше. В Войне Древних их тоже была горстка против Легиона. Когда он создавал Иллидари — тоже начинал с малого, с тех, кого никто больше не хотел.
Один становится пятью. Пять становятся двадцатью. Двадцать становятся армией.
Он не знал, что ждёт их в горах. Не знал, примут ли их Летящие Тени. Не знал, удастся ли им приручить икранов, найти союзников, построить то, что он видел в своих планах.
Но он знал одно: они уже сделали первый шаг. А первый шаг — самый трудный.
Всё остальное — просто продолжение пути.
К вечеру они вышли на холм, с которого открывался вид на восток.
Горы.
Они были далеко — дни пути, может быть, недели. Синие силуэты на горизонте, размытые расстоянием и вечерней дымкой. Их вершины, покрытые снегом, блестели в лучах заходящего солнца, как драгоценные камни в короне великана.
Красиво. Величественно. Пугающе.
Иллидан стоял и смотрел на горы, и что-то в нём — что-то древнее, что-то, что помнило тысячи таких моментов — отозвалось на это зрелище.
Новый путь. Новая цель. Новый шанс.
Он услышал шаги за спиной и обернулся. Его группа подошла и встала рядом — все пятеро, глядя на горы с выражениями, которые варьировались от благоговения до тревоги.
— Там? — спросил Ка'нин, кивая на вершины.
— Там, — подтвердила Цахик. — Клан Летящих Теней живёт высоко, почти у самых пиков. Там, где гнездятся икраны.
— Красиво, — сказала Нира'и тихо.
— И опасно, — добавила Ави'ра.
— Одно другому не мешает, — заметил Тсе'ло философски.
Грум сидел рядом с Иллиданом и смотрел на горы своими полуслепыми глазами. Что он видел там — или не видел — оставалось загадкой.
Иллидан смотрел на свою маленькую команду. Не армия. Не легион. Горстка.
Но это была его горстка. Первые, кто пошёл за ним в этом мире. Первые, кто поверил.
«История повторяется, — подумал он. — Но на этот раз я знаю, чего не делать».
Не отталкивать тех, кто рядом. Не нести всё в одиночку. Не жертвовать другими ради цели, какой бы важной она ни была.
Он научился. За тысячи лет, за сотни ошибок — научился.
Может быть, на этот раз всё будет иначе.
Солнце садилось за горы, окрашивая небо в оттенки огня и крови. Первые звёзды появлялись на востоке — незнакомые созвездия чужого мира.
— Разбиваем лагерь здесь, — сказал Иллидан. — Завтра — дальше.
Они начали устраиваться на ночь, и холм наполнился тихими голосами, звуками движения, обычной суетой людей, готовящихся ко сну.
Иллидан стоял чуть в стороне и смотрел на всё это — на своих людей, на горы впереди, на звёзды над головой.
Где-то в глубине этого мира, в сети корней и шелесте миллиардов листьев, Эйва наблюдала за своим странным, яростным приёмным сыном. Не с любовью и не со страхом — с тем древним терпением, с каким океан смотрит на первую волну надвигающегося шторма.
Война ещё не началась.
Но первые солдаты уже шли ей навстречу.
КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ