Специально для группы: K.N ★ Переводы книг

(https://vk.com/kn_books, https://t.me/kn_book)

Я издаю стон, переворачиваясь в постели, не желая пока вставать. Затем кричу, когда чуть не скатываюсь с края. К счастью, мне удается схватиться за прикроватную тумбочку и подняться обратно. Как, черт возьми, я до сих пор не привыкла к этой кровати в гостинице?

Я сплю здесь уже больше месяца, и во сне мне следует помнить о размере кровати. К тому же, она больше, чем двуспальная кровать, на которой я спала, когда жила дома. Я скучаю по той кровати, но, возможно, ещё и по тому, чтобы просыпаться в кругу семьи, а не в холодном гостиничном номере.

Как бы я ни радовалась возвращению домой, я измотана. Ненавижу свою работу, скучаю по родным и не уверена, сколько еще смогу этим заниматься. Предполагается, что я собираюсь сменить профессию, но все, чего я хочу, — это вернуться домой. Мне пришлось сделать все это для того, чтобы хоть раз в жизни встать на ноги. Но вместо этого я прыгнула в воду обеими ногами, а теперь хочу выпрыгнуть обратно. У меня чертовски устали ноги.

Экран моего телефона загорается, и я задумываюсь, кто это мог мне написать в такую рань. Это, должно быть, моя сестра с очередной замечательной идеей, что бы нам приготовить. Она черпает вдохновение, просматривая «Фейсбук», и в семидесяти процентах случаев это идеи о еде. Мы тратим часы на приготовление этих блюд, и ничего не получается таким же, как показано в этом двухминутном видео.

— Вот дерьмо. — Я резко сажусь, так и не открыв сообщение, когда вижу время.

Как? Как такое вообще возможно? Я поставила будильник! Я нажимаю кнопку будильник, не веря своим глазам, когда вижу, что на самом деле поставила его на 7. Но я явно не обратила внимания и нажала «вечер», а не «утро». Это еще одна причина, по которой я начинаю думать, что не гожусь для всей этой взрослой жизни. Особенно когда дело касается продажи медицинских товаров. Как я могу продавать что-то, если даже не умею пользоваться чертовым мобильным телефоном? Но вот я здесь, за тысячи километров от дома, продаю их и на самом деле преуспеваю в этом.

Я бегаю по всему номеру в безумном порыве, пытаясь запихнуть все свои вещи в сумки. Уже не беспокоюсь о том, чтобы принять душ или что-то еще, что отнимает время, например, прическа и макияж.

Изначально я планировала провести в Сиэтле неделю, но она быстро превратилась в несколько месяцев. Мой работодатель сказал, что я буду путешествовать, но почему-то мне кажется, что я торчу на одном месте целую вечность. У них здесь не хватало персонала, и я переходила из одного медицинского центра в другой. Они поставили мне шестидневный график работы, а также дали несколько подработок по воскресеньям. Я не могу жаловаться, или, по крайней мере, не должна. Я получаю комиссионные и зарабатываю, но никогда в жизни ещё не чувствовала себя такой потерянной.

Мне до смерти хочется вернуться домой, чтобы провести День Благодарения со своими родителями и побыть среди людей, которых я знаю и люблю. Собираюсь насладиться каждой минутой этого дня, а затем получить столь необходимый совет от мамы и сестры.

Я сомневалась, стоит ли бросать работу, но знаю, что смогу вернуть ее в мгновение ока. Приходится даже закатить глаза, надевая ботинки. Люди вокруг пытаются найти работу, а я жалуюсь на то, что у меня есть работа, за которую хорошо платят… но какой ценой?

Все-таки, не удерживаюсь от радостного вопля, когда закрываю чемодан, и какое-то время смотрю на него. В одном чемодане, по сути, вся моя жизнь. Я не позволяю себе слишком много думать об этом, иначе начну сходить с ума. Вместо этого — хватаю сумочку и чемодан, выскакиваю из своего номера и торопливо несу добычу в вестибюль.

Слава богу, мой любимый камердинер на месте, и Лора ловит мне такси, видя как я спешу. Так что сдуваю пряди волос с лица и улыбаюсь.

— Спасибо, — кричу я, подбегая к такси, пока она помогает мне забросить вещи на заднее сиденье. Я быстро обнимаю ее. — Хорошего Дня Благодарения.

— И тебе, Пампкин. — Она целует меня в щеку. — В конце концов, это твой праздник. — Она подмигивает и отходит, чтобы дать знак другому такси, стоящему позади моего подъехать ближе.

— Моя мама тоже так говорит.

Она всю жизнь была помешана на Дне благодарения. Также, она без ума от Рождества, и именно поэтому я получила имя Пампкин (примеч. Pumpkin Тыковка. Один из символов праздника — тыквенный пирог), а моя сестра — Куки (примеч. Cookie — Печенька. Один из традиционных символов — имбирные печеньки). Не то чтобы я жаловалась. Она действительно подарила нам праздники, которые запоминались больше всего.

— Доставь ее в аэропорт быстро, но безопасно. — Лора стучит по крыше такси, и парень отъезжает.

Живя в отеле, вы невольно начинаете заводить много друзей среди персонала. Я сделала это не из-за привилегий. Черт, не знала, что их будет так много, но они все хорошо ко мне относятся. Этого мне будет не хватать, если я решу уволиться с работы.

Вздыхаю и снова проверяю время. Я не могу пропустить рейс. Все билеты распроданы заранее, так что кто знает, смогу ли я попасть на более поздний? К тому же, не хочу задерживаться еще больше, чтобы не попасть домой.

Улыбка сама расплывается на лице, когда вижу, что не только успеваю вовремя, но мне предлагают перейти в класс повыше. Я раздумываю о том, стоит ли тратить лишние пятьдесят долларов, но решаю побаловать себя за столь усердную работу. Никогда раньше не летала первым классом, и, готова поспорить, это потрясающе.

Похоже, сегодня утром, удача поворачивается ко мне лицом. По крайней мере, я так думаю, пока не опускаю свою попку в кресло первого класса рядом с высокомерным придурком, которого не в состоянии вырубить никакое количество шампанского.

Мой брат разговаривает со мной по-русски, пока стюардесса предлагает нам шампанское, но я качаю головой. Отвечаю ему на нашем родном языке, а он фыркает и смотрит в окно.

Фрост не любит летать и хочет напиться. Но я предпочитаю, чтобы у нас была ясная голова, пока мы благополучно не вернемся домой, даже если он на меня сердится. Нам лететь всего несколько часов, он справится, пока мы не приземлимся.

Так бывает с братьями, тем более с близнецами. Мы выглядим одинаково, но у нас очень разные характеры. Наши родители иммигрировали из России еще до нашего рождения и вырастили нас в Техасе.

Мы родились там, но большую часть своей юности учились за границей и развивали свой бизнес. У нас с братом один из крупнейших в мире нефтеперерабатывающих бизнесов, так же — мы владеем заводами по всему миру. К счастью, мы достигли того этапа в нашей карьере, когда мне больше не нужно заставлять Фроста летать. По крайней мере, после этой поездки.

Мы продали один из наших крупнейших нефтеперерабатывающих заводов на сумму, которая попала в заголовки всех газет в стране. Мы были первыми, у кого было столько нулей в стоимости компании, и это повод для празднования. Так почему же мы оба так несчастны? О да, потому что мы возвращаемся домой.

Наши родители, возможно, сделали для нас все, что могли, отослав нас подальше, потому что находиться с ними дома всегда было сущим адом. Они холодны и расчетливы в своих словах, так что после долгого отсутствия всегда следует наказание. Моя мать никогда не относилась к нам с теплотой, к тому же — у нее не было материнского инстинкта, а мой отец умел дисциплинировать только кулаками.

Когда мы с братом стали больше него, он перестал причинять нам физическую боль и использовал методы эмоционального шантажа, которые применяла мать. С тех пор, как они приехали в Америку, то переняли американские традиции, одной из которых является День Благодарения. Когда мама попросила нас приехать, она сказала, что у нее есть важные новости для обсуждения, поэтому мы так быстро возвращаемся из Европы.

У нас с Фростом дома в Техасе, прямо по соседству друг с другом. Может, это особенность близнецов, но мы не можем находиться слишком далеко друг от друга, даже когда живем сами по себе. Мы называем Техас домом, но никогда не путаем его с тем местом, где живут родители. Планировалось провести в Европе еще месяц, но вместо этого мы летим в самолете и боимся узнать причину поездки.

— Знаешь, мне никогда не доводилось сидеть в самолете рядом с хорошенькими женщинами, — слышу я невнятный голос сидящего передо мной мужчины.

Смотрю на часы и вижу, что мы пробыли в самолете всего около часа. Я не понимаю, как этот мужчина может быть таким пьяным, и смотрю на Фроста, который закатил глаза. Нам обоим приходит в голову одна и та же мысль — парень, вероятно, зашел в бар перед тем, как сесть в самолет, и определенно перебрал с алкоголем.

Рядом с ним раздается мягкий женский голос, но я не слышу, что говорит девушка. В салоне шумно, и позади меня разговаривают люди. Я вспоминаю, как садился в самолет. В то время в салоне было почти пусто. Мы с братом приехали пораньше и зашли первыми.

— Да ладно, не будь такой, — слышу я мужской голос, теперь он звучит немного громче. — Я просто поддерживаю разговор.

Вижу, как в небольшую щель между сиденьями, мужчина наклоняется к девушке, сидящей у окна. У него лысая макушка с седыми пушистыми волосами по бокам, а лицо красное, будто перед посадкой самолет, он выпил довольно много.

Волосы у меня на затылке встают дыбом, поэтому я протягиваю руку, потирая шею сзади. У меня внутри появляется нехорошее предчувствие, и, словно почувствовав это, Фрост толкает меня локтем.

— Ты в порядке? — спрашивает он с сильным акцентом.

— Da, — отвечаю я, пытаясь прийти в себя.

Женщина говорит, на этот раз достаточно громко, чтобы я мог ее расслышать.

— Сэр, пожалуйста, вам нужно отодвинуться и дать мне немного пространства.

— Все вы, сучки, одинаковые. Выставляете себя напоказ, а потом злитесь, когда на вас смотрят.

Я отстегиваю ремень безопасности еще до того, как он заканчивает говорить, но брат хватает меня за руку.

— Успокойся, — предупреждает он, но я вырываюсь из его хватки.

Он знает, что у меня вспыльчивый характер, потому что сам такой же. В детстве мы часто видели, как наш отец набрасывался на мать, пока мы не стали достаточно взрослыми, чтобы прекратить это. Но даже после того, как мы положили этому конец, она по-прежнему была так же жестока к нам, как и раньше. Думаю, ее возмутил тот факт, что мы смогли уйти от него, а она решила остаться.

Когда я слышу, как мужчина рядом со мной разговаривает подобным образом, передо мной начинают всплывать воспоминания, и это приводит меня в ярость.

— Сэр, вам нужно занять свое место, пока капитан не выключит знак «пристегните ремни», — говорит стюардесса у меня за спиной.

— Я как раз собираюсь, — говорю я ей, делая шаг вперед и глядя сверху вниз на маленького пьяного мужика. — Ты на моем месте.

Ему требуется секунда, чтобы посмотреть в мою сторону и встретитьна сердитый взгляд.

— Ч-что? — Он улыбается, словно я шучу, и оглядывается по сторонам. — Это мое место.

— Нет, ты на моем месте, — повторяю я, и теперь его улыбка исчезает.

— У меня есть билет…

Я наклоняюсь, чтобы он мог оценить меня как следует.

— Мне насрать, что написано в твоем билете, гондон, ты встанешь и пересядешь. — Я сжимаю челюсти, а затем расслабляю их. — Или я заставлю тебя.

Он с трудом сглатывает, когда я выпрямляюсь, и замирает всего на секунду, прежде чем расстегнуть свой ремень безопасности.

Я смотрю на стюардессу, стоящую в проходе, но она молча наблюдает, как мужчина встает и освобождает мне путь.

— Садись. — Фрост указывает на свободное место рядом с собой, и маленький мужчина следует указаниям, как ребенок.

Я киваю брату, он кивает в ответ, пока я расстегиваю пиджак и сажусь на место, которое освободил пьяница. Стюардесса, не говоря ни слова, проходит мимо нас в салон, а я делаю глубокий вдох, чтобы унять гнев.

— Спасибо, — слышу я тихий шепот рядом с собой и впервые бросаю взгляд на женщину, к которой он приставал.

Но открываю рот, ошеломленный ее красотой. У нее длинные вьющиеся волосы, обрамляющие лицо, словно водопад. Они такие мягкие, что хочется зарыться в них лицом. Ее глаза цвета льда, как воды в России, они заставляют меня тосковать по родине, по месту, где я никогда не был.

— Da, — отвечаю я, потому что это все, на что я способен. Девушка кривит губы в улыбке, и отводит взгляд. Я хочу позвать ее по имени, хочу чтобы она снова посмотрела на меня, и я смог бы потеряться в этом чувстве, что бы оно не значило.

Я прочищаю горло и отвожу взгляд, пытаясь собраться с мыслями. Оглядываюсь на брата, который наблюдает за мной, сосредоточенно нахмурив брови.

— Это не проблема, — говорю я, опуская взгляд на ее руку, лежащую между нами. Сама девушка такая маленькая, а кожа у нее такая светлая, что мне хочется дотронуться до нее и проверить, насколько она тёплая..

Незнакомка наклоняется чуть ближе ко мне, будто собирается что-то сказать, и, повинуясь инстинкту, я тоже наклоняюсь к ней ближе.

— Думаю, может, он просто очень пьян.

— Думаю, может, он просто придурок, — отвечаю я, и она прикрывает рот рукой, чтобы подавить рвущийся наружу смех.

Я чувствую легкую досаду из-за того, что она скрывает от меня звук своего смеха, и не знаю, почему это меня раздражает.

— Может, вы и правы. Он пригласил меня стать членом клуба «Высокая миля» (примеч. те, кто занимаются сексом в самолете). — Ее щеки вспыхивают, когда она отводит взгляд, а я сжимаю кулаки.

— Что он сделал? — рявкаю я, но когда оборачиваюсь, вижу, что коротышка обмяк на сиденье позади меня и вырубился. — Надо свернуть ему шею, когда приземлимся.

— Вы пришли мне на помощь. — Я чувствую ее нежные пальцы на своем запястье и опускаю взгляд. Она быстро убирает руку и извиняется. — Извините, я сегодня немного не в себе.

— Все в порядке, — успокаиваю ее я. — Работа или удовольствие?

Когда произношу слово «удовольствие», я думаю о том, что бы это значило для этого маленького котенка. Она выглядит как маленькое создание, которое мне бы хотелось прижать к себе. Любимица, которую я мог бы держать у себя в постели. Мысли о том, чтобы забрать ее из аэропорта и отвезти домой, делают возвращение домой намного приятнее.

— Эм, День Благодарения. — Она улыбается мне, делая глоток шампанского.

На мгновение я пропускаю мимо ушей ее слова, потому что думаю о том, как бы ощущались пузырьки на ее языке рядом с моим.

— Моя сестра заставляет меня готовить миллионы блюд. — Девушка пожимает плечами, а футболка, которая на ней надета сползает с плеча, обнажая треугольник кожи.

У меня текут слюнки когда смотрю на шелк, который мне внезапно захотелось попробовать, но приходится отвезти взгляд. Я ничем не лучше развратника, который сидел в этом кресле для меня, учитывая, куда заводят меня мысли. Я не хочу быстрого траха в туалете, наоборот — хочу уложить ее на стол и насладиться телом.

— Ты собираешься домой на праздники?

— Da, — говорю я и киваю в сторону Фроста. — Мы с братом летим вместе. — Это заставляет меня вернуться к настоящему, что уже хорошо. Мне нужно сосредоточиться на чем-то, что не включает в себя разглядывание ее кожи.

— Меня зовут Миллер, — говорю я и протягиваю руку.

— Пампкин. — Незнакомка улыбается и вкладывает свою ладонь в мою.

Я стараюсь не держать ее слишком долго, но после того, как отпускаю, мой большой палец задерживается на мгновение. После этого приходится опустить руки на колени, чтобы держать их при себе, и следующие четыре часа провожу, слушая рассказы о том, что Пампкин собирается приготовить на День Благодарения.

— Мне так жаль. — Я опускаю взгляд на третий бокал шампанского. На самом деле, стюардессы не спрашивают, хочешь ли ты еще, они просто продолжают доливать. — Я продолжаю болтать о своей работе.

— Мне нравится тебя слушать.

Я очень надеюсь, что румянец, заливший мое лицо, не заметен на фоне того, что я уже выпила. Миллер мало говорит, но когда делает это, у меня на душе становится теплее.

— Уверена, что мои разговоры о медицинской транскрипции и продаже медицинских товаров не могут быть такими уж увлекательными. — То, что занимает так много времени в моей жизни, заставляет меня чувствовать, что больше говорить не о чем (примеч. Медицинская транскрипция, также известная как MT, является родственной медицинской профессией, связанной с процессом расшифровки записанных голосом медицинских отчетов, которые продиктованы врачами, медсестрами и другими практикующими врачами).

— Но тебе это нравится.

Я на мгновение замолкаю, делая еще один глоток шампанского. Не хочу быть занудой, как Дебби Даунер, хотя до сих пор наша беседа была легкой и непринужденной (примеч. Дебби Даунер — вымышленный персонаж шоу «Субботним вечером в прямом эфире»).

— Да, мне нравится транскрипция, потому что она гибкая, и я могу заниматься ею из любого места. Но для меня любое место — это не дом, а именно там я хочу быть. — Возможно, это просто потому, что я скучаю по дому, и уверена, он, вероятно, думает, что это очень глупо. Большинство людей хотят путешествовать и посмотреть мир. Сначала я думала, что тоже хочу этого, но пока что застряла на одном месте.

— Я тоже много путешествую по работе. — Я оживляюсь, желая побольше узнать о русском мужчине, который сейчас сидит рядом со мной.

Он был так мил, когда заставил другого мужчину пересесть, хотя я была уверена, что начнется драка. К счастью, мужчине, сидевшему рядом со мной, хватило одного взгляда на Миллера, чтобы он вскочил с кресла. Наблюдать за тем, как все это происходило, было так приятно. Не думаю, что мужчина когда-либо защищал меня до этого, и я не могу сказать, что мне это не понравилось.

Я даже не взглянула в лицо Миллеру, когда тот отдавал приказ пьяному мужчине, сидевшему рядом со мной. Просто услышав его голос, я загорелась так, как никогда раньше. А когда наконец подняла взгляд, мое возбуждение возросло еще больше. Он был таким большим, что, вероятно, у него не было другого выбора, кроме как лететь первым классом. Видя, как он нависает над пьяным парнем и берет на себя ответственность, мои трусики расплавились.

После этого, он сел рядом со мной и ловил каждое мое слово, и мне всё казалось, что я сплю. Не уверена, ведет ли он себя как джентльмен, но с тех пор, как он отпустил другого парня, мне кажется, он флиртует со мной. Трудно понять его, ведь он почти ничего не произносит, но сам продолжает настаивать на том, чтобы я рассказывала ему больше, продолжая говорить.

Я привыкла к врачам и медицинским работникам, с которыми работаю. По моему опыту, можно с уверенностью сказать, что большинство их них — мужчины, одетые в одинаковые забавные костюмы, но поведение Миллера совершенно иное. С ним я чувствую себя непринужденно, ведь я даже ни разу не потянулась за наушниками, чтобы прервать разговор.

— А теперь, когда я успела тебе наскучить своими медицинскими разговорами, скажи, чем ты занимаешься, что так много путешествуешь?

— Нефть.

— Кажется, это логично, поскольку мы летим в Техас. — Я улыбаюсь ему и делаю еще один глоток своей жидкой храбрости, не желая прекращать разговор из-за своей застенчивости. А этого со мной не случается, если я не начинаю постепенно влюбляться.

— Теперь я в этом не уверен. На этой неделе была крупная продажа. Возможно, в будущем мне придется отойти от дел.

В этот момент — я по-настоящему приглядываюсь к русскому и не могу не заметить, что он богат. У него темные волосы, короткие по бокам, но достаточно длинные, чтобы в них можно было зарыться пальцами на макушке. С первого взгляда я бы предположила, что он телохранитель и носит костюм, чтобы не выделяться. Никогда не умела угадывать возраст, но, думаю, ему где-то за тридцать. Странно, что он вообще думает отойти от дел таким молодым, но это подтверждает мою теорию о его богатстве.

— А что насчет тебя? Если ты продаешь медицинское оборудование, но тебе это не нравится, зачем продолжать? Почему бы не вернуться на старую работу?

Я все еще мысленно веду эту битву, но, возможно, было бы неплохо поговорить с незнакомым человеком. С кем-то, кто сможет взглянуть со стороны, кто не является моей семьей, желающей видеть меня дома. Я знаю, мои родители будут настаивать на том, чтобы я была ближе, даже если это и не к лучшему. Миллер может быть объективным и честным.

— Я говорю себе, что скучаю по своей сестре и родителям.

— А ты скучаешь?

— Да, очень сильно. — Киваю и чувствую, как слезы наворачиваются на глаза, когда признаю это вслух.

— Значит, у тебя хорошая семья. — Это не вопрос, но я всё равно отвечаю.

— Не хочу хвастаться, но мне хочется думать, что они лучшие. Может, у нас и не так много денег, но мы богаты во многих отношениях. Мы много смеемся и любим еще сильнее. — Я улавливаю какую-то эмоцию в глазах Миллера, но она быстро исчезает.

— Есть что-то еще, — говорит он, и я понимаю, что он хорошо разбирается в людях.

— Я хороша в продажах медицинского оборудования. И очень горжусь собой.

— Так и должно быть.

Я киваю в знак согласия.

— Знаешь, сколько стоят эти машины? — Я невесело усмехаюсь. — Машины, которые не каждый может себе позволить, хотя они могли бы спасать жизни каждый день, если бы они у них были. — Я опускаю голову. — Как бы здорово ни было продавать их, душераздирающе уходить от тех, кто в них нуждается.

Миллер смотрит на меня так, словно впитывает каждое слово. Когда он так смотрит, мне кажется, что он видит меня насквозь и понимает мое разочарование. Я борюсь с инстинктивным желанием поерзать на сиденье под его пристальным взглядом, поэтому, в тот момент, когда я нервно прикусываю нижнюю губу, его взгляд задерживается на ней.

И тут я понимаю, что сошла с ума, ведь не может такого быть, чтобы я понравилась этому мужчине. Вскакиваю с места, почти забывая, что мой столик не убран. Этот сексуальный русский мужчина помнит об этом, и с непринужденной грацией хватает мой напиток не пролив ни капли, и умудряется убрать мой столик за меня.

— Туалет, — выпаливаю я, и Миллер кивает, освобождая путь, все еще держа в руках мой бокал.

Когда я захожу в маленький туалет, мне удается хорошенько себя рассмотреть. Волосы все еще в диком беспорядке после утреннего марш-броска, поэтому я собираю их в пучок. На мне нет ни грамма косметики, и в довершении всего — одета в слипоны и леггинтсы, в которых спала прошлой ночью. Я достала свитер, когда села в самолет, и он скрывает некоторые лучшие части моего пышного тела. Да, он точно не смотрел на мои губы, словно хотел поцеловать меня.

Я перевожу дух, мысленно подбадривая себя. Хочу вернуться и говорить с Миллером, как взрослый человек, который ведет с соседом светскую беседу, и ничего больше. Это не флирт, он просто хороший парень, который оказал мне услугу. Он доказал это в ту секунду, как я с ним познакомилась, и я не собираюсь флиртовать с ним, заставляя чувствовать себя неловко. Не хочу делать то, чего он не хочет, потому что Миллер хороший парень и, возможно, согласится из вежливости.

После того, как беру себя в руки и возвращаюсь на свое место, замечаю, что брат Миллера с любопытством смотрит на меня, когда я подхожу к нему. Как только я сажусь, мужчина протягивает мне мой бокал с шампанским, а я улыбаюсь ему.

— Вы с братом так похожи, но в то же время — такие разные. Я не могу определить, что именно, но, возможно, цвет глаз. — Я не говорю, что в нем есть что-то, что меня больше успокаивает. У его брата холодные глаза, и я ни на секунду не поверю, что это из-за того, что они голубые.

— Вы с сестрой похожи?

— Как ночь и день. — Я достаю из сумочки фотографию. — У нас много общего, но волосы и глаза разные.

— Ещё ямочки на щеках. — Он указывает на меня, и я улыбаюсь еще шире, что только подчеркивает их.

Миллер бросает на меня такой горячий взгляд, что я отвожу глаза, потому что не привыкла, чтобы мужчины так на меня смотрели. Поэтому я делаю то, что сделала бы любая девушка, чтобы отвлечь от себя внимание… меня тему разговора.

— Какие у тебя планы на праздники? Ты собираешься повидаться с семьей? — Когда я, наконец, украдкой бросаю на него взгляд, то замечаю, что его настроение меняется.

— Не совсем.

Зная, что мы оба направляемся в один и тот же город, я выпаливаю последнее, что, как мне казалось, я могла сказать в своей жизни.

— Тогда тебе стоит поехать со мной. У тебя никогда не было Дня Благодарения, если ты не отмечал его в доме Уильямсов. — Он, похоже, не знает, как ответить на мою просьбу, поэтому я прибегаю к единственному приему, который у меня всегда срабатывает. — Ты же не хочешь разочаровать мою маму, правда? Она — то, из чего сделана сладость. Уверена, без нее праздники перестали бы существовать.

Когда вижу, как один из уголков его рта приподнимается в ухмылке, я почти уверена, что выиграла эту битву. Также как и в том, что, возможно, превращаюсь в свою мать. Это, конечно, неплохо, но я не собираюсь говорить ей об этом.

Над нашими головами загораются огни, и самолет начинает слегка трясти. Турбулентность — то, что случается время от времени, и меня это не беспокоит. Но Фрост? Я оглядываюсь на него и вижу, как он вцепился в подлокотники кресла, что аж костяшки пальцев побелели.

— Говорит ваш капитан, пожалуйста, пристегните ремни. — Голос разносится по салону, и я бросаю взгляд на Пампкин. — Мы готовимся к посадке в ближайшие двадцать минут, но по пути нас ждет несколько воздушных ям.

Я слышу, как Фрост позади меня ругается по-русски, и оборачиваюсь.

— Все будет хорошо, — говорю я ему, но он поджимает губы.

— Терпеть не могу, когда самолет трясет, — говорит Пампкин, и вижу, как одну руку она прижимает к животу, а другой сжимает подлокотник почти так же сильно, как Фрост.

— Все будет хорошо. — Не задумываясь, кладу свою гораздо большую по размеру ладонь поверх ее и слегка сжимаю. Она поднимает на меня глаза и быстро отводит взгляд.

— Расскажи мне что-нибудь.

— Что тебе рассказать? — растеряно спрашивает она.

— Что-нибудь такое, что отвлечет тебя от мыслей о тряске. — Когда я это говорю, самолет снова набирает скорость, и позади нас раздаются какие-то звуки.

Самолет качает, а бортпроводники пристегиваются к своим местам. Капитан возвращается и говорит, что это ненадолго, но я чувствую не только тревогу и панику Пампкин, сидящей рядом со мной, но и Фроста за моей спиной.

Я поворачиваюсь к ней лицом, но говорю достаточно громко, чтобы брат тоже услышал меня.

— Через два дня День благодарения. Ты уверена, что твоя семья будет рада видеть нас двоих?

— Эм, да. — Пампкин сглатывает, а затем смотрит на меня более уверенно. — Они будут рады познакомиться с вами обоими.

— Da, а ты будешь готовить для меня?

Когда она улыбается, вижу, что румянец на ее щеках появился вовсе не от волнения.

— Да, я приготовлю для тебя.

— Мой брат любит десерты, но я предпочитаю… — Я не спеша окидываю взглядом тело Пампкин, прежде чем посмотреть ей в глаза. — Пикантное.

— На-например? — Она наклоняется ближе ко мне, и я делаю то же самое, будто у нас есть общий секрет.

— Что-то теплое. — Провожу кончиком пальца по контуру ее подбородка, прежде чем прикоснуться к нижней губе. — Что-то декадентское.

Я слышу, как Фрост говорит что-то по-русски, но не обращаю на него внимания, а девушка, кажется, его не слышит. Наклоняюсь к ней так близко, что чувствую чужое дыхание на своих губах и вижу золотые искорки в ее льдисто-голубых глазах.

— Скажи мне, милая Пампкин, у тебя есть что-нибудь подобное для меня? — Если бы я прямо сейчас прижался своими губами к ее, думаю, на вкус это было бы похоже на первый глоток кофе холодным снежным утром. Эта маленькая женщина могла бы вызвать у меня зависимость одним крошечным кусочком.

Глаза девушки медленно закрываются, и я провожу пальцем по ее подбородку к нежной коже шеи. Чувствую, как бьется ее сердце под моим большим пальцем, словно у котенка в моих руках. Я хочу усадить ее к себе на колени и использовать как утешение, которого я был лишен столько лет.

— Спасибо, что летели с нами сегодня, пожалуйста, будьте осторожны, открывая багажное отделение.

Звук голоса стюардессы прерывает возникший между нами момент, и Пампкин открывает глаза и откидывается на спинку кресла. Она заставила меня за́мереть и смотреть, как она отдаляется, и мне совсем не нравится, то чувство разочарования, которое я испытал.

Даже не заметил, как самолет приземлился, и служащие открывают дверь салона. Я поднимаю взгляд как раз в тот момент, когда вижу, как пьяный коротышка первым выскакивает из самолета, из-за чего скрежещу зубами. С удовольствием еще разок с ним пообщался бы, как только мы выйдем из самолета.

Я встаю, Фрост пихает сумку мне в грудь, и выходит из самолета без меня. Хочу пойти за ним, но вижу, что Пампкин отвернулась и собирет свои вещи.

— У тебя есть сумка? — спрашиваю ее я, и она кивает, вставая.

— Да, но я сдавала багаж.

— Я пойду с тобой, — говорю я, и это не просьба.

Не понимаю, почему она не смотрит на меня, когда мы выходим из самолета и идем через вестибюль аэропорта. Мне нужно заставить ее улыбнуться и разговаривать со мной так, как это было перед посадкой. До того, как мы чуть не поцеловались.

— Дай мне свой телефон. — Я вижу у выхода Фроста, смотрящего на часы. — Мне нужно идти, но я хочу позвонить тебе.

— Эм, окей. — Она останавливается у ленты багажа, и достает из сумочки телефон.

Я сначала звоню с него себе, а затем сохраняю контакт.

— Я позвоню тебе вечером.

— Послушай, все в порядке.

— Что в порядке? — Я в замешательстве хмурю брови. — Мне не нравится твой тон.

— Я имею в виду, я ценю, что ты убрал этого придурка и поговорил со мной во время полета. Было приятно просто… не знаю… поговорить с кем-нибудь.

— Мне тоже понравился наш разговор. — От моего резкого заявления уголок ее губ приподнимается, и мне это нравится.

— Ты мне ничего не должен. Это все, что я пытаюсь сказать.

Я подхожу к ней ближе и беру за руку.

— Ты ничего не должна мне за то, что я спас тебя. — Она сглатывает, глядя на меня, пока я протягиваю ей ее телефон. — Я позвоню вечером.

Пампкин озабоченно прикусывает нижнюю губу, как делала в самолете.

— Хорошо, думаю, мы поговорим позже.

Наклонившись, я прижимаюсь щекой к ее, чуть касаясь губами уха.

— До тех пор я буду думать о тебе, Пампкин.

Вдыхаю аромат лаванды, прежде чем заставляю себя сделать шаг назад и уйти. Я несколько раз оглядываюсь на нее, когда мы выходим, и все это время она стоит, прижав руку к щеке.

— Ты дурак, — ругает меня Фрост, когда мы встречаем водителя у обочины.

— Da, — соглашаюсь я, хватая его за руку и не давая забраться внутрь.

— Что ты делаешь? — Он смотрит на меня как на сумасшедшего, когда я подхожу к водителю.

— Видишь ту девушку вон там, с темными волосами? — Я указываю на Пампкин, которая стоит спиной к нам, и мой водитель кивает. — Отвези ее, куда она скажет. Ее зовут Пампкин. Это приказ.

— Будет сделано. — Он склоняет голову и идет в аэропорт, чтобы поговорить с ней.

— Миллер, мы опаздываем, — ругается Фрост, когда я протягиваю руку и машу, подзывая такси.

Когда одно подъезжает к обочине, я открываю перед братом дверь и выжидающе жду. Через мгновение он закатывает глаза и садится на заднее сиденье, а я — следом. Предполагалось, что мы прилетим более ранним рейсом, но я не подумал об этом раньше. Я забыл о нашей встрече с инвесторами, забыл о том, что опоздал на наш рейс ранее в тот же день, забыл обо всем, когда увидел ее.

Было ли это судьбой, что я оказался с ней в одном самолете? Может быть. Собираюсь ли я сделать все, что в моих силах, чтобы она стала моей? Определенно.

С каждым шагом, который я делаю, удаляясь от Миллера, в животе нарастает неприятное чувство. Я знаю, что у меня есть его номер, но что из этого выйдет? Мы флиртовали большую часть полета, но он, возможно, думал, что все это было ради забавы. Когда самолет приземлился, он, наверное, почувствовал себя обязанным сообщить мне свою информацию, и, кто знает, этот номер даже может быть ненастоящим.

Мы живем в разных частях света и занимаемся разными вещами. Трудно представить, как такое вообще может сработать. Я не думаю, что разумно позволять себе представлять хоть что-то.

Если я позвоню ему, а номер окажется ненастоящим, это будет ужасно. Но если я позвоню, а он ответит, это сделает меня прилипчивой дурой, которая не может прожить и двух секунд, не узнав, о чем он думает. Так что я поступлю разумно и подожду. Даже если это убьет меня.

— Мисс Уильямс? — Мужчина в черном костюме окликает меня, и я оборачиваюсь, чтобы посмотреть, не обращается ли он к кому-нибудь еще. Уильямс — распространенная фамилия, но потом я слышу, как он произносит «Пампкин», и понимаю, что он наверняка обращается ко мне.

— Это я, но я не заказывала машину. — Чувствую себя сучкой, потому что просто предположила, что он водитель. — Простите, я не знаю, зачем я это сказала. Вам что-то нужно? — Он издает теплый смешок, от которого появляются морщинки вокруг его глаз.

— Я ваш водитель.

— О. Но…

— Эм, мне уже заплатили, так что поездка будет бесплатной. — На этот раз смеюсь я.

— Вы верно подметили, мистер… — я протягиваю руку.

— Уайатт, мэм, — отвечает он.

«Вот теперь я действительно чувствую, что вернулась в Техас». — Он пытается открыть для меня дверцу, но я отмахиваюсь от него. — Я бы предпочел ехать впереди, если вы не возражаете.

— Вовсе нет. — Он берет мои сумки и кладет их на заднее сиденье, пока я сажусь вперед. На приборной панели множество фотографий, и когда он садится, я спрашиваю его о каждой из них.

К тому времени, как мы добираемся до дома моих родителей, Уайатт кажется мне почти дальним родственником, учитывая все, что я знаю о нем и его семье. Приятно слушать, как мужчина рассказывает о ней и жене, улыбаясь при этом от уха до уха. Надеюсь, когда нибудь, у меня будет так же. Это служит еще одним напоминанием о том, что работа, которая у меня есть сейчас, на самом деле не ведет меня по пути к этой мечте.

Когда я выхожу из машины, Уайатт тянется за моими вещами, но мама с папой уже окружили меня со всех сторон. Я стараюсь не расплакаться, когда вижу, как они спешат ко мне, потому что это счастливый момент, и если у меня будут слезы, мама потеряет самообладание.

— Уайатт, это моя мама Роуз и мой отец Уинтер. — Уайатт поджимает губы в тонкую линию. — Можешь смеяться над этим, Уайатт, мы понимаем, — он издает низкий смешок. — Я бы пригласила тебя на ужин в честь Дня благодарения, чтобы познакомить с моей сестрой Куки, но, полагаю, у тебя свои планы.

Он пытается скрыть смех и смотрит на меня так, словно я говорю несерьезно.

— Куки?

— Знаю, и она даже не может испечь ни кусочка, чтобы они не подгорели.

— Ох, секундочку, подождите здесь, — говорит моя мама и быстро уходит обратно в дом.

Мой отец наклоняется к Уайатту и заговорщицки шепчет:

— Один совет, я понятия не имею, что она собирается принести тебе, но просто прими это. Ты не выиграешь битву, а ведь это может продолжаться часами.

Уайатт кивает.

— Конечно.

— Умный парень, — говорит мой отец, хлопая его по плечу. — Ты явно счастлив в браке.

— Так и есть.

Мгновение спустя мама возвращается по дорожке с коробкой. Ее волосы так похожи на мои собственные. Даже ямочки на щеках видны во всей красе.

— Вот немного печенья с собой. — Уайатт следует совету моего отца и берет у нее коробку.

— Это очень мило. Как вы узнали, что я люблю сладкое?

— А кто не любит? — Он возвращается к машине, и я окликаю его.

— Еще раз спасибо, Уайатт. — Но как только я произношу эти слова, меня словно осеняет. — Уайатт, подожди! — Я бросаюсь к двери со стороны водителя. — Я не заплатила, но ты уже знал мое имя. — Не знаю, почему это только сейчас до меня дошло.

— Кажется, у тебя появился поклонник. — Он подмигивает мне, прежде чем закрыть окно и помахать на прощание.

— Что случилось, милая? — Мама берет меня за запястья и тянет к дому, пока папа заносит чемодан внутрь.

— Ничего. — Я широко улыбаюсь ей, размышляя, мог ли Миллер отправить его.

— Как прошел полет? — спрашивает мама, вешая мое пальто. Я едва переступаю порог, а Куки уже кидается ко мне.

Сестра вся в муке и глазури, а волосы растрепаны.

— Тебе пора завязывать с выпечкой, — говорю я ей, крепко прижимая к себе.

— Практика — путь к совершенству. — Она целует меня в щеку, в процессе пачкая меня всю. — Ты так и не ответила на мое сообщение.

— Знаю, я опаздывала, а потом выключила телефон в самолете. — Она долго смотрит на меня, словно пытаясь что-то понять.

— Я забыла тебе кое-что показать. — Она тащит меня за собой, прежде чем я успеваю хотя бы попытаться спастись. Внезапно мы оказываемся прямо в моей старой спальне.

— У кого это такие румяные щеки? — спрашивает она, подозрительно глядя на меня.

— Хм, какая температура на улице? — Это неубедительное оправдание, но вполне правдоподобное.

— Где твой телефон?

Я прижимаю сумочку к груди, и она с криком бросается на меня. Я падаю на кровать, и начинается драка за мою сумочку. Через несколько секунд в спальню врывается мама, и Куки встает с широкой улыбкой на лице, держа мою сумочку над головой, как чемпионка. Пять лет назад у нас были бы большие неприятности из-за этого, но сейчас мама только смеется.

Куки лезет в мою сумочку и достает телефон.

— Похоже, у тебя сообщение от кого-то по имени Миллер. Давай посмотрим, что там.

— Вот черт, — шепчу я, и внезапно моей маме это не кажется таким уж смешным.

Я смотрю на сообщение, которое отправил Пампкин, и жду ответа, пока Фрост обращается к совету директоров. Он рассказывает им о продаже и о том, какими будут наши следующие шаги. Все это можно было бы сделать по электронной почте, но он посчитал, что члены правления должны услышать это непосредственно от нас, ведь наши планы по возвращению домой изменились.

Мы не должны находиться здесь, и все же я не могу не быть благодарен судьбе за то, что был на этом рейсе. Благодарен, что познакомился с моей милой Пампкин.

— Миллер, — обращается ко мне брат, и я отрываю взгляд от телефона. — Хочешь что-нибудь добавить?

Фрост хмуро смотрит на меня, и я киваю, вставая со своего места.

— Заседание объявляется закрытым.

Я выхожу из зала заседаний, не оглядываясь, но чувствую, как взгляд брата прожигает мне спину. Иногда он воспринимает все слишком серьезно, и моя работа — напоминать брату-близнецу, что он должен время от времени отпустить. Жаль, что это никогда не работает.

У нас с ним общий кабинет на этом этаже, и когда я захожу внутрь, то вижу раскинувшийся внизу городской пейзаж. Подхожу к стеклянной стене и выглядываю наружу, гадая, где же Пампкин и что она сейчас делает. Я отправляю сообщение водителю и спрашиваю адрес, где он ее высадил, не анализируя, почему мне так хочется это знать.

— Что на тебя нашло? — ворчит Фрост, закрывая дверь нашего кабинета и направляясь к своему столу. — Это важно, Миллер, ты не можешь просто так свалить на финишной прямой.

— Какое им дело? Они все зарабатывают достаточно денег, чтобы больше никогда не приходилось работать. — Я пренебрежительно машу рукой, когда он отчитывает меня по-русски.

— Ты помешан на своем телефоне. — Когда я поднимаю на него взгляд, он пристально смотрит на меня. — Это она пишет тебя?

Пожимаю плечами и убираю телефон в карман. Я не готов рассказать все Фросту, что совсем на меня не похоже. У нас нет секретов друг от друга. — Ты что-нибудь слышал от нашей матери?

Брат садится в кресло и откидывается на спинку, вздыхая.

— Она позвонила и оставила голосовое сообщение. — Он бросает телефон на стол, а мгновение спустя нажимает кнопку, и ее голос наполняет кабинет.

— Здравствуй, Фрост, пожалуйста, передай своему брату, что я хочу встретиться завтра, чтобы обсудить важные вопросы. Приедет ваш отец, поэтому я ожидаю, что вы оба будете вести себя наилучшим образом. — Повисает долгая пауза, будто она набирается терпения. — Вы оба должны мне помочь.

Фрост выключает телефон, и долгое время никто из нас не произносит ни слова. Я не знаю, должны ли мы ей что-нибудь, но вместе с ее просьбами приходит чувство вины. Может, она и не была хорошей матерью, но они поступили правильно, отослав нас подальше вместе. Долгое время наш отец угрожал разлучить нас, и я знал, что это убило бы нас с Фростом. Он тоже это знал, поэтому это было его любимым оружием.

— Как думаешь, ей нужны деньги? — наконец спрашивает Фрост.

— Почему бы просто не попросить их? Она знает, что мы с радостью заплатили бы, лишь бы не встречаться с ней.

У нас сложные отношения, и я ненавижу, что один телефонный звонок отнимает так много эмоций. Большую часть времени мы никогда не произносим их имен и не поднимаем болезненные воспоминания. Но когда звонит мать, все возвращается, и я чувствую все, что чувствует Фрост. Тревога, чувство вины, тоска. Всего этого слишком много, и я не знаю, сколько еще мы сможем это терпеть.

— День благодарения через два дня, но она хочет видеть нас завтра, — говорит Фрост, и это заявление заставляет меня задуматься.

Обычно родители устраивают пышные праздничные вечеринки, поэтому странно, что она хочет, чтобы мы были там накануне, а не в день празднования.

— Может, это уловка, чтобы заставить нас прийти.

Вера тихонько стучит в дверь и заходит.

— Доставили поздний ланч. — Она вкатывает поднос, и у меня в животе урчит, когда наш офис-менеджер расставляет для нас еду.

— Уайатт уже вернулся? — спрашиваю я, и она на секунду задумывается и кивает.

— Кажется, я видела его внизу, когда забирала еду. Отправить ему сообщение?

— Nyet. — Я качаю головой и проверяю свой телефон, чтобы убедиться, что он еще не ответил.

— Через двадцать минут у вас телефонная конференция с австралийской командой, — напоминает нам Вера, уходя. — Я напишу вам, чтобы вы могли войти в систему.

— Сколько еще встреч у нас запланировано у нас на сегодня? — ворчу я, беря один из сэндвичей.

— Шесть.

Хмуро смотрю на Фроста и замечаю, как уголки его губ растягиваются в улыбке. Ему это доставляет огромное удовольствие.

Мой телефон вибрирует, я опускаю взгляд и вижу сообщение от Пампкин. Я пытаюсь скрыть своё волнение, когда открываю и читаю сообщение.

Я швыряю телефон на кровать, словно это раскаленный камень, обжигающий кожу.

— Я сказала «да», — в панике говорю я Куки, и она удивленно поднимает брови, но, черт возьми, не спрашивает, почему я так изменила свое мнение. Мой голос выше, чем должен быть, поэтому она знает, что что-то происходит, и я пытаюсь это скрыть. — Я даже не знаю этого парня. Он может быть убийцей, который ищет кого-то, кто порежет его журналы на кусочки и сделает записки с требованием выкупа, чтобы отправить в полицию. Ну или, стать его следующей жертвой.

— Это было бы глупо с его стороны. Сначала он требует сесть рядом с тобой, чтобы этот придурок оставил тебя в покое. Затем просит твой номер телефона — если бы он не хотел тебя видеть, он бы его не просил. Я говорю, что парень более чем заинтересован и, возможно, позволит тебе вести себя по-своему. Некоторые мужчины не хотят быть назойливыми. Я имею в виду, посмотри, как он обошелся с тем придурком в самолете.

— Ужасно, что меня это вроде как завело? — робко спрашиваю я.

— Не-а. Может он просто одержим тобой. — Я останавливаюсь, чтобы посмотреть на нее. — Не типа «я убью тебя» одержим. — Она закатывает глаза, будто это я сумасшедшая. — Думаю, в сексуальном плане, когда он не может оторваться от тебе и постоянно звонит и пишет.

— Ты пытаешься напугать меня или успокоить? — Задвигаю тему одержимости на задворки своего сознания. Этого не произойдет, потому что мы разные во всех отношениях. Особенно когда дело касается внешности. Не могу сказать, что я уродина, просто не дотягиваю до его уровня. Сейчас на мне футболка с надписью «Доктор Пеппер» и леггинсы с рваными шортами поверх них. Вернувшись домой, я переоделась, потому что здесь могу быть собой.

Я видела, как на нас смотрели стюардессы, когда сидела рядом с ним. Взглянув на нас они могли сказать, что мы не пара, или, может быть, они завидовали, что он смотрит на меня. Этот мужчина был внимателен ко всем моим потребностям и ни на кого не обращал внимания за все время, пока разговаривал со мной.

— С тобой все будет в порядке. Уверена, он отвезет тебя в какое-нибудь приятное место. Если случится что-то плохое, напиши мне, и я заберу тебя после того, как ты прокрадешься в заведение через заднюю дверь.

— Это действительно невежливо — просто так сбежать от кого-то. — Или, может быть, я просто проецирую, потому что однажды это случилось со мной — я была с человеком, с которым познакомилась в приложении для знакомств. Я удалила приложение, потому что мне не нужно было это дерьмо в жизни.

— Поверь мне, некоторые из них заслуживают большего, чем то, чтобы от них сбежали во время ужина. — Сестра закатывает глаза, и я ненавижу того придурка за то, что он заставил её отказаться от свиданий. Она была помешана на мальчиках, пока Джаррет не растоптал ее сердце.

Не то чтобы мне было о чем говорить, потому что у меня нет личной жизни.

— Может, мы останемся старыми девами и заведем двадцать кошек, — предлагаю я.

— Ты не представляешь, как сильно я хочу, чтобы эта мечта стала реальностью, — Куки хихикает, а потом вздыхает. Мы всегда хотели котенка, но у родителей аллергия.

— Ты же знаешь, что хочешь жить долго и счастливо и иметь дом, полный детей. — Я подталкиваю ее в плечо.

— Мы не всегда получаем то, что хотим. — Ее слова полны грусти, и у меня сжимается сердце из-за этого.

К черту Джаррета. Когда мы учились в старших классах, все девчонки хотели его, но он набросился на Куки и подорвал ее самооценку. Он — настоящий ублюдок, от которого она пытается спрятаться. Куки пытается сохранить лицо, но я-то знаю, что к чему. То дерьмо, которое он наговорил, все еще жжет ее изнутри, и не важно, как мужчины смотрят на нее сейчас или пытаются заигрывать, она их игнорирует.

Джаррет рассказал всей школе, что лишил ее девственности, что не только хреново, потому что это личное, но и безумно, потому что ложь. Он сказал, что «сорвал ее вишню», сказав всем, что заставил ее истекать кровью. Я подумала, что было бы справедливо, если бы я тоже заставила его истекать кровью. Опускаю взгляд на указательный палец правой руки, и, если хорошенько присмотреться, там все еще остается небольшой шрам. Я ударила его прямо в лицо и была шокирована, что так поступила. Это было не в моем характере, но, думаю, когда кто-то лезет к моей семьей, то моя темная сторона выходит наружу.

Конечно, никто так и не узнал об этом, потому что Джаррет рассказал всем, что это его сестра открыла дверь и ударила его по лицу. Он не хотел, чтобы кто-нибудь узнал, что девушка надрала ему задницу.

— Что нам надеть на свидание? — спрашивает Куки, подходит к моему шкафу и перебирает всю мою одежду.

— Это не свидание, а всего лишь десерт и кофе. Я не могу пропустить семейный ужин… и так уже слишком много пропустила, находясь в отъезде.

— О, я уверена, вы двое что-нибудь придумаете. — Сестра подмигивает мне и протягивает красное платье с запахом, завязывающееся спереди.

Я никогда раньше его не надевала, но когда примеряю и смотрю в зеркало, все, о чем я могу думать, — это о том, как легко Миллер мог бы его развязать. Один рывок — и все под ним стало бы видно.

— Ты взрослая женщина, Пампкин. И можешь провести ночь вне дома.

— Но тогда я буду выслушивать об этом весь завтрашний день.

— Достаточное количество оргазмов может компенсировать это.

Фыркаю от смеха, зная, что она не ошибается. Миллер — первый мужчина, который пробудил во мне настоящее желание. Что плохого в том, чтобы исследовать его? Он совсем не похож на тех мужчин, с которыми меня пытались свести. Мы упорно трудимся, чтобы заработать все, что у нас есть, и делаем это всей семьей, и я хочу быть с кем-то, кто это понимает.

Если Миллер тоже хочет видеть, к чему это приведет, то ему следует узнать, что я — это просто я, и не хочу пытаться быть кем-то, кем не являюсь.

Когда мой водитель подъезжает к ее дому, я отмахиваюсь от него и открываю дверцу сам. Дом скромный, но в хорошем районе, где, похоже, проживает много семей. Я подхожу к входной двери и поднимаю руку, чтобы постучать, но она распахивается настежь, прежде чем я успеваю коснуться ее костяшками пальцев.

— Что ты здесь делаешь? — шипит на меня Пампкин, и хотя в её взгляде читаются удивление и лёгкая злость, она выглядит потрясающе.

— Krasota, — я называю ее «красавица» на русском, и она замолкает, нахмурив брови.

— Я Пампкин, или ты забыл? — Она пытается выйти со мной на улицу и закрыть за собой дверь, но та снова распахивается.

— Я никогда не смогу забыть тебя, — шепчу я ей на ухо, и в этот момент появляется сразу несколько человек.

— Ого, он большой, — говорит молодая девушка — Куки, я полагаю — делая шаг вперед.

— И ранний. — Пампкин смотрит на телефон в своей руке, а затем на меня. — Ты даже не спросил, где я живу.

Я показываю через плечо, и Уайатт машет с водительского сиденья.

— О, — это все, что она говорит, когда я делаю шаг вперед, чтобы поприветствовать ее семью.

— Я Миллер Ранов, я здесь, чтобы забрать Памкин на десерт. — Я протягиваю руку ее матери, и она пожимает ее, глядя на своих дочерей широко раскрытыми глазами.

— Я Роуз, приятно познакомиться.

Затем я протягиваю руку ее отцу, и он представляется.

— Ты можешь звать меня Винтер, а это наша вторая дочь Куки.

— Я много о тебе слышал, — говорю я ей и склоняю голову.

— Уверена, все ложь. — Она пихает локтем Пампкин, и та что-то шипит ей в ответ.

— Нам пора идти. — Пампкин берет меня за руку, но я словно прирос к месту.

— Ты не хочешь, чтобы я сообщил твоей семье подробности о том, куда мы направляемся?

Она прикусывает нижнюю губу, глядя на семью, заствшую в ожидании, а затем снова на меня.

— Я напишу им по дороге. Мы же не хотим опоздать.

На этот раз, когда она тянет меня за руку, я иду с ней, потому что вижу, что ей неловко от этой встречи. Она что, стыдится меня?

— Приятно было познакомиться с вами, — говорю я ее семье, открывая дверцу машины и помогая Пампкин забраться внутрь.

Они все стоят и смотрят, пока я не сажусь с ней в машину и не закрываю дверцу. Я замечаю, как Куки машет Пампкин, и та, смутившись, склоняет голову, пока машина отъезжает от обочины.

— Ты не хочешь, чтобы тебя со мной видели? — прямо спрашиваю я.

— Что? — она выпрямляется и оглядывается назад, а затем снова смотрит на меня. — Нет, вовсе нет.

— Тогда почему ты прячешься, будто тебе неловко? — Я чувствую, как хмурюсь, ожидая ее оправданий.

— Ты появился рано, а я не успела подготовить свою семью к встрече с тобой, и… — Она машет на меня рукой, будто это очевидно. — А потом появляется какой-то русский бог в костюме, и, честно говоря, я была не совсем готова снова тебя увидеть. Я подумала, что, может быть, ты мне приснился, и я больше не получала сообщений, так что я просто стояла и ждала, а потом ты появился, как в кино, и...

Я наклоняюсь вперед и целую ее, отгоняя ее бессвязные сомнения и неуверенность. Её губы на моих — мягкие и тёплые, гладкие, как свежие сливки. Сначала она не шевелится, но когда я подношу руки к ее лицу и обхватываю ладонями щеки, она наклоняет голову и целует меня в ответ. Девушка приоткрывает рот, и я, не в силах совладать с собой, просовываю в него язык, чтобы попробовать ее на вкус. Я задыхаюсь от удовольствия, ощущая, как её тепло окутывает меня, а её вкус — смесь пряной корицы и сливочной нежности.

— Ты уже ела десерт или ты всегда такая сладкая? — Прикусываю ее нижнюю губу, прежде чем облизать ее, а затем снова целую.

У нее нет возможности ответить, так как я неспешно исследую её губы, запоминая, как ей нравится, чтобы её целовали. Она жадно покусывает мои губы, прижимаясь ко мне всем телом.

Когда я чувствую, что ее рука на моем бедре поднимается выше, я кладу одну руку ей на шею, а затем прижимаюсь своим лбом к ее. Я делаю глубокий вдох, прежде чем прикоснуться губами к ее уху.

— Нам нужно притормозить.

— Эм, да, — отвечает она, задыхаясь.

Беру ее руку, лежащую на моем бедре, и удерживаю ее в своей, чтобы не поддаться искушению поднять ее выше и провести по своему члену. Я стремлюсь дать ей почувствовать всю силу моего желания, но чтобы не потерять контроль, я должен остановиться.

— Ты прекрасно выглядишь, — говорю я ей, вытирая помаду, которой испачкался.

— Спасибо. — Она приподнимает подбородок и смотрит на меня сквозь ресницы. — Ты и сам неплохо выглядишь.

— Я оделся для тебя. — Она поднимает руку и трогает мой галстук цвета тыквы.

— Как прошел твой день? — Я вижу, что она пытается поддерживать нормальный разговор, но в ее присутствии я снова не могу контролировать себя.

— Без тебя было мучительно.

Она смотрит на меня с недоверием.

— Как ты можешь говорить такое спустя всего несколько часов?

— А ты бы сказала ребенку, мечтающему стать художником, что это невозможно? — возражаю я.

— Ну, нет.

— Тогда зачем говорить мне, что моя мечта любить тебя — это нечто запредельное? Разве мы не остаёмся детьми, когда слушаем голос сердца?

— Я… эм… я не знаю. — Она отводит взгляд, а затем снова смотрит на меня. — У меня нет ответа на этот вопрос.

Я понимаю, что, возможно, слишком рано сказал чересчур много, и начинаю сначала.

— Как прошло твое время с семьей? Ты была рада их видеть?

Пампкин немного расслабляется и улыбается.

— Да, на ужин пришли и другие родственники. Было так здорово быть рядом со всеми. Казалось, что и времени немного прошло.

Беру ее за руку, переплетая наши пальцы.

— Я не знаю, что бы я делал, если был вдали от Фроста. Мой близнец важен для меня.

— Я чувствую то же самое по отношению к своей сестре.

— Ты хочешь десерт? — Я пытаюсь задать еще один обычный вопрос, чтобы она расслабилась.

— Я оставила ещё немного места. Куда мы направляемся?

В этот момент машина останавливается, и я открываю для неё дверь. Выйдя, я беру её за руку и не отпускаю, пока мы вместе не поворачиваемся к зданию.

— Сюда.

— Эм, похоже, здесь закрыто. — Она оглядывает улицу, когда я делаю шаг вперед, держа ее за руку.

Как по команде, дверь открывается, и нас провожают в пустой ресторан, в заднюю комнату с единственным столиком внутри. Я отодвигаю для нее стул, а затем сажусь сам. Она оглядывается по сторонам, осматривая комнату, прежде чем посмотреть на меня широко раскрытыми глазами.

— Хорошо, что это за место?

— Оно только для частного обслуживания. — Я улыбаюсь, видя, что теперь она выглядит еще более смущенной. — Сегодня у нас десерт, но он состоит из семи блюд.

— Семи! — кричит она, затем понижает голос до шепота. — Семи?

— Я хотел провести с тобой как можно больше времени, маленькая тыковка.

Официантка входит в комнату как раз в тот момент, когда я вижу румянец на ее щеках. Не сомневаюсь, что буду наслаждаться каждым мгновением нашего вечера с ней.

Я послушно открываю рот, когда Миллер подносит ко мне ложечку крем-брюле. Даже не подозревала, что десерт может быть таким волнующе изысканным — или, быть может, дело вовсе не в самом десерте, а в нем. Он заставляет меня смотреть на вещи иначе, ощущать иначе. Я ловлю себя на том, что не могу оторвать от него взгляда — как зачарованная. Его присутствие словно переписывает законы моей реальности.

— Последний кусочек? Неужели ты действительно влюбляешься в меня? — игриво шепчу я, едва сдерживая улыбку. Это было лучшее, что я когда-либо пробовала, и я не могу удержаться от легкого поддразнивания. Но он не отвечает. Его лицо остаётся бесстрастным, а я спешу сгладить сказанное: — Шучу, конечно.

Смело. Слишком смело. Кто вообще говорит о любви на первом свидании? Хотя... если учитывать те часы в самолёте, можно считать его вторым.

— Фрейд однажды сказал, что шутка — это правда, замаскированная под улыбку, — тихо произносит он и наклоняется ко мне ближе. — А я не воспринял это как шутку.

Эти слова бьют током в самое сердце. Что он сказал? Что чувствует? Мы едва знакомы, а я уже теряю голову. Но почему-то это кажется не таким уж невозможным.

Миллер облизывает губы, и я чувствую, как сила притяжения между нами становится невыносимой. Когда он неожиданно поднимает меня на руки и сажает к себе на колени, я прижимаюсь к нему, позволяя себе утонуть в поцелуе — требовательном, властном, и таком желанном. Его губы слаще любого десерта. Я хочу его всего, до последней капли.

он ждет моего согласия, не торопясь, не нарушая границ.

— Почему бы тебе не выяснить, что я скрываю под ним? — шепчу я, прикусывая губу, и откидываюсь на локти. Моё бельё — просто удобство, но я забываю о смущении, когда вижу, как он на меня смотрит.

— Никогда, моя krasota... — Его взгляд скользит по моему телу, в котором нет ничего идеального, но под его взглядом я чувствую себя богиней. Я расстёгиваю лифчик — открыто, без страха. Моя грудь обнажена, соски напряжены от возбуждения, и я хочу только одного — чтобы он дотронулся, поцеловал, узнал.

— Теперь моя очередь наслаждаться десертом, — говорит он, опускаясь передо мной на колени.

Я не успеваю ничего сказать. Его дыхание скользит по мне, горячее, голодное, и я понимаю: сейчас я — его лакомство. Вся. Без остатка.

Миллер касается влажного пятнышка на моих трусиках носом, вдыхает меня, как самый дорогой аромат.

— Ты такая сладкая, моя krasota…

— Тогда попробуй, — отвечаю я дрожащим голосом, из которого уходит вся застенчивость. Всё, что я чувствую — это желание. Остальное уже не имеет значения.

— Я узнаю, так же ли ты прекрасна на вкус, как и на вид, — говорит он, прежде чем впиться в меня губами.

Не могу сдержать стон. Его язык — медленный, дразнящий, и всё, чего я хочу, — это раствориться в этом ощущении. Один его палец, и я теряю контроль. Мир взрывается белым светом, когда я кончаю, выкрикивая его имя.

Он нежно целует мои бёдра, стягивает с меня трусики... и вдруг всё меняется.

Миллер выпрямляется, засовывает трусики в карман. Его лицо холодно. Раздражение вспыхивает в его взгляде, как буря, и я не понимаю — что я сделала не так?

— Поправь платье, — произносит он ровным, чужим голосом.

Я быстро надеваю бельё, соскальзывая с края стола. Он отворачивается, и я больше не чувствую тепла между нами. Только стыд и боль от того, как стремительно всё рухнуло.

Он говорит по-русски по телефону — что-то срочное, отстранённое. Я смотрю на него, и в груди поселяется тревога: он что-то скрывает. Или, быть может, просто охладел. Мне страшно от того, как много он для меня значит... и как мало, вероятно, я — для него.

— Готова? — спрашивает он, наконец оборачиваясь.

Я заставляю себя улыбнуться.

— Да. Я бы хотела уйти.

И всё же... в душе я кричу, чтобы эта ночь не заканчивалась.

Как только машина замедляется у обочины, я распахиваю дверь, не дожидаясь полной остановки. Протягиваю руку, стараясь быть нежным, и помогаю Пампкин устроиться на заднем сиденье.

Кричу указания водителю через перегородку, а затем поднимаю ее, отгораживаясь от остального мира. Мимолетный взгляд на Пампкин — и я тут же отворачиваюсь к окну, глубоко вдыхая, словно пытаясь вернуть себе контроль.

— Миллер… — её голос тих, но в нём — укол боли. — Может, я не такая искушённая в делах сердечных, как ты, но если ты сожалеешь о том, что произошло… значит, я вообще ничего не понимаю.

— Сожалею? — Я поворачиваюсь к ней. Её глаза полны слёз, и боль, спрятанная в них, разрывает моё сердце. Я тянусь, чтобы обнять её, притянуть к себе.

— Не прикасайся ко мне. — Её руки взметнулись в воздух, словно преграда. Она отстраняется, и это зрелище сминает меня изнутри.

— Пампкин, почему ты плачешь? — Я оглядываюсь по салону, будто ответ прячется где-то рядом. — Тебе больно? — Вспоминаю, с каким жаром прижимал её к себе, как крепко держал… Синие тени на внутренней стороне её бедер появятся к утру. — Прости. Я был груб.

— Я думала… — она утирает слезу, — я думала, нам хорошо вместе.

Я опускаюсь на колени, беру её за руки, вынуждая взглянуть мне в глаза.

— Скажи, о чём ты думаешь. — Зверь внутри меня рвётся наружу, когда она снова отводит взгляд.

— Это уже не важно. Просто отвези меня домой.

— Мы едем не к тебе, — произношу я, и она резко поворачивает голову, озадаченно.

— Но ты спросил, готова ли я уйти…

— Да, и ты сказала, что хочешь. Я везу тебя к себе. Ты мне нужна. Сегодня — в моей постели. — Она молчит, и я, не в силах сдерживаться, рычу. — Ты хочешь вернуться к своей семье?

— Я… не совсем. Но я подумала, что ты злишься на меня.

Я беру её руки, целую в ладони.

— Прости, что не объяснил. Я был зол — на себя. Потерял контроль. Но ты — ты мне нужна. Здесь. Сейчас. Моя krasota.

— О… — Она опускает взгляд, щеки заливает румянец.

— Я отвезу тебя домой утром. Завтра день будет тяжёлый. Но сегодня… я хочу, чтобы ты засыпала в моих объятиях.

Она лишь кивает. Я снова сажусь рядом и шепчу:

— Нам не хватает искренности?

— Da, — улыбается она, игриво подражая моему акценту. Я не сдерживаюсь — притягиваю её к себе на колени.

— Не дразни меня русским. Если бы ты заговорила на нём, когда я был в тебе… — Я прильнул губами к её шее, облизывая точку под ухом. — Я бы тут же кончил.

— Может, мне стоит выучить пару фраз, — выдыхает она.

Когда машина останавливается у моего дома, я целую её напоследок и выхожу первым, чтобы подать руку. Мой взгляд скользит по соседнему дому — свет в окне Фроста. Он дома. Пьёт в одиночестве. Завтра нам предстоит нелёгкий разговор с матерью, и он, как и я, не находит себе места. Но, глядя на Пампкин, я понимаю — этот вечер я проведу так, как хочу.

— Ты здесь живёшь? — удивлённо спрашивает она, разглядывая викторианское здание.

— Да. — Беру её за руку, веду по ступеням. — Мой дом. А Фрост — по соседству. — Я киваю в сторону его дома.

— Серьёзно? В детстве мы с сестрой мечтали, что однажды вырастем и будем жить рядом.

— Сначала это была необходимость — бизнес. А теперь… может, дело в близнецах?

Она ахает, переступая порог.

— Здесь потрясающе.

— Дом покажу позже. — Я запускаю руку в карман, ощущая ткань её белья, спрятанную там. Это будет моя реликвия на те дни, когда её не окажется рядом. Я обвиваю её руками и шепчу: — Пора в постель.

— Уже? — Она прикусывает губу.

— Да. — Мой голос хрипнет от желания. Я поднимаю её, сжимая ягодицы, и уношу наверх.

В спальне я аккуратно ставлю её на пол, снимаю пиджак, бросаю его на стул. Осматриваю её взглядом.

— Хочу видеть тебя снова. — Киваю на её платье.

— А если я стесняюсь?

Снимаю галстук, расстёгиваю рубашку.

— Ты не стесняешься меня, моя krasota. — Она смотрит на меня снизу вверх. — Сними его. Ради меня.

Она медлит лишь мгновение, пока я расстёгиваю ремень. Платье соскальзывает с неё, как вода. Я подхожу, аккуратно подбираю его, укладываю на стул. В одном лишь лифчике и на каблуках она выглядит как воплощённая мечта.

— Каблуки оставь. Остальное — сними. — Голос звучит повелительно. Она молча подчиняется.

Я раздеваюсь неторопливо, позволяя ей рассматривать каждую линию моего тела. Её взгляд опускается всё ниже.

— Тебе нравится то, что ты видишь? — спрашиваю. Она кивает. — Хочешь прикоснуться

— Эм… — Она краснеет, прикрываясь.

Я делаю шаг вперёд.

— Шшш… не стесняйся, малышка. Я чувствовал твою нежность, я знаю — ты невинна. Я научу тебя, как доставить удовольствие.

— Хорошо, — шепчет она, и я целую её

Я усаживаюсь на край скамьи у изножья кровати, кладу подушку на пол и киваю.

— Встань на колени передо мной.

Она опускается, не сводя глаз с моего тела. Я провожу рукой по её кудрям.

— А теперь — раздвинь ножки. Прикоснись к себе.

— Подожди… ты имеешь в виду…?

Я качаю головой.

— Я хочу видеть, как тебе это нравится.

— А потом… мы…?

Я улыбаюсь и целую её, нежно.

— Вся ночь впереди. И я не намерен оставаться голодным.

Его слова и нежный поцелуй успокаивают мою встревоженную душу. Все происходит стремительно. Еще миг назад мне казалось, что он хочет, чтобы я ушла, и сердце мое сжималось от боли. А теперь — будто он никогда не позволит мне уйти. В этом человеке есть нечто магнетическое, и я не в силах разорвать ту нить, что связала нас. Он убаюкивает меня, и я готова на все, что он попросит.

Я медленно опускаю руку к себе, и вижу, как его дыхание становится неровным. С кончика его члена стекает капля, он возбужден так же сильно, как и я.

— Ты дразнишь меня? — спрашивает он с хрипотцой в голосе, сдерживая желание.

Он весь напрягся, руки его сжаты в кулаки, но он все еще контролирует себя. Я стою перед ним на коленях, осознавая — сейчас вся власть у меня. Он может отдавать приказы, но я — та, кто заставляет его бороться с самим собой.

— Честно, я и не знаю, как дразнить, — шепчу я, вздыхая, когда пальцы находят клитор.

— Каждый твой вздох — мука для меня, krasota, — отвечает он, и я чувствую себя богиней, покорно лежащей у его ног.

— Раздвинь губки другой рукой. Я хочу видеть, как ты ласкаешь себя, — его голос мягок, но тверд. Он садится передо мной, расправив плечи, и я подчиняюсь.

Из его члена вытекает еще больше спермы, мои соски напрягаются от желания. Я почти на пике, но волна оргазма пока не накрывает меня. Он гладит себя, не отрывая взгляда. Я жажду доставить ему удовольствие — нет, я обязана. Внутри меня горит зов: отдайся, подчинись, исполни.

Я ласкала себя и раньше, но никогда не была так возбуждена. Мое тело дрожит, но разрядка все не наступает. Слишком много чувств.

— Миллер, — умоляю я, и он тянет меня к себе. Легко поднимает и сажает на себя.

— Прости... Я старалась... правда старалась... — прошептала я, опустив глаза, но он мягко коснулся моих волос, его ладонь скользнула по моей шее, груди — и каждый его штрих как разряд молнии.

— Я знаю, малышка. Ты прекрасна. Невыразимо.

— Но я не…

Он прерывает мои слова поцелуем. В этот момент исчезает весь мир. Есть только он и я. Я не знала, что возможно чувствовать себя так с кем-то. Теперь я не уверена, что смогу когда-нибудь отпустить его.

Я двигаюсь, прижимаясь к его твердому члену, и чувствую, как его пальцы сжимаются в моих волосах.

— Ты пытаешься кончить, просто прикасаясь ко мне? — рычит он.

Я лишь стону в ответ, мои бедра живут своей жизнью.

— Я ведь не разрешал тебе тереться об меня, krasota.

— Прости... — выдыхаю я, прикусывая губу, но не останавливаюсь.

Между нами витает нечто неуловимое. Его резкие слова, грязные команды — словно тайный язык, понятный только нам. Я прижимаюсь ближе, вбирая в себя каждый его жест.

Он берет мой сосок в рот, ласкает его языком, зубами... Мое тело вспыхивает от наслаждения, но я все еще держусь, стою на грани. Он останавливает мои бедра, и я будто заслуживаю медаль за самообладание. Его член едва касается клитора, и этого почти достаточно.

— Используй меня, krasota. Потом будет моя очередь, — шепчет он с акцентом, таким сильным, что слова едва различимы, но желание — очевидно. Я трусь о него, беру, что нужно, и он не мешает. Его руки скользят по мне, как будто хотят выучить каждую линию тела. Я забываю обо всем, кроме ощущения его горячего тела.

— Я хочу видеть, как ты кончаешь, — шепчет он.

Оргазм взрывается во мне, и я слышу, как он что-то говорит по-русски. Его пальцы в моих волосах, его губы на моих, и его тепло — на моей коже. Мы кончаем вместе.

Когда он отпускает мои губы, я опускаю голову ему на плечо. Мы лежим, прижавшись телами, и я чувствую близость, как никогда прежде. Я почти ничего о нем не знаю, но знаю одно: то, что между нами, — нечто особенное.

Я целую его шею, и меня переполняют эмоции. Я счастлива, но почему-то хочется плакать. Все страхи, сомнения, желания — всё всплывает на поверхность. Я прячусь в его объятиях, закрываю глаза и вновь ощущаю силу оргазма, все еще пульсирующую во мне.

Я так долго чувствовала себя потерянной, но сейчас, с ним — я дома. Мне казалось, что это чувство ждет меня у родителей, но там были лишь вопросы и тревоги. Здесь, в его руках, — ответ.

Он берет меня на руки и несет в ванную, словно я невесома. Вода набирается, а я оглядываю пространство.

— Это ванная — мечта любой девушки, — говорю я, скрестив руки на груди. Все здесь залито светом, и нет ни единой тени, чтобы скрыться.

— Не скрывайся от меня, krasota. Ты — совершенство.

— Думаешь, мне стоит позировать обнаженной, пока ты рисуешь меня? — поддразниваю я. Его серьезное лицо заставляет меня рассмеяться.

— Это не смешно. Я бы выколол им всем глаза.

Я улыбаюсь, качаю головой. Он что-то бормочет по-русски и тянет меня в ванну, следом опускаясь сам. Я прислоняюсь к его груди, и он обнимает меня крепко.

— Ты ведь знаешь, что ты — единственный мужчина, кто видел меня обнаженной? — спрашиваю я, вглядываясь в его глаза.

Я хочу, чтобы он понял: всё это — впервые для меня. По-настоящему. Он гладит меня, но вдруг берет мои запястья и смотрит в глаза.

— Ты приберегла этот дар для меня.

Одна из его ладоней опускается в воду, и я снова улыбаюсь, пожимая плечами.

— Я буду хранить это. Заботиться о тебе. — Его серьезность обезоруживает. — Мы поженимся.

Прежде чем я успеваю что-то ответить, он снова целует меня, унося с собой в тепло воды и своей любви.

Пампкин откинулась в ванне, и вода ласково обволакивала её тело, скользя по животу и между бёдер, пока я медленно приподнимал её бедра. Её голова покоилась на противоположной стороне ванны, а мои руки удерживали её за талию. Я опустил лицо к её телу, вдыхаю её аромат, целую, и скольжу языком между горячих, влажных складок.

Я ощущаю вкус её желания, чувствую, как твердеет её клитор, и нежно ласкаю его языком, слизывая капли удовольствия. Одновременно погружаю в неё палец — она горячая, тугая, и сладость её тела сводит меня с ума. Моё желание переходит грань, и мне не хватает даже того, что я уже отдал ей.

— Я не могу больше сдерживаться, — шепчу срывающимся голосом, не отрываясь от неё. — Ты превращаешь меня в зверя, готового выть на луну.

— Миллер, не останавливайся... я почти... — простонала она, покачивая бёдрами, словно приглашая меня глубже.

Не сдержавшись, я поворачиваю её на живот, подтягиваю ближе, и вновь приникаю к ней.

— Я хочу взять тебя так, чтобы даже мой брат услышал. — Вгрызаюсь в её плечо, медленно поднимаясь к шее. — Пусть знает, что ты — моя.

Пар окутывает нас, как облако страсти. Водяной туман сливается с нашим дыханием, и кажется, мы на грани реальности.

— Я не приму отказа.

Она встречает мой взгляд и дерзко подмигивает. Эта женщина сведёт меня с ума.

— Искусительница, — шепчу, скользя членом по её влажному входу. — Ты играешь со мной?

— Никогда, — отвечает она тихо, прижимаясь ко мне, и я вхожу в неё.

Ругательство на русском срывается с моих губ, когда она медленно принимает меня в себя. Она горячая, плотная, и я едва сдерживаю себя, чтобы не сорваться.

— Он такой... большой, — выдыхает она, запрокидывая голову, её волосы щекочут мою грудь.

Я стараюсь быть мягким, но желание берёт своё. Провожу рукой по её бедру и нахожу клитор, сжимаю его пальцами, и одновременно вхожу глубже. Она вскрикивает, между болью первого раза и сладостью наслаждения.

Я чувствую, как мой член заполняет её до предела, и, когда она пытается оттолкнуться, я крепче прижимаю её к себе.

— Не сопротивляйся мне, krasota. Ты теперь моя.

Я издаю гортанный стон, когда она сжимает меня внутри. Её тихие стоны обжигают, будто огонь.

— Миллер... — Её пальцы стискивают моё запястье, а я целую её шею и шепчу под ухом:

— Дыши, Пампкин. Ты сможешь, ради меня. — Я ласкаю её клитор, легко, как котёнка, и её тело начинает расслабляться, вода убаюкивает. — Хорошая девочка… ты даришь мне наслаждение.

Я поворачиваю её лицо к себе и целую. Её язык касается моего — это знак того, что она готова. Я направляю её руки к краю ванны, удерживая её за бедра. Медленно выхожу и вновь вхожу в неё. Когда я замечаю след её девственности, рык вырывается из моей груди, я похож на дикаря.

Пампкин сама движется мне навстречу, раздвигает ноги шире, желая большего. Она создана для меня, и я мечтаю оставить в ней своё семя.

— Ты станешь моей женой с нашим ребёнком под сердцем? — шепчу, двигаясь внутри неё. — Ты произнесёшь клятвы перед Богом, пока моя сперма будет внутри?

— О боже... — простонала она, и я мягко шлёпнул её по ягодице.

— Пусть твой рот будет чист, но тело — грязным. — Я вхожу глубже, пальцами продолжая ласкать её клитор.

— Я чувствую, как ты наполняешь меня... — прошептала она, дрожа, и всё же движется навстречу мне, прося большего.

Я никогда не испытывал подобного. Я никогда так не нуждался в женщине. В тот момент, как мы слились, я понял — она моя, навсегда. Я не позволю ей уйти. Наши души теперь переплетены.

— Я дам тебе больше, чем ты сможешь выдержать, — рычу, когда она сжимает меня, доводя до исступления. — Ты будешь носить мою сперму в себе, даже когда я выйду из тебя.

— Миллер… — её голос срывается, отражаясь от мрамора ванной, когда она кончает.

Я выхожу и медленно возвращаюсь, а её тело снова сотрясает волна удовольствия, когда я продолжаю ласкать её. Её оргазм ещё не стих, а я уже чувствую, как меня охватывает собственный. Я взрываюсь внутри неё, и каждый толчок — словно выжигает мою душу, передавая ей. Я наполняю её полностью, так, как и было предназначено.

— Не теряй сознание, — шепчу, лаская место нашего соединения, втирая в неё остатки своего желания. Она дёргается, слишком чувствительная, и я нежно целую её плечо и шею.

— Миллер... я не могу... не сейчас... — шепчет она, срываясь на дыхание, ноги её дрожат, но я удерживаю её, не давая упасть.

— Посмотрим, — шепчу, откидываясь в ванне и подтягивая её к себе. Она садится на меня, прижимаясь грудью к моей.

— Не верится, что мы только что это сделали, — смеётся она, прижимаясь ко мне.

— Думаю, мне стоит взять тебя снова. Просто чтобы убедиться, что это было наяву. — Я целую её в шею, и она смотрит на меня с улыбкой.

— Только один раз?

— В ванне? Da. — Я улыбаюсь. — Но в нашей постели ты получишь куда больше.

— В нашей постели? — Она повторяет, будто пробуя эти слова на вкус. Я киваю. Она закрывает глаза. — Всё происходит так быстро…

Я пожимаю плечами, крепко обнимая её.

— Быстро — это хорошо. Медленно — скука. — Я слегка поднимаю её и вновь опускаю на себя. — Ты моя.

Как можно тосковать по человеку, с которым рассталась всего час назад? Миллер сказал, что должен уладить дела с семьёй — я понимаю это, правда. Но понимание не мешает тоске.

Праздничные выходные в самом разгаре, а он так и не сказал, придёт ли на ужин вместе с братом. Теперь, когда мы вместе, разве не естественно проводить такие дни вдвоём? Будь моя воля, я бы не покидала его постель до конца недели.

— Перестань прятаться в ванной, — стучит Куки в дверь.

— Она не заперта, — отзываюсь, даже не глядя.

Я и не прячусь — от сестры это бесполезно. Она всё равно добьётся своего.

— О! — Она врывается внутрь, опускается на крышку унитаза и наблюдает за тем, как я аккуратно заплетаю косу. Мы ещё должны успеть за покупками и начать готовить к завтрашнему ужину, а я не хочу, чтобы волосы мешали. Интересно, сколько еды могут съесть двое здоровенных русских?

— Ну? — поднимает бровь Куки, не сводя с меня глаз.

Щёки предательски розовеют, и ей этого вполне достаточно. Она сдавленно визжит от восторга, пока я не заставляю её заткнуться. Мне несложно поделиться с сестрой тем, что происходило между мной и Миллером ночью, но родители — другое дело. Уверена, они уже всё поняли, ведь домой я вернулась только утром, но это ещё не повод устраивать семейные признания.

— Пойдём, расскажешь всё по дороге. — Я киваю, и мы торопливо одеваемся.

Мы почти у порога, когда с кухни раздаётся мамино:

— Если тот молодой человек, которого мы вчера видели, придёт — нам, пожалуй, стоит испечь ещё парочку пирогов. — Она улыбается, зная, что попадает в цель.

— Я его пригласила, но он так и не дал точного ответа, — отвечаю. Когда мы вышли из самолёта, всё было сумбурно, и он не вернулся к разговору.

— Ну так спроси. — Мама вновь исчезает в кухне. — У нас всегда еды с избытком, всем хватит. — Кажется, мама тоже за Миллера.

— Я не могу просто взять и спросить, — шепчу Куки, выходя за дверь. — Всё изменилось. Я больше не просто милая девочка — теперь мы... вместе.

Вместе? Видимо, да. Я позволяю ему владеть моим телом, не задумываясь о защите. Это может быть глупо и наивно, но я ему доверяю. Пусть кто-то считает это безумием — мне всё равно.

— Ты за рулём, — протягивает Куки ключи от своего пикапа. Конечно. Я её знаю как свои пять пальцев. Пока пристёгиваюсь, она уже роется в моей сумочке в поисках телефона.

— Ага, он писал. Скучает. — Она глядит на экран. — И сделал это через полчаса после того, как тебя отвёз.

Я знаю. Я ведь ему ответила. Гляжу на неё — она что-то печатает, но я не успеваю прочесть. Пошёл снег, мне надо следить за дорогой.

— Что ты там пишешь? — спрашиваю, когда телефон вновь звенит.

— Он придёт на День благодарения. — Бабочки в животе взмывают в воздух. Я ещё ни разу не приглашала мужчину домой к родителям.

— Напиши, пусть возьмёт с собой брата.

— Ты пытаешься свести нас? — Она моментально настораживается, а я лишь закатываю глаза. Что в этом такого?

— Нет. Просто они близнецы, всё делают вместе. Если у Миллера нет планов, у его брата, скорее всего, тоже.

— Ладно. — Она с сомнением смотрит на меня, но всё же отправляет сообщение. Мы с ней не близнецы, но наша связь не менее прочна, чем у Миллера с Фростом.

— И что теперь? — интересуюсь, замечая, что она продолжает печатать. Светофор красный, и я тянусь за телефоном.

— Я спросила, вы вообще в эксклюзивных отношениях? Спрашивать «он тебе парень?» как-то странно, когда тебе за двадцать.

— В Миллере нет ничего «мальчикового». — Вздыхаю. Желание вспыхивает во мне снова. Что он сделал со мной? Я не знаю. Но теперь моё тело принадлежит ему.

— Держи. — Куки возвращает мне телефон. — Кажется, он только что пригрозил смертью любому, кто к тебе прикоснётся.

Я смеюсь, убирая телефон в сумочку.

— Он просто дразнится... Наверное. — Хотя, зная русских, они говорят то, что думают, и делают то, что говорят.

Никогда бы не подумала, что могу возбуждаться, стоя перед мужчиной на коленях. Но Миллер пробудил во мне это. После того, как он высадил меня утром, я пыталась довести себя до оргазма в душе — безуспешно. Он испортил меня.

— Припаркуйся тут. Тут куча милых лавочек, и перекусим заодно. — Это полезно — отвлечься от мыслей о Миллере и просто побыть с сестрой.

— Ты всерьёз подумываешь вернуться сюда? — спрашивает Куки, пока мы идём по улице. Она хочет, чтобы я сама приняла это решение, даже если очень ждёт моего возвращения.

— Зарплата меньше, зато мы сможем чаще быть вместе, — отвечаю. Мне тяжело быть вдали от семьи.

— Или вообще жить вместе.

В голове тут же всплывает Миллер. А если... переехать к нему? Слишком рано, я знаю. Но эти мысли уже пускают корни. Куки хватает меня за руку и замирает. Она указывает на ресторанчик через дорогу. Я поворачиваюсь — и замираю.

Это Миллер. Без сомнений. Но сердце сжимается, когда я вижу, как женщина прижимается к нему и обнимает. Она берёт его лицо в ладони, наклоняется... и я отворачиваюсь.

— Не спеши с выводами, — шепчет Куки.

И именно в этот момент я понимаю, как глубоко увязла. Я влюблена. Сильно. Без остатка. И мне больно. А если я полюблю его ещё сильнее? А если он разобьёт мне сердце?

— Поехали домой, — говорит Куки, и я лишь молча киваю.

— Испечём пироги сами. Будет весело.

Понятия не имею, что только что произошло. Но одно знаю точно: моё сердце нужно беречь.

Я не хотел отпускать Пампкин этим утром. Пришлось приложить немалые усилия, чтобы мы оба покинули её родительский дом. Если бы не встреча с нашими родителями, я бы не отпустил её вовсе. Но Фрост и я должны были закончить то, что давно откладывали.

— У тебя вид, как у кота, который только что съел канарейку, — замечает Фрост, когда я подъезжаю к его дому. Сегодня я за рулём — хочется самому решать, как долго это всё продлится.

— Я наелся, — бросаю я по-русски, и он на секунду замирает, всматриваясь в меня.

Я не хотел отпускать Пампкин этим утром. Пришлось приложить немалые усилия, чтобы мы оба покинули её родительский дом. Если бы не встреча с нашими родителями, я бы не отпустил её вовсе. Но Фрост и я должны были закончить то, что давно откладывали.

— У тебя вид, как у кота, который только что съел канарейку, — замечает Фрост, когда я подъезжаю к его дому. Сегодня я за рулём — хочется самому решать, как долго это всё продлится.

— Я наелся, — бросаю я по-русски, и он на секунду замирает, всматриваясь в меня.

— Ты влюбился? — спрашивает он наконец.

Я киваю. Он качает головой.

— Дурак.

— Завидуешь. — Я отвожу машину от обочины. Он отворачивается, уставившись в окно.

— Ты закончишь дни несчастным стариком, а я не хочу быть свидетелем этого. — Он резко опускает окно, впуская в салон ледяной воздух.

Я не отвечаю, позволяя ему выплеснуть злость. Его руки сжаты в кулаки на коленях.

— Разве мы не поклялись никогда не жениться?

— Мы были детьми, — напоминая, я всё же понимаю его боль. Но он только мрачно качает головой.

— Я не могу дать тебе своё благословение.

— Можешь. И дашь.

— Не дашь. — Он бросает на меня тяжелый взгляд, пока мы стоим на светофоре.

— Дашь, — спокойно повторяю. Мы встречаемся глазами — нам не нужны слова. — Ты знаешь, что дашь.

Он закатывает глаза и отворачивается, но я уже вижу: спор окончен. Я победил. Мы с ним слишком близки — он знает, как трудно мне дался этот шаг.

— Ни одна киска не стоит такого риска, — бормочет он.

— Ошибаешься. — Улыбка вспыхивает на моём лице. Я вспоминаю Пампкин — её податливое тело, стон, прорывающийся сквозь тишину, — и возбуждение снова поднимается во мне. — Её тело — уже сокровище. Но её сердце… оно бесценно.

— Ты звучишь как подросток.

— Им и стал. — Я усмехаюсь. Он с трудом сдерживает смех.

— В следующий раз предупреди, если она остаётся на ночь. Я хотя бы окна закрою.

— Лучше купи решётки. Она переезжает ко мне. — Его глаза расширяются, но я только пожимаю плечами. — Как только скажу ей.

— Пощади. Мне не нужны детали.

— Завтра ты идёшь со мной на День благодарения. К её семье.

— Я не соглашался.

— Выбора у тебя нет. — Мы оба знаем: он всё равно пойдёт. Мы не любим быть врозь.

Он ворчит что-то, достаёт телефон и отсылает пару сообщений.

— Мама сказала, что встретимся в центре.

Я сдержанно выдыхаю. Это похоже на неё — менять планы в последний момент, чтобы показать, кто тут главный. Вероятно, сердится, что мы не придём на семейный ужин.

— О чём она хочет говорить? — спрашиваю.

— Я стараюсь вообще не думать о них, — равнодушно отвечает Фрост.

Он вбивает адрес в навигатор. Несколько минут едем в молчании, пока навигатор не указывает на ресторан. Ну что ж, публичное место — к лучшему. Меньше театральных сцен.

Я паркуюсь у тротуара, пишу Пампкин, что скучаю. Она отвечает почти сразу, и мне становится теплее на душе. Эти несколько слов — щит перед бурей, которая вот-вот начнётся.

Внутри ресторана родители уже ждут нас у барной стойки. Полдень, но у каждого в руках — коктейль. Типично. Я прикусываю язык, когда мать встречает нас натянутой улыбкой. Мы подходим. Объятий, как и всегда, никто не предлагает.

— Мальчики, — говорит она и чокается бокалом с воздухом. — Что будете пить?

Мы оба отказываемся. Отец молчит, не отрываясь от своего стакана. Мы следуем за ними в зал. Я замечаю, как напряжён Фрост, и замедляю шаг.

— Мне кажется, Пампкин может быть беременна после вчерашнего. А если это близнецы? — шепчу я ему.

Он впервые за всё утро улыбается — мимолётно, но искренне. Это всё, что я хотел — дать ему хоть крупицу надежды, что-то, за что можно зацепиться, чтобы забыть об этом фарсе.

— Da? — спрашивает он.

Я киваю. Он сжимает губы, делает знак «вперёд». Идём дальше.

Мы садимся, официант приносит меню и принимает заказы. Родители берут по ещё одному коктейлю. Отец впервые поднимает на нас глаза:

— Хорошо выглядите.

В его голосе — слабое эхо прежней строгости, но язык ещё не заплетается. Значит, не так давно начали пить.

Пампкин снова пишет. «Ты придёшь на День благодарения?» — Конечно. Потом — «У нас эксклюзив?» — Я едва не пишу: «Разве след моего члена в тебе — не доказательство?», но вместо этого отвечаю: «Я убью любого, кто дышит тем же воздухом, что и ты».

Официант возвращается с водой. Я пью, чтобы унять мысли — о ней, о нас, об этом доме боли.

Мы делаем заказ, я выбираю первое попавшееся блюдо — есть не собираюсь. Пытаюсь поддерживать светскую беседу, но всё это — пустой фарс. Мать болтает о своих богатых друзьях и их успехах, о вечеринках, где всё сверкает, кроме правды. Это их мир. Не наш.

— Ради чего ты нас вызвала? — спрашиваю, когда больше невозможно тянуть.

— Ты так торопишься уйти? — Она картинно обижается. — Я просто хотела, чтобы вы вели себя прилично.

— И ты сказала, что мы тебе что-то должны, — вставляет Фрост.

Мать опускает взгляд, губы дрожат. Играет на эмоциях. Привычно.

— Я думала... мы могли бы быть семьёй.

Я чувствую, как во мне поднимается раздражение, но вместе с ним и вина. Мы ушли — оставили её с ним. Но она не была жертвой. Она тоже позволила всему этому быть.

— И как ты представляешь себе это «семейство»? — стараюсь говорить спокойно.

— У неё есть кто-то для нас, — вдруг вмешивается отец.

Мы с Фростом смотрим на него, будто он заговорил на незнакомом языке.

— Что за чёрт? — Фрост переходит на русский.

— Я нашла женщину, которая готова выйти за вас обоих, — добавляет мать, делая глоток, как будто говорит о покупке машины.

Фрост встает.

— Всё. Мы закончили. — Он бросает салфетку и выходит.

Я смотрю на родителей.

— Он прав. Разговор окончен.

Я тоже поднимаюсь. Мать стучит по столу — посуда звенит.

— У вас нет ни капли уважения!

Я почти наклоняюсь через стол, чтобы сказать всё, что думаю... но вспоминаю Пампкин. Она поступила бы иначе. Проявила бы терпение. Я учусь у неё.

— Кровь — больше не аргумент. — Я достаю бумажник, выкладываю купюры. — Эту сцену следовало закончить давно.

— Миллер... — Отец пытается что-то сказать, но я замираю взглядом.

— Вы унижаете нас, а потом хотите покорности? — Я качаю головой. — Вы не заслужили ни нашего присутствия, ни нашей любви.

— Неблагодарные, — шипит мать.

— Возможно. Но я останусь неблагодарным. И больше никогда с вами не заговорю.

Я разворачиваюсь и ухожу, как раз когда приносят еду. Выйдя на улицу, вижу, что Фрост и моя машина исчезли. Он ушёл, не дождавшись. Вот уж спасибо, братец.

— Миллер! — Я оборачиваюсь. Чел спешит ко мне.

Прежде чем я успеваю что-то сказать, она обнимает меня и хватается за лицо. Я резко отстраняюсь.

— Чел, — говорю. Оглядываюсь — вдруг Фрост где-то рядом.

— Твоя мама сказала, что мы встретимся здесь. Я думала, ты будешь ждать внутри. Извини за опоздание — парковку искала.

Пазл складывается. Вот она — «невеста на двоих». Мне становится физически дурно. Мы, значит, настолько ничтожны, что родители хотят всучить нам одну женщину на двоих?

— Она внутри, — говорю холодно и звоню водителю. Уайатт уже в пути. Благодарю судьбу за его предусмотрительность.

— Ты идёшь?

— Нет. — Отвожу её руку, прежде чем она коснётся меня. — Nyet. — Повторяю уже по-русски и ухожу.

Мне больше ничего не нужно, кроме одного — обнять Пампкин. Ведь когда она меня обнимает — весь мир становится лучше.

Куки уверенно катит тележку по проходу супермаркета, а я, изо всех сил стараясь отвлечься от недавних событий, шаг за шагом следую за ней. Я доверяю Миллеру — верю, что правда ещё будет сказана, и потому просто жду.

Мы готовимся к ужину. Миллер придёт. С братом. Я хочу, чтобы еды было достаточно. И чтобы всё было идеально. Мысли о нём вызывают у меня трепет. Он говорил, что занят семейными делами, и, как бы ни хотелось мне быть рядом, я понимаю: семья — это важно. Поэтому я просто улыбнулась и сказала: «Увидимся позже».

Но сердце моё неспокойно. А вдруг он всё же выберет ужин с семьёй вместо нас? Это, наверное, эгоизм — желать, чтобы он провёл День благодарения со мной. Но я тоже не откажусь от своей семьи. Я просто надеялась, что в этом году он станет её частью.

Иногда я ловлю себя на мысли: а почему он не пригласил меня с собой? Глупо. Мы едва знакомы. И всё же — я позвала его к себе. Наша связь так глубока, что временами мне кажется, будто мы знакомы целую вечность.

Мама сначала посмеялась над моей идеей купить больше еды, но потом, конечно, уступила. Она знает меня. Я бы не могла спокойно сидеть, если бы сомневалась — хватит ли угощения.

Я бросаю взгляд через плечо — и замечаю мужчину. Того самого, которого уже видела раньше. Неужели я становлюсь параноичкой? Или действительно кто-то следит за мной? Скорее всего, я просто напридумывала. С какой стати кому-то за мной следить?

— Думаю, ты права — еды точно должно быть побольше. Твой мужчина — большой парень, — смеётся Куки и подмигивает. — Он везде такой большой?

Я шутливо бью её багетом.

— Приму это за «да», — хихикает она.

— Замолчи, — лицо вспыхивает, а мысли уносятся в объятия Миллера. Он — первый и единственный, с кем я была. Но я знаю: с другими не будет даже близко такого. Это не просто секс. Это — нечто большее.

— Судя по твоей физиономии, мне и правда не нужны слова, — усмехается она.

Я закатываю глаза. Да, он действительно большой. А я до сих пор удивляюсь, как мы можем так идеально подходить друг другу. Словно были созданы, чтобы слиться в одно целое.

— Кажется, всё купили, — говорит Куки, просматривая тележку.

Я киваю. Да, пора домой. Куки хочет испечь свой фирменный чизкейк. Один его запах способен свести с ума. Она не раскрывает рецепт никому — мои попытки повторить его всегда терпят крах.

Мы направляемся к кассе. И тут я снова вижу его. Этого странного мужчину. Что происходит? Он просто смотрит на нас. Может, он приглядел себе Куки? Мужчины всегда за ней ухаживают, но она никого не подпускает близко.

— Ты его знаешь? — спрашивает Куки. Я качаю головой. Он выходит из магазина.

— Он странный, — говорит она.

— Очень, — бормочу я.

По дороге домой оглядываюсь, но никого не вижу. Может, он просто был случайным наблюдателем. Наверное.

— Девочки, вы что, весь магазин скупили? — смеётся мама, принимая сумки.

— Я решила приготовить что-то русское. Pelmeni. Sharlotku. Хочу, чтобы им было уютно. Как дома.

— Она пропала, — шепчет Куки маме.

— Просто хочу сделать вечер особенным, — оправдываюсь я. Я, может, и схожу с ума, но чувствую: Миллер — это всерьёз и надолго. Хотя сказать ему об этом вслух пока не решаюсь. Не сбежал бы он от такого признания…

А вдруг я путаю любовь с вожделением? Впрочем, это не важно. Он здесь. Он рядом. Мы можем не спешить. Если, конечно, он будет предохраняться…

— Я решила уйти с работы, — выпаливаю я. Мама и Куки застывают на секунду, а потом — взрыв радости. Обнимают так крепко, что я задыхаюсь.

— Ты же радовалась, когда я туда устроилась, — смеюсь, притворяясь недовольной.

— Я просто хотела, чтобы ты была счастлива, — говорит мама. — А если ты счастлива — значит, всё правильно.

— Спасибо, — шепчу и целую её в щёку.

— Похоже, этот Миллер и правда на тебя хорошо влияет, — улыбается Куки.

— Я давно об этом думала, — признаюсь.

— А он просто подтолкнул? — Я киваю.

Мы начинаем готовить. Телефон пиликает, и я моментально хватаю его. Куки смеётся.

— Ты бросил меня, — произношу я, входя в дом Фроста и опускаясь на диван напротив него.

— Мне нечего было сказать, — отвечает он, пожимая плечами и делая глоток водки.

Между нами повисает тишина, густая, как дым. Я вздыхаю, нарушая её.

— Мы прекращаем с ними всякий контакт.

Фрост молча кивает, затем снова наполняет бокал и опрокидывает его, словно пытаясь запить прошлое.

— Сегодня я хочу всё забыть, — говорит он устало.

Вот почему я поехал к Пампкин. Мне нужно было раствориться в ней, забыться, укрыться от прошлого в её теле, в её тепле. Она открылась мне — не только телом, но и сердцем. А я… использовал её как лекарство от своих ран. И всё же, даже сейчас, спустя всего несколько минут после того, как я покинул её, жажда возвращается. Я хочу её снова.

— Ты собираешься жениться на ней? — спрашивает Фрост, словно читая мои мысли.

— Da. Со временем, — отвечаю я, откидываясь на спинку дивана. — Но сперва… я хочу, чтобы она забеременела.

— Почему?

— Брак — это бумага. — Я делаю пренебрежительный жест. — Обещание я ей всё равно дам, но ребёнок… ребёнок внутри неё — это настоящая связь. Нерушимая.

— Нет такой женщины, с которой я хотел бы быть связан навсегда, — мрачно произносит Фрост, и его голос звучит, как приговор. Он снова осушает бокал, а я лишь улыбаюсь.

— Пока нет.

— Никогда. — Он качает головой. — Я не сделаю того, что сделали с нами.

— Ты думаешь, что я сделаю? — спрашиваю, вглядываясь в его лицо. Он опускает взгляд, но всё равно говорит вслух: — Нет. Но ты сильнее меня.

— Ошибаешься.

Брат отводит взгляд, не желая продолжать. Я позволяю. Если Фрост решит закрыться, обратной дороги не будет. И всё же мне его жаль — он отвергает то, что я уже успел испытать с Пампкин.

— Хочешь знать, кого мама подыскала нам в жёны? — спрашиваю, развлекаясь этим вопросом.

— Неужели она сказала? — В его глазах — вспышка любопытства.

— Как всегда, она опоздала. — Я делаю паузу, а потом произношу: — Чел.

Он хохочет — громко, неожиданно, искренне. Мы оба удивлены этой вспышке смеха.

— Ты издеваешься?

— Nyet.

На мгновение он затихает, а потом серьёзнеет.

— У меня чувство, что это ещё не конец. — Я лишь молча киваю. — Тебе нужно быть рядом с Пампкин. Присматривать за ней.

Я сжимаю челюсти. Он прав. Наши родители готовы на всё, чтобы добиться своего. Особенно если кто-то стоит у них на пути. Мысли о том, на что они могут решиться, вызывают у меня ледяную тревогу.

Я достаю телефон и отправляю Пампкин короткое сообщение: «Я скучаю. Позже хочу услышать твой голос». Ответа нет. Наверное, она занята. Стараюсь не волноваться.

Вдруг раздается стук в дверь.

Фрост поднимается, хмурясь.

— Я знал, что так и будет.

Мы оба подходим к входу. Когда он открывает дверь, на пороге — она. Мать. Я заглядываю за её спину — в лимузине только водитель.

— Я одна, — говорит она тихо. Ни я, ни Фрост не делаем ни шага навстречу.

— Тебе здесь не рады, — холодно бросает он.

— Ты всегда был жесток, — шипит она. Он делает шаг вперёд, и я, встав между ними, останавливаю его.

— Чего ты хочешь? — говорю я. — Ты знала, что появление здесь только ранит нас.

— Я пришла извиниться. Кажется, я неправильно истолковала отношения, — отвечает она, указывая на нас, словно мы — не её сыновья, а незнакомцы. — Но Чел готова сделать исключение. Она заинтересована… в обоих.

— Что с тобой не так? — Я с трудом сдерживаю крик. Но её хрупкость, поза жертвы, не дают мне сорваться. — Ты продаёшь нас ради социального положения. Как скот.

— Договорные браки — это часть нашей культуры, — произносит она с презрением. — Вы избалованные.

Как бы я ни хотел достучаться до неё, знаю — бессмысленно.

— Ты выбрала остаться с ним. — Я смотрю ей в глаза. Впервые она молчит. — Мы пытались убедить тебя уйти. Но ты осталась. И обвинила нас.

Фрост кладёт руку мне на плечо, но я продолжаю:

— Ты была ужасной матерью. Мы добились всего вопреки тебе.

— Миллер… — начинает она.

— Ты ничего не добьёшься. Ни угрозами, ни уловками. Мы не сломаемся.

Молчание. Но уголки её губ приподнимаются. От этой улыбки мне становится холодно.

— Посмотрим, — произносит она и исчезает в лимузине.

Мы с Фростом долго стоим, глядя ей вслед. Он захлопывает дверь и поворачивается ко мне

— Что теперь?

Я снова достаю телефон. Пишу Пампкин ещё одно сообщение. Живот сжимается — она всё ещё не ответила. Но я верю: если бы что-то случилось… она бы дала знать.

— Теперь — нам нужно просто пережить эту ночь.

Телефон на тумбочке светится и вибрирует, напоминая о себе. Слёзы высохли, уступив место злости. Меня терзает мысль: был ли он с ней этим вечером? Воспользовался ли возможностью провести ночь с другой после того, как я сказала, что не могу быть рядом? Всё это не имеет смысла. Когда он отпустил меня, казалось, что мы готовы строить будущее вместе.

Всё произошло так стремительно, что, возможно, в Миллере скрыто больше, чем я знаю. Я — просто любовница? Он вёл себя так, будто хотел связать со мной жизнь, но, может быть, я для него — мимолётная интрижка. Мысль о том, что он может быть с другой, вызывает во мне отвращение. Ирония в том, что и представить себя с кем-то другим мне невыносимо. Возможно, для него близость — всего лишь физика.

Куки входит в комнату и садится на край моей кровати.

— Тебе стоит с ним поговорить, — говорит она, взяв мой телефон и пробежав глазами по сообщениям. — Он скучает по тебе.

И снова слёзы подступают. Я была уверена, что уже исчерпала их запас.

— Если ты ничего не скажешь, он сам придёт. — Она права. — Хочешь, я останусь с тобой? — поддразнивает она, нежно.

Когда мы были детьми, мы часто забирались в постели друг к другу и шептались до полуночи. Мы всегда были близки. Подростковые годы не испортили этой связи.

— Я напишу ему, — решаю я, забирая телефон. — Если он появится и прикоснётся ко мне, я забуду, почему сержусь. Он словно наложил на меня чары.

— Это не чары, Пампкин. Это любовь, — мягко говорит она.

Может быть. Сердце ноет. Его прикосновения, его голос — всё это звучит фальшиво на фоне образа другой женщины. Мне всё труднее дышать. Теперь я понимаю, почему моя сестра избегает отношений. Она обнимает меня крепко и уходит, оставляя меня наедине с сообщением, которое я должна отправить.

Я колеблюсь, думаю, не позвонить ли, но страх берет верх. Вместо этого я печатаю:

— Изменяющий засранец? — рычу я сквозь зубы, едва сдерживая ярость. Пампкин отступает, скрестив руки на груди, как щит.

— Я всё видела, — бросает она, не глядя в глаза, и на её губах появляется горькая усмешка.

Я срываюсь на русский — слишком злой, чтобы подбирать слова по-английски. Проклятье, когда же всё пошло не так.

— Объясни, — выдыхаю я, делая шаг к ней.

— Женщина, с которой ты был сегодня. — Её голос дрожит, а глаза, когда она всё-таки поднимает их на меня, полны слёз и гнева. — Кто-то даже прислал мне ваше объявление о помолвке.

— Это ложь, — рычу, сжав кулаки. Я готов сжечь дом матери дотла за то, что она сделала с Пампкин.

— А как мне проверить? — выкрикивает она и оседает на сиденье, словно сдалась.

Я тянусь к ней и обнимаю. Она дрожит в моих руках, слёзы текут по её щекам, и с каждым рыданием у меня разрывается сердце.

— Не надо, прошу. Не плачь. — Я крепче прижимаю её к себе и прячу лицо в её шее. — Ты убиваешь меня.

— Миллер, как это вообще возможно? — Она смотрит мне прямо в глаза, голос её полон отчаяния. — Я тебя почти не знаю, но это была любовь с первого взгляда. Я думала, ты — тот самый.

— Потому что я и есть он, krasota. — Я провожу рукой по волосам в бессильной ярости. — Кто был в объявлении?

Она моргает, как будто не верит, что услышала это.

— Там была какая-то Чел.

Я снова сыплю проклятия на русском, качая головой.

— Это всё неправда. Это — подлая ложь.

— Что?

— Это моя мать, krasota — Я закрываю лицо руками, чувствуя, как её ладонь ложится мне на спину. — Прости. Мне так жаль, что она сделала это с тобой.

Я вдыхаю глубже и пытаюсь подобрать слова.

— Она жестокая, озлобленная женщина. Всю жизнь была жертвой насилия, но, несмотря на всё, осталась с отцом. Мы пытались ей помочь, но она не захотела спасаться. Вместо этого она научилась манипулировать всеми. И сегодня она попыталась избавиться от тебя — женщины, которую я люблю.

Я беру её лицо в ладони, большим пальцем касаясь губ.

— Ты была права. Это действительно была любовь с первого взгляда. Ты — моя. Моя вторая половинка. Я и не знал, что искал тебя, пока не нашёл.

— Зачем ей всё это? — шепчет она.

— Потому что она сломлена. Ей нужна власть, контроль. А ты — свобода. Ты то, чего она боится.

— Я видела тебя сегодня с блондинкой.

Я заставляю её посмотреть мне в глаза.

— Это была Чел. Мать притащила её — договорной брак, даже не с одним мной, а с нами с Фростом.

— С вами обоими?

— Da. — Я закатываю глаза, чувствуя, как вспыхивает стыд. — Она обняла меня, прежде чем я успел отступить. Её прикосновение было... отвратительным. — Я хватаю Пампкин за руку. — Есть только одна женщина, которая имеет право прикасаться ко мне. И она сейчас передо мной.

— Значит, всё это было недоразумение?

Я смотрю, как она закусывает губу.

— Мы научимся говорить честно. Без недомолвок. — Я целую её в губы, прежде чем заглянуть ей в глаза. — У нас вся жизнь впереди, krasota. Мы можем спотыкаться, но будем идти вместе. Da?

— Da, — шепчет она и улыбается, прижимаясь ко мне.

— Ты же знаешь, что я теряю голову, когда ты говоришь по-русски.

Она наклоняется к уху и шепчет:

— Ty mne nuzhen.

Моё тело напрягается, как струна, руки сползают на её бёдра, прижимая её к себе.

— Я тебе нужен?

— Da, — повторяет она, и я едва сдерживаюсь, чтобы не сорваться.

— Я не хочу в этот раз заниматься с тобой любовью в машине. Позволь мне провести эту ночь с тобой, в твоей постели.

— В доме моих родителей? — Её глаза округляются, но в них читается озорство.

— Я знаю, тебе завтра рано вставать. Но позволь мне разбудить тебя своим языком между твоих бёдер. — Моя рука скользит к её лону и сжимает его.

Она стонет, её веки тяжелеют.

— Хорошо, — шепчет она.

Мы поворачиваем обратно к её дому. Быстро пробираемся на кухню и поднимаемся по лестнице. Здесь — дом, в котором жили любовь и смех. Старые книги, мягкие пледы, поношенные настольные игры. Именно в таком доме я хочу жить с ней.

— Сюда, — шепчет она, ведёт в свою комнату и запирает дверь. Замок кажется ей недостаточной преградой, и она подкладывает под ручку стул.

— Прости. Моя сестра слишком любопытна.

Я смеюсь, и в следующее мгновение она прыгает мне на руки. Мы падаем на кровать, пружины скрипят, и она прикрывает мне рот рукой, чтобы не выдать нас.

— Потише. Мои родители спят.

— Тогда я возьму тебя на полу, — шепчу я, целуя её. Наши языки сплетаются, и я уже не могу ждать.

Я встаю, снимаю с неё пижаму, а она — с меня одежду. Спешка, дыхание, касания.

— После того, как я овладею тобой, мы поговорим. Между нами больше не будет секретов. Da?

— Da, — отвечает она, сжимая мой член обеими ладонями.

Я опускаюсь на колени, впиваюсь губами в её сладость. Её стоны — музыка для моих ушей. Когда она готова, я ложусь на пол, помогаю ей устроиться сверху. Она медленно скользит на мой член, и я вжимаю её в себя, держа за бёдра. Она наклоняется, прижимаясь ко мне.

— Лицом ко мне, krasota. Я дам то, что тебе нужно.

Я двигаюсь снизу, чувствуя, как она сжимается вокруг меня. Она впивается зубами в мою грудь, оставляя след — метку. Я отвечаю, вбиваясь в неё сильнее, быстрее.

— Моя, — рычу я.

— Твоя, — шепчет она, и её тело содрогается в оргазме.

— Я люблю тебя, — выдыхаю сквозь стиснутые зубы. Её экстаз подталкивает меня за грань, и я отдаю ей всё.

Мы замираем так, не двигаясь. Я целую её плечи, шею, губы. Она не уходит. Мы — единое целое.

— Когда я была зла, — вдруг говорит она, глядя мне в глаза, — я сказала, что ты собираешься жениться. А ты ответил «да». Почему?

Я улыбаюсь и нежно целую её.

— Потому что ты — моя невеста, krasota.

— О, — только и говорит она, прижимаясь ко мне и тихо мурлыча от счастья.

Я тихо стону, и Миллер мягко прикрывает мне рот ладонью, не давая звуку вырваться наружу. Его прикосновения к моим чувствительным соскам остались в прошлом, но теперь, когда его рука закрывает мой рот, во мне просыпается озорной страх быть застигнутыми. Я лежу в своей детской кровати, а за моей спиной — большой русский, совершающий со мной греховные, запретные вещи.

Наши тела переплетены, он проникает в меня глубоко и уверенно. Его пальцы играют с моим клитором, и я всеми силами стараюсь сдержать надвигающийся оргазм, но тщетно. Я ощущаю, как мой центр сжимается, окутывая его, и в следующий миг его горячая плоть взрывается внутри меня. Мы достигаем вершины одновременно, и это чувство — больше, чем просто физическое удовольствие.

Я больше не сомневаюсь в Миллере. Его забота, его искренность — это истина, которую я не осмелюсь больше ставить под сомнение. В следующий раз я не буду терзаться сомнениями, а просто подойду к нему и спрошу. Он всегда честен со мной.

— Ты — ведьма, krasota. Когда твоя сладкая щелочка сжимается вокруг меня, я теряю разум, — шепчет он, целуя мою шею. Его рука отрывается от моего лица, и я разворачиваюсь к нему лицом.

— Я хочу просыпаться так каждое утро... до конца своей жизни.

— И будешь, — отвечает он с уверенностью, и в этих словах звучит обещание.

Он ещё немного играет с моими волосами, прежде чем встать. На миг я думаю, что он собирается одеться, но вместо этого он опускается на колени у края кровати, раздвигая мои ноги.

— Я ведь собирался разбудить тебя вот так... но не удержался, — произносит он, и прежде чем я успеваю что-либо сказать, его губы накрывают меня. Два его пальца проникают внутрь, вызывая во мне волну напряжения. Он словно хочет, чтобы каждая капля его любви осталась внутри. От одной этой мысли и от ритма его языка я снова достигаю пика. На этот раз я сама прикрываю рот рукой, сдерживая крик. Это быстро, ярко и... совершенно.

Он целует внутреннюю сторону моих бёдер, прежде чем подняться — обнажённый, желанный, всё ещё возбуждённый. Я почти жадно тянусь к нему, как вдруг…/

— Что ты делаешь? Почему дверь заперта?! — раздаётся голос за дверью.

Я в панике вскрикиваю и вскочив с кровати, шепчу Миллеру:

— Быстро, одевайся!

Он, ухмыляясь, натягивает боксёры.

— Я одеваюсь! — кричу в ответ, изо всех сил стараясь звучать естественно.

— Серьёзно?.. — недовольно бурчит сестра, снова пробуя дверь.

— В шкаф, — командую я Миллеру, толкая его к гардеробной.

— Прятаться? В шкафу? — смеётся он, но, увидев моё лицо, уступает.

— Ради меня? — умоляю я его, и выражение его лица смягчается.

— Ради тебя, — соглашается он, целует меня в нос и скрывается. Я затягиваю халат и открываю дверь.

— Я сейчас спущусь, — говорю, и она, прищурившись, смотрит на меня:

— Папа его убьёт. В комнате пахнет сексом.

Я хочу осадить её, но вспоминаю, как она застукала своего бывшего с другой. Просто прошу:

— Отвлеки их.

— Хорошо... но ты моешь посуду, — бурчит она и уходит.

Я открываю гардероб.

— И что теперь? — с озорством спрашивает Миллер.

— Вылезай в окно. Как в кино.

Он смеётся, но подчиняется.

— Я должен забрать Фроста. Придётся тащить его за уши.

Он целует меня, и, словно герой из романтической комедии, исчезает за окном.

— Я люблю тебя, — шепчу я вслед, улыбаясь как девочка.

Я закрываю окно, быстро привожу себя в порядок и спускаюсь. Родители, к счастью, ничего не подозревают, а Куки держит наш секрет.

Мы смеёмся, готовим, и утро проносится незаметно. Когда раздаётся звонок, я почти бегу к двери.

Там стоит Фрост — скучающий, как всегда. А рядом — мой мужчина, сияющий улыбкой. Он целует меня, и я понимаю, как сильно скучала.

Отец прочищает горло, и я отстраняюсь.

— Почему бы тебе не предложить Фросту выпить, а мы с Миллером побеседуем на веранде? — говорит он.

— Конечно, — отвечаю спокойно. Я знаю: Миллер за меня, и отец это поймёт.

Я веду Фроста в гостиную.

— Что-нибудь выпить? — спрашиваю.

— Водку.

— Ла-а-адно... Думаю, найдётся.

Я достаю бутылку и прошу Куки отнести. Пусть они встретятся с глазу на глаз. Она понимает мой замысел, но молча соглашается.

Отец с Миллером возвращаются — улыбаются. Я бросаюсь обнимать своего русского. Он целует мою макушку и спрашивает:

— Я чувствую pelmeni?

— Надеюсь, приготовила правильно.

— Ты прекрасна, krasota.

Мы накрываем на стол, и тут входит Фрост. Он не сводит глаз с Куки. Она делает вид, что его не замечает, и, похоже, это действует ему на нервы.

Мы зовём всех к столу. Миллер вдруг встаёт, обходит стол и опускается на одно колено. Я замираю. Глаза наполняются слезами.

— Ты — лучшее, что случилось со мной, Пампкин. Выйдешь за меня?

Я смеюсь сквозь слёзы. Конечно, выйду. Он надевает кольцо, и мы целуемся. День Благодарения стал идеальным.

Позже, наблюдая, как Фрост тайком смотрит на Куки, я думаю — а вдруг и Рождество будет таким же?

Шестнадцать лет спустя…