Данный перевод является любительским, не претендует на оригинальность, выполнен НЕ в коммерческих целях, пожалуйста, не распространяйте его по сети интернет. Просьба, после ознакомительного прочтения, удалить его с вашего устройства. Перевод выполнен: https://t.me/delicate_rose_mur

Над книгой работали:

DarkLu

Karina

Alexis

© 2024, К.Л. Тейлор-Лэйн

Все права защищены.

Никакая часть этой книги не может быть воспроизведена в любой форме или любыми электронными или механическими средствами, включая системы хранения и поиска информации, без письменного разрешения автора, за исключением использования кратких цитат в рецензии на книгу.

Эта книга и ее содержание полностью являются художественным произведением. Любое сходство с именами, персонажами, организациями, местами, событиями, инцидентами или реальными людьми является полностью случайным или используется вымышлено.

При написании этой работы генеративный искусственный интеллект (ИИ) не использовался. Автор прямо запрещает какой-либо организации использовать эту публикацию в целях обучения технологиям искусственного интеллекта для создания текста, включая, помимо прочего, технологии, которые способны создавать произведения в том же стиле или жанре, что и эта публикация. Автор оставляет за собой все права на лицензионное использование этой работы для генеративного обучения ИИ и разработки языковых моделей машинного обучения.

Это мрачная, запретная готическая история любви по принципу «враги-любовники» (М+Ж).

Это короткий рассказ.

Книга написана на британском английском — некоторые слова, орфография и пунктуация могут отличаться от привычных вам норм.

Внимание: произведение содержит тёмные темы и сцены, которые могут вызвать дискомфорт. Сюжет пронизан тяжёлыми мотивами, поэтому рекомендуем учитывать предупреждение и быть готовым к содержанию.

Для подробного ознакомления с тематикой см. полный список триггеров.

Персонажи этой истории справляются с травмами и проблемами нетрадиционными способами — их методы исцеления подходят не каждому читателю.

Кэлус

В Академии Блэкгрейв лучше всего работать ночью.

Строгий и внушительный замок стоит в центре туманных вересковых пустошей, прямо между двумя густыми лесами с обеих сторон, каждый из которых принадлежит противостоящим богатым семьям.

Огромное каменное сооружение внушает страх. Каждая колонна обвита виноградными лозами. Статуи-близнецы-горгульи охраняют ворота высоко вверху, их старые серые глаза следят за каждым человеком, который входит через кованый вход.

Лунный свет падает на территорию, когда я начинаю выходить через задний вход. Туман охлаждает мою разгоряченную кожу, обвиваясь вокруг лодыжек, от влажного воздуха по предплечьям бегут мурашки, поднимаясь к обнаженным бицепсам.

У меня мало времени. Я только что закончил вести урок в десять вечера, и теперь я тащусь в лес в балетном трико, кроссовках и гребаном жилете с подкладкой, чтобы разобраться с проблемой моего отца.

Ветки хлещут по моим обнаженным рукам, когда я пробираюсь через Карнеллский лес. Из-за пота хлопчатобумажная майка прилипает к спине, ветер раннего лета охлаждает мою горячую влажную кожу, когда я вдыхаю густой аромат елей, приносимый бризом. Шелест листьев и треск веток — единственные звуки, которые я улавливаю поверх своего тяжелого дыхания и стука сердца, отдающегося в ушах.

Вот почему я так удивлен, что вижу ее здесь.

Здесь, в этих лесах, много хижин и полуразрушенных старых коттеджей, но кое-кого тут совершенно не должно быть на земле моей семьи, и это Стоун.

Лунный свет пробирается сквозь кроны дубов и берез, подчеркивая ее знакомые бело-русые волосы, придавая им серебристо-серый оттенок. Ее кожа почти того же цвета, отчего она выглядит болезненно-бледной, словно призрак, а ее профиль сбоку напоминает навязчивую маску скелета.

Я наблюдаю за ее движениями, когда она приближается к мужчине, шепча слова, которые я не могу расслышать с такого расстояния. Мужчина ничего не говорит, но этого достаточно, чтобы привлечь мое внимание.

Уэсли Кларк.

В свои двадцать пять лет он несостоявшийся профессиональный футболист-придурок, потому что заработал папин банк, когда захватил большой кусок западного Лондона, выбрасывая на улицы обильное количество того, что он называет «дизайнерским героином».

Меня это не впечатляет, но то, как она двигается, впечатляет.

Грациозно приподнимается на носочках, ее ступни выгибаются в тонкую дугу, икроножные мышцы напрягаются, колени выпрямляются — все это бросается в глаза даже под толстым материалом ее черных леггинсов. Ее бедра напрягаются, и даже без помощи рук она сохраняет идеальное равновесие, основные мышцы удерживают ее неподвижной и в вертикальном положении. Некоторым танцовщицам требуются годы, чтобы довести свое тело до совершенства, но у нее это получается вообще без какой-либо практики.

Ее длинные, тонкие пальцы ложатся на плечи Уэсли, едва касаясь их кончиками, он очарован ею так же, как и я. Его взгляд прикован к ее вытянутому во всю длину стройному телу. При её росте в пять футов десять дюймов против его шести футов одного дюйма, её ядовитым губам недалеко до цели. Его глаза уже закрываются, веки приоткрываются лишь наполовину, когда она наклоняется, позволяя его рукам опуститься на ее бедра, но я улавливаю легкую дрожь, которая пробегает по ней, когда они это делают.

У меня от этого скрипят зубы.

Особенно когда ее губы наконец касаются его губ.

Он немедленно пытается углубить целомудренный поцелуй, его губы приоткрываются, пальцы сжимаются на изгибе ее бедер, но она не позволяет этого, опускаясь на пятки. Она моргает, глядя на него так, как делает это всегда, невинным взмахом ресниц, отсутствующим взглядом, с которым я слишком хорошо знаком.

Так они стоят слишком долго. Заключенные в объятия, он держит ее, а ее руки нежно лежат на его плечах, он прислонен спиной к дереву. Он говорит тихо, шепотом, их губы слишком близко, они дышат вместе, и она слушает, держась на небольшом расстоянии, достаточном, чтобы не касаться, но так и не отвечает.

И только когда мои короткие ногти впиваются в ладони, а кровь заполняет пространство под ними, так сильно я сжимаю кулаки, она отступает назад, разрывая его хватку. Он кашляет. Сухое, одноразовое прочищение горла.

— Остара, — быстро выпаливает он, и от того, что я слышу, как он так произносит ее имя, по моим венам разливается жар, подобный вспышке молнии. — Какого хрена ты натворила? — немедленно спрашивает он низким, недоверчивым шепотом.

Я уверен, что знаю, как и все остальные в этом кампусе, что у Остары Стоун есть маленький темный секрет, и он только что точно узнал, в чем он заключается.

Яд.

Только теперь он никогда ни с кем не сможет поделиться этим. Итак, ее тайна останется нераскрытой, и он умрет, осознав в свои последние мгновения, насколько глупо было недооценивать ее. Точно так же, как это всегда делают все остальные.

— Ты больная, Остара! — кричит он, толкая ее своим массивным телом. — Больная на всю голову!

Надо отдать ей должное, она даже не дрогнула, не упала, не споткнулась и не потеряла равновесие. Она просто скользнула назад, ее белые кроссовки проехали по влажной листве, отдалив ее на безопасное расстояние.

— Пока-пока, Уэсли, — говорит она затем тихим лирическим шепотом, который завершает наклоном головы.

Идиот падает на колени, прижимая руку к горлу и хватая ртом воздух. А Остара… Она просто стоит вне зоны его досягаемости, вытирая белой манжетой своей толстовки свой хорошенький, покрытый красными пятнами рот. Пятно размазывается по ее щеке, прежде чем она стирает его полностью. И затем, не отрывая взгляда от мужчины, у которого уже появляется белая пена на губах, кровь сочится из выпученных глаз, а из груди вырывается резкий булькающий хрип, она подносит к губам маленький флакон на длинной серебряной цепочке, спрятанный под воротником её мешковатой толстовки, и одним глотком осушает содержимое.

Медленно, снова заправляя цепочку под одежду, она поворачивает голову ко мне, ее сапфирово-голубые глаза темнеют, когда лучи луны исчезают за облаком, оставляя нас в тени, и голова Уэсли с глухим стуком ударяется о землю.

— Кэлус, — вежливо приветствует она, как будто мы старые друзья.

Несмотря на то, что мы продолжаем встречаться в темноте, нас не тянет друг к другу, как заблудших духов, нашедших свет.

— Тебе не следует быть здесь, — рычу я, мой голос звучит глубоким, низким предупреждением, которое не производит желаемого эффекта.

— Почему бы и нет? — капризно спрашивает она, ее тело все еще повернуто под углом ко мне, руки расслаблены по бокам, голова наклонена, этот сиренево-голубой взгляд устремлен на меня.

— Потому что это земля Карнеллов, мисс Стоун, — отвечаю я ей более резко.

Раздражение вспыхивает под внезапно натянувшейся кожей — так всегда бывает рядом с ней. Ненависть, въевшаяся так глубоко в мои кости, что поселилась в костном мозге. Затем она улыбается, наклоняя голову, так, чтобы лучше видеть меня, ее подбородок касается плеча.

— Хотя с этим можно поспорить, — мягко отвечает она, — Не так ли, мастер Карнелл? — она издевается звенящим смехом, который бьет меня прямо по яйцам.

Гнев пульсирует прямо под поверхностью моей светлой кожи — кожи, которая внезапно кажется мне чужой в присутствии этой девушки. Этой двадцатилетней бестии с отравленными губами и пустым взглядом, от которого волосы встают дыбом на затылке, а сердце колотится в груди, словно таран, пытающийся проломить грудную клетку.

Вот почему я держусь от нее подальше.

Остара Стоун заставляет меня забыться.

И это, пожалуй, самая опасная вещь, которая когда-либо могла случиться со мной.

Когда я делаю шаг к ней, сокращая слишком большое и в то же время слишком маленькое расстояние, между нами, я приближаюсь к ней, как хищник. Каждый инстинкт кричит мне убивать. Мой прирожденный враг, внучка некогда лучшего друга моего дедушки, соперница по крови. Она для меня так же запретна, как и я для нее.

Вот почему мы всегда встречаемся таким образом.

Никогда ничего не происходит.

Но она разговаривает со мной.

И она никогда ни с кем не общается, во всяком случае, ни с кем из тех, кого планирует оставить в живых.

Кроме меня.

Внезапно мы сталкиваемся.

Наши зубы сталкиваются в поцелуе, её руки впиваются когтями в мои обнаженные плечи, оставляя царапины, а мои пальцы сжимают мягкую плоть её ягодиц. Она невесома в моих руках, ее губы сладки и запретны — я исследую её рот, словно тающее мороженое, высоко приподнимая её.

Ее длинные ноги обвиваются вокруг моей талии, резиновые подошвы ее кроссовок упираются в верхушки моих ягодиц, притягивая меня к себе, когда мы падаем на дерево. Мой член тверд, на кончике ноет, а ее бедра двигаются, прижимаясь влагалищем к лесенке моего пресса, сминая очень легкую ткань моего теплого жилета, между нами.

Она шипит, когда я прикусываю ее нижнюю губу, ощущая горькие остатки ее ядовитого оружия. Хотя я не перестаю думать об этом, о страхе смерти. Не с жаром ее киски, трущейся об меня, когда ее ногти до крови оставляют следы на моих лопатках. Аромат ее возбуждения просачивается сквозь эластичный материал ее леггинсов, мои ноздри раздуваются на холодном ветру, когда я прерываю наш поцелуй. Опускаю лицо в ложбинку у нее на шее и провожу языком по всей длине ее обнаженной шеи.

Её голова запрокидывается, когда я впиваюсь зубами в нежную кожу под подбородком, водя языком по зажатому между зубов участку. Она кряхтит от боли, здесь почти нет мышц, только кожа да кость, но это её не останавливает. Из горла вырывается стон, который тут же уносит порыв летнего ветра. Колени сжимаются на моих рёбрах, а пятки впиваются в поясницу ещё сильнее.

— Кэл, — выдыхает она, ее глаза открываются, когда я отпускаю ее подбородок, облизывая всю длину ее челюсти.

Эти длинные, умелые пальцы царапают мышцы верхней части моей спины, резко зарываясь в густую копну темно-каштановых волос, изгибы ее ногтей впиваются в кожу моего черепа.

— Оззи, — я кусаю ее за шею, мои карие глаза останавливаются на ее голубых. — Скажи мне остановиться.

Я требую этого так, будто действительно могу.

Остановиться.

Хотя никогда бы не смог.

Мы — разрушение.

Третья по старшинству дочь Стоунов.

Третий по старшинству сын Карнеллов.

Никто из нас не был особенно важен.

Враги… и нечто гораздо большее.

Между нашими семьями — ложь, предательство и удары в спину, которые уходят так глубоко, что ни она, ни я, не можем представить.

Но это, влага, просачивающаяся сквозь ее леггинсы, впитывающаяся в тонкий хлопок моего мешковатого топа, ее язык, переплетающийся с моим, когда наши рты неизбежно соединяются вновь… Этого не должно было случиться.

Ее зубы прикусывают кончик моего языка, посылая толчок желания прямо в низ моего живота. Жар разливается по моим векам, когда я крепко зажмуриваю глаза.

— Нет, — наконец шепчет она, ощущая медный привкус в глубине моего горла. Я — поезд-беглец, сошедший с рельсов и направляющийся прямо к краю обрыва. — Нет, Кэл, — тихо скулит она. — Не останавливайся.

Я бы и не смог.

Одна из моих рук скользит вверх по ее спине под тяжелой тканью толстовки, я отступаю от дерева. Мои пальцы сжимают ленту ее лифчика, оттягивая его, ровно настолько, чтобы позволить ему щелкнуть на ней, когда я отпускаю его, заставляя ее придвинуться ближе, прижимаясь грудью к моему лицу.

— Сними это, — ворчу я, впиваясь зубами в тяжелый материал, прежде чем она выпускает когти из моей головы и снимает сверток белой ткани через голову.

Я приникаю лицом к ложбинке между её грудями, проводя плоской частью языка по центру груди. Кончик языка скользит по длинной серебряной цепочке на её шее и затем я резко прижимаю её спиной к дереву.

Воздух вырывается у нее от удара, наши рты снова соприкасаются, прежде чем одна из ее рук возвращается, сжимает мои волосы и яростно дергает за потные темные пряди, откидывая мою голову назад.

Кадык подпрыгивает у меня в горле от сухого сглатывания, губы приоткрываются, я смотрю в ее глаза, сапфирово-голубые, очерченные тенями, высокие скулы и алые губы.

— Ты умрешь сегодня ночью, Кэлус, — шепчет она, проводя большим пальцем по моей пухлой нижней губе, прежде чем засосать кончик в свой рот, не сводя с меня глаз.

Она по определению странная. Необычна в том, как она говорит, в ее взглядах, в молчании, в ее одиноком образе. Она скользит по коридорам академии, как призрак, избегая людей, появляясь на занятиях не чаще двух раз в неделю. И при этом её репутация — самая устрашающая за всю историю Блэкгрейва.

Именно это меня и притягивает. Я будто попадаю на её орбиту, только чтобы быть отброшенным на восемь футов в сторону. Оставляя после себя лишь головокружение, туман в сознании и один вопрос: как, чёрт возьми, она умудряется затягивать меня снова и снова?

Мы враги.

Я ненавижу ее.

Она ненавидит меня.

И всё же, когда её обнажённая спина царапается о грубую кору дерева, а мой рот приникает к её ключице, зубы впиваются в кость, оставляя метку, которая заживёт шрамом, я забываю обо всём этом.

Забываю «почему».

Забываю, кто я.

Ноги Оззи крепко обхватывают мою талию, она прижата моим весом спиной к дереву, что позволяет мне ослабить хватку на ее заднице, сжать эластичный материал в промежности и разорвать.

— Этой ночью ты умрешь, Кэлус.

— Но не раньше, чем я трахну тебя, мерзкий маленький кошмар.

Остара

Пальцы Кэлуса внезапно проникают в мою влажную киску, как будто он пытается пробиться внутрь меня, сжать мою душу в кулак и вырвать ее у меня между ног. Мои леггинсы порваны, центральные швы зияют, позволяя прохладному воздуху овевать мою сверхчувствительную плоть.

Дрожь невозможно контролировать, как и румянец, заливающий мои щеки, или бессмысленный крик, который прокладывает себе путь к горлу, как зазубренные когти демона, пытающегося вырваться из моего пищевода. Искорки проносятся перед моим взором из-под плотно сжатых век, когда я с глухим стуком ударяюсь головой о ствол большого дерева.

— Вот так, моя маленькая убийственная нечисть, сожми мои пальцы, — фыркает Кэл с оттенком насмешки, как будто мы играем в игру, которую, как он думает, только что выиграл.

Но, несмотря на удовольствие, разогревающее нижнюю часть моего живота, судорогу в основных мышцах, которая сводит и отдается рикошетом до самых костей, я испытываю легкую панику. Я думаю об остатках яда у себя на губах, а теперь и у него, о пустом флаконе из-под противоядия, зажатом между моей грудью.

Представляю, какую похвалу я получила бы, третий сын Карнеллов, погибший от моих рук. Они все думают, что я бесполезная. Стоуны. Моя семья. Из-за того, как устроен мой мозг. Вот почему я так долго была заперта, прежде чем меня выпустили из тюрьмы, которую они называют домом. Они не могли доверять мне выполнять свои обязанности и вести себя как нормальный человек.

Я должна была заслужить свою свободу.

Я все еще зарабатываю себе свободу.

Кэл — преподаватель академии, балетмейстер, на четырнадцать лет старше меня, и все, что я должна ненавидеть, так какая разница, если я убью его?

Это сработало бы в мою пользу, заработало бы мне несколько очков в глазах моего отца.

Возможно.

Но сейчас, прямо сейчас, я думаю, что, возможно, вот-вот потеряю девственность с одним из людей, которых они ненавидят больше всего, которого я должна ненавидеть больше всего, и даже когда я думаю о том, чтобы убить его, я понимаю, что не смогла бы.

Кэлус Карнелл — единственный человек, который никогда не пытался причинить мне боль намеренно. Единственный, кого я вообще удостаиваю внимания. С кем разговариваю. Наши мимолетные любезности, эти затянувшиеся моменты наедине, когда в темноте и тишине остаемся только мы с ним, порой становятся моим единственным человеческим общением за долгие недели. Преподаватели и однокурсники, когда я вообще утруждаю себя посещением занятий, будто не замечают меня. Я всего лишь призрак, бесшумно скользящий по коридорам.

Дрожь пробегает по моей спине, когда Кэлус поднимает свои мокрые пальцы в скудное пространство, между нами, его рука находится в опасной близости от его рта и моего. Я чувствую запах моего возбуждения, смешивающийся с запахом его кожи, его темный, мужской аромат, опьяняющий меня своей остротой. Глядя своими опасными, карими глазами в мои, он облизывает пальцы губами и обхватывает их языком. Его щеки впали, бледно-розовые губы плотно сжаты, он впитывает мой вкус своей кожей, постанывая при этом.

Я должна прекратить это сейчас, прыгнуть с зазубренного края утеса, но, когда губы Кэла возвращаются к моим, переплетая его язык с моим собственным, я забываюсь.

Как думать.

Как дышать.

Вместо этого все, что я могу сделать, это чувствовать, как головка его набухшего члена прижимается к моему влажному влагалищу, а одна его рука лежит на моей обтянутой тканью заднице. Другой обхватил мое левое бедро, растопырив пальцы, большим пальцем впиваясь в мягкую кожу внутренней стороны бедра, удерживая меня открытой, мои ноги все еще вокруг его талии.

— Оззи, — выдыхает он это имя у меня над губами, он единственный, кто называет меня так, как будто это только между нами, как будто мы больше, чем обычные знакомые. Его губы касаются моих, как нежные кончики пальцев струн арфы. — Скажи мне, что ты хочешь этого.

Он требовательно смотрит мне в глаза, его пристальный взгляд впивается в меня, ожидая, пока его член истекает жидкостью, которая прилипает к влажной плоти моей киски. Я едва могу дышать, когда он смотрит на меня, кончики наших носов соприкасаются.

— Я ненавижу тебя, — вместо этого я шепчу то, что должна чувствовать, возможно, произнося это вслух, убедившись, что он слышит, это сделает это реальным.

Это сделает этот момент реальным.

Потому что иногда таких моментов нет.

Я не всегда в сознании, и чтобы найти дорогу назад, мне приходится истекать кровью.

— Я тоже тебя ненавижу, — выдыхает он, а затем вонзает свой член в меня.

Кэлус делает паузу всего на секунду, когда чувствует это, а затем он преодолевает крошечное сопротивление внутри меня и трахает меня, как зверь.

Он дикий и необузданный, и я сжимаюсь вокруг него, как будто пытаюсь втянуть его глубже и одновременно вытеснить. Он шипит, когда мой лоб с грохотом прижимается к его, наши черепа стукаются друг о друга, я вцепляюсь в его лопатки, изгибы костей врезаются в мягкие ладони моих рук.

Кэлус безжалостно вонзается в меня, его таз втирается в мой клитор, посылая маленькие искры удовольствия прямо в переднюю часть моего черепа. Его руки одновременно поднимают меня, разрывая на части, он трахает меня, как и обещал. С ненавистью. И я понимаю, что это то, что мне нужно.

Это чувство.

Ненависть Кэлуса ко мне настолько сильна, что, думаю, это первое настоящее чувство, которое я когда-либо испытывала.

Этот внезапный всплеск сильных эмоций опьяняет.

— Сильнее, — требую я задыхающимся шепотом, моя нижняя губа дрожит, из горла вырывается стон, с которым я пытаюсь бороться, вкус на моем языке такой же запретный, как и вкус Кэлуса. — Сделай мне больно, чтобы я могла чувствовать. Я ненавижу тебя, — говорю я ему снова дрожащим голосом, пытаясь отгородиться от всего, кроме этого.

— Я собираюсь заставить тебя, блядь, истечь кровью, — шипит он мне в ухо, прежде чем его зубы вцепляются в мочку моего уха.

Его дыхание обжигает мне шею, но извержение горячей лавы, лижущей мою сердцевину там, где его толстый член разжигает огонь внутри меня, не дает мне сосредоточиться на его лице. Даже когда мои глаза широко открыты, а голова кружится от экстаза, мне удается просунуть руку между нашими соединенными телами, другой вцепиться в мышцы его спины и ударить его по лицу с такой силой, что даже мои зубы стучат, когда его голова откидывается в сторону.

Тем не менее, его толчки не ослабевают, его бледная щека ярко горит, от прикосновения моей руки его лицо быстро краснеет. Медленно его голова поворачивается ко мне, его глаза встречаются с моими еще до того, как он снова полностью поворачивается ко мне лицом.

— Ты наконец-то играешь в игру, Остара? — спрашивает он с медленной, растянутой ухмылкой, его голос как горькая пощечина мне.

Он вращает бедрами, прижимаясь ко мне, прежде чем выходит почти полностью и переводит взгляд, между нами.

Резкий вдох, который он вдыхает, пугает меня, заставляя еще крепче сжаться вокруг его головки, заставляя его замычать, но он не смотрит на меня, полностью замирая. Его молчание тоже заставляет меня опустить взгляд.

Лунный свет пробивается сквозь переплетение ветвей, освещая его толстый член с набухшими венами. Он так неподвижен на мгновение, что напоминает мне о взгляде в зеркало, когда я пытаюсь вернуться к себе, ухватиться за реальность, убить свой пустой взгляд. И я думаю, как вернуть его.

В этот момент.

Ко мне.

Мне кажется пугающе важным, что он участвует в этом так же, как и я.

Эта неосмотрительность, которая может закончиться только одним способом.

Смерть.

Кровь — единственное, что возвращает меня, когда я забываюсь, но у меня нет ни клинка, ни кинжала, ни ножа.

Опускаясь, между нами, запустив другую руку в корни его волос цвета темного шоколада, я провожу двумя пальцами по длинной длине его члена, кончик которого все еще находится внутри меня, собирая доказательства нашего гедонистического единения, и размазываю окровавленные пальцы по его рту.

Он снова резко втягивает воздух, его взгляд поднимается, чтобы встретиться с моим, когда я просовываю пальцы между его зубами, скользя ими к самой задней части его языка, пока его горло не сжимается вокруг кончиков, словно кляп. Пальцы Кэла сжимаются на моем запястье, и я думаю, что он собирается оттолкнуть меня, бросить и убежать в горы. Вместо этого он прижимает меня к себе, впитывая вкус нас, моей девственности, моей потребности. Он прикусывает костяшки моих пальцев, в то же время он снова погружается в меня.

Всплески удовольствия пронзают меня, и я вскрикиваю, снова откинув голову назад, когда Кэл набирает темп, выплевывает мои пальцы и ласкает большими пальцами мой клитор. Моя хватка в его волосах усиливается, ногти впиваются в кожу головы, другой рукой я обвиваю вокруг его шеи сбоку, давя большим пальцем слишком сильно на его кадык.

— Ты забрала мою добычу, — выдавливает Кэлус хриплым голосом, когда я сильнее надавливаю на его горло. — Теперь ты заплатишь за это, — ворчит он, моя спина царапается и цепляется за грубую кору дерева. — Как тебе это, Оз? Знать, что ты отдала свою девственность врагу в обмен на легкое убийство?

Он пристально смотрит на меня, его член, как стальной огненный прут, вонзается в меня. Карие глаза, обрамленные глубокими темно-зелеными крапинками, смотрят на меня, когда он щиплет мой клитор, и я взрываюсь вокруг его все еще толкающегося члена. Крик вырывается из моего горла, я хватаю его за волосы и притягиваю ближе, пока его губы не обхватывают точку моего пульса, и он стонет у моей кожи, вибрация сотрясает мой скелет и разлагает мой мозг.

Мое влагалище сжимается вокруг него, небольшие спазмы удовольствия пробегают рябью от основания моего позвоночника и оседают на макушке, заставляя звезды метаться в моих глазах, искажая мой обзор его идеального лица черными пятнами.

Он тяжело дышит, когда прерывает свой укус, красные пятна проступают на его идеальных зубах, когда он улыбается мне.

— Как это было, Остара?

Уголок его рот приподнимается, голова начинает наклоняться, поэтому я отпускаю его волосы, спускаю ноги с его спины и приподнимаюсь над его членом.

Когда он отпускает меня, позволяя моим ногам медленно опуститься на землю, я отвечаю:

— Нормально, — наклоняюсь, хватаю свою толстовку и натягиваю ее через голову.

Кэлус не двигается, ничего не говорит, и я опускаю глаза, выправляя свои светлые волосы из-за воротника.

— Нормально? — он рычит мне в спину, когда я отворачиваюсь от него, приподнимаю голову ровно настолько, чтобы я могла поднять глаза к верхушкам деревьев и увидеть луну, снова пробивающуюся сквозь деревья.

— Тебе нужно пойти со мной за противоядием, — тихо говорю я ему через плечо, не оглядываясь, даже если это всего лишь остатки, этого может быть достаточно, чтобы медленно убить его. — Если только ты действительно не хочешь умереть.

Он молчит, когда я начинаю уходить, его теплая сперма вытекает из меня и смачивает внутреннюю сторону моих бедер, мои леггинсы порваны, нижнее белье изорвано в клочья. Сердце стучит в моей груди, как нескоординированный духовой оркестр, я борюсь с чувством холода, снова окутывающим меня. Тепло Кэлуса исчезает, стекая с моей кожи, как вода, по мере того как я продолжаю отходить все дальше. От этого что-то внутри меня болит сильнее, чем боль между бедрами или мышечный спазм в животе. Я игнорирую все это, даже если это заставляет меня задуматься, когда я бреду среди елей и сосен, о смерти, и хочет ли он её так же отчаянно, как я.

Кэлус

Обычно меня не волнует, когда кто-то прикасается к девушке, которая мне не принадлежит.

Тем более к той, что неделями не появлялась рядом, как бы я ни пытался её найти. Мне всегда было плевать. Я делил женщин с братьями: и младшими, и старшими. Переспал с половиной колледжа, не говоря уже о юности. Ни одна не задерживалась в мыслях до тех пор, пока я не кончил в нее. Я никогда не ревновал.

До этого момента.

Именно поэтому я сейчас в этой передряге.

В прямом смысле слова.

Измученные всхлипы, наконец, достигают моих ушей сквозь учащенный стук моего сердца, кровь стучит в ушах, когда дыхание с шумом проникает в мою грудь. Алый цвет заливает меня до локтей, красный размазан по груди, кровь капает со лба, ее вкус ощущается на языке. Но у меня есть то, за чем я пришел сюда.

— Ты прикасался к ней, — выплевываю я в его сторону, вспоминая, как раньше наблюдал через маленькое круглое окошко, выходящее в музыкальный зал, как он садится рядом с ней и кладет свои руки поверх ее. Его тело распласталось подо мной, глаза остекленели, лоб и верхняя губа были мокрыми от пота. — Ты просто не мог держать свои гребаные руки при себе, не так ли?

— Ч-что? — бормочет мужчина, его зубы стучат от шока.

— Остара Стоун, — шиплю я, поднимая его отрубленную руку и подбрасывая, чтобы почувствовать ее вес.

— Но я... я... я всего лишь ее учитель! — кричит идиот, стонет и прижимает другую руку к груди, кровь брызжет маленькими струйками и заливает его подбородок.

— Ты преподаешь фортепиано, тебе не нужно прижиматься к ней и водить по ней своими грязными гребаными руками! — Я рычу, слюна вылетает у меня изо рта, когда я наклоняюсь над ним, моя тень накрывает все его тело. Его глаза начинают закатываться, когда я заканчиваю отпиливать его левую руку. — Теперь ты больше никогда не сможешь прикоснуться к ней, — медленно говорю я ему, успокаивая дыхание этим утверждением.

Поднимаюсь из своего скорченного положения на земле, выгибая спину, когда выпрямляю свое тело ростом шесть футов четыре дюйма. Я провожу тыльной стороной окровавленного запястья по лбу, откидывая назад упавшие пряди моих прямых каштановых волос, и смотрю вниз на истекающего кровью мужчину.

Ярость бурлит у меня под кожей, когда я направляюсь в комнату Остары, крепко прижимая ампутированные руки к груди.

Мне нужно показать ей.

Она должна точно знать, что происходит, когда кто-то прикасается к чему-то, что принадлежит мне, без моего разрешения.

Ноги преодолевают расстояние от мюзик-холла до общежития, я ослеплен яростью. Поднимаясь по каменным ступеням, по три за раз, оставляя за собой кровавые капли, словно зловещую версию хлебных крошек. Я безумен, в ярости, мне кажется, что могу плюнуть огнем и сжечь весь этот замок дотла.

Я не беспокоюсь о растерзанном теле, которое оставляю в музыкальной комнате, о том, в каком я состоянии, весь в крови, с отрубленными конечностями, когда иду по залам, которые в данный момент пусты, но, возможно, ненадолго. Все, на чем я могу сосредоточиться, — это Оззи. То, как она избегала меня неделями, оставила умирать в лесу, даже не попытавшись найти, а потом и вовсе перестала меня замечать. Как призрак, бродящий по этому старому зданию, как настоящий кошмар, мой кошмар.

И вот сегодня я наконец-то увидел ее, словно призвал духа с спиритической доски, и этот грязный слизняк-преподаватель облапал ее своими извращенными пальцами.

Я колочу в ее дверь, сотрясая массив красного дерева, гулкое эхо отдается в длинном коридоре с высокими потолками, освещенном мерцающими настенными бра. Я стискиваю зубы, снова ударяя кулаком по деревянной баррикаде, между нами. Мое дыхание прерывистое, отчаянные глотки воздуха просачиваются сквозь мои стиснутые зубы, ноздри раздуваются, и я как будто чувствую ее запах, даже отсюда, этот темный, нежный аромат, дразнящий мои чувства. Все в ней вызывает у меня головокружение, образы того, как она извивается на моем члене, проносятся в моей голове, и я снова представляю ту ночь.

Если бы я мог приставить отвертку к виску и выкрутить воспоминание из своего черепа, я бы так и сделал, но сейчас я не в силах вычеркнуть тот момент. Даже после того, как она сказала мне, что все было в порядке.

С тех пор я охотился за ней, прячась в тени, проводя нездоровое количество часов, наблюдая за ее комнатой, крадясь по ее классам в поисках любого признака ее присутствия. Ничего не найдя. Как будто ее не существовало в этом мире последние несколько недель. Каждый день казался длиннее, каждая мучительная секунда, казалось, тянулась, как тупой клинок, по внутренней стороне моих запястий. Дразнящий, бесполезный и не приносящий удовлетворения результат.

Я отхожу от двери и делаю единственное, что могу.

Вышибаю ее плечом.

Боль взрывается в моем плече, когда я, наконец, прорываюсь, врываясь в темную комнату. Односпальная кровать, застеленная фиолетовыми простынями, сдвинута в угол за дверью, а под окном, выходящим во внутренний двор, стоит письменный стол. Я толкаю дверь справа от себя, которая ведет в маленькую ванную, которая тоже пуста. Яркий оранжевый свет заливает противоположную сторону комнаты, множество стеклянных емкостей стоят на больших металлических стеллажах, которые занимают всю левую стену.

Руки с глухим стуком падают на пол, когда я отпускаю их, не обращая внимания на то, как они подпрыгивают на каменном полу, и подхожу к полкам. Оранжевое свечение исходит от тепловых ламп, которые согревают змей внутри террариумов. Их так много разных, большинство из них прячутся от посторонних глаз, свернувшись под корой и спрятавшись в маленьких пещерах, вырубленных в скале.

Рассеянно я опускаюсь на корточки, нащупываю стекло самого большого резервуара на нижней полке, хвост желто-черной полосатой змеи виднеется в гнезде из хрустящих темных листьев.

— Это Полосатый Крайт, — сообщает мне мое маленькое привидение, бесшумно входя в комнату, ее теплое дыхание овевает мою шею сбоку, когда она наклоняется вперед, нежно держа отрубленную руку между пальцами. — Это руки профессора Дюбуа? — невинно спрашивает она, как будто это нормально — обнаружить пару отрубленных рук учителя в своей комнате.

Мои глаза скользят вверх, к ее лицу, освещенному теплым светом обогревательных ламп, ее щеки в тени, еще более впалые из-за неровного освещения в комнате. Она не смотрит на меня, когда наклоняется через мое плечо, ее внимание сосредоточено на змее, даже когда она поглаживает руку своего преподавателя фортепиано.

— Где ты, черт возьми, была? — Я плюю в нее, злюсь на это живое, дышащее существо внутри меня, как будто каждый мускул в моем теле скован ее полным отсутствием реакции.

— У них очень сильный яд, нейротокси...

— Ты избегала меня, — рычу я.

— Я не знала, что мы уже настолько эмоционально вовлечены, чтобы чувствовать отсутствие друг друга, — просто отвечает она с ноткой замешательства в голосе.

Из меня вырывается смешок, раздражение срывается с моего носа:

— О? А разве нет?

Ее глаза медленно скользят к моим, их голубой оттенок, как сапфиры с золотыми крапинками в темноте, завораживает. Она моргает, всего один раз, а затем скользит взглядом по моему лицу, как будто подводит итоги, откладывая изображение на потом. Мой член становится твердым, эти большие гребаные глаза смотрят на меня, ее внимание, все на мне, опьяняющее, у меня перехватывает дыхание, как удар под дых.

— Выходит, ты не умер, — прямо говорит она, как будто это не более чем простое наблюдение, как будто она ничего не чувствует, когда так или иначе заходит речь о моем существовании.

Я облизываю свои передние зубы, стискивая челюсть до скрипа коренных.

— Прекрати избегать моего вопроса, где ты была? — спрашиваю я.

Она удерживает мой взгляд, и мне кажется, что долгие-долгие секунды тянутся со скоростью улитки, а затем ускоряются, как будто я вообще не ждал ее отрывистого ответа.

— Ты сломал мою дверь, оставил оторванные конечности на моем крыльце...

Бессознательно я двигаюсь. Вскакивая с пола, мои пальцы сжимают ее шею по бокам, сковывая ладонью переднюю часть ее горла. Воздух со свистом вырывается из нее с вздохом, когда я толкаю ее назад, и она соприкасается с матрасом, когда я толкаю вниз. Обхватив ее коленями, я сажусь поверх нее, одна ее рука зажата между ее боком и моим коленом, другая, свободная, между нами, безвольно лежит у нее на животе.

— Ты избегала меня. — Ее грудь вздымается подо мной, глаза широко раскрыты, но она не выглядит даже слегка обеспокоенной. — Почему?

Кончики пальцев Оззи касаются моего бедра, она опускает глаза, наблюдая, как ее рука скользит по внутренней стороне моей ноги. Даже на этот раз в спортивных штанах из плотного материала ее прикосновения обжигают мою кожу, как будто мы обнажены друг перед другом.

— Это не так, — тихо отвечает она, все еще следя взглядом за едва заметным движением своих пальцев.

Ее пульс сильный и ровный под крепкой хваткой моих пальцев, сердце ровно бьется под моей другой ладонью, прижатой к ее грудине, ничто не указывает на ложь, кроме отсутствия зрительного контакта.

— Я просто была, — она прикусывает нижнюю губу, проводя передними зубами по пухлой розовой плоти, — занята. — Говоря это, она слегка пожимает плечами, насколько то, что я прижимаю ее к себе, позволяет ей двигаться. — А почему тебя это вообще волнует? — спрашивает она мягко, в той мягкой манере, в какой она всегда это делает, когда она со мной, это искренний вопрос, а не саркастическая фраза, предназначенная для того, чтобы выбить меня из колеи или заставить отвалить.

Но для меня это не случайный вопрос.

Почему, черт возьми, меня это волнует?

Но образы мелькают на переднем плане моего сознания, как будто они застряли в бесконечной карусели. Мой член, ее кровь, блаженное остекление ее больших глаз, ощущение ее губ, посасывающих мой язык, ее влагалище, сжимающееся вокруг моего члена.

И просто так это кажется очевидным.

— Потому что ты заразила меня.

— Заразила? — спрашивает она, наконец-то реагируя, поднимая свой пристальный взгляд на мой, легкая гримаса искривляет уголки ее рта.

— Ммм, — напеваю я, удерживая ее взгляд, покачиваясь над ней, мой толстый и твердый член упирается ей в живот. — Я из-за тебя болен.

— Болен, — повторяет она как утверждение, а не как вопрос, усиленно моргая.

— Да, Маленькое Привидение, болен. — Я сжимаю пальцы на ее шее, перемещая другую руку вверх по ее груди, ощущая тяжесть в своей ладони, мой большой палец касается острого кончика ее соска, выглядывающего сквозь ткань ее толстовки. — Болен головой, болен сердцем и душой.

Я повторяю это как мантру, опускаю взгляд и наблюдаю, как мой большой палец обводит ее сосок, прежде чем опустить голову и прикусить его. Оззи шипит, когда я кусаю, а затем посасываю через ткань, ее темный, соблазнительный аромат наполняет мои легкие, черная вишня и что-то еще, ее свободная рука поднимается к моему затылку, пальцы запускаются в мои волосы.

Ее спина выгибается, грудь приподнимается выше, словно приглашая на пиршество, но я не пробираюсь под ее одежду, не поддаюсь безумным порывам своего члена. Вместо этого я облизываю ее шею, и прижимаюсь губами к ее уху.

— Теперь ты принадлежишь мне, — сообщаю я ей, покусывая мочку, — так что больше никому не позволяй прикасаться к себе, иначе эти руки будут не единственными в твоей коллекции, — шепчу я, касаясь губами чувствительной кожи возле ее уха.

Она тихо вздыхает, ее дыхание горячее и влажное касается моей щеки. Я нависаю над ней еще на мгновение, наслаждаясь ощущением ее пальцев на моей коже, мягко царапающих ногтями кожу головы, затем я поднимаюсь и слезаю с нее. Оставляя ее распростертой на кровати, с вздымающейся грудью и взломанной дверью. Крадусь обратно по коридорам с запретным вкусом ее губ.

Остара

Болен.

Одно это слово вызывает во мне беспокойство, как лава, стекающая по склону извергающегося вулкана. Но Кэлус сказал это не так, будто это что-то плохое. Он сказал это с острым, как кинжал, собственничеством, как будто ему нравилось это чувство.

"Болен головой, болен сердцем и душой".

Это то, на чем я сосредотачиваюсь сейчас, когда моя кожа зудит, ощущение слишком сильного напряжения, чтобы по-настоящему ощущаться моей собственной, сердце слишком тяжелое, чтобы отбивать обычную ровную барабанную дробь, которую я так хорошо научилась контролировать, стоя перед домом моей семьи.

Поместье Стоун-Хилл.

Я думаю обо всем, что Кэлус сказал мне с тех пор. Наши тайные встречи в глубине так называемого Карнеллского леса, где мы иногда просто разговариваем. А иногда он прижимает меня в тёмном углу и берёт прямо там, где нас может увидеть любой прохожий, заставляя меня видеть звёзды, и точно не те, что на небе.

Рядом с ним я чувствую себя в безопасности, так, как, должно быть, когда любишь. Его крепкие мускулистые руки обнимают меня, словно надёжный щит. Он оберегает меня, следит, чтобы я ела и высыпалась. Кэлус Карнелл заставляет мое сердце трепетать, а внутренности сжиматься в узел, и я должна его ненавидеть. Он должен меня ненавидеть. Но ни один из нас этого не делает.

Охранники пропускают меня через ворота без лишних вопросов, мои белые высокие ботинки бесшумны, пока я поднимаюсь по тридцати с лишним каменным ступеням к входной двери, которая уже широко открыта. Я не хотела возвращаться сюда никогда, особенно вот так, с такими чувствами, как сейчас. Зная, что я натворила, и не имея возможности это исправить.

Я резко втягиваю воздух сквозь зубы. Ледяной холод от кондиционера заставляет мои передние резцы пронзительно ныть, пока я пересекаю холл и направляюсь прямиком в парадную столовую.

Завтрак в этом доме, с этими людьми, не более, чем деловая встреча. Отец распределяет задания, я киваю в молчаливом согласии, а затем убегаю от него как можно быстрее.

Колин Стоун — неприятный человек.

Зои, младшая, ей всего шестнадцать, первая из сестёр, кого я вижу. Её короткие белокурые волосы заправлены за слегка торчащие ушки. Темно-карие глаза поднимаются из-под густых взмахов ресниц. Она смотрит на меня со своего места в дальнем конце стола, на противоположной стороне от того места, где я обычно сижу. Когда я сажусь на свое место, в комнате царит тишина, в данный момент присутствуем только мы с ней, и я вижу, что ее левая скула ярко-синего цвета.

— Не надо, — немедленно говорит она, царапая единственное слово по поверхности блестящей черной стеклянной столешницы. — Я это заслужила.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, удерживая ее взгляд, но, если она говорит, что это так, я не собираюсь спорить. Зои — сестра, с которой у меня самые близкие отношения, но все мы здесь не ближе случайных знакомых. Так задумано нашим отцом. Кроме того, в этом доме случались вещи и похуже, чем удар наотмашь по лицу.

Следующей входит наша старшая сестра Амелия, наш отец следует за ней по пятам, и, поскольку нашей второй старшей сестры, Наоми, видно не было, Колин начинает говорить.

Он начинает с перечисления мелких задач, которые мы должны выполнить. Его мясистые ладони с толстыми растопыренными пальцами тяжело ложатся на стол, когда он поднимается. Взгляд приковывается ко мне, и я изо всех сил стараюсь не отвести глаз.

— Пташка мне нашептала, — он выдыхает, его небольшой животик уже тоже касается стола, пока он нависает над ним, — что ты вдруг сдружилась с этой Карнелловской мразью. — Он произносит это с таким отвращением, что всё внутри меня сжимается, будто кости сами по себе съёживаются.

Моё сердце колотится, словно жестяные крышки, сталкивающиеся в бешеном ритме, грохот отдаётся даже в зубах. Но я не подаю виду, даже не моргаю. Встречаю его взгляд. Глубокий коричневый цвет его радужки так похож на глаза младшей сестры, что ненавидеть их невозможно. Но я всё ещё могу ненавидеть то, как его взгляд заставляет меня чувствовать себя — будто он сверлит мой висок.

Никто из живых не видел нас вместе. Теоретически, он не должен знать. Но он явно что-то выяснил. Моё лицо остаётся неподвижным, но внутри паника сжимает сердце, как фортепианная струна — всё туже, туже, туже.

— Что облегчает твою следующую работу, Остара, — в его глазах, за стёклами очков, вспыхивает искорка, в которой читается не радость, а что-то куда более зловещее и кровавое. — Ты должна убить Кэлуса Карнелла.

Кэлус

Меня все больше раздражает необходимость выслеживать эту «мою» девушку. Она буквально никогда не бывает там, где обещает, когда удосуживается воспользоваться телефоном, который я ей купил. О котором ее отец не знает и не может использовать для наблюдения за ней.

Я с трудом могу сосредоточиться, когда врываюсь в коридоры, студенты и преподаватели шарахаются с моего пути, когда мои ботинки расчищают мне дорогу.

Здесь стоит затхлая сухость с оттенком чего-то сырого, такого, от чего сводит нос. Всё вокруг потрёпано и давно исхожено вдоль и поперёк. Всё — кроме неё.

Оззи слегка прислоняется спиной к полкам, тянущимся до самого потолка и заставленным книгами в кожаных переплетах, фолиантами и романами. Скрестив ноги в лодыжках в самом дальнем углу библиотеки, моя девочка переворачивает страницу в большой открытой книге, которую держит в руках, ее светлые волосы закрывают лицо, голова наклонена вперед, шея изогнута, что позволяет ей читать.

Ее длинные пальцы едва видны под приспущенными манжетами слишком большого белого свитера, только кончики сжимают хрупкую бумагу, когда она переворачивает очередную страницу.

Без предупреждения я подхожу по проходу и вплотную прижимаюсь к ней. Книга зажата между нашими телами, её руки всё ещё скрещены на обложке, а локти впиваются мне в живот. Она поднимает на меня взгляд, пока я сжимаю полку прямо у неё над головой. Её глаза закатываются вверх, голова запрокидывается, следя за моей рукой, я ладонью охватываю её шею.

Она вздрагивает, как всегда, любое прикосновение с нежностью, кажется, почти сбивает ее с толку. Остару Стоун приучили верить, что прикосновения предназначены только для того, чтобы причинить боль или подчинить цель, и я собираюсь продолжать доказывать ей, что это не так.

Всего за несколько недель мы прошли путь от отчаянного траха на почве ненависти в лесу, из-за которого наши семьи враждуют, до привязанности, которую я даже не могу описать словами.

Дыхание вырывается из нее, когда она прижимается спиной к твердым выступам полок, навалившись на нее, я удерживаю ее на месте, наши тела соприкасаются, толстая, твердая длина моих джоггеров врезается ей в живот.

— Оззи, — я наклоняю голову, так что мой рот оказывается наискось над ее ртом, не совсем касаясь, но достаточно близко. — Ты опоздала на двадцать минут, — шепчу я, позволяя своим губам нежно касаться ее с каждым словом.

Ее дыхание согревает мою кожу, мои карие глаза смотрят в ее ярко-голубые, сейчас она смотрит на меня с чем-то вроде восхищения, и это как будто бейсбольная бита бьет меня в грудь:

— Я не проверила время.

— Ты недостаточно скучала по мне, Маленькое Привидение? — Дразню я, уголок моего рта приподнимается в ухмылке, прежде чем внезапная искорка тревоги в ее взгляде вынуждает меня объясниться. — Я просто пошутил, — хмурюсь я, поглаживая шершавой подушечкой большого пальца нижнюю часть ее подбородка. — Я волновался, вот почему я пришел искать тебя.

Ее взгляд смягчается, веки закрывают сапфировую синеву, и она наклоняет голову, быстро прижимаясь своими губами к моим, прежде чем отстраниться, ее макушка мягко касается края деревянной полки.

— Спасибо тебе, — шепчет она, крепче сжимая пальцами обложку книги, зажатой, между нами. Сглотнув, она снова поднимает на меня взгляд, смотрит влево и вправо, прежде чем снова сфокусироваться на мне. — Я должна вернуться к отцу сегодня вечером, — сообщает она мне. Тихо вздыхая через нос, она мягко качает головой. — Меня вызвали, чтобы доложить о моих успехах с тобой.

В ее взгляде настоящий страх, дрожь, которая, кажется, проходит через ее скелет и передается мне:

— Что ты от меня скрываешь? — Я прижимаю пальцы к ее затылку, разминая напряженный затылок.

— Кэл, — она вздрагивает, снова опуская взгляд на книгу в своих руках. — Я не... — она замолкает, глубоко выдыхая.

— Что ты не? — Я стискиваю челюсти так сильно, что скрипят зубы, но я просто по уши влюблен в эту девушку, думаю, уже какое-то время.

— Не твоя, — шепчет она, ее низкий голос срывается, когда она сглатывает, движение комочка в ее горле проходит через основание моего большого пальца там, где он упирается в ее шею.

— Не моя? — Волоски по всей коже встают дыбом, ощущение, что по телу маршируют муравьи.

— Я все еще принадлежу ему, моему отцу, — выдыхает она, удерживая мой взгляд, очаровательная, вот кто она.

— Ты не его! — Я сплевываю, с отвращением шипя последнее слово.

Я думаю о мужчине, который стал ее отцом, и ненавижу его не потому, что должен это делать, а из-за всего, что я знаю о нем и его обращении со своей семьей, он убил свою собственную жену, черт возьми.

— Ты моя, Остара. Во всех смыслах, в каких только можно обладать человеком. Ты. Моя.

Ее руки отрываются от книги, толстый переплет все еще зажат, между нами, даже когда он немного соскальзывает. Ее прохладные кончики пальцев прижимаются к обнаженной коже у основания моего горла, указательные пальцы погружаются в ложбинку.

— Я обещана другому, Кэлус, — шепчет она, вина сквозит в каждом слове признания, но она, очевидно, не понимает, на что я готов пойти, чтобы удержать ее.

— Я в курсе, — пренебрежительно усмехаюсь я, — но, думаю, ты скоро обнаружишь, что твой жених получил отказ.

Ее губы приоткрываются, затем снова закрываются, она качает головой:

— Что ты имеешь в виду?

— Обо всем позаботились, Оззи, вот что это значит. — Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами, полная желания, и мой твердый член упирается ей в живот. — А что касается твоего отца, если ты выйдешь за меня замуж, он тоже не сможет владеть тобой.

Тишина между нами становится густой, как смола, пока мои слова до неё доходят. Соглашение между семьями запрещает наносить смертельные раны или убивать членов другой, но нигде в договоре не сказано, что наши дома нельзя объединить.

— Твой отец уже нарушает договор, нанося мне удар и использует для этого собственную дочь? Такое впечатление, что он пытается избавиться и от тебя, Оззи. — Ее глаза мечутся между моими, пальцы сжимают круглый вырез моей хлопчатобумажной футболки. — Он знает, что если ты нарушишь соглашение, то моя семья придет за тобой, а не за ним, за тобой. Они не перестанут охотиться на тебя, пока не убьют, око за око, и он это знает, Остара. — Я обхватываю ее лицо обеими руками, запускаю пальцы в ее волосы, запрокидываю голову назад, так что наши рты соприкасаются, мои губы касаются ее с каждым чрезмерно произносимым словом. — Выходи за меня замуж, Оззи, и я буду оберегать тебя вечно.

У нее перехватывает дыхание, в ее ярких глазах блестят слезы, затем ее рот оказывается на моем, ее губы прижимаются к моим, а язык проскальзывает между зубами. Наш поцелуй подобен огню и льду, жизни и смерти, в нем есть что-то неправильное и правильное, и все, чего не должно быть. Затем она целует меня в губы, пощипывая их своими.

— Да, Кэл, — шепчет она, ее пальцы находят мое лицо, баюкая меня в своих прохладных руках. — Да, Кэлус, я выйду за тебя замуж.

И затем мой язык проникает в ее рот, книга, зажатая, между нами, с глухим стуком падает на землю, одной рукой залезаю ей под юбку, пальцами впиваюсь в кружево ее трусиков и срываю их.

— Я одержим тобой уже два года, Маленький Призрак, — говорю я между жадными поцелуями, руки скользят под её бёдра, приподнимая, чтобы она обвила меня ногами. — Всё в тебе меня заворожило с первой же встречи. Я потерял голову, но не позволял себе этого показать.

Ее зубы впиваются в мою нижнюю губу, покусывая и посасывая набухшую плоть. Её язык агрессивно сталкивается с моим, пальцы впиваются в мои скулы, когда она притягивает мое лицо к себе в яростном поцелуе. Я сбрасываю свои джоггеры, мой твердый член высвобождается и сразу же находит скользкое тепло между ее раздвинутых бедер. Я вхожу в нее одним сильным толчком, мой член пульсирует, когда она сжимается вокруг меня, сопротивляясь вторжению, даже когда она стонет от удовольствия, мои пальцы сжимаются на ее заднице.

— И вот ты появилась там, — выдыхаю я, касаясь её лба своим, — в лесу, с другим мужчиной. — Она усмехается, и моё сердце замирает. — Убиваешь его отравленным поцелуем. Несущая смерть. — Ее горячее дыхание обжигает мою кожу, пока я медленно, но мощно вхожу в неё. Полки за её спиной грохочут в такт каждому толчку.

— Ты единственный в мире, кто действительно видит меня, — шепчет Оззи, слегка отстраняясь, чтобы встретиться со мной взглядом без размытых от близости контуров. — Я никогда не хотела, что меня заметили... Пока не встретила тебя.

Мои бедра двигаются, трахая ее все сильнее и сильнее, пока книги не начинают вибрировать на полках и с глухим стуком падать к нашим ногам. Наши губы снова соприкасаются, языки сплетаются, а зубы ударяются, когда мы опустошаем рты друг друга. Я прокладываю свой путь вниз по ее шее, посасывая и отмечая ее бледную кожу, когда она обхватывает руками мои плечи и зарывается лицом в изгиб моей шеи.

Из носа у нее вырываются легкие вздохи, низкий стон застревает в горле. Жар разливается у меня в животе, огонь лижет основание позвоночника, мои яйца напрягаются, и ее влагалище сжимается вокруг моего члена, втягивая меня все глубже.

— Вот и все, кончи со мной сейчас, Маленькое Привидение, — шепчу я.

Накрывая ее рот своим, я проглатываю ее крик, чувствуя, как она сжимается вокруг меня все крепче и крепче, пока я тоже не кончаю. Кончик моего члена касается ее шейки матки, я глубоко вхожу, изливая себя в нее. С низким стоном наши рты сливаются, моя сперма наполняет ее, она замедляет наш поцелуй. Снова поднося руки к моему лицу, обхватив ладонями мои щеки, она отрывается, облизывая языком мою нижнюю губу.

Откинув голову на полку, она мягко улыбается мне, прижимая колени к моим ребрам, а каблуки ее высоких ботинок впиваются мне в поясницу.

— Ты действительно хочешь жениться на мне, Кэл? — мягко спрашивает она, все еще сохраняя ту едва заметную улыбку, которая пронзает меня, как стрела, в самое сердце.

— Я действительно хочу, что ты стала моей женой, Оз.

Остара

Я возвращаюсь в дом своего отца в девять вечера. Коридоры пусты, моих сестер нет, и я направляюсь в кабинет отца, следуя указаниям швейцара. У нас с Кэлом есть план. Теперь я в безопасности, он не допустит, чтобы со мной что-нибудь случилось, он не допустит, чтобы меня снова заперли.

Даже сейчас в животе клубится тошнота: кишки скручиваются в узлы, желудок наполняется свинцом. Дурное предзнаменование. Страх обретает плоть: капли пота выступают на лбу, одна из них скатывается по виску, стекает по щеке и исчезает в ложбинке за челюстью.

В доме тишина, и низкое жужжание отдается у меня в ушах, все громче и громче, по мере того как я приближаюсь к офису Колина. Дверь широко распахнута, все выдержано в темных тонах красного дерева, в воздухе витает запах дорогого бурбона и полированной кожи, а человек, которого я боюсь больше всего на свете, сидит за своим столом.

Спина прямая, плечи расправлены, он улыбается мне, когда я появляюсь в открытом пространстве, жестокая складка пересекает его тонкие губы, уголки которых приподняты, как у циркового клоуна.

— Остара, — цокает он, все еще улыбаясь, но так, словно сильно разочарован во мне.

Кэлус в трех минутах езды отсюда, в машине со своим братом, со мной ничего не случится. Я больше не хочу сидеть взаперти в этом доме.

Я повторяю эту мысль как мантру, убеждая себя в своей безопасности. Тонкое, простое серебряное колечко на моем безымянном пальце левой руки кажется чужим и удушающим. Брак. Кажется, что этого слишком много, хотя в то же время это освобождает.

Кэлус Карнелл никогда бы не запер меня.

Только это утверждение является истиной.

— Пришли результаты твоих анализов, и я хотел их обсудить, — говорит он, и его улыбка сменяется чем-то вроде беспокойства.

Но это фальшь. Если в нём и есть искренность, то уж точно не забота обо мне. Я всего лишь пешка и знаю все риски работы с ядами. Отец заставляет меня сдавать анализы только затем, чтобы сохранить свой «инструмент» в рабочем состоянии. Если я умру, он потеряет одно оружие… но и одну проблему. Пожалуй, его это устраивает в любом случае.

— Ты еще не убила эту Карнелловскую мразь, — заявляет он, как будто я сама не знаю о своей проваленной миссии.

— Это противоречит договору, — я сглатываю, наблюдая, как его лицо остается бесстрастным. Именно так он наиболее опасен — расчётливый, всевидящий, всезнающий. — Весь клан Карнеллов придет за мной, я никогда не буду в безопасности. Как я смогу продолжать играть свою роль в семье, если я никогда не смогу быть в безопасности за пределами этих стен? — Я говорю тихо, слова звучат мягко, хотя не верю, что внутри этого дома мне безопаснее, чем снаружи. Но он не знает, что я больше не Стоун.

То, что я Карнелл, подвергает меня еще большей опасности внутри этого дома, но за его пределами, думаю, я буду в большей безопасности, чем за всю свою жизнь.

Я знаю, что отец понимает, все, что я сказала. Это беспокоит меня еще больше. Он не перебил меня, не оборвал, позволил говорить, будто эти слова действительно могут стать моими последними.

— Ты уверена, что это единственная причина твоего бездействия, Остара? — ледяным тоном спрашивает он. — Страх? — одна его бровь презрительно взлетает вверх. — Или всё же дело в том, что ты трахаешься с этим Карнелловским ублюдком и носишь его ребёнка?

Внезапно в моем мозгу раздается жужжание, трупные мухи спускаются на пиршество. Все исчезает вокруг меня, как будто земля превратилась в одну большую воронку, поглощающую меня все глубже и глубже. Гравий плещется над головой, как пенистая морская волна могильной грязи, и я не уверена, что помню, как дышать. Как делать что угодно, кроме как бессмысленно смотреть вперед и дрожать.

Его хриплый смешок заставляет меня моргнуть, мой затуманенный взгляд находит его, возвращая меня в комнату, пока мое тело раскачивается, а пальцы цепляются за спинку стула передо мной, чтобы удержаться на ногах.

— Ну и ну, Остара, — он глухо усмехается, живот вздрагивает в такт его низкому смеху. — Ты действительно не знала. — Его голос прерывается одышкой, а усмешка перерастает в искренний, почти весёлый хохот. — Я-то думал, именно поэтому ты привела этого мальчишку, чтобы он защищал своего наследника.

Паника сжимает мои легкие, душит меня, когда тошнота в животе поднимается к горлу, заполняя рот, и я сгибаюсь, бросаясь на ковер. Как раз вовремя, чтобы на четвереньках пробраться к мусорному ведру в углу комнаты и опорожнить содержимое своего желудка.

Колин наклоняет голову, глядя на меня, когда я падаю обратно на задницу, тяжело дыша и прислоняясь спиной к деревянным дверцам шкафа в нижней части книжных полок. Я смотрю на него снизу вверх, ему так комфортно в своем положении надо мной, так что он может смотреть на меня сверху вниз, и я буду знать свое место.

Обнажая в широкой улыбке все зубы, он говорит:

— Но сегодня всё будет по-другому, дочь. — Он поднимается с кресла, его тучное тело с трудом высвобождается из поскрипывающей кожаной мебели. Затем присаживается на корточки передо мной, щипком подтягивая брюки чуть выше колен. — Сначала, — начинает он, облизывая губы, — мы дождёмся взрыва...

— Взрыв, — перебиваю я, повторяя его слова, но мой голос звучит чужим, будто принадлежит кому-то другому.

— Не перебивай, Остара, — небрежно говорит он. — Как я уже сказал, мы подождем, пока не услышим взрыв, а потом отведем тебя вниз, чтобы доктор Батлер разобрался с этой маленькой проблемой. Тогда, Остара, тогда ты выйдешь замуж за Мэтью Грисвольда, как и договаривались. Ты думаешь, твой маленький парень смог бы так легко с этим справиться? — он снова смеется, и это завораживает, то, как я чувствую зло внутри него, проникающее в мои кости. — Всё, что он сделал, так лишь поменял, за какого Мэтью Грисвольда тебе выходить. За старшего. Что, пожалуй, идеально для тебя — мужчина постарше, с твёрдой рукой. Он быстро вобьёт в тебя дисциплину.

Проходит несколько секунд, прежде чем до меня доходит смысл его слов. Но осознание не проникает внутрь, скорее, соскальзывает с меня, как вода с гладкого камня. Весь дом содрогается, фундамент вибрирует, и тогда я слышу это. Отец хватает меня за руку выше локтя, грубо ставит на ноги и тащит в коридор.

Оглушающая точка.

Взрыв.

Кэлус

Я начинаю хрипло вдыхать густой дым и разражаюсь приступом кашля.

— Эм, — хриплю я, ощущая на языке привкус гари, будто проглотил потухший костер. — Эмилиус?

— Кэл, — хрипло отвечает мой старший брат.

Я с трудом разлепляю слезящиеся глаза, но вокруг только плотные клубы серого дыма, заполнившие салон. Ремень безопасности все еще врезается в грудь, но я вишу вниз головой, машина перевернута.

— Черт возьми, — стонет мой брат, прежде чем его рука опускается мне на плечо, слегка сжимая. — Ты в порядке? — он кашляет, пальцы сжимаются крепче, это помогает мне немного придти в себя, сбитый с толку и ошеломленный, но прикосновение моего брата как будто возвращает мою душу обратно в тело.

— Да, — выдыхаю я, мой нос забит сажей. — Ты?

— О, да просто праздник какой-то, — он давится смехом, но звук быстро заглушается болезненным стоном.

Пальцы непроизвольно сжимаются, затем распрямляются, упираясь в потолок машины. Поворачиваю голову: разбитое окно, искорёженный металл, за ним только клубы дыма и кромешная тьма. Мы на жилой улице, где особняки стоят далеко друг от друга, но полиция уже наверняка спешит сюда.

Оззи в одном из этих домов.

Это не случайность.

Ремень заклинило, и бессмысленно продолжать долбить по кнопке.

— Эмилиус, — голос срывается на кашле, когда новый шлейф дыма вырывается из смятой приборной панели. — Доберёшься до ножа?

— Да, да, — говорит он, шурша тканью, я не могу разглядеть его как следует, но его рука опускается с моего плеча, а затем возвращается, металлический щелчок громко отдается в моем приглушенном ухе. — Режу. — Он говорит без вопросов, мы уже были в подобном положении раньше.

Не отвечая, я прижимаю ладони к потолку, готовясь к тому, что ремень безопасности исчезнет, готовясь перенести свой вес, чтобы выползти из окна и добраться до моего Маленького Призрака.

Что бы там, блядь, ни происходило, я могу гарантировать, что это хуже, чем быть взорванным к чертовой матери.

— Готово.

Лезвие неловко перерезает ремень безопасности, рука Эмилиуса с трудом поворачивается, и мне кажется, что я никогда не выберусь, но потом внезапно я оказываюсь свободным. И хотя я был готов рухнуть на землю, а точнее, на крышу машины, мои руки предательски подкашиваются, и я падаю бесформенной грудой конечностей.

— Черт, — шиплю я, расправляя свои длинные ноги и нащупывая пальцами зазубренный край окна машины.

Я вылезаю наружу, ползу на животе по асфальту, кашляя, когда задыхаюсь, вдыхая холодный, чистый воздух. Спина судорожно вздымается, пока я подползаю к брату. Глаза так слезятся от дыма, что я почти ничего не вижу. Затем в поле моего зрения появляются две маленькие ножки, и девушка присаживается на корточки рядом со мной.

Короткие светлые волосы, круглые карие глаза, ужас искажает черты ее лица, плечи дрожат, и я мгновенно вспоминаю мою девочку.

— Я сестра Остары, — говорит она мне, — позволь мне помочь.

Я как бы приваливаюсь к борту перевернутой машины, а она лезет в разбитое окно моего брата, бормоча что-то, чего я не слышу. Мои конечности вибрируют, мышцы трясутся, а кости, кажется, пульсируют от непонятной массы боли и покалываний, я не могу точно понять, ранен я или просто в шоке.

Мое зрение затуманивается, сердце учащенно бьется, и я думаю о своей девушке в том доме с мужчиной, который приказал ей убить меня. Но она этого не сделала.

Улыбка растягивает мои губы, когда я вспоминаю ее панику от этой перспективы, то, как она наконец позволила мне увидеть ее.

— Ты единственный человек в мире, который меня видит.

— Я никогда не хотела, чтобы меня замечали.

— Никто, кроме тебя.

Я наблюдал за ней слишком долго, постепенно становясь ближе, и вот однажды, когда я заговорил с ней, она наконец ответила, как будто чувствовала себя в безопасности или доверяла мне. Возможно, она отвечала на мой непрекращающийся разговор только потому, что я загонял ее на стену.

Я думаю о ее дыхании на моей шее, о ее губах на моем рту, о том, как ее язык пробует мою кожу на вкус, и о том, как ее влагалище сжимает мой член.

Ее улыбка, эти крошечные завитки губ, эти тайные вещи, которые предназначены только для меня, заставляют мое сердце бешено колотиться в груди.

Моя жена.

— Его нога, — говорит сестра Оззи, внезапно хлопая меня по щекам. — Тебе нужно не засыпать, вставай, тебе нужно встать, мне нужно, чтобы ты помог мне со своим братом.

Она крошечная, эта высокая, стройная девушка-палочка, с раскрасневшимися щеками и широко раскрытыми глазами, она так сильно напоминает мне свою сестру, даже несмотря на то, что карий цвет заменил голубой у Остары.

— Эй! — говорит она снова, заставляя меня моргнуть и резко вдохнуть, мои легкие горят от первого настоящего, чистого вдоха. — Помоги мне, тебе нужно встать.

Вместе мы вытаскиваем Эмилиуса из машины. Его огромное, широкое, мускулистое тело весит сто тридцать килограммов. Он стонет и тяжело дышит, но не говорит ни слова, пока мы пытаемся вытащить его из разбитой машины.

— Давай, Эм, — тяжело дышу я, — помоги нам немного, приятель, Господи Иисусе.

У меня все время трясутся руки. Щеки сестры Оззи раздуваются, она пыхтит, когда каждый из нас тянет за руку, пальцы Эмилиуса свободно обвиваются вокруг каждого из наших предплечий. Согнув колени, мы упорно тянем, и наконец, когда вдалеке завывают сирены, мы вытаскиваем его.

Правая штанина брюк разорвана, обнаженная часть бедра моего брата окрашена в малиновый цвет, по всей длине тянется глубокая рана, обнажающая острый белый кусок кости, торчащий чуть выше колена.

— Черт возьми, Эм... — начинаю я, но он обрывает меня.

Рыча на меня сквозь стиснутые зубы:

— Иди за своей девушкой, — приказывает он. — Иди за ней и приведи домой.

Грудь тяжело вздымается, я смотрю на него сверху вниз, сестра Остары помогает ему выпрямиться и сесть. Достав телефон из кармана, я открываю его, набираю номер своего младшего брата, а затем передаю устройство сестре Оззи.

— Ромул ответит, скажи ему, чтобы пришел и забрал вас обоих.

Остара

Всю свою жизнь я наблюдала самые мрачные вещи этого мира.

Я помню, когда мне было всего шесть лет, мой отец обезглавил человека на нашем обеденном столе. Зои было два года. У нее были красные брызги на подбородке и слюнявчике, и она размазала их по своим белокурым волосам пухлыми пальчиками, хихикая при этом. Наша мама ещё жила с нами тогда, и той же ночью я подслушала, как Амелия шептала Наоми, что этот человек был её любовником.

Когда мне было десять, я убила девочку.

Она была на несколько лет старше меня, подруга Наоми. Девушка постоянно дергала меня за волосы, отчего у меня болела кожа головы и шея. Поэтому я положила измельченный арахис в шоколадный молочный коктейль, предложила ей и наблюдала, как она его проглатывает. У нее была сильная аллергия, и у нее началась анафилаксия. Я оставила её биться в судорогах за кустами ежевики в дальнем углу сада. Нашли её только на следующий день — уже холодную и бездыханную.

Когда мой отец спросил меня об этом, я ничего не ответила и уставилась на него, не мигая, без тени волнения. Он улыбнулся, погладил меня по голове и сказал, какая я умная девочка, наградил меня леденцом на палочке и отправил играть с Зои.

Когда я стала старше, он заставлял меня делать больше, всегда с ядами, токсинами, наркотиками. Мне не приходилось пачкать руки, не нужно было учиться драться или владеть оружием, в отличие от сестёр. Но мне нравилось убивать. Наблюдать, как разные смеси распространяются по телу, вызывая пену, судороги и хрипы. Я перешла границы, убив его любимого повара. просто потому, что захотела.

Мне было четырнадцать, в тот день отец сказал мне, что я больна.

— Ты больная, очень больная девочка, Остара, но тебе не выйти из-под моего контроля, малышка, и самое время преподать тебе этот урок.

Тогда меня заперли. Я больше не видела солнца, пока мне не исполнилось восемнадцать лет и меня не отправили в академию Блэкгрейв. Той ночью, бродя по лесу, из-за которого наши семьи враждовали, я встретила Кэлуса.

И хотя была ночь, луна казалась серебряной полоской в небе, звезды прятались за черными дождевыми тучами, я увидела солнце.

В нем.

И вот я здесь, голая, пристегнутая ремнями к тому же металлическому столу, на который меня укладывали столько раз, что и не сосчитать, кожаные ремни охватили мое горло, лоб, грудь, талию, запястья. Ноги расставлены, колени согнуты, лодыжки связаны, я полностью побеждена.

— Это не займет много времени, мисс Стоун, — доктор Батлер насмешливо бормочет у меня между ног, и ледяная волна пробегает по спине.

Мурашки покрывают кожу, соски затвердели от холода в комнате. Я едва могу держать глаза открытыми. Мысль о том, что Кэл погиб всего в нескольких метрах от меня, взорванный по приказу моего отца, заставляет меня жаждать смерти.

Он единственный, кто действительно видел меня, любил меня.

Он клялся любить меня вечно — в этой жизни и всех последующих. Это не были те обеты, которые он должен был произнести, когда всего несколько часов назад взял меня в жёны. Поэтому я знаю, что он говорил искренне.

Кэлус Карнелл любил меня.

И когда последняя частичка его исчезнет с этой земли, я убью себя, чтобы быть с ним. С ними.

Слезы текут по моему лицу, когда я чувствую, как доктор Батлер проводит пальцами по моему бедру, его рука в перчатке холодна и чересчур фамильярна, когда он достигает моего лона. Я сжимаю руки в кулаки по бокам, скрежещу зубами, прежде чем прикусываю губу, высасывая кровь из разорванной плоти и глотая ее.

Рыдание вырываются из меня, я потратила годы на то, чтобы никогда не плакать перед этим мужчиной, но это больше не имеет значения.

Все мое тело дрожит несмотря на то, что я связана, ремни не могут сдержать дрожь до костей. Боль пронзает мою грудь, мое сердце сжимается, когда я давлюсь слезами. Я так долго боролась за свою свободу, делая то, чего никогда не хотела делать, выполняя приказы и отчаянно пытаясь сохранить свою независимость.

Все кончено.

Борьба покидает меня быстрее, чем следовало бы, боль в моем сердце эхом отдается в голове, в висках стучит, сухожилия напрягаются на шее от рыданий. Я думала, что сильная, думала, что после всего, я смогу ориентироваться в мире и найти в нем свое место. Но я не могу этого сделать сейчас, не без Кэлуса.

Резко втягивая воздух, когда что-то входит в меня, я замираю. Застыв на столе, открываю глаза, и смотрю на яркий белый свет над головой. Низкое гудение лампочки отдается у меня в ушах, как визг. В животе что-то сжимается, и...

Дверь с грохотом распахивается, отскакивая от стены. Я резко поворачиваю голову на звук, но размытое зрение показывает лишь тёмную тень, которая стремительно пересекает комнату и сбивает доктора с табурета.

Батлер кряхтит, то, что было внутри меня, исчезает от его прикосновения, и внезапно я могу снова дышать. Как будто голова наконец вынырнула из бушующих волн, и я прорываюсь к поверхности, жадно глотая воздух после долгого удушья.

Раздаются хрипы, стоны и удары кулаков по плоти, доктор кричит, а затем его бульканье затихает. Секунды после этого тянутся долго, и я задерживаю свое вновь обретенное дыхание в ожидании.

Это все у меня в голове?

— Оззи! — Мои ноги соскальзывают со стремян, конечности наконец свободны. Пряжки звенят, ремни спадают, и меня поднимают сильные руки. — Оззи, — Кэл дышит мне в волосы, он прижимает меня к груди, мои пальцы едва касаются пола.

— Я думала, ты умер, — всхлипываю я, слезы пропитывают его футболку, мои пальцы впиваются в его спину. — Я думала, он убил тебя, — слезы текут по моему лицу, рыдания душат меня. Прижимаясь губами к обнаженной коже его шеи, я вдыхаю его темный, мужской аромат, древесный и глубокий, успокаивающий мою дрожь. — Нам нужно убираться от сюда. Немедленно.

Кэлус ставит меня на ноги, все мое тело сотрясает дрожь. Мои зубы стучат друг о друга, и я не могу заставить их остановиться. Затем он стягивает футболку через голову, обнажая все свои тугие, подтянутые мышцы, скрыв на мгновение мой обзор, пока натягивает пахнущую дымом ткань на мою голову.

Только сейчас я наконец разглядываю его и ахаю:

— Кэл, — выдыхаю я, дотрагиваясь дрожащими пальцами до пореза у него на виске.

На одной стороне его лица засохла кровь, черные подтеки по всему лицу и рукам. Я сухо сглатываю, просовывая другую руку в короткий рукав футболки Кэла, когда он натягивает ее мне на бедра.

— Что он с тобой сделал? — мои губы дрожат, подбородок трясется, и все кажется слишком тяжелым, чтобы двигаться, словно осадок заполнил полость моего мозга.

— Это не имеет значения, все в порядке. Ты в порядке, Маленький призрак? — спрашивает он.

Он хмурится, проводя ладонями по моим волосам, откидывая их назад, затем берёт моё лицо в свои большие руки. А мои пальцы сами тянутся к его обнажённой груди, ладонь прижимается к сердцу — мне нужно ощутить его удары.

Я киваю, прерывисто дыша, пока считаю равномерные удары.

— Словами, — шепчет он, требуя ответа. — Ты в порядке, Оззи?

— Я беременна, — вот что вырывается вместо этого, пальцы Кэла замирают на моих щеках. Паника снова наполняет меня, когда я чувствую, как учащается его сердцебиение, теперь оно колотится, ударяясь о мою ладонь, словно пытаясь вырваться на свободу. — Я не знала, — честно признаюсь я, волнение наполняет меня. — Я не пыталась скрыть это от тебя...

Поцелуй Кэлуса пугает меня, его хватка на моем лице откидывает мою голову назад, и его рот с силой накрывает мой. Кэл целует меня так крепко, что у меня ломит зубы, и я не знаю, пытается ли он заняться любовью с моими губами или уничтожить меня. Он доминирует в поцелуе таким образом, что я могу целовать его в ответ только тогда, когда он позволяет это, мой язык проникает в его рот, чтобы облизать его собственный. Его губы терзают мои, посасывая и покусывая, а затем он так внезапно отстраняется, что мы оба задыхаемся, и прижимается своим лбом к моему.

— Это ужасно с моей стороны говорить, что я так счастлив? — он дышит мне в губы, подпитывая своими словами. — Но, черт возьми, Оззи, я так счастлив.

Свежие слезы лижут мои щеки, и он стирает их большими пальцами, втирая влагу в мои волосы.

— Правда? — спрашиваю я.

Взгляд мечется между его глаз — так близко, что всё расплывается, но я всё равно различаю этот потрясающий оттенок: тёплый ореховый, усыпанный вкраплениями тёмного изумрудного. Гипнотизирующий.

— Да, — смеется он, и этот сдавленный, счастливый звук наполняет мою грудь теплом. — Я знаю, что сейчас это не к месту, но, Оззи, Маленький Призрак, черт возьми, прямо сейчас я самый счастливый человек в мире. — Он улыбается, прижимаясь лбом к моему, и я чувствую, как ответная улыбка появляется на моих губах. — Ты прекрасна, Остара Карнелл, — его дыхание обжигает мои губы, улыбка становится шире, взгляд прилипает к моему рту. — Но, когда ты улыбаешься — ты просто ослепительна.

Боль взрывается в затылке, и меня отбрасывает назад, мои ноги скользят по плитке, когда меня дергают за волосы.

— Убери свои руки от моей жены, сволочь! — Кричит Кэл, бросаясь вперед, но так резко останавливается, что чуть не падает.

— Не-е-т, — напевает Колин Стоун, поддразнивая моего мужа и сильнее дергая меня за волосы, кожа на моем лице натягивается так сильно, что у меня слезятся глаза, но я брыкаюсь, царапаю его кожу, а затем холодный металл впивается мне в висок, и я мгновенно прекращаю сопротивляться. — Ты врываешься в мой дом, прикасаешься к моей дочери и вдруг думаешь, что я буду подчиняться твоим приказам?

Я не могу видеть своего отца, но могу представить выражение его лица: приподнятую бровь, дерзкую ухмылку на тонких губах, пухлую ямочку на щеке.

— Похоже, ты не осознаешь, насколько ты перегнул палку, мальчик.

— Она больше не твоя, старик, отпусти ее, — звучит устрашающе, когда мой муж предъявляет требование, холодное, спокойное и властное.

Дрожь пробегает по моей спине с такой силой, что у меня перехватывает дыхание.

— Ты что, не слышал меня, Карнелловский ублюдок, убирайся нахуй из моего дома! — ревет мой отец, сильнее вдавливая пистолет мне в череп, заставляя меня хныкать, мои пальцы едва касаются пола, когда он дергает меня выше за волосы.

— О, — усмехается Кэл, небрежно засовывая руки в карманы, — я тебя услышал.

Его выразительный взгляд скользит за плечо Колина, затем возвращается ко мне, и в тот же миг я ударяюсь коленями о пол. Раздаётся выстрел, вырывая из горла пронзительный вопль.

Пальцы Кэла впиваются мне в рёбра, он резко притягивает меня к себе, оттаскивая от двери, где секунду назад стоял мой отец. Мы падаем на пол рядом с металлическим столом, и я вижу, как Колин медленно оседает на колени. Пистолет с глухим стуком падает из его ослабевших пальцев.

Внезапно в центре его лба проступает кровь, сначала это кажется быстрой струйкой, такой глубокой, насыщенно-красной струйкой, стекающей по всей длине носа. А потом она начинает ручейками стекать по его лицу, по открытым глазам, по приоткрытым губам. Он задыхается, издавая резкий, уродливый, хрипящий звук, и падает лицом вперед, не протягивая рук, чтобы попытаться спастись. Его лицо ударяется о плитку у моих ног, кровь растекается лужей вокруг него, пока я смотрю на идеальную круглую дыру в макушке его черепа.

Зои стоит в открытом дверном проеме, ее грудь тяжело вздымается, глаза опущены на нашего мертвого отца. В ее руке серебряный пистолет, которым я уже много раз видела, как она пользуется, без которого она никогда не выходит из дома.

— Теперь ты можешь быть свободна, — говорит она тихо, невозмутимо, хотя все ее тело дрожит, она говорит мягко, как всегда. — Мы теперь можем быть свободны.

Кэлус

Год спустя

Когда я смотрю, как моя жена держит на руках нашу дочь, мое сердце болит так, как я никогда не думал, что это может быть возможно. Солнце светит на них, когда они сидят на красном одеяле для пикника в заросшей траве возле дома моей семьи, обе головы с белокурыми волосами блестят на солнце.

Мы переехали отсюда несколько месяцев назад, купив собственный дом всего через четыре дома от нас, с большим садом и небольшим прудом с рыбками, цветочными клумбами перед домом. Оззи любит бывать на улице, вдыхать свежий воздух, в дождь или солнечную погоду она там, смотрит в небо или копается руками в земле, пропалывая, поливая и сажая новую жизнь. Она говорит, что только теперь, став свободной, научилась чувствовать этот мир.

— Никогда не думал, что ты будешь первым, кто женится и станет отцом, младший брат, — смеется мой старший брат Новиан, проводя пальцем по краю своего стакана с виски.

— Мм, ну, я никогда не думал, что ты все еще будешь добровольно играть роль телохранителя девушки почти на двадцать лет моложе себя, — я пожимаю плечами, его кулак ударяет меня по плечу, на моих губах появляется ухмылка, когда я поднимаю свой бокал и делаю глоток.

— Заткнись нахуй, ты же знаешь, что это только потому, что так требует Эмилиус, — ворчит Новиан, опрокидывая виски и ставя стакан, чтобы снова наполнить его.

— Я не жалуюсь. Кроме того, Остара чувствует себя лучше, зная, что ее младшая сестра в безопасности от их семьи. — Напряжение сжимает лоб, брови непроизвольно сходятся.

Старшие сестры девочек возглавили семью Стоун, и то ли из-за какого-то извращенного чувства долга, то ли из-за реальной жажды мести они делают все возможное, чтобы уничтожить девушку, убившую их отца.

Даже если она их младшая сестра.

— Эм думает, она спасла ему ногу, — бормочет Новиан, с трудом сглатывая, когда я встречаюсь с ним взглядом.

Эмилиус с трудом ходит с тех пор, как тот взрыв переломил его бедро в трёх местах и раздробил берцовую кость.

— Возможно, так оно и было, — отвечаю я, глядя в свой стакан.

— Возможно, ему просто нужна причина, чтобы удержать ее здесь, — шепчет Новиан.

Вскидывая голову, я усиленно моргаю, уставившись на него, гадая, что он имеет в виду. Но прежде, чем я успеваю спросить, Зои выходит через заднюю дверь, ее телохранитель следует за ней по пятам. Большой ублюдок останавливается на краю настила, наблюдая, как она проскакивает мимо нас без приветствия и спускается по деревянным ступенькам, перепрыгивая последние две и вприпрыжку направляясь по траве к своей сестре.

— Что ж, она хороший убийца, — рассеянно говорю я, наблюдая, как моя жена улыбается.

Черт, столько времени, и это все, что нужно, одна ее улыбка, даже если это не для меня, и мой член становится твердым.

— Да, — усмехается Новиан, качая головой, прежде чем запустить пальцы в темные пряди, но, когда я смотрю на него, его глаза все еще устремлены на Зои. — Конечно, так и есть. — Его стул со скрипом отодвигается, привлекая внимание девочек. — Увидимся позже, — ворчит мой брат, а затем исчезает в доме, хлопнув дверью за спиной.

Я смотрю ему вслед, впиваясь взглядом в тонированное стекло кухонной двери. Сквозь нее ничего не видно, но я как будто все еще чувствую его там, по другую сторону двери, смотрящего на нее.

— Кэл, — шепчет Оззи, мягкие руки обвиваются вокруг моей шеи сзади, ее дыхание овевает мою щеку, когда она кладет подбородок мне на плечо. — Я люблю тебя, муж, — говорит она мне с застенчивой улыбкой, целуя меня в шею, а затем подпирает щеку рукой и пристально смотрит на меня.

Запрокинув голову ей на плечо, я поворачиваюсь к ней и приникаю к ее губам, вдавливая слова прямо в ее кожу:

— И я люблю тебя, жена, навсегда.

Когда мы целуемся, мне все еще трудно поверить, как мы к этому пришли.

Мы родились с ненавистью друг к другу, потому что это было у нас в крови. Потому что это был наш долг. Мы привыкли видеть друг в друге так же естественно, как дышать. И теперь мы здесь, соединенные браком, кровью, наши жизни навеки переплелись. Я знаю, что моя душа никогда не смогла бы найти другую, подобную ей, столько жизней, сколько я проживу. Потому что мы оба неправильные.

Порочные, сломленные и жестокие.

Но вместе, вместе мы — нечто иное, потому что она и я — одно и то же.

Она больна.

Больна, как я.

Большое спасибо за чтение! Надеюсь, вам понравился рассказ Кэла и Оззи. Если вам интересно, что будет дальше с Зои, следите за ее полнометражным отдельным рассказом «Больная, как мы», который скоро выйдет!

Веб-сайт

КНИЖНЫЙ КОМОК

АМАЗОН

Instagram

ТИК — ТОК

Pinterest

Facebook

ХОРОШИЕ КНИГИ

ЧИТАТЕЛЬСКАЯ ГРУППА FACEBOOK

Психическое здоровье, манипуляции, графический секс, графическое насилие, членовредительство, порезы, главная героиня девственница, яд, убийства, увечья, графическая кровь, кровавые игры, пощечины, разница в возрасте (14 лет), ученик / учитель, враги/любовники, суицидальные мысли, змеи, беременность, ампутация, брак, упоминания о жестоком обращении родителей.

* Этот список не является полным — хотя были приложены все усилия, чтобы включить все потенциальные триггеры, на этих страницах все еще может быть другой контент, который может вызвать раздражение у некоторых *