Все долгие, тяжелые месяцы обороны Севастополя Дубин да воевал в восьмой бригаде морской пехоты. Сколько было боев, отчаянных атак, бомбежек, артналетов — и ни одна пуля, ни один осколок не задели его. Но в самый неподходящий, самый трудный момент, когда Севастополь уже покидали последние корабли, когда с боями уходили последние отряды моряков и красноармейцев — тут, как на грех, его контузило.

Потом концлагерь под Симферополем. Вырваться отсюда было немыслимо — на вышках дежурные возле пулеметов, часовые с овчарками около колючей проволоки, электрическое освещение всей территории по ночам. И жестокий режим.

«А ведь, наверно, среди этих людей большинство мечтает о побеге, — думал Павел, приглядываясь к узникам. — Каждый небось надеется, что ему повезет, подвернется случай, и он окажется на свободе. Каждый надеется, как и я. Ведь нельзя же жить без борьбы в этом аду. Но как бежать?»

Связей с надежными товарищами установить не удавалось, хотя Павел и пытался их нащупать. Правда, оставалась маленькая надежда: этот лагерь считался как бы пересыльным, пленные подолгу здесь не задерживались, их отправляли в другие места на работы, и, быть может, как Павел рассчитывал, удастся этим воспользоваться. Только бы подвернулся такой случай. Только бы подвернулся!

Однажды утром всех военнопленных в спешном порядке построили на плацу. Перед замершим строем появился высокий офицер в сопровождении свиты. Безукоризненно подогнанная форма, лакированные сапоги, четкая строевая выправка, строгое лицо — он больше был похож на какого-либо видного киноактера, нежели на гитлеровского офицера. Но когда офицер, видно, второпях, не разобравшись, застрелил перед строем одного предателя и когда стал понятен смысл его короткого выступления, Павел пришел в недоумение. Он прекрасно знал, что этот предатель выдал комиссара. А здесь… его застрелили и кто — гестаповец.

На другой же день непонятный офицер с артистической внешностью уехал из концлагеря. А вскоре с группой военнопленных Павел Дубинда был переброшен в Николаев. Чувствовал он себя все еще плохо. К нему часто возвращались во сне последние, горькие часы Севастополя: ослепительно сверкающая под палящим солнцем бухта с фонтанами взрывов, сизый дым над горящим разрушенным городом, далекая, дрожащая в мареве линия горизонта, за которой скрылись последние корабли…

Каждый раз он просыпался с одной и той же мыслью: «Бежать, во что бы то ни стало бежать!» Теперь уже Павел чувствовал себя сносно. Он мог бы бежать. И мстить фашистам за все: за оскверненную землю, за гибель товарищей, за кровь и слезы ни в чем не повинных людей. И каждый раз мысленно клялся себе: «Мы еще вернемся в Севастополь! Рассчитаемся за Одессу, за «Червонку»!

Но бежать было невозможно: гитлеровцы, зная отчаянный нрав моряков-севастопольцев, усиленно охраняли их.

И все же после многих месяцев фашистской неволи Павел бежал…

Глубокой ночью с несколькими товарищами они тайком спустили шлюпку на воду и, как только часовой ушел на дальний конец причала, тихонько отошли от берега.

Безлунная, аспидно-черная ночь, повизгивающий скрип уключин — все это было похоже на немыслимо долгий тревожный сон. Казалось, вот-вот вспыхнет прожектор на сторожевом катере, завоет сирена — и конец. Павел греб что есть мочи, понимая, что, если не удастся, наконец, добраться до своих, — больше такого случая не представится. К тому же сейчас он чувствовал ответственность и за своих спутников.

Шлюпка давно уже находилась в лимане. Павел вел ее вдоль побережья, используя попутный ветер. Он греб мощными рывками, откидываясь назад всем корпусом. Но даже он, опытный гребец, задыхался от нечеловеческой усталости. Пот заливал глаза, горели ладони. Павел сбросил куртку; мощные плечи, грудь влажно залоснились в темноте.

— Поотдохнул бы, браток, — сочувственно сказали с кормы.

Но Павел не отдавал весел и продолжал грести почти из последних сил, зная, что его спутники не сумеют толком управиться со шлюпкой. Наконец, впереди смутно обозначилась коса, и почти сразу же с берега долетел негромкий окрик:

— Стой! Кто идет?!

— Свои, братишка, свои! — обернувшись, отозвался Павел. Он сделал еще несколько гребков, опустил весла и закрыл глаза, чувствуя, как тесной петлей перехватывает горло от сознания, что вот сейчас, через какую-нибудь минуту, после таких долгих скитаний, ступит наконец вновь на родной черноморский берег…

У самой кромки воды их встретили двое автоматчиков в накинутых плащ-палатках и касках.

— Кто такие? — спросил первый, держа автомат на груди.

— Севастополец я, — ответил Павел. — Крейсер «Червона Украина», слыхали? Потом восьмая бригада морской пехоты…

— Что-то ты путаешь, парень, — недоверчиво сказал другой. — После Севастополя-то сколько воды утекло?

— Много, — вздохнул Павел. — Будто сто лет прошло…

— А сейчас откуда?

— Из неволи, братишка. Контузило меня, когда город оставляли. Потом Симферополь, Николаев. Оттуда в Очаков на барже бежал, а в Очакове тоже немцы. Теперь вот здесь…

— Та-а-ак, — протянул первый.

— Закурить бы. Очень курить охота! — Скручивая цигарку дрожащими от усталости пальцами, Павел сказал — Теперь бы только до оружия добраться.

— Может, и доберешься, в штабе решат… А это что за народ с тобой?

Павел пояснил. Автоматчики помогли вытащить шлюпку на отмель и, успокаивая плачущую женщину с ребенком, велели идти за ними:

— Пошли, там разберутся.

— Вот чудно, — произнес Павел, тяжело шагая по песку. — Чудно и обидно: все кручусь и кручусь рядом с домом, а попасть не могу. Вот опять Кинбурнская коса — совсем рядом дом.

— А откуда ты?

— Из Прогноев, тут рукой подать.

— Верно. Только порядок — есть порядок: время такое…

— Понимаю, — отозвался Павел. — В Покровку, что ли, ведете?

Автоматчики промолчали, делая вид, что не слышат. Но в этом их молчании он не почувствовал отчуждения, и сердце его, настрадавшееся за долгие месяцы фашистской неволи, билось возбужденно и радостно: «Наконец-то у своих. Значит, скоро можно будет опять драться, мстить гитлеровцам за все, что пришлось вынести…»

И все-таки Павлу Дубинде на этот раз повезло: дальше ему предстояло следовать в Херсон, путь лежал через родные, уже освобожденные Прогнои. Но везение это было горьким, оно не облегчило душу.

Дома он пробыл лишь одну ночь. Обнимая старенькую мать за плечи, Павел чувствовал, что не вынесет этих горьких минут, слыша такой родной и такой скорбный голос, полный безысходного отчаяния. Нечем было дышать.

— Паша, Пашенька, да что же это? Как же такое перенести? — заходилась в рыданиях мать. — Братьев-то твоих старших, Семена да Григория, погубили изверги. Сеня под Одессой сложил голову. А Гриша ден десять назад от тяжелых ран помер. Ох, господи!

— Ничего, мама, ничего, успокойся, — через силу говорил Павел. — Теперь я на свободе, рассчитаюсь за них, мама. За все рассчитаюсь…

— Отцу-то легче в сырой земле — не дожил до такого горя… И здесь, на селе, фашисты проклятые поиздевались. Земля пускай горит под ногами у них.

— Будет гореть, мама, — успокаивал ее Павел, понимая, что никакими словами такому горю не помочь. Но чем же и как еще можно поддержать мать в такие минуты?! — Мне пора, мама. Мне пора уходить…

— Куда же ты теперь, сынок?

— На фронт буду проситься. Сегодня же, прямо сейчас…

— Одно горе не приходит в дом: береги себя, Павлуша.

На рассвете мать вместе с дочерьми вышла проводить его, и он, закинув за спину вещевой мешок со скудным дорожным пайком, отправился в путь, не зная, не ведая, что ожидает его впереди и придется ли еще когда-нибудь возвратиться к домашнему порогу. Одно Павел знал твердо: что бы ни случилось в дальнейшем, сейчас у него цель одна — определиться в часть и как можно скорее взять в руки оружие.

Соколов с напарником отползли за кусты, минуту-другую Павел еще чутко улавливал шорох, который они оставляли за собой. Потом все стихло. А на проселочной дороге все ревели машины, ругались на чужом языке шофера. Но ни огонька не просачивалось оттуда, из темноты: боясь, что их обнаружат, гитлеровцы тщательно соблюдали светомаскировку. Лишь силуэты машин, орудий, солдат, сидевших в кузовах, различались довольно четко. И даже угадывались дома поселка, стоявшие за обочиной. Ни в одном из них также не было огней: жители, знать, ушли отсюда или попрятались по погребам, видя, что немецкие части отходят. А может быть, им запретили зажигать свет, и они сидели в темноте, со страхом прислушиваясь к тому, что делается на улице, дожидаясь своей участи.

— За мной, ребята! — Павел чуть приподнялся и, скрываясь за кустарником, побежал вдоль дороги, забирая правее, в обход, подальше от опасного места.

Они обогнули поселок с юго-восточной стороны, вышли к таким же затемненным и будто бы вымершим домам. Странно, но здесь, огибая подковой окраину, шла асфальтированная дорога. Не просохшая еще после дождя, она маслянисто поблескивала в лунном свете, шла вдоль палисадников, забирала влево и уползала в небольшой лесок, стоявший неподалеку темной стеной.

— Почему же фрицы на проселке вязнут, когда здесь такой проспект пустует? — недоуменно присвистнул Просолов. — Что-то тут, братцы, не так…

— Дорога-то на восток уходит, а они чешут на запад, — ответил насмешливо Павел. — Не по пути, знать…

— Они сейчас чешут кто куда, ни черта не поймешь! — произнес Яцкевич. — Круговорот какой-то, а не война: то в одну сторону пятки смазывают, то в другую… — Он притих на мгновение, и вдруг рука его напряженно стиснула локоть Павла. — Гляди-ка, старшина, какой-то тип на велосипеде катит. Видишь?

Павел пригляделся к дороге, куда указывал Яцкевич. Из-за крайнего дома, видимо, из леска, выкатил велосипедист. Он не особенно спешил, ритмично крутил педалями, за спиной торчал ствол автомата. Что-то уж слишком спокойной была его езда, точно он выехал на прогулку. Конечно, он ничего пока не подозревал и катил навстречу своей судьбе.

Если считать формально, разведчики вполне выполнили задание и со спокойной совестью могли возвращаться в полк. Подсознательно Павел чувствовал, однако, что сведений об оставлении поселка противником, о его отходе на северо-запад не то что не достает, но они могут быть еще точнее и объемнее. Потому-то он и повел своих разведчиков на другую сторону поселка, отправив Соколова с напарником в полк с докладом о движении вражеской колонны. И еще Павел надеялся на счастливый случай — вдруг подвернется «язык»?

В такой сложной обстановке, когда совершенно незнакомые, чужие места, черный без единого огонька, будто вымерший поселок, беспросветная ночная глухомань, в которой движутся вражеские части, — не очень-то просто разобраться. Кто знает, может, эта колонна машин с орудиями и пехотой, что буксует сейчас на размытой весенними дождями дороге, может, она вовсе и не отходит, а делает какой-нибудь хитрый обходный маневр? Для получения более точной информации в такой обстановке совершенно необходим «язык». И вот сама судьба посылает его в руки разведчиков в образе беспечного велосипедиста…

«Птица, конечно, нежирная, — прикидывал Павел, следя за ним, — так, замухрышка. Офицер вряд ли на велосипеде поедет. Но на безрыбье и рак — рыба…»

— Просолов, берем без шума, — распорядился он. — Кляп в рот — и в палисадник.

— Есть! — отозвался Просолов и тут же исчез, перемахнув на другую сторону дороги.

«Но почему он так спокоен в этой своей езде? — недоумевал Павел, наблюдая за приближающимся велосипедистом. — Ведь по самой середине дороги катит, стервец. Как к теще на блины! Значит, что-то дает ему право на такую уверенность?»

Павел не получал задания взять «языка», однако сейчас был как раз тот самый случай, когда ему самому, исходя из конкретной обстановки, приходилось «корректировать» приказ командования. Он ни на минуту не заколебался в своем решении — так надо, и за это его никто не осудит.

Немец-велосипедист был уже совсем близко. Слышалось шипение шин по мокрому асфальту. Вот он поравнялся с палисадником, за которым затаились разведчики. И вдруг в тишине раздался резкий удар — из кювета, с той стороны, метнули в колеса палку, — затем грохот падающего велосипеда, легкий, изумленный вскрик очутившегося на асфальте гитлеровца.

Через несколько минут Павел уже допрашивал пленного в доме. Тот был напуган и растерян. Совсем мальчишка, лет восемнадцати. Глаза зло сверкали, он что-то возбужденно лопотал, то и дело трогал на щеке ссадину. Он не знал ни одного слова по-русски. Это усложняло дело. В конце концов разведчики кое-что смыслили по-немецки. Удалось выяснить, что этот юнец — отъявленный негодяй. Он все пытался выкрикнуть, что русские обречены, все равно проиграют войну. Гитлер, дескать, приведет немецкую нацию к победе. И стискивал при этом в кулак худые, грязные пальцы, огрызался как затравленный зверек. Ему зажимали рот, чтобы не орал — услышит кто-нибудь ненароком — грозили, обозлившись, автоматом, но он лишь нагло усмехался при этом, показывая, что ему наплевать на смерть, что умереть он готов хоть сейчас, достойно, по его понятию, как полагается настоящему арийцу.

— Дура ненормальная! — обозлился Павел. — Сопляк!

— Гитлерюгенд, — заметил Яцкевич, понимавший лучше всех по-немецки.

— Я, я! — бил пленный себя в узкую грудь. Я — гитлерюгенд!

— Ну и дурак! Титьку бы тебе еще сосать, молоко на губах не обсохло!

— Во как фюрер молодняк обработал, — сказал Яцкевич. — В огонь и в воду за него полезут.

— Полезут, сволочи! — Павел взял пленного за плечо левой рукой, почувствовав, какое оно худое, без всякой силы, тряхнул слегка, точно опасаясь, чтобы не рассыпалось. — Щенок! Дунь — улетишь за версту! А еще воевать собрался, победить со своим придурком-фюрером. Ты куда катил на своем тарантасе? Отвечай!

Пленный захлопал глазами, не понимая, чего от него требуют. Потом, опять обозлившись, что-то горячо заговорил, тыкая пальцем в сторону шоссе, откуда приехал.

— Он говорит, что скоро оттуда подойдет новая часть, и мы все равно погибнем здесь, — с трудом' перевел Яцкевич. — Все до одного погибнем.

— Вот за это спасибо ему! — засмеялся Павел, довольный таким неожиданным оборотом. — Он, звереныш, даже не подозревает, какую услугу нам оказывает. Что он еще там лопочет?

— Приблизительно так: эта часть очень сильная, соединится с артиллерией, и тогда в этих местах русским дадут бой, после которого им уже не оправиться, и придется опять отступать, как в начале войны. Отступать до самой Сибири.

Разведчики сдержанно засмеялись. Пленный зыркнул на них с презрением и дал понять, что разговаривать больше не намерен.

— Ну и ну! — Павел покачал головой, насмешливо глядя на немца. А сам мысленно прикидывал: «Врет или не врет, паразит? Да, но откуда бы ему тогда знать о колонне с орудиями? Нет, должно быть, все же не врет, просто со злости брякнул… А тогда выходит очень серьезная картина. Получается, что автоколонна с орудиями действительно не отходит, а совершает какой-то хитрый маневр (о чем он было и сам подумал недавно) и, возможно, как раз для того, чтобы соединиться с этой самой новой частью, о которой с такой гордостью упомянул пленный. Соединиться и встретить наши наступающие войска. Ну, а если он все же брешет? Под угрозой такой сволочонок ни черта не скажет, хоть на плаху пойдет за своего сатану… Значит, нужны дополнительные сведения. А где их взять?»

И все-таки Павел почувствовал, что этот бесенок не врет — именно из-за своей дикой озлобленности не врет. И ему пришла счастливая мысль.

— Попробуй-ка выманить у него, — сказал он Яцкевичу, — как скоро будет здесь эта новая часть? Дескать, успеем ли мы унести ноги отсюда. Да разозли его, иначе он ни черта не скажет.

Яцкевич, с трудом подбирая слова, заговорил с пленным, замахал у него перед самым носом кулаками, но тот только засмеялся ему в лицо. В глазах у него вспыхнули победные искорки. Яцкевич вдруг расхохотался, шлепая себя ладонями по ляжкам.

— Я ему, — пояснял он, не переставая хохотать, — я ему по-другому, старшина, толкую: пока, мол, ваша липовая новая часть притопает, наши успеют подойти, и от нее ничего не останется. И артиллерию тоже в два счета накроем.

— Ну, а он что? — разведчики не успевали уследить за их разговором, с напряженным интересом следили за ними.

— Видите, слюной брызжет? Наши, говорит, будут здесь через два часа, а то и раньше. А русские, у вас, дескать, скверная организованность. Если обещают прийти сегодня, значит, не придут и завтра.

— Вот сучонок! — обозлился Павел. — Неужели так человеку можно мозги вывихнуть? В погреб запереть! Пускай поразмыслит, пока мы тут разберемся.

Тихо было кругом, только на дальней стороне поселка все слышался приглушенный шум — все еще буксовали на проселке автомашины с орудиями.

«Соколов уже добрался, конечно, в полк, доложил обо всем, — размышлял Павел. — Там уже наверняка принимают какие-то меры, готовятся нанести удар по колонне. В этом смысле все обстоит нормально, но ведь в полку не знают, что с другой стороны к поселку вот-вот подойдет новая вражеская часть. И возможно, как пригрозил этот пленный мальчишка, она в самом деле идет на соединение с колонной? Тогда обстановка серьезно меняется, и надо принимать какое-то срочное решение. Послать кого-нибудь в полк с донесением? А если этот паршивец припугнул только — и все? Нет-нет, надо самому во всем убедиться и тогда уж решать. А то таких дров наломаешь…»

Павел разбил группу надвое, решил пройти немного вперед, навстречу этой, пока еще не существующей новой части. Они оседлали дорогу с обеих сторон — по пять человек с каждой — и осторожно двинулись к крайнему дому, за которым почти сразу начинался лесок.

— Если что, без моей команды не стрелять! — уже на ходу предупредил Павел.

Он все жалел, что так и не удалось выжать из пленного одну немаловажную деталь — откуда и куда тот ехал на своем велосипеде? Или не хотел сказать, или на самом деле не понимал, паршивец, когда спрашивали об этом. А что с ним сделаешь? Не поставишь же его к стенке. Конечно, и сбрехнуть мог, как дважды два. Потому Павел и в полк решил не отправлять его — наплетет там невесть что. В «языках» тоже надо толк понимать… Нет-нет, только самому во всем убедиться — потом уж бить в колокола.

Разведчики дожидались, укрывшись в придорожных канавах напротив крайнего дома. На востоке чуть заметно серело, хотя до настоящего рассвета было еще не близко. Павел уж решил про себя, что прождет еще с полчаса, не больше и надо будет уходить. А то, чего доброго, из охотников и самим немудрено в дичь превратиться — места все же бойкие, не леса непроходимые, не болота топкие, какие в Белоруссии пришлось встретить…

И вдруг с той стороны, из леска, послышалось тонкое пожуживание мотора — словно шмель сердито гудит.

«Легковушка», — сразу определил Павел, прислушиваясь. Он знал, что не ошибается: столько приходилось в засадах определять по звуку, что за машина идет… Сейчас его удивляло другое: почему же легковушка идет одна? И это было загадкой, которая не поддавалась ему и от этого настораживала вдвойне.

— Кажется, «оппель», — произнес кто-то из разведчиков и, точно уловив озадаченность Павла, добавил — Один идет, без охраны.

— Считают, что дома у себя, — сказал Яцкевич. — Этот велосипедист тоже катил, как на прогулку.

— Внимательно слушать! — оборвал Павел разговоры, подумав, что Яцкевич, в общем-то, прав: здесь немцы пока спокойны. И не подозревают небось что у них перед самым носом делается… Иначе так вольно не вели бы себя. — Приготовиться! — легонько, но так, чтобы слышали и на той стороне дороги, крикнул он. — Огонь только по команде! Слушать внимательно!

Одинокое жужжание мотора нарастало, но было размеренным, монотонным — дорога, знать, шла ровно, без подъемов и спусков. Нет, ничто не говорило о том, что следом идут еще машины и мотоциклы. Машина с каждой минутой приближалась к поселку. Судя по всему, машина была военной, другой тут, во фронтовой полосе, делать нечего. Значит, рассуждал Павел, едет не какой-нибудь паршивый гитлерюгенд — те на велосипедах катают, — а бери чином повыше: наверняка офицер. А такой язык сейчас — чистое золото…

«Точно: «оппель»! — уже ясно различил Павел, когда машина почти поравнялась с крайним домом и находилась в каких-нибудь тридцати метрах. И крикнул приглушенно:

— По скатам бейте! Огонь!

Короткие автоматные очереди разорвали предрассветную тишину. Завизжали покрышки по асфальту; то ли их прошило пулями, то ли водитель резко затормозил. Машина пошла юзом, разворачиваясь радиатором прямо на Павла, и он ударил по лобовому стеклу очередью, беря чуть правее, туда, где находится шофер. Павел увидел, как брызнули осколки, и машина, совсем потеряв управление, вильнула влево, опять на середину дороги, еще несколько метров прошла юзом и остановилась. Мотор заглох.

— За мной!

Пригнувшись, Павел тенью метнулся к машине. Следом — разведчики. С другой стороны дороги — еще пятеро. Прильнул к боковому стеклу, мгновенно ухватил взглядом: шофер, уткнувшись лицом в баранку, неподвижно сидел с обвисшими вдоль тела руками, рядом с ним на сиденье застыл сраженный наповал офицер в фуражке с высокой тульей.

«Ах ты, черт возьми! — выругался Павел. — И этого зацепил. Он же мне живой нужен…» — И в сердцах, в непростительной обиде на самого себя, на свою оплошность с силой рванул заднюю дверцу, за которой еще не успел ничего разглядеть — стекла в задней части кузова были зашторены.

— Назад, старшина! — выкрикнул кто-то рядом, налегая на дверцу плечом, стараясь ее захлопнуть.

И только тут Павел увидел за сдвинутой на сторону шторой свирепо оскаленную собачью морду. Огромная овчарка, рыча, кидалась изнутри на стекло, в одно мгновение растерзав шторку, в лютой ярости билась сильной грудью о дверцу, пыталась вырваться наружу. На заднем сиденье он заметил жавшегося к дальнему углу человека в офицерской фуражке и реглане, пытавшегося выхватить из-за пояса пистолет. С другой стороны стекло оставалось зашторенным, разведчики не могли его видеть оттуда.

— Дверцу! Левую дверцу рвите! — крикнул Павел. — Не стрелять!

Но дверца оказалась закрытой на замок, ее трясли так, что ходуном ходил весь тяжелый корпус машины, но она не поддавалась. Тогда Павел распахнул переднюю дверцу, тело убитого офицера вывалилось наружу. Овчарка метнулась через спинку сиденья на Павла. Он чуть отпрянул и дважды выстрелил ей в голову. Взвизгнув, собака рухнула на дорогу и затихла.

— Руки! — скомандовал Павел, направив автомат на офицера. — Бросай оружие, гад!

Тот руки не поднял, лишь с каким-то брезгливым презрением швырнул к ногам Павла браунинг.

— Кто вы такие?! — с возмущением, без всякого страха и довольно спокойно сказал офицер. И, уже повысив голос, выкрикнул — Как вы смеете?! Прочь!

— Вылазь к чертовой бабушке! — приказал Павел. — По-нашему лопочешь? Очень даже кстати. Сейчас и потолкуем… Ребята, вытряхните его из катафалка! Машину в кювет, а его в дом — поглядим, что за птица.

Оставив несколько человек у дороги для наблюдения, Павел вошел в дом. Здесь, как и в других домах поселка, были видны следы поспешного бегства: вся мебель цела, широкая кровать аккуратно застелена, в застекленном шкафу так ж© аккуратно расставлена посуда. На кухонном столе горка чистых тарелок, остатки еды и лишь на полу валялись обрывки газет, какое-то тряпье — видать, хозяева захватили с собой только самое необходимое.

Офицер вел себя довольно странно, держался независимо, точно не в плену оказался, а пришел к себе домой. Он уселся в глубокое кресло и вопросительно, даже с некоторым вызовом оглядел разведчиков, их грязные маскхалаты и телогрейки.

— И что же дальше? — спросил насмешливо, с заметной издевкой в голосе.

Павел часто удивлялся тому, что многие немецкие офицеры, с которыми ему приходилось иметь дело — а их было не так уж и мало — неплохо владеют русским языком. С одной стороны, это облегчало задачу — можно кое-что выжать из них на первых порах. Позже в штабе, куда их обычно доставляли разведчики, они давали соответствующие показания. Ну, а ему очень и очень бывает необходимо пообщаться с ними, со свеженькими — время зачастую не терпит, кое-что надо знать незамедлительно… Но с другой стороны, он люто ненавидел их за то, что они говорят по-русски: значит, заранее изучали! Нет, не с добрыми целями изучали, не для того, чтобы лучше узнать русский народ, его культуру, обычаи, а чтобы командовать им, распоряжаться, повелевать. Выходит, и это предусмотрели…

Так рассуждал Павел. И вот сейчас перед ним сидел один из них. Сидел в глубоком кресле, надменно посматривая на разведчиков.

— Встань, шкура! — вне себя, еле сдерживаясь, шепотом выкрикнул Павел, ухватив офицера за плечо. — Встань и сними реглан! Я посмотрю, кто ты такой есть! А не то…

— A-а, понимаю, — невольно поднимаясь и бледнея, но в то же время с презрительной усмешкой оглядывая грязные, затасканные телогрейки и шинели разведчиков, произнес офицер. — Я понимаю: берите. Но это мародерство!

На реглане у него не было погонов, и Павел, желая убедиться, в каком он звании, отдернул меховой отворот — на кителе, под ним, сверкнул плетеный генеральский погон.

— Об эту шкуру твою фашистскую ноги побрезгую вытереть, — с презрением сказал Павел. — Куда ехал? Откуда? Отвечай! — И направил в грудь генералу автомат.

Разведчики молча смотрели на пленного.

Он, видимо, понял, что такой разговор может принять слишком серьезный оборот, оправил реглан и уже сговорчивее, но с достоинством произнес:

— Я генерал. Вы не имеете права так обращаться со мной!

— Вздернуть бы фашиста сейчас на дереве, — угрожающе сказал Яцкевич. — Прикажи, старшина!

— Вы не посмеете! — возмущенно воскликнул генерал. — Вам придется отвечать за самоуправство!

— Перед кем? — усмехнулся Павел, почувствовав испуг в его голосе. — Мы здесь судьи: сами осудим, сами и приговор приведем в исполнение. Отвечай, откуда и куда ехал?

— Я высший командный состав. Вы, солдаты, не имеете права меня допрашивать! На такие вопросы я могу отвечать только равным по званию.

— Ишь, гусь какой, — засмеялся Просолов, — заговорил… Может, прикажешь тебя к самому товарищу Сталину доставить? А на березу, значит, не желаешь?

— Могу дать ценные сведения, — вытягиваясь по-военному и решительно вскинув голову, произнес генерал. Он, видимо, и в самом деле поверил, что разведчики могут вздернуть его. — Этой дорогой скоро пойдут механизированные части. Но полные сведения я дам только вашему командованию. — Сделал небольшую паузу, взглянул на Павла и, недоуменно пожав плечами, спросил — Но как вы здесь оказались? По нашим сведениям, ваши части еще далеко. Вы не должны быть в этом районе…

— Это по вашим. Потому так и ехали свободно, без охраны?

— На все другие вопросы я буду отвечать только вашему командованию.

— Да уж ответишь, никуда не денешься. Жить-то небось хочешь… Доставить его в штаб! — распорядился Павел. — Двое останутся со мной, проследим за дорогой до рассвета: кажется, тут и на самом деле что-то предвидится… Остальные — в часть. — Кинул взгляд на генеральские сапоги, покачал головой, представив по какой грязище ему придется тащиться. Усмехнулся — Ничего, дотопаешь, ваше гитлеровское превосходительство, — здесь недалеко. Да и земля под ногами теперь своя у тебя, немецкая — может, удержит, не провалится.

— Товарищ старшина, а что с этим делать, со зверенышем, которого в подвале заперли?

— Пускай посидит, может, одумается. Освободим поселок, сдадим куда надо. Не до него сейчас. А теперь срочно в полк. Пуще глаза генерала беречь — важная птичка в сети залетела.

…Нашему командованию гитлеровский генерал сообщил, что является командиром мотомеханизированного соединения, которое по приказу свыше отходит северо-западнее, чтобы соединиться с другими частями и дать неожиданный, встречный бой русским. Он сообщил также, что его соединение через полтора-два часа будет в поселке, где он так неожиданно попал в руки русских разведчиков. И генерал, предвидя близкий разгром немецких войск, полагая, что уже ничего нельзя поправить в проигранной войне, понимал, что настало самое время подумать и о собственной судьбе, — не соврал, дал весьма точные показания: через два часа мотомеханизированное соединение действительно подходило к поселку по той самой асфальтированной дороге, на которой ночью, перед самым рассветом провела операцию группа разведчиков под командованием гвардии старшины Павла Дубинды.

Но войти в поселок растянувшейся длинной колонне так и не пришлось. Наши артиллеристы внезапным и точным огнем подбили головные и хвостовые машины с орудиями, заперли колонну на узкой дороге. Образовалась пробка. Шофера, пытаясь хоть как-то выйти из положения, норовили развернуть машины. Трещали, ударяясь, борта грузовиков, орудия скатывались в кювет, опрокидывались, задирали в небо стволы. Бросая технику, спасаясь от артиллерийского огня, гитлеровцы кинулись в лес. Но там их встретили автоматным огнем.　

Вскоре дорога совсем обезлюдела. Лишь в хаотическом беспорядке, словно скучившееся стадо, смешались на ней тягачи, машины, орудия. На некоторых грузовиках еще работали моторы — шоферы так и не успели их выключить…　

Пожалуй, об одном только пожалел Павел после этого успешного боя. Примерно через полчаса, когда уже все затихло, неожиданно появились немецкие самолеты и вдребезги разнесли свою же колонну; то ли приняли ее за чужую, то ли узнали каким-то образом, что она оказалась в руках русских. И Павел пожалел, что ни за что, ни про что загублена хорошая техника, ее вполне можно было повернуть против немцев…　

Этим же утром была разгромлена и вражеская автоколонна, которая почти всю ночь буксовала на размытой дождями проселочной дороге…

«Значит, ротный убит, атака скисла… Пока не уничтожим пулеметы, усадьбу не взять, — размышлял Павел. — Немчура, видать, крепко там засела, патронов, поди, вволю… Что же делать? Что делать? Не валяться же на самом деле здесь до ночи. Вот он, этот господский двор, а сунься-ка… Может, попросить артиллеристов еще разок огоньку подбросить? Но они небось и позиции давно сменили — вон на каком участке полк наступает, им везде поспеть надо. Да, полк наступает, а мы застряли. Вот ведь оказия… И все-таки надо попытаться атаковать еще разок!»

Павел послал часть своей группы на другой фланг, чтобы она занялась левым пулеметом и, когда разведчики перебрались к тому, дальнему краю, когда все было готово к новой атаке, резко поднялся, вскинул над головой автомат.

— Рота-а! За мной! Впере-е-д!

На этот раз рывок роты был столь стремителен, что гитлеровцы, уверовавшись, должно быть, в надежности своего положения, полагая, что русские до наступления темноты вряд ли осмелятся атаковать, на какое-то время замешкались. И этого, этой неожиданной и счастливой паузы, как раз было достаточно, чтобы успеть проскочить пристрелянный участок поля, ее как раз хватило для нанесения удара: рота прорвалась к крайним строениям усадьбы и вновь, но теперь уже за надежным укрытием, залегла. А несколько минут спустя левый пулемет противника замолчал, и Павел мысленно поблагодарил своих разведчиков. Но правый, ближний к нему, продолжал лихорадочно вести огонь, как только бойцы пытались продвинуться вперед.

— Надо заткнуть глотку и этому, иначе он всех нас перекосит, — сказал Павел Соколову, стараясь поточнее определить, где засели вражеские пулеметчики. Но это ему не удалось, примерно угадывал, откуда они бьют, а вот точно засечь не удавалось. — Давай за мной, там разберемся. Пошли!

Они доползли благополучно до колодезного сруба, затаились.

— Откуда же он бьет? — шепнул недоуменно Соколов.

— Черт его знает. — Павел приготовил гранаты. — Сейчас мы его выманим: не выдержат нервишки — откликнется. — И швырнул первую гранату наугад, в том направлении, откуда доносилась прежде стрельба.

Взрыв взметнулся метрах в двадцати, впереди и чуть справа. И сразу же пулемет отозвался длинной очередью, словно только и дожидался этого мгновения. Теперь Павел точно определил его нахождение.

— Ну вот, и голосок подал. Только это и требовалось. — Другую гранату Павел бросил точно: разом пулемет захлебнулся. Тогда Павел, уже не опасаясь, поднялся возле сруба во весь рост.

— За мной, ребята! Рота, в атаку!

Лишившись пулеметов, гитлеровцы заметались по усадьбе, по окопам — оказалось, здесь проходила вторая линия обороны. Но дальше отступать им было некуда: кругом все та же открытая местность, голое белое поле, и они волей-неволей приняли бой. Теперь и в этих окопах тоже вспыхнула рукопашная схватка. Трещали автоматные очереди, щелкали выстрелы, вспыхивали разрывы гранат, стоял над усадьбой грохот и гул. Недалеко от места схватки горел сарай, подожженный нашими артиллеристами, оттуда несло чадом, едким дымом, точно горела резина.

А метрах в двадцати от окопов стоял, накренившись на правый борт, немецкий танк с разбитыми траками — должно быть, тоже подбитый при артналете. Пробегая мимо, Павел заглянул ему под днище, увидел в просвете, что офицер и трое солдат бегут к танку, и почему-то ему показалось, что они хотят забраться в него и открыть огонь из пушки и пулемета: оружие было исправно. Он бросился под днище, вскинул на руку автомат. Но офицер опередил его, выстрелил на бегу из пистолета. Сильно и тупо ударило в плечо, но пуля лишь вырвала клок из полушубка. Гитлеровцы успели залечь. Тогда Павел выхватил гранату и, лежа, прямо из-под днища танка метнул ее, как метают диск. Громыхнул взрыв. Солдаты, все трое, были убиты наповал. Офицер, легко раненный, пытался выстрелить из пистолета, но замешкался. Павел выхватил у него оружие, пнул ногой в бок.

— Не балуй, дура! Пулю захотел?!

Тот глядел на него умоляюще.

Какой-то незнакомый боец вел мимо двоих пленных солдат, Павел сразу же определил, что бой почти выигран и дело, должно быть, идет к концу. Крикнул ему:

— Эй, браток, возьми уж и этого заодно. Сгодится!

Бой действительно уже стал стихать, переметнулся на дальнюю сторону усадьбы. Павел жалел, что не удалось снять с немецкого танка пулемет — заклинило ствол. Он хорошо изучил немцев за годы войны, знал, что и сейчас, когда для них не остается почти никакой надежды, не все из уцелевших сдадутся в плен. Попытаются уйти полем. Вот тогда наступит самая пора достать их из пулемета. Так оно и вышло. Только пришлось ему бить им вслед уже из «Дегтярева», который как нельзя более кстати притащили откуда-то разведчики.　

…На рассвете передовые подразделения 293-го гвардейского полка вышли к сильно укрепленному пункту Бладиау. Судя по всему, гитлеровцы готовились дать здесь еще более жестокий бой — населенный пункт был охвачен по окраине линией окопов, в которых устроены пулеметные гнезда, засели автоматчики. А в разрыве этой линии, обращенной лицом к наступающим, находилась артиллерийская батарея из трех 150-миллиметровых орудий. Она вела интенсивный огонь и очень мешала продвижению полковых подразделений. Во всяком случае эта батарея при поддержке пулеметов и автоматчиков могла на этом участке нанести большой урон, если было бы решено взять населенный пункт Бладиау с боя.　

Об этом как раз и думал Павел Дубинда, наблюдая из небольшой рощицы за окопами противника. Наши артиллеристы уже несколько минут обстреливали вражеские позиции, снаряды ложились кучно, но несколько в стороне от батареи, которая вела ответный огонь. Наблюдая за ней и досадуя, что полковые артиллеристы никак не могут ее накрыть, Павел понимал, что артналет должен вот-вот прекратиться, роты пойдут на штурм окопов и самого населенного пункта, и эта батарея может здорово помешать всему делу.　

— Надо как-то расправиться с этими пушками, — сказал Соколов, лежавший рядом и тоже наблюдавший за безнаказанной стрельбой немецких орудий. Он ровно подслушал мысли своего командира. — Надо ударить, старшина. Иначе они такое устроят, как в атаку ребята пойдут…　

— Надо, Соколов, надо. Но вот как? В лоб не полезешь, точно куропаток перебьют. Рядом с батареей пулеметы, автоматчики. Сунься только…　

Взвод разведчиков выдвинулся намного вперед основных подразделений полка. Павел знал, что обязательно должен разделаться с вражескими орудиями, коль уж артиллеристы не накрыли их при артналете — иначе они и на самом деле натворят беды. Но он видел, что лобовым ударом вряд ли добьешься успеха, только зря людей можно погубить: напорешься на пулеметный и автоматный огонь — и баста, лежи под градом пуль, грызи землю. Нет, тут надо что-то похитрей придумать. И как можно скорей. Соколов прав, пойдут ребята в атаку, такое эта чертова батарея закатить может, что потом и не расхлебаешься…　

— Вот что, ребята, — обратился Павел к разведчикам. Он с интересом вот уже несколько минут присматривался к придорожной канаве, что пролегала метрах в сорока, но дальше эта самая канава вроде бы оканчивалась каким-то странным сооружением, напоминающим огромного диаметра трубу. — Вот что, ребята, пока наши пушкари долбят немецкие окопы, попробуем зайти батарее с левого фланга. Под шумок, пока идет обстрел, фрицы меньше всего думают о налете. Надо таким подарком воспользоваться. И еще одно — обязательно держаться канавы, а дальше… Там будет видно. Пошли!　

Разведчики выскользнули из рощицы, побежали, низко пригибаясь, по канаве. Тонкий ледок, народившийся за ночь и не успевший окрепнуть, проминался, хрустел под ногами, талая вода разлеталась из-под сапог. Слева, метрах в трехстах, все рвались возле вражеских позиций снаряды, черными фонтанчиками всплескивалась земля. Басовито, тяжело ухали, заглушая разрывы, вражеские орудия. Воздух словно бы уплотнялся, звенел, когда над головой в сторону наших позиций проносились тяжелые снаряды.　

— Давай, давай, ребята, торопись! — покрикивал на бегу Павел. — Вот-вот наши пойдут, артиллеристы закончили обработку… Все, ложись! Дальше только по-пластунски!　

Канава обрывалась, дальше тянулась огромная толстая труба, как раз в направлении населенного пункта. Она шла мимо позиций батареи, огибала ее несколько сбоку. Это было очень кстати, и Павел сразу оценил всю выгодность положения. Вдоль нее, вдоль этой спасительной магистрали и поползли разведчики один за другим, с каждой минутой приближаясь к вражеским орудиям. Оставалось уже метров двести, может быть, меньше, и Павел предупреждающе поднял над головой руку: дальше не двигаться. Он отчетливо видел суетящуюся возле орудий прислугу, небольшое, короткое пламя, вырывающееся из стволов при выстрелах, и то, как подносчики берут из ящиков новые снаряды и подносят их к орудиям… В таких случаях Павел предпочитал точный и верный удар гранатами, но сейчас на таком расстоянии это исключалось, и он пожалел, что ближе подползти не удастся — труба забирала в сторону — и немцы могут их обнаружить. Значит, оставалось одно, и он передал по цепи, чтобы разведчики как можно более тщательно выцелили позиции батареи. Павел знал, что каждый из его ребят стреляет превосходно из всех видов оружия — и все-таки передал такой приказ, чтобы подчеркнуть особую важность момента. И когда увидел, что все они готовы и с нетерпением ждут его сигнала, подал короткую команду:　

— Огонь!　

Все двенадцать автоматов ударили разом, торопясь, словно бы обгоняя друг друга, и это было так неожиданно для немцев, что они на какое-то мгновение оцепенели. Это походило на остановленный кинокадр, и это мгновение очень дорого обошлось немцам. Павел видел, как под огнем падают возле орудий вражеские солдаты, как мечутся оставшиеся в живых, стараясь укрыться за орудийными щитами, за нагроможденными рядом с площадкой ящиками. Пули настигали их на бегу. Но вот из вражеских окопов поспешно ударили пулеметы; труба, за которой залегли разведчики, загудела от ударов пуль.　

Вражеские орудия замолчали. И почти тут же от рощицы, сзади, уже поднялась одна из рот, и бойцы короткими перебежками двинулись вперед, то падая на бегу, то вскакивая опять и продолжая бежать. И вдруг орудия, переставшие было стрелять, ударили вновь — уцелевшая прислуга, те, кто остался после налета разведчиков, пришли в себя и принялись опять за свою работу. И это было тем более досадно, что немцы вновь открыли огонь как раз в тот момент, когда наша рота пошла в наступление. Орудия били по наступающим, снаряды рвались, отрезая им путь к окопам. Медлить нельзя было ни минуты. Павел поднялся, крикнул:　

— Бросок на батарею! За мно-о-й!　

Разведчики мигом поднялись и, рассыпавшись, пригибаясь под градом пуль, бросились вперед. Они бежали напористо, стремительно, строча на бегу из автоматов, что-то крича в горячке, грохоте боя, свисте пулеметных очередей. И это было счастливым чудом, что никто из них пока не упал сраженным, прорываясь сквозь эту дикую, свинцовую метель.　

— Полу-у-ндр-р-а-а!　

Через минуту, которая показалась целой вечностью, когда они одолели уже половину расстояния и казалось, что бежать дальше не было никакой возможности — таким плотным был встречный огонь, — неожиданно стало легче. Немцы вынуждены были перенести основной огонь по наступавшей роте.　

Разведчики, почувствовав облегчение, понимая, что такое может длиться несколько секунд, рванулись, точно пришло вдруг второе дыхание, к батарее. Прислуга, слабо отстреливаясь, кинулась от орудий врассыпную.　

— Соколов, отрезай их с фланга! — Павел на бегу дал длинную очередь «от живота». Успел заметить: двоих немцев так и занесло в сторону, точно равновесие не сумели удержать. — Не давай другим уходить, с фланга отрезай!　

Уже можно было достать орудия гранатами — метров тридцать каких-нибудь оставалось, но Павел вдруг совершенно отчетливо понял — сначала, вгорячах-то и не подумалось, не до того было, — что делать этого не следует ни в коем случае, что сейчас самое время попытаться взять их целыми и ударить из них по вражеским позициям, по этим пулеметным гнездам, которые буквально прижали к земле наступающую от рощицы роту. И тотчас же он услышал рядом чей-то истошный голос:　

— Старшина, они пушки хотят взорвать! Шнуры, сволочи, подожгли!　

Павел окинул взглядом площадку, на которой разместилась батарея, и выругался с досады: ко всем трем орудиям, возле которых не было уже ни души, по бикфордовым шнурам бежали тоненькие струйки огня, разбрызгивая струящиеся огненные фонтанчики. Он хотел было броситься к дальнему орудию, но видел, что уже не поспеет к нему, шнур там был намного короче, почти весь сгорел и вот-вот последует взрыв. Тогда он рванул из ножен финку, полоснул по горящему шнуру, тянувшемуся к ближнему орудию, заметив, что в этот же самый миг кто-то из разведчиков перерубает другой, крикнул что есть мочи:　

— Ложись!　

И вместе с его голосом, вместе с тем мгновением, когда сам бросился на землю, раздался оглушительный взрыв. Он очень опасался, что сдетонируют снаряды — они лежали чуть поодаль в ящиках, — тогда и костей не соберешь. А может, и того хуже, и к этим самым ящикам тоже подведен шнур? Но рвануло не очень сильно и, почувствовав, как слабо дрогнула земля, Павел понял, что снаряды не взорвались! Он поднялся. Взорванное орудие лежало, завалившись на левый бок, длинный ствол упирался в разжиженную глину. Но два других орудия были совершенно целехоньки.　

— Разворачивай орудия! — счастливым голосом крикнул Павел, наваливаясь плечом на колесо. — Живо снаряды!　

Справа, уже значительно оторвавшись от рощицы, редкими цепями наступала рота, следом из той же рощицы вытягивалась другая. Гитлеровцы весь огонь сосредоточили на них.　

— По фашистским гадам! Огонь!　

Рявкнули, содрогнувшись, оба 150-миллиметровых орудия, круша немецкие окопы, над которыми взлетели обломки досок, бревна, нависла черная, вспучившаяся земля, медленно оседая.　

— Заряжай! Прицел тот же! Огонь!　

Наступавшие роты, видать, поняли, что произошло, почувствовали, как сразу же ослаб огонь противника, и бросились в атаку. Загремело мощное «ура!» А разведчики все били и били из орудий по вражеским окопам до тех пор, пока не появилась опасность задеть своих.　

Населенный пункт Бладиау дымился впереди. Над островерхими черепичными крышами домов плыли рваные клочья порохового дыма, а над ними в вышине, в совершенно чистом и по-весеннему глубоком небе шел воздушный бой. Ревели, ярясь, моторы, стрекотали пулеметы, сверкали под солнцем юркие, стремительные истребители.　

— Товарищ старшина, переносить огонь на Бладиау? Там они тоже, гады, засели. Снарядов еще много!　

— Отставить! Чего зря дома рушить… — Павел взмахнул автоматом. — Поможем ребятам выбить фрицев из окопов. За мной!　

Через несколько минут во вражеских окопах уже кипела рукопашная. Подоспевшие подразделения полка неудержимой лавиной обрушивались на гитлеровцев и те, не выдержав такого мощного натиска, стали спешно отходить назад. К вечеру населенный пункт Бладиау был взят. Одними из первых ворвались на его улицы разведчики гвардии старшины Павла Дубинды.　

…Странно, но именно теперь, когда гитлеровцы в третий раз за этот день полезли на позиции взвода, Павел вдруг вспомнил о недавнем бое. Может, потому вспомнил, что опять стала бить через головы своих вражеская артиллерия, и снаряды, сотрясая, перетряхивая изрытую в предыдущих обстрелах землю, все ближе и ближе ложились перед позициями взвода. За разрывами еще довольно далеко были видны вражеские цепи. Немцы шли в рост со стороны господского двора Штутекен, но перед ними лежало открытое поле, потому Павла и не очень пока беспокоила назревавшая атака. Больше он опасался, как бы артиллерия не накрыла. Но пока немцы стреляли с хорошим недолетом, и разведчики, устроившись в отбитых накануне окопах, ждали, когда противник перестанет вести артобстрел и вновь пойдет в атаку. И вот гитлеровцы наконец пошли.　

А может, потому вспомнил Павел сейчас о том недавнем бое, что неподалеку, слева от позиций, которые он занимал со своим взводом, стоит подбитая вражеская самоходка и четко на фоне светлого неба торчит ее черный, длинный ствол. Даже не сам бой врезался в память, а вот такой же огромный ствол самоходки…　

Но где это было? В Шталлупенене? А может, в Каттенау? Нет, кажется, все-таки в Каттенау… Впрочем, разве все упомнишь? Тут голову сломишь, если все бои в памяти удерживать и вспоминать — столько их было уже только здесь, в Восточной Пруссии… В памяти всплывало только одно: комбат Филипповский, командир батареи Богуславец с радистами и он, Павел Дубинда, с группой своих разведчиков с ходу ворвались на первый этаж большого дома в центре города. На улицах и на верхних этажах этого дома шел бой. Радисты спешно налаживали связь — Богуславец торопил их, хотел передать данные для своей батареи. И вдруг зазвенели уцелевшие стекла, с треском вылетела рама и сквозь окно, прямо в полуразрушенную комнату, просунулся огромный ствол вражеской самоходки. Снаружи ревел мотор. Раздались выкрики:　

— Рус, сдавайся!　

Комбат Филипповский, разведчики кинулись к соседним окнам, отбиваясь автоматным огнем от наседавших гитлеровцев. Пожалуй, тогда, в те напряженные минуты, Павел успел подумать, что уж вряд ли выпутаться из такого положения, что это конец и, значит, надо его достойно встретить, как и полагается советскому человеку, солдату…　

— Рус, сдавайся, вы окружены! — орали снаружи нахальными голосами. — Сопротивление бесполезно!　

Огромный ствол самоходки хищно елозил по комнатному пространству, точно выискивал, высматривал цель. В небольшом, тесном помещении он казался прямо-таки гигантским. Сейчас прогремит выстрел, рухнут потолок, стены, перекрытия, а может, весь этот полуразбитый дом рухнет разом — и конец. В окна не выпрыгнешь: снаружи немцы только того и ждут.　

Надрываясь, кричал в телефонную трубку радист. Наконец ему ответили, Богуславец выхватил у него трубку, и закричал на батарею, чтобы немедленно дали огня. Тут уж никто и не думал, что свои же могут накрыть…　

— Рус, сдавайся!　

— А кукиш не хочешь?!　

Ствол, уставившись в стену, вздрогнул, но выстрела не последовало. На улице стали рваться снаряды, мотор нервно взвыл, самоходка резко взяла назад и ствол уполз из комнаты, будто его вытянули.　

Тогда они — и комбат Филипповский, и Богуславец с радистами, и он, Павел, со своими разведчиками — едва-едва вырвались из огненного пекла и, что тут ни говори, а военное счастье все же было на их стороне… Ну, а теперь как, на чьей стороне оно окажется?.. Да, пожалуй, это был бой за Каттенау, а не за Шталлупенен… Запал же ведь в память этот ствол самоходки! Ну чего в нем особенного?! Вон и сейчас перед глазами торчит такой же… А что же стало так тихо? Ах, вон оно что: немцы прекратили обстрел, значит, вот-вот полезут.　

— Старшина, до двухсот гавриков прут на нас! — Это Соколов сбоку подполз. — Уважают: на пустяк такую банду не пошлют.　

— Густовато. Почти по два десятка на брата, — отозвался Павел, обругав себя за посторонние мысли — не до них теперь. — Жаль, пулеметика нет, Соколов. Ох, как жаль! — Он знал, что и боеприпасы почти на исходе, что для хорошего боя их и на полчаса не хватит, и, повернувшись к разведчикам, крикнул — Патроны беречь!　

Немцы уже были недалеко, бежали в рост, громко горланили, подбадривая себя. Уже можно было встретить их плотным огнем, но Павел медлил отдавать команду, выжидал, когда подойдут поближе.　

— Нализались, сволочи, ишь как прут, — прилаживая автомат, бросил Соколов. — Ну, идите, идите, опохмелитесь!　

Павел тоже заметил, что немцы пьяны, и это его успокоило. Это его вполне устраивало. Не раз приходилось ему иметь дело с подвыпившими гитлеровцами, хмельное придавало им смелости, нахальства, но лишало их самого главного, самого необходимого в бою — расчетливости и точности действия. Он окинул взглядом наступавшие цепи, уже можно было различить лица бегущих — метров семьдесят оставалось — и, выждав еще несколько секунд, таких мучительно долгих и в то же время таких необходимых, коротко и резко выкрикнул команду:　

— Круши их, ребята! Огонь!　

Автомат забился в руках. Справа и слева, припав к брустверу окопа, били навстречу бегущей, неистово орущей лаве разведчики. Вражеские цепи редели на глазах, немцы валились, скошенные огнем. Но оставшиеся в живых ошалело неслись вперед. Расстояние сокращалось стремительно.　

Катастрофически убывал боезапас.　

— Гранаты! Бей гранатами!　

Впереди, метрах в двадцати, густо всплеснулись взрывы. Стеной поднялась земля. Было хорошо видно, как бегущего, самого ближнего к окопам гитлеровца подбросило взрывом над этой стеной, как он, уже, видимо, убитый, согнувшись, поджав к подбородку колени, перевернулся в воздухе, точно делал какое-то невообразимое, чудовищное сальто, и пропал за клубами дыма и пыли.　

Нет, Павел видел, в контратаку идти нельзя; в яростном, озлобленном порыве опьяневшие гитлеровцы — а их оставалось не так уж и мало — сомнут небольшую группу разведчиков, растопчут, как мчащееся, обезумевшее стадо может растоптать и снести все, что попадется на его пути. На какую-то долю секунды Павел пожалел было, что слишком поздно приказал открыть огонь, но тут опять подумал о боеприпасах, о том, что все равно на такой жаркий бой их не хватило бы и все равно пришлось бы подпустить немцев ближе, на расстояние гранатного броска.　

— Гранаты, гранаты! — кричал он, меняя диск. Успел с тревогой подумать: «Последний…» и, чуть подавшись из окопа — в лицо словно степным горячим ветром пахнуло, — сам швырнул гранату в набегавших гитлеровцев.　

Видя, что наступил тот самый критический момент боя, когда каждая секунда промедления может стоить очень дорого, уже почти не заботясь о том, что произойдет потом, позабыв о себе, Павел в полурост поднялся, вырос над бруствером окопа и полоснул длинной очередью вдоль поредевшей вражеской цепи,　

— Не жалей патронов! Круши!　

Перед самыми окопами встал новый огневой вал. И немцы не выдержали, повернули вспять. За оседающей пылью и дымом мелькали их спины, каски, и уже можно было спокойно и расчетливо, точно на стрельбище, ловить мишень и бить наверняка.　

И вдруг встревоженный голос Яцкевича:　

— Старшина, пулемет с левого фланга!　

В разноголосице боя Павел не сразу различил деловитую, даже спокойную скороговорку ручного пулемета.　

— Успели подтянуть, сволочи! — Павел спрыгнул в окоп. — Укрыться всем. Яцкевич, Просолов, за мной!　

Прикрывая отход своих солдат, пулемет бил с левого фланга, метров с пятидесяти. Через две-три минуты разведчики уже были на полпути к нему. Двое пулеметчиков укрылись за бугорком. Виднелись только их каски да раструб ствола, из которого выскальзывало бледное при дневном свете пламя.　

— Устроились, субчики, постреливают себе, — зло сказал Просолов. — Гранату, старшина? Точно накрою…　

Павел остановил его жестом.　

— Пулемет позарез нужен. Заходим слева. Пошли!　

Они быстро поползли, огибая по кривой небольшой участок проселочной дороги. Павел боялся, что пулеметчики перестанут стрелять, подхватят пулемет и побегут следом за своими. И еще он опасался, что они попусту растранжирят весь боезапас, тогда на кой черт будет нужен этот пулемет.　

Разведчики торопились. Заползли сбоку, отсюда до пулемета оставалось не больше тридцати метров. Павел прицелился и, жалея патроны, дал короткую очередь. Немец, тот, что оказался ближе, сразу же ткнулся лицом в землю, но другой вскочил и бросился бежать вдогонку отступавшей цепи, крича что-то несвязное и взмахивая руками, — он был похож на огромную птицу, тщетно пытавшуюся взлететь.　

Разведчики рванулись к пулемету. Рядом лежали металлические коробки с лентами. Павел развернул пулемет, припал к нему и хлестнул длинной, захлебывающейся в яростном рокоте очередью.　

— Улепетываете, гуси-лебеди! Получайте!　

Отступавшую цепь словно закачало из стороны в сторону. Потом она, редея, шарахнулась вправо и скрылась за постройками господского двора.　

Павел подхватил пулемет, бросил Яцкевичу:　

— Ленты берите!　

И, оглянувшись в сторону окопов, махнул рукой:　

— Дава-а-а-й! К усадьбе дава-а-а-й!　

Разведчики ворвались в господский двор Штутекен, не остывшие еще от жаркого боя, готовые вступить в новую схватку. Но навстречу им с поднятыми руками выходили из-за построек угрюмые, потрепанные гитлеровцы, косились на них с опаской, бросали оружие и становились в сторонке.　

— До прихода наших взять под строгую охрану, — распорядился Павел. — Организовать наблюдение…　

Он стоял в истерзанном пулями и осколками полушубке, устало заложив за спину руки, с брезгливым сочувствием смотрел на пленных и ему вдруг невообразимо дикой, исковерканной и нелепой представилась судьба этих совершенно опустошенных людей. Неужели стоило столько лет воевать, убивать других, умирать самим паскудной смертью ради вот такого конца!

Просвет между деревьями все ширился, впереди объемно светлело, раздавалось огромное пространство, будто там, за лесом, до самого горизонта лежало море. Но эта чуть посветлевшая объемность, казавшаяся здесь, в густой темноте леса, такой огромной, исходила от зачинающегося рассвета. Разведчики сразу же поняли это обманчивое восприятие, как только вышли из леса. Перед ними спокойное и совершенно недвижимое лежало большое озеро, укрытое, словно плотным облаком, серым туманом. Берегов не было видно — они тоже скрывались в тумане. Лишь у ближнего берега темнела узкая полоска воды, но и она метрах в тридцати пропадала в вязкой, густой пелене.　

— Дождемся рассвета здесь, — сказал Павел, внимательно оглядываясь, прислушиваясь к тишине. — Ни черта не видать. Вести самое тщательное наблюдение.　

Они залегли в кустах, недалеко от берега. Прошлогодняя трава была сырой, от воды веяло холодом. Одежда через несколько минут стала влажной от тумана. Пахло болотом, гнилыми водорослями. Немощный пока рассвет медленно ниспадал на землю, не касался еще темной поверхности воды — такой плотный туман стоял над озером.　

— Райский уголок, — пошутил кто-то из разведчиков. — Даже не верится, что фрицы облюбовали такое местечко: они ведь комфорт любят.　

— Отставить разговоры! Внимательно слушать и наблюдать!　

Разведчики пролежали еще с полчаса, прислушиваясь к лесу и озеру, но ни единого постороннего звука не долетело до них. Наконец лесное царство стало просыпаться: загомонили птицы, с каждой минутой все оживленнее и радостнее звенели их голоса. На востоке вдруг как-то разом прояснилось. Набежал невесть откуда ветерок, туман быстро разносило, он словно таял на глазах. Большие волокна тумана цеплялись космами за прибрежные кусты, но и их разгоняло на стороны. Вода в озере становилась светлее, и само оно словно бы расширялось — будто берега расходились.　

— Озеро, как озеро, — послышался все тот же голос. — Тишина-то какая. Хоть удочку закидывай.　

Прямо на глазах все вокруг обнажалось, точно проявлялось на фотографии — и заросшие кустарником пологие берега, и чуть отступивший от воды лес, и само озеро с густо заросшими небольшими островками. Штук шесть их было, этих островков, разбросанных по всему озеру и похожих друг на друга, словно близнецы.　

— Внимательнее следить за берегами, — еще раз передал Павел, хотя знал, что разведчики и так напряженно осматривают прибрежные заросли. Они еще долго лежали, прислушиваясь к непривычной, гнетущей тишине. Но ничто не говорило о том, что где-то рядом могут находиться вражеские батареи — все кругом словно вымерло, только гомонили птицы в лесу.　

И вдруг утренний воздух вздрогнул, и островки будто вздрогнули, разорвалась тишина от близкого, резкого залпа, и слышно было, как с подвывом прошелестели в вышине мины, уносясь в сторону наших позиций. И опять стало тихо, ничто не подавало признаков жизни, даже трудно было поверить в происшедшее — так все неожиданно произошло. Затем последовало еще несколько залпов — и батареи умолкли. От островков разбегались к берегам небольшие, едва приметные волны.　

— Надо же! — не удержавшись, воскликнул Павел. И даже кулаки стиснул от ярости, представив, как долго и практически безнадежно наши артиллеристы «нащупывали» минометные батареи, какую уйму снарядов извели, стреляя по берегам озера. — Это надо же, что придумали, стервецы! С островков бьют. Но ведь это плоты, а не острова. Видите, даже покачиваются после залпов?　

— Хитро скумекали, — сказал лежавший рядом Соколов. — И замаскировано чисто, не подкопаешься. Плавучие батареи…　

«Вот почему их даже с самолета не сумели засечь, — подумал Павел. — И не мудрено: островки, как островки, сверху и не разглядишь… Так, теперь все ясно. А пушкари наши по берегам лупят. Во как! Но не станешь же, в самом деле, по воде бить. Кому такое в голову придет? Ну, теперь будет вам «гутен морген», господа фашисты. До скорой встречи…»　

На дальнем берегу загрохотало, встали фонтаны земли от взрывов, прокатился мощный гул по озеру.　

— Наши отвечают, — вздохнул Просолов. — В молоко чешут.　

— Наши. Вот так и прежде отвечали… — Павел быстро нанес пометки на карту. — Ладно, вернемся, артиллеристы устроят фрицам штормягу в этом болоте.　

— А может, сами рискнем? — осторожно предложил Соколов.　

— Ты когда горячку бросишь пороть? — беззлобно ответил Павел. — Каждый раз от тебя только и слышу: ударим, рискнем. Пора бы уж голову на плечах иметь. — Но Соколова он ценил за редкую смелость и знал, что в этом отношении он неисправим: такая уж у человека натура. Поэтому, тщательно упрятав карту в планшет, только рукой махнул: — Пошли. Надо скорей возвращаться.　

Но этим днем им так и не удалось выйти из леса — слишком густо двигались по дорогам вражеские войска. Что-то, судя по всему, немцы затевали, чересчур уж оживленно было кругом. Павел даже подумал: не попытаться ли прихватить с собой «языка», чтобы выяснить обстановку, узнать, что же все-таки немцы задумали? Но не решился: слишком рискованно, можно провалить и основное задание. Но даром времени они не теряли, собирали по пути сведения о движении частей противника, их численности и вооружении. Время шло томительно долго — почему-то оно всегда идет томительно долго для того, кто подгоняет его. И как только стала сгущаться темнота, Павел немедленно повел группу прямо в направлении передовой, рассчитывая перейти линию фронта в том же самом месте, где так удачно, почти без всяких затруднений, пересекли ее прошлой ночью, направляясь на поиски батарей.　

Наконец вышли к узкой лесной дороге. Робко светила луна, в колеях, точно застывшая, поблескивала вода. По-видимому, дорога была глухой — ни отпечатков танковых гусениц, ни следов автомашин. Нет, этой дороги разведчики не пересекали, когда шли ночью к озеру.　

— Приставить ногу, — распорядился Павел. — Надо сориентироваться. Похоже, мы забрали правее.　

— Какая-то незнакомая дорога, — подтвердил Яцкевич, — точно помню: не переходили ее.　

— На большак носа не высунешь, — сказал Просолов, — фрицы кругом. Темно совсем. Значит, этой дороги надо держаться, а то совсем заплутаем.　

— А куда она, эта дорога, ведет?　

— Черт ее знает, может, на край света.　

— Нет, нам такой маршрут не подходит.　

Вдруг еще далеко, еще не очень ясно, но уже вполне различимо послышался легкий скрип колес.　

— Назад! — скомандовал Павел. — И ни звука! Может быть, у этого возницы придется расспросить дорогу… Действовать только по моему сигналу.　

Разведчики скрылись за деревьями. Скрип колес становился все явственнее, стало слышно, как пофыркивает лошадь. Потом Павел различил в темноте повозку и размытый силуэт человека на ней.　

— Будем брать, — тихо бросил он Соколову. — Заходи сзади и… А я здесь. Давай, действуй. Без единого выстрела.　

Повозка поравнялась с затаившимися разведчиками. Возница чуть приметно покачивался, видно, дремал. Павел спокойно вышел на дорогу, взял лошадь под узцы. Повозка остановилась. Возница очнулся, вскинулся было, но сзади ему тут же зажали рот, выхватили из-под руки автомат.　

Имея такое важное задание — отыскать вражеские минометные батареи — и практически уже выполнив его, Павел ни за что бы не стал, конечно, связываться с этим немцем. На что он ему? Но сейчас это просто необходимо — надо выяснить, где они находятся. И когда разведчики отогнали повозку с проезжей части дороги, — это оказалась походная кухня, — задал пленному единственный вопрос:　

— Где передовая? Далеко до нее?　

Немец, напуганный внезапным нападением, однако, быстро сообразил, в чем дело. Он объяснил, что едет по этой дороге именно на передовую — везет ужин, правда, с большим запозданием, но это зависит уже не от него, а от начальства и поваров, которые не очень-то расторопны. Нет, нет, до передовой недалеко, не больше трех километров, но он и сам удивляется, почему там сейчас так тихо. Обычно стрельба, ракеты, а сейчас будто война кончилась — такая тишина стоит.　

Между тем наголодавшиеся разведчики обследовали кухню.　

— Котлеты с рисом, кофе и… это самое, шнапс, — доложил Соколов. — Может, погреемся, старшина? Устали ребята, замерзли.　

— Ни грамма! — строго предупредил Павел. — Не тот случай…　

Разведчики наскоро подкрепились котлетами и кофе.　

— Подзаправились? — спросил Павел, думая о том, что вот теперь придется возиться еще и с пленным: с собой надо брать — куда же его денешь? Правда, можно вообще отпустить на все четыре стороны: ночь, темнота, пока суть да дело — их и след простынет…　

— Ну, тронулись.　

И вдруг раздался негромкий окрик:　

— Стой! Стой, застрелю!　

Но в ответ послышался лишь треск кустарника: немец, по-видимому, хорошо зная местность, бросился наутек в глубину леса.　

— Не стрелять! — Павел понимал: выстрелы непременно услышат и тогда несдобровать — гитлеровцы устроят облаву, вряд ли выберешься из этой чащобы. Но и немца ни в коем случае нельзя упускать. Ах, стервец, ишь каким сговорчивым прикинулся. — Догнать! Без выстрела…　

Несколько человек кинулись вдогонку. А спустя несколько минут в той стороне сухо щелкнул выстрел. И опять все стихло.　

— Уходил, гад, — запыхавшись, виновато говорил вернувшийся Соколов. — Ну и пришлось: не упускать же…　

— Вот паразит, — бросил Павел в адрес немца. — Черт с ним, сам смерти захотел, не жалко. Вот только шумнули малость. Жди теперь погони. Надо скорей уходить.　

— А лошадь?　

— Пускай попасется: лошадь не выдаст — не человек. Пошли!　

Разведчики шли быстро, цепочкой, держась лесной дороги, но не выходя на нее. Слева, где-то в отдалении раздалась автоматная очередь, потом в небо взлетела ракета и растаяла в ночной темноте.　

— Зашевелились, — недовольно сказал Павел, прибавляя шаг.　

— Наверно, выстрел услышали, теперь не отвяжутся. Скорее, ребята, подтянись! — Взглянул на часы. — Второй час ночи пошел. А какое сегодня число?　

— Двадцать третье марта, старшина. А что?　

— Так, не очень удачный день. Задержались малость. Пора бы уж эти минометные батареи на дно пустить, а мы, как туристы, по лесам разгуливаем. Зло берет! Еще этот фриц поганый…　

— Не беспокойся: им наш приговор подписан, никуда не денутся. Утром, как артиллеристы наши поработают, на завтрак рыбам в самое время угодят.　

— Не нравится мне эта шумиха: ишь, фрицы растрещались. Вон уж и на передке заговорили. И туда аукнулось.　

— Зато направление теперь верное держим! Не собьемся!　

Разведчики все-таки вышли значительно левее того места, где переходили передовую вчера ночью. Все опять понемножку затихло, лишь где-то в стороне время от времени глухо бормотал пулемет.　

— Здесь будем переходить, товарищ старшина? — спросил Яцкевич. — Место незнакомое…　

— Возьмем малость правее, ближе к тому овражку, где переходили.　

— Да, там вроде поспокойней.　

Они круто повернули вправо, прошли еще метров сто пятьдесят и вдруг поняли, что находятся в незнакомых окопах. Пригнувшись, они бесшумно двигались друг за другом, цепочкой по глубокой траншее. Ни души не было в ней, но в стороне слышалась чужая речь. Павел отдал приказ: огонь открывать только в крайнем случае, если встретятся немцы — пытаться уйти незамеченными.　

— Огонь только по моей команде, — еще раз предупредил он, когда они по изгибу траншеи свернули чуть левее, и голоса вроде бы несколько отдалились, а потом пропали совсем. — Если что — рукопашная. Действовать бесшумно. — Он понимал, что самое важное сейчас — доставить сведения о батареях, карту, которая лежала у него в планшете.　

Точно призраки, скользили разведчики, с надеждой посматривая в сторону передовой: там уже опять началась будничная, ночная работа — деловито перекликались пулеметы короткими очередями, вспыхивали и гасли, сгорая, ракеты.　

А вот и конец траншеи. Еще каких-нибудь двадцать— тридцать метров, и можно будет поворачивать прямо к своим. Там останется миновать неглубокий овраг, пашню — прямая дорога домой.　

Павел, держа наготове автомат, шел первым, за ним — Соколов, Просолов, Яцкевич, остальные ребята. Но они все-таки не совсем точно определились: это была вторая или даже третья линия вражеских окопов, потому такая тишина и стояла здесь. Пока все шло спокойно, но вот вновь послышались голоса. Чувствовалось: немцы совсем рядом — в нескольких шагах. Павел решил для себя, что пройдет все же до конца траншеи и уж тогда заберет прямо к передовой. Даже ориентир наметил — торчащий впереди невысокий столб. Ему показалось, что мимо этого столба они проходили минувшей ночью.　

Голоса то пропадали, то слышались опять, и трудно было понять, откуда они доносятся — будто из-под земли долетали. Затем пропали совсем — не слышалось ни звука.　

И вдруг шагах в десяти впереди распахнулась дверь невидимой в темноте землянки. Павла облило неярким светом аккумуляторной лампочки, но в кромешной темноте свет этот показался ослепительным. В ту же секунду кто-то вырос в дверном проеме и хорошо, четко виден был — точно в портретной раме стоял во весь рост.　

— Старшина, берегись! — вскрикнули сзади.　

В следующее мгновение раздался резкий, тревожный окрик на немецком языке, и хлестко ударил навстречу выстрел.　

Павел бросился наземь, выхватывая гранату. Но на какую-то долю секунды опоздал: пуля нашла его. Еще падая, он почувствовал, как раздирает все в паху. Успел подумать: «Разрывная…» Потом, уже опрокидываясь на бок, в горячке и ярости все же метнул гранату в освещенный дверной проем.　

И все померкло: то ли в проеме, то ли в сознании.　

Он уже не видел и не слышал, как разведчики после взрыва бросились в землянку. Там, среди груды обломков, валялись двое убитых офицеров.　

Потом раздался тревожный возглас:　

— Старшину убило!　

«Неужели все? — подумал Павел, едва различив этот голос и поняв, что это ведь о нем. — Неужели не встану, конец?»　

Захватив планшеты убитых немецких офицеров, разведчики склонились над своим командиром. Почти теряя сознание, проваливаясь в какую-то густую черноту, понимая, что не может даже пошевелиться и больше всего боясь, что не поспеет сказать самого главного, Павел собрался с силами и прошептал:　

— Карта… Карта у меня в планшете. Батареи на озере… Передайте в полк. Все…　

— Перевязочный пакет! — распоряжался Яцкевич. — Плащ-палатку! Живо!　

Павел почувствовал, как быстро и очень туго кто-то перехватил ему бинтом ногу. В паху стало еще горячее.　

— Что в блиндаже? — прошептал он опять, не надеясь, что его услышат. В сущности, он не это хотел сказать, а то, что надо скорее уходить к своим — немцы сейчас такой аврал поднимут, не выберешься.　

Но его услышали.　

— Все в порядке, Павел Христофорович, — сказал Соколов. — Еще двух офицеров ты уложил…　

Неподалеку поднялась стрельба, слышались крики, совсем, кажется, рядом взмыла ракета.　

— Ну, зашевелились фрицы, мать их так! — выругался Соколов. — Уходим на полных парах, ребята. В случае чего, трое прикроют… За мной!　

Разведчики подняли раненого командира и торопливо стали уходить в ночь, подальше от опасного места. Благополучно миновали еще одну линию окопов вражеской обороны, и только когда уже достигли нейтральной полосы, немцы нащупали их. На пашню, где они лежали, вжимаясь в землю, в прошлогодние картофельные борозды под пулеметным огнем, полетели ракеты. Соколов, Яцкевич, Просолов ползком волокли плащ-палатку, на которой лежал без сознания Павел, остальные разведчики отбивались из автоматов от попытавшихся было преследовать их немцев.　

Временами Павел приходил ненадолго в себя, слышал взрывы мин неподалеку, торопливый, басовитый голос крупнокалиберного пулемета. Порой ему казалось, что его тащат по каким-то немыслимо острым колдобинам и этой пытке, от которой хотелось кричать не своим голосом, не будет конца. Он потихоньку стонал и до его сознания доходил голос: «Потерпи, старшина. Потерпи, теперь совсем рядом, осталось чуть-чуть…» Он не узнавал, кто это говорит, но верил этому голосу и, стискивая зубы, старался не стонать. И опять терял сознание. И опять приходил в себя.　

— Минометные батареи… Карта в планшете… Где карта?..　

Однако по-настоящему, осознанно Павел пришел в себя только к полудню. Он очнулся в санроте, несколько минут лежал, вспоминая, что же произошло. Мучительно болела нога. Но первые его заботы были не о ней, хотя она не давала покоя ни на минуту.　

Он попросил, чтобы позвали Соколова.　

— Да они, ваши разведчики, считай, до самого утра тут возле палатки дежурили, — сказала ему сестра. — С ног валятся, а не уходят: все о вас справлялись.　

— Позовите Соколова, — вновь попросил Павел. — Очень нужен, сестрица, позовите.　

— Ну как? — спросил он, как только Соколов появился. — Какие наши дела, Борис?　

— Все в порядке, Павел Христофорович. Все ли помнишь?　

— Провалы в памяти, должно быть, случались. Кое-что как в тумане. Говори.　

— Все в порядке, говорю. Туговато пришлось, но выкрутились. Только перед самым рассветом домой вернулись. Поприжали нас фрицы на нейтралке, хлещут — головы не поднять. Но ничего, ребята все живы. Спят как убитые. — Соколов улыбнулся. — Начпрод раскошелился после такого дела, погрелись малость… Ну, а ты-то как?　

— А батареи? Минометные батареи на озере?　

— Артиллеристы рано утром огоньку дали по точкам, которые ты на карте отметил. Прилично дали, наверно, озеро из берегов вышло. И все. Амба! Молчат батареи: я же говорил, на завтрак рыбам…　

Павел удовлетворенно прикрыл глаза, сказал, прислушиваясь к острой боли:　

Жаль, напоролись на эту землянку. Теперь вот лежу…　

— Подлечат. А двух офицериков фашистских ты по точному адресу отправил — прямо на тот свет.　

— Должно быть, это мои — последние. — Павел болезненно улыбнулся. — Отвоевался я, Борис. Видишь, как бинтами обкрутили. Не скоро теперь раскрутишься…　

— Ну что ты, Павел Христофорович, — неуверенно, отводя глаза, возразил Соколов. — Это ты брось. Как же мы без тебя? Это ты брось…　

— Пришлют кого-нибудь. Ну, иди. Воюйте тут как следует. Я буду знать…　

Павел слегка застонал, потом откинул голову набок и затих. Он лежал, не шевелясь, не открывая глаз, и Соколов подумал, что он задремал или, еще лучше, уснул, легонько тронул его руку, сказал на прощание.　

— Будь спокоен, Павел Христофорович. Ты нас всех знаешь…　

Но Павел уже не слышал этих последних его слов — опять потерял сознание…

— Ни тогда не ошибся, ни сейчас.　

— A-а, вон вы о чем, — произнес сосед, легонько застонав. — Извините, не по себе мне. — И опять повторил прежнее — Совсем это не важно — кто. Важно другое…　

— Понимаю, — сказал Павел раздумчиво. — Понимаю: и, правда, разве уж это так важно? Так, поговорили за милую душу — и баста…　

«Выходит, я все же не ошибся, — размышлял Павел. — Выходит, еще тогда, в самом начале войны, много неизвестных героев было… И наверно, подвиги совершались не только на фронте…» Он с теплой благодарностью думал о безвестном своем соседе по палате, о таких, как он, людях, о том, какая у них трудная и опасная работа…　

К полудню соседу стало хуже. Он начинал бредить, метаться в жару, около него захлопотали врачи, сестры, появились военные в накинутых на плечи белых халатах. Вскоре его увезли, и Павел никогда больше с ним не виделся, но запомнил на всю жизнь. Запомнил как бы в двойном образе — элегантного офицера в немецкой форме, и человека в бинтах, лежащего на госпитальной койке…　

Через несколько дней Павла перевели в общую палату. Здесь было просторнее, светлее — огромные окна выходили в небольшой, уютный садик. Но главное — здесь жизнь шла полным ходом: трое выздоравливающих офицеров нетерпеливо дожидались освобождения из госпитального плена. Четвертая койка пустовала: дожидалась, знать, Павла.　

— Откуда, кавалер, пожаловал? — сразу же встретил вопросом Павла сосед.　

— Черноморец, — ответил Павел.　

— Как, черноморец?! — удивился сосед. — А нам медсестра Галя доложила, что тебя под Кенигсбергом…　

— И там пришлось побывать.　

— Ну давай знакомиться. Вместе теперь куковать. — Сосед протянул левую руку. — Алексей, старший лейтенант, летчик-штурмовик. Бывший, конечно.　

— Что ж, левую-то? — Павел пожал его пальцы, назвался. — Примета не дюже хорошая.　

Алексей откинул одеяло — правая рука выше локтя была ампутирована.　

— Прости, товарищ, — сконфузился Павел. — Не доглядел. Где тебя?　

— В Польше, над Вислой шарахнуло. Лучше бы левую. Такая досада… — Алексей представил ему двух офицеров, лежавших в противоположных углах — Это — Давид Георгиевич, представитель солнечной Грузии, подполковник-связист; а это — Данилыч, земляк Есенина, капитан-сапер.　

— Да ты, старшина, не смущайся: у нас тут все на равных — ни чинов, ни должностей, — с заметным южным акцентом сказал Давид Георгиевич. — Война всех подравняла, а здесь тем более.　

— Как же ты с Черного моря, Паша, да под самый аж Кенигсберг угодил? — спросил Данилыч.　

Павел сразу же, с первых минут, проникся доверием к этим, в сущности, еще незнакомым людям, с которыми война свела его в московском госпитале. Целый час они расспрашивали его о жизни, и он рассказывал им о своих перипетиях — о десанте под Одессой, о Севастополе, о гибели родного корабля «Червона Украина», о побеге из плена, наконец, о боях в Белоруссии, Польше, Восточной Пруссии. Он говорил внешне спокойно, но голос его иногда срывался, становился жестким, и тогда чувствовалось, что он как бы заново проходит весь свой нелегкий путь.　

Все они, трое боевых офицеров-фронтовиков, сами прошедшие через жестокие бои и страдания, молча слушали простые его слова, которые как бы заставляли их заново переживать былое. Когда Павел умолк, в палате еще некоторое время стояла тишина, будто не было в ней ни единой живой души. Потом Данилыч осторожно спросил:　

— Ну, а дома-то теперь как? В Прогноях-то?　

— Братья, считай, все полегли на фронтах. Дома мать да сестры. Все разрушено. Полютовали фашисты — не все земляки уцелели. Хлебнули горюшка мои односельчане.　

— Да, дорогой, нам малость полегче: наши места не топтало гитлеровское стадо, — сказал Давид Георгиевич. — Грузию мою, Данилыча Рязанщину, Сибирь Алешину не пришлось им подмять под себя. А Украина твоя — вся в крови и слезах. Украине, ей почему-то всегда круто выпадало на долю.　

— Недавно узнал: корешка моего погубили немцы, — сказал Павел с горечью. — Вместе росли, в одну школу бегали. Геройский парень был. Костей звали, Висовин по фамилии.　

— Расстреляли, что ли? — спросил Алексей.　

— В Севастополе погиб, при освобождении. Эх, как я мечтал войти вместе с товарищами в Севастополь! Не пришлось… У нас ведь из Прогноев все в моряки уходили. И Костя ушел. В мае прошлого года переплыли они несколько человек на шлюпке Северную бухту и устроили фрицам «полундру». Ну и все, кроме одного, полегли, но дело свое сделали. Героя Косте дали. Посмертно. А отца его — он участвовал еще в восстании на броненосце «Потемкин» — немцы расстреляли. Вот она — война…　

— Ничего, Паша, скоро конец ей, — ответил Давил Георгиевич. — Все порушенное восстановим, будем жить.　

— Трудно будет восстановить, — вздохнул Данилыч. — Ох, трудно!　

— Жизнь вечна, как вечно солнце. На какое-то время его могут загородить тучи. Но не навсегда. Тучи разгонит ветер, и снова солнечные лучи дадут тепло и свет.　

— Поэтом бы вам быть, Давид Георгиевич, — задумчиво произнес Алексей. И помолчав, с грустью добавил — Ах, как жаль не смогу ничего…　

— Почему не сможешь? — не понял Павел.　

— Художник он, — ответил Данилыч за Алексея. — До войны был художником. А теперь вот без правой руки…　

— Сейчас я бы всех вас нарисовал. Всех троих! — горячо заговорил Алексей. — Всю душу вложил бы в ваши портреты. Все, что мог!　

— Ты успокойся, успокойся!　

— Проклятая война! Проклятый фашизм! — Давид Георгиевич в сердцах стукнул подушку кулаком. — Не только гибнут миллионы людей, но и души человеческие калечатся! Ничего, Алеша, ничего, дорогой, ты уже неплохо владеешь левой. Характер у тебя спартанский — одолеешь.　

— Не то, Давид Георгиевич, не то! Это же не формулы на доске писать, не слова, не цифры…　

— Преподавать живопись будешь. Разве плохо?　

— А душу куда девать?　

— Душу в других вложить можно, — степенно сказал Данилыч. — Зачем же ее запирать? Душа у человека должна быть нараспашку. Вот ты, Паша, — обратился он вдруг к Павлу, — ты кем до войны был?　

— Почти пять лет на флоте служил, — ответил Павел.　

— Ну, а до службы?　

— Морячил. У нас на селе почти все моряки.　

— А вернешься, что будешь делать?　

— Морячить, известное дело.　

— А если бы не смог? Ну, скажем, по ранению. Разве ушел бы от моря?　

— Куда ж от него денешься — намертво связан…　

— Вот, Алексей. Если человек своему делу предан душой, он все равно свяжет с ним жизнь. — Данилыч помолчал и с убежденностью прибавил — Иначе и быть не может!　

— Правильно, все очень правильно, дорогой мой Данилыч, — вздохнул уж в который раз Алексей. — Но художник… как бы вам это пояснить? Если он не имеет возможности перенести на полотно, на лист то, что его волнует, свои замыслы — это же такие муки, голова раскалывается, в отчаяние приходишь!　

— Охотно верю, — согласился Данилыч. Но тут же упрямо сказал — Ты же фронт, Алеша, прошел, такое вынес. После этого любое дело одолеешь. Вот только терпения тебе побольше…　

Наблюдать за Алексеем было удивительно. Каждое утро он раскрывал альбом, который подарили ему школьники, шефствующие над ранеными, брал левой рукой карандаш и, приноровившись, начинал свои мучительные тренировки. Павел жалел его, но чем поможешь человеку в подобном положении? Разве что добрым словом. Алексей не пытался изобразить чье-либо лицо— не осмеливался, пробовал хотя бы контурно набросать самое простое — дом, что стоял напротив, зеленеющий тополь, стоявшую на дороге машину. Ему плохо удавалось это, левая рука не слушалась, была в разладе с его замыслом, желанием, и он начинал нервничать. Иногда в палату тихонько заходила медсестра Галя, стояла у двери, тоже наблюдала за Алексеем. Все они вместе осторожно похваливали его рисунки, но он, художник, понимал, конечно, что это от жалости, от доброты и желания хоть как-то поддержать его. Он мысленно благодарил их за эту доброту, иногда подшучивал над собой. Но порой, не выдержав, взрывался, проклинал войну, свою судьбу. И тогда у него, боевого летчика-штурмовика, столько раз лицом к лицу встречавшего смерть, навертывались на глаза слезы. В таких случаях Алексей подходил к окну и долго стоял, молча разглядывая небольшой садик и тротуар за ним, по которому шли и шли занятые своими делами люди…　

Девятого мая рано утром в палату буквально ворвалась, распахнув дверь, обычно тихая Галя. Глаза ее сияли, а по щекам катились слезы. Она не утирала их, обвела всех счастливым взглядом и, охнув, выдохнула всей грудью:　

— Победа! Победа, родные мои!　

К обеду она подала им красного вина, пригубила сама за их здоровье. А они в этот день почему-то, как никогда, много говорили о своих погибших товарищах, вспоминали кто, где и как погиб.　

Вечером весеннее московское небо озарилось разноцветными гроздьями разрывов — столица ликовала, праздновала Победу, давшуюся с таким великим трудом.　

— Эх, на Красную площадь бы! — сказал Павел. — Я ведь ни разу еще и не видел ее.　

— Сейчас там все народом запружено: такие минуты! — стоя у окна, произнес Алексей.　

— Выпишусь из госпиталя, обязательно на Красную схожу. А уж потом домой, в Прогнои.　

— Этот салют долго будут помнить, — сказал Давид Георгиевич. — Может быть, целые столетия!　

— Во всяком случае, тот, кто прошел фронт, войну, — до самой последней минуты, — согласился с ним Данилыч. — А за нами — дети наши, внуки наши…　

Шли дни, уже мирные и потому непривычные. Через некоторое время перестали поступать в госпиталь новые раненые, выписывались, уезжали в родные края те, кто подлечился. Заходили в палату, жали на прощание руки, отдавали у порога честь и скрывались за белой дверью.　

Павел стал потихоньку осваивать костыли.　

И вдруг однажды явились в палату несколько офицеров в сопровождении госпитального начальства. Незнакомый полковник торжественно объявил:　

— Дубинда Павел Христофорович!　

Павел приподнялся, оперся на костыли.　

— Командир взвода 293-го полка 96-й гвардейской стрелковой дивизии гвардии старшина Павел Христофорович Дубинда, за боевые заслуги, умелые и решительные действия в боях против немецко-фашистских захватчиков вы награждаетесь орденом Богдана Хмельницкого третьей степени! Разрешите от имени командования вручить вам орден и поздравить вас, мужественного воина, с высокой правительственной наградой!　

Справившись о здоровье раненых, пожелав им скорого выздоровления и тепло попрощавшись, офицеры удалились. Павел, растерянный, смущенный неожиданной наградой, вертел в руках коробочку с орденом. Соседи, все трое, молча, с почтительным восхищением смотрели на него. Наконец, словно опомнившись, заговорили возбужденно:　

— Поздравляем, дорогой Павел Христофорович! От всей души поздравляем!　

— Очень высокий орден. Для старшинского состава — награда весьма редкая. Дай руку, Паша!　

— Дай-ка я тебя обниму, Паша. Эх, нарисовать бы тебя сейчас при всех регалиях! Но скажи все-таки, не скрывай: за что тебе честь такая? Это же, считай, полководческий орден. Ну, ну, не скромничай…　

— Честное слово, не знаю, — искренне признался Павел, пожав плечами. — Все время были бои. За какой из них, ума не приложу…　

— Повезло, считай: в госпитале редко кого награда догоняет, — сказал Данилыч. — Значит, не только орден заслужил, но чтобы и отыскали тебя, и вручили. Ишь, какое начальство пожаловало…　

— Может, ты, Паша, и вправду полки водил?! — радостно сиял глазами Алексей. — Зря ведь не дадут. У нас, у всех троих, ордена, а такого вот ни у кого нет.　

— Ну, полки — не полки, — засмеялся Павел, — а роту приходилось в атаку водить, батальон поднимать. Так уж получалось, невзначай вроде. То ротный из строя выбыл, то комбат. Надо ведь кому-то… Не я, так другой… Может, за это? Нет, не знаю, не ожидал даже, честное слово!　

— Так его, этот орден уважаемый, по фронтовым законам — что? — Алексей взял с тумбочки пустую кружку, лукаво оглядел всех. — В нее налить, в нее опустить. Дело?　

Все засмеялись в ответ.　

Павел был благодарен этим людям за их дружеское участие, за непринужденность и откровенность в разговорах, которые они все вместе вели о жизни, о прошлом, а главное — о будущем. Это будущее здесь, в госпитальной палате, еще как бы не начиналось для них, оно еще ждало их за белой дверью, там, где родной дом, семья, работа, по которой истосковались руки и сердце. Они долго и терпеливо шли к нему через войну, бои, но оно долгие годы оставалось далеким и призрачным, а теперь вот стояло совсем рядом. И они взволнованно и сейчас уже вполне надежно готовились к встрече с ним, хотя внешне ничем этого не выказывали.　

Первым выписался Данилыч. На прощание он расцеловал каждого троекратно, закинул за спину вещмешок с нехитрым скарбом и, опершись на костыли, постоял с минуту у порога, точно не решался уходить. Потом кивнул, ободряя каждого теплым взглядом, приложил руку к козырьку и сказал Гале, провожавшей его до вокзала:　

— Пошли, сестрица. Минутой не надышишься: пора.　

В последний раз они увидели в проеме дверей сутуловатую спину, обтянутую новой гимнастеркой. Мелькнули костыли, полоснулась пустая брючина на правой ноге, подшитая той же Галей, — Данилыч ушел.　

— Вот оно как в жизни складывается, — раздумчиво произнес Павел. — Миллионы, должно, свела нас, мужиков, война вместе, на целые годы свела. А теперь вот в разные стороны…　

В этот день Алексей с особым упорством, даже с какой-то злостью, рисовал что-то в своем альбоме. Подходил к окну, стоял, заложив за спину уцелевшую руку, затем садился на койку и вновь брался за карандаш. Знать, переживал свое горе — ведь не за горами и у него встреча с домом… Павел писал матери письмо. О том, что рана подживает, что скоро, месяца через полтора-два, приедет, наладит хозяйство, порушенное войной, станет работать, и жизнь пойдет по-прежнему. «Хотя как она может пойти по-прежнему? — с горечью думал он. — Отца давно в живых нет, старший брат еще в гражданскую голову сложил, двое других братьев на этой войне погибли. Двое нас только и осталось, и то оба раненые. Разве такое можно поправить… Правда, все пять сестер уцелели. Это хорошо. Значит, будем жить. Война вон какая прошла и то не сломила…»　

Стоял июль. Садик за окном разросся, буйная зелень почти совсем отгородила собой улицу, тротуар. По утрам в густой листве отчаянно гомонили птицы, точно базар у них там шел. Дышалось легко. Начало нового дня приносило радость, на душе светлело, точно вот-вот должны наступить какие-то светлые перемены. И еще по утрам любили ждать газеты, которые приносили после завтрака. Их ждали с нетерпением.　

— Ого! — как-то однажды воскликнул Давид Георгиевич и с нескрываемым удивлением посмотрел на Павла из-за края газеты. — Совсем ненормальный человек! Лежишь, смотришь в окно и даже не догадываешься, что ты уже герой. Ай-я-яй, как нехорошо! Держи газету, читай!　

— Ну знаешь, Паша, бросай свои шуточки! Ты действительно ненормальный! — радостно кричал Алексей, прочитав Указ вслух и размахивая над головой газетой. — Сначала «Богдана» отхватил при загадочных обстоятельствах, теперь вот — Золотую Звезду. Может, ты и на этот раз не знаешь, за что тебе такое внимание?　

— Ну уж этого никак не ожидал! — взволнованно произнес Павел. — Честное слово, не знаю. Ну, можете мне поверить?! Я и сам растерялся: за что, думаю, такая награда? Что я такого сделал?　

— Ну, черноморская душа! У вас все там такие? Ох, хитер!　

— Может быть, за бои в Восточной Пруссии? — вслух гадал Павел. — Но ведь там столько было этих боев — разве упомнишь. А может, за Польшу? Там тоже жарко пришлось. Нет, не могу сказать!　

— Золотой ты человек, Павел! — горячо, даже торжественно произнес Давид Георгиевич. — Ты даже сам не знаешь, какой ты есть золотой человек! И я тебе скажу почему. Потому что ты воевал храбро и не искал наград. Не за ордена воевал — на совесть. Даже не ждал наград. И это прекрасно!　

— Но ведь вы сами воевали, Алеша, вот, другие… Разве есть разница? — Павел смутился, тронутый его словами. — Ведь все мы одно…　

— И все-таки это прекрасно! — вновь воскликнул Давид Георгиевич. — Даже то, что ты сейчас говоришь… — И неожиданно заключил — Сколько людей, Павел, столько и дел. И характеров тоже. Спасибо тебе, дорогой!　

— Вон у тебя теперь на груди что творится: три Славы, Отечественная война, Богдан Хмельницкий, орден　

Ленина, Золотая Звезда, медали… Тут никакая красавица не устоит. Да и сам парень что надо! — Алексей с доброй завистью смотрел на Павла. — Не зазнаешься?　

— Ну, положим, Звезду еще получить надо, — отшутился Павел.　

Как-то недели через две в палату вошел начальник госпиталя. Весело еще от самых дверей произнес:　

— Ну, герой, собирайся! В Кремль вызывают за наградой.　

Павел почувствовал, как качнулся перед глазами потолок.　

— Когда?　

— Да сейчас же и собирайся! — Начальник госпиталя засмеялся. — Ишь, как тебя перевернуло! На фронте небось геройствовал, а тут сердце в пятки ушло?　

— Но ведь как же, ведь костыли? — растерялся Павел.　

— Санитарную машину дам, сопровождающего — и кати. Прямо в гости к самому Михаилу Ивановичу Калинину.　

— Товарищ начальник! — загорелся Алексей. — Разрешите мне за сопровождающего? Такое дело!　

Павел горячо поддержал его.　

Начальник госпиталя бросил взгляд на пустой рукав Алексея, заколебался было, потом махнул рукой.　

— Давай, художник! Собирайтесь, ребята!　

Павел плохо помнил, как машина мчалась по московским улицам, как очутились возле Исторического музея. «Вон она, площадь Красная! Кремль, Мавзолей. Кажется, вот эта башня главная — Спасская…» Он предъявлял дежурному документы, а сам оглядывался по сторонам, стараясь вобрать в себя все, запомнить, точно боялся, что никогда уж больше не увидит этого священного места. Они с Алексеем вошли в зал. Народу было много, почти одни военные. Погоны, погоны, ордена на мундирах… Поскрипывали костыли; и Павел, стесняясь, не решался проходить дальше. Как же хорошо, что рядом Алексей, одному тут совсем туго бы пришлось. А где же Михаил Иванович Калинин?　

По залу прокатился легкий шум, и у стола, покрытого суком, появился Николай Михайлович Шверник.　

— Михаил Иванович болен, — услышал Павел рядом чей-то шепот, — Шверник будет вручать.　

Награжденных вызывали к столу, вручали награды, поздравляли. Минут десять уже шло вручение, и было какое-то радостное ощущение от праздничного убранства зала, от самих людей, собравшихся здесь ради такого торжественного случая. Но вот назвали очередную фамилию и со стульев поднялись сразу двое военных — танкисты. Первый шел осторожно, неуверенно, ощупывая ногами скользкий паркет — слепой, с обожженным лицом офицер, другой поддерживал его под руку, тихонько вел к столу. Зал притих. Шверник прикрепил Золотую Звезду к груди слепого танкиста, поздравил его и тепло, по-отечески полуобнял за плечи. Он что-то говорил ему, должно быть, добрые, ободряющие слова, но их не было слышно. Зал напряженно притих, замер. И вдруг совершенно отчетливо прозвучал голос танкиста:　

— Разрешите мне ваше лицо ощупать, Николай Михайлович: хочу на всю жизнь запомнить, как мне эту высокую награду вручали.　

Шверник подвинулся к нему ближе. И пока танкист ощупывал обожженными руками его лицо, в зале, казалось, все перестали дышать. Лишь, не выдержав, всхлипнула сбоку женщина, но тут же умолкла.　

Павел крепко стиснул Алексею единственную руку— у него у самого комок подкатил к горлу — и почувствовал, как вздрогнула она и напряглась в ответ.　

Вручая Павлу орден Ленина и Золотую Звезду Героя, Николай Михайлович с удивлением взглянул на него и одобрительно произнес:　

— Вы еще и полный кавалер ордена Славы! Поздравляю! От всей души поздравляю!　

Друзья возвратились в госпиталь. Но на сердце не было большой радости — слишком разбередил душу слепой, обожженный танкист. Будто война вновь опалила своим жарким дыханием, будто она еще продолжалась…　

Выписался вскоре Давид Георгиевич. Расставаясь, все звал к себе в Грузию, говорил, что нет в мире места прекраснее, но чтобы в этом убедиться, надо самим приехать и посмотреть.

— Рассказать нельзя, — улыбнулся он уже от двери, поправив черную повязку на глазу. — Понимаете, сказку хорошо послушать, но еще лучше увидеть. Прощайте, дорогие друзья!　

И его, как и Данилыча, провожала до вокзала медсестра Галя.　

— Кого же из нас проводит она первым? — Алексей, рисуя, исподлобья взглянул на Павла. — Тебя?　

— Ну, я еще только начинаю расхаживаться, — ответил Павел, почувствовав какую-то досаду в его голосе. — Нет, ты послушай, что ребята мои пишут!　

— Какие ребята?　

— Да мои, разведчики из моего взвода. Оказывается, проезжали недалеко от Москвы, ну и бросили письмо в ящик. Чудом дошло: адреса-то почти нет.　

— Демобилизовались, что ли?　

— Черта с два! — нахмурился Павел. — А пишут они, Алеша, что отвоевались на Западе славно, фашистской сволочи шею свернули до самого жвака-галса. Мне это дюже нравится — ребята что надо, я знал: не подведут. А теперь вот едут на Дальний Восток, самураев под киль загонять…　

— Вон оно что! — присвистнул изумленно Алексей. — Значит, опять, Паша?　

— Дело другое, конечно, масштабы не те. Выходит, пришло время и самураев прихлопнуть: они тоже на нас зубы давно точат.　

— Паша, ты великий стратег, — невесело усмехнулся Алексей. — Будь по-твоему! Только вот ребята твои поехали, да и мои, наверно, а мы загораем…　

— Скоро домой поедем — нам дорога полегче…　

Раненых в госпитале оставалось все меньше. Через некоторое время Павла с Алексеем перевели в Зеленый городок, в Подмосковье. А в сентябре настала пора прощаться и им. Первым, всего лишь на неделю раньше, уезжал Алексей.　

В этот день они долго бродили по дорожкам парка. Говорили мало. Тихо осыпалась листва с деревьев, синело грустное осеннее небо над подмосковными лесами.　

— Жаль, так и не нарисовал тебя, — сказал Алексей. — И никогда уж не нарисую…　

— Ты что, позабыл танкиста с обожженным лицом, слепого? — Павел заглянул ему в глаза.　

— Знаю, Паша: все познается в сравнении. Диалектика. Но жизнь — есть жизнь…　

— Значит, будем жить! Иначе зачем же, скажи, мы все это вынесли? Победили зачем эту коричневую сволочь?!　

— Да, значит, будем жить! Мы еще постоим за себя, Паша. Мы еще не выбыли совсем из строя. Ну, прощай! — Алексей крепко обнял Павла единственной рукой и, не оглядываясь, зашагал по аллее. Что-то твердое, упрямое было в его походке. Пустой рукав был заткнут за пояс.　

Через несколько дней уезжал и Павел.　

Отчий дом, черноморские неохватные дали, милые, дорогие истосковавшемуся сердцу края… К ним он, Павел Христофорович Дубинда, возвращался девять лет спустя — после пяти лет службы на флоте и четырех лет войны. Он возвращался к ним, стойко и мужественно вынеся все, что выпало на его долю, возвращался воином-победителем.　

Он ехал к себе на родину, путь на которую был так долог и труден для него, ехал строить мирную жизнь, завоеванную своими руками в жарких боях. И он знал, что будет строить ее и украшать, пока в груди бьется сердце…