В Тени Мы Танцуем

ЛИ ЭНН

ИЛЕАНА

Мне всегда хорошо удавалось быть невидимой.

Это навык, который я совершенствовала годами, вдалбливая себе ежедневную мантру моего отца перед школой.

Не привлекай внимания. Не ввязывайся в неприятности. Сосредоточься на учебе. Будь хорошей девочкой.

Мне было четырнадцать, когда я поняла, что другие родители не говорят подобных вещей своим детям. Но к тому времени слияние с фоном стало таким же автоматическим, как дыхание, и я перестала задаваться вопросом, почему это так важно.

В Силверлейк-Рэпидс, где тайна, о которой шепчутся, распространяется от продуктового магазина до школьной парковки за считанные минуты, быть невидимым должно быть невозможно. И все же я настолько хороша в этом, что могу зайти в любой магазин в центре города, и меня все равно спросят, новенькая ли я в городе, в котором прожила всю свою жизнь.

Это беспокоило меня, когда я была моложе. Я видела, как других детей приглашали на дни рождения, общественные мероприятия, семейные барбекю, и спрашивала своих родителей, почему я не могу пойти тоже. Со временем это стало задевать меньше, и в конце концов стало для меня нормой.

Иногда мне кажется, что я исчезаю, растворяюсь в ничто, будто призрак, которого никто не помнит. Была бы я одной из тех пропавших детей, фотографии которых в ежегоднике появляется в новостях, в то время как одноклассники изо всех сил пытаются вспомнить, разговаривали ли они когда-нибудь со мной.

Эти мысли крутятся у меня в голове, пока я пробираюсь по переполненным коридорам школы Сильверлейк, уворачиваясь от локтей и рюкзаков по пути к своему шкафчику. Мои движения точны и осторожны. Отступаю в сторону, когда кто-то приближается. Держу голову опущенной, но не настолько, чтобы это выглядело нарочито. Пусть мое присутствие будет достаточно незаметным, чтобы глаза людей могли скользить мимо меня, не замечая моего существования. Каждое движение отточено годами практики.

Я останавливаюсь у своего шкафчика, бросаю книги внутрь, затем направляюсь в кафетерий. Воздух насыщен запахом жирной пиццы и пота. Я беру свое обычное блюдо — сэндвич и апельсиновый сок — и направляюсь к своему месту возле пожарного выхода.

Оно идеально. Технически закрыто, что означает, что здесь всегда пусто. Именно так мне нравится. Мне подходит изоляция, позволяет наблюдать, оставаясь незамеченной. Отсюда я наблюдаю за разыгрывающейся социальной иерархией — футбольная команда устраивает судейство за своим столом, шумная и буйная; чирлидерши прихорашиваются, добиваясь внимания; ребята из группы сравнивают ноты.

А еще есть центральный стол...

Студенты там привлекают к себе внимание, даже не пытаясь, занимая первоклассную недвижимость в центре кафетерия. Все обходят их стороной. Рен Карлайл сидит в центре всего этого, его стул в кафетерии больше похож на трон, глаза осматривают комнату со скучающим безразличием.

Все знают Рена Карлайла. Его семья практически владеет этим городом, или, по крайней мере, самой дорогой его частью. Новое восточное крыло школы носит имя его семьи, а снаряжение футбольной команды предоставлено компанией «Carlisle fortune. — Но не деньги заставляют людей избегать его там, где это возможно.

Это холодность в его глазах. То, как он наблюдает за людьми, словно отмечает в уме их слабости. Слухи о том, что случается с теми, кто переходит ему дорогу. Он чертовски устрашающий, и его отношение "не связывайся со мной" излучает от него как физическую силу.

Я наблюдала достаточно долго, чтобы понять закономерности. Как другие ученики меняют свой путь, чтобы не пересекаться слишком близко. Как разговоры переходят на шепот, когда они проходят мимо. Как даже учителя, кажется, смиряются с его присутствием.

Но сегодня столик пуст, а это значит, что я могу пройти прямо к своему месту, не огибая комнату. Мое внимание переключается на танцевальную программу, над которой я работала. Я планирую пойти в танцевальную студию, как только поем, и провести там остаток обеда.

Балет — это мое спасение. Место, где я могу превратиться во что-то настоящее. Когда я танцую, я существую, я значима. Это мой секрет. Единственная вещь, которая принадлежит только мне. Даже моя семья не знает об этом. Папа прекратил бы занятия, если бы когда-нибудь узнал.

Погруженная в мысли о пируэтах, я не замечаю сумку на своем пути, пока не натыкаюсь на нее, и падаю. Время, кажется, замедляется, когда мой поднос опрокидывается, и апельсиновый сок разливается в воздухе по изящной дуге, которой мой бывший учитель балета гордился бы...

...и пропитывает спереди девственно белую футболку, которая, вероятно, стоит больше, чем весь мой гардероб дома.

Мои глаза следят за расползающимся оранжевым пятном вверх, и мой желудок резко падает. Из всех людей в школе, конечно же, это должен быть он.

Рен Карлайл.

В кафетерии воцаряется тишина, как будто кто-то поставил фильм на паузу. Рен не двигается. Ничего не говорит. Одной рукой он опирается о стол, как будто собирался сесть. В другой держит банку содовой. Его неподвижность нервирует больше, чем любая вспышка гнева.

Захваченная каким-то саморазрушительным моментом, я продолжаю поднимать глаза, пока не встречаюсь с ним взглядом. Его взгляд прикован ко мне с хищной сосредоточенностью.

О нет.

Позади него его друзья наблюдают за происходящим с различными выражениями веселья на лицах.

Когда они здесь появились? Минуту назад их здесь не было.

Пристальный взгляд Рена пригвождает меня к месту, в его глазах такая напряженность, что волосы у меня на руках встают дыбом.

Почему из всех учеников в школе именно он?

И я просто вылила на него свой сок.

К черту мою жизнь.

— Я… Мне жаль. — Слова кажутся неубедительными, когда я беру салфетку с ближайшего столика. — Это произошло случайно. — Я протягиваю ему её как мирное подношение.

Его взгляд перемещается с моего лица на расползающееся пятно, затем на салфетку. Вместо того, чтобы взять её, он проводит пальцами по влажной ткани, намеренными мазками размазывая оранжевый по белому. Затем его голова наклоняется, и он снова смотрит на меня. В моем ужасном состоянии он как будто обдумывает, что со мной делать. Выражение его лица непроницаемо, но в нем есть что-то такое, от чего мои нервы на пределе.

— Проливая напитки, ты гонишься за вниманием? — Его голос разносится по тихой комнате.

Я киваю, но, осознав, что делаю, качаю головой. Его друзья хихикают, откидываясь на спинки стульев, явно предвкушая начало шоу. Один из них, Монти Грайер, ухмыляется.

— Ну и наглость у нее, а? Что за способ привлечь твое внимание, Рен.

Уголок рта Рена приподнимается при словах его друга.

— Ты пытаешься привлечь мое внимание, Балерина?

Моя кровь превращается в лед.

Балерина?

Откуда он знает?

Я никогда никому не рассказывала о своих танцах.

Это мой секрет. Мое убежище.

Глаза Рена слегка сужаются, когда я не отвечаю, и он делает шаг вперед. Расстояние между нами сокращается, и чем ближе он подходит ко мне, тем труднее дышать.

— Позволь мне дать тебе небольшой совет. — Его голос низкий, и я не уверена, что кто-то еще может его услышать. — Не привлекай больше моего внимания. Тебе может не понравиться результат.

Я почти уверена, что все, что скажу в ответ, ухудшит ситуацию, поэтому молчу и опускаю руку, все еще сжимающую салфетку. Он удерживает мой взгляд еще на одно долгое мгновение, взгляд острый, и я ощущаю каждую секунду этого, как физическое прикосновение. Как раз в тот момент, когда я готова взорваться от того, что задерживаю дыхание, он проходит мимо меня, задевая своим плечом мое в процессе. Контакт короткий, но обдуманный.

Его друзья поднимаются со своих мест и следуют за ним, смеясь и подталкивая друг друга локтями, проходя мимо меня, в то время как я застываю на месте. Я все еще сжимаю салфетку, и мои мысли путаются.

Шум в кафетерии постепенно возвращается к норме, но воздух кажется другим — более густым, гнетущим.

Все видели, что произошло. Все видели, как я облажалась. Все видели... меня.

И теперь … Рен Карлайл знает о моем существовании.

Заставляя себя двигаться, я направляюсь к столу, к которому стремилась. В моей голове все смотрят, отслеживают мои шаги. Рассуждая логически, я знаю, что если Рен ушел, они потеряли интерес. Но мне так не кажется.

Я ставлю свой поднос, но к еде не прикасаюсь. Мысль о ней вызывает у меня тошноту, и мой желудок скручивает, когда истории, которые я слышала о Рене, эхом отдаются в моей голове.

Он не злится, а сводит счеты.

Как он может разрушить чью-то репутацию, не тронув человека и пальцем.

Как ему нравится играть со своей добычей, прежде чем нанести удар.

Он подобен шторму, собирающемуся на горизонте. На него приятно смотреть издалека, но он смертельно опасен, если подойдет слишком близко.

Не говори глупостей. Он знает, что это был несчастный случай.

Но будет ли это иметь значение для Рена?

Я вскакиваю. Мне нет смысла оставаться здесь. Вместо того чтобы есть, я буду снова и снова прокручивать в голове то, что произошло. Я собираю свои вещи и направляюсь к двери. У меня дальше по плану перерыв, и мне нужно уйти. Подальше от шума, от взглядов, которые мне, вероятно, только мерещатся, от всего. Итак, я иду в единственное место, где, я знаю, больше никого не будет. Единственное место, где я чувствую, что могу дышать.

Заброшенная танцевальная студия встречает меня знакомым запахом дерева и канифоли. Сюда больше никто не приходит с тех пор, как миссис Рейнольдс уехала в Калифорнию. Школа не потрудилась нанять замену. Не было смысла, когда я единственная ученица, которой было не все равно.

Я быстро переодеваюсь и сую ноги в балетки. В зеркалах отражается девушка, которую я едва узнаю. Широко раскрытые глаза на бледном лице, волосы выбились из конского хвоста.

Обычно именно здесь я нахожу свой покой, где могу сбросить свою невидимость и стать чем-то большим. Но когда подхожу к станку, я не могу избавиться от воспоминаний о глазах Рена. То, как он смотрел на меня, словно видел насквозь. Как будто он точно знал, кто я под своим камуфляжем.

Почему он назвал меня балериной?

Откуда он знает?

Мой отец всегда говорил мне, что свобода опасна. Невидимость — это безопасность. Он сказал, что именно поэтому он решил жить в Сильверлейк-Рэпидс, поэтому у меня нет телефона и я не существую в Сети. Мы прячемся у всех на виду, потому что так мы выживаем. В течение многих лет я спрашивала его, почему. Почему мы должны были так жить? Его ответ всегда был одним и тем же.

Ты слишком молода, чтобы понять. Когда-нибудь я объясню. Но не сейчас.

Каждый раз, когда я захожу в старую танцевальную студию, я предаю его философию. Но я не могу остановиться. Как будто танцы у меня в крови, и если я слишком долго буду обходиться без них, реальность моего существования задушит меня.

Зеркала здесь потрескались, потолок покрыт разводами от воды, а половицы скрипят под ногами. Свет, просачивающийся сквозь пыльные окна, бледный, отфильтрованный многолетней копотью. Это забытое место. Незамеченное, нежеланное.

Прямо как я.

И все же здесь я совсем не невидимка. Заброшенная студия узнает мое имя в каждом моем шаге. Пространство знает мои секреты. Когда я танцую, пустота заполняется моим присутствием, с каждым прыжком и поворотом, которые высвобождают то, что я держу взаперти. Танцы опасны, потому что они делают меня заметной. Это заставляет меня существовать, полностью и непримиримо, хотя бы для потрескавшихся отражений, смотрящих на меня в ответ.

Танцы — это мой бунт, мое напоминание о том, что хотя бы час в день я существую для себя.

Но впервые за многие годы я в ужасе от того, что больше не невидимка.

РЕН

Детали поглощают меня. Истины, которые другие не замечают, те, которые обнажают людей и показывают мне, кто они на самом деле. Нервное постукивание пальцами. Взгляд, который задерживается слишком долго. Эта мимолетная, жестокая улыбка, когда они видят, что кто-то еще спотыкается. Схемы и секреты — это моя валюта. И я знаю, как использовать каждую из них.

Илеана Морено была просто еще одним файлом в моей голове. Имя, шаблон, набор привычек, которые я мог бы использовать, если когда-нибудь понадобится. Предполагалось, что она не имеет значения.

Она движется как тень, с нарочитой осторожностью отходя на задний план. Большинство людей этого бы не заметили. Но я заметил. Я заметил, как она огибает толпу с краю, как ее глаза отводятся, если кто-нибудь смотрит слишком пристально. У нее есть привычка — проводить вторую половину дня, крадучись за школой, к заброшенной танцевальной студии рядом со спортзалом. Это ее укрытие. Она думает, что никто не видит, как она исчезает.

Но я вижу.

Ее невидимость делает ее интересной. Достаточно интересной, чтобы наблюдать за ней и рассматривать как возможность. Игра, в которую можно поиграть, если Монти, Нико и мне станет скучно. Кто-то, кого можно было бы подтолкнуть к центру внимания просто для того, чтобы посмотреть, как далеко она убежит — или устоит и сломается.

Просто вероятность. До сегодняшнего дня.

Это началось, когда она пролила на меня сок. Холодная липкость пропитала мою футболку, и ее глаза расширились — шок, страх, уязвимость, все в одно мгновение. Я почти не чувствовал ничего, кроме слабого раздражения из-за беспорядка. Что меня заинтересовало, так это ее реакция — как быстро она отпрянула, покраснев, пробормотав извинения.

Я опускаю взгляд на испачканную футболку, остатки все еще липнут к моей коже. Это отвратительно, но я не утруждаю себя переодеванием. Пока нет. Мой разум слишком занят воспроизведением того момента, как она замерла, когда я раскрыл ее секрет вслух.

Балерина.

Ее лицо побелело. Все ее тело напряглось, как будто я лишил ее чего-то жизненно важного. Она думала, что никто не знает. Она хорошо умеет прятаться, оставаться незамеченной, отделять свой мир от всех нас.

Но она не такая невидимая, как думает.

В один момент она была в стороне, просто очередная незнакомка. Потом она пролила сок, и что-то изменилось. Возможно, это был страх в ее глазах. Возможно, это была уязвимость, которую она пыталась скрыть. В любом случае, что-то изменилось, и теперь она в моей голове, требуя моего внимания, отказываясь быть просто еще одним лицом в толпе.

Я оставляю своих друзей у футбольного поля, их смех затихает, когда я пересекаю двор. Мой разум гудит, воспроизводя то, как она застыла, когда я заговорил. Она выглядела так, словно я раскрыл в ней ту часть, которую никто другой никогда не видел.

Останавливаюсь на краю двора, мое внимание приковывается к дальней стороне школы. Я знаю, где она. Ее распорядок дня воспроизводится в моей голове как часы. Она думает, что никто этого не замечает.

Она считает танцевальную студию своим убежищем. Это ненадолго. Ни после того, как я решу сделать свой ход, чтобы лишить ее иллюзии безопасности, за которую она цепляется.

Октябрьское солнце согревает мне шею, но я не обращаю на это внимания. Я сосредоточен на другом. Мой разум уже строит планы, думает о том, что будет дальше. Я слышу своих друзей вдалеке, их голоса сливаются с фоновым шумом школы. Они понятия не имеют, что я делаю. Если бы они поняли, то захотели бы присоединиться.

Сегодня я собираюсь посмотреть, что движет мисс Илеаной Морено, и я не хочу делиться этим опытом.

На территории школы тихо, когда я направляюсь к балетной студии. Я точно знаю, где нужно встать — снаружи здания, у узкого окна, откуда я могу видеть ее, оставаясь незамеченным.

Я делал это раньше — когда она впервые попалась мне на глаза, и я захотел проследить, куда она исчезает. Но на этот раз все по-другому.

На этот раз она попала в поле зрения гораздо четче.

Остановившись вне зоны видимости, я заглядываю в маленькое окошко. Сквозь щели доносится классическая музыка — и вот она уже скользит по полу, её тело движется в такт.

Я и раньше наблюдал, как она танцует, но никогда подолгу. Несколько минут — достаточно, чтобы унять любопытство, и я уходил. Но сегодня в её движениях есть нечто иное. Что-то грубое. Отчаяние, которого я раньше не замечал.

Она уже не та девушка, которая ходит по коридорам незамеченной. Не здесь. Здесь она чистый огонь. Дисциплинированная, грациозная, каждое движение — свидетельство силы, которую она никогда не демонстрирует за пределами этой комнаты. Это секрет, который она скрывала от всех — и теперь он мой.

Я смотрю на неё, как зачарованный. Она погружена в танец, не замечая меня. И в этом — её красота. Не та, к которой привыкли. Не та, что соответствует чьим-то представлениям о том, какой должна быть красота. Её сила — в контроле, сосредоточенности, в стремлении к совершенству, сквозящем в каждом движении. И в разочаровании, которое на миг появляется на её лице, когда что-то выходит не совсем так.

Ее тело движется с какой-то интенсивностью, которая притягивает меня. Ее ноги скользят по полу, руки вытянуты, выражение лица меняется между яростной сосредоточенностью и мимолетным удовлетворением. На лбу — капельки пота, смачивающие выбившиеся из хвоста пряди. Она вкладывает в танец всё, что у неё есть: каждую каплю силы и каждую частицу воли.

Я отступаю назад, прислоняюсь к стене и скрещиваю руки на груди. Она полностью поглощена музыкой, а я не двигаюсь, не издаю ни звука. Наблюдая за ней, я словно затаил дыхание. Она не видит меня через стекло. Она слишком сосредоточена на своем танце. Она думает, что никто не смотрит.

Но это так.

Она больше не просто игра. Она — главное событие и единственное, что сейчас у меня в голове.

В этом есть что-то волнующее — осознание того, что я вижу её такой, какая она есть на самом деле, а она даже не подозревает об этом. Она заперта в своём маленьком мирке, а я — тот, кто контролирует ситуацию. Я мог бы войти внутрь прямо сейчас и все разрушить, разрушить иллюзию. Но я этого не сделаю. Пока нет.

Потому что время решает все.

Она завершает свое упражнение последним взмахом, ее руки крепко сжимают штангу, когда она растягивается. Ее движения стали медленнее, но напряжение все еще присутствует. Это видно по тому, как напрягаются ее мышцы, по разочарованию на ее лице каждый раз, когда она смотрит на свое отражение.

Ей не нравится то, что она видит.

Хорошо.

Я делаю шаг назад, как раз в тот момент, когда она смотрит в сторону окна, и что-то мелькает на ее лице. Возможно, подозрение. Но затем она качает головой, отбрасывая все мысли, которые пришли ей в голову, и возвращается к своим обычным занятиям.

Она меня не видела. Но увидит. Когда я буду готов, она поймёт, насколько внимательно я за ней наблюдал. И тогда будет слишком поздно — слишком поздно убегать, слишком поздно прятаться. Она окажется именно там, где я захочу.

Я выхожу из студии с улыбкой на губах. Сегодня только начало. Незапланированное начало, но не нежеланное. Каким-то образом она застала меня врасплох, зажгла искру, которой я не ожидал, превратив новую потенциальную игру во что-то более увлекательное.

Я возвращаюсь туда, где меня ждут друзья. Они приветствуют меня вопросами, желая знать, куда я исчез, но я не отвечаю. Мой разум слишком занят мыслями о будущем, составлением плана, обдумыванием следующего шага. Теперь я увидел ее уязвимость.

Она думает, что невидима, но она ошибается. Я вижу ее. Я вижу все, и я уже решил, как и что будет.

Теперь она принадлежит мне. Просто она еще не знает этого.

ИЛЕАНА

По моей коже не перестают бегать мурашки.

Это началось как раз в тот момент, когда я закончила за станком. Шепот неправильности, от которого волосы у меня на руках встают дыбом. Каждый раз, когда я смотрюсь в зеркало, мне кажется, что кто-то дышит мне в шею. Воздух становится холоднее, и слабый шелестящий звук нарушает тишину. Я проверяю студию дважды, трижды, но зеркала отражают только пустое пространство вокруг меня и мое собственное бледное лицо, смотрящее в ответ.

Ты ведешь себя нелепо. Здесь никого нет. Никто не смотрит.

Но беспокойство преследует меня, пока я собираю свои вещи, постоянный зуд между лопатками, от которого дрожат руки, когда я запихиваю одежду для танцев в сумку. Каждая тень в углах студии кажется глубже, темнее, как будто за ними прячутся глаза, которых я не вижу.

Рациональная часть моего мозга знает, что это просто нервы из-за того, что случилось с Реном. То, как он смотрел на меня. Казалось, он знал о моих танцах. Это естественно — чувствовать себя неуверенно. Но мое тело не прислушивается к голосу разума. Мое сердце продолжает сбиваться с ритма, а дыхание в легких становится слишком поверхностным.

Я пересекаю двор, направляясь в главное здание на свой последний урок. Коридор кажется длиннее, чем обычно, когда я иду на историю. В основном танцы успокаивают меня, устойчивый ритм и плавные движения позволяют мне забыть обо всем на свете. Но сегодня этот покой не наступил. Я продолжаю оглядываться по сторонам, проверяя, не смотрит ли кто-нибудь.

Класс уже наполовину заполнен, когда я, наконец, добираюсь до него. Я захожу внутрь и занимаю свое место в дальнем углу, подальше от окон. Надвигается головная боль, стеснение в черепе предупреждает меня о ее скором появлении — вероятно, из-за утреннего напряжения. С тех пор, как я провела несколько минут под пристальным вниманием Рена, все казалось неправильным. Как будто мир слегка накренился, и я не могу восстановить равновесие.

Учебник предлагает временное бегство, и я сосредотачиваюсь на словах, пытаясь погрузиться в подробности о Второй мировой войне и используемых боевых стратегиях. Мой пульс все еще учащен после танцев и беспокойства, из-за чего мне немного трудно сосредоточиться. Но это нормально. Это безопасно. Это...

Тень падает на мой стол. Я жду, когда она двинется дальше, и мой желудок сжимается, когда этого не происходит. В поле зрения появляются руки, упирающиеся в край стола, и я медленно поднимаю взгляд. Там стоит Рен. Аромат его одеколона смешивается со стойким запахом апельсинового сока, и что-то внутри меня переворачивается.

— Привет, Балерина. — Его голос низкий, предназначенный только для меня.

— Ты, кажется, сегодня немного не в себе. Все в порядке?

Я моргаю. Что он делает? Он никогда раньше со мной не разговаривал.

Я колеблюсь, раздумывая, стоит ли ответить. Слова застревают у меня в горле — и умирают там, так и не сорвавшись с губ, пойманные в ловушку многолетнего, тщательно отработанного молчания. Он щелкает по краю моего учебника, и я не могу сдержать вздрагивания от этого звука.

— Усердно учишься?

Я сжимаю губы и крепче сдавливаю ручку. Может, если я буду молчать, он потеряет интерес. Он ждет реакции, но если я ничего не скажу, может быть, ему станет скучно и он оставит меня в покое. Вместо этого он наклоняется ближе, пока я не вижу золотые искорки в его темных глазах.

— Знаешь, — его голос низкий, медленно растягивающий слова. — Опасно ходить здесь, витая в облаках. Никогда не знаешь, с чем можешь столкнуться.

Я сглатываю, ненавидя то, как его взгляд тут же фиксируется на движении моего горла. Когда я молчу, он слегка выпрямляется, его взгляд скользит по мне так, что хочется исчезнуть.

— Нечего сказать? Ты налетела на меня. Ты привлекла мое внимание. И тебе нечего сказать по этому поводу?

Мой взгляд падает на оранжевое пятно на его футболке. Он до сих пор не попытался его оттереть. Оно прямо перед моим лицом, издевается надо мной. Мой язык высовывается, чтобы облизать губы.

— Тебе понадобится белый уксус, чтобы вывести это пятно. — Эти слова удивляют меня, пробивая мою защиту прежде, чем я успеваю их остановить. Ты что творишь? Ты же делаешь только хуже. — Но если ты не примешь меры сейчас, будет уже слишком поздно.

Что-то мелькает на его лице — возможно, удивление или развлечение.

— Может, тебе стоит почистить ее для меня.

От предложения, сделанного таким низким тоном, у меня по шее и лицу ползет жар, и я заставляю себя исчезнуть. Чтобы ему стало скучно. Чтобы я притворилась, что его там нет. Но его присутствие слишком осязаемо, слишком реально, слишком здесь чтобы его игнорировать.

— Нет? Тогда ладно. — Его тон становится игривым, и это почему-то кажется опаснее всего остального. — Думаю, мы еще увидимся, Балерина.

Он поворачивается и уходит, и шум в классе возвращается.

Когда стало так тихо?

Каждая минута тянется бесконечно, пока я изо всех сил пытаюсь сосредоточиться на голосе учительницы. Но всё, что я чувствую, — это острое, неотступное присутствие Рена в другом конце класса. Когда наконец раздается звонок, я вскакиваю с места еще до того, как звук успевает стихнуть. В коридоре слишком людно, слишком открыто, здесь негде спрятаться. Оказавшись на улице, я делаю глубокий вдох, стараясь успокоить нервы, прежде чем поспешно выйти за ворота — подальше от школы.

Другие ученики сбиваются в группы, разговаривая и смеясь по пути домой. Я лавирую между ними, опустив голову, стараясь увеличить расстояние между собой и школой, насколько это возможно. Каждые несколько секунд я оглядываюсь через плечо, выискивая в толпе конкретное лицо.

Прекрати. Ты даешь волю своему воображению. С какой стати ему преследовать тебя? Он повеселился, но день уже закончился. Вероятно, он со своими друзьями направляется домой.

Но я все равно двигаюсь быстрее, пока не оставляю всех остальных учеников позади. Тени, тянущиеся по тротуару, похожи на цепкие руки, и каждый шорох листьев заставляет меня вздрагивать, как будто кто-то может прятаться вне поля зрения и ждать, чтобы выпрыгнуть на меня. Я ходила этим маршрутом тысячу раз, но сегодня все кажется по-другому.

Угрожающе.

Когда я сворачиваю на Мейсон-стрит, вид моего многоквартирного дома должен принести облегчение. Вместо этого темные окна смотрят на меня пустыми глазами, и ощущение, что за мной наблюдают, превращается в полномасштабную панику. Моя кожа наэлектризована, сверхчувствительна, каждое нервное окончание кричит мне бежать.

Замок заедает, как всегда, и мои руки так сильно трясутся, что мне приходится пробовать три раза, прежде чем ключ вставляется в замок. Звук его поворота кажется невероятно громким на тихой улице, и я врываюсь внутрь, выдыхая, когда тяжелая дверь со щелчком закрывается за мной.

Коридор нашей квартиры пуст, и каждый мой шаг отдается эхом от потертого ковра. К тому времени, как я подхожу к нашей двери, мое сердце громко стучит в ушах, и я удивляюсь, что его не слышно во всем здании.

Когда я захожу внутрь, меня окутывают знакомые ароматы дома. Мамины ванильные свечи, кофе из папиной чашки, сегодняшний ужин уже согревают воздух. Все именно так, как и должно быть. Все нормально.

— Илли? — Мама зовет из кухни. — Это ты?

— Да. — Я стараюсь, чтобы мой голос звучал ровно, снимаю туфли и ставлю их на место.

— Приди и помоги.

— Минутку. — Сначала мне нужно убрать свои вещи и взять себя в руки.

Моя спальня предлагает небольшую передышку, и я остаюсь там достаточно долго, чтобы сделать глубокий вдох, вытащить из сумки свою одежду для танцев, чтобы потом постирать, и привести себя в порядок, чтобы папа не задавал вопросов.

Он на своем обычном месте, когда я прохожу через гостиную, со сложенной газетой на коленях смотрит телевизор. Его взгляд скользит по мне, оценивающий, как всегда.

— Ты бежала? У тебя красное лицо.

— Нет, просто спешила домой.

— Хммм. — Его внимание возвращается к телевизору.

Когда я вхожу на кухню, мама режет овощи. Она не поднимает глаз, просто указывает на картошку и протягивает мне овощечистку. Я беру ее и начинаю работать, входя в наш обычный ритм. Так и проходит время после школы — тихо, упорядоченно, предсказуемо.

Но что-то изменилось без моего разрешения, и обычная рутина уже не так успокаивает, как раньше. Я то и дело ловлю себя на том, что поглядываю на кухонные окна, хотя они выходят только в общий двор. Щель между жалюзи кажется слишком широкой, и я с трудом подавляю желание закрыть их.

Ужин проходит в знакомой тишине, нарушаемой только звоном столового серебра и обычными вопросами о школе. Рутина должна быть успокаивающей, но сегодня она кажется пустой, как будто я просто выполняю движения. Я отвечаю на автопилоте, но прежняя неловкость все еще присутствует, являясь постоянным напоминанием о том, что что-то не так. Я сохраняю ровный голос и отвечаю вкрадчиво. Ничего заслуживающего внимания. Ничего, что стоило бы запомнить. Ничего необычного.

И все же по моей коже не перестают бегать мурашки.

Я извиняюсь при первой возможности и поднимаюсь в свою комнату. Шторы уже задернуты, но я всё равно подхожу к окну и проверяю замок. Просто на всякий случай. На всякий случай. Я даже не знаю почему. Я превращаю то, что произошло сегодня, в нечто большее, чем оно есть на самом деле.

Я почти убедила себя, что слишком остро реагирую … И вот тогда я это вижу.

Силуэт. Дижение. Что-то исчезло из поля зрения так быстро, что я не уверена, действительно ли это было.

Но крик, поднимающийся в горле, кажется пугающе реальным.

А вдруг я была права? Кто-то следил за мной? Наблюдал? И если это так... этот кто-то всё ещё там?

РЕН

Лекция о Второй мировой войне продолжается, но мое внимание приковано к Илеане. С момента нашей встречи в кафетерии, с тех пор, как я наблюдал за её танцем, я начал собирать воедино всё, что знаю о ней — всё, что замечал раньше, даже не осознавая этого. По отдельности эти детали кажутся незначительными. Но вместе они складываются в картину, от которой я не могу отвести взгляд.

То, как она делает заметки, как слегка сдвигается, когда кто-то проходит мимо, как её голова всегда склонена вниз.

— Мистер Карлайл? — Голос учителя отвлекает меня от размышлений. — Значение Дня ”Д"?

— 6 июня 1944 года. Вторжение союзников в Нормандию, переломившее ход Второй мировой войны. — Я не отвожу взгляда от Илеаны. Военные стратегии просты. Предсказуемы. Мне не нужно следить за уроком, когда мой разум занят чем-то куда более захватывающим.

— Ты пялишься, — шепчет Монти рядом со мной.

— Правда? — Я не пытаюсь это отрицать. Каждая перемена, каждое движение раскрывает проблески того, что она скрывает под своим тщательным фасадом. Что-то, что не соответствует ее попыткам отойти на второй план.

— С каких это пор она тебе небезразлична?

— С тех пор, как она оказалась интересной. — Слова выходят тише, чем предполагалось, предназначены больше для меня, чем для него.

Когда звенит звонок, она встает со своего места раньше всех и исчезает за дверью. Мои губы кривятся, пока я собираю свои вещи.

— Идешь? — Спрашивает Нико, когда мы выходим из класса. — Мы подумывали о том, чтобы сходить в закусочную перекусить, а потом спуститься к озеру.

— Не сегодня. — Мои глаза следят за продвижением Илеаны по коридору. Что-то есть в том, как она двигается… как танцор, отрабатывающий каждый шаг, чтобы его не заметили. — Я хочу кое-что выяснить.

Они обмениваются взглядами, но не задают вопросов. Они привыкли к моим навязчивым идеям — к тому, как я зацикливаюсь, пока не распутаю всё до конца. Обычно это не затягивается надолго, но сейчас я чувствую себя иначе. Она тоже кажется другой. Ничто не удерживает мое внимание надолго, но сейчас что-то в Илеане привлекло моё внимание так сильно, что я не могу этого объяснить. Тот момент в кафетерии, то, как изменилось ее лицо, когда я назвал ее Балериной — это засело у меня в голове.

Я следую за ней на расстоянии, когда она выходит из школы, держась достаточно далеко, чтобы она меня не заметила. Но очевидно, что ей неловко — она постоянно оглядывается через плечо, ее темп чередуется с быстрыми и размеренными шагами. Интересно, борется ли она с желанием убежать.

Каждый раз, когда она оглядывается, я ныряю в дверные проемы или за припаркованные машины. Странно, но приятно наблюдать, как она пытается избавиться от ощущения, что за ней кто-то следит. Как будто мое внимание — это что-то осязаемое, что она может почувствовать, даже не видя меня.

Сегодняшний план не включал слежку за ней. Я никогда не делал этого раньше — не следил за кем-то. Я никогда не испытывал подобного желания. Но мне кажется, что сейчас это правильно. Естественно.

К тому времени, как она добирается до своей улицы, солнце уже садится. Она останавливается на углу, оглядываясь по сторонам, и я прижимаюсь к зданию, забавляясь тем, как ее неуверенность нарушает ее обычную грацию.

Она возится с ключами у входа, ее движения резкие и неистовые, прежде чем в последний раз оглядеться по сторонам и нырнуть внутрь. Я считаю до тридцати, прежде чем подхожу ближе, нахожу место, откуда могу наблюдать. В комнате загорается свет, освещая ее силуэт сквозь тонкую занавеску.

Идеально. Первый этаж.

Перед тем, как погаснет свет, я замечаю слабое размытое движение. Должно быть, она перешла в одну из других комнат. Я остаюсь на месте.

Наблюдаю.

Ожидаю.

Правила. Границы. Они бессмысленны. Ничто не помешает мне стоять здесь, наблюдать за ней, позволяя этому волнению нарастать.

Я не знаю, сколько времени провел здесь. Полчаса? Час? Это не имеет значения. У меня терпение хищника, и в конце концов я вознагражден, когда снова загорается свет.

Я подхожу ближе, стараясь занять удобное место, чтобы лучше видеть. Занавеска дергается, затем открывается, и она выглядывает наружу.

О чем ты думаешь, Балерина?

Она отступает назад, занавески колышутся, оставляя небольшой просвет. Я еще раз мельком вижу ее. Даже сейчас, когда она думает, что она одна, в том, как она двигается, есть что-то завораживающее. Но в этом есть и напряжение. Ее плечи напряжены, жесты резки.

Сквозь тонкое стекло доносится мужской голос, вероятно, ее отца. Она отвечает, но слова слишком приглушены, чтобы их можно было разобрать. Дверь закрывается, и она возвращается к окну, прижимаясь лбом к стеклу.

Я старалась оставаться незаметным, но игнорирую голос, который предупреждает меня не двигаться, и слегка сдвигаюсь, позволяя уличному фонарю уловить мое движение. От риска быть замеченным, от того, что она поймет, что это я, по моим венам разливается адреналин.

Она вскидывает голову, глаза расширяются. Она знает, что там что-то есть. Может быть, не конкретно я, но она чувствует чье-то присутствие — ощущение, что за ней наблюдают.

Я отступаю в тень, но я добился того, чего хотел. Она, спотыкаясь, отходит от окна, закрывая шторы. Но я все еще вижу, как она движется позади них. Все еще слежу за ее беспокойными шагами. И это вызывает во мне прилив адреналина.

У меня в кармане жужжит телефон.

ИЛЕАНА

Неважно, сколько я смотрю, зеркало отказывается давать мне ответы. Оно лишь возвращает мне моё отражение: усталые глаза, бледную кожу и напряжение, от которого никак не удаётся избавиться. До выхода в школу остаётся десять минут, и только от одной этой мысли желудок сжимается в тугой узел.

Не привлекай внимания. Не ввязывайся в неприятности. Сосредоточься на учебе. Будь хорошей девочкой.

Папина мантра крутится у меня в голове, насмехаясь надо мной. После многих лет безупречного следования этим правилам, одного пролитого напитка оказалось достаточно, чтобы разрушить мою невидимость.

— Все в порядке. Ты зациклена на том, что не имеет значения, — шепчу я своему отражению. — Он уже забыл об этом.

Но мои руки не перестают дрожать, когда я собираю волосы в свободный хвост. Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу тень за моим окном. То, как намеренно она двигалась. Как исчезла, когда я проверила снова.

После этого заснуть было невозможно, и это чувство оставило меня на взводе, раздраженной и нервничающей. Консилер под глазами почти не скрывает темные круги от ночи, проведенной без сна.

Я поправляю футболку, разглаживая несуществующие складки. В моей внешности нет ничего запоминающегося. Ничего, что могло бы привлечь чье-либо внимание.

Ничего стоящего внимания. По крайней мере, так должно быть.

Папа уже на своем обычном месте, когда я выхожу, прислоняясь к двери в гостиную, как часовой. Его пристальный взгляд скользит по мне, проверяя каждый дюйм моей внешности, как всегда.

— Убедись, что ты...

— Не привлекаешь внимания. Опусти голову, я знаю. — Слова вырываются сами собой — в них звучит резкость, которую я раньше не осмеливалась проявлять. Может, дело в нехватке сна. А может, в затаённом страхе, что вчерашнее было не случайностью. Но что-то внутри меня восстает против этой привычной литании.

Он поджимает губы.

— Не будь легкомысленной.

— Извини. — Я опускаю голову. — Я плохо спала.

— Просто помни, что нужно быть осторожной.

Если бы он только знал, как отчаянно я пытаюсь сделать именно это.

Октябрьский воздух свежий и мягкий, но это никак не объясняет холодные мурашки, пробегающие по моей спине с каждым шагом по направлению к школе. Ощущение, что за мной наблюдают, прилипает ко мне, как иней к окну.

Ты ведешь себя как параноик. Прекрати.

Но в тот момент, когда я переступаю порог школы, бабочки порхают у меня в животе. Коридор кажется каким-то другим, наполненным чем-то, чему я не могу дать названия. Я должна заставить себя нормально двигаться, ровно дышать, вести себя так, как будто это обычный день.

Потому что это так. Ничего не изменилось.

Мой шкафчик служит ненадолго убежищем, и я задерживаюсь возле него, тщательно раскладывая книги, которые мне не понадобятся на утро. Что угодно, лишь бы не оборачиваться. Что угодно, лишь бы не обращать внимания на покалывание в затылке.

Просто нервы. Остаточное беспокойство. Не более того.

Но когда я, наконец, закрываю свой шкафчик и поворачиваюсь, ложь, которую я говорила себе все утро, разбивается вдребезги, как стекло.

Он здесь.

Рен.

Он стоит, прислонившись к стене, закинув одну ногу назад, скрестив руки на груди — весь из себя «текучая грация» и «опасные флюиды». Его взгляд ловит мой и не отпускает, как тиски, выдавливающие из меня воздух.

Шум в коридоре стихает, уступая место тяжелым ударам моего сердца. Я лихорадочно осматриваюсь, надеясь, что он смотрит на кого-то другого, но поблизости нет никого, кто мог бы привлечь его внимание.

Здесь только я.

И он.

Его внимание заставляет мои нервы напрячься до предела, и я начинаю двигаться ещё до того, как мозг успевает это осознать — стремительно, прочь от его пристального взгляда. Но его глаза продолжают следовать за мной, и моя кожа словно вспыхивает под этим взглядом.

— Балерина.

Его голос рассекает воздух, ровный и мягкий, но я замираю на полушаге, мой желудок сжимается.

Просто иди. Притворись, что ты его не слышала.

Но я уже поворачиваюсь. Он отталкивается от стены нарочито медленно, каждое движение рассчитано и грациозно. Ленивая улыбка изгибает его губы во что-то более мрачное, от чего у меня по спине пробегают мурашки страха.

Он приближается не спеша, с каждым неторопливым шагом излучая уверенность. Мое сердце колотится о ребра, когда расстояние между нами сокращается, и не важно, как сильно мой разум кричит на меня, мои ноги остаются прикованными к месту.

— Знаешь, — говорит он мягким голосом. — Мне всегда было интересно, почему тот, кто двигается так, как ты, так старается раствориться в стенах.

У меня перехватывает дыхание. То, как он произносит это, так небрежно, почти задумчиво, предполагает, что он наблюдал за мной не только вчера.

— Я... я не...

— Что «не»? — Он наклоняет голову. — Не нарочно? Не хочешь внимания? — Его улыбка становится чуть шире. — Не хочешь, чтобы я заметил, как ты ускользаешь танцевать, когда думаешь, что за тобой никто не наблюдает?

Мои колени почти подгибаются, а кровь превращается в лед. Он не должен этого знать. Никто этого не знает.

Воздух кажется разреженным, как будто его не хватает, и мое зрение расплывается по краям.

Беги.

Это слово кричит у меня в голове, но я не могу пошевелиться. Его взгляд — это крюк, вонзившийся глубоко под мою кожу, тянущий меня назад и пригвоздивший к месту.

— Вчерашний день был... озаряющим. — Он подходит ближе, расстояние между нами сокращается. Его голос понижается, почти до шепота, но его слышно. — Заставляет меня задуматься, что еще ты скрываешь.

Я отступаю на шаг, но его присутствие, кажется, давит на меня, заполняя каждый уголок моего сознания.

— Я ничего не скрываю. — Слова вылетают слишком быстро, слишком прерывисто.

— Нет? — Он протягивает руку, его пальцы касаются выбившейся пряди моих волос, медленно накручивая ее. Интимность этого жеста скручивает мой желудок в узел. — Тогда почему ты так усердно стараешься быть невидимой?

Вопрос попадает слишком точно, и я резко отшатываюсь, вырываясь из его прикосновения. Его рука опускается, но улыбка становится только шире, а в глазах вспыхивает тьма — словно предупреждение, которое я не могу игнорировать.

— Осторожнее, Балерина. — Прозвище слетает с его языка, наполненное значением — угроза, замаскированная под нежность. — Ты не так хорошо умеешь быть невидимой, как тебе кажется.

Он отступает, давая мне возможность дышать, но это больше похоже на игру хищника со своей добычей, чем на милосердие. Его взгляд скользит по моему лицу в последний раз, прежде чем он отворачивается и идет по коридору, как будто у него есть все время в мире.

Я прерывисто вздыхаю, когда школьный грохот и гул возвращаются, нормальная обстановка, происходящая вокруг, меня почти раздражает.

Что он имел в виду?

Его слова эхом отдаются в моей голове.

Ты не так хорошо умеешь быть невидимой, как тебе кажется.

Воспоминание о тени за моим окном обрушивается на меня — яркое и пугающее. Было ли это реально? Я воображаю угрозы там, где их нет? Или, что еще хуже... всё это время я обманывала себя, думая, что невидима, а на самом деле — нет?

От этой мысли меня словно раздевают до самой сути, и я не могу избавиться от ощущения, что это только начало. Что он только начинает.

РЕН

Я прихожу на урок математики пораньше, тщательно выбирая место. Вчерашняя авария с апельсиновым соком привлекла мое внимание, но сегодняшняя утренняя встреча в коридоре сделала ее незабываемой.

Пустой класс дает мне прекрасную возможность построить план. Я сажусь за парту прямо за ее обычным местом, предвкушение гудит у меня под кожей. Хаос просачивающихся студентов для меня — просто белый шум, бессмысленный по сравнению с тем, что вот-вот произойдет.

Когда она появляется в дверях, мой пульс учащается, что удивляет меня. Она замирает на мгновение, обводя взглядом комнату, пока не останавливается на мне. Краска отливает от ее лица, затем она расправляет плечи, поднимает подбородок и делает вид, что не заметила меня.

Но это всего лишь спектакль. Неуклюжий.

Она приближается к своему столу со спокойной осмотрительностью жертвы, пытающейся не привлекать внимания хищника. Следующими в комнату врываются мои друзья, занимая соседние места, убирая всех, кто стоит слишком близко. Никто не протестует.

Илеана медленно опускается в кресло, как будто оно может рухнуть под ней. Напряжение исходит от нее, ее осознание моего присутствия ощутимо. Я откидываюсь назад, вытягиваю ноги и слегка касаюсь ногой ножки ее стула. Она напрягается.

Учительница начинает говорить, и она выдыхает, немного расслабляясь. Я почти слышу ее мысли.

Она думает, что теперь она в безопасности. Защищена присутствием учителя. Думает, что присутствия учителя достаточно, чтобы защитить ее.

Она ошибается.

Я изучаю элегантную линию ее шеи. Ее кожа обнажена, уязвима, конский хвост только подчеркивает, насколько. Намеренно или нет, но я не могу устоять перед этим приглашением. Я легонько провожу ручкой по ее затылку, чуть ниже линии роста волос.

— Скажи мне, Балерина, — шепчу я достаточно тихо, чтобы только она могла меня услышать. — Ты всегда так стараешься быть незаметной, или это просто школьная традиция?

Дрожь пробегает по ее телу, но она смотрит прямо, выводя дрожащими линиями ручкой по блокноту.

— Я видел, как ты вчера танцевала. В этом нет ничего невидимого. — Мой голос звучит спокойно, почти небрежно. — То, как ты двигаешься... Как будто ты становишься кем-то совершенно другим.

Ее ручка замирает, костяшки пальцев вокруг нее белеют.

Я упираюсь ногой в ее стул, толкая его достаточно сильно, чтобы он сдвинулся вперед. Она хватается за стол, ее руки дрожат, когда она пытается удержаться на ногах.

— Ты хорошо умеешь притворяться. Умеешь играть тихую, незапоминающуюся девушку. Но на самом деле это не ты, не так ли?

Она ничего не говорит, но ее дыхание учащается, становится поверхностным. Я постукиваю ручкой по ножке ее стула в медленном размеренном ритме, призванном нервировать ее, пока она изо всех сил пытается сосредоточиться на учителе.

— Интересно, что для этого потребуется. — Еще одно прикосновение. — Что заставит тебя перестать притворяться?

Она пытается увернуться от меня. Как будто это может помочь. Это только заставляет меня наклониться ближе.

— Интересно, от чего ты прячешься? — Мой голос понижается до шелкового шепота. — Или мне следует спросить от кого?

Ее ручка соскальзывает, рисуя неровную линию поперек записей, и все ее тело напрягается, но она не оглядывается на меня.

Идеально.

— Твой отец кажется очень… заботливым. — Я тщательно подбираю слова, следя за их звучанием. — Всегда ждет у окна, когда ты возвращаешься. Всегда наблюдает.

У нее вырывается слабый вздох, который она быстро подавляет.

Интересно.

Я использую свое преимущество, еще больше понижая голос.

— Он знает о твоих танцах? О том, какой живой ты становишься, когда думаешь, что никто не смотрит?

Ручка ломается в ее руке, чернила растекаются по пальцам. Она смотрит на беспорядок. Учитель продолжает бубнить, ничего не замечая, его слова заглушаются звуком ее неглубокого дыхания.

— Осторожнее. — Я уже достаточно близко, чтобы мое дыхание шевелило тонкие волоски у нее на затылке. — Ты устраиваешь беспорядок.

Она нащупывает салфетку, пытаясь стереть чернила с кожи, ее движения дерганые. Я даю ей немного времени, считаю про себя секунды, пока не увижу, как ее плечи начинают медленно расслабляться… и тогда снова провожу ручкой вдоль позвоночника, позвонок за позвонком.

— Знаешь, что меня интригует? — Я опускаю ручку обратно. — Как тот, кто танцует с такой уверенностью, может тратить столько времени на попытки исчезнуть.

Ее пальцы сжимают салфетку.

— Скажи мне, — продолжаю я, постукивая ручкой по ее лопатке. — Ты практикуешься в этом перед зеркалом? То, как ты уменьшаешь себя в размерах и опускаешь глаза? Или этому тебя научил дорогой папочка?

У неё перехватывает дыхание — едва заметно, почти неуловимо, но я это замечаю. Отмечаю про себя, чтобы позже вернуться к этому моменту.

Учительница поворачивается, чтобы что-то написать на доске, и я, пользуясь случаем, на этот раз сильнее пинаю ее стул. Она берет себя в руки, ее блокнот скользит по столу. Она пытается поймать его, ее движения лихорадочны.

— Неуклюжая. — Я улыбаюсь, хотя она меня не видит. — Не то что в студии. Там ты... — Я делаю паузу, позволяя напряжению нарастать, пока она ждет, что я могу сказать. — Ты грациозна. Страстна. Свободна.

Теперь ее ручка почти не двигается, записи забыты. Я жду, давая ей подумать, что у нее есть минутка покоя, затем обхватываю ногой ножку ее стула, отодвигая ее всего на дюйм.

У нее вырывается тихий вздох.

Победа.

— Мне особенно понравилась та последовательность поворотов, над которой ты работала вчера. — Мой тон непринужденный, как будто не я только что притянул ее ближе. — Та, что ты повторяла снова и снова. Всё было недостаточно идеально, верно?

Ее ручка полностью замирает.

— Ты потратила двадцать минут только на одно движение. Пыталась сделать все правильно.

На этот раз она делает прерывистый вдох. Испуганный. Она точно понимает, как много я видел.

Я упираюсь ногой в ее стул, но недостаточно, чтобы сдвинуть ее с места, просто достаточно, чтобы напомнить ей, что я все еще здесь. Что я могу прикасаться к ней, когда захочу.

— Хочешь знать, что еще я заметил?

Она качает головой, едва заметное движение. Первый прямой ответ, который она мне дает.

Я наклоняюсь ближе, пока мои губы почти не касаются ее шеи.

— Очень жаль. Я все равно собираюсь тебе сказать.

Учительница просит кого-нибудь в первом ряду решить уравнение, и короткое отвлечение дает ей время собраться с мыслями. К несчастью для нее, я с ней еще не закончил.

— Например, ты всегда выбираешь долгий путь домой, — шепчу я. — Мимо кофейни на Трент. Иногда, обычно в пятницу, ты останавливаешься и смотришь на людей внутри. Интересно, что это значит?

Я снова пинаю стул. Ее локоть сбивает пенал со стола, разбрасывая ручки по полу. На шум оборачиваются головы. Она замирает, ее лицо краснеет, когда на нее падает нежелательное внимание.

Я жду. Пусть шум утихнет, пусть все отвернутся, прежде чем я откинусь назад.

— А как насчет того, как ты прижимаешь руку к зеркалу в студии после того, как заканчиваешь танцевать? Как будто ты пытаешься удержать что-то, что постоянно ускользает.

Теперь ее дыхание участилось, каждый вдох и выдох выдает панику, которую она изо всех сил пытается сдержать. Ее пальцы сжимаются в кулаки на столе. Она борется с желанием обернуться, противостоять мне. Но она этого не делает. Пока нет.

Следующие пятнадцать минут я трачу на то, чтобы вывести ее из равновесия — тишина, потом шепот, не давая ей времени вздохнуть. Каждый раз, когда она начинает приходить в себя, я нахожу новый способ поколебать ее фундамент.

— Тебе это нравится, Балерина? — В какой-то момент я шепчу. — Каково это, когда кто-то наблюдает за тобой? Действительно наблюдает?

Она вздрагивает, пальцы сжимаются вокруг ручки, и я начинаю думать, что она снова сломается.

— Ты думаешь, что сможешь спрятаться. Но я вижу тебя. Каждую мелочь. Каждый раз, когда ты запинаешься. Каждый раз, когда ты сбрасываешь эту маску.

Голос учительницы затихает на заднем плане, в классе не остается ничего, кроме размытого бессмысленного шума. Все, что имеет значение, — это она. Ее реакция. Ее страх. То, как она так старательно держит себя в руках.

— Скажи мне кое-что. Он знает? Я имею в виду твоего отца. Он знает, как сильно ты хочешь, чтобы тебя увидели?

Все ее тело напрягается, и ее молчание звучит громче любого ответа, который она могла бы мне дать.

Я растягиваю момент, позволяю ей утонуть в нем, затем медленно откидываюсь назад, давая ей пространство, как раз в тот момент, когда учитель возвращается к классу. Ее плечи опускаются, напряжение сразу спадает, но я знаю, что это не так. Она напряжена, паника сжалась внутри нее, как пружина.

К тому времени, как прозвенел звонок, она дрожит так сильно, что едва может собрать свои книги. Она запихивает их в сумку, сминая листы в спешке убежать. Но дверь загораживают другие ученики, заставляя ее ждать.

Я не тороплюсь, рассчитывая свои движения. Когда она достигает двери, я уже там, мое тело загораживает ей выход. Она резко останавливается, ее широко раскрытые глаза наконец встречаются с моими. Под страхом и тревогой я улавливаю проблеск чего-то нового... Чего-то, что только усиливает мой интерес.

Вызов.

— Куда-то собираешься? — Слова повисают между нами.

Она не отвечает, но ее подбородок приподнимается, совсем чуть-чуть. Это самый маленький акт бунта, но он есть, и его достаточно, чтобы разжечь что-то темное и нетерпеливое внутри меня.

Ее губы приоткрываются, и на секунду мне кажется, что она может заговорить, может действительно бросить мне вызов. Но она проглатывает это, отводя от меня пристальный взгляд.

Пока не готова играть в свою игру. Это нормально.

Я отступаю в сторону, оставляя ей достаточно места, чтобы протиснуться мимо, и оборачиваюсь, чтобы посмотреть, как она торопится прочь быстрыми, неровными шагами.

Пусть она думает, что сбегает. Пусть она верит, что может спрятаться.

Я провел годы, наблюдая за каждым в этой школе, составляя каталог их секретов, слабостей, переломных моментов. Но она другая. Наконец-то появился кто-то, достойный моего внимания.

И Илеана Морено понятия не имеет, что это значит.

Пока.

ИЛЕАНА

Я закрываю свой шкафчик и планирую кратчайший маршрут до следующего урока. После математики избегать Рена — мой главный приоритет. Каждый коридор кажется потенциальной ловушкой, каждый поворот — риском. Я ныряю за углы, выбираю более длинные пути — все, что угодно, лишь бы скрыться от этих глаз, которые видят слишком много.

Мой желудок все еще скручивает от его слов, произносимых шепотом, от того, как он разрывал меня на части, одно замечание за другим. Никто никогда раньше не уделял мне столько внимания. Никто никогда не замечал этого настолько, чтобы...

Остановись! Не думай об этом. Просто проживи остаток дня и иди домой.

Я поправляю ремень на своей сумке и начинаю идти, держась поближе к стене. Гул студентов заполняет пространство вокруг меня. Разговоры, смех, шаги. Все это звучит громче, чем обычно. Обычно их невнимательность — мой щит, но сегодня каждый смех, каждое резкое движение заставляют меня напрягаться.

Оглушительный грохот разрушает шум коридора, заставляя всех застыть на месте. На мгновение воцаряется абсолютная тишина, затем разражается хаос. Тела устремляются вперед, голоса повышаются от возбуждения, когда все толкаются к выходу. Несмотря на мои попытки прижаться к стене, меня уносит течением, пока мы все не вываливаемся на школьные ступени.

Инстинкты кричат мне повернуть назад. Найти другой способ добраться до класса. Оставаться невидимой, как я и должна. Голос отца эхом отдается в моей голове — «не вмешивайся, не привлекай внимания» — но толпа мешает мне отступить, и меня тащат за собой, пока не появляется источник шума.

У подножия лестницы стоит машина. Ее капот утоплен в стену, а стекла от лобового стекла блестят на земле, как рассыпанные бриллианты. Водительская дверь открыта, салон пуст, а подушка безопасности безвольно свисает с руля.

Студенты толпятся впереди, подняв телефоны, чтобы запечатлеть сцену. Вопросы летают в воздухе.

Кто-нибудь видел, что произошло?

Где водитель?

Он потерял контроль?

Но, похоже, ни у кого нет ответов. Энергия толпы сумасшедшая, она жаждет драмы, чтобы испортить школьный день.

Я пытаюсь отодвинуться назад, этот знакомый голос в моей голове призывает меня исчезнуть, пока кто-нибудь не заметил, что я стою там. Но давление тел слишком сильное, и я натыкаюсь на что-то твердое. Мой желудок сжимается.

— У тебя вошло в привычку врезаться в меня, Балерина. Думаю, я должен быть благодарен, что на этот раз ты не выливаешь сок. — Эти слова проносятся у меня над ухом, посылая ледяные мурашки по спине.

Я замираю, мои глаза прикованы к обломкам, каждый мускул напряжен. Мне не нужно оборачиваться, чтобы понять, что это Рен. Его присутствие окутывает меня, гнетущее и неизбежное, его слова проникают в мои мысли, как дым.

— Что ты здесь делаешь? — Мой голос звучит натянуто, едва слышно из-за болтовни вокруг нас, но он слышит меня.

— То же, что и все остальные. — Рен подходит ближе, его рука касается моей. — Смотрю шоу.

Быстрый взгляд в его сторону показывает, что на его губах играет легкая улыбка, как будто хаос вокруг нас — не что иное, как легкое развлечение, устроенное для него. После того, через что он заставил меня пройти на уроке, видеть его таким расслабленным только усугубляет мое беспокойство.

— Есть что-то смешное?

Его улыбка становится шире, когда он переводит взгляд на меня, темные глаза блестят.

— Может быть.

— Кто-то мог пострадать.

Он тихо смеется, звук получается одновременно веселый и пренебрежительный, и от этого по мне пробегает холодок. Все больше студентов проталкиваются мимо нас, толкаясь со своими телефонами, чтобы лучше видеть.

— Это не смешно. — Я ненавижу, как дрожит мой голос.

— Нет. Но это забавно — наблюдать, как все стремятся взглянуть. — Его взгляд возвращается к сцене, и в его тоне есть что-то отстраненное, почти клинический интерес. — Такие славные маленькие стервятники, не правда ли?

Я отступаю, но толпа теснит, и мне некуда деться. Я в ловушке — загнана в угол, все привычные пути к отступлению перекрыты. Ненавижу это чувство. Ненавижу быть в ловушке. Я слишком остро ощущаю его присутствие: его близость, голос, то, как он, кажется, вытесняет весь воздух вокруг нас.

Из толпы раздаются крики, студенты указывают в сторону края парковки, где какая-то фигура бежит к линии деревьев. По залу пробегает волна возбуждения, зрители гудят, как улей.

— Кто это? — окликает кто-то.

Я должна воспользоваться шансом улизнуть, пока все отвлеклись, но прежде чем я успеваю пошевелиться, пальцы Рена обхватывают мое запястье. Прикосновение легкое, почти небрежное, но оно приковывает меня к месту, по моей руке пробегает электрический разряд. Его хватка усиливается ровно настолько, чтобы мой пульс участился.

— Уходишь так скоро? — шепчет он, его теплое дыхание касается моего уха. — Разве тебе не любопытно, Балерина? Разве ты не хочешь посмотреть, чем это закончится?

Из громкоговорителя доносится голос директора, приказывающий всем вернуться в здание. Никто не двигается. Они слишком заняты съемками, слишком увлечены драмой, разворачивающейся перед ними.

Мое сердце колотится, кожа пылает там, где его пальцы касаются моего запястья. Я хочу отстраниться, создать дистанцию, но не могу — не привлекая внимания. Не без сцены.

Это заставило бы людей обернуться. Заставило бы их увидеть меня.

— Неплохое шоу, — размышляет Рен, его большой палец касается моего учащенного пульса. — Удивительно, как быстро хаос привлекает толпу. Заставляет задуматься, к чему бы еще они бежали, не так ли?

То, как он это говорит — как будто он говорит о чем-то гораздо более интимном, чем обломки перед нами, — посылает новую волну беспокойства, накрывающую меня. Он слишком близко, его слова слишком знающие, его прикосновения слишком знакомые.

— Отпусти, — шепчу я, ненавидя дрожь в своем голосе.

Он так и делает, но не раньше, чем его пальцы скользят по моей руке, намеренное прикосновение, от которого по коже бегут мурашки.

— Как пожелаешь.

Я поворачиваюсь и бегу, проскальзывая сквозь толпу, пока не оказываюсь снова внутри. Я направляюсь к ближайшему туалету и запираюсь в кабинке, пока мое дыхание не выровняется.

Что, черт возьми, это было?

Снаружи появляются и выходят другие девушки, их голоса повышаются от волнения, когда они анализируют то, что только что произошло. Похоже, никого из них не беспокоит пропавший водитель. Они просто в восторге от того, что есть о чем поговорить, что опубликовать, чтобы сделать еще один скучный школьный день необычным.

Когда туалет, наконец, пустеет, я выхожу. В зеркале я вижу то, что и ожидала: бледное лицо, широко раскрытые глаза, волосы, выбившиеся из конского хвоста. Мои руки дрожат, когда я затягиваю резинку, заставляя себя сосредоточиться на знакомом движении. Я не тороплюсь — рутина помогает вытеснить из головы его слова и прикосновения.

Это была просто автомобильная авария. Случайность, которая привлекла всеобщее внимание.

К тому времени, как я добираюсь до аудитории, мой пульс в основном успокаивается. Ученики все еще приходят, их разговоры сосредоточены на том, что произошло. Через окно я вижу, как люди собираются вокруг обломков, вероятно, готовясь убрать их.

Я сажусь на свое место и достаю блокнот. Моя кожа все еще горит в том месте, где пальцы Рена обхватили мое запястье, и я потираю это место, думая о том, как легко он удерживал меня на месте. Как естественно он вторгся в мое личное пространство. Как, несмотря на хаос и толпу, ему все же удалось заставить меня почувствовать, что я была единственным человеком, за которым он по-настоящему наблюдал.

Моя ручка скользит по бумаге, создавая бессмысленные узоры, в то время как голос учителя монотонно гудит.

Завтра будет лучше. Завтра он забудет о девушке, которая пролила на него апельсиновый сок. Завтра все вернется на круги своя.

Но в глубине души я знаю, что правда заключается в чем-то другом.

Завтра он все еще будет наблюдать за мной.

РЕН

Я позволяю Илеане уйти без сопротивления, и она исчезает в здании, шаги её быстрые, сбивчивые. Дрожь в её руке, когда мои пальцы сжимали её запястье, всё ещё крутится у меня в голове. Но когда я оборачиваюсь, чтобы изучить место аварии, что-то другое привлекает моё внимание. В машине есть нечто, что вызывает у меня беспокойство — как неуловимая мысль на краю сознания, которую я никак не могу ухватить.

Пока остальные ученики возвращаются внутрь, я обхожу обломки. Капот смят, как скомканная бумага, вдавлен в кирпичную стену — как будто водитель целился именно в неё. Ни следов торможения. Ни малейшего намёка на то, что он пытался остановиться.

— Карлайл, почему ты все еще здесь? Иди на урок.

Я поворачиваюсь на крик директора Уоррингтон, скрывая раздражение из-за того, что меня прервали.

— Мне любопытно узнать о машине.

— Тебе должно быть любопытно, что ты узнаешь на своем следующем занятии.

— Это английская литература. Сомневаюсь, что Шекспир когда-нибудь поможет мне в жизни.

— Ты был бы удивлен. — Он спускается по ступенькам и останавливается возле багажника машины. — Теперь вы можете вернуться в здание, — говорит он снующим туда сюда учителям.

Как только они уходят, я встаю рядом с ним.

— Кто-нибудь видел, как это произошло?

Его глаза слегка прищуриваются.

— Это ты мне скажи.

— Ко мне это не имеет никакого отношения.

— И все же ты здесь проявляешь к этому большой интерес.

Я пожимаю плечами, сохраняя непринужденную позу.

— Это самое интересное, что произошло в школе за несколько месяцев. Возможно, во всем Сильверлейк-Рэпидс. Что еще я мог бы делать?

— Читать Шекспира в классе?

Я смеюсь, но мое внимание уже переключается на заднюю часть машины. Номерного знака нет.

— Не возражаете, если я сделаю несколько фотографий?

— Если это поможет тебе быстрее вернуться в класс, то пожалуйста.

Я достаю телефон и фиксирую каждый угол. Через пассажирское окно я замечаю, что ключа нет в замке зажигания.

— Вы позвонили в полицию?

— Они уже в пути.

— Значит, мне не следует открывать дверь, верно?

— Нет, если только ты не хочешь оставить на нем свои отпечатки пальцев.

Это идеальное начало.

— У меня есть алиби на тот счет, что я не был за рулем машины. Я стоял с Илеаной Морено, когда все произошло.

Непонимающий взгляд Уоррингтона подтверждает то, что я подозревал все утро.

— С кем?

Идеально.

Ей удалось стать настолько незаметной, что даже наш директор, который гордится тем, что знает каждого ученика, не узнает ее имени. Осознание этого вызывает у меня трепет.

— В замке зажигания нет ключа, — замечаю я, наклоняясь ближе к открытой водительской двери.

— Ты планируешь провести собственное расследование, Рен? — В его тоне слышится веселье.

— Возможно, но я предсказываю, что это был не более чем пьяный водитель или кто-то под кайфом.

— Это маленький городок.

— Вы думаете, здесь нет проблем с алкоголем и наркотиками? — Я выпрямляюсь, встречая его пристальный взгляд. — То, что происходит за закрытыми дверями, может вас удивить.

— У тебя очень циничный взгляд на вещи для восемнадцатилетнего парня.

— Я предпочитаю реалистичность.

— Конечно. Возвращайся в класс, Рен. Тебе здесь больше не на что смотреть.

Но я не утруждаю себя возвращением в класс. Вместо этого я иду домой.

В доме, как всегда, тихо, когда я прихожу туда. Мой телефон гудит от сообщений от Монти и Нико, спрашивающих, куда я пропал, и хочу ли я встретиться на озере позже. Я игнорирую их. У меня сейчас есть другие дела. Бросив ключи на кухонный стол, я направляюсь прямиком в свою комнату и включаю ноутбук.

Пришло время увидеть, кем на самом деле является моя невидимая балерина — вернее кем она предпочитает казаться.

Я на полпути к третьему неудачному поиску в социальных сетях, когда внизу открывается входная дверь.

— Твоя машина здесь, но ты игнорируешь сообщения? — Голос Монти доносится с лестницы. — С каких это пор?

— Может быть, он замышляет месть маленькой странной продавщице апельсинового сока, — добавляет Нико, когда их шаги приближаются к моей комнате.

Я не отрываю взгляда от экрана.

— Ее зовут Илеана.

— Верно. — Монти растягивается на моей кровати, в то время как Нико занимает стул у моего стола. — Так что там с аварией? Ты хорошо рассмотрел машину. Мы были на другом конце школы, и нас загнали в класс, прежде чем мы смогли выйти и посмотреть.

— Отсутствуют номерные знаки. Ключа в замке зажигания нет. — Я открываю другое окно поиска. — Но сейчас это не важно.

Они обмениваются взглядами, тихий разговор, который я улавливаю боковым зрением.

— Ладно... — Нико наклоняется вперед. — Итак, что важно прямо сейчас?

— Исследование. — Я поворачиваю ноутбук, чтобы показать им пустые результаты поиска. — Ее не существует.

— Кого её? — Говорит Нико одновременно с Монти.

— Что ты имеешь в виду?

— Ни Facebook. Ни Instagram. Вообще никаких соцсетей. Ноль.

— Может, она использует другое имя? — Предполагает Нико.

— Я уже пробовал. — Мои пальцы бегают по клавиатуре, открывая плохо защищенную базу данных школы. — Посмотри на это. — Отлично по каждому предмету. Идеальная посещаемость. Но никаких клубов. Никаких команд. Нет даже фотографии в ежегоднике.

— Значит, она ботаник. — Монти пожимает плечами. — Почему тебя это волнует?

Я игнорирую его, переключаясь на записи ДАС (Департамент автотранспортных средств).

— Ни лицензии. Ни заявлений на получение разрешений. — Другое окно. — Никаких банковских счетов.

— Как ты вообще... — начинает Нико, но я продолжаю говорить, перебивая его.

— У нее также нет телефона. По крайней мере, ни на свое имя, ни на имя ее отца.

— Чувак. — Монти полностью выпрямляется. — Что за расследование? Обычно ты просто общаешься с людьми день или два и двигаешься дальше.

Затем я просматриваю записи о собственности.

— Они платят арендную плату наличными. Ежемесячно. Кто так делает?

— Тот, кто не хочет, чтобы его нашли? — Предполагает Нико.

— Именно. — В комнате становится тихо, если не считать того, что я печатаю, пока копаю глубже.

Вот девушка, которая преуспевает в каждом занятии, но каким-то образом сохраняет полную анонимность. Которая может танцевать так, словно ей принадлежит весь мир, но избегает любого внимания. Которая существует в нашей школе подобно призраку — присутствует, но невидима.

Проходят часы. В какой-то момент Монти заказывает пиццу. Я едва замечаю, как они ее едят.

— Уже пора на озеро, — бормочет Нико около девяти.

— Можете идти. — Я просматриваю другую базу данных.

— Ты собираешься здесь остаться? — Монти указывает на мой экран. — Тебя ничто так не интересовало с тех пор, как...

Он умолкает, потому что мы оба знаем: я никогда ни к чему не испытывал такого интереса.

— Я ухожу, — объявляет Нико, вставая. — Это становится странным даже для тебя.

Монти хихикает.

— В чем-то он прав, Рен. Тебе не кажется, что ты заходишь слишком далеко?

Я отмахиваюсь от них, уже открывая другое окно поиска.

— Идите домой. Увидимся завтра.

Их шаги затихают на лестнице, за ними закрывается входная дверь.

Каждый фрагмент недостающей информации — это точка давления, ожидающая, когда на нее надавят. У каждого есть вопрос, который напрашивается на то, чтобы его задали.

Никто так не старается исчезнуть без причины. И я намерен выяснить, в чем именно заключается эта причина.

ИЛЕАНА

Я ненавижу утро.

В течение двух дней я шарахалась от теней, оглядывалась через плечо, ожидая следующего шага Рена. Под глазами у меня темные круги, слишком глубокие, чтобы скрыть их консилером. Но это не просто усталость изматывает меня — это предвкушение. Знание, что он наблюдает. Ожидание. Я участвую в игре, какой бы она ни была.

В коридорах тихо, когда я добираюсь до своего шкафчика, но тишина ничего не значит. У Рена есть манера появляться, когда я меньше всего этого ожидаю.

— Доброе утро, Балерина.

Мое сердце колотится о ребра. Его голос раздается прямо у меня за спиной. Я даже не слышала, как он подошел.

— Ты хорошо спала? — Вопрос звучит невинно, но его тон режет меня как бритва. — Ты всю ночь держала шторы закрытыми. Боишься темноты?

Мои пальцы перестают набирать комбинацию на шкафчике. Откуда он это знает?

— Или, может быть... — Его голос понижается. — Может быть, ты испугалась того, кто мог наблюдать снаружи?

Я заставляю себя повернуться к нему лицом. Он даже ближе, чем я ожидала, заставляя меня запрокинуть голову, чтобы встретиться с ним взглядом.

— Чего ты хочешь?

Его глаза темнеют, в их глубине пляшет веселье.

— Хочу? — Он кладет руку на шкафчик рядом с моей головой, заключая меня в клетку. — Я хочу знать, почему ты прячешься, Илеана. Почему ты танцуешь одна в заброшенной студии. Почему твой отец настаивает на том, чтобы ты оставалась невидимой.

Он не должен ничего из этого знать.

— Ты следил за мной?

— Слежка означает, что я должен преследовать. — Его другая рука поднимается, палец проводит по воздуху чуть выше темного круга у меня под глазом. — А с тобой всё иначе. За тобой так легко наблюдать. Слишком просто узнать все твои маленькие секреты.

Он пытается проникнуть мне под кожу. Я ныряю под его руку, но он движется в такт со мной, блокируя мой побег. Я свирепо смотрю на него снизу вверх.

— Прекрати.

— Пока нет. Мы еще не закончили.

— Ладно. — Я вздергиваю подбородок, хотя мой желудок скручивается в узел. — В какую бы игру ты ни играл, меня это не интересует.

Его глаза ищут мои, и на мгновение что-то похожее на любопытство мелькает на его лице. Затем оно исчезает, сменившись той хищной улыбкой, которую я начинаю так хорошо знать.

— Но я только начал. — Он наклоняется, его губы касаются моего уха, когда он говорит. — А ты сейчас слишком интересна, чтобы игнорировать.

Дрожь пробегает по моей спине, но я выдерживаю его взгляд.

— Ты обращаешь на меня внимание только потому, что тебе скучно.

Его ухмылка исчезает на полсекунды, затем возвращается.

— Скучно? Может быть. Или, может быть, я просто вижу то, чего не видит никто другой.

— Ты ничего обо мне не знаешь!

— Разве? Ты притворяешься невидимой, но это не так. Я вижу тебя. Каждое движение. Каждый вздох. Ты не такая, как все. — Его рука перемещается к моему лицу, обхватывает подбородок, большим пальцем поглаживая нижнюю губу. — Ты... очаровательна.

Я отстраняюсь, но его пальцы спускаются к моему подбородку, приподнимая голову.

— Как ты думаешь, что сказал бы твой отец, если бы узнал? — Его слова звучат мягко, но угроза очевидна. — Если бы он узнал о танцевальной студии, о секретах, которые ты хранишь?

— Ему было бы все равно. — Я молюсь, чтобы мой голос не выдал ложь.

Он наклоняет голову, его ухмылка становится шире.

— Серьезно? Тогда почему ты так напугана?

— Я не напугана. — Слова вылетают слишком быстро.

— Лгунья. — Слово звучит лениво, насмешливо. — Страх тебе к лицу. Это ведь обычный секрет, правда? Просто еще один. Тот, о котором ты не хочешь, чтобы кто-нибудь знал.

Я сжимаю губы, заставляя себя не реагировать.

— Секреты делают все интереснее, тебе не кажется? Они объединяют людей.

Я пытаюсь повернуть голову, но его пальцы сжимают мою челюсть, ровно настолько, чтобы удержать меня на месте. Это не больно, но так не должно быть. Это напоминание о том, что именно у него сейчас вся власть.

— Ты больше не невидимка.

Я заставляю себя встретиться с ним взглядом.

— Не тебе это решать.

— Нет? Тогда скажи мне, Балерина... Когда тебя видели в последний раз? На самом деле видели?

Мои губы приоткрываются, но ничего не выходит. Его ухмылка меняется, что-то мрачное появляется в выражении его лица.

— Я вижу все. Каждую царапину. Каждую трещинку. И это прекрасно.

Звенит звонок, заставляя меня подпрыгнуть. Рен долгое время не двигается, не сводя с меня глаз. Что бы он ни увидел, его улыбка становится шире.

— Увидимся на английском, Илеана.

Он отступает, и я практически бегу на свой первый урок, сердце грохочет в ушах.

Я забегаю в класс и оказываюсь за своим столом, в то время как Рен садится позади меня. Каждые несколько минут я чувствую легкое прикосновение его ручки к своей спине, рисующей узоры, которые я не могу расшифровать. Каждое прикосновение заставляет меня вздрагивать.

— Твой отец звонил в школу три раза в прошлом году, — бормочет он. — Просил их убедиться, что ты не участвуешь ни в каких внеклассных мероприятиях. Интересно, ты не находишь?

Я крепче сжимаю ручку, пытаясь сосредоточиться на обсуждении учителем сонетов Шекспира.

— Он кажется очень заботливым. — Еще одно легкое прикосновение его ручки. — Или контролирующим. Интересно, что именно.

Откуда он все это знает?

— Ты знаешь, что у тебя ровно семь трико? Все черные, носишь в одном и том же порядке. — Он издает низкий смешок. — Ты стираешь их по вторникам вечером, после того как твой отец ложится спать. Очень организованно.

Как он попал в здание? Когда он смотрел, как я стираю?

Я пристально смотрю в свой блокнот, куда снова и снова записываю одну и ту же строчку из 18-го сонета.

— Мистер Карлайл. — Голос учителя прорывается сквозь мою панику. — Раз уж вы кажетесь таким занятым, возможно, вы хотели бы поделиться своими мыслями о том, как леди Макбет манипулирует своим мужем? Как она использует его слабости против него самого?

Хотя я не вижу его лица, я слышу улыбку в голосе Рена.

— Леди Макбет понимает искусство контроля. — Его голос ровный, уверенный. — Она признает, что истинная сила заключается не в том, чтобы заставить кого-то действовать, а в том, чтобы заставить их поверить, что они этого хотят. Лучшая манипуляция — это такая, при которой ваша цель даже не осознает, что ее ведут.

— Очень хорошо. — Учитель одобрительно кивает, совершенно не замечая, как ручка Рена сильнее прижимается к моей спине на слове цель.

— Кстати, о манипуляциях, — бормочет он, когда учитель отворачивается, — интересно, что нужно сделать, чтобы нарушить твои привычки. Интересно, как далеко ты готова зайти, чтобы сохранить свои секреты в безопасности.

У меня перехватывает дыхание.

— Ты бы не стал.

— Чего бы не стал? Проверять свои возможности? — Его голос мягок. — Но ты слишком интригующая, чтобы этого не делать. В конце концов, какой смысл знать все твои секреты, если я не вижу, как много они для тебя значат?

Голос учителя бубнит об использовании Шекспиром метафор, но все, на чем я могу сосредоточиться, — это голос Рена и угрожающее обещание в каждом слове.

— Интересно, — продолжает он, — как человек, который так старается быть невидимым, обладает такими... отличительными привычками. Например, то, что ты всегда обедаешь ровно в двенадцать сорок семь. Или то, что ты пользуешься ручками только с синими чернилами. — Его ручка постукивает по моей лопатке. — Такие специфические моменты для того, кто пытается остаться незамеченным.

Я сжимаю ручку так сильно, что удивляюсь, как она не ломается, как предыдущая.

— Я ничего не скрываю.

— Нет? — Он выводит что-то похожее на буквы на моей спине. — Тогда почему твой отец проверяет замки три раза каждую ночь? Почему он задергивает шторы в тот момент, когда солнце начинает садиться? Чего он так боится, прелестная балерина?

Звонок не раздаётся достаточно быстро. Каждая минута до него заполнена его шепотом, цепкими замечаниями, прикосновением ручки — как будто он помечает меня, словно свою территорию. К концу урока моя кожа становится сверхчувствительной, как будто он медленно снимал с меня все слои защиты, слово за словом, касание за касанием, оставляя меня оголённой перед всем миром.

Когда звонит звонок, все расходятся, распихивая свои вещи по сумкам, зовя друзей, в то время как учитель кричит во все горло, давая указания закончить наше разбиение метафор, найденных в сонете 18. Хотя я не уверена, сколько людей его слушают. Большинство из них все еще обсуждают вчерашнюю автомобильную аварию и гадают, есть ли еще какие-нибудь новости.

Я выхожу из-за стола, не оглядываясь, направляясь прямо к двери. Облегчение захлестывает меня, когда Рен не зовет меня по имени, и я без помех добираюсь до своего шкафчика.

Это облегчение недолговечно. Когда я отворачиваюсь, он стоит там — прислонившись к стене, закинув ногу на ногу, скрестив руки на груди, и смотрит на меня.

Я стискиваю зубы.

Почему он не оставит меня в покое?

Как будто он знает, о чем я думаю, уголок его рта приподнимается. Он думает, что это забавно. Его забавляет то, как он выводит меня из себя. Ему это нравится.

Я отвожу от него взгляд, перекидываю сумку через плечо и поворачиваюсь к нему спиной. Я не позволю ему запугать меня. Но я знаю, что не могу пойти в танцевальную студию — не после этого утра. Не после того, как он рассказал, как долго наблюдал за мной там. Мысль о том, что я останусь одна в этом пространстве, зная, что он может быть у окна, заставляет мою кожу покрыться мурашками.

У меня выдался перерыв, и впервые с тех пор, как ушла миссис Рейнольдс, я не могу искать убежища в танцевальной студии. Он все испортил. Превратил мое единственное безопасное место в ещё одну зону тревоги, где я должна постоянно оглядываться через плечо. Вместо того чтобы свернуть направо и пересечь двор, я поворачиваю налево — к библиотеке. Может быть, там, среди других учеников и между рядами книг, я наконец смогу почувствовать хоть каплю покоя.

Раньше я ходила в библиотеку каждый день, когда у нас еще был учитель танцев и назначались часы для занятий, но я перестала ходить после того, как кто-то сел за выбранный мной столик и попытался завести со мной разговор. Мне стало неловко, и я ушла. С тех пор я не возвращалась. Это было больше года назад.

Когда я прохожу через двойные двери, на меня накатывает волна чего-то знакомого. Здесь ничего не изменилось. Тут все то же приглушенное ощущение, тот же запах, и он каким-то странным образом успокаивает. Я прохожу через комнату мимо стеллажей, пока не оказываюсь в самом конце. В углу стоит маленький столик, и я бросаю на него свою сумку и сажусь на единственный стул.

Я закончу задание по английскому — это даст мне повод задержаться, дождаться, пока Рен уйдёт после школы, и тогда я смогу провести немного времени в танцевальной студии. Я скажу отцу, что делала домашнее задание. Он не станет спорить — для него оценки важнее всего. Это то, что я всегда говорила, когда оставалась после школы на уроки танцев. Единственное, в чём я когда-либо осмелилась бросить ему вызов, и если бы он знал, что я танцую, что я репетирую... он бы положил этому конец.

Я принимаюсь за работу, склонив голову и водя ручкой по бумаге, погружаясь в слова Шекспира и возможные значения. Я так сосредоточена, что не слышу тихих шагов и не замечаю тень, падающую на мой стол.

— Илеана, верно? — Женский голос нарушает мою концентрацию, и я подпрыгиваю, роняя ручку.

Лотти Митчелл стоит у стола, ее светлые волосы собраны в идеальный высокий хвост. Они колышутся, когда она наклоняет голову, глядя на меня сверху вниз. За все годы, что мы вместе учились в школе, она ни разу не заговорила со мной. И все же она знает мое имя.

Это не к добру.

Она оглядывается по сторонам, и я не могу оторвать глаз от ее волос, от того, как они развиваются. Длинные розовые ногти постукивают по моей книге, отвлекая мое внимание.

— Прости, тебе что-нибудь нужно?

Её губы изгибаются в улыбке. Я останавливаю себя, чтобы не оглянуться через плечо — узнать, кому она улыбается. Уверена, что не мне. Я не общаюсь с популярными девушками. Я ни с кем не общаюсь.

Почему она здесь?

— Послушай... — Она оглядывается по сторонам, морщит лоб. — Почему здесь так мало мест в задней части? — Она хмурится, на мгновение исчезает, затем возвращается со стулом.

Я с ужасом и восхищением наблюдаю, как она ставит его за стол, садится и подпирает рукой подбородок, пристально глядя на меня.

— Я могу тебе чем-нибудь помочь? — Я выдавливаю из себя слова.

— О! — Она моргает. — Боже, я что, уставилась, да? Мне так жаль. Это просто... Очевидно, ты не новенькая, но я не помню, чтобы когда-либо видела тебя до сегодняшнего дня.

— До сегодняшнего дня? — У меня замирает сердце.

— Держись подальше от Рена Карлайла.

Я ничего не могу с собой поделать — смеюсь, потом прикрываю рот.

— Прости.

— Я серьезно, Илеана. Он не из тех, с кем тебе стоит дурачиться. Он съест тебя живьем.

— О, поверь мне, я делаю все, что в моих силах, чтобы не попадаться ему на пути. Я не хочу его внимания, так что тебе не о чем беспокоиться.

— Беспокоиться? — Она хмурится, затем моргает, глядя на меня. — О, нет! Нет, нет, нет. Я предупреждаю тебя держаться от него подальше не потому, что хочу его. Боже, нет! — Она вздрагивает. — У меня от него мурашки по коже. Большинство девушек избегают его. Я просто хотела сказать тебе, чтобы ты была осторожна, и, что если он когда-нибудь поставит тебя в неловкое положение, приходи и посиди с нами. Тебе не обязательно быть одной.

Я не уверена, что на это ответить. Я много лет училась в школе с этой девушкой, и это первый раз, когда она сделала мне такое предложение.

— Спасибо. — Я изо всех сил стараюсь, чтобы мои слова не прозвучали как вопрос, и, думаю, мне это удается, потому что она ослепительно улыбается мне.

— Хорошо. Мне бы не хотелось услышать, что с тобой что-то случилось, когда я могла бы помочь остановить это.

— Остановить это? Что? — Холодные пальцы страха пробегают по моей спине.

Она смотрит по сторонам, затем перегибается через стол и понижает голос.

— Карлайл и его друзья любят играть в игры... И иногда эти игры заканчиваются плохо для тех, кого они выбирают своей целью.

РЕН

— Ты вообще спал прошлой ночью? Ты ужасно выглядишь. — Монти опускается на сиденье рядом со мной. — Все еще одержим своей девушкой-призраком?

Я не отрываюсь от телефона. Еще один тупиковый поиск. Ни сообщений, ни тегов. Часы копания в базе данных жгут мне глаза, но сон — это не то, что мне нужно.

— Для тебя это проблема?

— Да, на самом деле так и есть. — Он наклоняется, понижая голос. — Я никогда не видел тебя таким. Обычно к этому моменту тебе уже скучно — интерес угасает, и ты переходишь к следующей игре.

Нико занимает стул напротив.

— Вот именно. Как было с Джессикой. Помнишь ее? Это был классический ход — заставить думать, что она сможет оплатить колледж с помощью OnlyFans, а потом наблюдать, как она влюбляется во всё это: «Ты такая умная, Джесс, такая независимая…»

— Пока папочка-пастор не получил то анонимное электронное письмо. — Ухмылка Монти становится злой. — В комплекте со скриншотами. Это было гребаное искусство. То, как она в слезах выбежала из школы. Думаешь, она все еще в частной христианской школе, в которую ее отправили?

— Или Аманда, — продолжает Нико. — Помнишь, как она считала себя особенной, потому что ты попросил ее встретиться с тобой у тебя дома? — Выражение ее лица, когда мы все появились...

— Хотя то, как она бежала по лесу, было довольно особенным. — Монти крадет мою нетронутую картошку фри. Я позволяю ему это без комментариев. Еда — это не то, чего я сейчас хочу. — Плакала о том, что она думала, что она тебе на самом деле нравится, и что она была не против, когда ты бегал за ней, а не все мы, потому что она... — Он ухмыляется, глядя на жаркое. —... хорошая девочка.

— Потом был Маркус. — Снова Нико. Очевидно, они вдвоем вспоминают наши лучшие хиты Мистер Студенческий совет пытается скрыть свои карточные долги. — Эти скриншоты квитанций по кредитной карте его отца, попадающие в почтовый ящик директора...

— О, а как насчет капитана футбольной команды прошлой весной? — Теперь Монти открыто смеется. — Как его звали? Тот, который отправлял фото члена девушке своего лучшего друга?

— Райан Мэтьюз, — подсказываю я, наконец поднимая взгляд. — Это было слишком просто. Едва ли стоило затраченных усилий.

— Именно! — Монти откидывается назад, изучая меня. — Для тебя все слишком просто. Через пару дней тебе становилось скучно, и ты переходил к следующему испытанию. Но эта девушка? — Он указывает на библиотеку. — Ты провел всю ночь, копаясь в каждой базе данных, которую смог взломать, и для чего?

— Это и делает ее такой интересной. — В моем голосе слышится резкость, которая заставляет их обоих слегка напрячься.

— Интересной? — Нико смеется. — С каких это пор ты находишь что-нибудь интересным дольше пяти минут? Ты ведешь себя как влюбленный...

Моя рука взлетает, пальцы обвиваются вокруг его горла, и я тащу его через половину стола, пока встаю. Шум в кафетерии стихает, когда я наклоняюсь вперед.

— Тщательно подбирай свои следующие слова.

— Господи, Рен. — В голосе Монти слышится неподдельное беспокойство. — Что за черт? Он не имел в виду...

Я отпускаю Нико, который потирает горло, его глаза настороженно прикованы ко мне. Страх на его лице вызывает во мне знакомый трепет, но это ничто по сравнению с тем, что я чувствую, когда смотрю на Илеану.

— Он имел в виду то, что хотел сказать. Но он ошибается. Дело не в любви.

— Тогда в чем? Потому что это не наша гребаная норма. Та второкурсница в прошлом месяце? Та, которая думала, что беременна? Ты опубликовал ее фальшивые результаты тестов в школьной социальной сети, а после уже переключился на что-то другое.

— Или помощница учителя. — В голосе Нико нет того веселья, что раньше. — Та, что спит с тренером по баскетболу. Сколько у тебя на это ушло? Два дня на то, чтобы собрать доказательства и отправить их в школьный совет?

— Томми Питерсон. — Монти указывает подбородком на стол, за которым сидят все спортсмены. — Звездный квотербек со своим тайным бойфрендом. Потребовалось всего три часа, чтобы сломить его.

— Та чирлидерша. — Нико добавляет еще одно имя. Я вздыхаю. Они не понимают намека. — Как ее звали? Ну, та, которой пришлось потом перевестись в другую школу?

— Шантель, — подсказывает Монти, облизывая губы. — Она так мило плакала, когда ты раскрыл все ее секреты миру.

Я помню Шантель. С ней было слишком легко. Слишком много фотографий в ее телефоне, слишком много секретов, которые, как она думала, были хорошо спрятаны. Потребовалось меньше недели, чтобы довести ее до слез. Но это было другое дело. Это была всего лишь игра.

Это... это нечто совершенно иное.

— Ты даже не подпускаешь нас к ней. Не хочешь делиться. Мы так не играем.

— Кто сказал, что я играю?

— Я! Это то, что мы делаем. Мы находим их слабые места, давим на них, пока они не сломаются, а затем двигаемся дальше.

— Скажи мне кое-что. Когда ты в последний раз обращал на нее внимание?

— На кого?

— На Илеану. Когда ты в последний раз смотрел на нее до этой недели?

Монти хмурится, явно пытаясь вспомнить.

— Я не знаю. Никогда?

— Именно! — Я хлопаю рукой по столу.

— И что?

— И что? Что, черт возьми, ты имеешь в виду, говоря "и что"? Она никто. Никаких социальных сетей. Ни телефона. Ни банковских счетов. Ни водительских прав. Она, блядь, не существует на бумаге. У нее нет никакого прослеживаемого следа. Она движется по этой школе, как призрак, и… Никто. Пиздец. — Мои губы изгибаются. — Во всяком случае, никто, кроме меня. Никто так сильно не старается быть невидимым без причины. И я хочу знать, в чем эта причина.

— Ты говоришь так, будто тебе действительно не все равно. Обычно это работает не так. Помнишь того парня в прошлом семестре? Тот, кто платил проституткам за секс. — Нико вновь обрел самообладание.

— Джереми, — подсказывает Монти. — Было весело наблюдать, как он извивался, когда мы пригрозили рассказать его родителям, куда на самом деле он спускает бабки.

— Это другое.

— В чем разница? — Монти давит, либо храбрый, либо чертовски глупый. — Потому что она пролила на тебя сок? Потому что она притворяется, что ее не существует? Ты, блядь, зациклен на ней. Даже для тебя это странно.

— Неужели? — Слова звучат отстраненно, когда мое внимание переключается на двери библиотеки напротив кафетерия. Я знаю, что она там, прячется от меня. Эта мысль заставляет меня улыбнуться. Пусть она думает, что в безопасности.

— Я видел, как Лотти Митчелл разговаривала с ней в библиотеке, — упоминает Нико, заметив направление моего взгляда. — Наверное, предупреждала ее о нас. О том, что случилось с Джессикой и Шантель.

Мои пальцы сжимаются, ногти впиваются в ладони под столом, но я стараюсь говорить небрежным тоном.

— А сейчас?

Я отодвигаю стул и встаю. Нико делает движение, чтобы что-то сказать, но взгляд, который я посылаю ему, останавливает его прежде, чем он открывает рот.

Я не утруждаю себя объяснениями. Пусть они строят догадки. Пусть думают, что я потерял самообладание. Скоро они сами увидят.

В библиотеке тихо, воздух насыщен обычным шепотом голосов и мягким шелестом переворачиваемых страниц. Мне не требуется много времени, чтобы найти их. Лотти Митчелл, сидящая с выпрямленной спиной за угловым столиком, ее руки аккуратно сложены на столе, когда она наклоняется, чтобы поговорить с Илеаной.

Илеана — полная противоположность. Ее плечи слегка сгорблены, палец рассеянно проводит по корешку закрытой книги, лежащей перед ней. Она не выглядит смущенной, но в ее глазах какая-то напряженность. Я наблюдаю за ней мгновение, отмечая едва уловимую напряженность в том, как она избегает смотреть Лотти прямо в глаза.

Идеально.

Я пересекаю комнату. Лотти первой поднимает взгляд, ее слова обрываются на полуслове, когда она видит меня. Выражение ее лица меняется мгновенно. Ее плечи напрягаются, пальцы сжимают стол, а взгляд быстро устремляется на Илеану, прежде чем вернуться ко мне.

— Лотти. — Я останавливаюсь прямо перед их столиком. — Ты всегда так занята распространением своих маленьких предупреждений, не так ли?

Ее щеки вспыхивают, и она натягивает слабую улыбку.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь.

— Конечно, понимаешь. — Мой голос звучит мягко, небрежно, но она уже откидывается на спинку стула, ища путь к отступлению. — Я уверен, что это именно та история, которую вы раскручиваете. Что на этот раз? Угрозы? Насилие? Или что-то более креативное?

Ее глаза расширяются, маска трескается ровно настолько, чтобы подтвердить мои подозрения. Я улыбаюсь одними зубами.

— Не волнуйся. Я здесь не для того, чтобы вмешиваться. Я просто подошла поздороваться.

Она бросает взгляд на Илеану, которая все это время молчала. Я следую за взглядом Лотти, переключая свое внимание на нее.

— Я чему-то помешал, Балерина?

Она напрягается, услышав это прозвище.

— Не называй меня так.

— О, но тебе это идет. Правда, Лотти?

Лотти переводит взгляд с нас на подругу, явно разрываясь между желанием остаться или сбежать. Я не даю ей возможности решить.

— Иди отсюда, Лотти. — Мой тон пренебрежительный, отчего ее щеки краснеют еще сильнее. — Я уверен, что у тебя есть дела поважнее.

Она колеблется мгновение, снова глядя на Илеану. Пробормотав извинение, Лотти собирает свои вещи и уходит, торопливо удаляясь по ближайшему проходу.

Я сажусь на освободившееся место, откидываюсь на спинку стула и изучаю девушку напротив меня. Она не смотрит на меня, пальцы все еще поглаживают край книги. У меня складывается отчетливое впечатление, что она не так равнодушна, как пытается казаться.

— Заводишь друзей, не так ли? — Я нарушаю молчание.

— Почему тебя это волнует? — Она не смотрит на меня.

Я тихо смеюсь.

— Волнует? Это сильно сказано. Скажем, мне любопытно.

— Ну, не стоит. — Она садится прямее. — Что бы ты себе ни думал, ты ошибаешься.

— Я так не думаю. Я знаю, что я прав. Отмечу, что Лотти и вполовину не такая храбрая, какой притворяется. Или что ты не уверена, верить ли ее словам.

Она не отвечает. Вместо этого она берет книгу и вертит ее в руках, как будто это самая интересная вещь в комнате.

— Ты же не собираешься сказать мне, чтобы я уходил?

— Это сработает? — Ее голос тихий, но в нем есть нотка, которая заставляет меня улыбнуться.

— Нет. Но я мог бы проявить уважение к твоим усилиям.

Она, наконец, смотрит на меня.

— Тебе это нравится, не так ли? Давить на людей, пока они не сломаются.

Я наклоняю голову, обдумывая ее слова.

— Обычно, да. Но это не для того, чтобы сломать тебя. Речь идет о том, чтобы выяснить, почему ты все время прячешься.

На мгновение с нее спадает маска, затем на ее лице снова появляется это тщательно скрываемое выражение. Но этого достаточно, чтобы моя улыбка стала шире.

— Ты больше не невидимка, Илеана. — Я встаю. — Лучше привыкай к этому.

Не дожидаясь ответа, я поворачиваюсь и ухожу.

Остаток дня проходит незаметно. У меня больше нет занятий с Илеаной, поэтому я остаюсь поблизости, пока не увижу, что она уходит, затем удостоверяюсь, что она видит, как я выезжаю со стоянки в противоположном направлении.

Через три квартала я паркуюсь и иду обратно пешком. Азарт охоты разливается по моим венам, но мои друзья правы — я отношусь к ней иначе, чем к нашим обычным играм.

Но речь идет не о том, чтобы сломать кого-то ради забавы. Речь идет об обладании. О том, чтобы заявить права на то, что слишком долго пряталось на виду. О предъявлении претензии.

Окна танцевальной студии темны, когда я подхожу, но до меня доносятся слабые звуки музыки. Струнные, что-то классическое.

Я подхожу к месту у окна. Вот она, двигается так, словно пытается вылезть из собственной шкуры. Ее тело изгибается, каждый шаг затягивает меня все глубже в ее орбиту. Это язык, о котором она даже не подозревает, что говорит, каждый поворот вытягивает из меня что-то темное. То, как она изгибает спину, как вытягивает руки — это вызов, и я не могу отвести взгляд. Она потеряна в своем собственном мире, не подозревая, как пристально я наблюдаю. Как многому я учусь.

Телефон оказывается у меня в руке раньше, чем я успеваю подумать. Камера фокусируется через стекло, фиксируя ее вращение в середине. Размытая, но совершенная — напряжение в ее фигуре, волосы, выбившиеся из-под резинки.

Я делаю еще одну. И еще. Каждая фотография — это улика, доказательство того, что невидимая девушка существует.

Что она настоящая.

Что она моя.

Она совершает серию прыжков, каждый из которых совершенен, но я вижу напряжение под грацией. Она напрягается сильнее, чем обычно, вероятно, пытаясь отойти от встречи со мной.

Щелчок. Ее тело зависло в воздухе.

Щелчок. Момент, когда ее ноги касаются земли.

Щелчок. То, как слегка дрожат ее руки, когда она подходит к станку.

Каждая фотография — признание. Каждое изображение — секрет, о котором она не подозревает, что делится. Но просто наблюдать, просто документировать недостаточно.

Дверь бесшумно открывается, когда я проверяю ее, и музыка усиливается, когда я прокрадываюсь внутрь.

Она потеряна в своем мире, ничего не замечает. В этом есть что-то гипнотическое, неотшлифованная грань под ее грацией. Каждым поворотом, каждым прыжком я наполовину ожидаю, что она увидит меня. Уловит отражение. Но она слишком глубоко ушла в себя.

Желание нарушить этот покой сжигает меня насквозь. Она не подозревает, в какую игру я играю, как каждый шаг сближает ее мир с моим.

Я следую за ней, позволяя ей вести, не осознавая, что ее преследуют. Мои шаги совпадают с ее, тихий ритм, который притягивает меня ближе... Ближе. Музыка усиливается, ее тело движется вместе с ней, и я приближаюсь, стирая пространство между нами.

Мои руки обвиваются вокруг ее талии в середине вращения, притягивая ее спиной к себе. Ее мягкая кожа под моими руками, ее аромат наполняет мои легкие. Моя ладонь на ее животе улавливает именно тот момент, когда у нее перехватывает дыхание.

Я опускаю голову, касаясь губами ее уха.

— Еще раз привет, Балерина.

ИЛЕАНА

Музыка увлекает меня, каждый такт закрепляет меня в движениях, которые я знаю наизусть. Мое тело помнит поток, растяжку, баланс. Здесь я могу притвориться, что Рена Карлайла не существует. Притвориться, что я не чувствую, как его глаза следят за мной в коридорах, или его голос эхом отдается в моей голове. На какое-то время я могу забыть, каково это — оглядываться через плечо.

Я усложнила сегодняшнюю рутину — больше вращений, более высокие прыжки, каждое движение требует от меня всего, что у меня есть. Мне нужен жар в мышцах, боль в груди, что угодно, лишь бы заглушить голос Лотти из библиотеки.

Карлайл и его друзья любят играть в игры.

Предупреждение крутится у меня в голове, пока я преодолеваю очередную серию поворотов. Каждое вращение стирает воспоминания об этом утре — глаза Рена, устремленные на меня у моего шкафчика, его голос, эхом отдающийся на уроке английского, прикосновения его ручки к моей спине.

И иногда эти игры заканчиваются плохо для тех, кого они выбирают своей целью.

Я толкаюсь сильнее, вращаюсь быстрее, доводя себя до крайнего изнеможения. Мои ноги движутся инстинктивно, ритм тянет меня вперед.

Но голос Лотти — не единственный, кто вторгается в мои мысли. Голос Рена тоже присутствует.

Секреты делают все интереснее, тебе не кажется? Они объединяют людей.

То, как Лотти застыла, когда он подошел, ее уверенность мгновенно испарилась. Я была ничуть не лучше, мне едва удавалось держать себя в руках. Ему даже не нужно было повышать голос — просто стоять там, улыбаясь своей приводящей в бешенство улыбкой, было достаточно, чтобы мое сердце забилось быстрее.

Ты больше не невидима, Илеана. Лучше привыкни к этому.

Я стискиваю зубы, широко раскидываю руки и начинаю прыгать, музыка толкает меня вперед.

Почему я? Почему его волновало, что я делала или не делала?

Я не из тех девушек, которые флиртуют, чтобы привлечь его внимание. Я не из тех, кто представляет собой интересную мишень.

Я снова вращаюсь, на этот раз быстрее, но воспоминание о том, как его большой палец касается моей губы, выводит меня из равновесия. Ощущение затягивается, непрошеное и нежеланное. Я все еще чувствую, как он наклонился ближе, как его дыхание согрело мою кожу.

Страх тебе к лицу.

Музыка усиливается, требуя от меня сосредоточенности, но его слова звучат громче, заглушая все. Мой ритм сбивается, всего на секунду, и я спотыкаюсь, ловя себя, прежде чем упасть. Я выпрямляюсь, но течение нарушается.

Он у меня в голове.

Это должно было принадлежать мне. Но каким-то образом Рену Карлайлу удалось отнять у меня часть этого.

Музыка наполняет комнату, резкая и требовательная, направляя каждое мое движение. Мои руки вытягиваются, тело изгибается, и на мгновение я чувствую себя невесомой, пойманной ритмом. Каждый шаг затягивает меня все дальше в поток, отгораживая от всего, что находится за пределами этого момента. Воздух касается моей кожи, прохладный и заземляющий, когда я кружусь, позволяя музыке заглушить мысли, от которых я пыталась убежать.

Сильные руки обхватывают меня за талию в середине вращения, отвлекая внимание и откидывая назад. Стена тепла прижимается к моей спине, захватывая меня в ловушку прежде, чем я успеваю отреагировать. Меня обдает запах одеколона, знакомый и ни с чем не сравнимый.

— Твой арабеск становится неаккуратным, — шепчет Рен. — У тебя слишком напряжены плечи. Ты позволяешь страху влиять на тебя.

Ужас охватывает меня, замораживая мои конечности, в то время как мой разум лихорадочно ищет выход.

Как он сюда попал? Как долго он наблюдал?

Прежде чем успеваю остановиться и обдумать последствия, я отвожу локоть назад, целясь ему в ребра. Он улавливает движение, его руки сжимаются, прежде чем развернуть меня, прижимая к зеркалу. У меня вырывается судорожный вздох, когда его руки ложатся по обе стороны от моей головы, заключая меня в клетку.

— Вот и она. — Его улыбка становится хищной и уверенной, как будто он ждал этого момента. — Я знал, что внутри тебя скрывается огонь.

— Убирайся! — Слова вырываются из моего горла прежде, чем я успеваю подумать. Гнев в моем собственном голосе пугает меня, но его это не смущает.

Вместо того, чтобы отступить, его улыбка становится шире, а голова весело наклоняется.

— Заставь меня.

Мой пульс учащается, каждый инстинкт кричит мне двигаться, бороться, но я не могу. Его присутствие ощущается как тяжелый груз, пригвоздивший меня к месту.

— Это не игра. Оставь меня в покое. — Мой голос звучит тверже.

— Зачем? — Его губы касаются моего подбородка, медленно и обдуманно, спускаясь к шее. Дрожь пробегает по мне, непроизвольная реакция на его тепло. — Почему ты репетируешь снова и снова перед аудиторией, которой не существует? Зачем притворяться, что ты не хочешь чего-то большего?

— Ты ничего обо мне не знаешь. — Я поворачиваю голову, разрывая контакт.

— Ты продолжаешь говорить себе это, Балерина. Но мы оба знаем, что ты не такая невидимая, какой хочешь казаться. — Его смех тихий, опасный. Он придвигается ближе, его грудь прижимается к моей. Я извиваюсь, пытаясь вырваться, но его бедро движется, толкаясь между моих ног. У меня перехватывает дыхание, когда он полностью заманивает меня в ловушку.

Его голос понижается, раздается тихий шепот у моего уха.

— Я знаю о предложении стипендии от Ричмондской академии танца три с половиной года назад. То, которое исчезло до того, как твой отец узнал о нём.

Моя голова откидывается назад, шок прорывается сквозь страх.

— Мое... что? О чем ты говоришь?

Он пальцами берет меня за подбородок, приподнимая лицо. Другая его рука скользит вниз по моему боку, кончики пальцев скользят по обнаженной коже под рубашкой, прикосновение легкое и нежное.

— Разве ты не знала? Миссис Рейнольдс была очень впечатлена тобой. Она хотела помочь тебе вырваться из-под папиного контроля. Жаль, что она исчезла, не успев ничего предпринять.

Эти слова, как удар под дых, выбивают меня из колеи. Воспоминания, которые я пыталась похоронить, всплывают на поверхность — Миссис Рейнольдс, ее тихая похвала, ее обещание о лучшей жизни. Мне было четырнадцать, и я была взволнована тем, что мне предложили главную роль в школьном представлении. Годы занятий балетом в школе, единственная вещь, не связанная с образованием, которую разрешали мои родители, тянулись к тому моменту. Я вернулась домой взволнованная и гордая… и вот тогда я действительно поняла, что поведение моего отца не было нормальным, что жизнь, которую я считала неизменной, не обязательно должна была быть такой. Он разорвал бланк разрешения и сказал мне, что я больше не могу посещать уроки танцев. Когда я вернулась в школу на следующий день, она ушла, а вместе с ней и слабая надежда, в которую я позволила себе поверить.

— Как ты... ты имеешь к этому какое-то отношение?

Он смеется.

— Я? Не все от меня зависит, Балерина. И я тогда не знал, кто ты такая. Но это не имеет значения, не так ли? Потому что тебя никто не спас. Ты все еще здесь.

— Меня не нужно спасать!

Его улыбка не угасает.

— Нет. Ты проделала отличную работу по выживанию. Но ты знаешь... в чем суть выживания? Это не то же самое, что жить.

Его слова проникают в меня, срезая слои, которые я годами выстраивала вокруг себя. Мое сердце болезненно колотится о ребра, страх и ярость борются внутри меня. Я пытаюсь поднырнуть под его руку, но он быстрее. Он хватает меня за запястье, разворачивая спиной к зеркалу. Его тело прижимается ко мне, как будто это стена тепла и силы, от которой мне не убежать.

— Ты встретишься со мной сегодня вечером. В восемь часов.

— Нет.

Его рука скользит к моему конскому хвосту, рывок за волосы сильный, но не болезненный, заставляя меня посмотреть на него. Его губы находятся в нескольких дюймах от моих, его взгляд прожигает меня насквозь. Другая его рука движется ниже, пальцы скользят по краю моего пояса, легкое, дразнящее прикосновение, которое заставляет меня поежиться.

— Если ты не появишься, я подойду к твоей двери. И мы оба знаем, что произойдет тогда, не так ли? Какие секреты могут открыться, если я поговорю с твоим отцом?

— Он тебе не поверит.

— Не поверит? Я могу быть очень убедительным. — Его улыбка становится жестче, тон холоднее. Его ладонь ложится на мою поясницу, притягивая меня ближе. Тепло его дыхания согревает мою кожу, и я изо всех сил стараюсь стоять на своем, не дать ему отреагировать так, как он явно ждет.

— Хочешь проверить? Может, посмотрим, что произойдет, когда я расскажу ему о тайной страсти его дочери? О том, как она бросает ему вызов и лжет о том, где была, когда поздно возвращается домой из школы? О стипендии, которую она могла бы получить?

— Не надо.

Триумф вспыхивает в его глазах, удовлетворение изгибает губы. Но на мимолетный миг появляется что-то еще — что-то почти нежное. Его рука крепче сжимает мои волосы, его губы касаются моих, так близко, что я почти чувствую его вкус.

— В восемь часов, Балерина. Не заставляй меня тебя искать.

— Где? — Я выдавливаю это слово, ненавидя то, каким маленьким оно кажется.

— Я буду ждать в конце твоей улицы. — Он отпускает меня и отступает назад.

Потеря его тепла заставляет меня дрожать. На моей коже словно клеймо, каждое место, к которому он прикасался, выжжено в моей памяти.

— О, и, Илеана? — Он останавливается в дверях, его улыбка становится мрачной, понимающей. — Я кое-что оставил в твоем шкафчике. Думай об этом как о... вдохновении... на сегодняшний вечер. Если ты собираешься перестать прятаться, тебе лучше сделать это как следует.

Дверь тихо закрывается за ним, и мои ноги подкашиваются. Я скольжу по зеркалу, пока не падаю на пол. Дрожь пробегает по мне, перехватывая дыхание и заставляя мысли кружиться, раскалываясь на фрагменты паники. Каждый следующий хуже предыдущего.

Стипендия. Миссис Рейнольдс. То, как были разрушены мои мечты.

Проходит десять минут, прежде чем я могу встать. Когда я, наконец, заставляю себя подняться, мои ноги дрожат, шаги медленные и механические, когда я направляюсь к шкафчику. Руки дрожат, когда я набираю код, и когда дверца открывается, у меня перехватывает дыхание.

Черная роза лежит поверх моих книг, ее лепестки бархатистые и темные, шипы блестят, как крошечные лезвия, в свете флуоресцентных ламп. Под ней записка, написанная жирным и безошибочным почерком.

Некоторые цветы лучше всего цветут в темноте, Балерина. Но я предпочитаю смотреть, как они извиваются на свету.

Я беру розу, морщась, когда шип вонзается в кожу. Выступает капля крови, яркая на фоне черных лепестков. От этого зрелища у меня по спине пробегает холодок, как будто сам цветок несет в себе свое обещание, невысказанное, но проигнорировать которое невозможно.

Это не угроза. Это предупреждение о его намерениях.

Он собирается вытащить меня из тени, хочу я этого или нет.

И в процессе он заставит меня истекать кровью.

Четыре с половиной часа — недостаточно времени, чтобы подумать, но слишком много времени, чтобы не чувствовать. И я снова задаюсь вопросом, не является ли игра единственным способом сохранить остальной мой мир нетронутым? Или же разоблачение его блефа все равно все разрушит.

Иногда они плохо заканчиваются.

Предупреждение Лотти эхом отдается в голове, но теперь громче, когда я смотрю на розу. На кровь. На то, как оба кажутся невероятно прекрасными, даже когда окутаны чем-то острым и жестоким.

Прямо как Рен Карлайл.

РЕН

Она у меня в голове. Не просто образ — пульс. Биение, совпадающее с моим. Ритм ее существования течет по моим венам. Она потерялась в своем мире, куда я хочу войти. Взломать его. Разрушить стены, вытащить ее наружу. Больше никаких пряток. Никаких масок. Никакой лжи.

Найти информацию о стипендии было непросто. Обычное копание в социальных сетях, общедоступных записях — все это приводило в тупик. Она не существует в цифровом мире. До сих пор я бы называл это невозможным, ведь каждый где-то существует. Это делает ее призраком. Призраком. А призраков нужно выводить на свет, нужно прижать к земле, чтобы они не могли исчезнуть снова. Мне нужен был другой способ поиска. Такой, который не включал бы онлайн-записи.

Итак, я сделал самую очевидную вещь, и часы, проведенные в школьной архивной комнате во время занятий, когда я добровольно упорядочивал файлы, роясь в древних пыльных папках, в конечном итоге принесли свои плоды. Документы Ричмондской академии танца были похожи на поиск золота, только лучше. Это была первая настоящая частичка ее натуры, которую я смог подержать в руках, что-то, что доказывало, что она больше, чем иллюзия.

Я жду, пока она выйдет из танцевальной студии, затем следую за ней на расстоянии, пока она не доходит до своего шкафчика.

Ее руки слегка дрожат, когда она набирает комбинацию, и я улыбаюсь, точно зная, что она найдет внутри. Ранее, в перерыве между занятиями, я засунул записку. Сообщение, которое она не сможет проигнорировать.

Сначала падает записка, порхая по полу. Затем роза. Шип впивается ей в палец, и я вижу, как она слегка дергает рукой, как она поглаживает его, как набухает маленькая красная бусинка. Что-то горячее и собственническое захлестывает меня. Это первый физический признак моих притязаний. Частичка меня осталась на ее коже, такая же реальная, как та, которую я оставил в ее сознании.

Идеально.

Она запихивает все обратно в свой шкафчик и с грохотом его захлопывает. Какое-то мгновение она просто стоит, прижавшись лбом к металлу, слегка дрожа.

Меня так и подмывает подойти к ней сейчас, но я сопротивляюсь. Время решает все, и сегодняшний вечер должен быть безупречным.

Четыре с половиной часа до восьми. Затем игра, в которую, по ее мнению, я играю, изменится. Это станет чем-то таким, чего она никогда не представляла.

Я провожаю ее до дома, не сводя глаз с ее фигуры. То, как она наклоняет голову, как ускоряет шаги, как постоянно оглядывается через плечо — это опьяняет. Она чувствует меня, даже если не видит. Она знает, что за ней наблюдают, и это сводит ее с ума. Я хочу подтолкнуть ее дальше. Я хочу посмотреть, смогу ли заставить ее бежать.

Она снова возится с ключами у входа в свое здание, и мне приходится нырнуть за дерево, когда она оглядывается в последний раз, прежде чем зайти внутрь. Через несколько секунд в ее спальне загорается свет, и я отслеживаю движение ее тени за занавеской.

Каждая секунда, проведенная с ней, затягивает меня глубже. Я никогда никого так не желал. Никогда не нуждался в чьем-то страхе и присутствии, чтобы наполнить меня. Инцидент с апельсиновым соком, возможно, и вызвал эту навязчивую идею, но наблюдение за ее танцем, за тем, как она превращается в нечто трансцендентное, — вот что по-настоящему зажгло меня.

Воспоминание о ее танце запечатлелось в моей памяти. Ее ноги едва касались земли, тело изгибалось и струилось, как дым. В ее движениях была спокойная грация, как будто они могли разбиться вдребезги от слишком большой силы.

Я хочу сломать ее. Не уничтожить — нет, никогда. Я хочу изменить ее, сделать своей. Мысль о том, что она танцует только для меня, о том, как это совершенство разрушается под тяжестью страха, заставляет мою кровь закипать. Причиняет мне боль. Возбуждает меня.

Я достаю телефон, чтобы отправить сообщение Монти и Нико.

ИЛЕАНА

К половине восьмого мои нервы на пределе. Каждый звук, каждая тень заставляют меня вздрагивать. Мои глаза продолжают поглядывать на часы, наблюдая, как исчезают минуты. Голос Рена бесконечно повторяется в моей голове.

Встретимся вечером. В восемь часов. Не заставляй меня тебя искать.

Я не могу перестать думать о черной розе, которую он оставил в моем шкафчике. Жало шипа все еще пульсирует, напоминая, что это не какой-то дурной сон, от которого я могу просто проснуться.

— Илеана? — Голос отца привлекает мое внимание к тому месту, где он стоит в дверях, наблюдая за мной прищуренными глазами. — Ты была очень тихой этим вечером. Что происходит?

Я заставляю свои руки не дрожать, когда ставлю последнюю тарелку на сушилку.

— Ничего, пап. Просто устала, и у меня много домашней работы. Выпускной год оказался тяжелее, чем я думала.

— Ты уверена, что дело только в этом? Ты никуда не ввязалась в школе?

На этот вопрос было бы легко ответить ранее на этой неделе. Но сейчас? Я не могу быть честной. И мне нужно заставить его поверить, что ничего не изменилось.

— Нет, я ни в чем не замешана.

Его глаза впиваются в меня, и я выдерживаю его взгляд, заставляя себя не сломаться.

— Хорошо, — говорит он наконец. — Так и должно быть. Сосредоточься на учебе.

Я прохожу мимо него и направляюсь в свою комнату, сохраняя нормальный темп, хотя все, чего я хочу, — это бежать. Как только дверь за мной закрывается, я прислоняюсь к ней и прерывисто выдыхаю. Цифры «7.45» смотрят на меня с прикроватных часов.

Следующие пятнадцать минут тянутся мучительно медленно. Я пытаюсь сосредоточиться на домашнем задании, но слова продолжают плавать у меня перед глазами. Все, о чем я могу думать, — это ухмылка Рена и темнота в его глазах, когда он загнал меня в угол в танцевальной студии. То, как он водил ручкой вверх и вниз по моему позвоночнику на уроке.

Семь пятьдесят пять.

Мое сердце колотится, ожидание становится невыносимым. Я продолжаю поглядывать в окно, почти ожидая увидеть там Рена. Страх сжимается все туже, сдавливая мою грудь, как тисками.

Семь пятьдесят восемь.

Я едва могу дышать. Кожа стянута, пульс стучит в ушах. Что, если он придет? Что, если он не придет? Незнание хуже всего на свете. Мое воображение изобилует возможностями, каждая из которых мрачнее предыдущей.

Наступает восемь часов.

Я задерживаю дыхание.

Тишина.

Ничего не происходит.

Прошло восемь ноль пять. Восемь десять.

Напряжение спадает, совсем чуть-чуть. Мои плечи начинают расслабляться, когда приближается восемь пятнадцать. Возможно, это была просто еще одна игра разума, еще один способ проникнуть мне под кожу. Может быть, он на самом деле не придет.

Восемь двадцать.

Я испускаю долгий вздох облегчения, мое тело обмякает, когда я наконец позволяю себе поверить, что все кончено.

От решительного стука во входную дверь у меня замирает сердце.

— Я открою, — зовет папа из гостиной.

Я не могу дышать. Я не могу сдвинуться с рабочего места. Мое сердце колотится о ребра, когда я пытаюсь расслышать сквозь грохот в ушах.

— Могу я вам чем-нибудь помочь? — В папином голосе звучит та резкость, которую я узнаю всякий раз, когда к нам приходят незнакомые люди.

— Добрый вечер, мистер Морено. — Спокойный голос Рен разносится по коридору, и у меня сводит желудок.

О нет.

— Меня зовут Рен Карлайл. Я здесь, чтобы увидеть Илеану.

О нет, нет, нет.

Я зажимаю рот рукой, чтобы подавить крик.

Этого не происходит. Этого не может быть.

— Она не упоминала, что ожидает посетителей.

— Школьный проект, — говорит Рен таким жизнерадостным тоном, какого я никогда раньше не слышала. — Нас назначили партнерами в начале недели. Это не займет много времени — максимум десять минут.

Тишина затягивается, отягощенная подозрительностью отца. Я представляю его лицо, то, как сужаются его глаза, пока он обдумывает, что сказать дальше.

— Уже слишком поздно. Поговори с ней завтра в школе.

Дверь окончательно закрывается, и я расслабляюсь от облегчения. Шаги приближаются к моей комнате, и я быстро склоняюсь над учебником как раз в тот момент, когда входит папа.

— Почему мальчик у двери спрашивает о тебе?

Я изображаю на лице легкое любопытство, прежде чем поднять глаза.

— Мальчик? Кто?

— Рен какой-то. Он упомянул проект. — Рот отца сжимается в жесткую линию. — Что я тебе говорил о том, как общаться с людьми?

— Я не знаю, зачем он пришел. Должно быть, он ошибся насчет того, с кем должен работать в паре.

Папа долго смотрит на меня, пока мое сердце пытается вырваться из груди. Я задерживаю дыхание, ожидая, что он окликнет меня.

— Завтра я напомню школе, что тебе нельзя заниматься совместными проектами.

Как только он уходит, я прижимаю руки к лицу, пытаясь выровнять дыхание. Все кончено. Рен попробовал свою игру и потерпел неудачу. Если мне повезет, теперь он оставит меня в покое.

Тихий стук в окно разрушает эту иллюзию.

Моя кровь превращается в лед.

Постукивание становится более настойчивым, жестче, как будто гвоздь вонзается в грань моего рассудка.

Нет. Не сейчас. Пожалуйста, нет.

Я замираю, мое сердце колотится так сильно, что заглушает все остальное. Он стучит снова, каждый звук похож на обещание. Мое тело дрожит, но на этот раз это не просто страх. Это еще и гнев, бурлящий под поверхностью.

Как он смеет?

Дрожащими пальцами я отдергиваю занавеску. Рен прислоняется к стеклу, наполовину скрытый тенью, его глаза прикованы к моим. Выражение его лица спокойно, но в его взгляде есть что-то такое, от чего меня бросает в дрожь — мрачное, безжалостное веселье. Он наслаждается этим — наблюдает, как я извиваюсь, наслаждается каждой секундой моей реакции.

— Выходи, — произносит он одними губами через стекло. — Сейчас.

Я качаю головой, отступая. Мой желудок скручивает, во мне борются страх и ярость. Я не хочу играть в эту игру, но правила принадлежат ему, и я не знаю, как их изменить.

Его костяшки пальцев снова стучат в окно. Каждый стук становится громче, вибрируя в тишине комнаты, как будто он стучится в мою душу. Его глаза не отрываются от моих, пока его пальцы проводят по стеклу, оставляя слабую полоску, отметину, которая на ощупь похожа на шрам.

Я расправляю плечи, пытаясь выровнять дыхание. Он хочет, чтобы я запаниковала. Эта мысль заставляет меня остановиться, выдержать его взгляд и притвориться, что я не дрожу внутри. Но глаза Рена блестят, темные и знающие, и у меня складывается отчетливое впечатление, что он видит меня насквозь.

— Если ты не выйдешь, прелестная Балерина. — Его голос проникает сквозь стекло, чистый и ужасающий. — Я войду. Даже если для этого мне придется разбить окно.

Мои пальцы сжимаются в кулаки.

— Ты бы не стал.

Его улыбка становится шире, почти игривой.

— Я бы не стал? — Он отступает назад, засовывая руки в карманы, но в его позе безошибочно угадывается угроза. — Может быть, вместо этого я просто еще раз поболтаю с твоим дорогим папочкой. Расскажу ему все о маленьких танцевальных представлениях.

Мое сердце останавливается. Если папа узнает о танцах — о том, что я лгала о том, что остаюсь после школы заниматься...

— Подожди! — Мои руки возятся с оконной защелкой, пальцы неуклюжие, но решительные.

Окно открывается со слабым скрипом, который звучит оглушительно в тихой ночи. Прежде чем успеваю передумать, я перекидываю ноги через подоконник. До земли недалеко — одно маленькое преимущество жизни на втором этаже, — но мои босые ноги все еще покалывает, когда они касаются холодного бетона.

Рука Рена сжимается вокруг моей руки в тот момент, когда я выпрямляюсь, его хватка словно железная. Я пытаюсь высвободиться. Его пальцы сжимаются сильнее.

— Хорошая девочка. — Его голос сочится удовлетворением. От похвалы у меня по спине пробегает непрошеная дрожь. — На минуту я подумал, что мне придется выполнить свою угрозу.

— Чего ты хочешь? — Мой голос низкий, но я горжусь тем, какой он ровный. Я встречаюсь с ним взглядом, изо всех сил стараясь не отводить глаза.

Его смех мягкий, почти насмешливый.

— Ты что, еще не поняла? — Его хватка усиливается, когда он тянет меня глубже в тень, его пальцы впиваются в мою кожу. — То, чего я хочу, — это слишком длинный список, чтобы делиться им, стоя здесь.

— Тогда почему ты здесь? Зачем ты вытащил меня на улицу?

Глаза Рена сужаются.

— О, мы здесь не останемся. — Он наклоняет голову в сторону дороги.

Я прослеживаю за его взглядом и вижу черную машину, стоящую на холостом ходу в конце улицы. Даже отсюда я могу различить две фигуры внутри.

Мое сердце замирает.

— Кто в машине? — спрашиваю я.

— Скоро узнаешь.

— Я никуда с тобой не пойду.

— Пойдешь. Просто еще не смирилась с этой мыслью.

— А что, если я закричу?

Он смеется.

— Давай.

Я снова бросаю взгляд на машину. Мой пульс стучит в ушах. Мне не следовало выходить. Я совершила ужасную ошибку.

РЕН

Она у меня.

Меня охватывает прилив удовлетворения, когда я изучаю ее лицо — вызов, смешанный со страхом, борющимся с паникой, за которым следует этот прекрасный проблеск смирения. Она знает, что попала в ловушку, но не собирается облегчать мне задачу. По крайней мере, я надеюсь, что нет.

— Садись в машину, Балерина. — Я указываю на черную "Ауди" Монти, стоящую на холостом ходу у обочины, двигатель урчит в ночи. — Если только ты не предпочитаешь альтернативу.

Ее взгляд метнулся к машине, затем снова ко мне. В глазах мелькнуло что-то — расчет, решимость. На мгновение мне кажется, что она может сбежать. Но потом она опускает глаза, и я понимаю: этот раунд за мной.

Когда она двигается, это та самая безошибочная грация, которую я так жажду. Но я вижу — трещины уже пошли. Напряжение проступает в каждом шаге. Она идет навстречу собственной гибели и ничего не может с этим поделать. И все же в ее походке есть сила, которую я не могу игнорировать, упругость, которая отказывается ломаться, и это завораживает меня, приковывает мое внимание, как ничто другое.

У дверцы машины она запинается. Ее нерешительность притягивает меня ближе, моя рука касается изгиба ее талии.

Предупреждение. Обещание.

— Передумала? — Мой голос низкий, мягкий, когда мои пальцы скользят по ее позвоночнику. Легкая дрожь в ее теле утоляет мой голод. — Это не очень хорошая идея. Подумай хорошенько.

Ее плечи напрягаются, но она не смотрит на меня.

— Почему ты пытаешься напугать меня?

— Напугать тебя? Нет, Балерина. Ты слишком умна для этого.

Ее губы сжимаются в тонкую линию, и она забирается на заднее сиденье, ее движения напряжены, она отчаянно пытается создать иллюзию достоинства. Я позволяю ей это сделать — пока. Я следую за ней, садясь ближе, чем необходимо, моя нога касается ее, когда закрывается дверь. Этот звук решает ее судьбу, и Монти отъезжает от тротуара.

Она прижимается к противоположной двери, ее взгляд прикован к проносящимся мимо уличным фонарям, их короткие вспышки не смягчают напряжения, запечатленного в ее чертах, но подчеркивают кое-что еще. Может, она и в машине, но она не сдалась на то, что я запланировал. По крайней мере, пока.

— Куда мы едем? — Ее голос напряжен. Она пытается взять себя в руки.

— Скоро увидишь. — Я стараюсь говорить легким тоном. — Но не волнуйся, сегодняшний вечер будет незабываемым.

— Это не утешает. — Она смотрит на меня, затем быстро отводит взгляд. Но не раньше, чем я замечаю страх в ее глазах.

Ее отражение в окне — образец сдержанности, напряженная челюсть выдает страх, который она так старательно пытается скрыть. Это опьяняет — видеть, как она пытается удержать себя, как спешно вяжет нити собственной устойчивости, в то время как я неспешно дергаю за каждую из них.

— Ты напряжена. — Моя рука лежит на ее запястье, пальцы обхватывают его, нежные косточки дрожат под моей хваткой. Ее пульс бьется под моим большим пальцем, дикое биение, которое она не может скрыть. — Расслабься, Балерина. Ты только усложнишь себе задачу.

Ее челюсть сжимается, тело напрягается, когда она ерзает на стуле.

— Я не напряжена. Просто... не хочу здесь находиться.

Ее честность неожиданна, и это вызывает у меня улыбку.

— То, чего ты хочешь, не имеет значения. Ты здесь. Это главное.

Я придвигаюсь ближе. Мгновение она молчит, и я наслаждаюсь тем, как поднимается и опускается ее грудь, как сжимаются кулаки на коленях. Затем ее голова слегка поворачивается.

— Зачем ты это делаешь? Я для тебя что, игра?

— Игра? Нет. Игры — это весело. Это... необходимо.

— Необходимо для кого?

— Для нас обоих.

Ее губы плотно сжимаются.

— Ты думаешь, что можешь заставить меня делать все, что захочешь. Это все?

Я смеюсь.

— Дело не в том, чтобы принуждать тебя. Дело в том, чтобы посмотреть, как долго ты сможешь сопротивляться.

Она отводит взгляд, уставившись на дорогу впереди, и не отвечает мне. Но ее молчание говорит громче, чем все, что она могла бы сказать.

Тяжелый басовый звук автомобильных динамиков пронзает тишину, Монти рукой регулирует громкость, когда ловит мой взгляд в зеркале заднего вида.

— Музыка поднимает настроение, — язвительно замечает он со слабой ухмылкой.

Я киваю, позволяя вибрациям обволакивать нас, синхронизируясь с напряжением в машине. Она отодвигается, пытаясь увеличить расстояние между нами, но я не позволяю этого, следуя за ней через сиденье.

— Ты всегда танцуешь под одни и те же песни. Как думаешь, как бы ты выглядела, перейдя на что-нибудь более мрачное?

— Под что я танцую — не твое дело.

— О, но это так. Сегодня вечером каждое твое движение принадлежит мне.

Она снова шевелится, пытаясь отодвинуться, но я завожу руку ей за спину и кладу ладонь на бедро, удерживая ее на месте. Мой большой палец находит кожу чуть выше пояса ее брюк, и она дергается от прикосновения.

— Нервничаешь?

— А ты как думаешь?

— Я думаю... — Я наклоняюсь ближе. — думаю, ты очень стараешься притвориться, что тебя это не волнует, не пугает. — Я провожу пальцем по ее шее и касаюсь бьющегося у основания пульса. — Но он говорит об обратном.

— Ты думаешь, знание этого дает тебе силу? — Ее голос напряжен, в нем сквозит страх, как бы сильно она ни пыталась его сдержать.

— Сила приходит не от знания, Балерина. Она приходит от игры.

Она не отвечает, но ее пульс учащается, я почти слышу его бешеное биение. Я прижимаюсь губами к ее шее, чуть ниже подбородка. Ее кожа теплая и мягкая. Я позволяю своим зубам коснуться ее кожи, не кусая, просто предупреждая о том, что я могу сделать. Что я буду делать.

Дорога сужается, деревья смыкаются, их ветви создают перед нами темный туннель. Она смотрит в лобовое стекло, напрягшись всем телом, когда мы подъезжаем к поместью моей семьи.

— Почти приехали. — Мои пальцы легко перебирают ее волосы, поглаживая затылок. — Ты уже чувствуешь предвкушение?

— Я просто хочу домой.

— Домой? Но тут гораздо интереснее, тебе не кажется?

Ее губы приоткрываются, но она ничего не говорит. Ей и не нужно.

Машина замедляет ход, когда Монти въезжает на подъездную дорожку.

— Добро пожаловать в мой мир. — Моя рука скользит по ее боку, пальцы задевают ребра. — Скоро ты поймешь, что он не похож на тот, к которому ты привыкла

Монти паркуется у крыльца, фары отбрасывают резкие лучи на каменный фасад. Двигатель глохнет, оставляя нас в такой густой тишине, что мы задыхаемся.

— Выходи, — говорю я, отпуская ее запястье, сжимая в последний раз.

Я открываю дверь, наблюдая за ней, выжидая — побежит ли.

Она замирает, пальцы сжаты на ручке. И, когда наконец выходит, делает это с прежней грацией, только теперь в ней — пустота. Лишь тонкая оболочка контроля, за который она из последних сил цепляется.

Я убираю волосы с ее лица, мои пальцы задерживаются на ее шее. Мурашки, поднимающиеся под моими прикосновениями, вызывают во мне трепет.

— Следуй за мной.

Она идет впереди меня, спина прямая, движения напряженные от сопротивления. Я улыбаюсь, наблюдая, как за ее страхом вспыхивает неповиновение. Она не знает, где мы. Она понятия не имеет, что я планирую. Но она делает то, что ей говорят, потому что у нее нет выбора.

Сегодня вечером она моя, нравится ей это или нет.

ИЛЕАНА

В прихожей темно. Деревянные полы отдают эхом наши шаги. Все в этом доме кричит о богатстве и власти — высокие потолки, гнетущие произведения искусства, которые, кажется, осуждающе смотрят сверху вниз, и поверхности, отполированные до ослепительного блеска.

Рен встает у меня за спиной, в то время как его друзья прикрывают меня с боков. Меня не просто ведут — меня загоняют, как добычу, попавшую в ловушку, подталкивают к неизбежному.

— Сюда. — голос Рена прорезает тишину, резкий от предвкушения. Звук обвивается вокруг меня, как поводок, тянет меня вперед, несмотря на все инстинкты, кричащие мне остановиться.

Мы проходим по затемненным коридорам, где лампы отбрасывают больше теней, чем света. Каждый шаг уводит нас все глубже в дом, и мое ощущение того, что я совершенно не в своей тарелке, становится сильнее. Все кажется неправильным — воздух слишком холодный, тишина слишком тяжелая.

Латунные настенные бра оживают, когда мы проходим мимо, их свечение создает искаженные очертания на стенах. Время от времени открытая дверь позволяет заглянуть в помещения, настолько величественные, что они кажутся чужеродными — столовая, в которой доминирует люстра, усыпанная кристаллами, библиотека, полки которой бесконечно поднимаются к сводчатым потолкам.

Но Рен не замедляется. Он ведет нас глубже, мимо дверей, которые остаются закрытыми, мимо коридоров, которые, кажется, уходят в небытие. Мой пульс стучит в ушах, громко и безжалостно, заглушая все остальное.

Мы сворачиваем в другой коридор, на этот раз увешанный фотографиями в тяжелых витиеватых рамках. В отличие от ярких работ у входа, эти черно-белые. Женщина, танцовщица, застывшая в невозможных позах, ее тело скручено в формы, не поддающиеся логике. Ее лицо скрыто, отсутствие выражения более навязчиво, чем если бы оно было видно.

По мне пробегает холодок, такое чувство, что на меня смотрят сами фотографии.

Коридор заканчивается двойными дверями, украшенными резьбой с узорами, которые, кажется, движутся в тусклом свете. Рен делает шаг вперед, и что-то в его позе меняется. Становится более сосредоточенным. Более интенсивным.

Двери бесшумно распахиваются, и нам навстречу вырывается холодный воздух. Рен поворачивает голову, его пристальный взгляд впивается в мой с такой интенсивностью, что пригвождает меня к месту.

— После тебя. — Он жестом указывает внутрь, его голос мягкий, но с нотками стали. Каждый нерв в моем теле кричит мне бежать, но тени позади меня — его друзья, молчаливые и выжидающие — не оставляют места для побега.

Я переступаю порог, и у меня перехватывает дыхание. Комната огромна, ее размеры невозможно оценить с первого взгляда. Тусклые лампы загораются одна за другой, открывая бесконечные полированные деревянные полы, сверкающие, как зеркало. И зеркала — целая стена из них отражает пространство бесконечными фрагментами, создавая лабиринт искаженных версий меня.

Это не комната. Это сцена. Ловушка. Тронный зал для дьявола.

Двери закрываются за нами с тихим щелчком, похожим на запирание тюремных ворот. Мое отражение смотрит на меня с дюжины ракурсов — маленькое, испуганное и неуместное в этом огромном пространстве.

— Оглянись вокруг, — мягко говорит Рен. — Прими все это во внимание.

Его друзья остаются у дверей, их присутствие — молчаливая угроза, в то время как Рен шагает дальше в комнату. Его движения плавные, хищные, он бесшумно ступает по полу. Он хищник, скользящий в тенях, и я — единственное, что он видит.

— Зачем ты привел меня сюда? — Мой голос звучит слабо в огромном пространстве.

Вместо ответа он достает телефон. Тихий щелчок камеры ощущается как пощечина, резкая и навязчивая.

— Этот пол, — говорит он, игнорируя мой вопрос, — был сделан на заказ. Пружинистое дерево, идеальное для танцев. Он стоит дороже, чем дома у большинства людей. — Он обвел нас жестом, его голос звучал небрежно, почти непринужденно. — А акустика? Идеальная. Каждый звук звучит именно так, как и должен звучать.

Он нажимает что-то на своем телефоне, и воздух наполняет музыка. Это не классические мелодии, к которым я привыкла — это что-то более темное, тяжелое, ритм, который вибрирует сквозь пол и проникает прямо в мою грудь.

— Нет. — Я делаю шаг назад.

— Нет? — Он подходит ближе, выражение его лица непроницаемо, но намерения безошибочны. — Ты уверена в этом? Потому что твое тело говорит об обратном.

Он прав. Мой вес перемещается вперед сам по себе, моя поза бессознательно подстраивается под музыку. Как будто ритм полностью обходит мой разум, обращаясь непосредственно к той части меня, которая живет ради движения.

— Я не буду выступать для тебя.

Он улыбается и тянется к изящной черной сумке у стены. Изнутри он достает пару балетных туфель — атлас мерцает в тусклом свете, как обещание. Он держит их за ленты, позволяя им раскачиваться в воздухе, будто маятнику гипнотизера. Это не просто обувь — они идеальны. Мой размер. Моя мечта.

— Тогда не выступай для меня. — Он кружит вокруг меня, туфли покачиваются в такт музыке. — Выступай для себя. Когда у тебя в последний раз было столько пространства? Место, чтобы по-настоящему расслабиться? Выйти за пределы той тесной маленькой студии?

Мой взгляд останавливается на туфлях, глубокая боль расцветает в моей груди. Они прекрасны, именно те, что я когда-либо хотела. И он это знает.

— Прекрати сопротивляться, — бормочет он, его голос понижается до опасного шепота. — Я видел, как ты сдерживаешься. Видел, как ты подрезаешь крылья, запирая себя в клетке в крошечной комнате. — Он подходит ближе, его тепло касается моей кожи. — Но здесь? Здесь ты могла бы летать.

Мои кулаки сжимаются, ногти впиваются в ладони. Музыка пульсирует сильнее, ее ритм проникает в мои кости. Комната вибрирует от возможностей, от свободы. И его голос шепчет, что я заслуживаю этого.

Он дьявол, искушающий Иисуса в пустыне, его слова наполнены такой тьмой, что оживляют мои нервные окончания. Его глаза удерживают мои, бросая мне вызов, уговаривая сдаться. Меня охватывает искушение.

— Твое тело уже отвечает, — говорит он, его тон сочится удовлетворением. — Я вижу это. Чувствую это. То, как ты стоишь, как подергиваются твои мышцы. Ты уже танцуешь, Балерина. Ты просто еще не сделала первого шага.

Музыка нарастает, и, вопреки себе, я чувствую, как она проникает в мои мышцы. Он прав. Пол под моими ногами идеален. Это пространство взывает к чему-то глубоко внутри меня, к чему-то, что всегда ощущалось запертым в маленькой школьной студии. Война внутри меня бушует, мое отражение показывает трещины в моей решимости.

— У тебя больше никогда не будет такого шанса, — говорит он, протягивая балетки. — Вопрос только в том, воспользуешься ли ты им.

Он останавливается передо мной, позволяя им мягко покачиваться.

— Они заслуживают настоящего танцпола. Они заслуживают того, чтобы их видели. Перестань бороться с этим.

Его слова проникают мне под кожу, разжигая что-то голодное и темное. Музыка меняется, темнеет, становится силой, требующей движения.

Моя рука двигается без разрешения, пальцы сжимают атлас. Ткань ощущается моей кожей как грех — мягкая, гладкая, перед ней невозможно устоять. Я опускаюсь на пол, надевая балетки дрожащими руками, каждый узел лент привязывает меня к нему все ближе. К этому моменту. Во тьму.

— Вот и все. — Он снова поднимает телефон, и тихий щелчок ощущается так, словно цепь сжимается вокруг моей воли. — Покажи мне, на что ты способна, когда не ограничена. Когда тебе не нужно сдерживаться.

Когда я вообще могла по-настоящему расслабиться? Как часто мне хотелось полностью отдаться танцу, не беспокоясь? Каково было бы принять это... всего один раз?

Когда я поднимаюсь, первый шаг кажется капитуляцией. Но второй? Второй кажется свободой.

Музыка нарастает, обволакивая меня, затягивая в свои глубины. Я прыгаю, кружусь — мои движения грубые и раскованные. Зеркала отражают каждый угол, каждую эмоцию, усиливая охватившее меня возбуждение.

И несмотря на все это, я чувствую на себе его взгляд.

Наблюдает. Поглощает.

В то время как камера щелкает снова и снова, запечатлевая мое погружение в его мир.

РЕН

Она великолепна.

Каждое ее движение заполняет пространство вокруг. В тусклом свете ее конечности двигаются, как жидкое серебро, превращая бальный зал в ее владения. Камера моего телефона продолжает щёлкать, но она не в силах передать суть того, что я вижу. Объектив уплощает её — оскорбление электричеству, искрящемуся в каждом её шаге. Это всё равно что пытаться удержать океан в стакане — бесполезно, разочаровывающе. То, как движется её тело, как напрягается каждый мускул с точной целью, не может быть заключено в пикселях.

— Убирайтесь. — Слова вырываются сквозь стиснутые зубы, когда я замечаю Монти и Нико у дверей. Они наблюдают за ней со слишком большим интересом, их глаза сосредоточены на том, что принадлежит мне.

— Что? — Удивление Монти очевидно. — Но...

— Выйдите. Сейчас же. — Я даже не смотрю на них, мое внимание сосредоточено на Илеане, когда она ныряет в очередной поворот, ее тело отражает свет, как тлеющий уголек. — Это не для вас.

Дверь закрывается за ними с мягким щелчком, который теряется в музыке.

Теперь остались только мы. Ее танец и мой голод, кружащиеся вместе в шторме. Воздух между нами гудит, каждый такт музыки синхронизирует ее движения с моим пульсом.

Но фотографии неправильные. Она здесь, передо мной, горит жизнью, а на изображениях от нее остались только пиксели и размытые очертания. Камера раздевает ее догола, но не так, как я хочу. В кадре не видно огня под ее кожей, дрожи в ее дыхании, того, как страх подпитывает ее грацию.

— Выше, — требую я, когда она приземляется в прыжке, мой голос прорывается сквозь музыку. — Ты сдерживаешься.

Она инстинктивно подчиняется, теряясь в темноте, в которую затягивает ее музыка. Ее следующий прыжок совершенен — ее спина выгибается дугой, тело бросает вызов силе тяжести, и на мгновение она парит в воздухе. Это зрелище выжигает меня изнутри — как шрам, зажить которому я никогда не позволю.

Мои пальцы сжимаются вокруг телефона, отчаянно желая большего, чем холодная отстраненность экрана. Я хочу прижать руки к ее коже, почувствовать напряжение в ее мышцах, ощутить жар, исходящий от ее тела. Но не сейчас.

Она снова поворачивается, ее отражение бесконечно увеличивается в зеркалах. Я кружу вокруг нее, меняя ракурсы, но где бы я ни стоял, изображения не совпадают. Они чистые. Они не могут прикоснуться к буре ее присутствия, к тому, как ее тело рассказывает историю каждым движением.

— Остановись.

Она останавливается на середине движения, грудь тяжело вздымается. Тонкая струйка пота блестит на ее коже, отражая тусклый свет, как второе свечение. Желание протянуть руку и провести по нему, прижаться губами к ее шее и ощутить вкус ее изнеможения, почти ломает меня.

— Оставайся там. — Я подхожу ближе, сокращая расстояние, пока ее тепло не проникает в меня. Мои руки скользят по ее талии, слегка меняя положение. Ее тело дрожит под моими прикосновениями — маленький бунт, которым я наслаждаюсь.

— А теперь замри.

Поза восхитительна — одна нога вытянута за спиной, руки изогнуты, как будто она баюкает что-то невидимое. Но когда я смотрю на фотографию, она безжизненна. Она не передает, как учащается ее пульс под моими пальцами, как сбивается дыхание, когда мои руки задерживаются слишком надолго.

— Еще раз. — Я отступаю, хотя это кажется потерей. — С самого начала.

Ее глаза встречаются с моими, и на самый короткий миг в них появляется вызов — искра, которая прорезает пелену страха. Это мимолетно, но зажигает во мне что-то темное. Я достаточно скоро погашу это. Но не сейчас.

Музыка снова усиливается, и она двигается, ее тело подчиняется ритму. Каждый прыжок, каждый поворот, каждый вдох разрушают ее защиту. Она слабеет, ее сопротивление рушится под тяжестью моего внимания.

Освещение в комнате неправильное. Оно не украшает ее должным образом. Тени слишком резкие, блики слишком плоские. Мне нужно оборудование получше. Что-то, что может запечатлеть румянец на ее щеках, когда она ловит мой взгляд в зеркале, то, как ее движения сбиваются, когда я подхожу слишком близко.

Сейчас она устает. Дрожь в ее конечностях стала более выраженной, дыхание неровным. Трещины в ее самообладании расширяются, и я мельком вижу то, что скрыто под ними — неукротимый хаос, ожидающий своего выхода.

Моя рука сжимается, когда она совершает очередной прыжок. Сейчас я мог бы прикоснуться к ней, обхватить рукой ее горло и почувствовать, как учащается ее пульс. Мог бы прижаться к ее спине и чувствовать каждое движение, пока она танцует. Желание горит в моих венах, но не сейчас. Сначала мне нужно запечатлеть это идеально. Владеть каждым мгновением ее танца, запечатлеть его в своем сознании так глубоко, что даже память о ней останется со мной навсегда.

— Хватит.

Я выключаю музыку, и она замирает, ее грудь вздымается, когда она пытается скрыть то, как дрожит ее тело. Но она не может спрятаться от меня. Я вижу все это. То, как страх танцует с чем-то более темным, с чем-то, чему она не позволяет себе дать название.

Я просматриваю фотографии, моя челюсть сжимается. Они — насмешка над тем, что только что произошло.

О, они показывают шаги, позы. Но им не хватает огня, того, как ее движения поют о сопротивлении и подчинении, переплетенных воедино. Они скучают по тому, как она сопротивляется мне, даже когда ее тело реагирует.

— Ты можешь идти.

Она вскидывает голову, ее глаза расширяются от недоверия. Капелька пота стекает по ее шее, и мои пальцы подергиваются от необходимости проследить за ее дорожкой.

— Что?

— Ты слышала. — Мой голос звучит небрежно, в то время как предвкушение сжимает грудь. — Ты дала мне то, что я хотел. На данный момент.

Она не двигается. Умная девочка. Она распознает ловушку, когда видит ее.

— Входная дверь в той стороне. — Я неопределенно жестикулирую, мои губы растягиваются в улыбке, которая, я знаю, заставляет ее нервничать. — Если только ты не предпочитаешь остаться?

Вспышка паники в ее глазах прекрасна. Это заставляет ее двигаться. Она пятится, ее взгляд метнулся к двери, как будто она ожидала, что та исчезнет прежде, чем она успеет до нее добраться. Когда она, наконец, поворачивается и убегает, я не останавливаю ее.

Дверь закрывается с тихим щелчком, и я достаю свой телефон.

ИЛЕАНА

Почему он сказал мне уйти? Почему он позволил мне уйти? Зачем прилагать все эти усилия, чтобы привезти меня сюда, только для того, чтобы отослать менее чем через тридцать минут?

Мое тело болит, когда я спешу по темным коридорам. Каждый мускул протестует, дрожа от изнеможения, при воспоминании о его руках на мне — формирующих, контролирующих, командующих. Его прикосновение обжигало, как клеймо, впиваясь в мою кожу. Напоминание о том, что в тот момент я принадлежала ему... полностью.

Но он отпустил меня.

В этом нет никакого смысла. Ничто из этого не имеет смысла, и неправильность этого заползает мне под кожу, зарываясь все глубже с каждым шагом.

Коридоры теперь кажутся другими — более длинными и извилистыми. Я пытаюсь вернуться по нашим следам, но в тусклом свете все расплывается. Мимо мелькают зеркала, разбивая мое отражение на кусочки. Раскрасневшаяся девушка с безумными глазами смотрит в ответ, каждый фрагмент кажется незнакомым.

Где находится входная дверь?

Звук слабого скрипа позади меня заставляет меня обернуться, мое сердце пытается вырваться через горло. Коридор пуст. Лишь мое воображение. Последствия танцев в том бальном зале, в то время как камера Рена фиксировала каждое мгновение. Призрачный щелчок камеры его телефона, кажется, отдается эхом в моих ушах, контрапунктом моему бешено колотящемуся сердцу. Но я не могу избавиться от ощущения, что за мной наблюдают. Что сам дом живой, его стены смыкаются, душат меня.

Там! Увешанный фотографиями коридор. Черно-белые танцоры все еще там, застыв посреди выступления. Но теперь их неподвижность кажется злобной, их затененные лица следят за каждым моим движением. Резкие линии их поз кажутся искаженными, передразнивающими то, как Рен заставлял меня двигаться для него, выступать перед его объективом.

Не говори глупостей. Он сказал, что ты можешь идти.

Но почему? Зачем заставлять меня танцевать, зачем отнимать у меня так много только для того, чтобы позволить мне уйти?

Я ускоряюсь, деревянные полы скрипят под моими шагами, словно оповещая о моем местонахождении. Я прохожу мимо библиотеки, ее полки возвышаются, как безмолвные часовые. Столовая со сверкающей люстрой. Каждая комната похожа на ловушку, готовую захлопнуться.

Надо мной скрипит половица.

Я замираю. Звук, кажется, разносится по всему дому, натягивая тишину. У меня перехватывает дыхание, тело сотрясается, пока я пытаюсь расслышать что-нибудь еще.

Ничего.

Но сейчас воздух кажется неправильным. Тяжелым. Как будто сам дом затаил дыхание, ожидая, выберусь ли я.

Не будь смешной. Это не фильм ужасов.

Наконец впереди появляется входная дверь, лунный свет просачивается сквозь ее стеклянные панели. Облегчение захлестывает меня, толкая вперед. Я хватаюсь за ручку и поворачиваю.

Это получается слишком легко.

Прохладный ночной воздух ударяет мне в лицо, и я выхожу на улицу. Дверь закрывается за мной с тихим щелчком, который отдается эхом, как похоронный звон.

На небе сверкают звезды, но луна — тонкий полумесяц, ее слабый свет поглощают подступающие деревья. Впереди тянется подъездная дорожка, изгибаясь, уходящая во тьму. По обе стороны возвышаются деревья, их ветви изгибаются и загибаются вверх.

В какой стороне город?

Я не помню. В машине все выглядело по-другому. Я была слишком сосредоточена на присутствии Рена рядом со мной. Его нога касалась моей, его теплое дыхание касалось моего уха, то, как его слова обвивались вокруг меня, словно петля.

Краем глаза я замечаю движение — какая-то фигура отделяется от темноты возле дома. Она движется с нарочитой медлительностью, как будто точно знает, чем это закончится.

Беги.

Я не думаю. Я не колеблюсь. Мое тело движется раньше, чем я успеваю осознать, ноги горят, когда я бегу по подъездной дорожке. Тонкий атлас балетных туфель не защищает. Каждый шаг отдается болью в моих ступнях.

— Посмотри, как двигаются эти ноги. — Голос раздается совсем рядом. Не голос Рена. Слова тихие и насмешливые, сочащиеся жестоким весельем. — Держу пари, я смогу их поймать. Держу пари, я смогу их сломать.

Мой пульс учащается. Я сворачиваю с дороги, ныряя под деревья. Ветки царапают мою кожу, рвут одежду, но я не останавливаюсь. Я не могу остановиться.

— Ее кровь так красиво смотрится на фоне ее кожи. — Откуда-то слева от меня доносится другой голос. — Давай посмотрим, сколько еще мы сможем заставить ее истекать кровью.

Я меняю направление, легкие горят, но первый голос уже впереди.

— Еще не устала? — Это насмешка — нож, нацеленный прямо на мою решимость. — Танец взял свое, не так ли? Делает тебя слабой. Он замедляет тебя.

Ослепительная вспышка света. Чей-то телефон. Остаточное изображение врезается в мое зрение, оставляя меня дезориентированной. Загорается все больше огней, создавая эффект стробоскопа в лесу, превращая каждую тень в угрозу.

— Твой страх делает тебя еще красивее. — Голос Рен прорезается сквозь хаос, ровный и спокойный. — Каждый вздох, каждое оступление усиливают твое выступление, Балерина.

Я бегу сильнее, мои ноги дрожат, но его слова цепляются за меня, прокладывая себе путь в мой разум. Он наблюдает, смакует мою панику, документирует мой ужас, как будто это еще один шедевр для его коллекции.

— Бежать некуда, Девочка-Призрак, — насмехается второй голос. Это, должно быть, Нико. — Эти леса тянутся вечно. Никто не услышит, как ты кричишь.

Еще одна вспышка света, на этот раз ближе. Я мельком вижу их лица. Усмешка Монти. Голодные глаза Нико. Хищный взгляд Рена, когда он поднимает свой телефон, чтобы запечатлеть меня.

— Думаешь, она закричит, когда мы ее поймаем? — Голос Монти сочится садистским ликованием.

— О, она будет кричать, — отвечает Рен почти нежным тоном. — Я позабочусь об этом.

Позади меня хрустит ветка, и я бегу сильнее, не обращая внимания на жжение в ногах, на боль в ступнях.

— То, что мы собираемся с тобой сделать, — шепчет Нико, в его голосе звучит обещание насилия. — Ты будешь умолять нас остановиться.

Смех эхом разносится в темноте. Низкий, насмешливый и близкий.

— Нет, она не будет. Она будет умолять меня продолжить. — Снова Рен. — Твое сердце, должно быть, колотится. Страх создает такую прекрасную музыку. Думаешь, я могу услышать это отсюда, Балерина?

— Хочешь узнать, что мы делаем с девушками, которые убегают? — Монти слева от меня.

Впереди маячит тень. Я сворачиваю, но понятия не имею, где нахожусь. Каждый шорох, каждый звук мог быть их приближением.

— Посмотри, как она дрожит. — Голос Рен шелковый, темный и вкрадчивый. — Каждое движение — танец ужаса. Ты так совершенна, когда напугана. Такая беспомощная. — Он делает паузу, и я слышу улыбку в его словах. — Кричи для меня, Илеана. Я хочу слышать тебя.

Я продираюсь сквозь заросли, шипы впиваются в кожу, оставляя свежую кровь. Она стекает по моим рукам, теплая и липкая, аромат смешивается с холодным ночным воздухом. Мое дыхание вырывается неровными рывками, зрение затуманивается, когда усталость наваливается на меня.

— Беги, прелестная Балерина. — Голос Рена обволакивает меня, темный и соблазнительный. — Беги, пока у тебя не подкосились ноги. Беги, пока не упадешь без сил. И тогда я буду там, чтобы поймать тебя. Заявлю на тебя права.

Я бегу быстрее, но мое тело подводит меня. Каждый шаг — агония, каждый вдох — борьба. Танец опустошил меня, сделал уязвимой, легкой добычей.

— Такое прекрасное представление. Но пришло время опускать занавес.

Это то, чего они хотели с самого начала. Бальный зал был всего лишь вступительным актом.

РЕН

Я почти чувствую вкус ее страха, горький и электрический в воздухе, прожигающий путь по моим венам. Каждый ее прерывистый вдох подпитывает меня, усиливая первобытный порыв, который нарастает с каждым ударом моего сердца.

Ее шаги грохочут по подлеску в ритме стаккато, который тянет меня вперед. Она рядом, и предвкушение сократить расстояние, почувствовать ее дыхание вызывает дрожь удовлетворения у меня по спине.

Монти и Нико хорошо выполняют свою часть работы, загоняя ее, как добычу, на поляну впереди. Но я остаюсь в стороне, прячусь за деревьями, отслеживая каждое ее отчаянное движение. Порыв наблюдать за ней без ее ведома, быть невидимым хищником разжигает огонь, горящий внутри меня.

Она выбегает на поляну, и лунный свет обволакивает ее, как прожектор. В ее волосах отражается серебристый свет, и на мгновение она выглядит потусторонней — как нечто, вырванное из сна, хрупкое и дикое одновременно.

Она спотыкается, но быстро приходит в себя, ее тело движется с той же инстинктивной грацией, которая пленила меня в бальном зале. Даже сейчас, несмотря на охвативший ее ужас, она двигается с точностью, которая кажется обдуманной. Как будто она была рождена для этого танца.

И это — танец. Погоня, страх, то, как она падает только для того, чтобы подняться снова. Все это часть представления, которое предназначено для меня.

— Красавица, — шепчу я достаточно громко, чтобы она услышала. Мой голос разносится по поляне, нитью затягивая ее все туже в мою паутину. — Даже сейчас ты двигаешься так, словно танцуешь.

Она оборачивается на звук, широко раскрытыми глазами вглядываясь в темноту. Ее грудь вздымается, на руках и ногах виднеются полосы крови, и ее движения становятся более хаотичными, менее контролируемыми. Но даже на ее истощение приятно смотреть.

Она спотыкается, застигнутая врасплох тем, насколько близко звучит мой голос. Страх, пробегающий рябью по ее лицу, приводит меня в трепет, темное удовольствие разливается по телу. Это опьяняющий эликсир, который обостряет мои чувства. Другие бегали по этим лесам, но никто из них не двигался так, как она. Ни один из них никогда не придавал ужасу такого изысканного вида.

Она снова убегает к деревьям, и я следую за ней. Я наслаждаюсь тем, как она борется с неизбежным, как собственное тело предает ее, спотыкаясь, дрожа, давая мне увидеть проблески ее страха.

— Скажи мне, Балерина. — Я двигаюсь параллельно ее пути. — Тебе это нравится? Когда тебя преследуют?

Ее темп замедляется, дыхание становится более неистовым, и темное возбуждение охватывает меня. Ее страх реален, но есть что-то еще. Что-то, чего она не хочет признавать. И я хочу вытащить это на свет божий.

— Твое сердце, должно быть, бешено колотится. Но это просто страх? Или есть что-то большее? Голод, который ты боишься признать?

Ее тело реагирует раньше, чем разум. Теперь она действует инстинктивно, ее отчаяние — живая, дышащая вещь, которая наполняет воздух между нами.

Мое сердце бешено колотится. Власть, которую я имею над ней — то, как ее тело движется в ответ на мое, то, как ее страх и изнеможение делают ее уязвимой, — это пьянящее, почти ошеломляющее. Мое дыхание учащается, потребность сократить расстояние между нами почти невозможно игнорировать.

Под моей ногой хрустит ветка. Она оборачивается на звук. Ее глаза дикие, зрачки расширились от адреналина, волосы беспорядочным ореолом обрамляют раскрасневшееся, залитое слезами лицо. Кровь из различных царапин покрывает ее кожу, как боевая раскраска. Она выглядит неприрученной, как нечто, принадлежащее ночи... И я не могу отвести взгляд.

Отчаянная, свирепая и опустошающе красивая.

Тепло клубится у меня в животе, обжигая слабым жаром, распространяясь по мне с внутренней интенсивностью. Я возбужден, мое тело изнывает от потребности прикоснуться к ней, почувствовать, как она дрожит подо мной. Я сжимаю челюсти, пытаясь побороть непреодолимое желание протянуть руку, взять и заявить права. Погоня опьяняет, да, но в тот момент, когда я поймаю ее... Это то, чего я жажду больше всего. Это не просто охота. Это навязчивая идея. Потребность, которая поглощает меня, которая требует, чтобы я взял ее, сломал, сделал своей.

Я бесшумно обхожу ее, оставаясь вне поля зрения.

— Разве это не то, чего ты всегда хотела? Иметь значение? Быть замеченной? Почувствовать, что ты — живая.

— Прекрати это!

Звук ее срыва вызывает во мне волну вожделения, сильную и волнующую. Она распадается, но за этим стоит что-то еще.

Мои губы растягиваются в улыбке.

— Почему? Потому что я прав? — Еще один нарочитый звук, на этот раз с другой стороны. Она снова поворачивается, вглядываясь в темноту, ее страх ощутим. — Ты так долго была в тени, а теперь на виду. Не прячешься, без масок. Я вижу тебя, каждую твою частичку, и ты не можешь это прекратить.

Луч фонарика Монти пробивается сквозь деревья, и она отворачивается от него, только чтобы, спотыкаясь, вернуться ко мне.

— Я видел, какой живой ты стала в бальном зале. — Я позволил своему голосу звучать тише, интимнее, предназначаясь только ей. — Как ты отдалась музыке, несмотря на свой страх. Потому что кто-то наконец обратил на тебя внимание. И это было приятно, не так ли? Приятно быть желанной.

Она снова бежит, но теперь ее шаги неровные. Я легко следую за ней, наслаждаясь каждым спотыканием, каждым прерывистым вздохом.

Мое тело горит от ощущений, азарт погони смешивается с более темным, первобытным инстинктом. Это вызывает дрожь удовольствия во мне. Мои пальцы сгибаются, предвкушение почти невыносимо. Я хочу поймать ее, почувствовать рядом с собой, вытянуть из нее покорность.

— Ты могла бы перестать убегать. — Я делаю предложение шепотом. — Посмотри правде в глаза. Но когда за тобой гонятся... Это вызывает привыкание, не так ли?

Из нее вырывается тихий всхлип, плечи вздрагивают от безуспешных попыток скрыть это, но она не замедляется. Ее нога цепляется за корень, и она спотыкается. Прежде чем она успевает упасть, я оказываюсь рядом и хватаю ее за руку. Я разворачиваю ее, прижимая к дереву. Удар выбивает воздух из ее легких, ее вздох превращается во всхлип, когда я прижимаюсь к ней своим телом, удерживая ее на месте.

От этого прикосновения по мне разливается электричество. Ее кожа теплая под моими пальцами, и это зажигает меня. Желание с ревом пробуждается к жизни, требуя большего. Я придвигаюсь еще ближе, наслаждаясь тем, как она борется со мной.

— А вот и ты. — В моем голосе смешиваются триумф и голод. — Поймал тебя.

Ее грудь поднимается и опускается, когда она пытается отдышаться, с каждым вдохом ее груди соприкасаются с моей грудью. Ее огромные, блестящие от страха глаза прикованы к моим, и на мгновение все остальное исчезает.

— Ты так красива, когда напугана. — Мои губы касаются ее уха. — Так беспомощна. Совершенна.

Я провожу пальцем по ее горлу, по нежной линии шеи, чувствуя, как под кожей учащается пульс, словно колибри, пытающаяся улететь. От этого ощущения меня обдает жаром, я теряю контроль.

Как долго я смогу удерживать себя от получения того, что хочу?

Жар ее тела, то, как она дрожит рядом со мной… Я не могу насытиться. Я хочу раздеть ее догола и трахнуть прямо там, где она стоит.

— Отпусти меня. — Ее голос прерывается, она дрожит так же сильно, как и ее тело.

— Зачем мне это делать? — Я провожу большим пальцем по ее подбородку, откидывая ее голову назад. — Когда ловить тебя так приятно.

Она дрожит, и я наслаждаюсь каждой дрожью, каждым прерывистым вздохом. Ее запах ошеломляет — легкий цветочный аромат, смешивающийся с потом и страхом, прилипающий к ее коже. Моя кровь горит от этого, с ревом несется по венам, требуя большего.

— Пожалуйста...

— Что "пожалуйста"? — Я опускаю голову, мои губы прокладывают дорожку вдоль ее подбородка. — Пожалуйста, отпустить тебя? Пожалуйста, перестать заставлять себя чувствовать то, в чем ты не хочешь признаваться? — Мои губы прикрывают биение пульса у основания ее шеи. — Твое сердце бешено колотится. Это ужас? Или это трепет от осознания того, что ты не можешь спрятаться от меня? От осознания того, что я вижу тебя так, как никто другой никогда не видел?

Я облизываю ее кожу, пробуя на вкус ее страх.

— Ты не сможешь спрятаться от меня, Илеана, как бы сильно ни старалась. Ты моя.

Я делаю шаг назад. Она спотыкается, ее тело обмякает от облегчения и замешательства. В тот момент, когда я отпускаю ее, мое тело жаждет притянуть ее обратно, снова почувствовать ее тепло, прижатое ко мне. Но я заставляю себя сдерживаться, отпустить ее, предвкушение только разжигает огонь внутри меня.

— Беги. — Команда звучит резко, заставляя ее вздрогнуть, ее взгляд поднимается, чтобы встретиться с моим. — Покажи мне еще раз, как страх заставляет тебя танцевать.

На мгновение она замирает, прислонившись спиной к дереву. Затем срабатывает инстинкт самосохранения, и она бросается в темноту.

Я даю ей тридцатисекундную фору, считая каждую секунду вслух, мой голос эхом разносится в тишине, тело почти вибрирует от потребности догнать. Заявить права. Обладать.

— Убежала или нет. — Слова источают мрачное обещание, разливаясь эхом по ночной тишине. — Я иду догонять.

ИЛЕАНА

Я бегу, мои легкие горят с каждым глотком воздуха, который я вдыхаю. Его команда все еще отдается эхом в моих ушах: Беги. — Мое тело повинуется инстинкту, двигаясь быстрее мысли.

Лотти предупредила меня насчёт Рена. Мне стоило прислушаться к её словам и не выходить из квартиры. Я должна была сказать отцу, что он был там.

Могла. Хотела. Должна была.

Эта глупые слова стучат в моей голове, пока я бегу, но теперь слишком поздно сожалеть. Что-то изменилось. Внутри меня что-то изменилось, и я ненавижу это. Ненавижу то, как его прикосновения все еще цепляются за мою кожу, как его слова обвиваются вокруг моего разума, как змея, обвиваясь все туже и туже, пока я не могу думать ни о чем другом.

Это просто ужас? Или трепет от того, что тебя наконец-то увидели?

Нет! Я не позволю ему вот так залезть в мои мысли. Не позволю ему заставить меня сомневаться в себе. Но мое сердце бешено колотится по причинам, которые больше не связаны исключительно со страхом, и это пугает меня больше, чем сама погоня.

Луна пробивается сквозь облака, отбрасывая странные очертания, которые, кажется, движутся и дышат вокруг меня. Мои мышцы протестующе кричат — сначала танец, теперь это. Каждый шаг посылает новую волну усталости, пульсирующую в моих костях, но мое тело движется так, словно работает на чистом адреналине, грань между страхом и чем-то еще стирается с каждым учащенным ударом сердца.

— Бег заставляет твое сердце биться быстрее. — Его голос доносится сквозь темноту. — Но что волнует тебя больше? Побег или тот факт, что ты знаешь, что я прямо за тобой?

Его слова разжигают во мне что-то горячее и опасное. Я пытаюсь надавить сильнее, чтобы убежать не только от него, но и от сбивающих с толку ощущений, которые он пробуждает. Ветки цепляются за мою одежду, царапают кожу, и каждое жало напоминает мне о том, где я нахожусь, почему убегаю. Речь идет о побеге, выживании, а не… что бы еще ни обещал его голос.

И все же моя кожа горит по причинам, которые не имеют ничего общего с бегом. Кажется, что каждый дюйм охвачен огнем, я слишком хорошо осознаю окружающий меня лес, ночь... и его.

— Ты не можешь игнорировать это вечно. — Теперь он слева от меня, движется в тенях, как будто они принадлежат ему. — То, как ты загорелась, когда я удержал тебя на месте, когда прижал к тому дереву.

— Заткнись! — Слова вырываются из меня, но они не останавливают жар, разливающийся внизу моего живота, боль, которая нарастает там, несмотря на мой страх.

Смех звучит в ответ. Не только Рена, а и остальных. Монти и Нико. Их голоса доносятся из-за деревьев, как хор охотников.

— Мне нравится, когда они сопротивляются, — говорит Монти. — Это делает погоню намного приятнее.

— Очаровательна, не правда ли? — Отвечает Нико. — Посмотри, как она думает, что сбежит от нас.

Я поворачиваю налево, отчаянно пытаясь избежать встречи с ними, но шаги раздаются в подлеске, заставляя меня изменить курс. Они загоняют меня, все плотнее смыкают круг, словно скота в загон.

— Однажды ты поблагодаришь меня за это, — говорит Рен, его голос теперь ближе, ровный и неторопливый. — Когда ты перестанешь убегать и поймешь, что я в тебе пробудил.

— Нет. — Но отрицание звучит слабо даже для моих собственных ушей.

Моя нога зацепляется за корень, и я спотыкаюсь, хватаясь за дерево для равновесия. Грубая кора впивается в ладони, удерживая меня. Но реальность меняется, становясь чем-то, чего я не узнаю. Потому что он прав — на мгновение, когда он прикоснулся ко мне, что-то во мне ожило.

— Все еще пытаешься это отрицать? — Он материализуется из тени, слишком близко, слишком внезапно. — Твоя собственная реакция выдает тебя, Балерина. То, как ты ахнула, когда я прикоснулся к тебе. Как участился твой пульс под моими пальцами.

Мое горло сжимается, когда он сокращает дистанцию, и на долю секунды я забываю о бегстве. Мою кожу покалывает там, где были его пальцы, и воспоминание о его прикосновении вызывает дрожь во мне.

Я отталкиваюсь от дерева, но рука Нико появляется из ниоткуда. Он хватает меня за руку и тянет назад, от его хватки остаются синяки. Монти появляется с другой стороны от меня.

— Осторожно. Не хотелось бы причинить вред маленькой Девочке-Призраку до того, как Рен получит от нее то, что хочет.

— Отпустите меня! — Я пытаюсь высвободиться, извиваясь взад-вперед, паника берет верх над разумом, но их руки крепко удерживают меня на месте, когда Рен подходит ближе.

О боже. О боже. Что они собираются со мной сделать?

Он медленно приближается ко мне, полуулыбка растягивает его губы. Но из-за его взгляда у меня перехватывает дыхание. Они горят с такой силой, что это приводит меня в ужас.

— Хватит. — Одно слово. Мягкое. Повелительное. И все же Монти и Нико немедленно отпускают меня.

Я отшатываюсь на шаг назад, и тут руки Рена оказываются рядом, пальцы обхватывают мои запястья и притягивают меня ближе к нему.

— Вот и огонь. — Его дыхание касается моей щеки. — Борьба внутри тебя становится намного слаще, когда ты понимаешь, что не можешь победить.

— Пожалуйста, Рен. — Я не уверена, умоляю ли я его отпустить меня или...

— Что “пожалуйста”? — Пальцы одной руки отпускают мое запястье и приподнимают. Костяшки его пальцев касаются моего горла, подбородка, а затем он приподнимает мой его, заставляя меня встретиться с ним взглядом. Один палец обводит контур моих губ. — Пожалуйста, отпустить тебя? Или, пожалуйста, заставить тебя снова почувствовать себя живой?

Я сглатываю. Он улыбается.

— Знаешь, что самое интересное во всем этом, Балерина? — Его губы касаются моих, легкая, как перышко, ласка, которая заставляет мое сердце учащенно биться. — Видеть тот момент, когда ты, наконец, осознаешь, что не боишься. — Его рот снова встречается с моим, язык облизывает мои губы, уговаривая их открыться. И я ненавижу, что они это делают, что они раздвигаются под его прикосновением, и что звук, который он издает... Низкое, удовлетворенное рычание, которое вибрирует в его груди... вызывает во мне жар.

Смех Монти разрушает чары, которые он плел вокруг меня.

— Посмотри на нее. Я думаю, ей это нравится.

— Заткнись. — Рявкает Рен, но его губы остаются на моих. Его руки скользят вниз по моим бокам, пока не достигают бедер, затем он снова захватывает мой рот.

Когда он наконец отстраняется, у меня кружится голова.

— Теперь ты понимаешь, не так ли? — Его голова наклоняется, глаза блестят. — Ты можешь бежать, ты можешь прятаться, но в конечном итоге ты всегда будешь здесь. Со мной.

Его пальцы обвиваются вокруг моего горла, и он нежно сжимает его.

— Беги еще, Илеана.

Я поворачиваюсь и убегаю, его слова клеймом остаются на моей коже. Каждый шаг уводит меня все глубже во тьму, но я не могу убежать от правды, которую он вложил в меня. Страх все еще там, но теперь к нему примешивается что-то более горячее, что-то, что делает мою кожу слишком чувствительной, а дыхание слишком учащенным.

Ветки хлещут по рукам, но я их почти не чувствую. Мой мир сузился до звука его голоса, безжалостного биения моего сердца и этого ужасающего осознания, разливающегося по моей крови. Каждая тень могла скрыть его, каждый шорох мог означать его приближение — и я ненавижу то, как мое тело ждет, напряженное, живое не только от страха.

Что со мной происходит?

Этот вопрос терзает мой разум, пока я продвигаюсь вперед, пытаясь убежать не только от него, но и от той части меня, которую он пробудил. Его слова проникают глубже, находя места, которые я держала взаперти, места, которые теперь ноют от потребности, чтобы к ним прикоснулись.

Кто-то, кто хочет тебя настолько, чтобы охотиться на тебя...

Рыдание вырывается наружу, но я не знаю почему. Я не знаю, плачу ли я от страха или от темноты, которую он вытянул из меня. Я не знаю, убегаю ли я от него или от себя, от возбуждения, которое пульсирует все жарче с каждым вздохом, с каждым ударом сердца.

Деревья ломаются, открывая поляну, залитую лунным светом. Вспыхивает надежда — открытие, выход, возможно, даже знакомая земля. Но когда я, пошатываясь, выхожу на поляну, мое сердце останавливается.

Дом вырисовывается передо мной, темный и внушительный на фоне ночного неба. Каким-то образом я бежала по кругу. Или он привел меня сюда, как хищник ведет свою добычу.

— Вот ты где. — Его голос прямо у меня за спиной, мягкий и уверенный.

Я разворачиваюсь, чтобы убежать, но его руки обвиваются вокруг меня, притягивая обратно к своей груди. Одна рука крепко прижимается к моему животу, другая обвивается вокруг горла — не сдавливает, просто держит. Утверждающе.

— Твой пульс учащается. Но мы оба знаем, что теперь это не только из-за страха, не так ли?

Моя кожа горит, каждое нервное окончание живое, сверхчувствительное. Его хватка усиливается, ладонь скользит вверх от моего живота к груди.

— Бежать больше некуда, Илеана.

РЕН

Ее пульс громыхает под моими прикосновениями, сбивчивый ритм, который выдает все, что она пытается скрыть. От погони у нее сбилось дыхание, она раскраснелась, пряди волос растрепались. Что-то первобытное пробуждается во мне при виде этого. Теперь она перестала сопротивляться, ее тело разрывается между желанием отпрянуть и прижаться ко мне. Противоречие захватывает меня.

Одна из моих рук лежит на ее груди, не просто обхватывая, а удерживая, чувствуя, как она судорожно поднимается и опускается, когда ее легким не хватает воздуха. Другая моя рука остается на ее горле, твердая, но не сдавливающая, напоминание о том, насколько она полностью в моих руках.

Она дрожит, разрываясь между ужасом и чем-то, в чем не хочет признаваться даже самой себе.

И мне это чертовски нравится. В этот момент она моя. Каждый вдох. Каждая дрожь. Каждый выдох принадлежит мне.

— Ты чувствуешь это? — Моя рука опускается с ее груди, скользя по краю футболки, дразня ткань, когда она слегка приподнимается. Она напрягается, но не отстраняется.

— Ты хочешь, чтобы я остановился? Скажи мне, и я это сделаю.

Тишина.

Она напряжена, держит себя скованно, но ничего не говорит. Не сопротивляется.

— Я так и думал. — Моя рука проникает ей под футболку. Ее кожа теплая, гладкая. Я провожу маленькими кругами по ее животу, чувствуя, как сокращаются ее мышцы, когда мои пальцы скользят выше.

— Рен... — Мое имя срывается на сдавленный шепот.

— Тссс. Позволь мне показать тебе, каково это — быть желанной.

Мои пальцы движутся выше, пока кончики не касаются нижней части ее груди. Все ее тело дергается, тихий вздох срывается с ее губ, но она не отстраняется. Не говорит мне остановиться.

— Вот и все. — Я целую изгиб ее шеи. — Позволь себе почувствовать это. Перестань бороться со мной.

Краем глаза я улавливаю какое-то движение. В поле зрения появляются Монти и Нико, их взгляды прикованы к нам.

— Они наблюдают за тобой. — Моя рука снова движется, пока я не обхватываю ее грудь через лифчик. — Они видят то же, что и я. Какая ты красивая. Как идеально ты выглядишь, когда перестаешь притворяться.

Она слегка качает головой в знак слабого отрицания, когда выгибается навстречу моей руке. Я поглаживаю большим пальцем ее сосок, и он твердеет от моего прикосновения.

— Такая чувствительная. — Я кружу вокруг ее соска, дразня его, пока ее дыхание не учащается. — К тебе когда-нибудь так прикасались раньше, Балерина? Кто-нибудь заставлял тебя чувствовать себя так же?

Ее молчание говорит мне обо всем. Отпуская ее горло, я протягиваю руку и прижимаю ладонь к ее киске.

— Тебе нравится это, не так ли? Когда к тебе прикасаются. Когда тебя видят. Когда на тебя претендуют.

У нее снова перехватывает дыхание, и я еще раз целую ее в шею. Мой язык высовывается, пробуя ее кожу на вкус, и я тихо напеваю.

— Ты приятная на вкус. Но держу пари, здесь ты еще вкуснее. — Мои пальцы сжимают ее киску через штаны для йоги.

— Рен... — Ее голос дрожит, но я улавливаю потребность, скрытую под страхом.

Я подхожу к ней сзади, прижимаюсь членом к заднице.

— Мне нравится, как ты произносишь мое имя. Чего ты хочешь?

Она не отвечает, и этого достаточно. Мои пальцы проникают под кружево ее лифчика, нащупывая обнаженную кожу. Она тихо вздыхает, ее спина непроизвольно выгибается, когда я дразню ее сосок, перекатывая его между пальцами.

— Ты совершенна. — Мой голос хриплый от желания. — То, как ты мне отвечаешь. Это чертовски опьяняет.

Монти движется где-то сбоку, и я поднимаю взгляд, ловя, как он смотрит туда, где мои пальцы играют с ее соском.

— Она не твоя. Не забывай об этом.

Он поднимает руки в притворной капитуляции, но голод в его взгляде очевиден. Это только подпитывает мое чувство собственности, мою потребность отметить ее как свою, напомнить ей и всем остальным, кому именно она принадлежит.

Мои пальцы медленно описывают круги по ее киске, и она всхлипывает, отстраняясь. Я не давлю на нее. Мне это не нужно. Я получу то, что хочу, и ожидание того стоит. Вместо этого я беру подол ее футболки между пальцами и медленно поднимаю его выше, обнажая кожу ее живота и ребер.

Ее дыхание вырывается короткими всхлипами, когда я расстегиваю лифчик, тонкое кружево почти не скрывает изгибов под ним. Я позволяю своим пальцам касаться края материала, дразня ее, чувствуя, как напрягается ее тело. Другой рукой я цепляюсь за лифчик и поднимаю его, полностью обнажая ее.

Ее вздох становится сдавленным, почти рыданием, и она прикрывается руками.

— Не смей прятаться. Теперь ты принадлежишь мне. Каждый. Дюйм. Тебя. — Я наклоняю голову к своим друзьям. — Разве тебя это не возбуждает? Знать, что они не могут прикоснуться к тому, что принадлежит мне. Они могут только смотреть.

Ее щеки приобретают более глубокий оттенок румянца.

— Твои соски такие твердые. Умоляют, чтобы их пососали, укусили, пометили. — Я сжимаю один, заставляя ее снова ахнуть, и лезу в карман за телефоном. Мне нужно сфотографировать ее, запечатлить ее реакцию, потребность, которую она изо всех сил пытается отрицать.

— Это только начало, — шепчу я ей в шею. Мои губы находят нежную кожу прямо под ее подбородком, там, где пульс бьется сильнее всего. Я оставляю поцелуй, медленный и нежный, прежде чем сильно посасывать, отмечая ее. Когда я отстраняюсь, чтобы полюбоваться делом своих рук, на ее коже образуется темный синяк, мое второе видимое требование, которое заставляет член затвердеть еще больше.

— Теперь все узнают. Каждый раз, когда они будут смотреть на тебя, они будут видеть это и точно знать, кому ты принадлежишь.

Монти прочищает горло, и я бросаю на него предупреждающий взгляд. Он ухмыляется, но не подходит ближе.

— Пора идти. — Я отпускаю ее и натягиваю футболку обратно. — Но не думай, что это конец.

Я поднимаю телефон, запечатлевая ее замешательство. Каждая фотография — трофей, свидетельство того, как я разрушил ее невидимость.

— Тебе понравилась наша маленькая игра?

Она качает головой, бросая взгляд туда, где стоят Монти и Нико.

Щелчок. Она вздрагивает, зрачки расширяются. Каждая реакция разжигает во мне что-то более темное, потребность заявить права, владеть каждой частичкой ее, в которой она не хочет признаваться.

Щелчок. Еще одна фотография — на ней запечатлено, как она наклоняет голову, чуть обнажая шею. Этого почти достаточно, чтобы заставить меня забыть о плане и взять ее прямо здесь. Почти.

Я кладу телефон в карман. Для этого мне нужны обе руки.

Ее глаза встречаются с моими, и что-то вспыхивает в них — возможно, вызов или желание. Вероятно, и то, и другое. Эта комбинация заставляет меня давить, давить до тех пор, пока она не признает то, что мы оба знаем. Я запускаю пальцы в ее волосы, сжимая достаточно крепко, чтобы удержать ее неподвижно.

— Все еще пытаешься это отрицать? — Я прижимаю большой палец к ее нижней губе, чувствуя дрожь от моего прикосновения. — Давай проверим эту теорию.

Когда я целую ее, то не нежничаю, а обладаю. Она издает тихий звук у моих губ — протест или удовольствие, не важно, и ее руки поднимаются, чтобы упереться мне в грудь. Я ловлю их, удерживая между нами, углубляя поцелуй. Вкус ее страха смешивается с чем-то более сладким, с чем-то, что она отчаянно пытается отрицать.

Это то, чего я ждал. В этот момент она понимает: от того, что между нами — не убежать. Я прикусываю губу, и ее вздох позволяет мне проникнуть глубже. У нее вкус адреналина и капитуляции, именно то, чего я жаждал.

Когда я отстраняюсь, ее губы распухли, дыхание прерывистое. Я поднимаю телефон в последний раз, запечатлевая ее припухшие от поцелуя губы, расфокусированный взгляд, то, как она наклоняется ко мне, затем останавливается.

Щелчок.

— Идеально. — Я изучаю фотографию, во мне нарастает удовлетворение. — Теперь все точно увидят, что ты скрывала.

Страх мелькает на ее лице.

— Ты бы не...

— Выложить их? — Я тихо смеюсь. — Нет, это только для меня. Пока что. — Я провожу пальцем по изгибу ее подбородка. — Но позже? Когда ты перестанешь бороться с этим? Тогда посмотрим.

Мои пальцы нащупывают край ее футболки, скользят ниже и касаются обнаженной кожи. Она дергается от прикосновения, но я крепко держу ее.

— Такая чувствительная кожа, — шепчу я ей на ухо. — У тебя красивые засосы. — Мои пальцы касаются отметин, которую я оставил у нее на шее. — Они будут первыми из многих.

Я жестом указываю Монти, который исчезает за углом дома только для того, чтобы вернуться через несколько минут на своей машине. Нико открывает пассажирскую дверь, но я отмахиваюсь от него взглядом, который говорит ему отвалить. Эта часть ночи принадлежит только мне.

— Пора домой, Балерина. — Я сажаю ее на заднее сиденье и следую за ней внутрь. — Если только ты не хочешь остаться и выяснить, что еще ты хотела бы, чтобы я сделал?

Она прижимается к двери, но я тащу ее обратно, пока она не оказывается у меня на коленях. Моя рука обвивается вокруг ее талии, пока между нами не исчезает пространство.

— Твое сердце все еще колотится. — Я прижимаю руку к ее груди. — Но мы оба знаем, что это больше не просто страх. Я чувствую, как ты реагируешь на мои прикосновения. — Я щиплю ее за сосок через лифчик.

Поездка проходит в напряженной тишине. Я держу одну руку на ее горле, в то время как мои пальцы дразнят ее соски через футболку. Каждый раз, когда она пытается отстраниться, я слегка усиливаю хватку. Напоминая о том, что теперь она моя.

Мое внимание поглощено ею — тем, как она дрожит, когда мои пальцы вырисовывают узоры на ее коже, как у нее перехватывает дыхание, когда я прижимаюсь губами к ее горлу. Каждая реакция подпитывает во мне что-то ненасытное.

Когда мы доезжаем до ее улицы, я отпускаю ее, но хватаю за руку прежде, чем она успевает открыть дверь. Ее кожа горит под моими прикосновениями.

— Сегодняшняя ночь будет преследовать тебя. — Я притягиваю ее к себе для еще одного поцелуя, медленного, глубокого, обещающего, что она еще долго о нем не забудет. — Каждый раз, когда ты закрываешь глаза, ты будешь вспоминать волнение от охоты. От того, что тебя поймали. От того, что тебя поцеловали.

Я прикусываю ее губу, вырывая у нее вздох.

— А завтра ты будешь гадать, на что еще способны эти губы.

Я отпускаю ее, и она практически вываливается из машины, торопясь сбежать. Но мы оба знаем, что на самом деле она ни от чего не убегает.

— Сладких снов, Балерина. — Она спешит к своему зданию, и я восхищаюсь тем, что даже сейчас она не может не двигаться с грацией танцовщицы. — Помни, я всегда наблюдаю.

ИЛЕАНА

Виднеется окно моей спальни, темный квадрат в кирпичной стене моей квартиры на первом этаже. Я никогда раньше не выбиралась тайком, мне никогда не нужно было пробираться обратно. Мысль о том, чтобы пролезть через него, заставляет мой желудок скручиваться от нового беспокойства.

— Не забудь проверить, нет ли монстров у тебя под кроватью.

Это голос Рена. Я оглядываюсь и вижу, что он стоит, прислонившись к машине, скрестив руки на груди. В его позе есть что-то насмешливое, как будто он знает, что я буду думать о нем еще долго после того, как он уйдет.

— Хотя, я полагаю, настоящее чудовище точно знает, где ты сейчас спишь, не так ли?

Мои пальцы нащупывают оконную раму. Я открывала ее изнутри бесчисленное количество раз, но так — никогда. Сегодня вечером мне кажется, будто я прокрадываюсь в чью-то чужую жизнь.

Одна нога впереди? Обе руки на подоконник?

Я, должно быть, выгляжу нелепо, застыв здесь и пытаясь проникнуть в свою собственную комнату. Его тихий смех подтверждает это, звук проникает в мои кости, как обещание... или угроза.

Я спотыкаюсь, когда перелезаю через него, ударяясь коленом о косяк. Стол смягчает мое падение, по комнате разносится приглушенный стук. Я замираю, затаив дыхание, ожидая шагов с другой стороны двери.

Ничего.

Я выпрямляюсь, упираясь ладонями в ноги, чтобы не упасть. Я осознаю каждый вздох, каждое движение, которое я делаю. Как будто темнота усиливает все. Он все еще где-то там. Тонкая занавеска и оконное стекло — это все, что нас разделяет. То, что раньше казалось убежищем, теперь ощущается по-другому. Тонкие стены, слабые замки, и ничего такого, что могло бы помешать ему войти, если бы он захотел.

Он знает, где я сплю.

Эта мысль громко звучит в моей голове, когда я подхожу к своей двери и прижимаюсь ухом к дереву, прислушиваясь к любым признакам того, что папа мог услышать меня.

Ни звука шагов. Ни голосов. Ничто не указывает на то, что кто-то обнаружил мое отсутствие. Мои колени почти подгибаются, напряжение спадает так быстро, что мне приходится ухватиться за дверной косяк, чтобы удержаться на ногах. Однако мое облегчение мимолетно, его уносит поток воспоминаний.

Бальный зал. Деревья. Его руки на моем теле. Его губы на моих.

Мои пальцы касаются засоса на шее.

О боже. Насколько он виден?

Я хватаю пижаму и выхожу из комнаты. При свете в ванной видно, в каком беспорядке я нахожусь. Мои волосы спутались, в них запутались веточки и листья. Царапины покрывают мои руки, и футболка безвольно свисает, порванная в тех местах, где ее разорвали ветки.

Но именно лицо заставляет мой желудок сжиматься. На моем горле темный синяк. Его невозможно игнорировать. Мой желудок сжимается при мысли о том, что скажет отец, если увидит его.

Я стаскиваю с себя одежду, морщась, когда ткань натягивается на поврежденную кожу. Балетки, которые дал мне Рен, изорваны в клочья, темные от крови и грязные. Я развязываю их дрожащими пальцами и позволяю им упасть на пол.

Горячая вода обжигает, попадая на порезы, и я стискиваю зубы. Грязь и кровь смываются, стекая по спирали в канализацию, но никакое мытье не может стереть воспоминание о его руках на мне. Я тру сильнее, не обращая внимания на боль, но этого недостаточно. Этого никогда не будет достаточно.

В конце концов вода становится холодной, и я выхожу, вытираюсь и натягиваю пижаму. Когда я возвращаюсь в свою комнату, пространство кажется меньше, воздух тяжелее. Мои пальцы снова перемещаются к горлу, обводя засос.

Почему я не позвала своего отца? Почему я здесь, сижу в тишине, вместо того, чтобы звать на помощь?

Прежде чем лечь в постель, я приседаю, проверяя, что под кроватью.

Глупо. По-детски.

Но его слова эхом отдаются в моей голове «Я всегда наблюдаю», и мне нужно быть уверенной. Ничего, кроме пыли и старых журналов. И все же, глядя на них, я чувствую себя маленькой девочкой, боящейся теней. Только теперь я знаю, что настоящие монстры не прячутся под кроватями. Они стоят у окон с темными глазами и улыбками, обещающими одновременно опасность и ложное спасение.

Оконное стекло кажется тонким, как бумага, его поверхность — слабый щит от Рена, если он захочет вернуться. Одно быстрое движение, и он мог бы вернуться, постучать в стекло, требуя, чтобы я впустила его.

Эта мысль должна была бы привести меня в ужас. Вместо этого я чувствую странный трепет, как в момент перед гран жете, когда сила тяжести ослабевает и все кажется возможным.

Я сворачиваюсь калачиком на своей кровати, уставившись в потолок. Сон остается далекой мечтой. Знакомые очертания моей комнаты меняются в темноте, создавая узоры, которые напоминают мне деревья в лунном свете.

Того, что за тобой гонятся. Того, что тебя поймали.

Как я могу пойти завтра в школу? Встретиться с ним лицом к лицу в классах и коридорах?

Будильник отсчитывает минуты до утра — момента, когда мне снова придется вернуться к своей привычной роли: девушки-невидимки с опущенными глазами и сутулыми плечами, превращающейся в простую тень на стене. Только теперь у меня есть царапины на руках, засос на шее и воспоминание о его поцелуе на моих губах.

Но самое худшее — это не то, что произошло сегодня вечером. Дело в том, что кто-то наконец заметил меня, и вместо того, чтобы ненавидеть это, я лежу здесь, проигрывая каждое мгновение, ожидая следующего раза.

РЕН

Занавеска выдает каждое ее движение, когда она проходит по своей комнате. Мой телефон фиксирует каждый поворот, каждую паузу, но слабый свет превращает ее в размытые серые тона. Она заслуживает более чётких снимков.

Три шага назад дают мне идеальный угол между уличным светом и темнотой, но этого все равно недостаточно. И близко недостаточно.

Она останавливается у окна. Ищет.

Щелчок. Еще одна дерьмовая фотография. Разрешение слишком низкое, чтобы уловить, как от ее дыхания запотевает стекло, едва уловимое напряжение в плечах. Мне нужно оборудование получше. Скоро.

Ее силуэт удаляется, затем возвращается, задевая хрупкий барьер из металла и стекла между нами. Мой большой палец пробегает по изображениям, удаляя худшее. Даже лучшие — плохи. Им не хватает того внутреннего притяжения, которое даёт возможность наблюдать за ней в реальном времени. Но пока придётся довольствоваться ими.

Щелчок.

— Ты закончил? — Из машины доносится голос Монти.

— Нет. — Мой экран заполняется ее изображением — ее шея откинута назад, плечи напряжены, каждый кадр — бледная имитация реальности. Но есть пойманные моменты, которые стоит сохранить. Стоит изучить. В ту секунду, когда страх наполнил ее глаза в бальном зале. То, как покраснела кожа, когда я прижал ее к дереву.

Она там, внутри, обнаруживает мои метки — не только ту, что у нее на горле, но и каждую царапину и ушиб в лесу. На каждой подпись, которую она не может отрицать. Не могу найти рациональное объяснение. Воспоминание о синяках на ее коже под моими пальцами заставляет меня сделать еще один шаг ближе. Камера телефона не передает, насколько потемнели эти отметины. Не показывает, насколько они глубокие. Мне нужно увидеть их лично.

Ее силуэт снова мелькает в окне. Я представляю, как ее пальцы проводят по тому месту, где мой рот коснулся ее горла, прижимаясь к покрытой синяками коже. Проверяя ее нежность. Вспоминая.

Жалкая вспышка моего телефона просто отразилась бы от стекла, выдав мое местоположение. Но скоро у меня будет подходящее оборудование. Прибор ночного видения. Идеальный зум. Все необходимое для документирования каждого ее шага.

— Серьезно, чувак. Нам лучше уйти, пока нас кто-нибудь не увидел.

Тени смещаются. Она перебирается на свою кровать. Я ищу новый ракурс, который охватывает больше её комнаты — больше пространства для создания карты. Чтобы заявить свои права. Фотографии зернистые, искажённые, но они дают мне что-то, что можно будет изучить позже. Для планирования.

Каждый снимок, который я делаю, присоединяется к остальным. Ее танец, бег, тщетная попытка спрятаться. Переживает ли она все это заново? То, как она боролась с музыкой, прежде чем сдаться? Как она убежала, когда я бросился в погоню? В тот самый момент, когда мои зубы коснулись ее кожи, и она ахнула? Идеальный звук, который я буду извлекать из нее снова и снова.

В бальном зале каждый щелчок заставлял ее вздрагивать, но она продолжала танцевать. Страх сковал ее движения, пока она не забыла обо всем, кроме музыки, моих команд и пола под ногами. Как будто она танцевала только для меня.

Фотографии показывают ее преображение — кадр за кадром, сопротивление перетекает во что-то совершенно другое. Но они упускают слишком многое. Едва уловимый сдвиг в ее дыхании. То, как расширились ее зрачки, когда я подошел ближе. Все это детали, которые мне нужно сохранить.

Где-то в ее квартире загорается свет. Пора уходить.

— Поехали.

Я отворачиваюсь, но мой большой палец продолжает двигаться по экрану. Запоминая каждую деталь, которую мне удалось запечатлеть. Изгиб ее шеи, когда она поворачивается. То, как ее руки трепещут, словно пойманные птицы. Как ее силуэт простирается по стене спальни. Сотня несовершенных образов, но каждый утоляет голод, растущий в моей груди.

Поездка проходит в тишине, пока я просматриваю сегодняшнюю коллекцию. Серия «Бальная комната» показывает ее постепенное подчинение музыке. Для меня. Эпизод «Лес» замораживает моменты ее бегства — растрепанные волосы, разорванная одежда. Затем те, где я обнажал ее грудь. Я облизываю губы. Страх делает ее еще красивее, чем когда-либо.

Но эти последние снимки из ее окна... Снимки, сделанные в моменты, когда она не могла спрятаться от объектива. Это основа того, что должно произойти. Даже с учетом ограничений телефона, здесь достаточно информации, чтобы подпитывать мои планы. Мое предвкушение.

Нико ждет на крыльце, когда мы подъезжаем, постукивая пальцами по ноге. Это движение раздражает меня. Меня раздражает все, кроме светящегося экрана в моих руках, даже если половина снимков была непригодна для использования.

— Покажи мне фотографии, — требует он, доставая мой телефон.

— Нет.

— Да ладно, ты всегда делишься. Помнишь ту чирлидершу в прошлом месяце? Как она не выдержала в кафетерии...

— Я сказал нет. — Температура между нами падает на десять градусов. Что-то в моем голосе заставляет его отступить. — Это мое.

— Господи, Рен.

Я просматриваю фотографии, которые сохранил, и дохожу до первых, до того, как она растворилась в музыке. Бесполезный кадр, в котором нет ничего важного. Ничего реального. Зернистость изображения упрощает обмен им. — Это все, что вам можно.

Они наклоняются, чтобы посмотреть, но отступают, увидев выражение моего лица. Мы всегда делились всем — фотографиями, видео, охотой, слезами, срывами. Каждая победа делилась между нами поровну.

Больше нет. Не с ней. Никогда. Эти несовершенные снимки принадлежат только мне, пока я не смогу должным образом задокументировать ее. Каждая деталь. Каждый ракурс. Каждое бессознательное движение сохранено.

— Какой у нас план? — Нико следует за мной внутрь, пытаясь вернуться на знакомую почву.

— Следить за ней. Дадим знать, что мы ее видим. — Экран моего телефона загорается новой фотографией — в тот самый момент, когда она осознала, что выйти из дома будет не так просто, как казалось. Страх. Неповиновение. Идеально, даже через дешевый объектив телефона.

— Я хочу, чтобы она переживала сегодняшний вечер с каждым вздохом. Охота. Поимка. Предъявление прав.

— А потом?

— Потом я разберу ее на части. — Мое отражение ухмыляется в ответ из затемненного окна. — Кусочек за кусочком, пока не останется ничего, кроме того, что я хочу. Пока она не перестанет притворяться, что тоже этого не хочет. И я буду документировать каждую секунду этого. Каждую трансформацию. Каждую капитуляцию.

— Мы всегда разбиваем их вместе, — тихо говорит Монти. — Вот как это работает.

— Больше нет. — Лестница не может нести меня достаточно быстро в мою комнату, к уединению с ее запечатленными моментами. Даже неровные и плохо освещенные, они взывают ко мне. — Это мое.

— Какого хрена?

— Если тебя это беспокоит, найди свою собственную игрушку. Ты знаешь, как играть без меня.

За моей спиной щелкает замок. Каждое изображение проносится по моему экрану — ее танец, бег, те моменты, которые она считала личными. Я увеличиваю изображение ее горла на каждой фотографии, борясь с цифровым шумом, представляя, как засос потемнеет к утру.

Завтра она войдёт в школу с моей меткой. Попытается прикрыть горло, наклонит голову так, чтобы никто не заметил. Но я буду знать — она там, и каждое её движение будет напоминать о том, что теперь она принадлежит мне. Другие тоже увидят доказательство того, что кто-то предъявил на неё права, что она больше не неприкосновенна. Мне понадобятся лучшие способы документировать ее реакции, ее осознание, ее медленное принятие того, как меняется ее жизнь.

Поэтажный план школы заполняет экран моего ноутбука. Каждый коридор и пустой класс стали новой возможностью. Я уже сделал перекрестные ссылки на наши классы, чтобы увидеть, какие из них у нас общие, а также маршруты между ними, где наши пути могут пересекаться. Мне не нужно выяснять, когда она останется одна. Она всегда одна.

Танцевальная студия станет ее первым убежищем, но я уже занял это место. Пометил его так же, как и ее горло.

Где еще она может попытаться спрятаться от меня? Библиотека? Задняя лестница?

Свет экрана рисует узоры на стенах, пока я запоминаю все возможные пути к ней. Между занятиями. Во время обеда. После школы. Каждое место оценивается не только с точки зрения приватности, но и с точки зрения освещения. С точки зрения ракурсов. С точки зрения того, как лучше всего запечатлеть то, что должно произойти.

Моя коллекция будет расти. Фотографии. Видео. Моменты, украденные в темных углах. Звуки вырываются из ее горла, когда она не может их сдержать. Каждая ее частичка будет моей, сохраненной в идеальной четкости. Больше никаких любительских попыток с камерой телефона. Больше никаких зернистых теней и пропущенных моментов.

Она моя. И скоро она точно поймет, что это значит.

Завтра я начну — и не остановлюсь, пока не останется ничего, кроме нас двоих и тьмы, которую мы разделим.

ИЛЕАНА

Я провожу двадцать минут перед зеркалом в ванной, используя консилер, тональный крем, шарфы… Что угодно, лишь бы скрыть засос на горле. Ничего не помогает. В итоге я достаю из шкафа старую толстовку безразмерного размера. Ничто другое не скрывает улики прошлой ночи достаточно хорошо. Засос издевается надо мной каждый раз, когда я бросаю взгляд на свое отражение — пурпурно-синий на фоне бледной кожи, его невозможно игнорировать.

Прошлая ночь кажется мне лихорадочным сном, но царапины на моих руках доказывают обратное. Когда я выхожу из спальни позавтракать, папина кофейная кружка застывает в воздухе.

— Что ты делала прошлой ночью? Я слышал стук.

— Я споткнулась в темноте, — бормочу я, изо всех сил стараясь не покраснеть.

Он хмурится.

— Мне нужно идти в школу. — Я выбегаю, прежде чем он успевает задать еще какие-нибудь вопросы.

Утренний воздух свежий и прохладный, он обжигает мне щеки, когда я быстро иду по тротуару. Я задаюсь вопросом, не подхватила ли я какую-нибудь болячку, потому что под толстовкой моя кожа горит и ее лихорадит. С каждым шагом ближе к школе мой желудок сжимается все сильнее. Надеюсь, что, придя туда пораньше, я смогу избежать встречи с ним и отложить все, что он запланировал дальше.

Когда я подхожу к школе, передо мной простирается пустая парковка. В начале недели это место казалось безопасным в своей обыденной привычности. Теперь в каждом углу таятся потенциальные угрозы. Даже танцевальная студия больше не предлагает убежища. Я не могу гарантировать, что он не будет там... наблюдать за мной.

Предупреждение Лотти звенит у меня в ушах, настойчивое и назойливое.

Карлайл и его друзья любят играть в игры... Иногда они плохо заканчиваются.

Если бы я только послушалась. Если бы я только была осторожнее. Если бы я только не позволила ему увидеть меня.

Но как я могла избежать этого? Откуда мне было знать, что он просто не забудет обо мне, как он забывает обо всех, с кем играет?

Мои шаги отдаются эхом от линолеума, когда я иду по пустым коридорам. Звук отражается, усиливая мое ощущение незащищенности.

Он уже прибыл? Его друзья где-то затаились?

Впереди маячит угол, ведущий к моему шкафчику. Я замираю, прислушиваясь к любому движению — голосам, шагам, чему угодно, что могло бы предупредить меня о его присутствии. Но все, что я слышу, — это отдаленный гул отопительной системы.

Когда я заворачиваю за угол, мой взгляд останавливается на листе бумаги, торчащем из вентиляционного отверстия моего шкафчика. Его невозможно не заметить. Ярко-белый на фоне металла. У меня перехватывает горло.

Это ничего. Просто застрявший листок бумаги, когда я вчера закрывала свой шкафчик.

Но неважно, сколько раз я это повторяю, это не уменьшает того, как скручивается мой желудок, или того, как замок дважды сопротивляется моим пальцам, прежде чем, наконец, открывается. Бумага падает на пол, как опавший лист. Я игнорирую ее, потому что внутри лежит вчерашняя черная роза. Мой палец пульсирует от воспоминаний о боли. Маленькое кровавое пятно на моем блокноте там, куда я его засунула, отчаянно пытаясь скрыть свидетельство его подношения.

Мой взгляд падает на упавшую записку. Что это? Хочу ли я вообще знать? Разум кричит мне оставить все это здесь, развернуться и убежать. Но я не могу.

Бегство не спасло меня прошлой ночью. Оно не спасет меня и сейчас.

Я наклоняюсь и хватаю записку, разворачивая ее по мере того, как выпрямляюсь. На плотной бумаге изящным почерком написано одно слово:

Моя.

Дрожь пробегает по мне, нахлынувшие воспоминания — танцы в том огромном бальном зале, в то время как его телефон фиксировал каждое движение. Бег по темному лесу, пока он охотился на меня. Давление его тела, когда он поймал меня, его пальцы, ласкающие мое тело, жар его рта...

Нет. Я не буду думать об этом.

Я мну бумагу в кулаке, оглядывая пустой коридор.

Он уже был здесь. Как рано он пришел, чтобы оставить ее? Или его друзья сделали это? Наблюдают ли они за мной сейчас, сообщая о моей реакции?

Пальцы задевают один из шипов розы, когда я засовываю оба предмета в сумку. Расцветает новая боль. Еще одна рана в тон царапинам, уже украшающим мою кожу. Сколько еще отметин он оставит на мне, прежде чем закончит?

Класс — это временное убежище. Я захожу внутрь, выбираю свое обычное место, хотя сидеть спиной к двери сейчас кажется опасным. Я прячусь за учебником, но слова сливаются воедино, бессмысленные очертания не в силах соперничать с воспоминаниями о прошлой ночи.

Другие ученики прибывают группами. Их обычная болтовня кажется нереальной на фоне моего растущего ужаса. Каждый новый входящий заставляет меня напрягаться, но ни один из них не он. Никто из них не является его другом. Они двигаются вокруг меня, как будто я невидимка, как всегда, но сейчас эта невидимость кажется неестественной, неправильной и на грани разрушения.

Как я.

Чья-то рука касается моей шеи, и все мое тело напрягается.

— Доброе утро, Балерина.

Его голос проникает в меня, опасный шепот, от которого по коже сначала пробегают мурашки, а затем я заливаюсь краской. Его тень пересекает мой стол, и он занимает место позади меня.

— Папа видел те милые царапинки, когда ты вернулась домой прошлой ночью? — Его слова разносятся достаточно далеко, чтобы я их расслышала. — Засос, который я тебе оставил? Или тебе удалось проскользнуть мимо него?

Я сжимаю челюсти, проглатывая слова, которые только подпитали бы его потребность контролировать меня. Но я не могу сдержать волну беспокойства, пробегающую по мне при воспоминании о пытливом взгляде моего отца, о лжи, которая была на вкус как пепел у меня во рту.

— Молчишь? — Он тихо смеется. — Все в порядке. Улика на твоем горле говорит сама за себя.

Мои пальцы взлетают вверх прежде, чем я успеваю себя остановить. Вспыхивает гнев, когда я быстро опускаю руку, но не раньше, чем его тихий смешок подтверждает, что он заметил.

— Как долго, по-твоему, ты сможешь это скрывать? — Собственнические нотки в его голосе заставляют мой желудок сжаться. — Должны ли мы это выяснить?

Я не знаю, какая эмоция сильнее, ужас или гнев.

— Не надо.

— Вот и твой голос. — Его голос низкий, каждое слово напоминает о его сосредоточенности. — Я уже начал по нему скучать.

— Зачем ты это делаешь? — Я не знаю, почему спрашиваю его снова. Я не знаю, почему я доставляю ему удовольствие от осознания того, что он действует мне на нервы.

— Потому что я могу, Балерина. И потому что наслаждаюсь просмотром того, как ты пытаешься бороться, когда уже знаешь итог. — Он делает паузу. Я задерживаю дыхание. — Это очаровательно.

Ученики продолжают входить, занимая свои места, но никто из них не замечает, что происходит. Никто из них не видит, насколько он владеет этим пространством между нами. Насколько он разрушил защиту, которую я воздвигла. Я хочу закричать, заставить их посмотреть, заставить их понять, но слова застревают у меня в горле.

Прибытие учителя должно принести облегчение, но я едва различаю его голос из-за грохота своего пульса. Все, на чем я могу сосредоточиться, это Рен позади меня. Тяжесть его присутствия. Воспоминание о его руках, его рте, о том, как он заставлял меня чувствовать то, о чем я никогда раньше не задумывалась.

Теперь моя толстовка с капюшоном кажется удушающей, слишком жаркой, слишком тесной. Но я не решаюсь поправить ее. Не решаюсь рисковать, снимая ее. Люди увидят засос на моем горле — свидетельство того, насколько основательно он завладел мной.

Тебе захочется большего.

Его слова прошлой ночью эхом отдаются в моей голове, и что хуже всего? Где-то глубоко внутри есть тоненький голосок, который шепчет, что, возможно, он прав.

Потому что даже сейчас, когда страх скручивает мой желудок, а его угрозы нависают надо мной, какая-то предательская часть меня помнит, какой живой я чувствовала себя, когда была им поймана. Каким наэлектризованным было его прикосновение. Как его поцелуй заставил меня забыть, всего на мгновение, о том, что я невидима.

РЕН

Она сидит неподвижно, плечи выдают ее, когда она пытается игнорировать мое присутствие. То, как напрягается ее спина, когда я ерзаю на стуле. Легкая дрожь в ее руках, когда она сжимает ручку. Мягкий шелест ткани, когда она двигается. Каждая деталь привлекает мое внимание, каждая реакция — молчаливое признание меня.

Моя записка дошла до нее. Это было написано у нее на лице, когда она прочитала ее, по тому, как ее пальцы смяли бумагу в руке. Но она сохранила ее. Точно так же, как она сохранила розу. Она могла бы выбросить их обе, но не сделала этого. Она спрятала их в свою сумку. Отметина на ее шее тоже скрыта, капюшон толстовки высоко надвинут, но постоянное ерзание раскрывает ее.

Вид того, как она пытается скрыть засос, только усиливает мое удовлетворение. Чем усерднее она пытается это сделать, тем очевиднее это становится. Каждый, кто посмотрит на нее, задастся вопросом, что она скрывает. Эта мысль заставляет меня улыбнуться.

Наклоняясь ближе, я понижаю голос, чтобы слышала только она.

— Эта толстовка, должно быть, невыносима. Вся эта толстая ткань душит такую нежную, чувствительную кожу... — Я делаю паузу, позволяя своим словам повиснуть в воздухе.

Ее ручка скользит по бумаге, неровная синяя линия пересекает ее почерк. Моя улыбка становится шире, когда ее пальцы сжимают ручку так крепко, что костяшки белеют. Такие крошечные детали, но я улавливаю каждую из них.

— Держу пари, ты чувствуешь его при каждом движении. — Мой голос мягкий, но наполненный смыслом. — Каждый раз, когда ты двигаешься, каждый раз, когда ты дышишь, ты чувствуешь, где я заявил о своих правах на тебя. Где я отметил тебя как свою.

Дрожь пробегает по ее телу — такая легкая, что любой другой мог бы этого не заметить. Но я ничего не упускаю, когда дело касается ее. Больше нет. Каждая реакция, каждый вздох, каждое едва уловимое движение ее тела. Все это мое, чтобы наблюдать, заносить в каталог, владеть.

Учитель бубнит что-то о Ромео и Джульетте, что-то о запретном желании и опасной одержимости. Если бы только он знал, что настоящий урок одержимости разыгрывается прямо здесь, в его классе.

— Мистер Карлайл? — Его голос прерывает мои мысли. — Ваши мысли о преследовании Ромео Джульетты? Это была любовь или одержимость?

Я выпрямляюсь на стуле, но мой взгляд не отрывается от шеи Илеаны.

— Кто-то может назвать это одержимостью. Но разве не это и есть настоящее желание? Потребность, настолько всепоглощающая, что заглушает все остальное? Потребность обладать полностью? Владеть каждым вздохом, каждой мыслью, каждым мгновением? — Мои губы кривятся, когда плечи Илеаны напрягаются еще сильнее. — Иногда грань между любовью и одержимостью стирается до такой степени, что разницы не остается. Пока сопротивление не становится невозможным. Истинное желание не останавливается на границах. Оно не спрашивает разрешения. Это занимает все время.

У нее перехватывает дыхание, и я знаю, что она понимает, что получила сообщение, которое я посылаю. Она знает, что я говорю не о пьесе. Она знает, о чем я ей говорю. Что я собираюсь разрушить все стены, которые она возвела, пока не останется ничего, кроме того, чего я хочу.

— Интересная мысль. — Учитель возвращается к доске, уже двигаясь дальше.

Я снова наклоняюсь вперед. Ее аромат — что-то легкое, возможно, лаванда — наполняет мои легкие, и я на мгновение закрываю глаза, наслаждаясь им.

— Прошлой ночью я тебе снился? Снилась охота? Мои руки на тебе, мои губы у твоего горла? Или, может, ты думала о моих прикосновениях где-то ещё… там, где никто другой не бывал. Я исследовал тебя, делал своей так, как ты даже не могла себе представить.

Она качает головой. Слабое отрицание, от которого моя ухмылка становится только шире.

— Лгунья. — Слово почти нежное, сочащееся мрачным весельем. — Держу пари, что так и было. Бьюсь об заклад, ты проснулась, затаив дыхание, гадая, нахожусь ли я все еще за твоим окном. Если бы я наблюдал за тем, как ты спишь, планируя, что будет дальше. Интересно, что могло бы случиться, если бы я решил влезть к тебе в окно, откинуть одеяло и воплотить эти мечты в реальность.

Еще одна дрожь пробегает по ее телу, на этот раз сильнее. Протягивая руку, я ловлю прядь ее волос между пальцами, позволяя им скользить по моей коже. Ее дыхание учащается, останавливается, снова замедляется. Она пытается держать себя в руках, но ее самоконтроль на пределе.

— Знаешь, я мог бы быть там. — Я накручиваю прядь волос на палец, наклоняясь ближе, чтобы она могла почувствовать тепло моего дыхания на своей шее. — Смотреть, как ты спишь. Ждать, когда ты проснешься. Как думаешь, ты бы почувствовала на себе мой взгляд?

У нее снова перехватывает дыхание, и я хватаю ее за волосы, чтобы слегка откинуть голову назад, движение достаточно незаметное, чтобы обнажить ее горло. Ткань ее толстовки касается моих пальцев — барьер, который я мог бы так легко сорвать.

— После уроков, — шепчу я, — ты встретишься со мной.

Она снова качает головой, на этот раз слабее. Теоретически протестует, но не более того.

— Да, именно так. — Я отпускаю ее волосы, позволяя своим пальцам скользить по ее шее, когда откидываюсь назад. — Потому что, если ты этого не сделаешь, я приду и найду тебя. А ты бы этого не хотела, не так ли? Ты же не хочешь, чтобы все видели, что происходит, когда ты меня не слушаешься.

Раздается звонок, громкий и внезапный, и она подпрыгивает. Ее движения торопливы, неистовы, когда она запихивает учебники в сумку. Она отчаянно хочет сбежать, но она не пойдет туда, куда я не хочу, чтобы она шла.

Урок, который она усвоит так или иначе.

Монти появляется в дверях, когда я встаю. — Развлекаешься?

— Всегда. — Я перекидываю сумку через плечо. — Убедись, что никто нам не помешает.

Его ухмылка становится понимающей.

— Уже договорились. Этим займется Нико.

Идеально. Уединение — это именно то, что мне нужно.

Я выхожу вслед за ней в коридор, мои глаза следят за ней, пока она лавирует в толпе. Она пытается исчезнуть, слиться с другими учениками, но для меня она выделяется. Она могла бы быть в море тысяч людей, и я все равно смог бы выделить ее.

Она думает, что у неё есть выбор — быть со мной или нет. Но его никогда не было. С самого первого дня, как она встала у меня на пути. С того момента всё стало неизбежным. Каждый шаг, каждое слово, каждое мгновение вели нас сюда.

Моя.

Звонок звенит снова, возвещая начало следующего урока. Залы быстро пустеют, оставляя меня одного. На данный момент я потерял ее из виду, но это не имеет значения. Предвкушение нарастает с каждым шагом, электричество гудит у меня под кожей.

Она придет добровольно? Или мне придется снова ее выслеживать?

В любом случае, я выигрываю.

Потому что, если она приходит сама, это означает, что она уже начинает ломаться. А если нет?

Что ж, мне всегда нравилась хорошая погоня.

ИЛЕАНА

В коридорах душно, на каждом углу потенциальная засада. Я не могу пойти в библиотеку — это слишком очевидно. Танцевальная студия еще хуже. С таким же успехом на двери можно было бы высечь его имя. Каждая секунда, которую я трачу на то, чтобы решить, где спрятаться, — это еще одна секунда, когда он может появиться и застать меня врасплох.

Мои ноги сами несут меня к аудитории, раньше, чем я успеваю осознать. Я молюсь, чтобы дверь оказалась не заперта. Когда я дотягиваюсь до неё, ручка легко поворачивается — и дверь поддаётся под моей ладонью. Утреннее солнце проникает сквозь высокие окна, отбрасывая странные фрагментарные узоры на пустые ряды кресел. Забытый реквизит и декорации ютятся по углам, окутанные пылью и тишиной. Пространство кажется огромным, но чувство клаустрофобии не покидает меня.

Я прохожу через тяжелую дверь рядом со сценой и оказываюсь в узком проходе, ведущем за кулисы. Пахнет старинными бархатными портьерами и состарившимся деревом. Драматический кружок появится здесь позже. До тех пор лабиринт разбросанных декораций станет идеальным убежищем.

Пробираясь сквозь беспорядок, я нахожу угол, где пейзаж примыкает к стене, холст задрапирован, как занавес. Отсюда я могу видеть любого приближающегося, но сама скрыта от посторонних глаз, окутанная тусклым светом и тишиной. Мое дыхание замедляется, когда я прижимаюсь спиной к стене, но мысли не утихают.

Губы Рена на моих губах — его поцелуй прошлой ночью — свежи в моей памяти. Шок от его рук на моей груди. То, как он задрал мой топ. Блеск в его глазах, когда он посмотрел на меня.

Это был мой первый поцелуй. Мое первое что-либо.

Шок от этого накатывает на меня снова.

Я касаюсь своих губ, ощущение его рта на моих все еще живо. Я никогда... никто никогда... а он просто взял и поцеловал меня. Как будто это было его право. Как будто я принадлежала ему.

Гнев вспыхивает, быстро и жарко, но страх с такой же скоростью поглощает его. У меня нет времени зацикливаться на украденных первых ощущениях или на том, что я чувствовала при его прикосновении. Не тогда, когда он мог бы охотиться за мной прямо сейчас, приближаясь с каждой секундой.

Проходят минуты. Каждый вдох кажется слишком громким в тяжелой тишине. Звенит предупредительный звонок, сигнализирующий о пяти минутах до начала следующего урока. Облегчение трепещет в моей груди — может быть, он не найдет меня здесь. Может быть, он сдастся.

Дверь со скрипом открывается, звук эхом разносится по пустой аудитории. Мое тело напрягается. Я сжимаю губы, задерживая дыхание. Эхо шагов приближается. Медленно. Размеренно. Слишком громко в пустом пространстве. Глухой звук меняется, когда он выходит на сцену.

— Ты делаешь все сложнее, чем нужно. — Голос Рена мягкий, но от него у меня по спине пробегают мурашки.

Я еще глубже забиваюсь в угол, жалея, что не могу исчезнуть.

— Тебя не было в студии. — В его голосе слышится притворное терпение. — Не было в библиотеке. Умная девочка. Быстро учишься.

Что-то перемещается на сцене, глухой скрежет дерева, скользящего по дереву. Он заглядывает за реквизит, его движения неторопливы, методичны, как у хищника, кружащего вокруг своей жертвы. Я представляю, как он крадется по аудитории, обыскивая каждое возможное укромное местечко с той целеустремленностью, которой я привыкла бояться... и предвкушать.

— Но вот чего ты не понимаешь. — Его голос теперь ближе. — Чем дальше ты бежишь, тем сильнее твоё очарование. И тем сильнее моё желание найти тебя.

Ближайшая ко мне занавеска слегка колышется. Я замираю, слишком боясь даже моргнуть.

— Каждый раз, когда ты сопротивляешься, каждый раз, когда ты убегаешь, ты делаешь это веселее. — Его слова доходят до меня сквозь темноту, каждое затягивает узел страха в моей груди. — Каждый раз, когда ты бросаешь мне вызов, это заставляет меня хотеть сломать тебя еще больше.

Дрожь пробегает по моей спине. Легкие горят от усилия задержать дыхание. Звенит последний звонок — урок начинается. Теперь никто не придет меня искать. За занавеской мелькает тень, и я прикусываю губу, чтобы не издать ни звука.

— Знаешь, о чем я думал со вчерашнего вечера? — Его голос становится ниже, грубее.

Я зажимаю рот обеими руками.

— То, как ты выглядела, когда танцевала. То, как ты бежала по лесу. То, как изменилось твое дыхание, когда я поцеловал тебя. Как идеально твоя грудь лежит в моих руках. Какими твердыми были твои соски. Тихие звуки, которые ты издавала, когда я...

— Прекрати. — Это слово вырывается прежде, чем я успеваю его остановить.

Тишина, которая следует за этим, оглушает.

— Нашел тебя, — поет он нараспев.

Я бросаюсь к выходу, пытаясь проскочить мимо него, но его рука ловит мою руку, прижимая меня спиной к стене. От удара у меня перехватывает дыхание, другой рукой он хлопает рядом с моей головой, удерживая меня в клетке.

— Бег тебе к лицу. — Его взгляд скользит по мне, глаза горят. — Потому что ловить тебя — куда приятнее.

Его пальцы скользят по моей руке, теплые и властные.

— Твоя кожа так чувствительна к моим прикосновениям. Ты не привыкла, чтобы к тебе прикасались, не так ли? Тебе все это кажется новым, правда?

Я вырываюсь, но он без усилий тянет меня обратно. Его пальцы обхватывают оба моих запястья, удерживая их над моей головой, и его тело прижимается к моему, занимая то небольшое пространство, которое у меня осталось. Его свободная рука ныряет под мою толстовку, скользя по животу. Контакт пронзает меня искрами, вызывая реакцию, которую я не могу контролировать. Мой желудок сжимается, спина выгибается дугой у стены, пытаясь избежать его прикосновений.

— Не надо... — Слово едва вырывается, прежде чем оно застревает у меня в горле, поглощаемое волной жара, распространяющейся по мне, когда его рука движется выше.

— Скажи мне остановиться. — Он опускает голову, его теплое дыхание касается моей шеи, когда его нос скользит по моей коже. — Скажи это так, словно ты это имеешь ввиду, и я остановлюсь.

Мои губы приоткрываются, но с них не срывается ни звука. Его рот находит основание моего горла, зубы нежно покусывают его. Тепло вспыхивает у меня в животе, неожиданное и незнакомое, сталкиваясь со страхом, превращая его во что-то другое.

— Скажи мне, что ты не хочешь знать, каково это, когда я прикасаюсь к тебе здесь. — Его пальцы касаются края моего лифчика. — Или здесь. — Его бедро протискивается между моими.

Я качаю головой.

— Никто никогда не прикасался к тебе так, не так ли? — Его голос теперь грубее, каждое слово вибрирует на моей коже. — Никогда не целовал тебя. Никогда не заставлял тебя чувствовать то, что чувствую я. Никто никогда не заставлял тебя чувствовать себя такой живой.

— Пожалуйста... — Я даже не знаю, о чем прошу.

Его губы захватывают мои, заглушая любой протест. Поцелуй подобен буре — ошеломляющий, всепоглощающий, требовательный. Его язык дразнит мою нижнюю губу, и, прежде чем осознаю это, я открываюсь для него, впуская его внутрь. Звук, который он издает, низкий, почти рычание, вибрирующее во мне, заставляющее гореть каждый нерв.

Его хватка на моих запястьях усиливается, другая рука исследует мое тело с сводящей с ума медлительностью. Пальцы скользят по моим ребрам, вниз по боку, вдоль позвоночника. Каждое прикосновение заставляет мое сердце биться быстрее, вырывает из меня тихие, беспомощные звуки, которые я никогда не знала, что могу издавать.

— Вот и все. — Он прерывает поцелуй, его губы нависают над моими, пока он говорит. — Отпусти. Позволь мне показать тебе все, чего ты не знала, чего тебе не хватало.

Тоненький голосок в глубине моего сознания кричит мне остановиться, дать отпор, бежать, но я не могу сосредоточиться на нем. Я не могу нормально думать, ощущая его тело напротив моего, его рот, руки. Мир сужается до нас двоих, и я теряю себя в нем, в интенсивности его прикосновений, в том, как он заставляет меня чувствовать себя живой, возбужденной и напуганной одновременно.

Его рука поднимается к моей шее, удерживая меня неподвижно, в то время как его губы скользят по моим.

— Ты моя, Илеана.

От этих слов меня пробирает дрожь. Его бедро движется, прокладывая себе путь между моих ног, чтобы потереться об меня, о ту часть меня, которая пульсирует и ноет от потребности, которую я не хочу признавать.

— Каждая твоя мысль. Каждый вздох. — Он сжимает мое горло, затем опускает руку, чтобы накрыть мою грудь. — Каждый дюйм тебя.

РЕН

Ее кожа горит под моими прикосновениями, каждая реакция — безмолвное признание, которое она отказывается произносить вслух. Тишина за кулисами окутывает нас, транслируя каждую заминку ее дыхания и каждое нервное подергивание ее тела. То, как она пытается держать себя в руках, пока я распутываю ее нить за нитью, опьяняет.

Моя рука скользит под подол ее толстовки, задирая материал все выше и выше. Ее кожа теплая, гладкая под моей ладонью, слегка подрагивающая при каждом ее неглубоком вдохе.

— Ты не сможешь спрятаться от этого. Ты не сможешь спрятаться от меня.

— Прекрати болтать!

— О, но мне нравится смотреть, как ты ерзаешь, когда я говорю. То, как твое тело выдает то, что не могут сказать твои губы. — Я поднимаю ее толстовку выше, обнажая ее кожу дюйм за дюймом. Мой рот находит ее ухо. — Я думаю, что твое тело намного честнее, чем ты есть на самом деле.

Она отстраняется, пытаясь вырваться из моих объятий, но деваться ей некуда. Мое тело держит ее в клетке, прижимая к стене, заставляя оставаться именно там, где я хочу.

— Ты чувствуешь это, не так ли? — Мои пальцы нащупывают край ее лифчика. — То, как воздух колышется между нами. То, как каждый нерв в твоем теле оживает прямо сейчас, умоляя меня. — Я покусываю мочку ее уха, вырывая у нее тихий вздох. — Я мог бы не торопиться, заставить тебя умолять. Тебе бы это понравилось?

Она качает головой, но прижимается ко мне, ее киска скользит по моему бедру. Я даже не уверен, что она осознает происходящее.

— Ты хочешь, чтобы я остановился, но ты не в силах остановить меня. — Я провожу пальцем по краю ее лифчика. Она извивается, пытаясь вырваться.

— Я ненавижу тебя. — Но яд разбавляется дрожью в ее голосе.

Я смеюсь, низко и мрачно, мои губы скользят по ее подбородку.

— Ненависть может быть восхитительной. Она обжигает так близко к страсти. Может быть, поэтому ты так дрожишь. Ты и близко не ненавидишь меня так сильно, как тебе хотелось бы.

Я запускаю руку ей под лифчик. Ее сосок твердеет под моей ладонью, и я провожу по нему ногтями. Она задыхается, ее голова откидывается на стену.

— Чувствительная. Такая отзывчивая. — Удовлетворение проходит через меня.

В этом моменте столько силы. Когда она дрожит подо мной, такая хрупкая… и моя.

Я хочу увидеть больше. Обнажить ее защиту и наблюдать, как она распадается.

— Подними свой топ. — Я хочу, чтобы она приняла участие в своем падении.

Она качает головой.

— Нет. — Вызов вспыхивает ярко и яростно в ее глазах, разжигая что-то первобытное внутри меня.

— Нет? — Я повторяю, позволяя слову повиснуть между нами. — Ты думаешь, что можешь отказать мне? — Мои зубы касаются того места, где бьется ее пульс, где я пометил ее, и я прикусываю, достаточно сильно, чтобы вырвать у нее еще один вздох. — Подними топ, или это сделаю я. — Мои пальцы сжимают ее сосок. — Ты хочешь, чтобы я тебя видел. Зачем притворяться, что нет?

Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы видеть ее лицо, плотно сжатые губы, грудь, поднимающуюся и опускающуюся с каждым неровным вдохом.

— Я не буду этого делать.

Я обхватываю пальцами ее запястье, поднося ее руку к подолу топа.

— Ты поймёшь. Сейчас — нет. Но скоро поймёшь.

Она пытается вырваться, ее тело извивается, но я не отпускаю.

— Не прячься от меня сейчас. Я хочу увидеть все. Каждую реакцию. Каждый вздох. Каждый раз, когда ты разбиваешься вдребезги.

Ее дыхание вырывается неглубокими рывками, когда я натягиваю ее толстовку повыше, обнажая лифчик. Простой белый хлопок непритязателен, и все же он делает мой член твердым.

— Такая красивая. Такая совершенная. Ты чувствуешь это? То, как горит твоя кожа под моими прикосновениями? То, как учащается твое сердцебиение, когда я подхожу так близко?

Ее губы снова приоткрываются, и на этот раз с них срывается тихий прерывистый звук. Этого достаточно, чтобы сломить меня.

Я поднимаю ее лифчик, освобождая грудь, и провожу пальцами по соскам.

— Я собираюсь кусать их, пометить, сделать своими. Но сначала... — Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы дотянуться до телефона. Ее глаза расширяются, когда она видит это, на лице появляется паника.

— Рен, остановись.

Я игнорирую ее, прижимая спиной к стене, моя рука возвращается к ее груди, когда я беру телефон.

Щелчок. Звук заставляет ее вздрогнуть, но я не останавливаюсь. Еще одна фотография, потом еще. Каждая из них запечатлевает ее в этот момент. Каждая делает ее моей.

— Ты прекрасна и в таком виде. — Я сжимаю ее сосок, вырывая из нее тихий стон. — На грани страха и желания. Я не могу дождаться, когда увижу тебя полностью уничтоженной.

По ее щеке скатывается слеза, и я ловлю ее языком.

— Ты мокрая, Илеана? Ты трешься своей киской о мою ногу, как будто в отчаянии. Ты хочешь, чтобы я заставил тебя кончить?

Она качает головой. Мои зубы оставляют горячую тропу по её шее — вверх, к уху.

— Знаешь, что я вижу, когда смотрю на тебя? Я вижу кое-кого, кто прятался так долго, что даже не знает, как держаться на свету.

Теперь ее слезы льются, и я ощущаю соленый вкус, когда мои губы обводят линию ее подбородка.

— Но я научу тебя. Я покажу тебе, каково это, когда тебя по-настоящему видят.

Она выгибается, ее тело извивается напротив моего, и я усиливаю хватку, сильнее прижимая ее к стене. Ее движения не приносят ничего, кроме разжигания жара, проходящего через меня, каждое движение и борьба усиливают потребность поглотить ее полностью.

— Почему? — Ее голос срывается. — Почему ты не оставишь меня в покое?

Сначала я не отвечаю, позволяя своей руке опуститься ниже, пока не нахожу пояс ее брюк. Все ее тело напрягается, и я наслаждаюсь тем, как она замирает, разрываясь между вызовом и страхом.

— Потому что я не могу, — говорю я наконец. — Потому что ты всю жизнь притворялась невидимой, и я здесь, чтобы лишить тебя всего этого. Сделать тебя своей, кусочек за кусочком, пока не останется ничего, кроме того, чего я хочу.

Я прикрываю ее рот поцелуем, в котором есть только обладание, доминирование, берущем все, от чего она не знает, как отказаться. Когда я отстраняюсь, ее раскрасневшееся лицо и приоткрытые губы говорят мне все, чего она не хочет показывать. От нее захватывает дух, она попала в шторм, который я создаю, и у нее нет выхода.

— Ты моя. И не важно, как сильно ты будешь сопротивляться этому, не важно, как далеко ты убежишь, я продолжу приходить за тобой.

Она не отвечает, но ее глаза закрываются. Она борется с собой, изо всех сил стараясь оставаться неподвижной, сохранить контроль. И это чертовски опьяняет — наблюдать, как она балансирует между страхом и желанием, не зная, в какую сторону сделать следующий шаг.

Это танец, в котором она пока не знает ни одного движения. Но я знаю каждый шаг. И поведу её, пока ей не останется ничего… кроме как поддаться ритму.

Я провожу большим пальцем по ее нижней губе, мой взгляд прикован к ее лицу.

— Ты думаешь, что сможешь продолжать убегать, не так ли? Но я вижу тебя, моя прелестная Балерина. — Мой голос понижается, каждое слово — обещание, окутанное тьмой. — И скоро тебе негде будет спрятаться.

Ее глаза распахиваются, в них мелькает что-то яростное — искра, которая радует и бросает мне вызов. Она отшатывается, борьба, наконец, проявляется. На мгновение я позволяю ей поверить, что она сильнее, что она может вырваться на свободу.

Я хочу увидеть, как она попытается. Почувствовать это напряжение, когда она поймет, насколько это бесполезно. Но когда она поворачивается, чтобы убежать, я хватаю ее за запястье. Недостаточно, чтобы причинить боль, но достаточно, чтобы она поняла, что я еще не закончил, и трепет контроля захлестывает меня.

— Куда-то собралась? — Мой голос низкий, насмешливый. Моя рука снова накрывает ее грудь. — Ты собираешься выбежать на улицу и позволить всем увидеть тебя в таком виде?

Ее глаза метаются в сторону в поисках выхода. Мы оба знаем, что выхода нет. Не от меня. Она пытается снова, и на этот раз я отпускаю ее. То, как она отшатывается назад, как дрожат руки, когда она поправляет одежду... Это идеально.

Она думает, что выиграла. Но на самом деле, все, что она сделала, — это шагнула глубже в мою игру.

Когда она, наконец, поворачивается и убегает, я не преследую ее.

Монти находит меня в коридоре, как раз когда я захожу на сайт магазина фотоаппаратов. Лучшие зеркальные камеры. Несколько объективов для разных условий освещения. Цена не имеет значения. Что важно, так это способность запечатлеть все. Каждое выражение лица. Каждую дрожь. Каждый неохотный шаг к тому, чтобы стать моей.

— Срань господня. Как много нулей.

— Это необходимо. — Я не отрываю взгляда от телефона. — Качество должно быть идеальным.

— Для чего? Для фотографий твоей танцующей невидимки?

— Для всего. Для каждого мгновения. Каждого вздоха. Каждой секунды, когда она думает, что она одна.

Монти останавливается, положив руку мне на плечо. Я поднимаю на него взгляд. Он хмуро смотрит на меня.

— Ты действительно серьезно относишься к ней, не так ли?

— Она другая. И я собираюсь запечатлеть каждую ее черточку, пока она не поймет, что скрывать больше нечего.

Приходит подтверждение доставки — экспресс-доставка прибудет завтра. Я уже могу представить это: объектив сфокусирован, затвор щелкает, каждый кадр запечатлевает ее борьбу, ее капитуляцию, ее все.

Мои пальцы подрагивают в предвкушении. Завтра начинается настоящая охота.

ИЛЕАНА

В один момент я стою неподвижно — в следующий уже пробираюсь сквозь толпу, сердце бешено колотится. Коридор тонет в хаосе. Люди жмутся друг к другу, смех перерастает в оглушающую какофонию, сверлящую мне мозг. Всё это — как шторм, от которого невозможно скрыться. Каждый звук — слишком громкий. Каждое движение — слишком близко. Грудь сжимается, дыхание сбивается, и паника подступает к самому горлу.

Его голос, его прикосновения, то, как его глаза видели меня насквозь. Все это по-прежнему здесь, прилипает ко мне, как вторая кожа — отметина, которую я не могу стереть. Я задеваю кого-то плечом, и бормочу извинения, едва замечая их реакцию.

Коридор вращается вокруг меня, все направления перекрыты людьми. Их лица сливаются воедино, безразличные, не подозревающие о моей панике. Стены смыкаются. Давка людей заставляет меня хватать ртом воздух.

Мне нужно куда-нибудь. Куда угодно.

Впереди появляется дверь туалета для персонала, и я протискиваюсь внутрь, прежде чем дверь за мной захлопывается. Тишина шокирует мои перевозбужденные чувства. Мои пальцы сжимают холодный фарфор раковины, ноги угрожают подогнуться подо мной.

Мое отражение в зеркале колеблется. Не из-за слез, а потому, что я не могу смотреть себе в глаза. Вместо этого его образ стоит передо мной, запечатленный в уголках моего сознания. Как бы сильно я ни старалась прогнать его, он не уходит.

Я отступаю в кабинку, пока кто-нибудь не вошел, запираю ее за собой и падаю на пол. Падаю на пол. Колени прижаты к груди, ладони — к рёбрам, желая, чтобы мое сердце замедлило ритм. Это не работает. Каждый вдох — это борьба. Я чувствую, что тону. Я не могу вынырнуть на поверхность, и вода продолжает заполнять мои легкие.

Один — вдох.

Два — выдох.

Три — вдох.

Четыре — выдох.

Ритм подводит меня, паника пробирается под кожу, сжимает хватку. Я прижимаю кулак ко рту, зубы впиваются в костяшки пальцев. Такое чувство, что все вокруг рушится. Я хочу закричать, но звук застревает у меня в горле.

Я ненавижу его. Я ненавижу, что он залез мне под кожу, что я не могу перестать прокручивать все в голове.

Я все еще чувствую его прикосновения, и это должно вызывать у меня отвращение. Я хочу, чтобы это вызывало отвращение. По коже должны бежать мурашки — от ужаса, от ненависти. Но вместо этого она горит. Пылает, как напоминание о том, как глубоко он проник. Как много места он занял в моем сознании.

Я ненавижу это. Я ненавижу его.

Но самое страшное — не страх. А притяжение. Его взгляд. То, с какой сосредоточенностью он смотрит на меня. Это пугает… и всё же притягивает сильнее. Я жажду этой интенсивности. Его внимания.

Я раскачиваюсь взад-вперед, крепко обхватив колени руками и крепко зажмурив глаза. Мир снаружи меркнет, минуты проходят в дымке неглубоких вдохов и сжатых кулаков.

Я никогда не чувствовала себя такой одинокой.

Горький смех подступает к моему горлу, но я проглатываю его, прижимаясь лицом к коленям.

Все так чертовски бессмысленно. Люди, шум, видимость нормальности. У меня нет ничего настоящего. Ни друзей. Ни связей. Просто иллюзия безопасности, разрушенная его присутствием. Я была невидимой, пока он меня не увидел. Раньше я думала, что, оставаясь скрытой, я в безопасности, что если я просто не буду поднимать голову, никто не сможет причинить мне боль. Но он доказал, что я ошибалась. Он показал мне, что прятки меня не защищают. Это только делает меня более легкой мишенью.

Я не могу позволить ему сделать это. Я не позволю ему победить. Ему не сломить меня.

Когда я наконец встаю, мои ноги дрожат, но я заставляю их двигаться. Из крана течет холодная вода, и я плещу водой на лицо.

Когда я выхожу обратно в коридор, шум накатывает на меня волной, но я стискиваю зубы, не поднимаю головы и протискиваюсь сквозь толпу. Одна нога перед другой. Через двери. На холодный воздух.

Мне нужно домой. Это единственное место, которое все еще кажется моим.

Холодный воздух приносит облегчение. Он обжигает мою кожу, прорезая туман в голове. Я сосредотачиваюсь на школьных воротах, на тротуаре.

Один шаг. Еще. Подальше отсюда, подальше от него.

Дорога домой кажется бесконечной. Каждая проезжающая машина заставляет мое сердце учащенно биться, каждый далекий смех заставляет пульс учащаться. Я продолжаю оглядываться через плечо, уверенная, что увижу его — ждущего, наблюдающего, идущего следом.

Мое сердцебиение начинает успокаиваться только тогда, когда я, наконец, добираюсь до своего дома, замок со щелчком закрывается за мной.

В безопасности. Пока.

— Илеана? Ты рано вернулась. Все в порядке? — Из кухни доносится мамин голос.

Я заставляю себя улыбнуться и иду на кухню.

— Да. Просто неважно себя чувствовала. Болит голова.

Ее глаза сканируют меня, и я переступаю с ноги на ногу, желая оставаться невозмутимой под ее пристальным взглядом.

— Ты действительно выглядишь немного бледной. Почему бы тебе не пойти прилечь?

Прежде чем я успеваю ответить, в дверях появляется папа.

— Почему ты дома? Что-то случилось? — Он не ждет моего ответа. — Я же говорил тебе, если они попытаются заставить тебя участвовать...

Страх, тревога, одиночество, все захлестывает меня.

— Я же сказала, что плохо себя чувствовала.

Мамины глаза расширяются, а выражение лица папы мрачнеет.

— Следи за своим тоном.

Я прикусываю губу, пальцы сжимаются в кулаки по бокам, ногти впиваются в ладони, пока я пытаюсь подавить непреодолимую потребность закричать.

— Мне просто нужно отдохнуть. — Я выдавливаю из себя слова, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. — Могу я, пожалуйста, пойти в свою комнату?

Мгновение он ничего не говорит. Просто стоит и смотрит на меня. Затем кивает.

— Хорошо. Иди. Но мы поговорим об этом позже.

Я убегаю в свою комнату, закрывая за собой дверь. Ккровать манит к себе, но как только я ложусь, его образ снова заполняет мой разум.

Его дыхание на моей шее. Его голос. Слова, которые он прошептал.

Я закрываю глаза, но это бесполезно. Он все еще там.

Теплое дыхание на моей коже, пальцы касаются моего горла, моего бока, моих ребер...

Он прорывается сквозь мою защиту, проскальзывает сквозь стены, которые я возвела, и я не знаю, как это остановить.

Я даже не знаю, хочу ли я этого.

Я переворачиваюсь на бок, сворачиваясь калачиком. Я не хочу чувствовать себя так. Не хочу быть слабой, позволять ему иметь такую власть надо мной.

Я хочу бороться с ним. Хочу бороться с собой. Но воспоминания о его прикосновениях обжигают, и я не могу удержаться от желания большего.

РЕН

Со своей выгодной позиции у окна второго этажа я наблюдаю, как Илеана спешит через двор, и каждый ее шаг выдает, насколько основательно я потряс ее мир. Воспоминание о том, как она таяла в моих объятиях в аудитории, прежде чем взять себя в руки, вызывает во мне сильный укол желания. То, как она боролась с собственной капитуляцией, как учащался ее пульс под моими прикосновениями, когда я завладел ее ртом...

Но этого недостаточно. Я хочу большего, чем мимолетный вкус ее страха и замешательства. Я жажду ее секретов, ее истории, всего, что она прячет за этими настороженными глазами. Я хочу владеть каждой частичкой ее существования.

Это не похоже на игры, в которые я играл раньше. Я узнавал секреты, разрушал фасады ради острых ощущений, наблюдая, как ломаются люди. Но с ней все глубже. Она больше, чем цель, способ развеять скуку. Она тайна, которую я должен разгадать и завладеть ею.

Когда я направляюсь на математический факультет, залы переполнены людьми во время обеденного перерыва. Пустое место передо мной дает мне пространство подумать, заново пережить то, как ее губы приоткрылись под моими, как ее соски затвердели под моими прикосновениями. Ее запах прилип к моей рубашке, дразня меня, и мои пальцы зудят от желания снова прижать ее к себе.

Но дело не только в ее теле. Под поверхностью скрывается нечто большее. Секрет, который я почти чувствую на вкус.

Мой телефон остается спрятанным под столом, пока я просматриваю несколько окон браузера. Я просматриваю записи о собственности на ее квартиру. Рутинный поиск становится чем-то гораздо более интригующим, когда появляются результаты. Шестнадцать лет платежей, все наличными. Никаких банковских переводов, никаких чеков, вообще никакого цифрового отпечатка. Только наличные. Последовательно.

Для семьи без видимого дохода это аномалия. Их след слишком чистый... и это вызывает еще больше вопросов. Я копаю дальше, ища какие-либо записи о том, где они жили до Сильверлейк-Рэпидс, но ничего нет. Никаких предыдущих адресов. Никаких связей.

Они появились шестнадцать лет назад, полностью сформированные, без какой-либо истории. Просто внезапный старт... как будто их не существовало до этого момента.

Должно быть что-то. Какой-то след, какая-то связь с финансовым учреждением. Что-то, что покажет, что они часть города.

Учитель что-то бубнит о производных и функциях, но я сосредоточен на телефоне.

Никаких кредитных чеков. Никакого электронного следа. Никаких предыдущих мест работы.

Зачем семье так тщательно заметать следы? Что они скрывают?

— Мистер Карлайл? — Голос учителя вырывает меня из задумчивости. — Не могли бы вы решить уравнение на доске?

Я поднимаю взгляд, раздраженный тем, что меня прервали. Цифры выстраиваются в последовательность, требующую минимальных усилий.

— Минус четыре х в квадрате плюс два. — Ответ приходит автоматически, легко, ничего не значащий по сравнению с уравнениями, которые я пытаюсь решить о ней. По кивку учителя мои мысли возвращаются к более интригующим головоломкам.

Например, почему семья так усердно работает, чтобы не оставить следов?

Английская литература должна была бы наскучить мне, но даже Шекспир кажется актуальным сегодня. Все эти истории о скрытых личностях и темных навязчивых идеях. Мой телефон остается спрятанным под столом, пока я продолжаю поиски, мой разум перебирает вещи, которые я замечал на протяжении многих лет, откладывал в ящик и никогда особо не задумывался.

Такие вещи, как то, как она уклоняется от внимания. Как она довела до совершенства искусство оставаться невидимой. Это чертовски неестественно.

К тому времени, как прозвенит последний звонок, я более чем готов отправиться домой. Я отмахиваюсь от друзей и направляюсь прямо к своей машине, предвкушение нарастает с каждой милей. Дом, как всегда, пуст.

Идеально. Ничто не отвлекает меня от охоты.

Мне требуется меньше часа, чтобы превратить одну из гостевых комнат в исследовательский центр. Несколько экранов, на которые выводятся данные из мест, которые должны быть недоступны. Это не просто взлом, это раскопки. Каждая информация приближает меня еще на шаг к раскрытию ее правды.

Речь идет о том, чтобы забрать то, что должно принадлежать мне.

Начну с самого начала. Свидетельство о рождении Илеаны. Доступ к нему открыт, никаких дополнительных разрешений не требуется. Указаны оба родителя. Мария и Джеймс Морено. Сначала ничего не бросается в глаза, но потом название больницы привлекает мое внимание. Я сверяю даты, просто чтобы быть уверенным.

— Ну разве это не интересно...

Больница закрылась за три месяца до даты рождения Илеаны. Маленькая деталь, которую легко не заметить, если вы специально не ищете несоответствий. Я заставляю себя сделать глубокий вдох, замедлиться. Спешка означает ошибки, а я не могу себе этого позволить. Мне нужно смаковать каждое открытие, разбирать каждую маленькую головоломку.

Сгорая от любопытства, я погружаюсь в записи Марии Морено. То, что должно быть простой историей — свидетельство о рождении, школьные записи, трудовая книжка — превращается в чистый лист.

Затем я замечаю это... Медицинская карта на имя «Марии Моралес», а не «Марии Морено». Разница неуловима, но она толкает меня по более глубокому пути. В медицинских записях указаны обычные визиты, регулярные проверки, которые соответствуют тому, какой должна быть беременность Марии. За исключением того, что сроки не совсем совпадают. Визиты внезапно прекращаются, примерно тогда, когда у нее был бы третий триместр беременности.

Мои глаза сужаются, тщательно изучая каждый фрагмент данных.

Если Мария была беременна, почему ее история болезни оборвалась так внезапно? И почему изменились имена? Почему Мария Моралес вместо Марии Морено? Это была ее фамилия до замужества? Если да, то почему я не могу найти никаких записей об этом?

А еще есть Джеймс. Его прошлое такое же пустое, начиная с женитьбы на Марии. Ни истории работы, ни связей, и все же они жили безбедно, платя за все наличными.

Это слишком идеально... Как будто кто-то спланировал все их прибытие.

Я встаю из-за стола и расхаживаю по комнате, мне нужно двигаться, пока я пытаюсь собрать все воедино и составить точную временную шкалу, которая ответит на мои вопросы.

Их свидетельство о браке было подано за год до рождения Илеаны, в округе, где вскоре после этого произошел пожар с архивами. Это удобно для того, чтобы стереть большую часть документации, которая могла бы объяснить их прошлое. Вдвойне кажется совпадением, что округ не вел цифровых записей, поэтому я даже не могу найти их, чтобы проверить имена.

Несоответствие в медицинской карте Марии снова бросается мне в глаза. Что-то в ее первоначальных документах кажется неправильным. Затем я нахожу это... файл, который я чуть не пропустил из-за другого имени. Но есть фотография с надписью «Аннетта Росси», и что-то в ее глазах останавливает меня. Я приглядываюсь внимательнее, знакомство гложет меня, и тут до меня доходит. Это Мария.

Более глубокое погружение в систему выявляет след. Это же лицо появилось под именем «Мария Моралес» несколько месяцев спустя, а затем, наконец, под именем «Мария Морено». Кто-то пытался стереть связи, но при очистке пропустил эту фотографию.

Мне нужно больше. Информация находится там, просто за пределами моего понимания, и я напрягаюсь сильнее, ища что-нибудь, что заставит эту картинку сфокусироваться.

Следуя интуиции, я копаюсь глубже в закрытых записях ФБР — тех, которые не должны быть доступны, но деньги и связи делают возможным все.

Операция «Корона Росси». Название привлекает мое внимание из-за даты. Шестнадцать лет назад ФБР наиболее успешно ликвидировало преступную семью Росси. Фотографии с камер наблюдения в досье подтверждают то, что предполагал тот единственный снимок из больницы. Аннетта Росси и Мария Морено — одна и та же женщина. Но на сильно отредактированных страницах скрыто кое-что еще об агенте под прикрытием с кодовым именем «Чарльстон». Его настоящая личность была стерта, но одна деталь осталась. Его внешность в точности соответствует описанию Джеймса Морено.

Теперь мои руки движутся быстрее, взламывая протоколы безопасности, выслеживая каждую зацепку. Личные дела показывают, что агент Чарльстон пропал в ту же ночь, когда исчезли Аннетта Росси и ее дочь Изабелла. Три месяца спустя записи о собственности показывают, что Джеймс Морено появился в Сильверлейк-Рэпидс с женой по имени Мария. К ним прикреплен документ, который настолько совершенен, что должен быть работой правительства. Это своего рода детальная фальсификация, которую могут создать только федеральные агентства.

Медицинские записи рассказывают свою собственную историю. Дородовой уход в частных клиниках Нью-Йорка под руководством Аннетты Росси, затем несколько месяцев ничего во время операции, затем новые записи, появляющиеся под разными названиями по мере создания прикрытия. Все это было сделано для того, чтобы скрыть мать и ребенка, одновременно создавая новую историю, в которой никто не усомнится.

Как долго планировалась эта операция?

В другом файле обнаружена зернистая фотография маленькой темноволосой девочки в бледно-розовой пачке и балетных туфлях с ярко-розовыми лентами, обернутыми вокруг ее ног. Она в объятиях Виктора Росси, снимок сделан незадолго до ночи операции ФБР. Написанная от руки записка на обороте гласит: "Изабелла, 2 года. — Его наследница. Его принцесса. Ребенок, который исчез в ту ночь, когда пала его империя.

Те же самые глаза теперь преследуют меня в снах. Та же грация привлекает мое внимание каждый раз, когда она танцует.

Моя балерина не просто ненавидит, когда ее видят. Ее прячут от правды, похороненной так глубоко, что она даже не подозревает о ее существовании.

Изабелла Росси. Потерянная принцесса павшей империи.

— Твою мать.

Пингует канал наблюдения, дорожная камера, которую я взломал пару дней назад, расположена почти идеально, чтобы мне было хорошо видно ее окно, привлекая мое внимание. Илеана стоит у окна, вглядываясь в темноту. В том, как она смотрит наружу, есть что-то навязчивое, как будто она ищет что-то, чему не может дать точного названия. Но она ищет монстров не в том направлении. Сегодня вечером я не стою у ее окна — я глубоко в ее прошлом.

Я поднимаю дела ФБР — те, что помечены как засекреченные, похороненные так глубоко, что большинство агентов даже не подозревают об их существовании. Операция "Корона Росси" длилась почти пять лет работы под прикрытием. Внедрение агента Чарльстона было завершено, хронология показывает, что он заслужил доверие Виктора Росси задолго до того, как Аннетта забеременела. Слои редактирования, недостающие улики, тщательно структурированные последствия. Это раскрывает не только разгром преступной семьи, но и годы сложных отношений и, возможно, более глубокие связи.

Теперь медицинские записи имеют больше смысла. Беременность Аннетты Росси наступила, когда агент Чарльстон все еще находился под прикрытием, и уже тогда ФБР помогало фабриковать альтернативные личности, готовясь к множеству исходов.

Мои глаза возвращаются к записи с камер наблюдения. Она прижимается лбом к стеклу, ее уязвимость пробуждает во мне что-то темное и собственническое. Она понятия не имеет, что все ее существование построено на федеральных уловках и обмане. Понятия не имеет, что теперь я владею правдой о том, кто она на самом деле.

Окончательность этого проникает глубоко в мои кости. Каждый обман, каждый аспект ее существования, каждый раз, когда ей говорили избегать внимания. Речь никогда не шла о защите свидетелей. Речь шла о том, чтобы полностью стереть Изабеллу Росси. О превращении принцессы мафии в призрака, которого вообще никогда не существовало.

Илеана Морено не дочь Джеймса Морено. Она наследница Виктора Росси.

ИЛЕАНА

Головная боль, которую я использовала как предлог, чтобы уйти из школы пораньше, становится реальностью вскоре после того, как я захожу в свою спальню. Я задергиваю шторы, забираюсь в постель и зарываюсь лицом в подушку. Это не помогает. Мои мысли слишком громкие, слишком безжалостные, я прокручиваю в голове слова Рена, его прикосновения, то, как он прижал меня к стене в аудитории.

Перекатываясь на спину, я смотрю в потолок, разочарование нарастает. Воспоминание о более раннем пристальном взгляде моего отца остается, покалывая мою кожу. Он заподозрил, что что-то не так, но не понял, что именно. Даже он не смог бы себе представить, что пролитый сок может привести к такому — вихрю страха, очарования и удушающей интенсивности.

Беспокойство заставляет меня подняться на ноги. Взгляд останавливается на книжной полке, заставленной потертыми книгами в мягких обложках, корешки которых потрескались за годы подержанного использования. Я, не раздумывая, хватаю одну и открываю, но слова расплываются в бессмысленность. Мой разум отказывается фокусироваться.

Мое внимание привлекает зеркало, и я поворачиваюсь к нему, пораженная собственным отражением. Я выгляжу растрепанной, волосы спутаны, глаза широко раскрыты. Девушка, смотрящая на меня в ответ, не та, кем я так усердно старалась стать. Она больше не невидимка.

Из-за него. Рена.

От одного его имени по спине пробегает дрожь, и я ненавижу то, как реагирует мое тело. Пульс учащается, жар разливается по коже, щеки краснеют. Он смотрит на меня так, будто видит все. Каждый недостаток. Каждый секрет. Будто одним взглядом может разоружить меня до основания.

И я ненавижу, что это работает. Ненавижу, что позволяю ему пробиться сквозь броню. Что из-за него я чувствую себя… такой беззащитной.

Но это не все, что я чувствую, не так ли?

Расхаживания по комнате приводят меня к окну, и я отодвигаю занавеску ровно настолько, чтобы видеть улицу снаружи. Все выглядит спокойно, но не кажется правильным.

Он там? Наблюдает?

Хочу ли я, чтобы он был там?

От этой мысли у меня перехватывает дыхание. Я не должна хотеть, чтобы он был где-то рядом. Не после прошлой ночи, не после этого утра. Мысль о том, что я хочу, чтобы он вышел из тени, скручивает мой желудок в узел. Я вообще не должна этого хотеть. Я должна хотеть, чтобы он оставил меня в покое, держался от меня подальше. Но мысль о том, что он уйдет, потеряет интерес и оставит меня на заднем плане... Пугает меня по необъяснимой причине.

Я опускаю занавеску на место и прижимаю руки к лицу, пытаясь стереть замешательство и тоску, которые не должна испытывать. Страх, замешательство, возбуждение, тяга к нему — всего этого слишком много. Мне нужно двигаться, сбежать от собственного разума.

Мне нужно что-то сделать, что угодно, лишь это прекратилось. Но я в ловушке здесь, в своей спальне. Клетка, в которую я убежала, потому что была слишком напугана, чтобы идти в танцевальную студию, на случай, если он был там... ждал меня.

Нет. Ты боялась идти в танцевальную студию, потому что хотела, чтобы он был там и ждал тебя.

Я наклоняюсь и достаю свой танцевальный блокнот из-под тумбочки, открывая его. Если я не могу танцевать, то могу спланировать программу.

Но мне тяжело сосредоточиться.

Я бросаю блокнот на пол. Приму душ. Может, это поможет.

В квартире тихо, когда я выхожу из своей комнаты. Родители легли спать несколько часов назад, и единственный звук — это мои босые ноги, ступающие по линолеуму. Включив свет, я захожу в ванную, снимаю одежду и встаю под душ, надеясь, что горячая вода хоть немного смоет напряжение.

Пальцы скользят по шее, воскрешая в памяти ощущения от его губ, когда он посасывал мою кожу.

Почему я? Почему он выбрал меня из всех остальных? Что во мне такого, что привлекает его? Я никто. Скучная. Не стою такого внимания.

Я ненавижу то, что хочу знать ответы.

Вернувшись в свою комнату, я переодеваюсь в пижаму и сажусь на край кровати, уставившись в пол. Мои мысли возвращаются в аудиторию, к тому, как его руки исследовали мое тело, как его губы касались моих.

Что бы я сделала, если бы он сейчас появился?

Вопрос пугает меня, но я не могу от него избавиться. Взгляд снова перемещается к окну, сердце колотится от такой возможности. Мысль о том, что он наблюдает за мной, выходя из тени в мою комнату, вызывает во мне волну жара.

Я не должна этого хотеть.

Я падаю спиной на кровать, прижимая ладони к лицу. Но образы не прекращаются. Его глаза смотрели на меня, его голос был мрачным и низким, то, как его руки прикасались ко мне.

Мои бедра сжимаются вместе, пытаясь унять боль, зарождающуюся между ног. Я ненавижу то, как реагирует мое тело, как желание переплетается со страхом, когда одно подпитывает другое.

Это неправильно.

Это все неправильно, но я не могу это остановить.

Что, если он там, прямо сейчас, и может видеть, как я его себе представляю?

От этой мысли у меня по спине пробегает холодок, но в ней есть и трепет, и, прежде чем я успеваю себя остановить, моя рука опускается за пояс штанов, и я закрываю глаза, позволяя фантазии завладеть мной.

Я представляю, как он выходит из темноты, его пристальный взгляд устремлен на меня с этой приводящей в бешенство уверенностью. У меня перехватывает дыхание, когда я представляю, как он наклоняется, его руки грубые, но уверенные, стягивают мои брюки с ног.

На что бы это было похоже, если бы он действительно был здесь?

Мои соски твердеют, и я представляю, что мои пальцы — это его пальцы, которые обводят их маленькими кругами, прежде чем поймать большим и указательным пальцами и ущипнуть. Мои бедра выгибаются, и я сдаюсь, пальцы другой руки находят мой клитор.

Я не должна была этого делать — я не должна была позволять ему иметь такую власть надо мной. Но уже слишком поздно. Тоска уже присутствует, темная потребность, от которой я не могу избавиться.

Я представляю, как он наблюдает за мной, его голос шепчет о том, что он хочет сделать, говорит мне, как прикасаться к себе, показывать ему части моего тела, которых никто не видел, и в темноте моей комнаты я уверена, что слышу тихий щелчок фотоаппарата.

Мои бедра приподнимаются, дыхание вырывается в тихие прерывистые вскрики.

На что было бы похоже, если бы он действительно прикоснулся ко мне? Если бы он заявил на меня права, как обещают его глаза. Были бы там его друзья? Или он захотел бы оставить меня для себя, как он утверждал?

Эта мысль одновременно пугает и возбуждает, и она выводит меня из себя.

Я тихо выдыхаю, мои пальцы двигаются быстрее по мере нарастания напряжения, сжимаясь все туже и туже, пока оно не лопается. Когда я кончаю, это одновременно и облегчение, и постыдное напоминание о том, как глубоко он забрался мне под кожу.

Удовольствие и стыд смешиваются воедино, образуя пьянящий коктейль, от которого мое сердце учащенно бьется, а кожа горит. Пальцы замедляются, тело дрожит, когда я спускаюсь с высоты, и удовольствие медленно уступает место изнеможению.

Я долго лежу, мое дыхание неровное, сердце бьется так сильно, что у меня кружится голова. В комнате слишком тихо, слишком напряженно. Я снова бросаю взгляд на окно, наполовину ожидая увидеть его там, наблюдающим за мной.

Впустила бы я его, если бы это было так?

РЕН

Прогуливать школу — не в моем обычном стиле. Рутина приносит силу — каждый шаг по коридорам, каждый мой взгляд — напоминание о том, что это мои владения. Но сегодня обыденность не привлекает. Сегодняшний день посвящен чему-то большему, чему-то, что требует моего безраздельного внимания.

Беспокойство закипает под кожей — с того самого момента, как она впервые пересекла мой путь, оно только нарастает, стягивается всё туже. Она — у меня в крови, в венах. И с каждой секундой бездействия потребность становится только острее.

Я расхаживаю по своей комнате, поглядывая на часы, пока секунды отсчитывают время доставки. Я уже расчистил место, и скоро оно будет заполнено новым оборудованием. Эта подготовка дает мне чувство контроля, цель. Но грузовик опаздывает, и пока он не прибудет, все, что мне остается — это убить время.

Когда шорох шин по гравию наконец нарушает тишину, я спускаюсь вниз, чтобы встретиться с курьером. Он едва успевает вымолвить хоть слово, прежде чем я прерываю его, быстро расписываясь и игнорируя инструкции, которые он выкрикивает. Мой взгляд прикован к аккуратно сложенным коробкам, в которых лежит все, что мне нужно для начала.

Это. Здесь все начинается.

Камеры. Штативы. Оборудование для фотолабораторий.

Инструменты для создания мира, где каждая деталь подчиняется моей воле.

Оказавшись внутри, я несу каждую коробку в свою комнату одну за другой, ощущая их вес, обещание, которое они несут. Обустройство фотолаборатории будет позже. Сегодняшний день посвящен подготовке, закладыванию основы для того, что должно произойти.

Я сажусь у окна, как только все оказывается внутри, предвкушение сжимается все сильнее в груди. Мысли возвращаются к ней, как и всегда. То, как она выглядела в зале. Выражение ее глаз, когда я медленно стягивал с нее топ. Смесь страха и желания. То, как ее грудь вздымалась с каждым вздохом. Очертания ее сосков сквозь лифчик. То, как они ощущались под моими пальцами.

Я облизываю губы и достаю мобильник, просматривая фотографии. Каждая из них — трофей. Большой палец скользит по изображению отметины на её горле — тёмной на фоне светлой кожи. Она не останется навсегда. И это нормально. Я оставлю другие. Глубже. Те, что не исчезнут.

Мое внимание привлекает другая фотография. Контур ее соска, виднеющийся сквозь бюстгальтер. Моя рука крепче сжимает телефон, пока я представляю, каково это — брать его в рот, какие звуки она издаст, когда я буду дергать и кусать его.

Она моя.

Я перехожу к следующему изображению и улыбаюсь. На этом ее грудь обнажена. Соски твердые, слегка приподнятые кверху, темно-розовые, так и просятся, чтобы их укусили.

Мой член становится твёрдым, это невозможно игнорировать, и я протягиваю руку, чтобы вытащить его из джинсов. Каково это, когда ее руки гладят меня? Ее рот сосет мой член?

Я закрываю глаза, изображения на моем телефоне плавно сливаются с фантазиями, разыгрывающимися в моей голове.

Я бы раздел ее догола и поставил на колени. Ее ноги были бы раздвинуты, чтобы я мог видеть ее киску. Я пальцами обхватил бы ее конский хвост, чтобы иметь возможность оттянуть ее голову назад, выгибая эту идеальную шею. Ее глаза были бы большими и темными, смесь страха и желания. Ее губы приоткрывались бы, когда я притягивал ее ближе. Ее язык облизывал бы мой член по всей длине, когда она принимала его в свое горло. Слезы размажут тушь вокруг ее глаз, когда я вгоню себя глубже.

Из меня вырывается низкий стон, и я начинаю двигать рукой быстрее, напряжение нарастает с каждой секундой. Пока я буду трахать ее рот, я увековечу это на фотографиях. Я буду запечатлевать каждую секунду, как мой член растягивает эти губы. А когда я закончу, я раздвину ее ноги и трахну ее киску.

Напряжение пронзает меня, мышцы напрягаются.

Может, мне стоит навестить ее. Держу пари, после целого дня поисков она была бы сладкой на вкус. У нее будет вкус страха. Потребности. Я представляю, как покраснеет ее кожа, как она будет стонать и плакать, как красиво она будет выглядеть, когда моя сперма оставит на ней отметины внутри, а мои зубы — снаружи.

Мое дыхание учащается, челюсти сжимаются.

Черт.

Оргазм наступает сильно и быстро, сперма брызгает на руку, член дергается под моими пальцами, когда я кончаю.

Да... Может быть, я навещу ее в конце дня.

Мои ноги подкашиваются, когда я встаю и иду в ванную, чтобы привести себя в порядок.

Если это то, что могут сделать просто мысли о ней, я не могу дождаться, чтобы узнать, что произойдет, когда я действительно поставлю ее на колени.

Выйдя из ванной, я обдумываю планы на день. Мне еще многое предстоит сделать, и сегодня речь не только о том, чтобы ждать. Мне нужно привести все в движение, убедиться, что ее мир продолжает вращаться именно так, как я хочу.

Я беру телефон и звоню Монти. Он берет трубку после второго гудка.

— Мне нужно, чтобы вы с Нико напомнили ей обо мне.

Наступает пауза, затем раздается тихий смех.

— Едва уловимо или очевидно?

— Тонко. Достаточно, чтобы она продолжала думать обо мне, но не настолько, чтобы сбежать.

— Понял.

Я заканчиваю разговор, бросая телефон на кровать. Они сделают свое дело, убедившись, что она чувствует мое присутствие, даже когда меня нет рядом. Шепот в глубине ее сознания, постоянное напоминание о том, что она не может сбежать от меня.

Остаток дня уходит на настройку оборудования, тестирование соединений, регулировку углов. К тому времени, как я заканчиваю, комната кажется преображенной. Командный центр, созданный для того, чтобы фиксировать каждую деталь ее существования.

Я стою в центре, обозревая свою работу. Камеры подключены, доступны отовсюду. Мой телефон, ноутбук. Каждое устройство — окно в ее мир. Мысль о том, какую власть я собираюсь иметь над ее жизнью, возбуждает меня почти так же сильно, как мысль о том, чтобы трахнуть ее.

Она даже не подозревает, с какой внимательностью я буду за ней следить. Каждое её движение. Каждое выражение лица — моё. Чтобы наблюдать. Изучать. Присваивать.

Одного контроля — недостаточно. Наблюдать — недостаточно. Я хочу прикоснуться к ней. Медленно снимать каждый слой сопротивления, пока она не станет той, которую я создал. Хочу, чтобы она чувствовала меня в каждом вдохе. Чтобы знала: ее тело, ее мысли, ее суть — принадлежат мне.

Я заставлю ее сдаться, заставлю уступить тьме, которая растет между нами. Я научу ее полностью уступать, принимать то, что ее единственная цель — быть моей. Когда я, наконец, возьму ее, это будет не просто обладание — это будет сделано для того, чтобы заставить понять, что ее сопротивление всегда было бесполезным, что она была предназначена для меня.

Я встаю, отходя от окна. Утреннее солнце заливает комнату золотистым сиянием. Еще так много нужно сделать, так много деталей нужно расставить по местам. Но я готов к этому.

Терпение.

Это слово успокаивает меня, хотя голод остается. Я буду ждать подходящего момента. И когда это произойдет, я возьму все, что она может дать... и даже больше.

ИЛЕАНА

Первое, на что я обращаю внимание, — это тишина. Не успокаивающая, как одеяло, укутывающее меня, а тяжелая, удушающая тишина, которая давит, как только я переступаю порог школы. Это такая тишина, которая кажется живой — как будто что-то скрывается прямо за пределами моего поля зрения.

Я опускаю голову, пытаясь избежать чьего-либо внимания, но когда поднимаю глаза, Монти отходит от стены, его шаг медленный и целенаправленный, он сокращает расстояние между нами. Нико стоит в нескольких футах от меня, наблюдая, его присутствие виднеется на краю моего поля зрения.

— Илеана, — говорит он ровным, почти дружелюбным голосом.

В животе у меня все переворачивается, порхают нервные бабочки. Я оглядываюсь, ожидая увидеть Рена поблизости, но его нигде нет.

Улыбка Монти становится шире, он забавляется. Он идет в ногу со мной.

— Куда ты направляешься? — спрашивает он почти небрежным тоном.

— В класс, — выдавливаю я сдавленным голосом.

Он хмыкает, словно обдумывая значение этого слова.

— Верно. В класс. — Он ухмыляется.

Я заставляю себя говорить ровно.

— Чего ты от меня хочешь?

— Чего я хочу? Ничего. — Его пальцы скользят по моей руке — легкие, дразнящие — и я сглатываю, борясь с желанием отстраниться. — Хотя то, чего Рен хочет... Ну… это совсем другая история.

Мое сердце набирает скорость, каждый удар становится громче предыдущего. Бежать некуда, спрятаться негде.

— Думаю, ты сможешь спросить у него, когда увидишь.

Мои шаги замедляются, когда Нико встает у меня на пути. Его ухмылка совпадает с ухмылкой Монти, его взгляд насмешливый, пока он наблюдает, как я пытаюсь обойти его.

Они не следуют за мной в класс, но это недолгая передышка, потому что, когда дверь распахивается несколько минут спустя, они уже там, садятся на места, которые расположены слишком близко для комфорта.

Скрип стула Нико об пол заставляет меня подпрыгнуть, звук резкий. Каждый взгляд кажется напряженным, каждый шепот между ними — насмешкой, призванной держать меня на взводе.

Голос учителя кажется далеким. Моя ручка бесполезно зависает над тетрадью.

Всякий раз, когда я поднимаю взгляд, они наблюдают за мной — ухмыляющиеся, насмешливые. Нико наклоняется, чтобы что-то прошептать Монти, и они оба тихо смеются. Я пытаюсь сосредоточиться, дышать, быть кем угодно, только не добычей, которой они меня видят.

Где Рен?

Этот вопрос повторяется снова и снова.

В какой-то момент мне кажется, что я вижу его в коридоре, и мое сердце замирает. Но когда я смотрю снова, его уже нет. Либо я все выдумываю, либо, что еще хуже, это не так.

Обед ничем не отличается. Я иду на свое обычное место в кафетерии, каждый мускул напряжен, когда Монти и Нико находят меня. Мой желудок сжимается, когда Монти опускается на стул напротив меня с ленивой и знающей улыбкой, в то время как Нико садится рядом со мной — ближе, чем нужно.

Монти вытягивает ноги под столом, его колено касается моего — недостаточно, чтобы привлечь внимание, но достаточно, чтобы напомнить мне, что он здесь. Его ухмылка становится еще шире, заставляя меня отреагировать.

— Ты сегодня ничего не ешь? — В его голосе звучит притворная озабоченность.

— Я не голодна.

— Ты уверена? Похоже, тебе не помешало бы немного... чего-нибудь. — Его колено сильнее прижимается к моему, и я сопротивляюсь желанию отдернуться. Он слишком пристально наблюдает за мной, ожидая какой-либо реакции.

Нико тихо смеется.

— Может, она приберегает место для Рена. — Его тон легкий, но напряженный, с едва замаскированной злобой.

Монти хихикает, его пальцы слегка барабанят по столу. Каждый стук — как обратный отсчёт. Как напоминание: всё под их контролем.

— Это правда? Ждешь, когда Рен покормит тебя? Или, может быть, ты все еще сыта после прошлой ночи.

Жар бросается мне в лицо, и я плотнее закутываюсь в толстовку, как будто она может защитить меня от их слов.

— Все еще прячешь тот маленький след, который он оставил? Не волнуйся. Не то чтобы мы его уже не видели. Или другие части тебя. — Он облизывает языком губы.

Мой желудок яростно сжимается, взгляд перемещается на Нико, который наблюдает за мной, его глаза весело блестят.

— Да, — говорит он, откидываясь на спинку стула. — Это было потрясающее зрелище, не так ли? Лес, лунный свет… Рен действительно знает, как устроить шоу.

— Заткнись! — кричу я

Монти улыбается шире.

— Почему ты такая застенчивая? — Он снова наклоняется вперед, пристально глядя на меня. — Не то чтобы ты не разыгрывала собственное представление. Вся эта беготня, все эти судорожные вдохи... — Он позволяет словам повиснуть, смысл его безошибочен. — Знаешь, я не думал, что ты на это способна.

Я отодвигаю свой стул назад, скрежет металла по кафелю достаточно громкий, чтобы привлечь взгляды нескольких сидящих за соседними столиками. Мои ноги дрожат, когда я встаю, но я хватаю свою сумку и поворачиваюсь, чтобы уйти, отчаянно желая скрыться от их взглядов.

— Ох, не уходи, — кричит Монти мне вслед, его голос полон притворной сладости. — Мы же только начали.

Смешок Нико преследует меня, когда я протискиваюсь в двери кафетерия.

— Лучше беги, Девочка-Призрак. Не хочу заставлять Рена ждать.

Их смех эхом отдается в моих ушах, жестокий саундтрек, который остается со мной, когда я выхожу на холодный послеполуденный воздух.

К концу дня я выдыхаюсь. Мои мышцы болят, голова раскалывается от часов постоянной бдительности. Я больше не могу этого делать. Мне нужен перерыв, способ снова почувствовать себя собой. Итак, когда прозвенел последний звонок, я выхожу из класса и направляюсь прямиком в танцевальную студию.

Когда я пересекаю двор, он пуст. Когда я толкаю дверь, знакомый запах дерева и легкой пыли наполняет воздух, приветствуя меня.

Бросив сумку у стены, я нахожу балетки, которые держу здесь спрятанными, и переобуваюсь в них, затем выхожу на середину комнаты и закрываю глаза. Вокруг меня воцаряется тишина, и впервые за весь день я чувствую, что могу дышать.

Я нажимаю кнопку воспроизведения на стереосистеме, и знакомый ритм разминки наполняет комнату. Мое тело автоматически выполняет растяжку, каждое движение разглаживает натянутые нервы, возвращает меня к дисциплине, в которой я всегда находила опору.

Когда музыка меняется, я перехожу от разминки к одному из танцевальных номеров, которые выучила наизусть. Я начинаю с серии плие, мои колени плавно сгибаются, пока я нахожу равновесие. Напряжение в моих плечах начинает ослабевать. Я делаю пируэт, мое тело легко вращается, мир вокруг расплывается. Затем следует большое жете, я вытягиваю ноги в грациозном прыжке, чувствуя порыв воздуха на коже. Плавность каждой арабески, изгиб моей стопы, размах рук — все это создает ощущение контроля и свободы. И постепенно я растворяюсь в танце.

Мои ноги скользят по полу, я вытягиваю руки, как будто могу оттолкнуть все, что давит на меня. Пот стекает по спине, дыхание учащенное и неглубокое, но я не останавливаюсь.

Я танцую, пока не начнут гореть легкие, пока не заболят мышцы, пока единственное, что я смогу чувствовать, — это усталость. Каждый пируэт — это освобождение, каждое большое жете — порыв мимолетной свободы.

Это мое. Это я. В этот момент я могущественная, неприкасаемая.

Когда я падаю на пол, сердце колотится в такт замирающей музыке. И я чувствую себя легче. Не свободной — нет, но достаточно сильной, чтобы встретить всё, что ждёт впереди.

РЕН

Фотолаборатория готова. Тени разливаются по углам, прерываемые малиновым сиянием раскачивающейся лампочки, окрашивая все в кровавые тона. Забытое подвальное помещение стало моим убежищем — пристанищем порядка. Вдоль стен тянутся полки с промаркированными бутылочками: проявитель, стоп-ванна, закрепитель. Едкий запах химикатов витает в воздухе, щиплет ноздри. Это кажется правильным.

Мои пальцы скользят по столешнице из холодной, гладкой нержавеющей стали. Это пространство — моё, воплощение моих намерений, место, где планы обретут форму и станут реальностью.

Съемочное оборудование размещено на столе, каждая деталь поблескивает в тусклом красном свете. Я беру в руки новый объектив — телеобъектив, способный запечатлеть каждую деталь, каждый скрытый момент даже на расстоянии.

Мне нужно увидеть все это. Напряжение в ее мышцах, мимолетное выражение лица, которое она пытается скрыть. Каждое движение — это кусочек головоломки, и я не могу позволить себе пропустить ни одного из них.

Щелчок объектива, вставляющегося на место, эхом отдается в тишине. Я поднимаю камеру, представляя ее в видоискателе. Моя балерина, ее тело выгибается в середине пируэта, на коже блестит пот. Ее губы приоткрыты, взгляд беззащитен в те редкие моменты, когда она забывает, что весь мир наблюдает за ней.

Опускаю камеру, и меня охватывает трепет — не похожий на привычный азарт от новой игры. Никогда раньше я не чувствовал ничего подобного. Я становлюсь более сосредоточенным, более живым — и всё это благодаря ей.

Потому что она не такая, как все.

Она не оправдывает моих ожиданий, из-за нее все остальное меркнет. Как будто она — единственное, что в этом мире непредсказуемо, и это делает погоню намного слаще.

Я отступаю назад и осматриваю комнату. Прошли часы, время бессмысленно перед лицом того, что я готовлю, но еще слишком много нужно сделать, и важна каждая деталь. Завтра все изменится.

Следующим идет бальный зал. Его огромная пустота зияет передо мной, полированный пол поблескивает в слабом свете, проникающем через окна. Повсюду легкий налет пыли, но я вижу слабые следы и потертости, оставленные ее туфлями.

Я перемещаюсь, чтобы расположить камеры высоко по углам, скрытые среди богато украшенной резьбы, где они останутся невидимыми, но всевидящими.

Комната кажется такой живой, какой не была уже много лет. Улыбка растягивает мои губы. Скоро она вернется. И на этот раз я запечатлю всё. Каждый прыжок, каждый поворот.

Как только бальный зал готов, я прохожу по дому, держа ноутбук на вытянутой руке, проверяя каждое изображение с камеры. Экраны оживают, каждый показывает частичку моего мира — моей территории. Бальный зал, фотолабораторию, коридоры, лес снаружи. Все готово для нее.

Но нужно еще многое сделать.

Холод пробирает меня, как только я выхожу на улицу. Лес нависает надо мной — густые, спутанные ветви скрывают свои секреты. Идеальное укрытие для того, что вот-вот произойдет. Земля хрустит под ботинками, пока я закрепляю камеры на выбранных местах. Эти объективы заснимут всё: расширяющиеся глаза, учащённое дыхание, осознание того, что она не одна. Что за ней охотятся.

Последняя камера со щелчком встает на место, и я отступаю назад, обозревая сцену. Воздух неподвижен, листья мягко шелестят над головой, мир затаил дыхание. Это идеально. Вот где она поймет — здесь, на моей территории, где я контролирую каждый ее шаг.

Я закрываю глаза, представляя ее здесь. Напряжение в ее теле, огонь в ее взгляде, потускневший от страха, то, как приоткроются ее губы, когда она почувствует меня. Эта мысль поселяется глубоко внутри меня, вызывая такой внутренний трепет, что кожа начинает гудеть.

Я поворачиваюсь и направляюсь обратно в дом.

На полпути вверх по лестнице мой телефон жужжит. На экране высвечивается имя, которого я не видел несколько недель.

Мать.

Я колеблюсь. Игнорировать или нет? Ответить ей — значит погрузиться в их мир, где внешний вид и производительность важнее реальности. Может, мне стоит позволить ей интересоваться, где я, что я делаю? Это то, что они со мной делают. Но привычка побеждает, и я принимаю вызов.

— Дорогой! — Ее идеальное лицо заполняет экран, идеально подобранное, каждый волосок на месте. — Мы с твоим отцом как раз думали о тебе.

— Да? — Мой тон ровный, когда я продолжаю подниматься по лестнице. Темная пустота дома нависает у меня за спиной, и я наклоняю телефон так, чтобы она видела. — Это что-то новенькое.

Ее смех звучит фальшиво, как и все остальное в ней.

— Не драматизируй, милый. Мы думаем о тебе все время.

— Между заседаниями правления и гала-концертами? — Я толкаю дверь своей спальни. — Как предусмотрительно.

— Рен. — В ее голосе слышится вековое терпение, как будто я ребенок, закативший истерику. — Ты знаешь, насколько важно это расширение для компании. Мы бы не оставили тебя, если бы...

— Если бы что? Если это было неудобно? Если бы не было выгоды? Вы делали это годами. Зачем останавливаться сейчас?

Вспышка раздражения пробегает по ее идеальным чертам лица.

— Мы будем дома на Рождество.

— Сейчас октябрь.

— Ну, да, но...

— Не беспокойся из-за меня. — Я опускаюсь на край кровати. — Я уверен, что произойдет что-то важное.

Она вздыхает, и в ее голосе слышится принужденное беспокойство.

— Дорогой, я знаю, что это трудно...

— Нет, ты не понимаешь. — Мой голос тихий, холодный. — Ты понятия не имеешь.

— Рен…

— Я сам себя развлеку, не переживай. — Слова вылетают прежде, чем я успеваю их остановить, и ее брови хмурятся, в глазах вспыхивает беспокойство.

— Развлечешь? — Ее голос становится жестче. — Ты ведь не собираешься снова создавать проблемы?

Мои губы растягиваются в улыбке, а мысли возвращаются к Илеане. Взгляд ее глаз, то, как она дрожала, когда я прикасался к ней, то, как она скоро снова будет танцевать для меня.

— Определи понятие слова «проблемы».

— Рен...

— Мне нужно идти. — Я вешаю трубку, прежде чем она успевает ответить.

Она не позвонит снова, пока не вспомнит, что у нее есть сын, через несколько месяцев, когда возникнет чувство вины. Часть меня чувствует себя освобожденным от их отсутствия, от свободы поступать так, как мне заблагорассудится, без их осуждения. Но другая часть, более темная, не может не возмущаться тем, как они бросили меня на произвол судьбы, притворяясь, что все это для моего блага.

Один звонок, одна попытка стать матерью, и она решит, что сделала достаточно. Мой отец похлопает ее по плечу, скажет, что она старается, и переведет еще денег на мой счет.

Я встаю и подхожу к столу, на котором стоит ноутбук. Трансляция ведется в прямом эфире, каждая камера показывает мне мой мир, мой контроль. Я корректирую несколько углов, следя за тем, чтобы не было слепых зон или возможности ошибиться.

Завтра я буду отслеживать каждый вздох, каждый шаг. Я буду преследовать ее до тех пор, пока бежать будет некуда.

ИЛЕАНА

Суббота простирается передо мной, как чистый холст, пустая и ожидающая. Нет школы — значит, нет Рена, и хотя эта мысль должна была принести облегчение, оно не приходит. Беспокойство бурлит под кожей, как зуд, до которого не дотянуться — глухое, навязчивое жужжание, отказывающееся утихать.

На кухне папа протягивает мне список покупок. Мама просит взять несколько книг из библиотеки. Я киваю в такт их голосам, притворяясь, что это просто еще один обычный день. Притворяясь, что прошедшая неделя не изменила меня так, что я никогда не смогу стать прежней.

Нормальной. В безопасности.

После завтрака я переодеваюсь в джинсы, футболку и толстовку с капюшоном, который я натягиваю, прикрыв голову. Надев кроссовки, я выхожу, позволяя двери захлопнуться за мной.

Сегодня прогулка по центру города кажется совсем другой. Мои глаза мечутся по сторонам, сканируя лица незнакомцев, выискивая что-то или кого-то, чего я надеюсь не найти. Я держусь более оживленных улиц, избегая коротких путей, которыми обычно пользуюсь. Мои чувства обострены — каждый звук кажется громче, каждое движение требует сосредоточенности. Вот, например, отражение в витрине кафе: девочка, изо всех сил пытающаяся исчезнуть. Я замираю, вглядываясь в неё.

Маленькая, сгорбленная, в одежде тусклых тонов. Выцветшие джинсы, огромная толстовка с капюшоном, натянутая так, будто она прячется. Плечи сведены, будто она ждёт удара. Под глазами — тени, а в глазах — ничего.

Она будто растворяется. Так отчаянно хочет исчезнуть, что ей это почти удалось. Становится девушкой-призраком, как называют ее Рен и его друзья.

Я с отвращением отворачиваюсь. Чем дольше я смотрю, тем больше ненавижу ее. Эта версия меня, которая сжимается, которая прячется, которая блекнет так основательно, что люди забывают о ее существовании, даже когда она стоит перед ними.

Но разве это не то, что я всегда делала? Чему меня учили? Быть невидимой? Быть в безопасности?

Мимо проходит пара, их отражения ненадолго присоединяются к моему. На девушке ярко-красный свитер, ее рука обвита вокруг руки парня, когда она откидывает голову назад, смех озаряет ее глаза. Они занимают место без извинений, полностью существуя в данный момент. Боль в моей груди становится сильнее, ее все труднее игнорировать.

Когда я в последний раз так смеялась? Смеялась ли вообще?

Двери библиотеки тихо открываются, и знакомый запах книг окутывает меня. Мне всегда нравилось, насколько анонимным ты можешь быть среди полок, как никто не обращает внимания на другого человека, затерянного в стеллажах. Раньше это было похоже на свободу, на возможность существовать незаметно. Теперь, прогуливаясь по тихим проходам, эта анонимность ощущается не столько свободой, сколько тюремной решеткой.

Две девушки сидят за столом, близко склонив головы друг к другу, поскольку у них одни наушники, и хихикают над чем-то в телефоне. Звук разносится по тихому помещению, вызывая суровый взгляд библиотекаря. Но они просто улыбаются друг другу и смеются еще громче, непримиримые в своей радости, в своей дружбе, в своем праве на существование.

Они принадлежат этому месту. Они принадлежат друг другу.

У меня такого никогда не было. Никогда не было человека, с которым можно поделиться секретами, посмеяться, просто быть рядом. От осознания этого у меня перехватывает дыхание.

Это то, от чего я отказалась в своем стремлении остаться незамеченной?

Библиотекарша не поднимает глаз, когда я подхожу с мамиными книгами. Ее взгляд остается прикованным к экрану компьютера, пальцы рассеянно постукивают по клавишам. Она не просит мое удостоверение. Она никогда этого не делала, хотя я прихожу сюда уже много лет. Для нее я просто безликая рутина, призрак, который входит в библиотеку и выходит из нее, не оставляя следов.

— Спасибо. — Мой голос звучит громче, чем обычно.

Она вздрагивает, ее пристальный взгляд встречается с моим. На мгновение кажется, что она пытается вспомнить меня, затем она просто кивает и снова обращает свое внимание к компьютеру перед собой. Это маленький акт бунта, незначительный, но он заставляет мое сердце учащенно биться, когда я выхожу из библиотеки.

В продуктовом магазине еще хуже. Покупатели натыкаются на меня, не обращая внимания. Взгляд продавца скользит мимо меня, безразличный, как будто я не более чем очередной предмет на полке. Я снова невидима, и я ненавижу это.

К тому времени, как я добираюсь до продуктового отдела, мои нервы на пределе. Руки дрожат, когда я тянусь за пакетом яблок, и чуть не роняю его, когда кто-то проходит мимо меня.

Возьми себя в руки, Илеана! Ты в порядке.

Но я не в порядке. Рен изменил меня.

Мерцание ткани привлекает мое внимание, когда я поворачиваюсь к кассе. Спереди и в центре — вешалка с платьями, ярко-красными и синими, их цвета выделяются на фоне приглушенных тонов вокруг. До этой недели — до Рена — я бы отвернулась, поискала что-нибудь в тусклых тонах, что помогло бы мне еще больше спрятаться. Но сейчас мои пальцы тянутся вперёд, гладят шелковистый материал. Платье мягкое, цвет глубокий, насыщенный синий, напоминает мне о сумерках, о мимолетном моменте перед тем, как тьма поглотит мир.

Заметил бы Рен, если бы я надела что-нибудь подобное? Потемнели бы его глаза, появилась бы та напряжённость, с какой он смотрит, когда я танцую? Притянул бы он меня ближе — его руки на моей талии, горячее дыхание у шеи, глаза, скользящие по каждому изгибу?

От этой мысли меня обдает жаром. В животе вспархивают бабочки, и вместе с ними поднимается возбуждение — острое, скручивающееся внутри, опасное, слишком сильное, чтобы его игнорировать. У меня перехватывает дыхание, пальцы подрагивают, когда я отдёргиваю руку.

Я не хочу, чтобы он замечал меня. Я не хочу его взгляда, его внимания.

Правда ли?

К тому времени, как я возвращаюсь домой, в моей голове бушует буря запутанных мыслей. Я помогаю маме убрать продукты и выполняю все действия на автопилоте.

Так было всегда? Я всегда чувствовала себя такой... безликой?

Даже здесь, в моем собственном доме, я всего лишь тень. Мама напевает, работая на кухне, папа сидит в гостиной со своей газетой. А я? Я существую в промежутках между ними, едва оставляя след.

Звук моего имени возвращает меня назад, банка консервированного супа чуть не падает из рук. Я моргаю, глядя на маму.

— Ты выглядишь рассеянной.

Я хочу задать ей вопросы, которые Рен заставил меня обдумать.

Зачем ты учила меня быть невидимой?

Почему я не могу существовать так, как другие люди?

Почему я должна прятаться?

Почему я не могу жить?

Но слова застревают у меня в горле. Я заставляю себя улыбнуться.

— Просто устала.

День тянется, каждая минута перетекает в следующую, каждая секунда — эхо пустоты вокруг меня. Я пытаюсь сосредоточиться на книге, но обнаруживаю, что смотрю в пространство. Домашнее задание остается незаконченным. Мне нечего делать, некуда пойти, не с кем поговорить.

Дистанция, которую я соблюдала от мира, — это не щит. Это клетка, и я заперта в ней, изолированной и пустой.

И за всем этим скрывается правда, которую я не хочу признавать.

Я скучаю по нему.

Эта мысль приходит непрошеная, и я зажмуриваю глаза, пытаясь отогнать ее. Но она здесь, упрямая и неумолимая.

Я скучаю по нему.

Я ненавижу, как сильно жажду этого. Как сильно жажду его. Опасности. Напряжения. Того, как он заставляет меня чувствовать, будто я принадлежу ему. Будто я создана для него.

Ночь наступает слишком быстро, тени расползаются по моей комнате. Я выхожу из спальни достаточно надолго, чтобы поужинать, привести себя в порядок после ужина, принять душ. Мое тело совершает движения, в то время как мысли сосредоточены на нем. Я дважды проверяю замки на окнах, плотно задергиваю шторы и ложусь на кровать, уставившись в потолок.

Но дело не только в Рене. Дело во всем.

Я не могу перестать думать о ярких платьях, которые я никогда не осмелюсь купить, о той паре на улице — и о том, что происходило, когда они вернулись домой. О том, как ее смех мог смениться тихими вздохами. Как они могли сплестись в одно целое, их тела двигаются в едином ритме, теряясь друг в друге. Я думаю обо всех тех способах, которыми я делала себя маленькой, незаметной, лишаясь такого рода связи.

О том, как Рен снимает эти слои, кусочек за кусочком, одним взглядом — как его глаза, кажется, проникают внутрь меня, уничтожая все, что я использую для защиты, оставляя меня беззащитной. Голод в его взгляде, то, как он обещает опасность и экстаз, заставляет мой пульс учащаться, тело напрягаться в предвкушении.

Может быть, он обратил внимание не из-за пролитого сока. Может быть, он увидел, как отчаянно я старалась не попадаться на глаза. А может быть... может быть, он что-то разглядел во мне. Что-то, чего я никогда не позволяла себе увидеть. Искра надежды, страстное желание освободиться от этих стен, которые я построила. Я хочу этого. Я хочу чувствовать себя живой, чтобы меня трогали, чтобы меня желали. И все же я боюсь того, что это значит, боюсь того, что я могу потерять, если выйду на свет. Но потребность есть, она растет, скручивается внутри меня, ее невозможно игнорировать.

Сон беспокойный, прерываемый вспышками сновидений. Темные глаза прикованы к моим, руки сжимают запястья, удерживая меня, горячее дыхание на моей коже. Его лицо, напряженность в его глазах, когда он наклоняется ближе, тяжесть его тела, прижимающегося ко мне. Дрожь пробегает по мне, смесь страха и желания, которая заставляет сжать бедра вместе.

Его руки исследуют меня — пальцы скользят по бокам, разжигая отчаянную, ноющую жажду. Головокружительный трепет от того, что меня по-настоящему видят, от того, что меня хотят, поглощает меня. Сердце колотится о ребра, и каждый удар кричит: я жива. Я здесь. Я хочу большего, чем просто существовать.

Я хочу, чтобы ко мне прикасались, заявляли права. Я хочу раствориться в его жаре.

Меня будит шум. Мурашки осознания пробегают по моей коже, и я резко открываю глаза.

Движется тень.

— Привет, прелестная Балерина. Ты скучала по мне?

РЕН

Первая фотография Илеаны, которую я делаю своим новым фотоаппаратом, сделана через окно ее спальни на рассвете — изгиб ее плеча, когда она спит, не подозревая, что я уже объявил ее день своим. Камера идеально фиксирует каждую деталь. Легкая морщинка между ее бровями, то, как ее пальцы вцепляются в простыни.

Мои руки слегка дрожат, когда я опускаю камеру. Трудно устоять перед желанием ворваться в комнату, разбудить ее, начать дневные мероприятия пораньше. Но терпение — это часть охоты. Самая полезная часть. Во-первых, я хочу запечатлеть, насколько глубоко я проникаю в нее.

Она выходит из своего дома в половине девятого. Что-то в ее сегодняшних движениях зажигает мою кровь. Она кажется другой. Менее призрачной, более женственной. Моя камера фиксирует каждый едва заметный бунт. Ее чуть более прямая спина, то, как она ловит свое отражение в витринах магазинов, как ее взгляд задерживается на людях, которые осмеливаются существовать без надобности скрываться.

Я следую за ней на расстоянии, моя камера фиксирует ее преображение.

Щелчок. То, как ее глаза следят за проходящей парой, любопытство ясно читается на ее лице.

Щелчок. Ее нерешительность на краю тротуара, как будто она проверяет границы своего мира.

Щелчок. Напряжение в ее плечах, когда кто-то врезается в нее.

Теперь каждое мгновение принадлежит мне. Каждый взгляд, каждая украденная секунда, когда она пытается быть больше, чем тенью.

В библиотеке я иду за ней, мои шаги бесшумны. Она не видит меня между стеллажами, не знает, как близко я нахожусь — достаточно близко, чтобы протянуть руку, коснуться.

Щелчок. Наклон ее головы, когда она просматривает ряд книг.

Щелчок. Ее пальцы пробегаются по корешкам, осторожно, как будто она боится оставить след.

Щелчок. То, как приоткрываются ее губы, когда она благодарит библиотекаря, ее голос громче, чем обычно.

Она начинает хотеть большего — я чувствую это. Каждая фотография рассказывает историю ее медленного бунта, каждое движение — шепот о том, кем она почти стала, прежде чем вспомнила, что нужно оставаться невидимой.

В одном из магазинов она останавливается у витрины с вечерними платьями. Мне приходится изо всех сил сдерживаться, чтобы не дать ей понять, что я здесь, когда вижу голод в ее глазах. В трех футах от меня ее пальцы касаются голубого шелка. Один шаг, и я мог бы оказаться там, обхватить ее рукой за горло, показывая ей, что именно она делает со мной.

Желание почти разрывает меня пополам. Вместо этого я поднимаю камеру.

Щелчок. Дрожь в ее пальцах, когда она касается платья.

Щелчок. Ее зубы впиваются в нижнюю губу.

Воображает ли она себя в чем-то ином, кроме бесформенной одежды, призванной скрыть ее?

Щелчок. Момент, когда ее глаза темнеют, она вспоминает, что должна быть невидимой.

Она быстро уходит, но я остаюсь на месте, прикасаясь к платью там, где мгновение назад были ее пальцы. Я куплю его после того, как она уйдет.

Пока я иду, мои пальцы обводят промежутки между рядами, оставаясь вне поля зрения. Теперь она чаще оглядывается по сторонам, заставляя меня усерднее скрываться — оглядывается через плечо, будто чувствует меня.

Возможно ли это? Идеальная добыча, не знающая, где искать, но уверенная, что хищник рядом.

Она возится со списком покупок, и я подхожу достаточно близко, чтобы прочитать его через ее плечо. Четкий почерк. Вероятно, написано ее отцом. Основные продукты. Ничего, что могло бы привлечь внимание. Все в их жизни было построено так, чтобы они отошли на задний план. Сделать их незапоминающимися.

Но я не могу забыть ее. Больше нет.

Щелчок. Она осторожно тянется за продуктами, стараясь никого не задеть.

Щелчок. Она склонила голову у кассы, держа в руке сдачу.

Щелчок. В тот момент, когда она выходит на солнечный свет, ее глаза щурятся, непривычные к яркому свету.

Я пропускаю ее вперед. Ее плечи напряжены, и по дороге домой она держится поближе к зданиям. Мои глаза не отрываются от нее — чувствует ли она жжение моего взгляда?

Скоро, прелестная Балерина. Скоро ты почувствуешь нечто большее, чем просто мой взгляд.

Платье покупаю, как только она исчезает. Продавщица едва бросает на меня взгляд — парень, покупающий подарок, предсказуемый, заурядный. Люди видят то, чего они ожидают.

Если бы они только знали.

Я проезжаю мимо квартиры Илеаны и проверяю, внутри ли она… где еще она могла быть? Затем возвращаюсь домой, где часами сижу в фотолаборатории, обрабатывая сделанные фотографии.

Каждая из них показывает ее растущее осознание того, что она жила в клетке. Это восхитительно, возбуждающе, но недостаточно. Мне нужно больше.

Мне нужно, чтобы она знала, что я наблюдал.

К тому времени, как взошла луна, я уже сидел в машине, припаркованной в тени на краю ее улицы. Наблюдал и ждал подходящего момента.

Ее окно открывается легко. Слишком простые замки для людей, которым так много нужно спрятать.

Камера висит у меня на шее, когда я пробираюсь внутрь, и я даю глазам секунду привыкнуть к темноте. Она свернулась калачиком на боку, подложив одну руку под щеку, и выглядит такой чертовски уязвимой, что у меня кровь начинает бурлить.

Щелчок. Изгиб ее бедра под тонкими простынями.

Щелчок. Волосы рассыпаны по подушке, словно чернила.

Щелчок. Мой ботинок скребет по половицам, заставляя ее открыть глаза.

— Привет, прелестная Балерина. Ты скучала по мне?

Она резко выпрямляется, прижимаясь к изголовью кровати, простыня сбивается вокруг ее бедер. Ее майка обнажает нежную кожу, и мои пальцы чешутся прикоснуться к ней.

Щелчок. Пульс колотится у нее на шее.

Щелчок. Ее глаза бегают, прикидывая расстояние между нами и дверью.

— Не утруждай себя. — Я встаю перед дверью, преграждая ей путь к отступлению. — Мы оба знаем, что ты не позовешь отца. Возникнет слишком много вопросов, на которые ты не готова дать ответ.

— Как ты сюда попал?

— Через окно. — Я подхожу на шаг ближе. Она напрягается. — Как и каждую ночь на этой неделе. Ты спишь как принцесса.

Идеальная ложь. Ее глаза расширяются, она осматривает комнату в поисках признаков вторжения, пытаясь вспомнить. Я поднимаю камеру, запечатлевая ее панику.

— Ты лжешь.

— Правда? — Я поворачиваю дисплей камеры к ней. Фотография, сделанная этим утром — солнечный свет целует ее кожу. — Ты выглядишь такой умиротворенной, когда спишь.

Я показываю ей другую фотографию.

— Иногда ты шепчешь мое имя.

Она подтягивает колени к груди, пытаясь казаться меньше. Но я видел слишком много. Я владею слишком многим в ней, чтобы позволить ей сейчас спрятаться.

— Я видел тебя сегодня… — Я сажусь на ее кровать, матрас прогибается, притягивая ее ближе. — как ты смотрела на ту пару, как трогала платье. — Мои глаза находят ее. — Осознаешь, как тяжело быть невидимой?

— Прекрати...

— Прекратить что? Говорить правду? — Я пальцами беру ее за подбородок, наклоняя ее лицо к своему. — Разве ты не устала? Не устала прятаться? Не устала быть никем?

Она перестает дышать.

Щелчок. В ее взгляде застыло замешательство.

— Ты ничего не знаешь о моей семье.

— Разве? — Я наклоняюсь, касаясь ее носа своим. Ее дыхание дрожит, тепло смешивается с моим. — Я знаю, как твой отец трижды за ночь проверяет замки, — шепчу я. — Что твоя мать делает покупки только в магазинах без камер наблюдения. Это становится все труднее с каждым днем, не так ли? Именно поэтому тебе поручили заняться покупками продуктов. Как каждый счет оплачивается наличными, вовремя, не оставляя следов.

— Это не так… ты не можешь...

Я опираюсь одной рукой о спинку кровати, наклоняясь ближе.

— Что не могу? Наблюдать за тобой? Следовать за тобой? Узнавать тебя? Я занимаюсь этим гораздо дольше, чем ты думаешь. С тех пор, как пролила сок.

Это ложь, но это не имеет значения. Это вызывает у меня ту реакцию, которую я хочу. У нее перехватывает дыхание, тихий выдох, который подпитывает меня. Я поднимаю фотоаппарат, висящий у меня на шее, и снимаю момент.

Щелчок. Ее зрачки расширяются от недоверия.

Щелчок. Ее губы приоткрываются, готовясь опровергнуть мое утверждение.

— В платье, — Я провожу пальцем по бретельке на ее плече, — ты бы прекрасно выглядела. Теперь оно мое. Твои фотографии. Как и все твои секреты, которые я раскрыл. — Мои пальцы опускаются ниже, касаясь выпуклости ее груди. — Как и ты.

— Я не твоя. — Ее голос похож на хриплый шепот.

— Нет? — Я делаю еще один снимок, запечатлевая ее приоткрытые губы, румянец, заливающий шею. — Тогда почему ты не кричишь? Почему ты все время смотришь на мой рот?

Ее лицо краснеет еще сильнее, она отводит взгляд. Моя рука хватает ее за подбородок, наклоняя ее лицо обратно к своему, заставляя посмотреть на меня.

— Правила душат тебя. — Мой большой палец проводит по ее нижней губе. — Ты хочешь большего. Ты хочешь того, что я продолжаю тебе обещать. Ты хочешь, чтобы к тебе прикасались. Ты хочешь быть желанной.

Я наклоняюсь, мои губы целуют отметину, которую я оставил на ее шее.

— Я могу дать тебе это. Заставить тебя почувствовать себя живой так, как твоему отцу и не снилось. Я мог бы показать все, чего тебе не хватало.

— Прекрати говорить подобные вещи. — В ее прошептанных словах слышится нотка отчаяния. Это превращает мою кровь в расплавленную лаву, а член — в камень.

— Почему? Потому что ты не хочешь думать о нем, пока я прикасаюсь к тебе? — Мои пальцы скользят вниз по ее руке, я улыбаюсь, когда она дрожит. — Или потому, что ты боишься захотеть этого?

Щелчок. В ее глазах разыгрывается внутренняя война. Страх борется с потребностью. Потребность бореться с отрицанием.

Щелчок. Ее тело придвигается ближе.

— Ты была жива, когда танцевала для меня. — Я хватаю ее за запястье, большим пальцем нажимая на бешеный пульс под ее кожей. — Свободна. Не пряталась. Не притворялась.

— Ты вынудил...

— Правда? Или я просто позволил тебе быть чем-то большим? — Я отпускаю ее запястье, чтобы запустить пальцы в ее волосы, слегка касаясь ногтями кожи головы. Она вздрагивает, когда я усиливаю хватку, откидывая ее голову назад, чтобы обнажить нежную линию шеи. — Ты не знаешь, как хотеть чего-то для себя.

— Ты не знаешь, чего я хочу.

— Знаю. — Мой голос понижается, становится твердым и уверенным, в то время как мои пальцы крепче заплетаются в ее волосы. — Я знаю все, что ты пытаешься скрыть.

Щелчок. Ее губы сжимаются, дрожа, когда я опускаюсь ртом к ее горлу.

Щелчок. Ее руки сжимают мою рубашку, отказываясь меня отталкивать.

— Скажи мне остановиться. — Я касаюсь языком ее пульса. — Скажи мне, что ты не хочешь этого.

Всхлип срывается с ее губ, пальцы сжимаются. Я улыбаюсь, прижимаясь к ее коже.

— Позволь мне показать тебе, что происходит, когда ты перестаешь прятаться. — Мой рот находит ее подбородок, зубы задевают кожу, прежде чем я завладеваю ее губами. Она ахает, ее тело выгибается навстречу моему, и я запечатлеваю этот момент, моя камера щелкает в такт ее капитуляции.

Щелчок. Ее конфликт раскрылся, ее потребность поднялась на поверхность.

— Вот и все, — шепчу я. Моя рука скользит под ее топ, пальцы обводят мягкий изгиб ее живота. — Отпусти.

Ее дыхание вырывается короткими, неровными всхлипами, когда моя рука проводит выше, касаясь пальцами ее соска.

— Пожалуйста...

— Что пожалуйста? — Я выгибаю бровь. — Остановиться? Остаться? Показать тебе? — Моя камера фиксирует выражение ее лица — противоречивое, неуверенное. — Скажи «да». Одно слово, и я отдам тебе все.

Мой язык облизывает пульс, трепещущий, как пойманная птица, у основания ее горла.

— Скажи мне, что ты не хочешь узнать, каково это, когда я вижу тебя по-настоящему.

Вместо ответа она издает тихий стон, от которого мой член встает еще сильнее. Мои губы путешествуют вниз. Ее топ приподнимается, груди обнажаются под тонким материалом, моя камера готова запечатлеть ее осознание — ее капитуляцию.

— Все, что тебе нужно сделать, это попросить.

Ее дыхание становится прерывистым, она впивается зубами в нижнюю губу, когда мой большой палец касается ее соска. И моя камера фиксирует каждый момент ее капитуляции. Как она выгибается в моей руке, как ее сопротивление рушится с каждым прикосновением, с каждым поцелуем на ее коже.

Я прокладываю поцелуями путь вниз по ее шее, через плечо и ниже, в то время как мои пальцы дразнят и поглаживают ее сосок. Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы видеть ее лицо, когда она понимает, что я делаю. Насколько полностью она уступает тому, против чего так упорно боролась.

— Открой глаза. Посмотри на меня, Балерина. Посмотри, что ты делаешь со мной.

Щелчок. Принятие.

Щелчок. Нужда.

Щелчок. Ее губы приоткрываются, когда я заявляю на них права.

— Теперь ты моя. И я никогда тебя не отпущу.

ИЛЕАНА

Его губы прижимаются к моим, перехватывая дыхание и нарушая все правила, по которым я когда-либо жила. Годы, проведенные в укрытии, когда я подчинялась требованию моего отца оставаться невидимой, разбиваются вдребезги под тяжестью поцелуя Рена. Его пальцы запутываются в моих волосах, крепко сжимая, удерживая меня именно там, где он хочет. Другая рука — Боже, его другая рука — продолжает свое разрушительное исследование моей груди, давление почти невыносимо.

Я должна оттолкнуть его. Закричать. Что угодно, только не выгибаться навстречу его прикосновениям, как я делаю сейчас.

Но я не могу остановиться.

Мягкий щелчок его камеры подчеркивает каждое его движение, каждый украденный поцелуй, каждое поглаживание его пальцев. Каждый звук — знак принадлежности, утверждение того, что этот момент, эта частичка меня принадлежит ему.

— Вот и все, — выдыхает он мне в рот. — Покажи мне, как сильно ты этого хочешь. Как сильно нуждаешься в этом.

Туман в моем сознании рассеивается ровно настолько, чтобы его слова дошли до меня. Чтобы напомнить мне о том, кто он. О том, что он делает. Как глубоко он прорвался сквозь каждую защиту, которая, как я думала, у меня была, лишил меня всякой защиты. Я верчу головой, пытаясь вырваться из его хватки.

— Нет. — Его хватка усиливается, его контроль абсолютен. В одном слове звучит приказ, который заставляет меня содрогнуться. — Хватит прятаться. Больше не притворяйся, что ты этого не чувствуешь. — Его губы спускаются к моей шее, горячие и настойчивые.

— Я не...

— Лгунья. — Он прихватывает мою нижнюю губу зубами, дразняще покусывает, отчего по мне пробегает шок, затем успокаивает ее языком. — Ты не можешь лгать мне, прелестная Балерина. Я вижу это. В том, как ты реагируешь на мои прикосновения, в тех тихих звуках, которые ты пытаешься не издавать.

Словно доказывая свою точку зрения, он обводит пальцем мой сосок, вызывая вздох, который я не могу вовремя проглотить. Мое лицо горит от ужаса из-за шума, который я издаю.

Знает ли он, что никто никогда не прикасался ко мне так? Что никто не видел меня такой? Или именно поэтому он такой безжалостный?

— Я не могу...

— Не можешь? Или не хочешь? — Его губы смыкаются на моем соске, нежно посасывая, и это словно удар молнии у меня между ног. Я подавляю стон, и он тихо смеется, поднимая голову. — Плевать на папины правила, когда мой рот на тебе, не так ли?

При упоминании моего отца по венам пробегает лед. Реальность того, что я делаю — как я предаю все, чему меня учили, — обрушивается на меня.

Что бы он подумал, если бы узнал, что сейчас происходит в моей спальне? Что бы он сделал, если бы увидел это?

Рен замолкает, глаза прищуриваются, как будто он может прочитать мои мысли, и его пальцы перебирают мои волосы. Я пытаюсь натянуть топ обратно, чтобы прикрыться, но его рука сжимает запястье, останавливая меня.

— О нет, ты не понимаешь. — Его голос низкий, опасный. — Я хочу тебя именно такой.

— Кто-нибудь может проходить мимо и увидеть...

— В том-то и дело. — Его губы кривятся в мрачной улыбке, когда он снова поднимает камеру. — Посмотри, какая ты красивая. — Тихий щелчок заставляет меня вздрогнуть. — Тебе незачем прятаться. Обнаженная. Потрясающая. Моя.

Жар ползет вверх по моей шее, соски болезненно напрягаются под его пристальным взглядом. Мой взгляд устремляется к окну, к возможности того, что кто-нибудь — любой — увидит меня такой.

— Ты идешь со мной. — Его глаза встречаются с моими, удерживая меня в плену. — И останешься обнаженной, пока я не решу иначе.

— Нет... — Протест затихает, когда он сжимает мой сосок, боль перерастает в удовольствие, и я не могу сдержать вырывающийся вздох.

— Нет? — Он поворачивает экран камеры в мою сторону, заставляя меня посмотреть. Там я — раскинулась поперёк кровати, с задранной рубашкой, потемневшими от желания глазами и приоткрытыми губами.

Незнакомка с моим лицом. Девушка, которую я не узнаю.

— Мне отправить это папе? Пусть он увидит, как его идеальная маленькая девочка распадается из-за меня?

— Ты бы не посмел.

— Ооо, не дерзи мне, Илеана. — Его пальцы снова запутались в моих волосах, удерживая меня неподвижно, пока он делает еще один снимок. — Одно сообщение, и они все узнают. Все точно увидят, кем ты становишься в моих руках. — Его губы прижимаются к моему уху. — Как отчаянно ты нуждаешься в моих прикосновениях.

Мой пульс барабанной дробью бьется о ребра, темнота в его глазах не оставляет сомнений — он сделает это. Он уничтожит меня без колебаний. Эта уверенность пугает меня так же сильно, как и то, что я в его власти.

— Или, может быть... — Его рука скользит ниже, он проводит дразняще пальцами под поясом моих шорт. — Может быть, мне стоит просто разбудить папу. Позволить ему застать тебя такой. Позволить ему увидеть, что я с тобой сделаю.

— Прекрати...

— Это не то, что говорит твое тело. — Его пальцы движутся ниже, легко, как перышко, сводя с ума. — Каждый дюйм твоего естества молит о большем, даже когда ты притворяешься, что сопротивляешься. Держу пари, если бы я прикоснулся к тебе сейчас, ты бы кончила еще до того, как я засунул в тебя пальцы.

Стыд обжигает меня, но он не может заглушить правду. Он прав. Даже сейчас я не могу подавить потребность, которую он разжигает во мне.

— Ты пойдешь со мной. — Его голос не оставляет места для возражений. — Ты позволишь мне увидеть тебя. Прикоснуться к тебе. Разобрать тебя на части. — Его рот снова находит мой сосок, язык скользит по нему, посылая искры по всему моему телу. — Я буду играть с тобой, пока от тебя не останется ничего.

Он отступает, и воздух холодит мою кожу, по ней бегут мурашки. Я двигаюсь, чтобы прикрыться, но его глаза сужаются.

— Я же сказал, не надо. — Приказ в его голосе заставляет меня замереть. — Попытаешься прикрыться, и эти фотографии попадут прямиком к папочке. Все до единой.

От этой угрозы не должно было разливаться тепло внизу живота, не должен был учащаться пульс, но это произошло. И я ненавижу себя за это.

— Встань.

Мои ноги дрожат, когда я соскальзываю с кровати, камера фиксирует каждое неуверенное движение, каждую секунду моего стыда.

— Красивая. — Он кружит вокруг меня, пожирая глазами каждый дюйм кожи, который я не могу скрыть. — Повернись ко мне.

Я сглатываю, медленно поворачиваясь, моя кожа горит под его пристальным взглядом.

— Стой так. Посмотри на меня.

Затвор снова щелкает, и звук становится оглушительным. Я слишком остро ощущаю свою обнаженную кожу, из-за прохладного воздуха мои соски твердеют еще сильнее.

— Пожалуйста, Рен. — Я больше не знаю, о чем умоляю. Прикрыться? Снова почувствовать его руки на себе? Покончить с этим или чтобы это никогда не прекращалось?

— Хватит прятаться. — Он хватает меня за подбородок, заставляя встретиться с ним взглядом. — Хватит притворяться. — Его большой палец протискивается между моих губ.

Все кажется извращенным, неправильным, как будто он раскрывает частички меня, о существовании которых я никогда не подозревала.

— Каждая секунда твоего колебания приближает тебя еще на секунду к тому, что папа увидит тебя такой.

Я двигаюсь. Окно открывается, и прохладный ночной воздух омывает мою кожу, заставляя все казаться нереальным — кроме теплого тела Рена, прижимающегося к моей спине, когда я пролезаю внутрь.

Его рука обвивается вокруг моей талии, пальцы скользят вверх, чтобы снова обхватить мою грудь, сжимая, теребя мой сосок. Холодный воздух, открытое пространство, осознание того, что кто-то может нас увидеть, вызывает у меня между ног пульсирующий жар. Эта мысль должна была бы привести меня в ужас — вместо этого она подобна искре, вспыхнувшей на сухой щепке и разгорающейся все жарче.

— Вот и все, — шепчет он. — Перестань бороться с тем, что тебе нужно. Мне нравится, когда ты ведешь себя хорошо по отношению ко мне.

И да поможет мне Бог, я хочу быть хорошей для него.

РЕН

Лунный свет скользит по её телу, подчеркивая каждый изгиб, каждый затаённый вздох, пока она стоит у окна. Её пальцы сжимаются и разжимаются по бокам — словно она колеблется, защищаться или уступить. Яркое желание запечатлеть эту секунду — тот миг, когда страх сталкивается с доверием — пронзает меня. Камера щёлкает, фиксируя её навсегда.

— Красивая. — Я упиваюсь тем, как от холодного воздуха мурашки бегут по ее рукам, тем, как она изо всех сил старается оставаться неподвижной, тем усилием, которое написано в каждой черточке ее тела. — Такая безупречно послушная.

Потребность заявить на нее свои права нарастает, сила слишком первобытная, чтобы ее игнорировать. Камера щелкает, фиксируя каждое ее движение. То, как дрожат ее губы, как сгибаются руки по бокам. Ее молчание говорит о многом, и я пожираю его.

— Ты проводишь так много времени, сдерживая себя, — шепчу я, наклоняясь ближе, мое дыхание обжигает ее ухо. — Всегда притворяешься, всегда скрываешься, прячешься. — Я наматываю на руку ее конский хвост, дергая до тех пор, пока она не начинает задыхаться, ее голова откидывается назад, шея обнажается для меня. — Даже твои волосы — часть твоей маскировки.

У нее перехватывает дыхание, паника мелькает на лице, когда машина с включёнными фарами едет по улице. Я притягиваю ее обратно к себе, моя рука обвивается вокруг ее талии, крепко прижимая к себе. Она замирает, дыхание задерживается в груди, пока машина не проезжает мимо, не обращая внимания на сцену, разыгрывающуюся неподалеку. Дрожащий выдох, который она выпускает, наполняет воздух между нами.

— Хорошая девочка. — Я разворачиваю ее, прижимая к грубой кирпичной стене, мое тело удерживает ее в клетке. Она морщится, когда грубая поверхность впивается ей в спину. Я поднимаю камеру, запечатлевая быстрый подъем ее груди, взгляд, который она бросает в сторону удаляющейся машины.

Я прижимаю два пальца к ее подбородку, возвращая ее взгляд ко мне.

— Ты не боишься, что кто-то увидит тебя. Ты боишься того, что хочешь этого. Ты хочешь, чтобы кто-то обратил на тебя внимание. — Мои губы касаются ее шеи, и я чувствую, как неровно бьется ее пульс. — Наконец-то иметь для кого-то значение.

Я прикусываю губами ее горло, наслаждаясь тем, как она напрягается. Проезжает еще одна машина, фары освещают нас. Она пытается отвернуться, но я удерживаю ее. Моя камера быстро щелкает, каждый кадр свидетельствует о ее сопротивлении, ее страхе, нерешительной капитуляции, когда она поддается волнению, которого еще не понимает.

— Посмотри на меня. — Я снимаю ленту с ее волос, позволяя им упасть ей на плечи. Мои пальцы запутываются в прядях. — Вот такой я хочу видеть тебя в понедельник. Больше никаких пряток. Больше никаких переодеваний.

— Я...

— Ты сделаешь это. — Мои зубы смыкаются вокруг мочки ее уха, прикусывая ее. — Потому что каждый раз, когда ты убегаешь, каждый раз, когда ты пытаешься исчезнуть... — Я поднимаю камеру, поворачивая экран к ней. Изображение четкое — ее растрепанные волосы, приоткрытые губы, выражение лица балансирует на грани страха и желания. Лунный свет бросает на нее бледный отблеск, она уязвима, беззащитна. — Я буду раздевать тебя до тех пор, пока не останется ничего, что можно было бы скрывать.

Моя свободная рука скользит по ее горлу, камера покачивается на моем запястье, пока мои пальцы исследуют ее. Ее кожа как лед под моими прикосновениями, но она такая отзывчивая — каждая дрожь, каждый едва сдерживаемый всхлип — это песня, которую я хочу слышать снова и снова. Она ахает, когда моя рука опускается ниже, изучая ее тело, требуя от нее большего. Ее послушание, ее нежелание двигаться подпитывает что-то темное внутри меня, что-то собственническое и первобытное.

— Утро понедельника. — Мои губы касаются ее подбородка. Она дрожит. — В шесть утра в танцевальной студии в школе. Не заставляй меня приходить и искать тебя.

Ее губы приоткрываются, как будто она хочет что-то сказать, но она молчит.

— Что? Не вздумай молчать сейчас.

Но она молчит, глядя на камеру в моей руке. Нерешительность в ее глазах только разжигает мой голод.

Вспышка вновь освещает ее — запрокинутая голова, волосы, обрамляющие лицо, тело, пойманное в кольцо света. Я наклоняю экран к ней, наблюдая, как её глаза расширяются, когда она видит изображение.

— Посмотри, какой ты изящной становишься, когда перестаешь прятаться.

Противоречивые эмоции отражаются на ее лице. Гнев, страх и, что самое опьяняющее из всех, замешательство. Она не знает, хочет ли она бороться или сдаться, но ее неподвижность говорит громче, чем ее молчание.

В квартире напротив загорается свет, сияние разливается по дороге. Слабая дрожь пробегает по ее телу, пальцы по бокам подергиваются. И все же она не поднимает руку, чтобы прикрыться. Ее уступчивость — это подарок, и я вознаграждаю ее за послушание, захватывая ее рот своим. Мои пальцы сжимаются на ее горле. Этот поцелуй — клеймо, напоминание — теперь она моя, и никто другой не смеет к ней прикасаться.

Когда я отстраняюсь, ее дыхание прерывистое, глаза полуприкрыты, губы припухли от моего поцелуя. Я снова касаюсь ее своими губами.

— Такая чертовски отзывчивая. Моя.

Моя рука опускается между ее грудей. Она дрожит, и я улыбаюсь. Каждая дрожь, каждый вздох утоляют голод внутри меня. Я снова поднимаю камеру, запечатлевая ее покорность, ее капитуляцию, ее возбуждение. Каждое изображение мое — как и она. Каждый дрожащий вздох, каждое непроизвольное движение в ответ на мои прикосновения.

Я отступаю, давая ей достаточно пространства, чтобы думать, что у нее есть возможность дышать. Но не настолько, чтобы позволить ей поверить, что она вне моей досягаемости. Для этого мне не нужна камера. В моей памяти запечатлеется то, как она стоит там, полуголая, дрожащая, испуганная и возбужденная.

— Пойдем со мной.

Я хватаю ее за запястье, слегка дергая, чтобы направить. Ее шаги неуверенны, дыхание прерывистое, когда я веду ее в ночь. Под каждым уличным фонарем я останавливаю ее, помещая в бледный свет, чтобы сфотографировать. Мои руки остаются на связи с ее телом, поглаживая ее позвоночник, обхватывая ее груди, сжимая задницу. Она подпрыгивает от каждого прикосновения, от каждого звука. И мне это нравится. Мне нравится, как она дрожит и задыхается, разрываясь между желанием убежать и осознанием того, что она не может этого сделать.

Когда мы подходим к моей машине, я заставляю ее ждать, лицом к дороге, руки за спиной, грудь выставлена напоказ, пока я кружу вокруг нее, фотографируя.

— Не двигайся. — Я касанием меняю ее положение — расправляю плечо, приподнимаю подбородок — и делаю еще один снимок.

Я хочу, чтобы она была полностью обнажена, с раздвинутыми ногами, чтобы ее тело было предложено мне без всяких оговорок. Но она не готова к этому... пока.

— Залезай, Балерина. Пока кто-нибудь не увидел, что ты стоишь здесь полураздетая, дрожащая, как маленькая потерявшаяся девочка. — Я протягиваю руку, откидывая ее волосы назад, за плечо, мои пальцы скользят вниз по ее шее, чувствуя, как под моими прикосновениями бьется ее пульс, а затем опускаюсь ниже, чтобы ущипнуть ее за сосок. — Ты же не хочешь этого, не так ли?

Ее глаза на мгновение закрываются, и она делает глубокий вдох. Открыв их, она опускает голову и садится в машину. Она устраивается поудобнее, устремив взгляд вперед, как будто это может защитить ее от меня. Я наклоняюсь, моя рука касается ее щеки, поворачивая ее голову к себе.

Я накрываю ее губы своими, мой язык врывается в ее рот, чтобы переплестись с ее языком. Она издает тихий стон, и я проглатываю его, смакую, затем отрываюсь, чтобы обойти машину. Кожаное сиденье скрипит, когда я присаживаюсь. Воздух насыщен электричеством. Тихий гул двигателя наполняет машину, резко контрастируя с напряжением между нами. Ее руки сцеплены на коленях, костяшки пальцев побелели, грудь поднимается и опускается слишком быстро.

Я позволяю тишине растянуться между нами, время от времени бросая на неё взгляд, пока веду машину. Когда я перемещаю руку с рычага переключения передач на ее бедро, мои пальцы слегка поглаживают ее теплую кожу, у нее перехватывает дыхание. Ее тело напрягается под моими прикосновениями. Мне нравится это — то, как она пытается не реагировать, то, как она борется с дрожью, которая пробегает по ней.

— Ты даже не представляешь, насколько ты неотразима в таком виде. — Мои пальцы выводят ленивые узоры на ее коже.

Она сглатывает.

— Я ненавижу это.

Я поднимаю бровь, опуская руку чуть ниже края ее шорт.

— Ненавидишь что, Балерина? Будь конкретна.

— Это... эту игру. То, как ты продолжаешь давить на меня. — Ее голос дрожит, но под страхом скрывается гнев.

Медленная улыбка изгибает мои губы.

— Я думаю, ты ненавидишь то, как сильно тебе нравится, когда на тебя давят. Как сильно тебе нравится, когда за тобой наблюдают.

— Мне это не нравится! — Отрицание срывается с ее губ слишком быстро, чтобы прозвучать убедительно.

— Нет? — Мои пальцы движутся выше, по чувствительной коже внутренней поверхности ее бедра, и она втягивает воздух. — Тогда скажи мне остановиться.

Она колеблется, ее губы приоткрываются, но слов не выходит.

— Так я и думал. Ты напугана и возбуждена.

— Нет.

— Признай это. — Моя рука слегка сжимает ее бедро. — Признай, что тебе страшно. Признай, что ты мокрая. Признай, что ты возбуждена.

Она крепко зажмуривает глаза, как будто так может отгородиться от правды. Я наблюдаю, как сжимается ее горло, когда она тяжело сглатывает, отказываясь отвечать.

— Ладно. Мы найдем другой способ. — Я сворачиваю с дороги и паркуюсь. Двигатель глохнет, оставляя только сильное напряжение между нами.

— Ложись на спину. — Я протягиваю руку, дергаю рычаг сбоку от ее сиденья, спинка откидывается, и она вынужденно вытягивается.

— Я не...

— Прекрати врать. — Мои пальцы касаются края ее шорт. — Я остановлюсь, как только ты попросишь меня об этом. Но ты этого не сделаешь. — Мои пальцы скользят по краю ее трусиков. — Ты сопротивляешься далеко не так яростно, как тебе кажется.

Я провожу пальцем по ее киске. Ее тело слегка вздрагивает, но она не отстраняется.

— Скажи мне правду. Ты мокрая?

Ее молчание — единственный ответ, который мне нужен.

— Ты взволнована? — Другой рукой я обвожу круг вокруг ее соска, затем провожу пальцем вниз по ее ребрам, вокруг пупка и зацепляю им пояс ее шорт.

— Ты хочешь показать мне больше?

Мои руки продолжают свое исследование, преодолевая тонкую преграду ее трусиков. Она всхлипывает, ее тело выгибается дугой, когда мои пальцы находят ее клитор.

Она мокрая.

Склоняясь над ней, я беру в рот ее сосок, посасывая, в то время как мои пальцы движутся в ритме, поглаживая и исследуя. Ее тело еще сильнее прижимается ко мне, больше не сопротивляясь, а сдаваясь, ее дыхание становится все быстрее и быстрее.

Я беру фотоаппарат, поворачиваю его так, чтобы запечатлеть мой рот на ее груди, и делаю снимок.

— Открой глаза.

Ее глаза распахиваются и встречаются с моими — широко раскрытые и уязвимые, но я безошибочно узнаю жар, пришедший на смену ее страху.

— Ты видишь?

— Я не... — Она качает головой.

— Что ты не? — Я ввожу в нее палец, и она ахает. — Не хочешь этого? Или просто боишься признать, что хочешь?

Ее рука находит мое запястье, пальцы обхватывают его, ногти впиваются в меня, когда ее тело начинает двигаться в такт моим пальцам, входящим и выходящим из неё. Напряжение, сковывающее ее, меняется, на смену ему приходит новое. Ее бедра наклоняются, преследуя мои пальцы, и тихий стон срывается с ее губ.

— О боже... — Слова застревают у нее в горле.

— Ты хочешь кончить? — Мои пальцы размеренно двигаются, скользя внутрь и наружу. Большой палец находит ее клитор, проводя по нему в соответствующем ритме, и она всхлипывает, выгибаясь мне навстречу.

Ее щеки вспыхивают, спина выгибается, а зубы впиваются в нижнюю губу. Ее соски, твердые и заостренные, соблазняют меня, и я меняю позу, чтобы взять один в рот, проводя языком по кончику один раз... второй... прежде чем беру его зубами и нежно прикусываю, потянув вверх, пока он не высвобождается.

— Ты моя, Илеана. Каждый дюйм тебя, каждый страх, каждое желание. Теперь все это принадлежит мне.

ИЛЕАНА

Поездка на машине проходит как в тумане. Мое тело кажется чужим, кожа сверхчувствительна к каждому прикосновению ткани, к каждому изменению положения. Я ощущаю запах его одеколона, смешивающийся со слабым металлическим ароматом фотоаппарата, которым он запечатлевал каждый унизительный момент. Я все еще чувствую — его руки, его рот, то, как он добивался от меня ответов, о которых я и не подозревала.

И что хуже всего? Я позволила ему.

Когда он останавливает машину перед моим домом, мой желудок скручивается в узел. Я открываю дверь и выхожу на дрожащих ногах, но он прямо здесь, следует за мной, его присутствие маячит у меня за спиной, как тень, от которой я не могу избавиться. Я не оборачиваюсь, но чувствую, как его взгляд прожигает мне спину, пока я иду к своему окну.

В последний момент он хватает меня за запястье, разворачивая лицом к себе. Его глаза впиваются в мои с той безжалостной интенсивностью, от которой мое сердце учащенно бьется, а грудь сжимается.

— Запомни, прелестная Балерина. Понедельник. В шесть утра в танцевальной студии. Больше никаких пряток.

Его губы касаются моих, и я отвечаю, не задумываясь, прижимаясь к нему, как будто он единственный якорь, удерживающий меня на ногах. Мои руки прижимаются к его груди, его жар проникает в мою кожу. Когда он, наконец, отстраняется, я чувствую себя неуверенно, как будто земля подо мной сдвинулась, заставляя меня изо всех сил пытаться обрести равновесие.

Я забираюсь обратно через окно, мое тело все еще гудит от всего, что он со мной делал. От оргазмов, которых он добился от меня. От замешательства, страха, а затем от непреодолимого желания. Это первый раз, когда я позволяю кому-либо так прикасаться ко мне. Первый раз, когда я позволила себе захотеть этого.

Или это то, что произошло? Разве я позволила ему? У меня не было выбора, не так ли? Он вынудил меня, разве нет? Я не могла сопротивляться ему. Но воспоминания о том, как я задыхалась от него, как выгибалась под его прикосновениями, как умоляла без слов, рассказывают совсем другую историю.

Теперь моя спальня выглядит по-другому. Как будто присутствие Рена изменило воздух, наполнив его чем-то темным и могущественным, от чего я не могу избавиться. Комната, которая раньше была моим убежищем, кажется мне почти чужой, местом, где я больше не могу прятаться. Каждый знакомый предмет — моя кровать, плакаты на стенах, аккуратно сложенные книги на моем столе — кажется, пропитаны его энергией. Клянусь, я чувствую его запах — смесь одеколона и чего-то первобытного, как будто его желание впиталось в стены.

Моя кожа все еще горит там, где он прикасался ко мне, где его рот заявлял на меня права. Как будто его призрак витает рядом, напоминая мне, как легко я склонилась перед ним. Я закрываю глаза и снова оказываюсь там — его пальцы на моем бедре, между моих ног, его дыхание на моей шее, щелчок камеры, запечатлевающий мою слабость.

Желание сбросить кожу, избежать его прикосновений заставляет меня двигаться. Я внимательно прислушиваюсь к любому скрипу половицы, убеждаясь, что родители не проснулись. В квартире тихо, и я крадусь по коридору с колотящимся сердцем, пока не добираюсь до ванной. Я закрываю за собой дверь, запираю ее и прерывисто выдыхаю, слезы жгут мне глаза.

Я снимаю с себя одежду, руки дрожат, когда я бросаю каждый предмет на пол. Рубашка прилипает ко мне, влажная от пота, и я ненавижу это. Такое ощущение, что его руки все еще на мне, его отпечатки пальцев отпечатались на ткани.

Вода обжигает мою кожу, когда я вхожу в душ, крутя ручку, пока жар не выжигает все остальное. Я тру свои руки, грудь, везде, где касались его руки, но этого недостаточно. Я все еще чувствую его, его дыхание на моей шее, его пальцы, исследующие каждую частичку меня, щелчок камеры, запечатлевающий мою капитуляцию.

Сдавайся.

Я качаю головой, наклоняясь к брызгам. Нет. Это не было капитуляцией. Он не оставил мне выбора. Он управлял каждым моментом, заставлял меня реагировать, чувствовать то, чего я не хотела.

Но это ложь, не так ли? Я сдалась? Или он лишил меня выбора?

Я сжимаю кулаки, вода течет по моему лицу, смешиваясь со слезами, которые я больше не могу сдерживать. Я хотела этого. Не сразу, но в какой-то момент мне это удалось. И это та часть, от которой я не могу убежать.

Пар наполняет маленькую ванную, зеркало затягивается густым туманом, и я жалею, что не могу раствориться вместе с ним. Исчезнуть, пока от его прикосновений не останется ничего. Но сколько бы ни старалась, я всё ещё чувствую его. След, который он оставил — глубокий, прожигающий, неизгладимый.

Когда вода становится холодной, я выхожу, заворачиваюсь в полотенце и смотрю на свое отражение в запотевшем зеркале. Мои губы красные, чувствительные, и я ненавижу, что какая-то часть меня находит это возбуждающим. Моя кожа горит, не только от горячей воды, но и от воспоминаний о его прикосновениях.

Я прижимаю пальцы к губам, мое тело гудит от его эха. Это вызывает у меня отвращение. Это возбуждает меня. И я ненавижу себя за то, что чувствую и то, и другое.

Я пытаюсь игнорировать жар, который все еще остается внизу моего живота, то, как мое тело помнит каждое прикосновение, каждый поцелуй, и возвращаюсь в свою комнату. Простыни холодные, когда я забираюсь в постель, плотнее заворачиваюсь в них, пытаясь отгородиться от всего, стать достаточно маленькой, чтобы забыть.

Но сон отказывается приходить. Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу сделанные им фотографии — раскрывающие, жаждущие. Версия меня, которую я не могу узнать, незнакомка, которая позволила себя раздеть и растерзать без борьбы. Образы врезаются в мой разум, один за другим. Кусочки меня, моменты, которые никто другой никогда не должен видеть.

Воспоминание о том, как я стояла полуголой на улице, позволяя ему прикасаться ко мне там, где все могли видеть, растянувшись в его машине с его руками на мне, вызывает во мне волну возбуждения, хотя от стыда у меня скручивает живот. В этом нет смысла. Это притяжение, которое он испытывает ко мне, эта потребность, которую я не могу подавить. Он заразил меня, и теперь мне остается бороться с теми частями себя, которые он пробудил. Части, которые я не хотела признавать. Части, которые меня пугают.

Я сворачиваюсь калачиком плотнее, утыкаясь лицом в подушку, пытаясь заглушить войну внутри себя. Столкновение страха и желания, отвращения и потребности. Я говорю себе, что ненавижу его. Ненавижу то, что он заставляет меня чувствовать, то, как он разрушает все мои защиты. Но правда, от которой я не могу убежать, заключается в том, что я не хочу, чтобы он останавливался. Я жажду того, как он смотрит на меня, как будто я то, от чего он никогда не откажется. То, как он заставляет меня чувствовать себя видимой, реальной. И это пугает меня больше всего на свете.

Воскресенье проходит в тумане беспокойства. Я просыпаюсь поздно, мое тело ноет, в голове роятся мысли, которые я не могу заглушить. Любая попытка сосредоточиться на чем-то другом — домашнем задании, делах по дому, книге, которую я читала, — терпит неудачу. Мои мысли всегда возвращаются к нему.

То, как его руки двигались по мне, его голос, то, как он смотрел на меня, словно я была его собственностью.

То, как я ему это позволила.

От этого воспоминания по мне пробегает дрожь, которую я не могу контролировать, и я заставляю себя подавить ее, похоронить под слоями стыда.

Папа замечает это. Он всегда все замечает.

— Ты весь день странно себя ведешь. — Его тон испытующий, когда он наблюдает за мной через кухонный стол. — Что происходит?

Я опускаю взгляд, передвигая еду по тарелке.

— Ничего страшного. Я просто устала. В школе сейчас тяжело.

Его глаза сужаются, и я чувствую, как он внимательно изучает меня, анализируя каждое слово.

— Мне нужно поговорить с директором?

У меня скручивает живот.

— Нет! Ничего подобного. — Я пытаюсь говорить ровным голосом, но резкость в моем тоне заставляет его глаза сузиться еще больше.

— Ты что-то скрываешь. — Его голос спокоен, обдуман. — Ты чего-то не договариваешь?

Моя грудь сжимается, нарастает паника. Знает ли он? Понял ли он, что я позволила Рену сделать со мной?

— Нет, — говорю я быстро, слишком быстро. — Я клянусь. Я просто устала. Впереди много домашней работы. Скоро контрольные.

Его взгляд не дрогнул.

— Ты лжешь.

Мое сердце замирает.

— Нет. Клянусь. Я просто устала, вот и все.

Он откидывается на спинку стула, не сводя с меня глаз.

— Если это ложь, и я узнаю, будут последствия. Понимаешь?

— Да, сэр. — Слова произносятся автоматически, привычка, укоренившаяся во мне с детства.

Он опускает это, но напряжение остается, когда я соскребаю с тарелки остатки еды в мусорное ведро и ухожу в свою комнату. Мои руки дрожат, когда я закрываю за собой дверь и прислоняюсь к ней для опоры.

Лгать ему легко. Слишком легко. Это навык, который я оттачивала годами, оставаясь невидимой, следя за тем, чтобы у него никогда не было причин присматриваться слишком пристально.

Но сейчас все по-другому. Ложь кажется тяжелее, ее труднее переносить.

Слова Рена эхом отдаются в моей голове.

Больше никаких пряток.

Он прорвался сквозь каждую защиту, которую я возводила, разрушил годами возведенные стены всего лишь прикосновением, шепотом, взглядом.

И я позволила ему.

Я ненавижу себя за это. За то, что хотела его, даже когда знала, как это неправильно. За то, что мое тело до сих пор гудит от воспоминаний о его прикосновениях. За то, что не могу избавиться от желания, которое он во мне разбудил. Я пытаюсь подавить его, похоронить под слоем стыда, но оно не уходит — упрямое, непреклонное. Это часть меня. Та, что всё ещё жаждет его. Жаждет большего. Даже зная, как это опасно. Зная, как он опасен.

Я падаю на кровать, мои руки вцепляются в одеяло, а мысли закручиваются в спираль. Я думаю о том, как я таяла под его прикосновениями, как мое тело выгибалось навстречу ему, как я задыхалась от него, как будто он был чем-то, без чего я не могла выжить. То, как я без сопротивления позволяла ему прикасаться ко мне и фотографировать меня.

Мое горло сжимается, желудок скручивает от воспоминаний. Каким человеком это делает меня?

Какой человек жаждет внимания того, кто видит во мне собственность, что-то, что нужно заполучить и оставить себе?

Я повторяю себе, что ненавижу его. Что у меня не было выбора. Что он вынудил меня.

Но правда, от которой не сбежать, как бы я ни старалась — я не остановила его.

Я не остановила его… потому что не хотела.

РЕН

Красный свет фотолаборатории заливает все вокруг кровавым сиянием. Я не спал. Я провел всю ночь, выжимая из бумаги моменты, наблюдая, как она выходит из химической ванны — каждый отпечаток опьянял больше предыдущего. Моменты, которые она хотела бы забыть. Я позабочусь о том, чтобы этого не произошло.

Ее шок, когда она обнаружила меня в своей комнате.

Ее дрожащая капитуляция за окном.

То, как страх и желание танцевали вместе в ее глазах, ее пульс учащался под моими пальцами, пока я держал ее на грани.

В тот момент, когда она села в машину, ее тело извивалось от моих прикосновений, глаза расширились, когда я запечатлел каждую секунду на свою камеру.

Сейчас я в своей спальне, на столе передо мной разбросаны фотографии. Они лежат по порядку, рассказывают историю — эволюцию моего заявления. Откровенные снимки, на которых она танцует, ее тело изгибается в изысканных линиях, когда она думает, что одна. Идет домой, опустив голову, втянув плечи внутрь. А потом, прошлой ночью, ее капитуляция купалась в лунном свете, каждый кадр запечатлевал еще одну ее частичку — невидимую девушку, которую я вытаскиваю на свет.

— Красивая. — Я беру одну из фотографий. Ее глаза прикованы к камере, волосы растрепаны, губы припухли от поцелуя. Каждая частичка ее тела, которой я хочу обладать, навсегда запечатлена в одном кадре.

Но этого недостаточно. Это только начало.

— Ты вообще спал? — Голос Монти прерывает меня. Он прислоняется к косяку двери, сканируя глазами созданную мной галерею. Выражение его лица меняется, когда он осознает масштаб происходящего. Фотографии и подробные планы.

— Я усну, когда все будет идеально. — Я смотрю на него, мои пальцы водят по краю фотографии, где лунный свет отразил страх в ее глазах. Улыбка кривит мои губы, когда я беру свою любимую фотографию. Илеана за окном, полуобнаженная в свете уличных фонарей. Желание на ее лице, приоткрытые губы. Она даже не осознает, как много мне уже дала.

— Господи, Рен, — говорит Монти, его голос звучит тише. — Ты никогда раньше не был так сосредоточен на ком-то. Это... напрягает.

— У нее есть слои, которых нет ни у кого другого. — Я обвожу взглядом ее силуэт. — Все остальные поверхностны, предсказуемы. Скучны. Но она? Ее учили тускнеть, прятаться. И теперь...

— Теперь она твоя?

— Пока нет. — Я разглаживаю пальцами складку, оставленную по краю фотографии. Никаких следов. По крайней мере, пока я не решу их оставить. — Но она будет моей. Каждая фотография, каждый украденный момент — все это шаги к тому, чтобы заставить ее жаждать моего внимания больше, чем она боится этого.

Монти подходит ближе, его взгляд скользит по фотографиям, приколотым к стене. Он хмурит брови, когда его внимание переключается на эпизод с ней, запечатленный в середине танца.

— Ты поглощен, — бормочет он, и в его голосе появляется нотка беспокойства.

— Ты понял это в тот момент, когда все началось.

— Да, но это? — Он указывает на фотографии, на подробные планы, разбросанные по столу. — Ты перешел на другой уровень.

— Она требует этого, — отвечаю я ровным голосом. — Каждый слой ее натуры нуждается в раскрытии. Это требует времени и самоотдачи.

Монти отвечает не сразу, его челюсть сжимается. Он берет фотографию — я выбрал ее за относительную невинность — и изучает ее.

— К чему это ведет? — в конце концов спрашивает он, кладя фотографию обратно. — Ты никогда раньше не делал ничего подобного.

— Потому что никто другой не стоил этого. Пойдем посмотрим, что я сделал с комнатами.

Монти следует за мной из спальни по коридору.

— Весь этаж? — спрашивает он, его глаза сканируют пустое пространство напротив моего.

— Это галерея, — отвечаю я, открывая первую дверь. Черные стены внутри создают ощущение бесконечности, что идеально контрастирует с ее бледной кожей на фотографиях. — Каждая деталь ее истории будет сохранена. Каждая частичка ее личности, которую я раскрою, задокументирована.

Монти стоит в дверях, засунув руки в карманы.

Я перехожу к следующей двери, указывая внутрь.

— Эта комната предназначена для ее танцев. Каждый прыжок, каждый поворот, каждый раз, когда она теряет этот тщательный контроль. — Я выхожу обратно в коридор, открывая последнюю дверь. — И эта комната... — Мой голос смягчается, на губах появляется улыбка. — Эта для охоты. Когда она поймет, что ей больше негде спрятаться.

Монти тяжело выдыхает.

— Ты пошел ва-банк.

— Она этого заслуживает.

Мы возвращаемся в мою комнату, и я достаю чертежи, которые нарисовал. Фотолаборатория — это только начало. Каждое место было тщательно спланировано, чтобы задокументировать различные аспекты ее капитуляции.

— Главная галерея для фотографий. Фотолаборатория для обработки новых. И бальный зал... — Мой палец останавливается на самом большом месте. — Вот где я заставлю ее взглянуть в лицо самой себе. Где я заставлю ее увидеть, кто она на самом деле.

Платье, которое я купил вчера, висит в моем шкафу. Темно-синий шелк, который подчеркнет каждый изгиб. Я помню, как ее пальцы поглаживали его, когда она увидела в магазине. Скоро она наденет его для меня. Скоро все увидят в ней то, что вижу я.

Я наклоняюсь, вытаскивая коробку, которую привезли вчера. Внутри, завернутая в папиросную бумагу, лежит последняя часть моего плана. Альбом в черном кожаном переплете, толстые страницы которого ждут, когда их заполнит история ее превращения — из девушки-невидимки в мою.

Взгляд Монти перемещается на папки, разбросанные по моему столу.

— Что это?

— Ее отец годами прятал ее. Учил быть призраком. — Я беру документ, в котором описываются все детали ее прошлого. — Я собираюсь сделать ее видимой. Сделать ее реальной.

Моя одержимость разгорается всё сильнее — мне нужно запечатлеть всё. Её страх. Её борьбу. Её капитуляцию. Она поглощает меня. Я хочу, чтобы каждый шаг её падения был зафиксирован, чтобы каждая частица её сущности исчезала — одна за другой, пока не останется ничего, кроме того, что я решу сохранить.

— Рен... — В его глазах читается неуверенность, когда он рассматривает фотографии, планы, комнаты, предназначенные для нее.

— Завтра в шесть утра. — Я улыбаюсь, мой взгляд прикован к фотографии в моей руке. — Именно тогда я начну разрушать все иллюзии о том, какой она считает свою жизнь.

Монти уходит где-то после полудня, но я этого почти не замечаю. Я сосредоточен на совершенстве. Проходят часы, пока я раскладываю фотографии, планируя, как я задокументирую завтрашнее выступление. Кожаный альбом лежит открытым на моем столе, ожидая, когда его заполнят следующими главами нашей истории.

Солнце садится, когда я заканчиваю с приготовлением. Моя прелестная балерина изо всех сил старается держать себя в руках. Притворяется, будто всё ещё может скрыться от меня.

Она не могла.

Никогда не могла.

Она просто еще не знает этого.

Но скоро узнает.

Одна фотография за другой — шаг за шагом. Пока не останется ничего, кроме того, что я захочу сохранить. Того, что решу сломать. И того, что выберу перестроить — по своему образу и подобию.

ИЛЕАНА

Сон так и не пришел. Я провела ночь, наблюдая, как тени движутся по потолку, с ужасом ожидая, что принесет утро. Его приказ эхом отдается в моей голове.

Шесть утра, танцевальная студия.

Мое дыхание становится прерывистым, когда я вцепляюсь пальцами в простыни, не сводя глаз с часов, которые медленно приближаются к крайнему сроку.

Каждая минута кажется тяжелее предыдущей. Рациональная часть меня говорит уйти, чтобы избежать последствий, сделать все возможное, чтобы удержать его от эскалации. Но что-то более глубокое, маленький упрямый уголек, которого я не чувствовала годами, отказывается шевелиться.

Я говорю себе, что это сопротивление, что я возвращаю себе крупицу власти. Но под этим тонким слоем бунта скрывается страх.

Что, если неповиновение сделает его хуже? Что, если неявка — это последний рывок, которого он так долго ждал?

Мои руки дрожат, когда я собираю волосы, откидываю их назад и завязываю в свой обычный конский хвост. Этот маленький поступок кажется вызовом, но также и напоминанием о том, кто я есть. Может быть, если я буду выглядеть так же, как всегда — простой, незаметной, — я смогу притвориться, что ничего этого не произошло. То, что я все еще девушка, которую никто не замечает.

Пять сорок пять.

Я должна одеваться. Должна идти в школу. Должна выполнять его приказы.

Но я не двигаюсь.

Я представляю, как он ждет меня в студии, держа камеру наготове, как самодовольно изгибаются его губы, когда он видит, как я вхожу. Он бы не торопился со мной, растягивая каждое мгновение, как всегда делает. С каждым шагом, который я делаю к нему, снимается еще один слой меня самой.

Но что произойдет, если я не пойду? Что он будет делать, когда я не приду?

Минуты проходят незаметно, и с каждой из них моя решимость колеблется. Я крепче сжимаю простыни, не сводя глаз с часов, которые приближаются к шести.

Пять пятьдесят.

Пять пятьдесят пять.

У меня перехватывает дыхание, когда меняются цифры.

Шесть часов.

Решение принято. Я все в пижаме в своей постели.

Я не пойду.

При этой мысли меня охватывает приступ паники.

Что я наделала?

Я пытаюсь успокоить себя. У него не так много власти, как он хочет, чтобы я поверила. Это моя линия поведения, мой отказ дать ему то, что он хочет. Но сколько бы я ни твердила себе это, я не могу унять дрожь в руках от нервов.

Я представляю его реакцию, когда он поймет, что меня там нет.

Гнев? Разочарование? Веселье?

Ни с чем из этого я не могу справиться.

Что, если ему все равно? Что, если мое неповиновение только докажет, насколько я на самом деле незначительна для него?

Эта мысль беспокоит меня больше, чем следовало бы.

Нет. Рен не из тех, кто позволяет чему-либо ускользнуть от его внимания. Он заметит. Он отомстит. Я видела, на что он способен.

Пять минут седьмого.

Каждая секунда кажется ошибкой, которую я не могу исправить. Может быть, еще есть время. Если я уйду сейчас, то успею к половине седьмого. Он не оставил бы моё опоздание безнаказанным — но, возможно, наказание было бы мягче.

Нет! Я больше не позволю ему обращаться со мной как с игрушкой.

Но что, если я ошибаюсь? Что, если мое отсутствие только ухудшит ситуацию?

Я все еще накручиваю себя, когда в половине седьмого тишину нарушает папин стук в дверь.

— Пора в школу.

— Я встала, — отвечаю я, придавая своему голосу твердость, которой не чувствую.

Я натягиваю одежду, как броню. Длинные рукава, высокий воротник, каждая деталь — щит от того, что он оставил после себя. Синяк на моем горле, укусы на груди. Мои руки дрожат, когда я завязываю шнурки на ботинках, но я игнорирую это, вместо этого сосредотачиваясь на зеркале.

Темные круги под глазами очевидны, но сейчас с этим ничего не поделаешь. По крайней мере, я все еще похожа на себя.

Я жду до половины восьмого, чтобы уйти, намного позже обычного. Прогулка в школу похожа на марш на казнь. Каждая машина может принадлежать ему. Каждое лицо — потенциальный шпион.

Я не раз подумывала о том, чтобы повернуть назад, но возвращение домой ничего бы не изменило.

К тому времени, когда я добираюсь до школы, залы переполнены, и мой невидимый распорядок дня разрушен. Мимо проходит группа девушек, их смех резко обрывается, когда они смотрят в мою сторону.

Они смотрят на меня? Они видят это? Стыд, страх?

Я подхожу к своему шкафчику, и мое сердце замирает, когда я открываю его. Одинокая черная роза лежит в ожидании, ее лепестки темные и совершенные. Насмешливые. Мой желудок скручивает, когда я запихиваю её поглубже в сумку. Его аромат остается, сладкий и приторный, напоминание о том, что он все еще наблюдает.

Он знает, что я не поехала.

— Ты слышала о… — До меня доносится обрывок разговора, и мое сердце замирает. Но они говорят не обо мне.

Этого не может быть. Никто не знает.

Верно?

Первый урок проходит без происшествий. Никаких признаков Рена. Никаких признаков его друзей. Облегчение должно затопить меня, но этого не происходит. Вместо этого оно скручивается, переходя в ужас. Это на него не похоже. Он не появляется не просто так.

Второй урок. Его место пусто, и тишина вокруг насмехается надо мной.

Это часть его игры? Он заставляет меня ждать, чтобы я задумалась?

К третьему уроку я теряю самообладание. Каждый шум выводит меня из себя, каждая тень на периферии — потенциальная угроза. Карандаш со стуком падает на пол через два ряда, и я сдерживаю крик.

Это то, чего он хочет. Держать меня на взводе. Заставить меня сломаться прежде, чем он пошевелит хотя бы пальцем.

Обед — сплошная паранойя. Я не могу есть. Не могу сосредоточиться. Кафетерий кажется сценой, а каждая дверь — потенциальная точка входа для него.

Нико проходит мимо моего столика, наши взгляды встречаются на секунду дольше, чем нужно. Он не улыбается, ничего не говорит, но я знаю этот взгляд. Он напоминает мне, что они всегда рядом. Всегда наблюдают.

Они видели фотографии, которые сделал Рен? Они знают, что он заставил меня сделать?

Мой взгляд устремляется к дверям кафетерия, ожидая, что в любую секунду появится Рен с улыбкой на губах, которая говорит, что он точно знает, как я распадаюсь на части.

Но он не приходит.

Его отсутствие еще хуже. По крайней мере, когда он здесь, я могу предвидеть его шаги. Я могу видеть его. Это молчание, это исчезновение — каждая пролетающая секунда ощущается как очередной поворот ножа. Еще одно напоминание о том, что все карты на его руках.

Он заставляет меня ждать. Заставляет меня думать о возможных последствиях моего непослушания. Мой разум лихорадочно соображает, придумывая все способы, которыми он мог бы наказать меня, каждый более извращенный, чем предыдущий.

Звенит последний звонок, но я не двигаюсь. Коридоры вокруг меня пустеют, а его по-прежнему нет. Никаких признаков Монти или Нико. Ничего. Я заглядываю в пустые классы, заглядываю за углы. Монти прислоняется к шкафчику в конце коридора, не сводя с меня глаз. Он не подходит, ничего не говорит, просто наблюдает.

Дорога домой — сплошная мука. Каждый шаг, каждый звук усиливают мое беспокойство.

Он что-то замышляет. Он должен. Потому что если это не так, то это означает, что он потерял интерес... И я не уверена, что предпочтительнее.

К тому времени, как я добираюсь до своей квартиры, я вся дрожу. Шарахаюсь от теней. Даже в моей комнате не чувствую себя в безопасности. Не после того, как он доказал, что может вторгнуться в мое пространство, когда захочет.

Мои пальцы касаются засоса под воротником. Его клеймо. Его метка.

Ты хочешь, чтобы к тебе прикасались. Ты хочешь, чтобы тебя желали.

Его слова эхом отдаются в тишине, отражаясь от стен, укореняясь в моих мыслях.

Отказ от встречи с ним, возможно, и был бунтом, но этот страх? Это тревожное ожидание его возмездия? Это именно то, чего он хочет.

Что он задумал? Почему он не пришел в школу?

Какую цену я заплачу за свой момент бунта?

РЕН

Солнце еще не взошло, но я уже проснулся, мои пальцы целеустремленно бегают по клавиатуре. Многочисленные экраны передо мной показывают часть головоломки, которую я полон решимости разгадать. У меня нет намерения быть в танцевальной студии в шесть. Пусть она ждет, пусть ее сердце бьется с каждым скрипом половиц, с каждым шорохом движения. Ее страх на расстоянии слаще.

— Что еще ты скрываешь, прелестная Балерина? — Вопрос срывается с моих губ, когда я копаюсь в другой базе данных. Большинству потребовалось бы специализированное программное обеспечение или связи с инсайдерами, чтобы получить доступ к подобным записям. У меня есть и то, и другое. Деньги открывают много дверей; имя Карлайл открывает остальные.

Архивы «Корона Росси», которые я раскопал на прошлой неделе, были только началом — основой истории. Я жажду большего, деталей, скрытых под слоями федеральной бюрократии. Каждый установленный мной алгоритм копает глубже, преодолевая еще один барьер, достигая мест, которые могли бы доставить серьезные проблемы, если бы были выведены на меня. Острые ощущения от этого только усиливают потребность, пульсирующую в моих венах.

Мой телефон гудит, это сообщения от Монти.

ИЛЕАНА

Сегодня вечером квартира кажется другой. Стены будто дышат, тени глубже и темнее, чем обычно, словно ждут, когда что-то произойдет. Половицы стонут под ногами, каждый скрип царапает мои нервы. Тишина слишком громкая, воздух слишком неподвижный, и все кажется неправильным.

Рен сегодня не пришел в школу.

Мысли бесконечно крутятся в моей голове. Чёрная роза в моей сумочке не выходит у меня из головы. Она там — как ожидание, как обещание, которое я не до конца понимаю. Я не могу заставить себя выбросить её, хотя должна. Её присутствие одновременно притягивает и пугает, и невозможно игнорировать.

Тишину нарушают шаги, удаляющиеся по коридору и останавливающиеся у моей двери. Я задерживаю дыхание, ожидая стука. Когда он раздается, он звучит твердо и громко.

— Войдите.

Дверь распахивается, и папа заходит внутрь, его пристальный взгляд немедленно останавливается на мне.

— Что происходит? — Он даже не притворяется, что ведет светскую беседу.

— Ничего. — Слово вылетает слишком быстро.

— Я тебе не верю. Ты ведешь себя странно. Рассеянно. Нервничаешь. Что-то происходит в школе?

— Это всего лишь школа. Выпускной год — это стресс, я тебе уже говорила.

Он подходит ближе, и его взгляд опускается на мою шею. Моя рука взлетает слишком поздно, чтобы скрыть синяк.

— Что это? Кто-то что-то с тобой сделал?

— Нет. — Я снова слишком быстро произношу это слово.

— Это то, что ты скрываешь? Ты что, тайком встречаешься с парнем? — его голос повышается, и в нем безошибочно слышится обвинение.

— Нет! Я ничего не делаю.

— Прекрати мне лгать. — Его голос отражается от стен. — Я учил тебя правилам, чтобы защитить, но это... — он указывает на синяк у меня на шее. — Это небезопасно.

— Ты не защищаешь меня! — Слова вырываются прежде, чем я успеваю их остановить, громче, чем я того хочу. — Ты контролируешь меня. Ты управляешь всей моей жизнью! Я больше не ребенок.

Он отшатывается, и мое лицо вспыхивает. Когда он заговаривает в следующий раз, его голос становится ровным.

— Пока ты живешь под моей крышей, ты будешь следовать моим правилам. Это включает в себя слушаться и не лгать мне.

— Я не лгу. — Теперь мой голос звучит тише.

Выражение его лица напрягается, на челюсти дергается мышца.

— Ужин готов. Потом делай домашнее задание. — Он поворачивается и выходит, оставляя дверь за собой открытой.

Я падаю на кровать, сердце так сильно ударяется о ребра, что у меня кружится голова. Битва гудит у меня в ушах, гнев и чувство вины скручивают мой желудок.

Я хочу побежать за ним, объяснить.

Я хочу закричать на него, что он не может так управлять моей жизнью. Что я задыхаюсь. Что я никто, и я больше не могу так жить.

Я хочу сказать кое-что, что придаст всему этому смысл.

Но я ничего из этого не делаю. Вместо этого я выхожу вслед за ним из комнаты и занимаю свое место за обеденным столом. Напряжение наполняет воздух. Мама пытается завязать разговор, но ее взгляд перемещается между мной и папой.

— Ты едва притронулась к своей еде. — Мамин голос мягок. — Ты уверена, что с тобой все в порядке?

— Просто устала. С нетерпением жду осенних каникул.

Папа ворчит, но ничего не говорит, и я, как только могу, извиняюсь и возвращаюсь в свою комнату. Я пытаюсь заниматься, но мой взгляд продолжает падать на сумку с розой внутри. Наконец, я сдаюсь, отбрасываю книгу в сторону и пересекаю комнату. Расстегнув ее, я медленно вытаскиваю розу, проводя пальцами по лепесткам. Шипы острые, и я провожу большим пальцем чуть выше них, стараясь не давить слишком сильно.

Почему он не пришел сегодня в школу? Почему это меня так сильно беспокоит?

Вопрос обжигает, но что пугает меня больше, так это правда, которую я не хочу признавать вслух.

Я скучала по нему.

От этой мысли у меня перехватывает дыхание. Я скучала по тому, как он смотрит на меня. Я скучала по тому, как его присутствие делает все более ярким. Мне не хватало ощущения, что я в центре его внимания, каким бы ужасающим это ни было. Без него сегодняшний день казался пустым.

Я крепче сжимаю розу. Мне следовало бы выбросить ее, сорвать лепестки со стебля и развеять их, как пепел, но я этого не делаю. Вместо этого я подхожу к окну и ставлю розу на подоконник.

Защелка жесткая под моими пальцами, когда я открываю ее и толкаю раму. Холодный воздух врывается внутрь, и я дрожу.

Что я делаю? Это приглашение? Сигнал? Или я просто пытаюсь что-то доказать самой себе?

Я смотрю на розу, и мое сердцебиение учащается, дыхание становится поверхностным и неровным. Прежде чем успеваю передумать, я стягиваю рубашку через голову, бросаю ее на пол и подхожу ближе к открытому окну. Мои пальцы вцепляются в раму, останавливая меня от бегства.

Что, если он наблюдает?

От этого вопроса у меня пульсирует между ног, и я сжимаю бедра вместе. Мое сердце бешено колотится, и я наклоняюсь вперед, к открытому окну, открывающему меня внешнему миру.

Я хочу, чтобы он увидел меня.

От этой мысли кружится голова, у меня перехватывает дыхание. Мои соски напрягаются. В животе разливается тепло. Сердце стучит в ушах, когда я принимаю правду, которую больше не могу игнорировать.

Я больше не хочу быть невидимкой. Не для него. Я хочу, чтобы он заметил меня, знал, что я здесь, жду.

Машина сворачивает на дорогу, фары скользят по зданию, и я отскакиваю назад, прикрывая грудь одной рукой, когда хватаюсь за занавеску и задергиваю ее.

Сердце колотится о ребра так сильно, что я уверена, оно вот-вот вырвется из груди. Страх, возбуждение, желание — все сливается воедино, заставляя меня нервничать и затаить дыхание.

Мой взгляд обегает комнату, останавливаясь на сброшенном топе, я хватаю его и трясущимися руками натягиваю через голову. Схватив пижаму, я спешу в ванную, мои щеки пылают, я избегаю смотреть на себя в зеркало. Вода слишком горячая, обжигает кожу, но мне все равно. Жар заземляет, оставляя меня смущенной и пристыженной.

Когда я возвращаюсь в свою комнату, роза все еще стоит на подоконнике. Я долго смотрю на нее.

Я должна убрать её.

Мое сердце все еще не успокоилось, а мысли в полном беспорядке.

Что я только что сделала? Меня мог видеть кто угодно. Что, если они поговорят с моим отцом и расскажут ему о том, что видели?

Сон приходит урывками, и мои видения не лучше. Рен рядом. Его темные глаза находят меня, где бы я ни пыталась спрятаться. Его голос — низкий, настойчивый, притягивает меня всё ближе, обвивая, словно трос.

Я не знаю, как долго я спала, когда чувствую это — матрас прогибается под чьим-то весом. Мои глаза резко открываются, и чья-то рука зажимает мне рот, прежде чем я успеваю закричать.

— Ш-ш-ш.

РЕН

Роза стоит на подоконнике, обрамленная сиянием луны, безмолвное приглашение, которое я никогда не ожидал увидеть. Но сейчас мое внимание привлекает не цветок, а она.

Она там, стоит у открытого окна, слабый свет обрисовывает изящные линии ее плеч и изгиб груди. Ее волосы слегка колышутся на ветру, холодный воздух дразнит ее кожу, напрягая соски. Я остаюсь неподвижным, прячусь в тени, вне поля зрения, наблюдаю.

Она колеблется, сжимая руками оконную раму, как будто это единственное, что удерживает ее на месте. Ее дыхание неровное, грудь быстро поднимается и опускается, ясно показывая, что она борется между тем, чтобы отступить в безопасное место и еще глубже погрузиться в темноту.

Что ты делаешь, Балерина? О чем ты просишь?

Ее губы приоткрываются, как будто она собирается что-то сказать, но рядом нет никого, кто мог бы это услышать... Или, по крайней мере, она думает, что нет. Она вглядывается в темноту, выискивая… что или кого — я не уверен, что она сама знает. Но я знаю. Она ищет меня. Призрака, за которым гонялась весь день, того, кто преследует каждую её мысль с тех пор, как я пометил её горло.

И теперь она доказывает, что принадлежит мне.

Звук машины, сворачивающей на ее улицу, нарушает тишину, и она вздрагивает. Фары проносятся по фасаду ее дома, на мгновение освещая ее. Она вздрагивает, обхватывает себя одной рукой и отступает от окна, задергивая занавеску.

Выражение ужаса на ее лице заставляет меня рассмеяться.

Она смелая, но не бесстрашная. Пока нет.

Я жду в темноте, наблюдая за ее силуэтом, когда она удаляется от окна, мой взгляд прикован к розе.

Это четкое послание. Приглашение. Которое я не собираюсь игнорировать. Но я должен правильно рассчитать время.

Примерно через десять минут ее свет гаснет, погружая комнату в темноту. Я все еще жду, считая минуты в уме. Когда я уверен, что она в постели, я бесшумно двигаюсь, протискиваясь через щель в окне, и пересекаю комнату. Она лежит на боку, отвернувшись от окна, ее дыхание замедляется по мере того, как ею овладевает сон. Кажется, она не слышит меня, когда я сажусь на кровать, осторожно опускаясь, пока матрас не прогибается под моим весом.

Когда я кладу руку ей под голову, она шевелится. А когда я зажимаю ей рот рукой, ее глаза распахиваются.

— Ш-ш-ш. Нам бы не хотелось сейчас будить папу, правда?

Ее реакция мгновенна: дрожь пробегает по телу, дыхание учащается. Я прижимаю ладонь к ее губам, достаточно крепко, чтобы заставить замолчать. То, как она замирает, пронизывает меня насквозь.

— Хотя, интересно. Прибежал бы он, если бы услышал тебя, или спрятался бы от угрозы, которая, как он думает, настигла его?

Меня окружает ее аромат, что-то слегка цветочное, и я не могу не вдохнуть его поглубже, вытягиваясь рядом с ней. Моя рука остается у нее под головой, другая крепко прижата к ее рту. Моя грудь прижимается к ее спине. Когда ее ноги беспокойно дергаются, я обхватываю ее одной из своих, чтобы удержать на месте. Жар ее тела просачивается сквозь тонкий топ, ее кожа теплая там, где она прижимается к ткани моих джинсов.

Она такая мягкая. Такая хрупкая.

— Я видел твое приглашение. — Я прижимаюсь губами к ее шее. — Роза была приятным прикосновением. Очень поэтично. — Мои зубы касаются мочки ее уха, и она ахает в мою ладонь. — Скажи мне, что заставило тебя это сделать? Что придало моей хорошенькой маленькой Девочке-Призраку смелости встать у окна и показать себя миру? Ты надеялась, что я наблюдаю?

Я убираю руку от рта, давая ей достаточно свободы, чтобы заговорить. Ее губы приоткрываются, но она ничего не говорит. Я опускаю руку к горлу, обхватываю его пальцами и нежно сжимаю.

— Я не...

— О, какая ужасная маленькая лгунья. Ты отправишься за это в ад. — Я сжимаю пальцы ровно настолько, чтобы задержать ее следующий вздох. — Ты оставила розу для меня. Ты открыла окно. Ты стояла там без топа. Ты хотела, чтобы я кончил. — Моя хватка ослабевает, большой палец поглаживает ложбинку у нее на шее. — Признай это.

— Нет.

— Нет? — Другая моя рука скользит вниз по ее руке. — Тогда почему ты искала меня сегодня? — Мой голос понижается, губы прижимаются к ее уху. — Почему ты снова и снова трогала свое горло, как будто хотела убедиться, что мой след все еще там?

У нее перехватывает дыхание, и она пытается отстраниться.

— Как ты... — Она замолкает, но я знаю, вопрос, который она не хочет задавать.

— Монти и Нико очень помогают, когда меня нет рядом. Уверен, ты об этом уже знаешь.

Ее тело снова напрягается рядом с моим.

— Я же говорил тебе. Я знаю все. Каждый секрет. Каждую ложь. Каждую причину, по которой папочка прячет тебя. — Я провожу рукой ниже, касаясь ее ребер. — Ты знала, что у него когда-то было другое имя? Мама знает об этом.

— О чем ты говоришь?

— Сначала я хочу, чтобы ты призналась, зачем пригласила меня сюда.

— Пожалуйста... — Ее голос прерывается, когда моя рука проникает под ее топ. Ее тело слегка выгибается, а с губ срывается еле слышный звук.

— Скажи мне. — Моя рука ложится на ее живот, притягивая ее к себе. Я прокладываю поцелуями дорожку вниз по ее шее. — Скажи мне, сколько раз ты искала меня сегодня. Сколько раз ты шарахалась от теней.

— Я... я не знаю.

— Лгунья. — Я прикусываю нежную кожу у основания ее шеи, моя ладонь движется вверх по ребрам, пока кончики пальцев не касаются нижней части ее груди. — Скажи мне, Балерина. Сосчитай каждый раз, когда ты поднимала глаза, надеясь, что это я. Каждый раз, когда твое сердце останавливалось, когда открывалась дверь.

— Рен...

— Что? — Я переворачиваю ее на спину и просовываю одну ногу между ее ног. Лунный свет падает на ее лицо, подчеркивая слабый румянец на щеках. — Признайся, как сильно ты этого хочешь. — Я провожу большим пальцем по ее соску. — И тогда я, возможно, расскажу тебе, что я нашел в тех увлекательных файлах о твоей семье.

— Какие файлы? — Она высовывает язык, чтобы облизать губы.

— Ах, только посмотри на это. Теперь я полностью завладел твоим вниманием. Хочешь знать, почему папочка так одержим тем, чтобы тебя никто не видел? Или почему мамины медицинские записи не совсем сходятся?

— Медицинские записи?

— Мммм. Подними верх. Мне понравился вид, но этого было недостаточно. — Я хочу видеть больше, хочу наблюдать, как она борется со своими желаниями. То, как она борется с собой, восхитительно. Ее колебания вызваны не страхом, а слишком сильным желанием, осознанием того, что она не должна жаждать моих рук на своем теле так, как она жаждет. Я наблюдаю за ее лицом, впитывая каждую вспышку эмоций. Когда она колеблется, я провожу пальцами по ее ключице. — Покажи мне, Илеана.

Ее руки слегка дрожат, когда она берется за подол своего топа. Одним плавным движением она стягивает его через голову. Вид того, как она намеренно обнажается передо мной, заставляет мой член превратиться в камень.

— Частные самолеты. Операции мафии пошли наперекосяк. — Каждое откровение я сопровождаю поцелуем. — А теперь скажи мне, сколько раз ты подумала обо мне сегодня? Сколько раз ты хотела, чтобы я прикасался к тебе... — Я ущипнул ее за сосок. —... вот так...

Ее руки сжимают мои плечи, когда я опускаю голову и втягиваю ее сосок в рот.

— Я не...

Я обвожу языком затвердевший кончик.

— Ложь тебе не идет. — Я поднимаю голову, устраиваясь так, чтобы оказаться между ее бедер, мой рот нависает над ее ртом. — Сколько раз?

Ее ресницы опускаются, румянец на щеках становится еще ярче.

— Весь день. — Признание вырывается у нее так, словно она сдерживала его часами. — Я не могла остановиться. Куда бы я ни посмотрела...

— Да? — Я снова сжимаю ее сосок, вырывая из нее еще один из тех восхитительных стонов.

— Я продолжала искать тебя. Ждала тебя. Хотела...

Я улавливаю оговорку, жажду в ее голосе, прежде чем она обрывает себя.

— Чего хотела? Скажи это. Скажи мне, чего ты хотела, Балерина.

— Это. — Ее признание, произнесенное шепотом, вызывает во мне удовлетворение и похоть. Ее пальцы впиваются в мои плечи. — Твои руки. Твой рот. Твой...

Я заставляю ее замолчать своим ртом, скользя языком по ее языку, пробуя ее капитуляцию, прежде чем отстраниться.

— Видишь? Говорить правду не так уж трудно, не так ли? — Я снова заявляю права на ее губы, моя рука скользит между нашими телами, по ее животу, играя с поясом ее шорт. Ее бедра слегка приподнимаются.

— Чего ты сейчас хочешь больше? Ответов или моего рта?

— Я... — Она поджимает губы, и я улыбаюсь. Она все еще борется с собой, но каждая дрожь, каждый прерывистый вдох, каждое прикосновение говорят мне именно о том, чего она хочет.

Я цепляю пальцами пояс ее шорт и медленно стягиваю их вниз. На ней нет трусиков, и вид ее киски — искушение, перед которым невозможно устоять.

— Посмотри на нее. — Я двумя пальцами раздвигаю ее. — Такая красивая. Такая влажная. Ты была мокрой, когда стояла у окна?

— Нет.

Я щипаю ее за клитор, и она ахает, вжимаясь бедрами в матрас.

— Лгунья. Попробуй еще раз.

ИЛЕАНА

Я не могу ясно мыслить, когда его руки на мне, когда его вес вдавливает меня в матрас, как будто он предъявляет на меня права всеми возможными способами. Его улыбка вспыхивает в лунном свете, порочный изгиб, от которого у меня перехватывает дыхание.

— Тогда как насчет вопроса попроще? Ты сейчас мокрая?

Он уже знает ответ на этот вопрос. Его пальцы описывают круги вокруг моего клитора. Но он хочет, чтобы я сказала это, признала. Он ждет. Слово застревает у меня в горле, стыд и потребность борются в битве, которую я не могу выиграть. Его смех тихий, мрачный, обволакивающий меня, как дым, а затем его пальцы отступают.

Их сменяют новые ощущения. Горячие, влажные движения его языка, медленные и основательные, скользящие по моему клитору. Моя спина выгибается, это движение срывает вздох с моих губ.

— Ты так изголодалась по человеческим прикосновениям, что одного этого достаточно, чтобы свести тебя с ума. — Он снова набрасывается на меня, вырывая сдавленный стон. Я замираю, звук эхом отдается в тихой комнате.

У него злой смех.

— Осторожнее, Илеана. Папа может услышать тебя. — Он замолкает, позволяя зубам царапнуть нежную кожу моего бедра. — Что ты скажешь ему, если он зайдет и увидит, как я ем твою киску?

Жар заливает мои щеки. Пальцы впиваются в простыни, прижимая меня к чему-то твердому, когда его язык возвращается, поглаживая и дразня. Давление его рта и легкое пощелкивание языка посылают электрические разряды, заставляя гореть каждый нерв.

— Ты моя. — Его голос низкий, рычание, как будто, врезается в мою кожу. Он поворачивает голову и сильно кусает меня за внутреннюю сторону бедра. Я тихо вскрикиваю, приглушая звук тыльной стороной ладони. Он посасывает мою кожу, снова отмечая меня.

— Они мои. — Одна рука тянется вверх, чтобы ущипнуть и покрутить каждый сосок. — И эта киска моя. — Его рот прижимается к моей киске, язык снова гладит клитор, затем проникает внутрь. — Моя, чтобы делать с ней все, что я захочу. Моя, чтобы смотреть. Моя, чтобы трогать. Моя, чтобы пробовать на вкус. Моя, чтобы владеть.

Пальцы проникают внутрь, и я не могу удержаться, чтобы не раздвинуть ноги, предлагая ему все, что у меня есть. Он медленно двигается внутри меня, каждое поглаживание исторгает прерывистый звук из моего горла. Но ему этого недостаточно. Его пальцы ускоряются, подстраиваясь под неумолимый ритм его рта, и мое тело выгибается, отчаянно желая его.

— Ты развалишься из-за меня, Балерина. И это только начало.

Его слова сливаются с переполняющими меня ощущениями. Его язык кружит по клитору, слегка задевая зубами, прежде чем пососать достаточно сильно, чтобы у меня перехватило дыхание. Напряжение нарастает в теле, сжимаясь все туже с каждым поглаживанием, каждым укусом, каждым грязным словом, слетающим с его губ.

— Я собираюсь сделать больше, чем просто прикоснуться к тебе пальцами и языком. Я собираюсь трахнуть тебя, но не сегодня. — Его пальцы проникают глубже, заставляя меня задыхаться. — Я бы предпочел, чтобы твой папа не смог помешать нам. Я хочу слышать каждый стон, каждый крик, каждую мольбу, когда ты будешь распадаться на части из-за меня.

Я балансирую на краю, его слова и действия подталкивают меня все ближе и ближе, пока не начинает казаться, что я разобьюсь вдребезги от следующего прикосновения. И тут тихий звук стука заставляет меня застыть на месте.

Рен прижимает ладонь к моему животу, придавливая меня к кровати, и продолжает атаковать своим ртом.

— Илеана? Все в порядке?

Мамин голос, как ведро ледяной воды, возвращает меня к реальности. Мой взгляд устремляется к двери, сердце бешено колотится.

— Лучше ответь ей, — шепчет Рен мне в бедро. Его пальцы не прекращают двигаться. — Ты же не хочешь, чтобы она вошла, правда?

— Я… Я в порядке. — Мне удается выдохнуть, слова вываливаются неровно. Он вознаграждает меня еще одним переплетением пальцев, и я прикрываю рот рукой, чтобы заглушить стон, который пытается вырваться на свободу. — П-просто плохой сон. Теперь я в порядке. В-возвращаюсь ко сну.

— Хорошая девочка. — Еще один палец входит в меня, и я прикусываю губу, чтобы не закричать.

— Ты уверена? — Ручка на моей двери начинает поворачиваться.

— Да! — Слово вырывается из меня в спешке, голос высокий и дрожащий. — Пожалуйста… Я пытаюсь уснуть. Поговорим с тобой утром.

Пауза кажется бесконечной, но затем дверная ручка со щелчком возвращается на место.

— Ладно... Раз с тобой все в порядке. Спокойной ночи, милая.

— Спокойной ночи, мам. — Слова растворяются во вздохе, когда Рен сильно сжимает мой сосок, посылая через меня еще один прилив удовольствия. Смесь боли и жара вырывает последнюю нить моего контроля. Тело выгибается под ним, и я не могу ничего сделать, кроме как развалиться на части и надеяться, что меня никто не услышит.

— Вот и все, Балерина. Дай это мне. Дай мне почувствовать, какой совершенной ты будешь, когда я, наконец, трахну тебя. — Его теплое дыхание касается моего уха, в его голосе звучит порочное обещание.

Я едва могу дышать, едва могу думать, мои чувства переполнены тем, как его пальцы продолжают двигаться, вытягивая каждую дрожь, пока я не обмякаю на кровати. Его тепло исчезает, когда он отстраняется, оставляя меня парить на грани истощения и эйфории.

Когда я снова прихожу в себя, он стоит у окна.

— Завтра, прелестная Балерина. Завтра я тебе все расскажу. О несуществующих больничных записях. О деньгах, которые появились из ниоткуда. О том, почему твой папа проверяет замки по три раза каждую ночь.

Его слова прорезают пелену удовольствия, оставляя после себя что-то холодное. Мой рот открывается, но он уже ушел.

Роза до сих пор стоит на подоконнике — дразнящее напоминание о том, кого я впустила в свою жизнь. О том, что я позволила ему сделать со мной. И что хуже всего — это значит, что я хотела этого... Хотела его.

Спать сейчас невозможно. Все, о чем я могу думать, это о том, как моя мама чуть не застукала нас, но за всем этим слышится голос, задающий вопросы. Что он обнаружил сегодня? Какие секреты он раскрыл?

Завтра, сказал он. Завтра все изменится.

И что самое страшное? Я не могу дождаться.

РЕН

Ночной воздух обжигает мне кожу, когда я стою у ее окна. Ее вкус все еще у меня на языке, разжигая голод, который я едва могу сдерживать. Сегодня что-то изменилось между нами. Когда она выгнулась от моего прикосновения, когда ее голос дрогнул при произнесении моего имени, когда она прошептала "пожалуйста" и притянула меня ближе — она переступила черту, которую не могла. Воспоминание о ее капитуляции обжигает меня, пробуждая нечто более темное, чем простое желание.

За занавеской мелькает её силуэт — она ходит взад-вперёд. Каждое её движение говорит мне: она снова и снова прокручивает в голове то, что произошло, ощущает следы, которые я оставил. И начинает понимать, насколько идеально мы подходим друг другу. Она больше не борется с тем, что происходит между нами, больше не притворяется, что не жаждет того, что только я могу ей дать. Один стук в окно, один поворот замка — все, что для этого потребуется. Мысль о том, чтобы снова заявить на нее права, заставляет мою кровь гореть.

Я представляю, как пробираюсь в ее комнату, прижимаю руку к этому соблазнительному рту, краду у нее дыхание, когда заканчиваю то, что мы начали. Желание снова обладать ею слишком сильно, чтобы его игнорировать. Каждый план рушится под напором того, что она пробуждает во мне. Первобытный голод, требующий удовлетворения. Но я не двигаюсь, позволяя предвкушению нарастать. Завтрашний день принесет нечто более глубокое, чем физическое удовлетворение.

У меня загорается телефон.

ИЛЕАНА

Спать невозможно. Не из-за страха, а потому, что каждый раз, когда закрываю глаза, я снова чувствую его руки на себе. Его рот. Его прикосновения. То, как он заставил меня кончить, пока моя мать стояла за дверью. От воспоминаний по телу разливается жар, сопровождаемый темным трепетом, который заставляет меня пошатнуться.

Вчерашний спор с моим отцом тяжелым грузом повис в воздухе. Его обвинения. Мой вызов. То, как потемнело его лицо, когда он увидел отметину на моем горле.

Я учил тебя правилам, чтобы защитить.

Но впервые я задаюсь вопросом, действительно ли он защищает меня или просто контролирует.

Обещания Рена, произносимые шепотом, переплетаются с вопросами, которые я никогда не осмеливалась задать раньше.

Больничных записей, которых не существует.

Деньги, которые появились из ниоткуда.

Почему папа проверяет замки по три раза каждую ночь.

Рассвет пробирается в мое окно. То самое окно, у которого я стояла полуголой прошлой ночью, протягивая черную розу, как приглашение. Как капитуляцию. То самое окно, через которое вошел Рен, превратив мое восстание в нечто совершенно иное. Что-то, от чего моя кожа краснеет при одной мысли об этом.

— Илеана! — Из-за двери доносится голос моего отца. Он все еще звучит сердито. — Ты опоздаешь!

Я готовлюсь дольше, чем необходимо, — маленький акт неповиновения. Когда я наконец выхожу, он ждет на кухне, слишком крепко сжимая в руке кофейную чашку. Тишина между нами потрескивает от напряжения.

— Ты пропустила завтрак, — говорит он ровным голосом.

— Не голодна. — Я беру свою сумку, избегая его взгляда.

— Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю.

Я медленно поворачиваюсь, приподнимая подбородок. Его взгляд тут же скользит к моему горлу, проверяя, нет ли свидетельств того, что он видел прошлой ночью. Отметина сейчас едва заметна, но он все равно сжимает челюсть.

— Мы обсудим это, когда ты вернешься домой.

— Тут нечего обсуждать. — Слова даются мне с трудом.

— Не говори со мной таким тоном. — Он ставит свою чашку на стол с предельной аккуратностью. — Я всю жизнь заботился о твоей безопасности...

— Ты имеешь в виду, что делал меня невидимой.

Тишина, которая следует за этим, оглушает. В дверях появляется мама, на ее лице ясно читается тревога, когда она переводит взгляд с меня на папу.

— Вам обоим нужно успокоиться, — мягко говорит она.

— Я опаздываю в школу. — Я отворачиваюсь, но его голос останавливает меня.

— Сейчас же прекрати это поведение. Ты поняла меня?

Я не отвечаю. Не оглядываюсь. Просто выхожу за дверь с колотящимся сердцем и вызовом, горящим в моих венах.

Прогулка в школу кажется заряженной, наэлектризованной. Он может прятаться в любой тени, за каждой припаркованной машиной. Но предвкушение, которое пронизывает меня, — это уже не совсем страх.

Когда я подхожу к своему шкафчику, меня поджидает свидетельство его присутствия. Мои книги лежат не совсем так, как я их оставила. Угол неправильный. Стопка слегка перекошена. Сверху лежит фотография — я у окна прошлой ночью, роза в руке, лунный свет окрашивает мою кожу в серебристый цвет, я смотрю в темноту, что-то ищу.

Пока я собираю свои книги, из них выпадают еще фотографии. На прошлой неделе я была в танцевальной студии, потерявшись в танце. Вчера возвращалась домой, не подозревая, что за мной наблюдают. Прошлой ночью я стояла у своего окна, моя футболка задралась, когда я потянулась задернуть шторы.

Жар заливает мои щеки. Он был там, наблюдал, прежде чем я пригласила его войти. Прежде чем его руки завладели мной, прежде чем его рот...

— Доброе утро, Девочка-Призрак.

Я вздрагиваю от голоса Монти, почему-то одновременно расстроенная и обрадованная, что это не Рен. Он прислоняется к шкафчику рядом с моим, разглядывая фотографии, которые я все еще держу в руках.

— Он был занят. — Ухмылка Монти предполагает, что он точно знает, что произошло после того, как они были сделаны. — Тебе следует посмотреть на его коллекцию.

Мое лицо горит еще сильнее.

— Чего он хочет?

— Ты уже знаешь. — Его взгляд перемещается на мою шею, где исчезает метка Рена. — Он хочет владеть тобой. — Он отталкивается от шкафчика. — И, судя по тому, что я слышал, ты больше не сопротивляешься этому.

Мне должно быть стыдно. Должно быть страшно. Вместо этого что-то другое разворачивается в моем животе — голод, который невозможно игнорировать. Потому что он прав. Я не сопротивляюсь. Больше нет.

На первом уроке в моем учебнике появляется еще больше фотографий. Каждая более интимная, чем предыдущая. Я закусываю губу, вглядываясь в темноту за окном. То, как мои руки вцепились в подоконник. Тот самый момент, когда я поставила розу — приглашение для него войти в мою комнату, в мою жизнь, в мой мир.

Но именно его записка заставляет пульс учащенно биться.

Ты больше не невидимка, Балерина. Ты никогда ею не была. Не для меня.

В этих словах звучит обещание, от которого меня бросает в дрожь. Завтра, сказал он. Завтра он расскажет мне все. Итак, где же он?

На химии мне на колени падает еще одна фотография. Она другая, сделана через окно моей спальни. Я сплю, свернувшись калачиком на боку, совершенно не подозревая о том, что его объектив запечатлевает этот момент. Изображение должно было бы меня встревожить, но вместо этого оно посылает искру возбуждения по моему телу.

На протяжении всего утра продолжают появляться новые изображения. Каждая фотография — из прошлой недели. С того дня, когда я пролила на него сок. С того самого момента, как случайно привлекла его внимание. Первые снимки простые: я иду по коридору, сижу в классе. Но постепенно они становятся всё более интимными — свидетельство того, как быстро и незаметно он проник в мою жизнь. Как глубоко он видит меня… в то время как я так долго оставалась невидимой.

В перерывах между занятиями я мельком замечаю его в коридоре. Всего на мгновение — высокая фигура в черном, наблюдающая за мной с тем хищным спокойствием, от которого у меня кровь стынет в жилах. Но всякий раз, когда я пытаюсь найти его, он исчезает.

Он играет со мной. Давая мне знать, что он всегда рядом, всегда наблюдает. Всегда на шаг впереди.

Но впервые я не уверена, что хочу бежать.

Мне нужны ответы.

Я хочу правды.

Я хочу его.

К обеду я так взвинчена ожиданием, что у меня дрожат руки. Впереди маячат двери кафетерия, и я колеблюсь. Часть меня хочет уйти в библиотеку, спрятаться среди стеллажей, где я буду в безопасности от взглядов и шепота. Где я могу притвориться, что прошлой ночи не было.

Но прежде чем я успеваю отвернуться, теплая рука хватает меня за запястье. Сердце колотится, когда Рен подходит вплотную, его грудь прижимается к моей спине.

— Балерина, ты куда-то собралась?

Его дыхание шевелит мои волосы, и воспоминания о прошлой ночи возвращаются. Его пальцы внутри меня, то, как он заставил меня кончить, пока моя мать стояла за дверью. Жар бросается мне в лицо.

— Я...

— Хватит прятаться. — Его хватка усиливается, не настолько, чтобы причинить боль, но достаточно, чтобы подчеркнуть свою точку зрения. Затем он ведет меня вперед, через двери, прямо к центральному столу. Его территория.

Я пытаюсь отстраниться, паника нарастает, когда головы поворачиваются, чтобы посмотреть на нас. Но его рука обвивается вокруг моей талии, и прежде чем я успеваю запротестовать, он опускается на свое обычное место и притягивает меня к себе на колени.

— Рен... — Мой голос срывается, когда его руки опускаются на мои бедра.

— Тссс. — Его губы касаются моего уха. — Все смотрят.

Я неподвижно сижу у него на коленях, разрываясь между желанием убежать и неспособностью пошевелиться. Его присутствие окружает меня, подавляя чувства, не давая возможности ясно мыслить. Каждый взгляд других студентов ощущается как физическое прикосновение, снимающее невидимость, на которую я так долго полагалась.

— Ты слишком много думаешь. — Его язык облизывает мое ухо, отчего по спине пробегают мурашки. Одна рука просовывается под край моей рубашки, пальцы поглаживают обнаженную кожу там, где никто не может видеть.

Жар заливает мое лицо. Через стол Монти ухмыляется, в то время как Нико притворяется, что увлечен своим телефоном. Они знают. Они должны знать, что произошло, что я позволила ему сделать со мной.

Его другая рука скользит вверх по моему бедру, и мне приходится прикусить губу, чтобы промолчать.

— Прекрати!

— Почему? — Его зубы задевают мочку моего уха. — Потому что люди смотрят? Потому что они видят, как сильно ты хочешь, чтобы я прикоснулся к тебе? — Его пальцы поднимаются на дюйм выше, скрытые столом, но все равно слишком смелые, слишком публичные. — Потому что тебе это нравится?

Я извиваюсь, пытаясь избежать его прикосновений, не привлекая больше внимания, но он просто притягивает меня ближе, его хватка усиливается.

— Замри, или мы устроим для всех представление, которое они никогда не забудут.

Его твердая длина, прижатая ко мне, проясняет смысл его слов. Мой пульс учащается, когда его руки продолжают свое исследование, каждое прикосновение достаточно правильное, чтобы никто не смог доказать ничего неподобающего, но достаточно интимное, чтобы у меня перехватило дыхание.

— Встретимся в танцевальной студии после школы. — У него низкий голос, предназначенный только мне.

— Почему?

— Потому что теперь я владею твоими секретами, Балерина. — Его рука на моем бедре движется внутрь, пальцы слишком близко касаются той части меня, которая болит. — И пришло время тебе точно узнать, что это означает.

РЕН

Кафетерий гудит от шепота, когда я держу ее на коленях. Все взгляды устремлены на нас, на нее, как я и хочу. Моя невидимая девочка, наконец-то тебя увидели. Ученики, которые годами проходили мимо нее, не замечая, внезапно не могут отвести взгляд. Они видят то, что я видел все это время. Насколько она чертовски совершенна, когда перестает прятаться.

Ее пальцы сжимаются на краю стола. Ее спина напряжена, как шомпол, она отказывается прислоняться ко мне, а голова опущена, так что она никого не видит вокруг. Все, что она делает, направлено на то, чтобы сделать ее менее заметной, сделать это менее реальным.

— Они все смотрят на тебя. — Мой большой палец выводит круговые узоры на ее бедре. — Ты никогда раньше не была в центре внимания, не так ли?

Она сглатывает, но не отвечает.

— Оглянись вокруг, Балерина. Осознай, насколько ты сейчас заметна.

Ее голова слегка трясется, но ресницы приподнимаются, взгляд обводит комнату, останавливаясь на лицах, смотрящих в нашу сторону. Шепот становится громче.

— Она новенькая?

— Нет, я думаю, она здесь уже целую вечность.

— Ты знал, что у нее с Реном отношения?

— Не может быть. Она никто. Зачем ему...

Я провожу кончиками пальцев по ее позвоночнику, всего лишь легчайшее прикосновение, и по ее телу пробегает дрожь. Румянец на ее щеках становится ярче, чем больше людей разговаривает вокруг нас.

— Ты их слышишь? То, что они говорят о тебе?

Невероятно, но она напрягается еще больше.

— Пожалуйста, отпусти меня.

Я тихо смеюсь.

— Отпустить тебя? — Моя рука сжимает бедро, большой палец касается ее киски через джинсы. — Зачем мне это делать, когда тебя наконец увидели?

— Она выглядит такой взволнованной, — говорит одна из чирлидерш, ее голос достаточно громкий, чтобы ее услышали. — Почему она вообще там сидит?

— Ты же не думаешь, что Рен принуждает ее? — шепчет другой.

— Ты думаешь, ему пришлось бы это сделать? Ты видела его? Я бы сделала все, что он захочет, и ты знаешь, что ты бы тоже сделала.

Щеки Илеаны становятся ярко-красными, она еще ниже опускает голову.

— Ты хочешь снова исчезнуть, не так ли? — Я целую основание ее шеи. — Извини, Балерина, но я слишком много работал, чтобы позволить этому случиться.

Лотти проходит мимо с подносом в руках, пристально глядя на Илеану. Ее шаги замедляются, губы приоткрываются, как будто она собирается что-то сказать. Я откидываюсь на спинку стула, обнимаю Илеану за талию и теснее прижимаю к себе. Выражение лица Лотти напрягается, и она продолжает идти мимо, чтобы присоединиться к своим подругам из группы поддержки.

Мои губы снова находят ухо Илеаны.

— Она предупреждала тебя обо мне, не так ли? В тот день в библиотеке. Пыталась сказать тебе держаться подальше?

— Может быть, мне следовало прислушаться. — Слова произносятся так тихо, что я почти пропускаю их.

— Дерзкая, Балерина. Мне это нравится. — Я покусываю мочку ее уха. — Но ты этого не сделала. И вот мы здесь.

За соседним столиком раздается взрыв смеха. Один из игроков футбольной команды наклоняется вперед, подталкивая локтем своего друга.

— Ты думаешь, она с ним по-настоящему? Ни за что на свете. — Он не утруждает себя понижением голоса.

— Он, должно быть, издевается над ней, — отвечает его друг. — Держу пари, она сходит с ума.

Я поворачиваю голову и смотрю на них, затем медленно подношу руку к подбородку Илеаны. Поворачиваю ее лицо к себе — и целую. По всей комнате разносится общий вздох. Монти и Нико смеются.

— Им интересно, что происходит под столом, — шепчу я ей в губы. Мои пальцы играют с застежкой-молнией на ее джинсах. — Ты думаешь, они могут догадаться?

— Прекрати! — Она отворачивает голову. В ее голосе слышится огонь, гнев едва сдерживается, и мой член твердеет еще больше от доказательства того, что я проникаю ей под кожу.

— Прекратить? Ты так говоришь, но ты все еще здесь. Все еще позволяешь мне прикасаться к тебе. Все еще позволяешь им видеть.

Звенит звонок, резкий звук прерывает момент. Я медленно отпускаю ее, позволяя своим рукам упасть, когда она слезает с моих колен. Ее движения торопливы, скованны, плечи напряжены, когда она быстро идет к выходу. Шепот следует за ней, становясь громче по мере того, как она движется, волна внимания, от которой она не может ускользнуть.

Я остаюсь на месте еще секунду или две, прежде чем подняться на ноги и последовать за ней. Она не может убежать от меня. У нас общий следующий урок. Монти и Нико идут в ногу по обе стороны от меня, мы движемся по тому же маршруту, оставаясь всего в нескольких футах позади неё. Она знает, что я следую за ней. Это видно по тому, как она отказывается смотреть по сторонам, и на ее лице нет удивления, когда я сажусь в классе позади нее.

Она не оглядывается, не обращает на меня внимания, но я знаю, что она в курсе каждого моего движения.

Когда учительница начинает говорить, я наклоняюсь вперед и провожу кончиком ручки между ее лопаток.

— Ты такая тихая. Не то что прошлой ночью. Ты все еще думаешь обо всех этих взглядах, устремленных на тебя?

Она переворачивает страницу в блокноте.

— Помолчи.

Я ухмыляюсь. Мне нравится видеть ее такой. Наконец-то я освобождаюсь от оков, которые заставляли ее молчать. Я достаю фотографию из кармана и протягиваю руку, чтобы положить ее на край ее стола. Сначала она этого не замечает, ее ручка скользит по странице, пока она делает заметки. Но затем она запинается, не сводя глаз с изображения.

Снимок, сделанный прошлой ночью. Она высовывается из окна, груди выставлены напоказ, соски твердые, лунный свет ложится на неё идеально.

Она хватает снимок и запихивает в сумку, лицо у нее ярко-красное.

— Ты выглядишь прекрасно, когда перестаешь прятаться. Ты должна поблагодарить меня за то, что я сделал тебя видимой.

Она не отвечает, и я оставляю ее в покое до конца урока. Когда он заканчивается, она срывается со своего места и выбегает за дверь, прежде чем кто-либо успевает даже встать.

— Я не могу решить, действительно ли она тебе нравится или ты просто хочешь задурить ей голову. — Монти останавливается у моего стола.

— Почему не может быть и того, и другого?

Он со смехом качает головой.

Она стоит у своего шкафчика, когда я догоняю ее. Я подхожу к ней сзади и кладу руки по обе стороны от ее головы, чтобы наклониться ближе.

— Ты сожалеешь об этом?

Она захлопывает шкафчик и поворачивается ко мне лицом.

— Прежде чем ты заявишь, что не понимаешь, о чем я говорю, подумай, где мы находимся. Если ты решила, что сцена в кафетерии была худшим вариантом — поверь, я могу вести себя намного хуже.

Она прикусывает нижнюю губу и отводит взгляд.

— Почему это имеет значение?

— Потому что это действительно важно. И ты знаешь — почему.

— Ты думаешь, что знаешь все. — Снова это бормотание. Оно разгорячает мою кровь.

Я придвигаюсь ближе, пока между нами почти не остается пространства.

— Прошлой ночью ты не просто позволила мне прикоснуться к тебе. Ты хотела этого. Ты пригласила меня войти. И теперь...

— Рен, пожалуйста, остановись. — Но она не пытается отодвинуться. Она остается там, где стоит, не сводя с меня глаз.

— Видишь. — Моя голова наклоняется. — Ты больше не бежишь.

Ее губы приоткрываются, но она не произносит ни слова. Она просто смотрит на меня, разрываясь между вызовом и пониманием. Затем она протискивается мимо меня и бежит по коридору. Мой смех следует за ней.

— Ты выводишь преследование на совершенно новый уровень. — Нико упирается плечом в шкафчики.

— Кто-то называет это преследованием. Я же называю это искусством.

Искусством ломать кого-то настолько сильно, что он умоляет собрать себя заново.

Ты.

Только ты.

Всегда ты.

А Илеана? Она — мой шедевр в процессе создания.

ИЛЕАНА

Вторая половина дня тянется медленно, каждое занятие перетекает в следующее. Мой блокнот по большей части пуст, ручка в моей руке двигается только для того, чтобы выводить слабые линии и каракули. Слова учителей едва улавливаются, теряясь за шепотом и пристальными взглядами.

Присутствие Рена позади меня невозможно игнорировать. Его ручка слегка касается моей спины. Постукивание здесь, слабое пощелкивание там. Каждое прикосновение целенаправленно, призвано напомнить мне, что он рядом. Наблюдает. Ждет. Я крепче сжимаю ручку, не отрывая глаз от страницы и отказываясь оборачиваться.

— Перестань притворяться, что ты невидимка.

Жар приливает к моему лицу, и я не отрываю глаз от учебника передо мной.

— Мы оба знаем, что ты не можешь с этим бороться. Я собираюсь сделать тебя видимой. — Его голос легкий, веселый.

Шепот в комнате не прекращается. Я уверена, что он слышит их так же ясно, как и я.

— Она даже не в его вкусе. Слишком тихая.

— Ты думаешь, он серьезно?

— Вероятно, это просто еще одна из его игр. Подожди, пока упадет бомба.

Каждый комментарий задевает за живое. Я провела годы, оставаясь невидимой на занятиях, а он опроверг это чуть больше чем за неделю. Каждый взгляд кажется прожектором, от которого я не могу скрыться. Узел в животе скручивается все туже, мешая сосредоточиться на чем-либо, кроме того, как все смотрят на меня. Я — зрелище, диковинка, и все это из-за него.

Рен стучит ручкой по моей спине, сильнее, требуя внимания.

— Сядь прямо. Отведи плечи назад. Подними голову. Позволь им увидеть тебя.

Я выпрямляюсь, прежде чем успеваю остановить себя, и перемена кажется монументальной. Мое сердце бешено колотится, в то время как шепот становится громче. Я чувствую их взгляды, даже не оборачиваясь. Каждое мгновение тянется, воздух вокруг тяжелеет от напряжения. Позади меня Рен тихо напевает, как будто он доволен собой.

Та же картина продолжается и на уроке истории. Рен сидит у меня за спиной, его ручка — постоянная точка соприкосновения между нами. Учитель ходит между партами, указывая на учеников, чтобы они отвечали на вопросы. Это часть ее обычной рутины — вызвать кого-нибудь, дождаться ответа, двигаться дальше. Я не обращаю особого внимания. Она никогда меня не спрашивает.

— Илеана. Что привело к заключению Версальского мирного договора?

Моя рука замирает, и я вскидываю голову. Она обращается ко мне? Секунду я смотрю на нее, разинув рот. Ручка Рена впивается мне между лопаток, боль вырывает меня из оцепенения.

— Этот договор был сформирован желанием союзников предотвратить будущие войны, а также наказать Германию за Первую мировую войну.

Учительница кивает.

— Молодец.

Обмен репликами короткий, обычная часть урока, но для меня это нечто большее. Это изменение всего моего мира. Лица поворачиваются ко мне. Я наклоняю голову. Ручка тычется в меня. Я поднимаю голову, выпрямляясь.

— Хорошая девочка. — Мне не нужно оборачиваться, чтобы знать, что он улыбается.

Когда звенит звонок, я бросаюсь к двери. На следующем занятии Рена нет, и облегчение от того, что я не нахожусь под его пристальным взглядом, омрачается чем-то, чему я не могу дать точного названия. Пустота... Отсутствие, которого я не ожидала — но которое ощущается особенно остро.

На биологии я заставляю себя сосредоточиться на текущей задаче, шепот все еще преследует меня, но теперь он тише. Мой партнер по лаборатории, еще кто-то новенький, возится со слайдами, и я без слов принимаюсь за дело, мои руки не дрожат, несмотря на шум в голове. Учительница останавливается возле нашего стола, бросает взгляд на мои записи и слегка кивает в знак одобрения. Это единственный тихий момент за день, который кажется невыносимо громким.

Я ловлю себя на том, что не раз поглядываю на дверь, наполовину ожидая, что он появится, мысль о его присутствии придает мне сил каким-то необъяснимым образом.

— У тебя хорошо получается, — говорит мой партнер по лаборатории неловким тоном.

— Я делала это раньше. — Я настраиваю микроскоп, фокусируясь на крошечных, замысловатых деталях на предметном стекле.

Но внутри мысли разбиваются о мою голову. Я больше не невидимка. Рен изменил все, изменил меня.

Когда звонок звенит снова, мое облегчение приглушается нервным напряжением, от которого бабочки порхают в животе. Я выхожу в коридор, игнорируя вспышку разочарования, когда Рен не ждет меня там. У своего шкафчика я сосредотачиваюсь на знакомой рутине — набираю комбинацию, беру книги, которые мне нужно забрать домой, и уже собираюсь закрыть дверцу, когда чей-то голос внезапно прерывает мои мысли.

— Илеана?

Я оглядываюсь через плечо и вижу, что там стоит Лотти. Она подходит ближе, но сохраняет небольшое расстояние между нами, слегка сцепив руки перед собой.

— Мы можем поговорить? О Рене. — Она колеблется, оглядывая коридор, прежде чем снова встретиться со мной взглядом. — Я просто хочу убедиться, что с тобой все в порядке. Я видела, что происходит, когда люди подходят к нему слишком близко. Они после него становятся другими.

Я закрываю свой шкафчик и поворачиваюсь к ней лицом.

— Я в порядке. Правда.

— Правда? — Ее голос мягок. — Потому что, как только он на что-то решается... от него нелегко отделаться.

Я заставляю себя слегка кивнуть.

— Спасибо, но со мной все в порядке. Правда.

Она смотрит на меня еще секунду, затем кивает.

— Ну, если когда-нибудь захочешь поговорить... — Она отворачивается и идет по коридору к выходу.

Я остаюсь на месте, наблюдая, как она уходит. Ее слова вертятся в моей голове, но я отбрасываю их в сторону. Ее предупреждения теперь ничего не изменят — отступать слишком поздно. Я иду в том же направлении, что и она, но медленнее. Чем ближе я подхожу к дверям, тем больше бабочек кружится у меня в животе.

Воспоминания о прошлой ночи дразнят мои мысли — яркие и резкие. Я впустила его. В свою комнату. В своё пространство. Позволила прикоснуться, не сделала попыток остановить. И теперь, когда день подходит к концу, мне предстоит принять решение.

Идти ли в танцевальную студию? Хочу ли я знать ответы на то, на что он намекал? Неужели я снова предстану перед ним, зная, что уже начала попадать в его сети? Зная, что я уже позволила ему забрать у меня так много? Или мне отвернуться и продолжать притворяться, что у меня ещё есть выбор?

Любые ответы, которые Рен должен дать, будут стоить дорого, и я не уверена, что смогу себе это позволить. Но уходить, по-моему, не вариант. Больше нет.

Чем ближе я подхожу к выходу, тем очевиднее становится мое решение.

Рен не отпускает. Он не просит дважды.

И часть меня, опасная, тихая часть, устала прятаться. Притворяться, что я не хочу огня, в который он меня втянул.

РЕН

В студии тишина, пока я жду, заново переживая каждое мгновение дня. Ее напряженная поза у меня на коленях за обедом. То, как мой член прижимался к ее заднице. Жар ее киски рядом с моими пальцами. Румянец на ее щеках, когда шепот преследовал ее по коридорам. То, как она боролась с желанием избежать внимания.

Моя прелестная Балерина начинает сбрасывать с себя ту невидимость, за которую она так долго цеплялась. Но именно непокорность отличает сегодняшний день. Искорка в ее глазах, когда она наконец заговорила в ответ, то, как она высоко держала голову, когда я потребовал этого, несмотря на ее очевидное желание отступить.

Она превращается во что-то большее, чем призрак, которым она была раньше. И на это чертовски приятно смотреть.

Эта одержимость, о которой продолжает говорить Монти? Он видит только поверхность. Он понятия не имеет, насколько далеко это зашло.

И как далеко еще зайдет.

Пока она не станет моей во всех отношениях, которые имеют значение.

Всеми существующими способами.

Все, чего она боится.

И так, как она втайне хочет.

Я тянусь за фотоаппаратом, предвкушая, что будет дальше. Зеркала расположены идеально, готовы отразить любой ракурс, спрятаться негде. Синее платье, которое я купил, лежит в сумке. Она может воспринять это как обещание... или угрозу.

Дверь со скрипом открывается. Я не оборачиваюсь, позволяя ей оценить обстановку, которую я создал.

— Ты пришла. Я знал, что ты придешь.

— Ты не оставил мне выбора. — Ее голос слегка дрожит, но она здесь.

— Выбор есть всегда, Балерина. Ты здесь, потому что хочешь знать, что я нашел. Какие секреты хранит твой отец. — Я медленно поворачиваюсь, упиваясь ее видом. Она держится иначе, чем утром. Похоже, она не столько пытается исчезнуть, сколько готовится к битве. — Или, может быть, ты здесь, потому что не можешь держаться от меня подальше.

Ее губы приоткрываются, она обхватывает себя руками — защитный жест, от которого моя кровь горит еще горячее.

— Раздевайся.

Она моргает, на ее лице появляется восхитительная смесь страха и желания.

— Ч-что?

— Ты слышала меня. — Я подхожу на шаг ближе. — Если хочешь ответов, ты должна заслужить их. Раздевайся.

Она колеблется, бросая взгляд на зеркала, затем снова на меня. Ее конфликт очевиден. Немного страха, немного сопротивления, борьба с осознанием того, что в конце концов она сделает то, чего я хочу.

— Илеана, ты знаешь, чем это закончится. Ты уже знаешь, что хочешь этого. Тебе нравится, что это заставляет тебя чувствовать.

Она качает головой.

Я вздыхаю и достаю фотографию из кармана, показывая ей. Ее глаза расширяются, когда она узнает себя. Застывший момент, когда она полуобнажена под уличным фонарем, ее губы приоткрыты, тело охвачено идеальным балансом страха и капитуляции.

— Никто так не выглядит, если ему не нравится то, что с ним происходит. — Я бросаю снимок на пол и достаю другой. На этой фотографии она изображена на фоне моей машины, видна грудь, соски твердые.

— Не следовало фотографировать меня в таком виде.

— Тебе меня не остановить. — Чтобы доказать свою точку зрения, я поднимаю с пола фотоаппарат и фотографирую ее, прежде чем вытащить другое фото из кармана. Я протягиваю его ей.

Она в моей машине, тело вытянуто, голова запрокинута, ноги раздвинуты, мои пальцы погружены в ее киску.

— Ты выглядишь такой чертовски красивой, когда кончаешь.

Она сглатывает, не отрывая глаз от изображения.

— Тебе это нравится, не так ли? То, как ты выглядишь? То, какой я тебя вижу?

Ее взгляд перескакивает на мой.

— Раздевайся.

Ее руки двигаются, хватаясь за край толстовки. Она замолкает, не сводя с меня глаз. Я не могу решить, надеется ли она, что я смягчусь, или боится, что скажу ей остановиться.

Я не скажу ей этого.

— Сейчас.

Она стягивает толстовку через голову. Мой язык проводит по нижней губе, глаза обводят каждый дюйм видимой кожи.

— Посмотри на меня.

Страх, стыд и желание борются друг с другом на ее лице. Она хочет это сделать. Должна это сделать, но не хочет в этом признаваться.

— Я знаю, ты это чувствуешь. Как сильно ты этого хочешь. Как сильно тебя заводит то, что я говорю. Тебе нравится, когда я вижу тебя. Снимай остальное.

Ее футболка падает на толстовку, затем на джинсы. Она обхватывает себя руками, пытаясь прикрыться от моего взгляда. Но ее щеки раскраснелись, глаза сияют, а то, как она прикусила губу, говорит о другом.

— Все, Балерина. Я хочу, чтобы ты была голой.

Она снова качает головой, маленький, отчаянный жест. Я не уверен, пытается ли она перечить мне… или своим чувствам.

— Пожалуйста, Рен.

Я протягиваю руку, провожу пальцем по ее подбородку, затем обхватываю рукой горло, заставляя запрокинуть голову.

— Нет смысла умолять, только не об этом. Прибереги это для нужных вещей. Умоляй о том, чего ты действительно жаждешь, о том, что заставляет тебя гореть. Ты знаешь, чего я хочу. Ты тоже этого хочешь.

Она тянется к застежке лифчика. Тот падает на пол. Ее дыхание неровное, грудь поднимается и опускается с каждым вдохом и выдохом, но в ее глазах есть искорка. Воздух между нами становится густым, напряженным, когда она наклоняется и стягивает трусики вниз по ногам, затем выпрямляется.

Я пользуюсь моментом, позволяя своему взгляду пробежаться по ней.

Каждый изгиб. Каждая линия.

Каждый. Красивый. Дюйм.

— Ты можешь притвориться, что не хочешь этого. — Я подхожу на шаг ближе. — Но прошлой ночью ты доказала, что хочешь. Ты показала мне, как реагируешь на мои прикосновения, на мои требования. То, как темнеют твои глаза. То, как приоткрываются твои губы. — Я протягиваю руку, чтобы коснуться ее нижней губы. — Открой рот. — Когда она это делает, я просовываю палец внутрь. — Оближи.

Ее язык обвивается вокруг кончика моего пальца.

— Черт побери.

Ощущаю легкое давление, когда ее щеки впадают, и она глубже засасывает мой палец. Другой рукой я провожу пальцами вниз по ее руке, чтобы обхватить запястье и притянуть ее вплотную к себе. Моя голова опускается, пока губы не касаются ее уха.

— Держу пари, ты такая чертовски мокрая, что я мог бы засунуть свой член в тебя прямо сейчас без всяких предварительных ласк.

Высвобождая палец из рта, я обхватываю ее попку обеими руками и сжимаю.

— Но ты еще ни хрена не заслужила.

Мои пальцы снова сжимаются на ее заднице, затем я поворачиваю ее спиной ко мне, и мы оба оказываемся лицом к зеркалу.

— Посмотри на себя. Увидь то, что вижу я. Посмотри, как сильно ты нуждаешься в том, что я даю тебе. — Мои руки перемещаются к ее бедрам, вверх по ребрам, пока я не достигаю груди. Обхватив обеими ладонями, я приподнимаю их, поглаживая большими пальцами ее соски.

— Посмотри в зеркало. Посмотри, какая ты красивая. Разве ты не хочешь знать, почему они заставили тебя раствориться в тени? Почему они научили тебя исчезать?

— Я пытаюсь. — Ее голос тихий, неуверенный.

— Нет, это не так. — Я перекатываю ее сосок между пальцами. — Ты так долго старалась не попадаться на глаза, что даже не знаешь, как теперь смотреть на себя.

Я опускаю одну руку ниже, на ее живот, ощущая каждый прерывистый вдох.

— Но я вижу тебя. Я всегда видел тебя.

Она зажмуривает глаза. Я сжимаю сосок достаточно сильно, чтобы она ахнула.

— Открой глаза. Смотри на себя.

Моя рука опускается ниже, обводя изгиб ее талии, вниз по бедру, а затем по ее киске. Она ахает, пытается вывернуться, но я опускаю другую руку, чтобы обхватить ее за талию и удерживать неподвижно, не отрывая взгляда от ее отражения.

— Тебе не спрятаться от меня. Ни от страха, ни от стыда, ни от желания. Я вижу всё это. И я хочу, чтобы ты тоже увидела. Чтобы ты поняла, насколько полностью ты принадлежишь мне.

Я раздвигаю ее ноги своей ногой, и двумя пальцами открываю ее киску. Она влажная, эта красивая розовая плоть блестит.

— Посмотри на это, — шепчу я. — Такая красивая. Такая заметная. Прикоснись к себе.

— Н-нет.

— Прикоснись к себе, или я позову Монти, чтобы он сделал это. — Я не позову. Монти никогда не сможет прикоснуться к ней. Но моя угроза делает то, что мне нужно. Ее рука поднимается, прикрывая ее киску.

— О нет, так не пойдет, прелестная Балерина. — Я наклоняю голову к изгибу ее шеи и целую дорожку к подбородку. — Используй два пальца. Покажи мне, как ты прикасаешься к себе, когда лежишь в постели и думаешь обо мне.

— Я н-не знаю.

— Лгунья. — Мои зубы впиваются в нежную кожу, покрывающую ее пульс.

Она вскрикивает, выгибая спину.

— Трахни себя сама. Покажи мне тот последний танец, который ты от меня скрывала.

Моя рука перемещается, накрывая ее руку, и я провожу ею между ее ног к клитору. Ее глаза широко раскрыты, зрачки расширены, когда я соединяю наши пальцы, толкая их внутрь и наружу ее тела, в то время как мой большой палец скользит по ее клитору.

— Это то, что я хочу увидеть. Теперь сделай это ты. — Я опускаю руку и делаю шаг назад, чтобы найти свой фотоаппарат.

Щелчок эхом разносится по комнате. Она вздрагивает, но не прекращает поглаживать себя, не сводит глаз от своего отражения. Я запечатлеваю ее в этот момент — обнаженную, дрожащую от желания и страха.

— Эти мгновения принадлежат мне. — Мои губы касаются ее плеча, пальцы сжимают сосок. — Каждый вздох. Каждая дрожь. Каждый раз, когда ты не можешь себя контролировать. Я хочу всего этого. Я хочу доказательств того, как сильно этого хочешь ты.

Камера щелкает снова, запечатлевая ее раскрасневшуюся кожу, остекленевшие глаза, пальцы, погруженные в киску.

Она выглядит чертовски великолепно.

— Посмотри. Посмотри на себя. Посмотри, что я с тобой делаю. — Моя свободная рука обхватывает ее горло, и я фотографирую нас двоих в зеркале.

— Тебе не удастся спрятаться от меня. Не сейчас. Никогда. — Я убираю ее руку и заменяю своей, просовывая два пальца внутрь нее. — Это принадлежит мне. — Я делаю еще один снимок и кусаю ее плечо. — Ты хочешь кончить?

Она тихо всхлипывает.

— Мне нужны слова.

— Пожалуйста... Да.

— О, прелестная Балерина. Ты этого еще не заслужила. — Я высвобождаю пальцы и вытираю их о ее губы, прежде чем сделать шаг назад. — Время станцевать для меня.

Платье раскрывается, как шелк, когда я достаю его из сумки. Ее резкий вдох слаще любой музыки.

— Надень его.

Она берет платье, отворачиваясь, опускает глаза. Я снова притягиваю ее к себе.

— Я же говорил. Тебе не спрятаться от меня. — Я смотрю, как она натягивает его через голову, грудь поднимается при каждом движении. Оно ниспадает по ее телу, подчеркивая каждый изгиб, который она обычно скрывает. Она выглядит потрясающе, голубой цвет резко контрастирует с ее раскрасневшейся кожей и укусами и синяками, которые я оставил на ней.

— Покружись.

Она повинуется, ее движения неуверенны. Я рассматриваю ее, каждую деталь, каждую дрожь, воспоминание о ее теле все еще свежо в моей памяти.

— Красивая. — Мои руки находят ее талию, чтобы я мог снова прижать ее к себе.

— Потанцуй со мной. Пришло время узнать правду.

ИЛЕАНА

Меня ужасает, как легко он читает меня, как без усилий раздевает догола, пока не остается ничего, кроме его воли и моей потребности. То, как он прикасается ко мне, то, что он заставляет меня чувствовать, интенсивность всего этого. Он как будто раскрывает меня по кусочкам. Стыд, страх и желание переплетаются внутри меня, заставляя задыхаться. Я хочу бороться с этим. Я хочу с головой погрузиться в это.

Он лезет в карман и нажимает кнопку воспроизведения на своем мобильном телефоне. Комнату наполняет музыка — темная, навязчивая, обволакивающая нас, как заклинание. Каждый дюйм моего тела напрягается, сопротивляясь ему, но его руки твердо лежат на моей талии, побуждая двигаться.

— Расслабься, — шепчет он, его теплое дыхание касается моей кожи. — Ты знаешь, как двигаться. Отпусти.

Я колеблюсь, инстинкт бороться все еще присутствует, несмотря ни на что остальное. Он притягивает меня ближе, его руки скользят по бедрам, пальцы сжимаются ровно настолько, чтобы напомнить мне, кто здесь главный.

— У меня есть еще кое-что для тебя. — Он поднимает руку. Между двумя его пальцами зажат сложенный листок бумаги. — Возьми это.

Я делаю, как он говорит, разворачиваю его. У меня перехватывает дыхание.

Установлен псевдоним Джеймса — Чарльстон. Исчезновение связано с инцидентом.

В словах нет смысла, но он не дает мне возможности спросить.

— Когда-то у твоего отца было другое имя, — говорит он, его голос почти теряется в музыке. — Другая жизнь. Агент Чарльстон, работающий под глубоким прикрытием в семье Росси.

Он кружит меня, его руки не покидают моего тела, его прикосновения собственнические, командные.

— Танцуй, прелестная Балерина. — Его рука скользит по моей спине, и каждая дрожь отзывается эхом в его прикосновении. — Покажи мне, как отчаянно ты хочешь знать правду. Покажи, как много ты хочешь узнать о частном самолете, который доставил сюда трех человек. Об операции ФБР, которая сделала карьеру и разрушила империю. О том, почему твой папа так боится фотоаппаратов и кредитных карточек.

Мои движения неловкие, скованные, я разрываюсь между полетом и потребностью, замешательством и желанием. Он ведет меня через каждый шаг, его руки не отрываются от меня, его прикосновения — постоянное напоминание о том, кому я теперь принадлежу.

Но во мне есть искра бунта, которую он пробудил к жизни. И на какой-то момент я ненавижу то, как легко он проникает мне под кожу.

— Может, пора уже объяснить мне что-нибудь.

Его глаза вспыхивают, на губах появляется та порочная усмешка, которая согревает мою кожу.

— Осторожнее, Илеана.

Но я не останавливаюсь. Мои движения становятся более плавными, пока я не просто следую за ним, я подстраиваюсь под него. Испытываю его. Его руки сжимаются на моих бедрах, а затем он целует меня, от его губ у меня перехватывает дыхание. Звук вырывается из моего горла, но вместо того, чтобы отстраниться, я наклоняюсь к нему, встречая его на полпути. Когда его руки снова направляют меня, я отстраняюсь, изгибаясь в его объятиях ровно настолько, чтобы заставить его приспособиться ко мне.

— Каждая частичка тебя — моя. — Он снова притягивает меня к своей груди.

Музыка усиливается, навязчивая мелодия заполняет комнату, когда я позволяю своему телу взять верх, отдаваясь танцу, но не ему. Не полностью. Его руки блуждают по мне, заявляя права на каждый дюйм моего тела. И я не останавливаю его. Я не отстраняюсь. Я выгибаюсь под его прикосновением, как кошка, которую гладят.

Мои пальцы находят путь к его рубашке, впиваясь в ткань, но вместо того, чтобы вцепиться в нее для поддержки, я использую ее, чтобы притянуть его ближе. Приподнимаясь на цыпочки, я прикусываю его нижнюю губу, удивляя нас обоих.

— Ты играешь с огнем. — Он выдыхает эти слова мне в губы.

— Может, я хочу обжечься, — шепчу в ответ.

Он снова разворачивает меня, притягивая назад так быстро, что у меня перехватывает дыхание. Его лоб прижимается к моему, и на мгновение напряжение между нами становится почти чрезмерным. Но я не прерываю зрительный контакт. Я не отвожу взгляд.

Его рука скользит к моему горлу, и я запрокидываю голову, наслаждаясь тем, как сжимаются его пальцы.

— Ты думаешь, у тебя здесь есть власть, прелестная Балерина?

Я провожу руками вверх по его груди, по горлу, пока мои пальцы не касаются линии его подбородка.

— Может быть, больше, чем ты хочешь признать.

На мгновение напряжение в комнате меняется. У него перехватывает дыхание, глаза темнеют. Я позволяю своим пальцам спуститься к вырезу его рубашки, ощущаю учащенное биение его сердца под моими прикосновениями и впервые осознаю, что действую на него так же сильно, как и он на меня.

— Ты чувствуешь это, не так ли? — Его голос становится ниже, мрачнее. — Как это правильно. Насколько всецело ты принадлежишь мне. Как сильно ты нуждаешься в том, что только я могу тебе дать.

Его слова вторгаются в мой разум, и когда он снова притягивает меня к себе, его губы прижимаются к моим. Поцелуй — это чистое обладание, доминирование. Обещание того, что должно произойти.

— Моя, — рычит он мне в губы. — Каждая тайна. Каждый страх. Каждая капитуляция. Все, чем ты являешься, и все, чем ты станешь, теперь принадлежит мне.

Он снова кружит меня, платье разлетается, обнажая ноги. Он хватает меня за запястье, останавливая, затем протягивает руку, чтобы стянуть резинку с моих волос. Они дико падают мне на лицо. Последняя моя защита ускользает.

— Ты думаешь, что что-то выиграла. Но это только делает тебя еще больше моей.

— Может быть. — Мое сердце бешено колотится. — Но ты не можешь отрицать того, что я тоже у тебя под кожей.

Слова повисают между нами. Он притягивает меня ближе, его руки скользят по спине, бедрам, но в его прикосновениях появляется новая интенсивность. Они более голодные и настойчивые.

— Продолжай танцевать. Давай посмотрим, как далеко ты готова зайти.

Я теряю себя — в движении, музыке, мрачных обещаниях, которые он шепчет мне на ухо... И мне все равно. Я хочу всего этого.

— Ты знала, что операция "Корона Росси" была главным достижением ФБР? — Его пальцы вырисовывают узоры на моей обнаженной спине, оставляя после себя тепло. — На той же неделе, когда в этом городе появилась ваша семья.

Его слова выводят меня из равновесия, силы иссякают, шаги замедляются, но он не дает мне остановиться. Он заставляет меня двигаться.

— Так много совпадений, прелестная Балерина. Так много вопросов о том, кто ты на самом деле, — вопросов, которые тебе даже не приходило в голову задать. О том, почему всё из твоего прошлого было тщательно стерто.

Я кружусь, мое тело плавно повторяет движения, но когда я поворачиваюсь обратно, он ловит меня, его руки крепко лежат на бедрах, притягивая к себе. Его эрекция прижимается к моему животу, и он удерживает меня на месте, одной рукой обхватив за талию. Дрожь пробегает по мне, дыхание сбивается, между нами возникает напряжение.

— Ты чувствуешь это сейчас? Ты моя, даже когда сопротивляешься этому. Особенно, когда ты сопротивляешься.

Еще один поворот — он разворачивает меня в сторону, только чтобы тут же притянуть обратно. Его рука ложится на мою поясницу, прижимая меня вплотную к себе.

— У твоих родителей были секреты. Но я вижу все. Я знаю каждую скрытую часть тебя.

Дрожь пробегает по мне, его лоб прижимается к моему, рука поднимается к горлу, большой палец поглаживает учащенный пульс.

— Тебе не сбежать от меня. Как бы ты ни старалась. Я предупреждал тебя в тот день в кафетерии. Я же просил тебя не привлекать моего внимания.

Он приподнимает мой подбородок, его губы находят мои в жестком, требовательном поцелуе. Я задыхаюсь, пальцы впиваются в его рубашку, дыхание сбивается, когда я наклоняюсь к нему. Его рука сжимается на моей талии, притягивая ближе, пока между нами ничего не остается.

— Каждая частичка тебя принадлежит мне.

Навязчивая мелодия нарастает, и он ведёт меня через каждый шаг — его руки не отпускают меня ни на мгновение, прикосновения словно приковывают к нему. Мои движения становятся плавными, тело подчиняется, дыхание сбивается, пока я танцую.

Моя грудь поднимается и опускается, взгляд прикован к нему. Он притягивает меня к себе, его губы нависают прямо над моими, горячее дыхание касается кожи, и я наклоняюсь, желая, чтобы он поцеловал меня снова. Хочу, чтобы он поцеловал меня.

Танец... Это не просто танец. Это нечто более глубокое — что-то, что раскрывает меня во многих смыслах. С каждым шагом, каждым поворотом Рен разрушает мои защиты, обнажая меня так, как я никогда никому не позволяла. И я, наконец, позволяю себе принять эту правду.

Я жажду этого. Я хочу, чтобы он меня увидел, хочу, чтобы меня поняли темным, извращенным способом, который может только он.

К тому времени, как музыка стихает, я дрожу в его объятиях, сломленная, готовая к тому, что меня переделают.

РЕН

Музыка стихает, и остается только её дыхание — неровное, прерывистое, дрожащее в тишине. Она всё ещё в моих объятиях, её грудь поднимается и опускается в такт моей, губы приоткрыты, будто она разрывается между словами и действием.

Её кожа влажная, платье прилипает, как вторая кожа. А глаза — чёрт возьми, эти глаза — тёмные, широко распахнутые, полные бури, всё ещё бушующей внутри неё. Я мог бы поглотить её прямо сейчас. Каждый дюйм её тела принадлежит мне — независимо от того, готова ли она это признать.

Я убираю прядь волос с ее лица, наблюдая, как подрагивают ее губы под моим большим пальцем.

— Ты чувствуешь это сейчас, Балерина? — Мой голос тихий, размеренный, но хриплый от напряжения между нами. — Ты видишь, как легко теряешься во мне?

Она не отвечает — ей и не нужно. Взгляд опускается, дыхание сбивается, и я чувствую её капитуляцию — неуверенную, но неоспоримую. Это ощущается в том, как она прижимается ко мне: ровно настолько, чтобы дать понять — она больше не убегает.

— Скажи это. — Я провожу рукой по ее подбородку, запрокидывая ее голову назад, так что у нее нет выбора, кроме как смотреть на меня. — Скажи мне, что ты чувствуешь.

— Я не знаю. — Ее голос похож на шепот.

— Ты знаешь. — Мой большой палец проводит по ее нижней губе. — Скажи это.

Её глаза на мгновение закрываются, грудь вздымается. И когда она говорит, голос звучит тихо, неуверенно — но это всё же звучит:

— Я чувствую... тебя. Повсюду.

Эти слова высвобождают что-то внутри меня, нить, о которой я и не подозревал, что она натянута, пока не оборвалась. Я накрываю ее рот своим, не оставляя ей места для отступления. Ее руки прижимаются к моей груди, но она не отталкивает меня, она держится, сопоставляя жажду моего поцелуя со своей.

Когда я наконец отстраняюсь, ее щеки пылают, и она смотрит на меня так, словно чего-то ждет. Мой взгляд скользит по ее лицу, затем я медленно протягиваю руки, кладу их ей на плечи и слегка нажимаю. Ее глаза расширяются, но она не спорит, и ее колени с мягким стуком касаются пола.

Ее губы приоткрыты, дыхание участилось, но она не пытается подняться.

Я обхватываю ладонями ее лицо, запрокидывая голову назад.

— Ты понятия не имеешь, как долго я ждал этого.

У нее перехватывает дыхание, когда другой рукой я расстегиваю пуговицу на джинсах. В ее глазах вспыхивает конфликт. Я подхожу ближе.

— Не думай. Просто чувствуй.

Ее руки дрожат, когда она расстегивает мои брюки с медлительностью, которая испытывает мое терпение. Но я позволяю ей не торопиться. Я хочу следить за каждой секундой. Ее пальцы касаются моего члена, и я втягиваю воздух.

— Посмотри на меня. — Мой голос похож на грубое рычание. Ее взгляд поднимается к моему, и одного вида ее на коленях, ее губ всего в нескольких дюймах от меня почти достаточно, чтобы свести меня с ума.

Почти.

Я наклоняюсь, обхватываю пальцами свой член и вытаскиваю его, затем кладу другую руку ей на затылок.

— Не переусердствуй. Просто сделай это.

Первое прикосновение ее рта неуверенное, ее губы касаются меня почти застенчиво. Но когда она чувствует мою реакцию — низкий стон, то, как сжимаются мои челюсти, — что-то меняется. Она становится смелее, ее язык вырывается, чтобы попробовать меня на вкус.

— Блядь. — Хватка в ее волосах становится крепче, когда она берет меня в рот. Моя свободная рука сжимается в кулак, сдержанность, которая требуется, чтобы не толкнуть ее сильнее, быстрее, прожигает меня насквозь. Но я позволяю ей задавать темп. На данный момент.

Ее руки перемещаются на мои бедра, чтобы успокоить, когда она берет меня еще глубже, ее взгляд поднимается, чтобы встретиться с моим. Мой контроль ускользает, изнашиваясь по краям, но я держусь. Еле-еле.

— Умная девочка. — Слова грубые, отрывистые. — Вот так просто. У тебя все чертовски хорошо получается.

От похвалы ее ритм слегка сбивается, и мне становится любопытно, есть ли у нее склонность к похвалам. Нравится ли ей, когда я говорю, что она умная? Что она хорошая? Что она мне нравится? Я сохраняю это для дальнейшего использования.

— Возьми его полностью, Балерина. Покажи мне, как сильно ты его хочешь.

Она подчиняется — теперь её движения становятся увереннее. Напряжение уходит из тела, нерешительность тает, уступая место чему-то другому. Чему-то голодному.

Моя рука сжимается в ее волосах, и я слегка откидываю ее голову назад, заставляя смотреть на меня, пока она принимает меня глубже.

— Ты только посмотри на себя. Какая ты чертовски красивая. Какая идеальная.

Ее глаза встречаются с моими, и на мгновение мне кажется, что мир сужается до тепла ее губ, интенсивности ее взгляда, до того, как она отдает себя мне безоговорочно. Это все, чего я когда-либо хотел, и этого недостаточно. Этого никогда не будет достаточно.

Теплый клубок внизу моего живота сжимается, и я знаю, что я близко. Моя рука перемещается к ее подбородку, большой палец проводит по щеке, прежде чем я меняю хватку и заставляю ее остановиться. Она сводит брови, хмурясь, когда я высвобождаюсь из ее рта.

— Используй свою руку. — Мой голос хриплый. Говоря это, я направляю ее руку к своему члену, обхватываю его пальцами и двигаю вверх-вниз, показывая ей, насколько тверд и как быстро я хочу, чтобы она двигалась.

Когда я наконец отпускаю ее, ее имя слетает с моих губ, как молитва, и она не отстраняется, не вздрагивает. Моя сперма попадает ей на шею, грудь, покрывает ее руку, и я ослабляю хватку в ее волосах.

— Хорошая девочка. — Я тянусь за фотоаппаратом, моя рука дрожит, грудь вздымается, и я фотографирую ее. — Ты моя, Балерина. Каждая частичка тебя.

Она не отвечает, но выражение ее глаз говорит все, что мне нужно знать.

И это чертовски великолепно.

ИЛЕАНА

Между нами повисает тишина, нарушаемая только нашим дыханием. У меня болят колени от жесткого пола, платье прилипает к коже. Но я не могу пошевелиться. Пока нет. Мои руки остаются безвольно опущенными по бокам.

Он тоже не двигается.

Тяжесть того, что только что произошло между нами, повисает в воздухе — ощутимая, но не пугающая. Это не похоже на что-то, к чему меня вынудили. Скорее наоборот — это ощущается как выбор. Слишком большой выбор.

Такой, который нельзя отменить.

И я не уверена… хочу ли я, чтобы это было иначе.

Моя грудь вздымается и опускается, а воздух охлаждает жар, всё ещё исходящий от кожи. Пальцы вздрагивают у бедер — инстинктивное желание стереть остатки влаги на груди борется с воспоминанием о том, почему она там. О том, как я этого хотела. Хотела видеть, как он теряет контроль.

Его пальцы касаются моей челюсти движением, которое стало привычным и желанным. Я не сопротивляюсь, когда он приподнимает мою голову. Тело инстинктивно реагирует, глаза встречаются с его. Он сосредоточен, рассматривает меня, как головоломку, которую все еще разгадывает. Он сосредоточен, изучает меня, словно головоломку, которую всё ещё пытается разгадать. Как будто я — нечто, что уже принадлежит ему.

— Ты прекрасна даже в таком виде. Стоишь передо мной на коленях. В одежде, которую я выбрал для тебя. Покрыта моей спермой.

От слов, произнесенных таким грубым тоном, у меня по спине пробегают мурашки. Но это не страх. Больше нет. Он гладит мою щеку, подбородок, губы, и я чувствую ту же электрическую искру, что и раньше, когда он прикасался ко мне.

— Не отводи взгляд. Не прячься от меня.

Я не хочу. Не могу. Мои щеки краснеют, но я выдерживаю его взгляд, позволяя ему увидеть все. Вопросы. Потребность. Уязвимость. У меня больше нет сил скрывать это. Его губы изгибаются в улыбке, мягкой, но опасной.

— Завтра. — Он наклоняется, чтобы поцеловать мои губы, подбородок, щеки. — Приходи ко мне завтра, и я расскажу тебе еще часть правды. Еще один шаг к пониманию того, кто ты есть на самом деле.

Эти слова больше похожи на команду, чем на просьбу, и все же они разжигают во мне нечто такое, что приводит меня в ужас. Страстное желание сказать «да». Потребность услышать больше. Я киваю, прежде чем мой разум успевает подумать об этом, и он улыбается. Мрачная, удовлетворенная улыбка, которая что-то переворачивает внутри меня.

И вот так просто его рука опускается, и тепло его прикосновения исчезает. Он поправляет свою одежду с приводящим в бешенство спокойствием, как будто я не стою на коленях, покрытая доказательствами того, что мы только что сделали. Его взгляд снова перемещается на меня, затем он поворачивается и выходит.

Дверь со щелчком закрывается за ним, оставляя меня одну в студии. Я сажусь на пятки, мои пальцы вцепляются в подол платья. Липкость его спермы на коже невозможно игнорировать, но я не двигаюсь, чтобы смыть ее. Пока нет.

Отражение в зеркале привлекает мое внимание, и мой желудок переворачивается. Мои волосы растрепаны, щеки раскраснелись. Я не похожа на себя... или, может быть, так оно и есть. Может быть, именно такой мне суждено было стать, появившейся на свет благодаря его прикосновению.

Я не знаю, ненавидеть его или благодарить за это.

Кто я теперь? Девушка, которая когда-то жила в тени, счастливая оставаться незамеченной, или та, что сидит здесь, отмеченная прикосновением Рена?

Его слова, произнесенные шепотом, эхом отдаются в моей голове.

Когда-то у твоего отца было другое имя. Агент Чарльстон.

Операция «Корона Росси».

У твоих родителей были секреты.

Каждая фраза похожа на кусочек головоломки, который не совсем складывается, оставляя у меня больше вопросов, чем ответов. Он знает что-то, что может изменить всё, во что я верила.

Делая вдох за выдохом, я пытаюсь взять себя в руки, осознавая реальность того, что только что сделала. Платье прилипает к телу, ткань тяжелеет от того, что только что произошло. Мне нужно избавиться от него. Руки дрожат, когда я снимаю его, шелк скользит по моей коже и собирается вокруг колен. Я долго смотрю на него, прежде чем заставляю себя подняться и поднять его. Я вытираю кожу футболкой, затем запихиваю и ее, и платье в свою сумку. Желание спрятать подальше вещи непреодолимо, но невозможно стереть то, что я чувствовала.

Я надеваю нижнее белье, джинсы и толстовку с капюшоном и оглядываю студию. Часть меня ожидает, что он будет здесь, но комната пуста. Он ушел, оставив после себя только тишину и эхо того, что мы сделали.

Ночной воздух обжигает мою кожу, когда я выхожу на улицу. На территории школы устрашающе тихо, мягкий шелест листьев — единственный звук, когда я пересекаю двор и выхожу за ворота. Ноги болят при каждом шаге, мышцы горят. Но больше всего болит мой разум, в котором роятся вопросы, которые я никогда не осмеливалась задать, и истины, которые я больше не могу игнорировать.

Сложенная записка в моем кармане словно прожигает дыру в материале.

Установлено: псевдоним Джеймса — «Чарльстон». Исчезновение связано с инцидентом.

Лицо отца мелькает в моем сознании. То, как он проверяет замки, как настаивает на оплате только наличными, его правила оставаться невидимой. Все то, что я считала само собой разумеющимся, теперь кажется осколками еще большей лжи.

Мимо проезжает машина, двигаясь слишком медленно, когда я иду по темной улице, и мое сердце останавливается.

Это он? Рен все еще наблюдает за мной?

От этой мысли меня обдает жаром. Я подавляю нежеланный трепет, не позволяя ему овладеть мной. Я не могу думать об этом сейчас. Не тогда, когда я так близко от дома.

Когда я наконец добираюсь до многоквартирного дома, у меня трясутся руки. Я открываю дверь и вхожу внутрь. Передо мной простирается знакомый коридор, но теперь все кажется другим. Все изменилось. Как будто откровения Рена превратили основу моей жизни во что-то неузнаваемое.

Голос отца доносится с кухни, когда я переступаю порог нашей квартиры.

— Илеана? Ты опоздала.

— Я училась. — Мое сердце бешено колотится, кожа горит.

Очевидна ли правда? Может ли он сказать, чем я на самом деле занималась?

Его стул скрипит по полу, и вот он уже здесь, стоит в дверном проеме. Его руки скрещены, поза напряженная, но именно его взгляд заставляет мой пульс участиться. Оценивающий. Знающий. Он скользит по мне, будто скальпель.

Он что-то знает. Он всегда знает. Как будто он может учуять вину, как будто всю свою жизнь тренировался обнаруживать малейшие трещины в чьей-то броне. И теперь я полна трещин. Расколотая руками Рена, его словами и тем, что он заставил меня почувствовать.

Я заставляю себя сохранять невозмутимое выражение лица. Моя сумка тяжело висит на плече, платье спрятано внутри, как тайна, просящая, чтобы ее раскрыли.

Заметил ли он румянец на моей коже? Дрожь в моих руках? Из-за того, что я не могу смотреть ему в глаза дольше секунды за раз?

Я чувствую себя маленьким ребенком, которого поймали на тайной прогулке после комендантского часа, но это еще хуже. Намного хуже. Это не просто нарушение правил.

— Ты занималась? — В этих словах больше обвинения, чем вопроса.

— Да.

— Где? — Что-то внутри меня обрывается.

— Разве это имеет значение? Разве ты не этого хочешь? Чтобы я была идеальной маленькой дочерью, которая никогда не привлекает внимания, никогда не задает вопросов, никогда по-настоящему не живет?

Позади него появляется мама с намыленными руками, зажатым в них кухонным полотенцем.

— Следи за своим тоном, — говорит папа.

— Почему? — Я делаю шаг вперед, сердце колотится так сильно, что я едва слышу собственный голос из-за этого. — Значит, я могу продолжать притворяться, что все в нашей жизни нормально? Чтобы я продолжала игнорировать то, как ты ведешь себя, как будто все в мире стремятся добраться до нас?

— Илеана... — Мамин голос мягок.

— Это немедленно прекратится. Я не потерплю такого отношения с твоей стороны.

— Или что? — Я повышаю голос. — Что произойдет, если я перестану следовать твоим дурацким правилам? Если я перестану прятаться? Что ты сделаешь, если я спрошу, почему мы никогда не пользуемся кредитными карточками? Или почему ты каждую ночь проверяешь замки? Или почему ты так боишься, что кто-нибудь захочет поговорить со мной?

— Хватит! — Его рука ударяет по дверному косяку, от этого звука мама вздрагивает. Но я вижу на его лице не гнев, а страх. Грубый и незащищенный, всего на мгновение, прежде чем он придает своему выражению лица нечто более жесткое.

— Иди в свою комнату.

Я выдерживаю его взгляд, отказываясь сдаваться.

— Может, я устала от того, что мне указывают, что делать. Может быть, я хочу сделать больше, чем просто выживать!

— Ты понятия не имеешь, о чем говоришь.

— Разве? — Я отворачиваюсь и направляюсь в свою комнату. — Может быть, я знаю больше, чем ты хочешь.

Я тихо закрываю дверь своей спальни, борясь с желанием хлопнуть ею. Все мое тело дрожит от переполняющего меня адреналина.

Я никогда не разговаривала с ним в таком тоне. Никогда не бросала ему вызов. Никогда не позволяла ему видеть, как сильно меня возмущает клетка, которую он построил вокруг меня. Потому что до этого момента, до Рена, я не знала, что для меня есть какой-то другой способ жить. Не знала, чего мне не хватает.

Их голоса доносятся сквозь стены — слишком приглушенные, чтобы разобрать слова, но напряжение в их тоне ясно. У мамы голос выше обычного, взволнованный. У отца — низкий, злой рокот. Или… испуганный.

Чего ты боишься, папа? Что произошло на самом деле?

Я достаю платье из сумки и кладу его поперек кровати. Голубой шелк блестит на свету. Я все еще чувствую его на своей коже.

Голос Рена снова эхом отдается в моей голове.

У твоих родителей были секреты.

Тихий стук в дверь заставляет меня подпрыгнуть.

— Илеана? — Голос мамы, неуверенный. — Мы можем поговорить?

— Я устала, — говорю я, тяжелее, чем хотела. — Просто… хочу лечь спать.

Пауза.

— Твой отец... он просто хочет защитить тебя.

— От чего?

Тишина длится так долго, что я думаю, она ушла. Затем, так тихо, что я почти пропускаю это, она заговаривает.

— Некоторые вопросы опасны.

Мое сердце колотится о ребра.

— Опаснее, чем не знать ответов?

Она не отвечает. Ее шаги затихают вдали, оставляя меня с еще большим количеством вопросов, чем было.

Я достаю свой танцевальный блокнот, но страницы расплываются у перед глазами. Каждое движение, которое я когда-либо ставила, теперь выглядит как свидетельство бунта, о котором я не подозревала. Каждый шаг, каждый поворот — крошечный акт неповиновения правилам отца.

Занавески на окне колышутся от дуновения ветерка, и я замираю, предвкушение наполняет мои вены.

Он там? Наблюдает? Ждет меня?

Раньше эта мысль приводила меня в ужас. Теперь от нее мне становится жарко.

Завтра, сказал он. Приходи ко мне завтра.

Но завтра кажется слишком далеким. Стены моей маленькой спальни давят, душат меня. Гнев отца, предупреждение матери. Они подталкивают меня к решению, которое еще сегодня утром было бы немыслимым.

Взгляд падает на голубое платье, разложенное на кровати. Платье, которое он выбрал. Платье, которое я хотела, но никогда бы не осмелилась купить для себя. Оно олицетворяет все, от чего меня предостерегал отец — быть замеченной, быть желанной.

Может быть, именно поэтому мне нужно его надеть.

РЕН

Терпение — это искусство.

Этому я научился за годы наблюдения за людьми, изучения их слабостей, нахождения идеального момента для нанесения удара. Но сегодня вечером терпение ощущается как живое существо под моей кожей, заставляющее мои пальцы постукивать по фотографиям с камер наблюдения, разбросанным по столу.

Изображения Илеаны заполняют экраны — свидетельство моей одержимости. Идет домой, сидит в классе, танцует в одиночестве. Мои пальцы обводят ее лицо на последней фотографии. Мы стоим перед зеркалом, ее тело прижимается ко мне, пальцы одной руки у нее между ног. Это возбуждает, заставляет пожалеть, что я не наклонил ее над станком и не трахнул. Но у меня есть план, и эта финальная сцена приберегается для того момента, когда я расскажу ей последнюю правду о том, кто она такая.

То, как ее тело прижималось к моему в танцевальной студии, толчки и притяжения, то, как она отдавалась моим прикосновениям. Это что-то зажгло во мне, голод, который растет с каждой границей, которую я переступаю. Мне нужно увидеть ее снова. Прикоснуться к ней. Сформировать ее. Заявить о своих правах на нее.

Система безопасности подает сигнал, привлекая мое внимание. У главных ворот снова какое-то движение. Вероятно, еще одна ложная тревога. Еще один олень бродит слишком близко к датчикам. Но я все равно проверяю, по привычке просматривая записи с камер.

И все внутри меня замирает.

Там, купаясь в призрачном свете камеры ночного видения, стоит Илеана.

В голубом платье.

Одна.

Несколько ударов сердца я просто смотрю на экран. Это невозможно. Это не входило в мои планы. Она должна быть дома, переваривая те намёки, что я оставил — позволяя им медленно терзать её до завтра. Она не должна была приходить ко мне.

Пока нет. Не так.

Но вот она — с поднятым подбородком и тем же вызовом во взгляде, что я уже видел в студии. Камеры фиксируют каждое её движение. Как она приближается. Как замирает у калитки, не в страхе, а в раздумье. Как она выпрямляет спину, прежде чем открыть ее.

Почему она здесь?

Постукивание пальцев прекращается, напряжение проходит сквозь меня, когда я смотрю, как она входит на территорию, как будто у нее есть полное право быть здесь. В этом платье она выглядит иначе, чем в танцевальной студии. Это больше не символ моего контроля, а ее выбора надеть его. Прийти сюда.

Теперь она целеустремленно движется вперед, платье мерцает в лунном свете. Она вышла прямо из моих самых тёмных фантазий — и напрочь отказалась играть по сценарию, который я для неё написал. В ней есть что-то неземное, пугающее своей красотой и непредсказуемостью. Пульсирующее ощущение пронзает меня — словно я вдруг сбился с шага в танце, который знал наизусть. Который довёл до совершенства.

Она здесь, в моих владениях, и с каждым шагом бросает мне вызов. Но, черт возьми, она прекрасна в этом платье.

Я отслеживаю ее по каналам, наблюдая, как она проходит опушку леса. Каждый шаг снимает еще один слой моей защиты. Она колеблется на развилке тропинок, одна из которых ведет к дому, другая — вглубь деревьев. На мгновение неуверенность отражается на ее лице. Затем она поднимает подбородок и выбирает не ту.

Идеально.

Я слежу за ней по каналам, переключая камеры, пока она углубляется в лес. Платье выделяет ее, как мишень, петляющую между темными стволами. Мои знания об этих лесах очень глубоки.

Она не знает эти леса так, как я. Каждая потайная тропинка, каждый поворот. Они все мои. Я растягиваю губы в улыбке.

Она попала прямо в мою любимую игру.

Взгляд перемещается с ленты на камеру на столе. Объектив, который я заказал специально для условий низкой освещенности, находится рядом с ней. Как будто все было подготовлено к моменту, на который я пока не рассчитывал. Я проверяю настройки камеры, пока хожу по дому. Она вошла прямо на мою территорию, одетая в мое платье, готовая быть схваченной так, как она и представить себе не может.

Ночной воздух касается кожи, когда я выхожу на улицу. Сосновые иголки хрустят под ногами, гниль и суглинок заполняют легкие. Она оставила следы — сломанные ветки, раздавленные листья, случайные проблески голубого шелка, зацепившегося за ветки. Ошибки любителя. Она понятия не имеет, как пробираться сквозь деревья, не оставляя следов, по которым можно за ней следить.

Но я знаю.

Я делаю широкий круг среди деревьев, камера подпрыгивает у меня на груди при каждом бесшумном шаге. Годы игр в этих лесах научили меня всему: каждой тени, каждой скрытой тропе. Где-то впереди хрустит ветка. Я останавливаюсь, наклоняю голову, прислушиваясь к звуку. Она близко. Двигается на восток, пытаясь найти дом в лабиринте стволов. Я поднимаю фотоаппарат, снимаю сквозь листву.

Щелчок. Ее лицо отвернуто, плечи напряжены, но спина прямая.

Я заявляю о своем присутствии — шелестом листьев, слабым хрустом шагов, — прежде чем притихнуть.

Она поворачивается, заставая меня врасплох. Вырывается и убегает.

Черт побери. Идеальная.

Теперь может начаться настоящая охота.

Я легко выслеживаю ее, знание леса позволяет мне перехватывать ее всякий раз, когда это нужно. Каждый раз, когда подхожу близко, я позволяю ей уйти — продлеваю игру, наслаждаясь тем, как она борется, чтобы сохранить самообладание. Моя камера фиксирует все это. Ее решимость, ее отчаяние, то, как платье рвется, кусок за кусочком.

Она выскакивает из-за деревьев на поляну, и я медленно следую за ней. Пусть она увидит, как я приближаюсь. Пусть увидит, что неважно, куда она побежит, я всегда найду ее.

Платье висит лохмотьями, ее кожа покрыта царапинами. Я хочу провести по ним языком. Хочу попробовать ее на вкус больше, чем хотел чего-либо в своей жизни.

— Больше некуда бежать, Балерина.

Она отступает, не сводя с меня глаз. Теперь в ее взгляде горит огонь, восстание горит ярче страха, и это взывает к чему-то внутри меня. Моя камера поднимается еще раз, запечатлевая ее в этот момент. Дикая, растрепанная, отказывающаяся ломаться.

— Тебе не следовало приходить сюда.

Ее глаза сужаются.

— Ты больше не можешь это решать. — Но затем она поворачивается, юбка ее платья развевается, когда она убегает обратно в темноту.

Раздается смех.

О, мне это нравится.

Она учится давать сдачи, и черт возьми, если это не заставляет меня хотеть ее еще больше.

— Беги, Балерина, — кричу я. — Беги. Заставь меня преследовать тебя.

Я даю ей фору, считая секунды вслух, мое сердцебиение совпадает с ритмом охоты. А затем я двигаюсь.

Она быстрая. Но недостаточно. Эти леса мои, и с каждым ее шагом я становлюсь только голоднее. Она спотыкается, ее нога цепляется за корень, тихий вскрик срывается с губ, и моя улыбка становится шире.

— Продолжай.

Она вскидывает голову, ее глаза встречаются с моими, в них все еще горит та же решимость.

— Беги, прелестная Балерина.

Она колеблется, затем бросается бежать. Когда она в следующий раз спотыкается, ее колени ударяются о землю. Я обхожу ее, останавливаюсь перед ней и протягиваю руку, чтобы двумя пальцами взять за подбородок и приподнять ее голову.

Я фотографирую ее в таком виде. Бретельки платья свисают с плеч, разрывы материала позволяют мне увидеть под ним идеальную кожу. Рука движется вниз, мои пальцы сжимаются на ее горле.

— Скажи мне, кто я. — Она выдавливает слова, все еще сопротивляясь даже сейчас.

Я смеюсь, и она дрожит.

— О, прелестная балерина. К тому времени, как я закончу с тобой, то, кем ты была, уже не будет иметь значения. — Я хватаю ее за горло, чтобы поднять на ноги и прижать к своему телу, позволяя почувствовать, насколько тверд мой член, прижатый к ее животу. — Все, что имеет значение, — это то, во что я тебя превращу.

Мой рот заявляет на нее права, заглушая вздох. На вкус она как страх, вызов и желание одновременно.

У нее идеальный вкус.

Она на вкус как моя.

Эта охота, возможно, и не входила в планы сегодняшнего вечера, но исход был неизбежен. Она пришла ко мне добровольно. Теперь она точно поймет, что означает этот выбор.

— Тебе нужны ответы? Что ты готова дать взамен?

Я поднимаю голову, наши взгляды встречаются. В её глазах — ярость, почти отчаянние.

— Чего ты хочешь?

— Всего. — Слово срывается прежде, чем я успеваю себя остановить.

Я хочу ее страха. Хочу ее доверия. Ее тело. Душу.

Я хочу, чтобы она была моей во всех смыслах этого слова.

Я хочу сломать ее и восстановить.

Я хочу быть единственным, к кому она обращается, единственным, кто ей нужен.

ИЛЕАНА

Голос Рена заполняет темноту леса, его слова нарушают тишину, и я борюсь с дрожью от жажды, заключенной в этом единственном слове.

— Ты приходишь в мой лес, в моем платье и требуешь ответов.

Он медленно обходит меня кругом, как хищник, оценивающий добычу, которая попалась на пути. Я стою на своем, отказываясь отступать. Его пальцы касаются моего обнаженного плеча, и меня пронзает электрический разряд.

— Это либо очень смело, либо очень глупо.

Платье кажется слишком тонким, разрывы обнажают больше, чем мне бы хотелось. Его глаза отслеживают каждое движение, когда он снова появляется в поле моего зрения, его пристальный взгляд скользит по мне, обжигая кожу. Я поднимаю подбородок, смотря на него, не позволяя ему увидеть, как он влияет на меня, как втягивает в свою орбиту.

— Ты сказал, что у тебя есть доказательства. — Голос звучит ровно... едва слышно. — О моем отце. О...

— О том, почему он так отчаянно пытается спрятать тебя? — От его дыхания на коже у меня мурашки бегут по спине. — Ты хочешь знать, чего он боится?

Он приближается с каждым словом, пока его грудь не касается моей спины, пока его тепло не обволакивает меня, как клетка. Его руки ложатся на мою талию, пальцы широко растопырены. Прикосновение собственническое, обжигающее сквозь тонкую ткань.

— О, прелестная Балерина. Ты понятия не имеешь, во что ввязалась. Во-первых, тебе нужно точно понимать, о чем ты просишь. Какую дьявольскую сделку ты заключаешь, приходя сюда.

Он поворачивает меня, направляя назад, одной рукой крепко держа меня за поясницу, другой все еще держа за талию. Каждый шаг вглубь леса ощущается как выбор, который я не могу отменить, как пакт, который подписываю каждым дюймом земли, который отдаю ему.

— Всего лишь пролитый сок. — Его голос низкий, интимный, достаточно близко, чтобы я могла почувствовать жар его слов на своей шее. — Это все, что потребовалось. Я всегда обращал на тебя внимание. То, как ты держалась в тени, как следовала правилам, как старалась не выделяться. Но этот сок... — Его пальцы гладят мой позвоночник, зажигая горячий след, от которого у меня перехватывает дыхание. — Он разрушил все. Заставил меня увидеть тебя по-другому. Заставил увидеть трещины в маске, которую ты носишь.

Сердце бешено колотится в груди, его слова затрагивают что-то глубоко внутри меня. Его рука движется выше, останавливаясь между моими лопатками, и я выгибаюсь навстречу его прикосновению.

— Пока ты искала меня... — Его пальцы обхватывают мой подбородок, приподнимая голову, чтобы он мог встретиться со мной взглядом. Его улыбка острая, как бритва, хищная. — Я копался в твоем прошлом. Избавлялся ото всей лжи, которой тебя окружили твои родители.

Сердце бешено колотится в груди, страх смешивается с более темными эмоциями, чем-то, что приближает меня к нему.

— Что ты нашел? — Вопрос срывается с губ прежде, чем я успеваю себя остановить, потребность в ответах перевешивает предупреждающий звоночек, кричащий в моей голове.

— Ты действительно хочешь знать? — Его голос — шелк, обволакивающий меня, соблазнительный.

— Да.

— Именно так я и думал.

Он кружит меня, прижимая к грубой коре дерева. Контраст прохладного воздуха с моей разгоряченной кожей вызывает дрожь во мне, когда его бедро просовывается между моих ног, приподнимаясь ровно настолько, чтобы мой пульс участился.

— Ты хочешь ответов. — Его губы нависают над моими. — Итак, я собираюсь дать тебе именно то, о чем ты просила.

Его пальцы нащупывают подол платья, поднимая его выше.

— Твой отец не тот, за кого ты его принимаешь. Жизнь, которую он построил для тебя, для твоей семьи, все это основано на лжи. На руинах империи, которую он разрушил.

Слова крутятся у меня в голове, каждое затягивает меня глубже в правду, которую я больше не уверена, что хочу слышать.

— Ты лжешь.

— Неужели?

Его пальцы скользят выше по моему бедру, и я ахаю от этого ощущения.

— Подумай о том, как он прячет тебя, как он научил тебя оставаться невидимой. Ты и раньше задавалась этим вопросом, не так ли? Что есть что-то, о чем тебе не говорят.

Мои пальцы сжимаются в кулаки по бокам.

— Скажи мне!

Его улыбка становится шире.

— Ты готова заплатить за это?

Его голова опускается, зубы задевают мое горло, когда он задирает платье еще на дюйм. Мое дыхание замирает, сердце колотится о ребра.

— Да!

Его улыбка становится лукавой, когда его пальцы движутся выше, задирая платье.

— Тогда давай начнем.

Его губы нависают над моими.

— Твой отец предал могущественных людей. Мужчин, которые не забывают. Мужчин, которые не прощают.

— Кого?

Он не отвечает, по крайней мере прямо.

— За каждую правду, которую я скажу тебе, ты дашь мне что-нибудь взамен. — Его пальцы поглаживают край моих трусиков. — Ты понимаешь?

Мой пульс учащается, тело выгибается навстречу ему, пока разум пытается осмыслить эти слова.

— Да. — Это слово сбивает дыхание. Мольба.

— Он работал под прикрытием, под глубоким прикрытием и влюбился в жену босса. — Его пальцы касаются передней части моих трусиков, и это ощущение посылает по мне ударные волны.

Его пальцы проникают под хлопок, находя мой клитор. Я ахаю, тело отвечает быстрее, чем разум успевает среагировать. Бёдра сами тянутся к его прикосновениям.

— Тссс. — Его губы касаются моей кожи. — Позволь мне рассказать тебе все, что они никогда не хотели, чтобы ты знала.

Его пальцы проникают внутрь меня, и я сдерживаю стон, сжимая пальцы по бокам. Другой рукой он хватает меня за подбородок, вынуждая смотреть на него, пока он говорит, пока трахает меня пальцами.

— Твой отец украл тебя. Украл твою мать. Они исчезли в ту же ночь, когда рухнула империя Виктора Росси. — Большой палец поглаживает клитор, вызывая новую волну ощущений. — Он создал для тебя новую жизнь. Новые личности. Но все это было ненастоящим.

Я хнычу, нервы перегружены ощущениями, когда его слова проникают сквозь меня, а его пальцы проникают глубже. Наслаждение пронзает меня, сильное и ошеломляющее, и я ненавижу то, как сильно в нем нуждаюсь.

— Ты хочешь большего? Тебе нужна вся правда, Балерина?

— Да... пожалуйста.

Его губы обрушиваются на мои, поцелуй жесткий и требовательный, напоминание о том, что я пришла к нему добровольно. Что я выбрала его. Пальцы сжимаются внутри меня, большой палец сильнее прижимается к клитору, и я стону ему в рот, тело сотрясается от охватившего меня удовольствия.

Когда он, наконец, отстраняется, я задыхаюсь, все тело дрожит от желания. Он изучает мое лицо, улыбка изгибает его губы.

— Помни, ты сама это выбрала. Ты сама сделала этот выбор. Ты пришла сюда, вместо того чтобы ждать до завтра.

Эти слова эхом отдаются в темноте, как обещание, от которого сжимаются мои соски.

Он убирает пальцы с моей кожи, а затем опускает руку ниже — к спинке платья, его пальцы нащупывают молнию.

— Давай опровергнем всю ложь, которую когда-либо говорил тебе твой отец.

— Что... — Но слово срывается на стон, когда его пальцы сжимают сосок, а зубы нежно прикусывают основание моего горла.

— Деньги начали появляться на оффшорных счетах. — Его большой палец обводит мой сосок через платье. — Достаточно, чтобы купить новые личности. Новые жизни. Достаточно, чтобы скрывать семью по меньшей мере шестнадцать лет.

Платье немного сползает вниз, когда он расстегивает молнию, костяшки его пальцев ласкают обнаженную кожу.

— За каждый дюйм, который я приоткрою, я открою тебе еще одну правду. Еще один секрет, который твой папа пытался скрыть.

Он замолкает, платье едва облегает мои плечи.

— Я даю тебе последний шанс — уйти домой, в свою клетку лжи. Или остаться здесь. Но если решишь остаться, тебе придётся понять: всё изменится. Я собираюсь разрушить все стены, которые твой отец когда-либо построил вокруг тебя.

Я облизываю губы, делаю глубокий вдох, затем киваю.

— Я хочу знать.

Его глаза темнеют, улыбка полна триумфа, когда он стягивает платье с моих плеч.

— Помни, прелестная Балерина. Ты сама сделала выбор.

Голубая ткань сползает с меня, словно сдавшиеся доспехи, оставляя мою грудь обнаженной для его голодного взгляда.

— Сейчас, — выдыхает он между поцелуями, от которых у меня кружится голова, и сильнее прижимает меня к дереву. Ощущение твердой длины его эрекции вызывает бабочек в моем животе.

Его руки скользят по обнаженной коже моих бедер, палец движется по линии трусиков, и его рот снова находит мой, заглушая вздох, когда его пальцы снова проникают под резинку.

— Твою мать не всегда звали Мария Морено. — Он проводит большим пальцем по соску. — В ее медицинской карте указано другое имя. Другие детали. — Его палец поглаживает меня между ног, и мои бедра выгибаются вперед. — Аннетта Росси — жена Виктора Росси, которая исчезла в ночь, когда рухнула его империя.

Его рот снова завладевает моим, а пальцы скользят по клитору и продолжают движение, пока снова не оказываются внутри меня. Я не могу сдержать хныканья.

— Операция растянулась на годы. Глубокое прикрытие. — Каждое откровение сопровождается медленными толчками его пальцев, каждый из которых продвигается глубже. — Твой отец подошел слишком близко.

— Пожалуйста.

— Пожалуйста, что? — Его голос звучит как темный бархат. — Пожалуйста, скажи, почему мой отец проверяет замки? Почему он так боится? — Третий палец добавляет восхитительного давления, отчего мои колени слабеют. — Или, пожалуйста, не останавливайся?

Его губы прокладывают дорожку вдоль моей челюсти, пока он продолжает говорить.

— Твой отец создал этот идеальный фасад, не так ли? Джеймс Морено, заботливый отец-защитник. — Пальцы внутри меня сжимаются, ударяя по месту, от которого мое сердцебиение учащается. — Но миссия агента Чарльстона никогда не должна была закончиться вот так — похищением жены и наследницы Виктора Росси.

— Скажи мне. — Мне приходится выдавливать слова. Они звучат слабо, умоляюще. Его рот находит чувствительное местечко под моим ухом.

— Да. — Он подходит ближе, обхватывает пальцами мое запястье и прижимает руку к своему возбужденному члену. — Ты потерянная принцесса павшей империи. Спрятанная в ту ночь, когда сгорел мир твоего настоящего отца.

Трудно связать воедино то, что он говорит, когда прикасается ко мне так, но в конце концов я все понимаю. От этого у меня кровь стынет в жилах, но его прикосновение обжигает еще жарче.

— Ты лжешь...

— Правда? — Он отстраняется ровно настолько, чтобы встретиться со мной взглядом. — Тогда почему у тебя нет больничной карты? Нет детских фотографий? Ничего, что доказывало бы, что вы существовали до того, как здесь появилась ваша семья?

Его большой палец скользит по моему клитору, и я изо всех сил стараюсь не закатить глаза. Ноги подкашиваются от интенсивности оргазма, его рука обвивается вокруг моей талии, пальцы впиваются в задницу, и я прижимаюсь к твердой груди.

— Медицинские записи твоей матери внезапно обрываются. Твое свидетельство о рождении выдано закрытой больницей. Все, что касается твоего детства, — вымысел.

Мое дыхание становится прерывистым, когда я пытаюсь сосредоточиться на его словах, пытаюсь уловить правду, скрывающуюся за ними.

— Откуда мне знать, что ты говоришь правду?

— Потому что я знаю тебя, прелестная Балерина. Знаю, как отчаянно ты хочешь, чтобы тебя увидели — настоящую, скрытую под всей той ложью, которую они внушили тебе. — Он убирает пальцы с моего тела, и я немедленно хочу их вернуть. Его пальцы вытирают мои губы. — Оближи. — Я высовываю язык, пробуя себя на вкус.

Его улыбка мрачная, собственническая.

— Я единственный, кто по-настоящему видит тебя.

Его рот снова завладевает моим, пальцы путаются в моих волосах, удерживая голову неподвижно.

— Теперь ты моя. И я собираюсь показать тебе, кем именно ты должна была стать.

РЕН

— Ты уверена, что хочешь знать остальное?

Ее ресницы опускаются, губы приоткрываются.

— Да.

— Думаешь, ты готова к этому? Прямо здесь, когда между нами нет ничего, кроме темноты? — Мои губы скользят по ее шее.

Мне нужно, чтобы она расслабилась под моими прикосновениями.

— Да!

— Нет. Не здесь.

Я хватаю ее за запястье и оттаскиваю от дерева.

— Куда... куда мы направляемся?

— Куда-нибудь, где я смогу тебе все показать. — Я встречаюсь с ней взглядом.

Она моргает, смущение застилает ее глаза. Но затем она кивает. Она хочет правды больше всего на свете. Не важно, чего это будет стоить.

Я тяну её за собой. Она слегка спотыкается на неровной земле, пока мы выходим из леса. Поляна отступает, и перед нами открывается пространство перед моим домом. Она замирает на мгновение, но я не останавливаюсь — веду её дальше.

Дверь открывается с тяжелым стоном, и я втаскиваю ее внутрь, запираясь. Изоляция полная. Больше нет ни леса, ни ночи — только мы вдвоем и правда, с которой ей вот-вот придется столкнуться.

Я веду ее вверх по лестнице, каждая ступенька скрипит под нашим весом, воздух густ от всего недосказанного. Она нужна мне наверху, в окружении фотографий, которые я сделал, где она обнаженная и нуждающаяся. Дверь открывается, и лунный свет заливает комнату, омывая ее серебром. Она стоит передо мной, скрестив руки на груди, все еще пытаясь защититься.

— Опусти руки. — Я рычу. Она должна понять, что от меня больше не спрячешься. Не здесь.

Её руки опускаются, голова поднимается. И хотя пальцы дрожат, скользя вниз по бокам, в её глазах вспыхивает предвкушение. Ее соски затвердели, а внутренняя поверхность бедер покрыта блеском, который разжигает голод, горящий у меня под кожей. Я позволяю своему взгляду скользнуть по ней, вбирая в себя каждый дюйм.

— Прекрасно. — Мой голос мягкий, почти благоговейный.

— Кто я, Рен? Если то, что ты рассказал — правда, тогда...

Я беру ее лицо в ладони, приподнимая подбородок. Ее пульс учащается под моими пальцами, глаза широко раскрыты.

Мой взгляд блуждает по ее телу. Она стоит, чуть учащённо дыша, и я точно знаю — она ощущает напряжение, которое сгущается между нами.

— Ты хочешь ответов? Тогда пришло время заплатить за них. На колени.

У нее перехватывает дыхание, ее глаза встречаются с моими.

— Ты думала, я дам тебе все ответы, которые ты хочешь, и ничего не получу взамен? — Мои пальцы сжимают ее горло. — Нет, Балерина. Это не так работает. Ты узнала немного, и теперь пришло время дать мне что-нибудь. Так что встань на свои гребаные колени и открой рот.

Она высовывает язык, облизывает губы, но затем опускается на колени, не сводя с меня глаз.

Черт. То, как она подчиняется моему требованию, заставляет мою кровь бурлить. Я запускаю пальцы в ее волосы, моя хватка усиливается, и она ахает, ее губы слегка приоткрываются.

— Расстегни молнию на моих штанах.

Её пальцы тянутся к пуговице, взгляд мечется между моим лицом и ширинкой. Но теперь всё иначе. Руки не дрожат, и в глазах — тот же голод, что и во мне.

— Тебе нравится стоять передо мной на коленях, не так ли? — Я поддразниваю, мои пальцы сжимаются в ее волосах. — Тебе не терпится снова взять мой член в рот. — Расстегивается молния, звук оглушительный в тишине комнаты. Я высвобождаю свой член, приближая ее голову ближе. — Открой рот, покажи мне свой язык.

Она медленно открывает рот, высовывая язык.

— Лижи.

Ее язык скользит по кончику моего члена, и я стону, от этого первого прикосновения во мне разливается жар.

Мне нужен ее рот. Я толкаюсь вперед, прижимая свой член к губам.

— Возьми его. — Мой голос звучит грубо.

Она подчиняется, скользя губами по члену. Ее рот теплый и влажный, он охватывает меня дюйм за дюймом. Давление губ усиливается, прикосновение языка сначала робкое, но затем более обдуманное, скользящее по нижней стороне. Искра пробегает по мне, воспламеняя чувства, каждый нерв на пределе.

— Хорошая девочка. — Мои пальцы запутались в ее волосах, удерживая ее ровно, и я начинаю двигаться.

Ее глаза поднимаются, чтобы встретиться с моими, широко раскрытые, голодные, и я усиливаю хватку, заставляя ее рот опуститься ниже по члену. Она слегка давится, ее горло сжимается вокруг меня, и я стону, звук глубокий, первобытный. Это так чертовски приятно.

— Не останавливайся. — Я рычу, направляя, задавая ритм, который заставляет ее цепляться за мои ноги.

Ее губы скользят по мне, влажный жар рта вызывает дрожь во мне. Ее дыхание меняется, слезы наполняют глаза, когда я толкаюсь глубже. Они стекают по ее щекам, и я вытираю одну большим пальцем, подношу к губам и слизываю. Контраст между ее слезами и покорностью заставляет мое сердце биться сильнее.

— Твой отец думал, что сможет спрятать тебя, — возвращаюсь я к найденной информации низким, грубым голосом. — Думал, сможет уберечь тебя, стереть все, чем ты была. — Мой член толкается глубже, ее губы обхватывают меня, ее горло пытается приспособиться к вторжению. Из меня вырывается гортанный стон. — Но ничто не остается скрытым, Балерина.

Слегка отстраняясь, я наклоняюсь и отрываю взгляд от ее губ.

— Оближи меня. — Ее язык кружит вокруг головки, раз... два, смывая накапливающуюся жидкость, прежде чем я толкаюсь обратно. — Тебе нравится мой вкус?

В ответ ее глаза закрываются, и она наклоняется еще немного, так что ее голова запрокидывается назад, изгибая горло таким образом, что мой член проникает намного глубже. Сила переполняет меня — то, как она подчиняется, то, как она отдает себя мне полностью. Это чертовски невероятно.

Я толкаюсь вперед, и она заглатывает член в заднюю часть своего горла. Ее ногти впиваются в мои бедра, когда она пытается дышать, поэтому я откидываю ее голову назад, позволяя быстро глотнуть воздуха, прежде чем снова направить ее вниз, задавая неумолимый ритм, каждое движение приближает меня к краю.

— Посмотри на меня. — Мой голос срывается на хриплый шепот.

Она моргает, глядя на меня стеклянными глазами, мой член двигается взад-вперед между ее губами.

— Возьми его полностью. — Я вонзаюсь глубже, моя рука запуталась в волосах, контролируя ее, член скользит по языку, ударяясь о заднюю стенку горла снова и снова. Давление почти невыносимо, напряжение нарастает, все сжимается внутри меня, каждый нерв в огне.

Она снова давится, ее горло сжимается, и я чувствую стеснение в животе, грань освобождения нависает совсем рядом. Я стону, мои бедра дергаются, ощущение почти невыносимое.

Я близко. Так. Чертовски. Близко.

Ее глаза широко раскрыты, прекрасные, блядь, слезы текут по щекам, ее губы мягкие, влажные, обнимают меня, и это все. Сила, доминирование, то, как она отдает себя мне — толкает меня на грань.

— Черт, — выдыхаю я, моя рука сжимается сильнее, заставляя ее проглотить меня глубже. Я задерживаюсь в таком положении на мгновение, оттягивая ее голову назад, чтобы мой член скользнул дальше в ее горло. — Глотай. — Ее горло сжимается вокруг моего члена, и я почти кончаю прямо там.

Ее пальцы впиваются в мои бедра, глаза закрываются, и я чувствую это — край, наслаждение настолько сильное, что оно почти ломает меня. Но я еще не готов кончить.

Я отстраняю ее, член выскальзывает на свободу. Ее глаза остекленели, губы блестящие и красные.

Я на краю, освобождение нависает, ноет, но мне нужно больше. Мне нужно все.

Схватив за руку, я поднимаю ее на ноги. Она затаила дыхание, губы приоткрылись, и я вижу по ее глазам — она на грани срыва. Я тащу ее за собой, из комнаты, нуждаясь проникнуть в нее глубже, нуждаясь разрушить всё, во что она верит, всё, что она считает правдой.

Я иду по коридору, её дыхание сбивается, когда она старается не отставать, пальцы крепко сжимают мои. Она шатается, и я чувствую дрожь в её теле. Она на пределе — адреналин от случившегося делает ноги ватными. Но она не убегает, не сопротивляется, не говорит «нет» — просто следует за мной молча.

Я открываю дверь в следующую комнату, нас поглощает темнота. Воздух здесь прохладнее, лунный свет едва достигает стен. Я веду ее внутрь, закрывая за нами дверь. Ее глаза сканируют пространство, она хмурится, оглядываясь по сторонам.

Стены увешаны фотографиями, приколотыми на каждый дюйм — каждая из них часть правды, которую её отец пытался похоронить. Документы, места преступлений, записи — все детали, которые раскрывают ей, кто она на самом деле. Я вижу, как её глаза расширяются, как перехватывает дыхание, когда она впитывает эту правду.

— Рен. — То, как она произносит мое имя, почти заставляет меня кончить на месте. В её голосе нет страха — лишь изумление всем тем, что нас окружает.

Я прижимаю ее спиной к стене. Ее обнаженная кожа касается холодного кирпича, и я прижимаю ладонь к ее горлу, чувствуя учащенный пульс.

— Твой отец думал, что сможет стереть все. Он думал, что сможет превратить тебя во что-то другое. Но ничто не способно изменить того, кто ты есть, Балерина. Того, кем ты действительно являешься.

Я опускаюсь на колени, мои руки скользят вниз по ее телу, пальцы впиваются в бедра, когда я раздвигаю ее ноги. Ее трусики промокли, ткань прилипла к ней, и я грубо стягиваю их вниз, кусая бедра, оставляя красивые синяки, которые будут напоминать ей об этой ночи еще несколько дней.

Она задыхается, ее руки взлетают к моим плечам, тело содрогается от первого прикосновения моего языка. Я пожираю ее, мой язык касается клитора, пощелкивая, кружа, пробуя на вкус ее возбуждение. Я сжимаю ее бедра, заставляя их раздвинуться шире, мои губы посасывают, зубы покусывают, каждый звук, который она издает, сводит меня с ума от желания.

Она стонет, ее бедра выгибаются вперед, и я рычу на нее, вибрация заставляет ее хныкать, ее пальцы сжимаются в моих волосах. Я лижу ниже, раздвигая ее своим ртом, толкаясь в нее, пробуя ее изнутри, ощущая, как она скользит по моим губам и подбородку. Я поднимаю глаза и вижу, что ее голова запрокинута, губы приоткрыты, грудь быстро поднимается и опускается.

— Посмотри на меня.

Ее глаза распахиваются, взгляд опускается на мой, широкий и стеклянный, ее бедра дрожат под моими руками. Я засунул язык глубже, мой нос прижался к клитору, ее запах наполнил мои чувства, а вкус довел до предела самоконтроля.

Она вскрикивает, бедра прижимаются к моему лицу, ее тело в отчаянии, и я позволяю ей оседлать меня, позволяю взять то, что ей нужно. Я просовываю в нее два пальца, чувствуя, как она сжимается вокруг меня, я посасываю ее клитор. Она так близко, что ее стоны переходят в вздохи.

Но я не даю ей закончить. Как только ее тело напрягается, я отстраняюсь и встаю.

— Ч-что? Нет! Рен!

Я игнорирую ее протесты и резко разворачиваю. Ее руки ударяются о стену, а лицо касается ее поверхности, пока я раздвигаю ее ноги.

Запустив руку в волосы, я откидываю ее голову назад, мои губы касаются уха.

— Это цена правды, Балерина. — Я прижимаю свой член к ее киске. — Скажи мне, что ты этого хочешь. Скажи мне, что ты хочешь меня.

— Да... Сейчас… Пожалуйста.

— Я знаю, это у тебя в первый раз, но я не могу действовать медленно. Не могу обещать, что не будет больно. — Я кусаю ее за плечо, затем зализываю укус. — Я не могу обещать, что мне не понравится, если ты заплачешь.

Я сильно толкаюсь в нее, и она вскрикивает, ее тело дергается, руки соскальзывают по стене. Я не даю возможности отдышаться, вырываюсь, а затем проникаю обратно, сила толкает ее вперед, ее щека прижимается к холодной стене.

Она так чертовски крепко сжимает меня, что я стону. Каждый толчок грубый, требовательный, моя потребность в ней поглощает меня. Пальцы впиваются в ее кожу, удерживая на месте, пока я вхожу в нее, ее тело выгибается дугой, отчаянные всхлипы срываются с губ.

— Твой отец пытался защитить тебя. — Мой голос хриплый, дыхание прерывистое. — Но он не смог. Не от меня. Ты не Илеана Морено. — Я врезаюсь в нее, каждое слово подчеркивается силой моих толчков. — Ты Изабелла Росси. И ты, блядь, моя.

Она хнычет, ее голос срывается, пальцы царапают стену. Я откидываю ее голову назад, моя рука обхватывает горло, сжимая достаточно сильно, чтобы у нее перехватило дыхание, в то время как ее тело сотрясается в конвульсиях вокруг меня.

— Скажи это, — шепчу я, мой голос сочится одержимостью. — Скажи, кто ты.

— Илеана, — выдыхает она.

— Нет. — Мои пальцы сильнее сжимают ее горло. — Попробуй еще раз.

— Я — Изабелла.

— Нет. Моя.

Мои толчки становятся неровными, напряжение нарастает, край так близко, каждый нерв в огне. Я врезаюсь в нее, мое тело сотрясается от оргазма, когда я изливаюсь в киску.

Я прижимаю ее к себе, мой лоб касается её плеча, наше дыхание смешивается, наши тела прижаты друг к другу, ее тепло окутывает меня. Когда я снова могу видеть, медленно отпускаю её горло, рука скользит вниз по груди, и останавливается на животе.

Я медленно выхожу из нее и успеваю поймать, прежде чем она упадет. Обнимаю, притягивая ближе. Она затаила дыхание, ее лоб прижат к моей груди, а пальцы слабо вцепились в мою рубашку.

— Посмотри на меня, — шепчу я, приподнимая пальцами ее подбородок.

Ее глаза широко раскрыты, слезы прилипли к ресницам, губы припухли, и что-то сжимается внутри меня.

Она такая чертовски красивая — полностью раскрытая, больше не невидимая и, блядь, вся моя.

— Ты хотела знать правду. — Я провожу большим пальцем по ее губам. — И теперь ты знаешь. Пути назад нет. Теперь ты моя.

ИЛЕАНА

Когда Рен выходит из меня и отступает назад, мое тело немедленно протестует против потери. Руки все еще прижаты к стене, именно там, куда он их положил. Я остаюсь в таком положении, собираясь с духом, желая, чтобы мое сердце замедлилось, и набираю полные легкие воздуха.

Я не знаю, что именно чувствую. А может, знаю — просто боюсь это признать.

Его руки снова находят мою талию, отрывают от стены и разворачивают лицом к себе. Прежде чем я успеваю осознать, что происходит, он поднимает меня на руки. Моя голова покоится у него на груди, и ровное биение его сердца странным образом успокаивает — слишком интимно, слишком нежно после всего, что между нами только что произошло. С каждым его шагом по коридору в голове всплывают обрывки последних часов: его руки на моём теле, его рот, претендующий на мой, разрушительные откровения, звучавшие между каждым толчком, каждым проникновением, каждым сломанным слоем моей защиты..

Но где-то на задворках моего сознания тихий голос шепчет.

Это ты позволила ему.

Дверь со скрипом открывается, порыв прохладного воздуха касается моей разгоряченной кожи. Он ставит меня на ноги, и мир переворачивается. Его руки поддерживают меня, когда колени подгибаются, усталость накатывает внезапной волной. Я оглядываюсь, когда в поле зрения появляется ванная. Мрамор, зеркала — все холодное и неумолимое для моих босых ног.

— Стой на месте.

Слабый аромат малины наполняет воздух, когда он поворачивает краны в ванной. То, что он делает, так обыденно. Проверяет температуру воды, регулирует подачу, смотрит, как наполняется ванна. И все же это кажется нереальным после интенсивности всего, что только что произошло.

Я обхватываю себя руками, остро осознавая свою наготу, синяки и отметины, которые он оставил на моей коже. Мое отражение привлекает внимание в зеркалах. Я выгляжу дико — раскрасневшиеся щеки, взъерошенные волосы, блестящие глаза после возбуждения. Но изменилась не только моя внешность. Это нечто более глубокое. То, чего я больше не могу отрицать.

Я не просто позволила ему сделать это со мной.

Я хотела этого.

Когда ванна наполняется, он возвращается и снова поднимает меня, как будто это самая естественная вещь в мире. Я должна сопротивляться, но не делаю этого. Не потому, что я слишком устала, а потому, что просто не хочу.

Горячая вода окутывает, когда он опускает меня в ванну. Я погружаюсь в воду, позволяя теплу просачиваться в мои ноющие мышцы, и закрываю глаза, когда напряжение начинает спадать.

— Наклонись вперед. — Его голос звучит мягко.

Я подчиняюсь без колебаний. Меня должно пугать то, как легко я его слушаюсь. Как сильно жажду его одобрения. Но это не так. Это кажется правильным.

Он окунает мочалку в воду и проводит ею по моей коже. Каждое поглаживание нежное, но собственническое, как будто он предъявляет на меня права снова и снова.

— Тебе больно? — Его голос тихий, почти нежный, но в нем есть резкость. Мои глаза распахиваются, встречаясь с его взглядом сквозь пар.

Я колеблюсь, сглатывая. Мое тело болит так, как я никогда раньше не испытывала, нежное и израненное.

— Да. Немного, — шепчу я.

Его глаза темнеют, а рука замирает, ткань зависает прямо над моей кожей.

— Хорошо. — Его голос низкий и грубый, и от него по мне пробегает дрожь, несмотря на теплую воду. — Я хочу, чтобы ты запомнила этот момент. Вспоминала, каково это.

Я смотрю на него, ища на его лице что-нибудь... Что-нибудь, что показало бы мне, что он чувствует то же, что и я. На мгновение в выражении лица появляется намек на что-то почти мягкое, но это исчезает так же быстро, как и появляется. Я прикусываю губу, отворачивая от него голову, но он не дает мне сбежать. Рука обхватывает мою челюсть, заставляя меня снова посмотреть на него.

— Я хочу, чтобы ты чувствовала меня, даже когда я не внутри тебя, — говорит он, его пальцы скользят по моему плечу, задерживаясь слишком долго.

Эти слова должны были бы пристыдить меня, но вместо этого они зажигают что-то глубокое и неоспоримое.

Потому что он прав.

Я опускаю взгляд, пальцы сжимаются на краю ванны. Я больше не знаю, кто я. Девушка-призрак, которая всю свою жизнь пряталась в тени, или женщина, сидящая сейчас здесь, отмеченная им и желающая чего-то, чего я не до конца понимаю.

Но, может быть, мне не нужно это понимать.

Может быть, мне просто нужно принять это.

— Тебе понравилось? — Его глаза ищут мои. — Мой рот на тебе, мои пальцы внутри тебя, мой член, заполняющий тебя? Тебе это понравилось? — Его пальцы скользят между моих бедер, по клитору, и я ахаю, смесь боли и нежелательного возбуждения заставляет меня содрогнуться.

— Да.

Его губы растягиваются в довольной улыбке, и он наклоняется ближе, целуя мое плечо. Его голос понижается, мрачный и вкрадчивый.

— Тебе понравилось отдаваться мне своим ртом? То, как я заполнял твое горло — скажи мне, что ты при этом чувствовала.

Я киваю, движение почти незаметное, мое сердце бешено колотится в груди. Его взгляд держит меня в плену, и он ждет.

— Расскажи.

Дрожь пробегает по мне.

— Да. — Да простит меня Бог, мне это понравилось. Мне нравилось, как хрипел его голос, как он рычал, как его руки перебирали мои волосы, как он видел меня. — Это заставило меня почувствовать себя... желанной.

Жар, разливающийся по моему телу, соперничает лишь со странным спокойствием, которое охватывает разум. Я больше не могу притворяться, что всё это — просто его влияние, его игра. Это не он тянет за ниточки. Это я позволяю ему.

Нет... Это я хочу, чтобы он это делал.

И я ненавижу, насколько сильно мне нужно его одобрение. Насколько отчаянно я жажду его прикосновений.

— Хорошо. Потому что я еще не закончил с тобой, Балерина.

Он заворачивает меня в полотенце, пока сливается вода, его прикосновения все еще слишком нежны для того, кто только что разрушил весь мой мир. Когда он несет меня обратно по коридору в спальню и укладывает на прохладные простыни кровати, что-то меняется внутри меня.

Я не хочу, чтобы он уходил.

Я не хочу оставаться одна в своей новой реальности, которую он создал для меня.

Он натягивает на меня простыню и поворачивается.

— Останься.

Он делает паузу, его пристальный взгляд встречается с моим. На секунду кажется, что он собирается проигнорировать меня, но затем он садится на край кровати, его рука убирает прядь волос с моего лица.

— Ты сильнее, чем думаешь. — Его голос мягче, чем я когда-либо слышала.

И впервые я ему верю.

РЕН

Она не пошевелилась с тех пор, как я лег рядом с ней. Её дыхание сбивчиво, пальцы вцепились в одеяло, словно это единственное, что удерживает её от полного распада.

Я жду, наблюдая за ней. Напряжение в ее теле, легкая дрожь в руках — она все еще не оправилась от последствий всего, что мы сделали. Все еще пытается собрать себя по кусочкам, в то время как тяжесть моих истин давит на нее.

Ее губы слегка приоткрываются, и ее прерывистый выдох — это открытие, которого я так долго ждал.

— Ты слишком тихая.

Ее взгляд остается прикованным к потолку. Она сильнее сжимает одеяло.

— Я не знаю, что сказать.

Кровать сдвигается, когда я наклоняюсь ближе, убирая волосы с ее лица. Она не вздрагивает, но то, как опускаются ее ресницы, говорит мне, что она отступает. Она уходит в себя, ищет стены, которые я разрушил несколько часов назад.

— Ты могла бы начать с правды.

Ее голос звучит мягко и неровно.

— Я чувствую, что теряю себя.

Я провожу пальцем по изгибу ее подбородка.

— Ты ничего не потеряла. Ты просто перестала прятаться. Есть разница.

Она поворачивает голову, её глаза ищут мои — широко раскрытые, полные замешательства.

— Что это значит?

— Что?

— То, что мы что сделали... что ты заставил меня сделать... — Ее голос запинается, но взгляд не дрогнул.

Храбрая маленькая Балерина.

— Я ничего не заставлял тебя делать. Ты сама отдала себя мне. — Я не собираюсь позволять ей отступить или отрицать, что она была добровольным участником того, что произошло сегодня вечером. — Полностью.

Ее щеки вспыхивают, и она отворачивает голову. Как будто это спасет ее от меня. Я беру ее за подбородок и поворачиваю лицом к себе, большим пальцем провожу по нижней губе.

— Сейчас не отводи взгляд.

Ее губы сжимаются, но она не отстраняется.

— Я не знаю, что мне теперь делать. — Ее голос срывается, мягкий, но дрожащий. Трещины в ее броне расширяются, впуская меня внутрь.

— Тебе не нужно ничего делать. Просто прими это. — Моя рука остается на ее подбородке, хватка твердая, но уверенная, словно молчаливое обещание, в которое она ещё не верит. — То, кто мы есть. То, чего ты всегда хотела.

— А что, если я не смогу?

Это вызывает у меня улыбку.

— Но ты смогла. Ты уже это сделала.

Её дыхание замедляется, грудь поднимается и опускается в глубоком вздохе. Она отпускает. Я почти мог бы назвать это капитуляцией — но моя принцесса мафии никогда не сдастся без боя.

Между нами повисает тишина. Я не заполняю ее. Я позволяю ей посидеть в тишине и подождать, пока она прикинет в уме, о чем хочет меня спросить.

Когда, наконец, раздается ее голос, он звучит тише, чем раньше.

— То, что ты рассказал мне... о моем отце, о моей жизни… это кажется нереальным.

Я протягиваю руку и обхватываю пальцами ее запястье, чувствуя слабый пульс под кожей.

— Потому что ложь так долго была твоей реальностью. Потребуется некоторое время, чтобы правда стала реальной.

Ее брови сходятся на переносице, и она смотрит на одеяло, скомканное в ее руках.

— Почему они сделали это со мной? Зачем им все скрывать?

— Чтобы обезопасить тебя. Но, защищая тебя, они украли все остальное.

Она высвобождает запястье только для того, чтобы найти мою руку и сжать ее.

— Что ты имеешь в виду?

Я приподнимаюсь на локте и смотрю на нее сверху вниз.

— Илеана, ты не существуешь. — Слова резкие. Нет другого способа пробиться сквозь стену отрицания, которую она возводит. — Ни в коем случае, это не имеет значения. У тебя нет номера социального страхования. Нет паспорта. Никакого банковского счета. Ничего, что связывало бы тебя с этим миром.

У нее перехватывает дыхание, и ее глаза встречаются с моими, широко раскрытые от шока, которого я так долго ждал.

— Если бы ты хотела уехать завтра, ты бы не смогла. Если бы ты хотела начать жизнь в другом месте, найти работу, путешествовать, жениться. Все это было бы невозможно. Блядь, ты даже не можешь поступить в гребаный колледж за пределами штата. Твой отец не просто солгал тебе. Он стер тебя.

Она не отвечает, но ее губы дрожат, когда до нее доходит правда, трещины в ее фундаменте расширяются с каждым вздохом.

— Я об этом не просила.

— Я знаю. — Я сжимаю ее пальцы, снова заземляя. — Но это не меняет того факта, что это твоя реальность. И пока ты не столкнешься с этим лицом к лицу, ты всегда будешь заперта в клетке, которую они построили для тебя.

— Почему тебя это так волнует? Зачем ты это делаешь?

Я наклоняюсь ближе, мои губы ищут пульсацию у основания ее шеи.

— Потому что ты моя. Ты была моей с того момента, как я увидел тебя. А я не отпускаю то, что принадлежит мне.

Я прокладываю путь поцелуями вдоль ее подбородка к губам.

— Перестань притворяться, что не чувствуешь этого. — Моя рука скользит вверх по ее руке, тепло ее кожи проникает в меня. — Это притяжение между нами. То, как я нужен тебе, даже если ты боишься в этом признаться.

Ее губы едва размыкаются, но слова так и не находят выхода.

— Ты пришла ко мне сегодня вечером, Илеана. Помни. Ты сама так решила.

Ее дыхание прерывистое, тело все еще дрожит, но огонь в глазах начинает тускнеть. Она приближается к краю сна, ее разум слишком устал, чтобы больше бороться со мной.

Я переплетаю пальцы с её, большим пальцем ласково глажу пульс на запястье.

— Тебе сейчас нужно просто отдохнуть. С остальным разберемся позже.

Ее глаза закрываются, и на мгновение мне кажется, что она уже задремала. Но затем, так тихо, что я почти не слышу этого, ее голос снова повышается.

— Я не знаю, как быть кем-то другим.

Мои губы прижимаются к ее виску.

— Ты не обязана. Я покажу тебе, кто ты на самом деле.

В комнате снова воцаряется тишина, ее дыхание замедляется, тело, наконец, расслабляется на кровати.

Я остаюсь рядом с ней, не выпуская ее руки. Она еще не осознает этого, но она уже моя.

И я позабочусь о том, чтобы она никогда этого не забыла.

ИЛЕАНА

Тепло — это первое, что я ощущаю, вырываясь из сна. Оно обволакивает меня — надёжное, устойчивое, весомое. Его невозможно игнорировать. Мое тело прижато к его, пока пальцы скользят по гладкой коже.

Рен.

Воспоминание обрушивается на меня прежде, чем я открываю глаза. Его руки сжимали мои бедра, его тело заявляло права на мое, слова, которые он шептал, раскрывая все, что, как мне казалось, я знала о себе. Жар заливает лицо, а между ног ноет.

Я заставляю себя открыть глаза. Комнату заливает лунный свет, и я остро чувствую каждую точку соприкосновения между нами. Моя нога обвита вокруг его, щека покоится на его груди. Его рука лежит на моей спине, пальцы распластаны на моей ягодице — он держит меня близко, почти вызывающе интимно, прижимая к своему боку.

Я слегка сдвигаюсь, потягиваясь, и его хватка тут же усиливается.

— Не двигайся. — Его голос низкий и грубый.

Я поднимаю голову и смотрю на него, его пристальный взгляд прикован к моему в тусклом свете. Его глаза отслеживают каждую вспышку эмоций на моем лице. Рука сжимается, притягивая меня ближе, и между нами нарастает напряжение.

— Ты не ушел.

Его губы изгибаются в нечто, не совсем похожее на улыбку.

— Ты думала, я так сделаю?

Я не отвечаю, отворачивая лицо, но его пальцы находят мою челюсть, наклоняя голову к себе в его обычном требовательном жесте.

— Посмотри на меня. — Он ждет, пока я встречусь с ним взглядом. — Тебе больно. Это не вопрос.

Я сглатываю, от смущения мне трудно говорить.

— Я в порядке.

Он перемещается подо мной, его рука скользит ниже, поглаживая изгиб моего бедра.

— Ты лжешь. Я чувствую это. Каждый раз, когда ты двигаешься, ты вздрагиваешь.

Я пытаюсь оттолкнуть его, но он не отпускает меня. Его хватка усиливается, а другая рука скользит по моей спине, оставляя за собой горячий след.

— Рен...

— Позволь мне позаботиться о тебе. — Голос звучит мягко, но под этой мягкостью — нерушимая твёрдость. — Тебе станет лучше, когда ты почувствуешь мои губы на себе.

На мгновение я застываю. Напряженность в его взгляде, жар в голосе. Это слишком много, но в то же время этого недостаточно.

— Ты не обязан...

— Я знаю, что не обязан... — Он перекатывается, опрокидывая меня на матрас, и нависает надо мной. — Но я собираюсь это сделать.

Его руки гладят меня по бокам, вдавливая в матрас, в то время как его рот скользит по моей челюсти.

— Тебе станет лучше, когда я закончу.

Тепло разливается внизу моего живота, напряжение нарастает с каждым прикосновением. Я должна остановить его. Должна что-то сказать — что угодно, — но я не могу подобрать слов. Мое тело инстинктивно выгибается под ним, и от его низкого смешка по спине пробегает дрожь.

— Я знал, что ты позволишь мне позаботиться о тебе. — Его голос полон мрачного удовлетворения. — Тебя просто нужно было немного подтолкнуть.

Его губы опускаются ниже, медленно прокладывая дорожку по моей шее, по отметинам, которые он оставил прошлой ночью. Каждый поцелуй пробуждает что-то глубоко внутри меня, искра вновь разгорается с каждым дюймом кожи, на который претендуют его губы.

— Рен... — Я даже не знаю, что пытаюсь сказать, но это не имеет значения, потому что он игнорирует меня.

Руками он сжимает мои бедра, раздвигает их, в то время как его губы скользят по моей ключице и вниз по груди. Его язык скользит по моему соску, заставляя судорожно вздохнуть, и боль в моем теле переходит во что-то более глубокое, во что-то невыносимое.

— Ты такая отзывчивая, — говорит он почти самому себе, его голос похож на низкий гул. — Каждый звук, который ты издаешь… каждое движение твоего тела... Вызывает чертовски сильное привыкание.

Я прикусываю губу, пытаясь приглушить следующий звук, но его взгляд ловит мой.

— Здесь только я. Никто больше не услышит тебя. А я хочу слышать каждый чертов звук, вырывающийся из тебя.

Я издаю тихий стон, когда его рот перемещается ниже, руки крепче сжимают мои бедра, когда он прокладывает поцелуями дорожку вниз по животу. Когда он достигает вершины моих бедер, он останавливается, и напряжение в комнате сгущается.

— Ты и в таком виде совершенна.

Он запечатлевает поцелуй чуть выше моей киски, его глаза не отрываются от моих, а затем он высовывает язык, и из меня вырывается сдавленный вздох. Бедра дергаются, но его руки крепко удерживают именно там, где он хочет.

Ощущение ошеломляющее, каждое движение его языка посылает во мне ударные волны, и я не могу остановить звуки, срывающиеся с моих губ. Он воздействует на меня медленно, методично, создавая напряжение внутри меня с неумолимой точностью.

— Рен, я...

Он прижимается ко мне, вибрация заставляет меня вскрикнуть, мои руки вцепляются в простыни.

— Кончай. — Его голос приглушен моей кожей. — Я хочу почувствовать, как ты кончаешь.

Его язык снова кружит по клитору, и мое тело выгибается дугой над кроватью, удовольствие достигает невыносимого пика. У меня перехватывает дыхание, мышцы напрягаются, а затем на меня обрушивается оргазм, ослепляющий и всепоглощающий.

Я всхлипываю его имя, тело сотрясается, когда волна за волной наслаждение захлестывает меня. Он не останавливается, его рот впитывает каждую дрожь, пока я полностью не выдыхаюсь, обмякшая и задыхающаяся.

Когда он, наконец, отстраняется, его губы блестят, а глаза горят мрачным удовлетворением. Он вытирает рот тыльной стороной ладони, его ухмылка становится шире, когда он заползает обратно на кровать.

— Я мог бы заниматься этим весь день.

Я не могу ответить, меня все еще трясет, мой разум не в состоянии сформулировать слова. Он наклоняется, нежно целуя меня в лоб, а затем притягивает к себе, обнимая за талию.

— Спи. Поговорим позже.

Я не спорю, слишком опустошенная, чтобы сопротивляться, и позволяю себе погрузиться в тепло его тела, глаза закрываются, когда истощение затягивает меня на дно.

Когда я просыпаюсь в следующий раз, в комнате становится тише. Тепло по-прежнему окружает меня, хотя ровный ритм дыхания Рен изменился. Я моргаю, привыкая к бледному свету, просачивающемуся через окна.

Он проснулся, лежит на боку, его рука лениво обводит изгиб моей талии.

— Тебе нужно вернуться домой, пока они не заметили.

Я позволяя теплу его тела проникнуть в мое, прежде чем со вздохом отстраниться.

Он двигается, садясь прямо и свешивая ноги с кровати. Я наблюдаю, облизывая губы, как он проходит через комнату, полностью обнаженный, и наклоняется, чтобы поднять стопку сложенной одежды со стула у стены. Спортивные штаны, мои кроссовки и черная толстовка с капюшоном, которая выглядит невероятно большой.

— Надень это.

— Когда ты...

— Я достал их ночью, пока ты спала.

Я беру вещи, сначала натягивая толстовку через голову. Она пахнет им — древесный, чистый аромат обволакивает меня, и я ощущаю странную смесь уюта и уязвимости. Спортивные штаны немного свободны, но меня это не смущает. Как только я одеваюсь, он берет меня за руку и ведет через дом, туда, где снаружи припаркована его машина.

Он не говорит ни слова, когда открывает передо мной пассажирскую дверь. Как только я оказываюсь внутри, дверь мягко закрывается, и мгновение спустя он уже на водительском сиденье, двигатель оживает.

Гул машины — единственный звук, когда он ведет машину, улицы устрашающе тихи в мягком свете раннего утра. Мои пальцы нервно сжимаются на коленях. Я украдкой бросаю на него взгляд. Его челюсть сжата, глаза прикованы к дороге, рука небрежно лежит на руле.

Он останавливает машину чуть дальше по улице от моего дома. Ранний утренний свет окрашивает все вокруг в приглушенные серые тона. Его пальцы постукивают по рулю, он сосредоточен на квартире, челюсти сжаты.

— Ты столкнешься с ними лицом к лицу. — Это не предложение.

Я киваю.

— Так и сделаю. Я должна.

Его рука тянется через консоль, пальцы сжимают мой подбородок. Он наклоняет мою голову к себе.

— Не отступай. Не прячься. Ты посмотришь им в глаза и заставишь их рассказать тебе все.

Его настойчивость успокаивает меня, укрепляя мою решимость.

— Я сделаю это.

Мгновение он просто смотрит на меня, затем кивает.

— Хорошо.

Я тянусь к дверной ручке, но его голос снова останавливает меня.

— Подожди.

Прежде чем я успеваю спросить почему, он выходит из машины, в два шага огибая капот. Он открывает дверцу и протягивает руку, чтобы помочь мне выйти. Его прикосновение собственническое, пальцы обвиваются вокруг моих, когда он поднимает меня на ноги.

— Рен...

— Я провожу тебя до твоего окна. — Он не ждет, пока я начну спорить, его хватка крепка, когда он ведет меня по тротуару.

Впереди маячит здание, знакомое, но теперь чужое, каждый шаг к нему отягощен открывшейся правдой. Когда мы подходим к моему окну, он поворачивается ко мне, впиваясь в меня взглядом.

— Ты уверена насчет этого? — Его голос смягчается ровно настолько, чтобы у меня по спине пробежали мурашки.

— Я должна это сделать. — Слова звучат твердо, несмотря на нервы, скручивающие мой желудок.

Он кивает, его рука перемещается на мою талию.

— Держись.

Прежде чем я успеваю отреагировать, он легко поднимает меня и усаживает на подоконник. Его руки всё ещё держат меня, его тело прижато к моему, не оставляя ни малейшего зазора. Воздух между нами дрожит, сгущаясь от напряжения.

— Ты моя. Не забывай об этом. Что бы тебе ни говорили, как бы ни пытались это преподнести. Ты принадлежишь мне.

У меня едва хватает времени перевести дыхание, прежде чем его губы прижимаются к моим. Поцелуй жесткий, всепоглощающий, его пальцы впиваются в мои бедра, как будто он пытается привязать меня к себе. Мои руки сжимают его плечи для равновесия, сердце колотится о ребра.

Когда он отстраняется, его глаза впиваются в мои.

— Увидимся в школе.

Я залезаю в окно, знакомый холод комнаты обжигает кожу. Ноги касаются пола, и я поворачиваюсь, чтобы запереть окно.

Позади меня со щелчком загорается лампа.

Джеймс — человек, которого я считала своим отцом, — сидит за моим столом, его лицо словно высечено из камня.

— Где ты была?

РЕН

Дом кажется неправильным без нее.

Я прохожу через вестибюль, рука скользит по перилам, кончики пальцев касаются дерева. Ее запах все еще впитан в мою одежду — страх, капитуляция, жажда — все смешалось в один узнаваемый след. Доказательство того, как полностью она отдалась мне прошлой ночью.

Как без остатка приняла свою суть. И то, кому она теперь принадлежит.

Но тишина действует мне на нервы. Обычно, возвращаясь в пустой дом, я обретаю покой. Это мое убежище, место, где я разрабатываю стратегию, манипулирую и планирую свой следующий шаг. Но сегодня утром, после того как я отвез ее к отцу, пустота ощущается как обвинение.

То, как она смотрела на меня прошлой ночью… Как потемнели её глаза, когда я раскрывал правду — слой за слоем, разбивая каждую ложь, которую её отец воздвиг вокруг неё. Момент осознания. А затем — её полная капитуляция передо мной. Это воспоминание выжжено в моей памяти, вплетено в каждую мысль. Моя Балерина проникла в суть гораздо глубже, чем я ожидал.

Она стала больше, чем просто навязчивой идеей, чем-то, что я не уверен, что могу или хочу контролировать. Интересно, чувствует ли она тоже эту связь, которая переросла рамки простого обладания.

Когда я добираюсь до своей спальни, простыни все еще хранят ее запах, а на подушке остался вмятина — след ее головы. Когда закрываю глаза, я слышу ее крики и стоны. Я вижу, как выгибается ее тело, когда я заставляю ее кончить.

Развернувшись, я выхожу из комнаты. Я слишком взвинчен, чтобы снова попытаться заснуть. Вместо этого я прохаживаюсь по галереям. Там, куда я привел ее впервые, где рассказал ей правду, на каждой стене висели ее фотографии. Танцующая, убегающая, прячущаяся, преображающаяся под моими прикосновениями. Каждая из них запечатлевает ее эволюцию из призрака в мою.

Но этого уже недостаточно. Не после того, как я держал ее в своих объятиях, в своей постели. Не после того, как почувствовал, что она полностью сдается.

К шести я слишком волнуюсь, чтобы оставаться дома. Я еду в школу, рычание двигателя мало помогает успокоить мои мысли. Привычной школьной рутины должно быть достаточно, чтобы успокоить мой разум, по крайней мере, до тех пор, пока она не приедет.

Ученики движутся по коридорам бесконечной волной, которую я едва замечаю, их болтовня звучит глухим гулом на заднем плане. Мой взгляд прикован к тому месту, где она должна быть. Углы, через которые она проскальзывает, тени, которые она обычно использует. Я оборачиваюсь на каждом перекрестке коридора, высматривая ее, мои пальцы сжимаются и разжимаются по бокам.

Ее здесь нет.

Первым порывом было поехать к ней домой. Но появиться там — ошибка. Моё внезапное появление у их двери только ухудшит её положение. Последнее, в чем она нуждается, — это в том, чтобы у ее отца было больше причин пытаться контролировать ее.

Нет. Лучше подождать, позволить событиям развиваться своим чередом. Она достаточно сильна, чтобы справиться с этим — она доказала это прошлой ночью. Я просто проявляю нетерпение.

— Что-то не так? — Монти опускается на сиденье рядом со мной, его локоть подталкивает мой, в взгляде читается напряжение, которое я изо всех сил пытаюсь скрыть. — Ты выглядишь готовым убивать. Где ты был? Думал, ты будешь в кафетерии.

Я откидываюсь на спинку стула.

— Мне нужно было кое-что сделать. — Я проверяю время на телефоне, отсчитывая минуты до тех пор, пока снова не смогу двигаться.

Секунду или две он изучает меня, затем качает головой.

— Знаешь, для человека, который обычно во всем разбирается, ты выглядишь довольно взволнованным.

Я не отвечаю. Как объяснить, что это из-за ее отсутствия я такой?

Монти приподнимает бровь, явно чувствуя, что я отвлекся.

— Ты не пытался разобраться с той аварией на прошлой неделе? Или у тебя сейчас на уме совсем другое?

Я бросаю на него косой взгляд, но не отвечаю на вторую часть его вопроса.

Но его слова служат своей цели, отвлекая меня от мыслей о ней и пробуждая воспоминания, которые я упустил. Авария. Машина врезалась в стену у подножия школьной лестницы, номерных знаков не было, водителя тоже. Все было слишком аккуратно, чтобы быть несчастным случаем.

Машина была брошена, поставленная таким образом, чтобы привлечь всех на улицу. Я слышу визг шин, удар металла о бетон в своей голове, но это отступает на задний план из-за моей потребности найти ее. Я мысленно встряхиваюсь и заставляю себя сосредоточиться на машине.

— Нет, не совсем. — Я позволил кусочкам снова встать на свои места. — Хотя это выглядело странно.

Нико плюхается с другой стороны от меня, приподняв бровь.

— Что не так?

— Ни номеров, ни водителя, ни ключа в замке зажигания. — Я смотрю на него, понижая голос. — Как будто кто-то хотел привлечь внимание, но не хотел, чтобы его поймали.

Заинтригованный Монти наклоняется вперед.

— Кого-то видели убегающим, верно?

Тень в моей памяти начинает обретать форму. Фигура — стремительно удаляющаяся, достаточно далеко, чтобы остаться неузнанной, но достаточно близко, чтобы ее заметили. Они хотели внимания. Но не вопросов.

— Кто бы это ни был, он хотел, чтобы его увидели… но не чтобы его допросили. Это был отвлекающий манёвр.

— Отвлекающий маневр для чего? — Нико хмурится.

— Я еще не знаю, но это то, что я бы сделал. Такую установку вы бы использовали, чтобы привлечь внимание к одному месту на достаточно долгое время, чтобы проскользнуть мимо незамеченным. Если им нужно было несколько минут, чтобы оказаться там, где их быть не должно.

Монти задумчиво прищуривается.

— Думаешь, это стоит изучить?

Вопрос повисает в воздухе, бросая вызов, и знакомый соблазн головоломки так и напрашивается на разгадку.

— Люди не устраивают подобных сцен без причины. Вопрос в том, чье внимание они хотели отвлечь?

Звонок прерывает наш разговор, заставляя разойтись, но мой разум не может успокоиться. Каждое мгновение того дня воспроизводится яркими фрагментами. Машина, фигура, пустой замок зажигания. Кто бы это ни был, он хотел привлечь к себе достаточно внимания, чтобы выполнить задачу, без лишних вопросов.

Но даже с этой головоломкой в голове и бубнящей учительницей на следующем уроке, мои мысли продолжают возвращаться к Илеане.

Я постукиваю ручкой по блокноту, взгляд постоянно устремляется к двери — в ожидании, когда она войдет. Без неё в каждом классе становится не по себе. Пустые коридоры превращают каждый угол в бесконечный тупик.

С каждым часом ее отсутствие всё больше меня беспокоит, напряжение сковывает мышцы. Если бы на ее месте был кто-то другой, я мог бы позвонить или написать. Но это не кто-то другой. Это она. Я должен был купить ей сотовый, должен был убедиться, что у меня есть способ связаться с ней.

Я вспоминаю каждую деталь прошлой ночи — каждое откровение, вплетенное между поцелуями, каждую дрожь её тела под моими пальцами. То, как она выгибалась навстречу, когда я избавился от лжи, как каждый дюйм ее тела дрожал от открывшейся правды.

И то, как она посмотрела на меня после. Связь между нами больше не сводится к контролю. Это нечто более глубокое, интуитивное. То, чего я не планировал, но без чего теперь не могу представить себе жизнь.

К последнему звонку я уже на взводе. Пробираясь через переполненные залы, не обращая внимания на взгляды, я сканирую глазами каждое лицо. Каждый шаг — напоминание о том, что она не там, где должна быть.

Я направляюсь к местам, где она могла бы спрятаться. Рассуждая логически, я знаю, что она больше не прячется от меня. Не после прошлой ночи. Но мне все равно нужно проверить, нужно убедиться, что я не ошибаюсь в оценке ситуации.

Танцевальная студия пуста, если не считать запаха канифоли. Мои шаги отдаются эхом, когда я расхаживаю, заглядывая в углы, проверяя каждый дюйм комнаты.

Библиотека. Каждый проход, который я обыскиваю, — еще одно напоминание о том, что ее здесь нет. Я просматриваю каждый ряд, мои пальцы скользят по корешкам книг, и мое разочарование растет.

В зале темно и пусто. Она как будто исчезла, и потребность найти ее вцепляется в меня, становясь сильнее с каждой секундой.

Авария всплывает снова — фрагменты выныривают из памяти, требуют внимания, но ее отсутствие кричит громче. Кто бы это ни подстроил, он действовал аккуратно, рассчитывая на то, что никто не станет всматриваться дважды. Но это может подождать.

Сейчас мне нужно понять, что произошло после её ссоры с отцом. Что он мог сделать, когда мир его лжи начал рушиться? Я не могу действовать вслепую. Не хочу столкнуться с чем-то, к чему не готов. Мне нужно подождать — либо пока она придёт ко мне сама, либо пока не опустится ночь, и я смогу прийти к ней.

Однако одно я знаю точно: если он сделал хоть что-то, чтобы удержать ее от меня — он очень скоро узнает, что бывает с теми, кто пытается забрать то, что принадлежит мне.

ИЛЕАНА

— Где ты была?

Голос отца прорезает темноту. Он сидит за моим столом, лицо скрыто тенью, лунный свет подчеркивает напряженную линию его плеч.

— Мне нужен был воздух. — Ложь кажется неуклюжей и очевидной, и я уверена, что он знает. Отметины Рена горят под моей одеждой, горячие и убийственные. А истины, что он вложил в меня, — это гул в голове, который не утихает. Шум, который я не в силах заглушить.

— В четыре утра? — Он встает, на его лице появилось что-то незнакомое. Мужчина передо мной — не тот отец, с которым я выросла. Он чужой, словно кто-то надел его кожу. Подбородок тот же, очертания лица — знакомые. Но в этих напряженных плечах, в тени, скользящей по его глазам, — что-то неуловимо не то. Маска, к которой я никогда не присматривалась достаточно внимательно, чтобы понять, что она мне совсем не подходит. — С каких это пор ты сбегаешь тайком?

Его подозрительность должна была ранить, должна была заставить меня подчиниться, но на этот раз она только подлила масла в огонь, который разжег Рен. На этот раз гнев вытесняет любой страх, и я даю ему выплеснуться наружу.

— Может быть, с тех пор, как я поняла, что все в моей жизни — ложь.

Слова падают, как граната, посреди комнаты. Отец замирает. Он смотрит на меня, по-настоящему смотрит, и впервые я ясно вижу, что он скрывал. Выражение его лица слегка меняется, и правда начинает проступать.

— О чем ты говоришь? — Я слышу фальшь в его голосе, что было ожидаемо.

Шестнадцать лет молчания. Шестнадцать лет пряток. Я могла бы разрушить все это прямо сейчас. Я могла бы сказать ему, что знаю о Викторе Росси, о настоящем имени моей мамы, об операции, которая превратила мою жизнь в чью-то другую. Я могла бы сказать ему, что знаю, что на самом деле он не мой отец. Слова вертятся у меня на кончике языка, готовые сорваться… и тут мягкий топот шагов останавливает меня.

В дверях появляется мама, ее волосы рассыпались по плечам. Она сразу же улавливает напряжение в комнате, и ее взгляд перемещается между нами.

— Джеймс?

Прежде чем кто-либо из нас успевает что-либо сказать, раздается стук в дверь. Звук негромкий, но в тишине утра он прорывается сквозь напряжение. Второй стук сильнее, настойчивее.

— Если это тот парень, который заходил на днях...

— Это не он! — Пожалуйста, это будет не Рен. Он пообещал, что встретит меня в школе.

— Оставайся здесь. — Он поворачивается к коридору, ожидая, что я, как обычно, сделаю то, что он говорит. Но теперь я другая. Рен освободил что-то внутри меня. Я иду за ним через квартиру и стою в стороне, пока он открывает дверь.

В дверях стоит мужчина. Он выше моего отца, одет в строгий темный костюм. Он излучает власть, о которой не нужно говорить вслух. Он заходит внутрь без приглашения, его присутствие заполняет небольшое пространство. От чего-то в нем волосы встают дыбом у меня на затылке. Ему не место здесь, в нашей захламленной маленькой квартирке, но он все равно заполняет ее.

— Джеймс.

— Миллер, — отвечает мой отец, его голос теряет обычную теплоту, меняясь на отстраненный, настороженный.

Взгляд незнакомца скользит мимо него и останавливается на мне. В этих глазах нет ничего — ни доброты, ни любопытства. Только холодная уверенность человека, привыкшего приказывать и быть услышанным.

— У нас проблема. Кто-то задавал вопросы о твоем прошлом.

У меня сводит желудок. Мне не нужно больше ничего слышать. Я точно знаю, что он имеет в виду. Рен предупреждал меня об этом. О людях, которые создали эту ложь, которые похоронили мое имя так глубоко, что я никогда не смогла бы его раскопать. О тех, кто стер нас.

— Нам нужно вас перевезти.

Перевезти? Это слово врезается в меня. Они собираются увезти нас. Вытащить из Сильверлейк-Рэпидс. Они хотят оторвать меня от всего. От танцевальной студии.

Подальше от Рена.

— Когда? — спрашивает мой отец.

— Сейчас. Ваше местоположение скомпрометировано.

— Нет! — Слово вырывается из меня прежде, чем я успеваю его остановить. Оно повисает между нами, громкое и вызывающее. Мужчина в костюме переводит взгляд на меня, как на неудобную букашку.

— Ты не можешь просто взять и увезти нас. Я не поеду.

— Илеана… — Голос отца звучит предупреждающе. Вчера этого было бы достаточно, чтобы заставить меня замолчать. Но не сегодня. Больше нет.

— Я знаю, кто ты на самом деле. — Я повышаю голос. — Агент Чарльстон. Человек, который проник в семью Росси. Человек, который оторвал меня от моей настоящей жизни. От моего настоящего отца.

Голова Миллера слегка наклоняется, глаза прищуриваются. Маска отца полностью спадает, и под ней я вижу человека, которого не узнаю. Кого-то виновного. Кого-то напуганного. Мама издает сдавленный звук позади меня.

— Я не позволю тебе стереть меня снова! — Теперь слова звучат сильнее, увереннее. — Я не позволю тебе все разрушить только потому, что ты боишься, что кто-то найдет тебя.

— Ты понятия не имеешь, какая опасность... — начинает отец, повышая голос, но я перебиваю его, слова вырываются наружу прежде, чем страх успевает остановить меня.

— Тогда скажи мне! Перестань прятаться за своей ложью и скажи мне правду! Чего ты так боишься? Что стоит того, чтобы разрушить любой мой шанс на настоящую жизнь? — Мой голос срывается, отчаяние наконец прорывается наружу, каждое слово — мольба об ответах, которых я слишком долго ждала.

Лицо Миллера остается бесстрастным, он наблюдает, его молчание едва ли не страшнее слов. Воздух между нами натянут, готовый лопнуть.

— Это не обсуждается. Собирайте свои вещи. У вас есть тридцать минут, прежде чем прибудут уборщики.

— Нет!

— Все, что я делал, было для того, чтобы защитить тебя, Илеана, — говорит мой отец, его голос теперь звучит тише, и я слышу в нем усталость.

— Защитить? — Горький смешок срывается с моих губ. — Ты называешь это защитой? Ты держал меня взаперти, спрятанной от мира. Ты научил меня отходить на второй план. Я не в безопасности, а в ловушке. Ты сделал меня пленницей своего страха.

— Джеймс, — прерывает Миллер резким тоном, — нам нужно двигаться.

Я качаю головой, мой голос тверд от вновь обретенной решимости.

— Я никуда не уйду. Ты не заставишь меня исчезнуть снова.

Отец подходит ко мне, его взгляд смягчается.

— Илеана, пожалуйста...

— Перестань называть меня так. — Я больше не могу этого выносить. — Меня зовут Изабелла. Вот кто я такая, не так ли? Изабелла Росси. Сколько еще лжи ты мне наговорил? Сколько правды ты все еще скрываешь от меня?

Мама отшатывается, ее лицо искажается. Отец тянется к ней, но она отстраняется, как будто мои слова прожгли что-то между ними. Я смотрю на них обоих, и тишина, которая следует за этим, кажется мне краем утеса.

— Какая часть моей жизни вообще реальна?

Никто из них не отвечает. Они не могут.

— Я не уйду. Не сейчас. Никогда. — Я поворачиваюсь и иду обратно в свою комнату, дрожа от всего, что держу внутри. Закрыв за собой дверь, я прижимаюсь к ней спиной и соскальзываю на пол.

Сквозь тонкую древесину до меня доносится голос Миллера, холодный и ясный.

— Это необязательно, Джеймс.

Мои губы кривятся. Пусть они попробуют тронуть меня. Пусть они думают, что могут продолжать определять мою жизнь. Я не позволю им снова утопить меня в своей лжи.

Я прижимаю ладонь к горлу, удерживая ее на месте, как это делает Рен.

Впервые в жизни я знаю, кто такая, и я не позволю им отнять это у меня.

Мне надоело быть невидимкой. Мне надоело бояться.

Я устала позволять другим людям решать, кем мне быть.

РЕН

Что-то не так.

В ту секунду, когда я выезжаю на дорогу, я знаю это. За воротами припаркован черный седан без опознавательных знаков. Достаточно, чтобы быть почти незаметным, но не совсем. Кто-то хотел, чтобы я его увидел.

Пальцы сжимаются на руле, когда я проезжаю мимо, взгляд прикован к зеркалу заднего вида. Машина не двигается. Сообщение ясно. Они ждут меня.

Я не спеша паркую машину и иду к входной двери, крутя ключи на пальце, пока запоминаю детали. Федеральная машина. Расположена так, чтобы при необходимости перекрыть выезд. Вероятно, за рулем вооруженный агент. Это визит с целью запугивания, и в нем нет ничего утонченного. Это предупреждение.

Когда я переступаю порог, в доме темно. Но не пусто. Тишина имеет особый вес, и я знаю, каково в этом доме, когда здесь никого нет. Я живу в этой пустоте каждый божий день. Сегодня вечером чье-то присутствие меняет атмосферу. Комнаты пусты, но ощущение, что за мной наблюдают, не отпускает — оно колет кожу и будто тянет меня в гостиную.

Он там.

Мужчина в безукоризненном костюме сидит в одном из кресел, сложив руки на груди, и ждет, как будто он уже делал это раньше. Он не двигается, когда я вхожу, не моргает, но его взгляд следит за мной.

— Вы вторглись на чужую территорию. — Я прислоняюсь к дверному косяку.

— Это визит вежливости. — Его голос звучит размеренно, но со стальными нотками.

— Кто вы такой?

Он лезет в карман пальто и достает значок. Его блеск исчезает так же быстро, как и появился.

— Агент Миллер. ФБР. Вы кое-что сделали, мистер Карлайл.

— Правда? — Я сохраняю нейтральный тон, хотя от напряжения у меня сводит живот.

— Не прикидывайся дурачком. — Миллер поднимается со стула. — Ты копался в закрытых записях. Наблюдение. Имена, которые должны оставаться в тайне. — Он делает паузу, и его взгляд встречается с моим. — Семья Морено.

Я приподнимаю бровь.

— Ты здесь из-за девушки?

Его улыбка тонкая, лишенная теплоты.

— Мы оба знаем, что она — не просто девушка. Ты играешь в опасную игру. — Он делает паузу, обдумывая свои слова. — С этим должно быть покончено.

— Иначе что?

— Иначе мы остановим это. Уходи, Рен. Пока тебе не причинили боль. Пока ей не причинили вреда.

Угроза проникает мне под кожу.

— Так вот что это? Предупреждение?

— Уходи. Прекрати копать. — Он подходит ближе, его взгляд непоколебим. — Ты не первый человек, который слишком близко подошел к делу Росси. Умные люди послушались и отступили.

— А если я не очень умный?

Его улыбка исчезает.

— Тогда ты точно узнаешь, как легко люди могут исчезать. Включая богатых мальчиков, которые думают, что папины деньги делают их неприкасаемыми.

Я обнажаю зубы, это могло бы сойти за ухмылку.

— Думаешь, ты меня пугаешь?

— Это твой единственный шанс. Воспользуйся им. Морено ушли. Переехали туда, где ты их никогда не найдешь. Точно так же, как мы перевезли их шестнадцать лет назад. И если ты умный, ты не будешь пытаться.

Ушли? Это слово вызывает во мне недоверие и ярость. Я сохраняю нейтральное выражение лица.

— Ушли?

— Навсегда. Никаких следов. — Его глаза впились в мои. — Отпусти ее. Найди кого-нибудь другого для своих игр. Потому что если ты этого не сделаешь… если продолжишь давить… — Он приближается. Его одеколон вторгается в мои чувства — приторно-сладкое напоминание о его власти. — Знай: есть вещи похуже, чем исчезновение. Просто спроси других партнеров Виктора Росси.

Его шаги эхом отдаются по паркету, когда он проходит мимо меня. У входной двери он останавливается, оглядываясь. Дверь закрывается с мягким щелчком.

Она ушла?

Хлопнув дверью, я выхожу, еще до того, как успеваю осознать, что именно делаю. Когда подхожу к воротам, черного седана уже нет, но мне все равно. Мой разум уже лихорадочно работает, просчитывая возможности, планируя ходы и контрдвижения.

Дорога к ее квартире проходит в мареве уличных фонарей и быстрых поворотах. Я на адреналине, потребность увидеть ее, доказать, что Миллер неправ, сжигает меня, как лесной пожар. Когда я подъезжаю, в многоквартирном доме темно. Плохое предчувствие в животе становится еще сильнее, но я подавляю его.

Окно открывается легко. Слишком легко. Нет смысла менять замки в пустой квартире. Я захожу внутрь, мои ноги бесшумно ступают по половицам. Но нет девушки, спящей в своей постели. Нет прекрасной, невидимой танцовщицы, растворяющейся в тени.

Комната пуста, личных вещей нет, матраса нет, все, что принадлежало ей, стерто. Пустые стены, на которых раньше висели ее постеры. Гвозди торчат там, где раньше колыхались на ветру занавески.

Гостиная тоже пуста. Все исчезло… Ничего не осталось.

Кроме двух черных роз.

Они лежат смятыми у стены, их лепестки сухие, ломкие и загибаются внутрь.

А рядом с ними… балетные туфли. Те, что я ей подарил.

Я падаю на колени, дыхание застряло где-то в груди, когда я поднимаю их. Теперь они испорчены. Порванный атлас, грязные подошвы, дыры там, где они цеплялись за подлесок. Напоминания о лесу. О той ночи.

Ночь, когда я преследовал ее. Ночь, когда думал, что смогу разрушить ее стены и сделать своей. Я вижу все это снова. Ее лицо было бледным и испуганным. Звук ее голоса срывался.

А теперь это. Пустая комната и испорченные балетки.

Моя рука дрожит, когда я держу их.

Вот что я сделал.

Я разрушил нечто прекрасное. Я дал ей инструменты для танца, а потом разнес все это на части. Мои пальцы сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони. Я несу за это ответственность. Моя потребность обладать ею, владеть ее секретами, контролировать ее жизнь. Моя одержимость. Мое безумие. Это загнало ее обратно в тень, из которой я так усердно пытался вырвать ее.

Ирония обжигает мне горло. Пытаясь сделать ее своей, я заставил ее исчезнуть более бесследно, чем когда-либо мог ее отец.

Они думают, что все кончено. Что они могут стереть ее. Они думают, что смогут заставить ее снова исчезнуть?

Но я видел ее. Я видел, как она горит. То, как она существует. Они не могут стереть это, как бы ни старались.

Ярость вскипает, горячая и свирепая, но теперь она другая. Это не просто собственническая ярость, это нечто более глубокое. Что-то, что на вкус как сожаление и обжигает, как вина.

Я крепче сжимаю испорченные балетки.

Пусть они думают, что победили. Пусть думают, что я остановился. Они меня не знают, но чертовски уверены, что знают ее.

Она не Илеана Морено, Девушка-призрак. Она Изабелла Росси, наследница сгоревшей империи.

Я не позволю ей исчезнуть.

Не тогда, когда она заслуживает большего. Не тогда, когда она заслуживает танцевать при свете, быть замеченной, быть известной.

Я встаю, держа туфли в одной руке, осыпающиеся розы — в другой. Дверь квартиры захлопывается за мной с такой силой, что дребезжат стекла.

Никто не сможет заставить ее вернуться во тьму.

Не тогда, когда я еще стою на ногах.

ИЛЕАНА

Место, в которое нас привезли... это скорее тюрьма, чем убежище. Даже не конспиративная квартира. Просто грязный номер в мотеле с потрескавшимися стенами и заляпанными коврами. Мы здесь с семи утра

Я боролась.

Я отказалась выходить из квартиры, проигнорировала их приказ собрать вещи и переодеться, выйти на улицу. Я все еще стояла в дверях, когда в мою спальню ворвались еще трое агентов в черных костюмах, держа руки на пистолетах. Им не нужно было ничего говорить. Их послание было ясным. У меня не было выбора.

Теперь я здесь, сижу на кровати, которая скрипит при каждом движении, смотрю на обои в пятнах от воды, пока агент Миллер разговаривает с моим отцом. Их голоса тихие, но я слышу странные слова, которых достаточно, чтобы разжечь огонь в моей груди.

—... нужно время, чтобы установить новые личности... по крайней мере, неделя на обработку... держать ее взаперти...

Ее.

Как будто я проблема, которую нужно убрать подальше. Объект, а не человек.

Но я больше не та девушка, которая забивалась в угол, только потому, что отец сказал — так безопаснее. Я не та девушка, которая позволила себе превратиться в ничто. Мне надоело быть маленькой. Надоело молчать.

Мои мысли возвращаются к сегодняшнему утру, к испорченным балетным туфлям и черным розам, которые я оставила. Мое послание единственному человеку, который может понять.

Пожалуйста, пусть он поймет.

Рен.

Его имя — шепот в моей голове, клубящийся в мыслях, как дым. Он не должен иметь значения. Я должна ненавидеть его за то, что он сделал, за бурю, которую он принес в мою жизнь. Но не могу.

Потому что Рен видит меня.

Он видел меня, когда никто другой не видел. Не мой отец. Не моя мать. Он посмотрел на меня и увидел. И теперь я знаю, каково это — гореть. Хотеть.

— Илеана. — Голос матери вырывает меня из мыслей. Она стоит в дверях, ее лицо бледное и осунувшееся. — Постарайся отдохнуть. Это был долгий день.

Отдохнуть. Я почти смеюсь. Как я могу отдыхать, когда жизнь, которую я наконец-то открыла для себя, забирают?

Воспоминание об этом утре всплыло в памяти — агент Миллер у нашей двери перед рассветом, мрачное лицо отца, мой отказ.

— Собери все, что сможешь унести. Ничего, что можно было бы отследить.

— Нет. — Мой голос тверд, хотя руки, скрещенные на груди, дрожали.

— Это не дискуссия.

— Мне восемнадцать, — выпалила я в ответ. — Ты не можешь заставить меня исчезнуть только потому, что боишься.

Его лицо посуровело.

— Ты понятия не имеешь, что поставлено на карту.

— Потому что ты никогда не говорил мне! — Слова вырываются из меня, годы молчания наконец разрушаются. — Ты просто ожидаешь, что я буду жить как призрак. Буду никем. Исчезать всякий раз, когда ты решишь.

— Все, что я делал, было для того, чтобы защитить тебя.

— Нет. Все, что ты делал, было для того, чтобы контролировать меня. Чтобы убедиться, что у меня нет власти. Нет выбора.

Он схватил меня за руку, его пальцы впились в кожу.

— Собирайся. Сейчас же. Или я вытащу тебя отсюда ни с чем.

Я вырвалась.

— Как будто ты не забрал меня у моего настоящего отца? Как будто ты не украл наследницу Виктора Росси?

Последовавшая тишина была холодной. Он отвернулся, стиснув зубы.

— Пять минут. Потом мы уходим.

Теперь мама сидит рядом со мной на кровати.

— Тебе не нужно так сердиться. Мы делаем это, чтобы обезопасить тебя.

— Безопасность. — Я выплевываю это слово, словно оно обжигает мне язык. — Ты думаешь, это безопасно? Быть вытащенной из моего дома, вынужденной оставить все позади?

— Ты не понимаешь опасности...

— Потому что мне никто никогда не говорил! — Мой голос повышается, разочарование выливается наружу. — Вы с папой просто ожидали, что я приму это. Последую вашим правилам. Ты хоть понимаешь, что вы со мной сделали? Я не существую!

— О чем ты говоришь?

— Я. Не. Существую. У меня нет имени. Нет банковского счета. Нет личности. Я не смогла бы выжить сама. Если вы оставите меня завтра одну, я умру с голоду. Я не смогу устроиться на работу. Я не смогу снять жилье. У меня ничего нет. Вы стерли меня до такой степени, что я и дня не протяну без вас.

Она вздрагивает.

— И теперь вы пытаетесь сделать это снова. Утащить меня. Спрятать где-нибудь в другом месте. Закопать поглубже.

Она открывает рот, но я качаю головой.

— Ты говоришь, что защищаешь меня, но Рен? Он показал мне правду. Он показал мне, каково это — существовать. Иметь значение.

— Кто такой Рен?

— Мальчик, который видит меня. — Мой голос тверд. — Ты его не знаешь. Тебе не понять. Но из-за него я сражаюсь. Он — причина, по которой я перестала позволять вам решать, кем мне быть.

— Ты так молода, Илеана. Ты не понимаешь.

— Я понимаю больше, чем ты думаешь! Это не Рен держит меня в клетке. Это ты. Это папа. Вы превратили меня в человека, который не может выжить самостоятельно, а теперь удивляетесь, что я хочу чего-то другого.

Слезы текут по ее щекам.

— Мы хотели защитить тебя.

— От чего? От жизни? От того, что у вас есть жизнь? От того, что вы действительно существуете?

— От людей, которые могли бы причинить тебе боль.

— Так же, как ты причинила боль моему настоящему отцу? — Я выплевываю слова. — Когда ты решила уйти от него?

— Это было по-другому. — Она отводит взгляд. — Виктор... он не был хорошим человеком.

— Но он был моим отцом. И ты забрала меня у него.

Она поджимает губы.

— Чтобы спасти тебя. Чтобы дать тебе шанс на что-то другое.

— Что-то другое? — Я смеюсь, звук грубый и горький. — Ты имеешь в виду — никакой жизни вообще? Просто... теневое существование. Мне никогда не позволялось быть настоящей.

Ее взгляд возвращается ко мне, в выражении ее лица появляется что-то грубое.

— И ты была довольна этим. До него.

— Рен не заставлял меня чувствовать себя невидимкой. — шепчу я.

Она тянется, ее пальцы касаются моей руки, но я отстраняюсь.

— Все, что мы делали...

— Речь о контроле. — Я встаю, потребность двигаться становится непреодолимой. — Всё это — контроль. Совсем как у моего настоящего отца. Только в другой обёртке.

— Мы любим тебя.

— Ты меня даже не знаешь. Я сама себя не знаю! — Мой голос срывается, годы разочарования выливаются наружу. — Если бы ты любила меня, по-настоящему любила, ты бы позволила мне жить. Разрешила бы быть чем-то большим, чем просто тем, кого можно спрятать. Ты должна дать мне шанс понять, кто я. Кем должна была стать Изабелла Росси.

Ее лицо искажается, дыхание перехватывает.

— И кто же это? Та, кто позволяет парню оставлять следы на своей коже? Та, кто бросает вызов всему, чему мы учили ее о том, как быть в безопасности?

Я вспоминаю, какими были на ощупь руки Рена — как он прослеживал изгиб моей шеи, как его губы касались моей кожи, оставляя после себя нечто большее, чем просто следы. Он заставлял меня чувствовать себя живой — так, как я и представить не могла. Он пробуждал во мне желания: чтобы ко мне прикасались, чтобы меня видели, чтобы меня желали.

— Однажды ты сделала выбор, не так ли? Ты бросила Виктора Росси. Ты ушла. Ты боролась за свободу. Почему я не могу сделать то же самое?

Она вытирает слезы.

— Это другое.

— Правда? Или ты просто боишься, что я выберу то же, что и ты? Потому что я устала позволять другим решать, кем мне быть.

Она поворачивается, ее лицо искажается.

— Илеана...

— Изабелла. Точно так же, как Аннетта — не Мария. Мы обе живем во лжи.

— Чтобы выжить.

— Нет. — Я качаю головой. — Чтобы спрятаться. Но я больше не хочу прятаться. Я не хочу выживать. Я хочу жить.

Ее глаза блестят, губы дрожат.

— Даже если из-за этого тебя убьют?

— Даже если это обожжет, — шепчу я, думая о глазах Рена, о том, как он смотрел на меня. — Я бы предпочла ярко гореть, чем угасать.

— Десять минут, — кричит агент Миллер через дверь. — Затем мы выдвигаемся.

Мама поворачивается ко мне, ее пристальный взгляд изучает мое лицо.

— На этот раз ты не собираешься прятаться, правда?

— Нет. — Правда ощущается как свобода. — Мне надоело быть невидимой.

Она закрывает глаза и делает глубокий вдох. Когда она открывает их, что-то меняется в выражении ее лица — понимание, возможно, принятие.

— Он придет за тобой.

Это не совсем вопрос.

— Да. — Я должна в это верить.

— И ты пойдешь с ним.

— Да.

Она касается моей щеки, ее рука дрожит.

— Ты храбрее, чем была я. — Она опускает руку, кивнув один раз. И в ее глазах я вижу понимание. Вижу отголосок другой молодой женщины, которая когда-то предпочла свободу безопасности.

— Гори ярко, моя Изабелла.

Десять минут. Это все, что у меня есть, прежде чем они попытаются затащить меня поглубже в свою тень. Десять минут на то, чтобы пробиться обратно к единственному человеку, который когда-либо меня видел.

Парню, который научил меня гореть.

И этот выбор ощущается как свобода. Как полет.

Как я.

РЕН

Сон ускользает от меня, но это не обычное беспокойство, что гонит мысли по кругу. Пустота квартиры Илеаны ощущается как нечто большее, чем просто одержимость. Розы на полу, балетные туфли, то, как они были расположены. Каждая деталь врезалась в память, как заноза, которую я не могу извлечь.

Мышцы пульсируют от часов, проведенных над настройками видеонаблюдения, но я заставляю себя сосредоточиться. Кадры автокатастрофы прокручиваются на главном экране. Угол удара, отсутствие следов скольжения, фигура, исчезающая среди деревьев. Это тайна, которая должна поглотить меня. Раньше такого рода головоломки разжигали мою кровь, не давали спать ночами — пока я не распутывал каждую нить.

Но мои мысли все время возвращаются к тем розам.

Их расположение зудит у меня в голове, как неразгаданная загадка, что-то, что мне еще предстоит распутать. Туфли на третьей позиции, выровненные с такой тщательностью, словно застыли в середине танца. Черные атласные ленты, тянущиеся по паркету, словно она призывает меня следовать за ней.

Розы. Те же черные, что я подарил ей. Символ хрупкости, теперь превратившиеся в нечто большее. Символ ее силы. Что-то есть в том, как они были расположены. Это заставляет меня задуматься, не кроется ли за этим нечто большее. Но что? Незнание сводит меня с ума.

Я откидываюсь назад, пальцы барабанят по столу, ритм синхронизируется с моим учащенным пульсом.

Это что-то значит.

Она знала, что я замечу, знала, что я не успокоюсь, пока не разгадаю это.

Моя умная балерина.

В этом есть что-то прекрасное. То, как работает ее разум. То, как она узнала меня, предвосхитила. Осознание этого не выбивает меня из колеи, как должно было бы. Оно затрагивает что-то более глубокое, что-то, чему я пока не могу дать названия.

Рычание вырывается из моей груди, когда ухмылка агента Миллера всплывает в памяти. Его удовлетворение от того, что он спрятал ее.

Они думают, что победили. Что могут заставить ее исчезнуть. Отрезать ее от меня.

Я им не позволю.

Мои глаза возвращаются к кадрам, воспроизводимым на экране.

Ученики выбегают из здания, подняв телефоны. Хаос, доведенный до совершенства, каждый взгляд направлен именно туда, куда кто-то задумал.

Эти гребаные розы.

Мои челюсти сжимаются, напряжение нарастает настолько сильно, что начинает пульсировать в голове. Пустота, которую она оставила после себя, гложет меня, каждая секунда — очередной поворот ножа.

Мне нужны ответы.

Она нужна мне.

Судорога сковывает мою шею, когда я резко выпрямляюсь.

Северо-запад.

Осознание поражает подобно молнии, электричество разливается по моим венам. Карты заполняют экраны, возможности кристаллизуются во что-то реальное. Они не рискнули бы отправиться на восток. Слишком много крупных городов, слишком много слежки. Юг ведет к границам и осложнениям, которых они предпочли бы избежать.

Но северо-запад…

Яростная гордость охватывает меня. Она создала розу-компас. Идеальная подсказка. Она знала, что я увижу это, знала, что пойму. Я представляю, как она танцует в моем бальном зале, в школьной танцевальной студии... Точность, безупречное исполнение. Прямо как чертова подсказка, которую она мне оставила.

Она оставила мне первый шаг, чтобы последовать за ней.

Гордость уступает место чему-то более острому. Чему-то опасно близкому к восхищению.

Я ударяю кулаком по столу, мониторы дребезжат от удара. Боль в костяшках пальцев едва ощущается, когда я возвращаю внимание к экранам. Города, поселки и маршруты начинают обретать форму. Они спрячут ее где-то достаточно далеко, чтобы она исчезла, но не слишком далеко от цивилизации. Место должно быть маленьким — незаметным. Таким, где, как они думают, я искать не стану.

Где-то вроде Сильверлейк-Рэпидс...

Поиск сужается по мере ввода переменных. Население менее семи тысяч. Удаленно, но функционально. В часе езды от любого крупного города. Мое программное обеспечение для отслеживания обновляется, сканируются возможные маршруты. Розы указывали мне направление, но не расстояние. Они могли быть где угодно, от ближайшего штата до канадской границы.

Это пазл, и я начинаю видеть, как части сходятся. Одна за другой.

Слова агента Миллера всплывают у меня в голове, пропитанные презрением.

Держись подальше. Отпусти ее. Найди кого-нибудь другого для своих игр.

Как будто она ничто. Как будто она очередная девчонка. Очередная игрушка.

Эта мысль вызывает во мне ярость, горячую и неистовую. Мой кулак снова опускается, боль приносит мимолетное удовлетворение. Воспоминание о ее танце заполняет мой разум. Ее огонь, ее непокорность, то, как она вспыхнула под моим вниманием. Эта мысль успокаивает меня.

Они не понимают. Они не могут.

Потому что это больше не просто владение.

Пальцы застывают на клавиатуре, экраны мерцают по мере поступления данных, в то время как правда, которой я не ожидал, овладевает мной.

Она доверяет мне.

От этой мысли я холодею.

Я снова вспоминаю розы. Туфли. Это был не просто ключ к ее пониманию. Это был вызов. Послание. Выбор.

Она доверяет мне следовать за ней. Найти ее. Как я и обещал.

Это потрясает меня, окутывает, проникает глубоко в грудь, как раз туда, куда, я думал, ничто не может прикоснуться. Я даже не узнаю того человека, которым был, когда впервые увидел ее. Тогда она была добычей. Кем-то, кого можно преследовать, загнать в угол, мучить. Сейчас?

Теперь я не могу позволить себе потерять ее.

Кадры аварии продолжают свой бесконечный цикл, идеальный отвлекающий маневр, фон для осознаний, разыгрывающихся в моей голове.

Подсказка, которую она оставила, — это не просто крик о помощи. Это обещание. Утверждение. Она не убегает от меня. Она притягивает меня к себе. И я последую за ней.

Я всегда буду следовать за ней.

Пусть они думают, что победили. Пусть Миллер и его команда считают, что они забрали ее у меня. Они не понимают, в какую игру мы играем. Они не понимают нас.

Мое пользовательское программное обеспечение сканирует камеры, данные о дорожном движении, сводки погоды. Каждый инструмент, каждый ресурс, который у меня есть, фокусируется на ней. Ее силе. Ее уме. Ее выборе.

Она больше не добыча.

Она мой партнер. Мне равная. Моя умная, безрассудная принцесса мафии, которая точно знала, что делала, когда оставляла эти розы.

Они не понимают, на что я готов пойти, чтобы вернуть то, что принадлежит мне.

Теперь она больше, чем навязчивая идея. Она стала жизненно важной, как кислород, как кровь, как тьма, которой мы оба жаждем. Осознание этого должно заставить меня захотеть уйти. Вместо этого оно вносит ясность.

Четкую. Сфокусированную. Абсолютную.

Никакое федеральное вмешательство, никакой отец-защитник, никакой хаос. Ничто не удержит меня от того, чтобы пойти по следу, который она оставила.

Северо-запад.

Пора на охоту.

Пора показать всем, что происходит, когда они пытаются удержать ту, которая хочет, чтобы я ее нашел.

ИЛЕАНА

Десять минут.

Слова моей мамы эхом отдаются в голове, когда я зарываюсь лицом в толстовку Рена. Я не снимала ее с тех пор, как ушла из его дома. Это моя единственная оставшаяся связь с ним, с Сильверлейк-Рэпидс, с напоминанием о том, что я настоящая. Я существую. Аромат его одеколона исчезает, но он все еще здесь, окутывает меня, как обещание, пока я смотрю в окно мотеля, считая светлячков на парковке. Каждый из них отмечает еще одно препятствие, еще одно место, где меня могли бы увидеть.

Десять минут на выбор.

Безопасность или свобода. Невидимость или огонь.

Голос агента Миллера гудит на краю моего сознания — он методично перечисляет маршруты эвакуации, конспиративные квартиры. И от этого ровного звука внутри все сжимается. Потому что это не защита. Это попытка снова стереть меня. Погасить тот огонь, который Рен разжег во мне.

Но я устала позволять другим людям решать, кем мне быть.

Мама ходит по комнате, тихая, как всегда, но ее глаза продолжают искать меня. Я никогда раньше не видела, чтобы она так смотрела на меня. В ее взгляде есть страх и что-то еще... Понимание. Вина. Она знает, что я собираюсь сделать. Она знает, потому что однажды сделала похожий выбор.

Я крепко держусь за воспоминания о Рене, как и за толстовку, которую отказываюсь снимать. Свет в его глазах, когда он смотрел на меня. Не через меня. Не на место рядом со мной. На меня. Он увидел то, о чем я и не подозревала. Что-то живое, горящее прямо под поверхностью.

И теперь я тоже не могу этого не видеть.

— Сначала они проверят автобусные станции, — тихо говорит мама, не глядя на меня прямо. — И поезда.

Слова имеют вес. Значение. Она сообщает мне информацию, сохраняя достаточную дистанцию, чтобы потом иметь возможность всё отрицать.

Я слегка киваю, принимая дары. Вся наша жизнь — это общение в тишине. Это одна из немногих вещей, которые мы действительно разделяли.

Восемь минут.

Мой рюкзак стоит у двери в ванную — набитый немногими вещами, которые мне разрешили взять. Ни телефона. Ни банковских карт. Ни настоящего удостоверения личности. Ничего, что можно отследить. Не то чтобы у меня вообще было что-то из этого. Они думали, что так меня будет труднее найти. Но на самом деле — они просто упростили мне побег.

— Агент, работающий сзади, — продолжает мама таким тихим голосом, что я его почти не слышу, — он делает перерывы на перекур каждые тридцать минут.

Еще один дар. Еще одно невысказанное одобрение.

Семь минут.

Я думаю о розах, которые оставила скрещенными на полу, указывающими на север и запад. Испорченные балетные туфли стоят на третьей позиции, повторяя те же указания. Сообщение, которое понял бы только Рен. Только Рен был бы достаточно одержим, чтобы расшифровать… Я надеюсь.

Он должен.

У меня нет другого способа связаться с ним. Нет способа узнать, понял ли он это. Но я знаю его. Я знаю, как работает его разум — одержимый, неумолимый, всегда ищущий ответы. Если кто-то и может расшифровать то, что я оставила после себя, так это он.

Он поймет. Он всегда понимает.

Шесть минут.

В коридоре раздаются шаги. Один из людей агента Миллера готовится перевезти нас в какое-то запланированное ими убежище. Упрятать меня в какой-нибудь тихий уголок, где меня никто никогда не найдет.

Где Рен никогда не найдет.

Эта мысль пронзает меня, как нож, но я сохраняю нейтральное выражение лица. Мамины пальцы касаются моей руки.

— Автомат со льдом, — шепчет она. — Он загораживает камеру наблюдения от заднего забора.

Пять минут.

Мои глаза горят, когда я плотнее закутываюсь в толстовку Рена, вдыхая его запах. Слабый аромат успокаивает меня. Глупо, сколько утешения я получаю от этого, насколько я позволяю этому привязывать меня к решению, которое я уже приняла.

Рен опасен.

Но не для меня.

Не тогда, когда он единственный человек, который когда-либо смотрел на меня так, словно я была кем-то особенным. Не тогда, когда он — причина, по которой я понимаю, что значит чувствовать себя живой.

Четыре минуты.

Мама кладет что-то мне в карман. Мне не нужно смотреть, чтобы понять, что это. Наличные на случай непредвиденных обстоятельств. Последний дар. Этого хватит, чтобы продержаться пару дней.

— Будь умницей, — шепчет она.

Три минуты.

Я закрываю глаза. Будь умницей. Всю жизнь я была именно такой — тихой, осторожной, незаметной. Я делала всё правильно. Но быть умной — это не значит быть живой. Живой меня сделал Рен. Своей тьмой. Своей одержимостью. Тем, как он смотрел на меня — так, будто я наконец стала видимой.

РЕН

Стук во входную дверь вырывает меня из сна. Я щурюсь, смотря в телефон — время 3:14 ночи.

Какого хрена?

Сон, наконец, затянул меня, как черная волна, после нескольких часов поисков, анализа всех возможных аспектов ее послания. Мое тело словно налилось свинцом, разум выжат досуха. Снова раздается стук в дверь, как будто кто-то использует молоток вместо кулаков.

— Господи Иисусе. — Я отбрасываю одеяло и хватаю ближайшую пару спортивных штанов, гнев пробивается сквозь мою усталость. Если это Монти или Нико с каким-то дерьмовым розыгрышем, они вот-вот пожалеют о своем жизненном выборе.

Пол под ногами ледяной, когда я, спотыкаясь, спускаюсь по лестнице, смаргивая последние остатки сна. Стук продолжается, все громче, настойчивее.

— Ради всего святого, я иду! — Мой голос грубый, и слова перемежаются очередными ударами. — Прекратите пытаться выломать мою гребаную дверь.

Я рывком распахиваю дверь, готовый врезать любому, кто осмелился потревожить меня в этот час. И тут я вижу его.

Агента Миллера. По бокам четверо мужчин в темных костюмах, их лица суровы в свете фонаря на крыльце.

Адреналин пронизывает меня, разгоняя последний туман сна.

Что-то не так.

Прежде чем я успеваю среагировать, они протискиваются мимо меня, край плеча одного агента врезается в мое, когда они расходятся. Шаги гремят по лестнице, двери с грохотом открываются, ящики выдвигаются и с грохотом захлопываются. Они движутся, как ураган, врывающийся в мой дом, демонстрация хаоса, замаскированного под эффективность.

— Что это, черт возьми, такое? — Я рычу, поворачиваясь лицом к Миллеру, когда его люди вторгаются в мое пространство. — Ордера на обыск обычно не выдают со стуком. Какого хрена вы делаете?

В его глазах горит что-то, чего я раньше не видел. Он делает шаг вперед, хватая меня за плечо достаточно сильно, чтобы отбросить на шаг назад.

— Где она?

Эти слова стирают мое замешательство.

Они потеряли ее.

Я сбрасываю с себя его руку, сокращая расстояние между нами.

— Убери от меня свои гребаные руки. О чем ты говоришь?

— Не прикидывайся дурачком, Карлайл. Илеаны Морено больше нет. И ты скажешь мне, куда она ушла.

Уголок моего рта подергивается в подобии не совсем улыбки.

Моя умная маленькая балерина ускользнула из их сетей.

— Понятия не имею, о чем ты говоришь.

— Наверху чисто, — кричит один из агентов вниз, после чего раздается звук захлопывающегося другого ящика. — Никаких признаков того, что здесь кто-то еще был. Мальчик, однако, одержим. Много фотографий пропавшей девочки.

Взгляд Миллера темнеет.

Я пожимаю плечами.

— Насколько я знаю, фотографирование моей девушки не является преступлением. Или сейчас арестовывают людей за романтизм?

Его челюсть сжимается, вена на виске вздувается, пока он старается держать себя в руках. Вокруг нас его люди рыщут по моему дому, как будто собираются найти ее, прячущуюся под диванной подушкой.

— Это не шутка, Карлайл. — Голос Миллера понижается, грубеет от чего-то, чертовски похожего на страх. — Если мы не найдем ее...

Что-то щелкает. Он боится не за ее безопасность. Дело в чем-то другом. Я изучаю его лицо, замечая предательское подергивание в глазах, напряжение в уголках рта. Он не просто обеспокоен. Он напуган, но не так, как стоит бояться за пропавшую девушку.

— Чего именно ты боишься?

Изменение выражения его лица едва уловимо, но я наблюдаю за ним.

— Что за угроза требует такой реакции? — Я нажимаю, делая шаг ближе. — Четыре агента посреди ночи, обыскивающие мой дом, будто это гребаная зона боевых действий.

— Операция «Корона Росси». — огрызается Миллер, но тут же спохватывается, его лицо краснеет.

Я приподнимаю бровь.

— Виктор Росси мертв. Его империя в руинах. Так какое отношение ко всему этому имеет восемнадцатилетняя девушка?

Его взгляд перемещается, незначительное движение, но этого достаточно, чтобы подтвердить, что я близок.

— Перестань притворяться, что речь идет о ее безопасности. Речь идет о тебе. О том, что ты скрываешь. О том, как Илеана и ее мать вообще оказались в федеральной тюрьме.

— Прекрати. — Но в его фасаде есть трещина, и теперь я это увидел.

— Ты не понимаешь всей сложности...

— Тогда объясни. — Я подхожу на шаг ближе, мой рост затмевает его. — Потому что с моей стороны нет никакой активной угрозы, которая оправдывала бы вышибание дверей посреди ночи.

Он колеблется, между нами повисает напряженное и хрупкое молчание.

— Ее нужно спрятать. — Оговорка небольшая, но я ее не упускаю.

— Не защитить, а спрятать? — Повторяю я.

Его шея краснеет, краска заливает воротник.

— Ты искажаешь мои слова.

— Нет. — Моя улыбка медленная и нарочитая. — Я слушаю тебя очень внимательно. И вижу, что ты боишься. Не того, что она исчезнет или ей причинят боль. Ты боишься того, что произойдет, когда она заговорит. Когда она, наконец, освободится от тебя. Но это не все, верно? В этой операции есть что-то еще. Ты что-то скрываешь.

— Хватит. — Его голос напряжен.

— Что ты сделаешь? — Я наклоняюсь ближе, мой голос понижается до шепота. — Арестуешь меня? За что?

— Она уязвима. — Он пытается замести следы, но это звучит слабо. — Ни телефона, ни карточек, ни денег.

— Это твои правила. Твои ограничения. — Я игнорирую его, в моем сознании формируется полная картина. — Это никогда не было связано с защитой ее и ее матери, не так ли? Речь шла о том, чтобы контролировать их. Изолировать их.

— Ты понятия не имеешь, с чем имеешь дело. — Но сейчас его слова пусты, слабы.

— В этом разница между нами. Я точно знаю, кто она. И ты этого боишься.

Правда висит между нами, и впервые Миллеру нечего сказать.

— Ты не можешь заставить ее вернуться. Ей восемнадцать. Юридическая информация. Единственная власть, которая у тебя когда-либо была, это та, которая построена на лжи, и теперь ее нет. Ты потерял ее.

Его лицо каменеет, но мне все равно.

— Мы будем наблюдать за тобой.

Я ухмыляюсь.

— Удачи с этим.

Миллер стоит там еще секунду, прежде чем повернуться и рявкнуть своим людям, чтобы они убирались. Шум стихает, когда они уходят.

Я жду, пока закроется дверь, пока грохот их машин не растворится в тишине, затем прислоняюсь спиной к стене и делаю медленный вдох.

Они сосредоточатся на отелях, автобусных станциях, на всех обычных местах, куда бегут испуганные маленькие девочки.

Но Илеана не боится.

Предвкушение охватывает меня, горячее и восхитительное. Игра изменилась, изменились и правила.

Теперь она Изабелла Росси — свободная, непокорная, настоящая.

И я единственный, кто знает, куда следовать, чтобы найти её.

ИЛЕАНА

Первоначальный уровень адреналина давно иссяк, оставив после себя усталость и гложущий страх. За каждым углом могла таиться опасность, о которой я и не подозревала, когда больше всего беспокоилась о том, чтобы слиться с толпой. Каждая тень могла представлять угрозу. Это не то же самое, что избегать внимания в школе, где невидимости было достаточно.

Грубый кирпич царапает мне спину, когда я прижимаюсь к нему, мое дыхание становится прерывистым, когда шаги приближаются. Два мужских голоса доносятся сквозь предрассветный воздух, их смех действует мне на нервы.

Не смотри. Не останавливайся.

Я задерживаю дыхание, каждая секунда тянется как вечность, пока их голоса доносятся, громкие и беспечные, прежде чем затихнуть вдали. Я заставляю себя подождать... пять секунд, потом десять... Пока не воцаряется тишина. Капанье воды, далекий шум уличного движения. Мое сердце стучит в ушах, заглушая все остальное.

Дрожащими ногами я отрываюсь от стены. Здесь нет места шуму, нет места ошибкам. Мои пальцы по-прежнему крепко сжимают деньги в кармане — мятую пачку банкнот, мелких, но жизненно важных. Это единственное, что поддерживает во мне жизнь. Моя безопасность. Мое будущее. Моя свобода.

Но свобода ощущается не так, как я ожидала. Она не похожа на воздух, свет или открытые пространства. Она кажется сокрушительной. Как пустота, где не существует ничего, кроме звука моего собственного дыхания и страха, что каждый шаг ведет меня обратно в клетку, в которой я была заперта.

Я крадусь вдоль стены, пробираясь через помещения, которые больше не кажутся безопасными. Тьма повернулась ко мне, становясь слишком открытой и слишком полной одновременно. Я вздрагиваю при каждом звуке. Шныряющие крысы, скрип труб, отдаленные шаги, которые могут быть пустым звуком или предвестником беды.

Это то, чего ты хотела?

Голос Джеймса эхом отдается в голове, холодный и обвиняющий. Я не могу думать о нем как о своем отце сейчас, не после того, как правда разрушила все иллюзии о том, кем я нас считала.

Ты хотела сбежать. Ты хотела свободы. Посмотри на себя сейчас.

Я тяжело сглатываю, отталкивая его. Я ему больше не принадлежу. Я сбежала от него, от их лжи, от всех правил, которые душили меня. Я не могу позволить его голосу вернуть меня назад.

Поблизости рычит двигатель, и я снова замираю, прижимаясь к стене. Дыхание прерывается, тело кричит мне бежать, но я не могу рисковать. Свет фар скользит по краям моих кроссовок, задерживаясь на мгновение слишком долго, прежде чем проскользнуть мимо.

Я не двигаюсь, пока звук не стихает. Затем я бегу.

Недалеко. Не быстро. Мне кажется, что ноги могут отказать в любую секунду, каждый шаг отдается тупой болью во всем теле. Но я продолжаю двигаться, потому что остановка похожа на капитуляцию.

Вчера я была в номере мотеля, молчаливый кивок матери дал мне разрешение бежать. Теперь я здесь. Прячусь. Как и всегда.

Дойдя наконец до конца переулка, я останавливаюсь, выглядывая из-за угла. Свет в закусочной слишком яркий на фоне холодного серого рассвета. Снаружи на холостом ходу стоит грузовик, из его выхлопа вырывается пар. Я улавливаю слабые голоса изнутри. Может быть, дальнобойщики? Ранние пташки, которые недостаточно выспались.

Следующим меня поражает запах. Кофе. Бекон. В животе урчит, напоминая, что я не ела больше суток, но я не могу пошевелиться. Я топчусь на краю улицы, разрываясь между голодом и уверенностью, что шаг внутрь может оказаться ошибкой, которую я не смогу исправить.

Мне нужна еда. Мне нужен отдых. Мне нужно подумать.

Но мне не место в таких местах, как это. Я не привыкла к людям, к незнакомцам, которые слишком долго смотрят или задают слишком много вопросов. Каждая обычная вещь — каждый звук, каждое лицо — ошеломляет, всего слишком много сразу.

Я не могу этого сделать.

Но разве у меня есть выбор?

Я натягиваю капюшон пониже на голову, заставляя ноги двигаться. Руки дрожат, когда я открываю дверь, над головой звенит звонок. Звук заставляет меня вздрогнуть. Он слишком громкий. Я ожидаю, что кто-нибудь обернется и уставится, потребует ответов, увидит меня.

Никто не знает.

Я нахожу самую дальнюю пустую кабинку, подальше от окон и двери, втягиваю плечи внутрь и втискиваю рюкзак между собой и стеной. Сиденье кажется слишком большим, пространство вокруг меня слишком открытым. Я не могу перестать смотреть на дверь, окна, других посетителей. Мужчина за стойкой помешивает кофе. Женщина в углу успокаивает своего ребенка.

Это нормально. Просто. Слишком просто.

— Доброе утро, милая, — произносит голос, и я подпрыгиваю. Официантка стоит рядом со мной с блокнотом наготове, ее улыбка слабая, но добрая. — Что я могу тебе предложить?

Слова застревают у меня в горле. Пальцы сжимаются под столом, вцепляясь в рукава толстовки Рена.

— Просто кофе. — Пальцы касаются денег в кармане, и я подсчитываю, что могу себе позволить, затем выдавливаю из себя следующие слова, пока у меня не сдали нервы. — И, может быть, немного тостов.

Она бросает на меня взгляд — долю секунды чего-то нечитаемого, — но вопросов не задает.

— Сейчас подойду.

Я прерывисто выдыхаю, когда она уходит, и мой взгляд возвращается к окну. Небо начинает светлеть, над горизонтом появляются первые признаки рассвета.

Закрыв глаза, я позволяю теплу закусочной проникнуть в мои кости.

Я не в безопасности. Пока нет. Но я здесь. И я держусь.

Пульс стучит в ушах, шум закусочной слишком громкий. Я обхватываю руками чашку с кофе, когда его приносят, тепло обжигает ладони, но успокаивает меня. Я медленно потягиваю его, чувствуя, как он обжигает, горький и крепкий, и заставляю себя съесть тост. Каждый кусочек дается с трудом, но я не останавливаюсь.

Возле двери есть телефон-автомат. Он старый, поцарапанный, такими штуками больше никто не пользуется. Я смотрю на него, мой разум собирает воедино хрупкую, отчаянную мысль.

Рен.

Он где-то там. Я знаю это. Но одной надежды недостаточно, чтобы привести его ко мне. Розы и туфли были отправной точкой. Теперь мне нужно направить его, дать что-то реальное, за что он сможет зацепиться.

Что, если у него есть городской телефон?

Люди устанавливают их еще, не так ли? Если бы я могла найти доступ в Интернет — где-нибудь в общественном, тихом месте — я могла бы отследить его. Библиотека, может быть, или интернет-кафе. Дом Рена где-то должен быть указан. Это может быть пустой тратой времени, но это лучше, чем просто ждать, пока тебя найдут.

Я отодвигаю тарелку, мой желудок достаточно полон, чтобы утолить голод, но все еще ноет. Небо снаружи светлее. Дневной свет — это угроза, от которой я не могу убежать.

Я отсчитываю ровно столько, чтобы заплатить за кофе и тосты, оставляя небольшие чаевые, которые не вызовут вопросов, затем спешу обратно на улицу.

Шаг за шагом.

Рен найдет меня. Я верю, что он увидит путь, который я оставила, последует за нитью, за которую я отчаянно пытаюсь ухватиться.

До тех пор я буду продолжать бежать.

РЕН

Мой телефон жужжит в сотый раз за это утро. На экране вспыхивает имя Монти, за ним следует текст:

ИЛЕАНА

Заходя в библиотеку, чувствуешь себя так, словно попадаешь в ловушку.

Тяжелые двери поддаются с усилием, и ладони саднит, когда я толкаю их, открывая. Тёплый воздух внутри окутывает меня, сотрясая после трёх дней пронизывающего холода — будто я переступаю из одного мира в другой. На мгновение замираю: приглушенный гул голосов и едва слышный шелест страниц делают тишину почти осязаемой. Слишком тихо.

Я медленно вдыхаю, втягивая воздух в легкие. Не останавливайся сейчас.

Никто не смотрит на меня, но это не имеет значения. По коже бегут мурашки от ощущения, что я не в своей тарелке, как будто на меня направлен прожектор. Мои кроссовки шаркают по ковру, когда я продвигаюсь вглубь комнаты, переставляя одну ногу перед другой, стараясь не выглядеть так, будто я бегу.

В библиотеке пахнет так же, как я помню, пылью и старой бумагой, но меня это не успокаивает. Знакомый аромат кажется уловкой, убаюкивающей меня ложным чувством безопасности, когда я знаю, что не могу позволить себе ослабить бдительность. Я прохожу мимо ряда столов, где кто-то листает толстый учебник, постукивая карандашом по своим заметкам. Они поднимают глаза и смотрят в мою сторону. Я опускаю голову и спешу мимо них.

Компьютеры стоят в дальнем конце. Мужчина как раз заканчивает, что-то бормоча себе под нос и засовывая свои бумаги в сумку. Я зависаю рядом, крепко вцепившись пальцами в рукава, пока он не уходит. Затем сажусь на место, которое он освободил.

На экране все еще выполняется вход в систему.

Слава Богу.

Я немного сутулюсь, глубоко дыша, затем выпрямляюсь. Пальцы зависают над клавиатурой, дрожат — особенно теперь, когда я сижу неподвижно. Я тру их друг о друга, пытаясь унять дрожь, и наконец набираю имя: Рен.

Результаты высвечиваются на экране — страница за страницей сплошного шума: статьи, профили, ничего полезного. Зрение мутнеет, усталость давит на границы сознания, но я заставляю себя сосредоточиться.

Поищи что-нибудь. Что угодно.

Мне бросается в глаза статья. Фотография мужчины с лицом Рена, постарше, но до жути знакомого.

Чарльз Карлайл объявляет о расширении операций на Западном побережье.

Я бегло просматриваю статью. Чарльз Карлайл, генеральный директор «Карлайл Индастриз». Развитие технологий. Контракты на защиту. Я прослеживаю линии его лица на фотографии, отмечая знакомую челюсть, напряженный взгляд. Но там, где глаза Рена таят мрачные обещания, глаза его отца кажутся холодными и расчетливыми.

В другой статье упоминаются благотворительные мероприятия в их поместье. Мой взгляд цепляется за слова «Поместье Карлайлов» и «Гребень Ворона».

Гребень Ворона.

Я произношу это про себя — словно сказав вслух, смогу сделать это реальным. Старые деньги. Старая собственность. Все это соответствует тому, что я узнала о Рене. Поместье. Его дом. Крепость, где он прячется от остального мира. Это личное. Охраняемое. Неприкосновенное. Но ничто не существует в полной изоляции.

Думай, Илеана. Думай.

Я набираю «Службы Гребня Ворона». Глаза бегают по экрану, отмечая наполовину прочитанные слова. Обслуживание. Безопасность. Мероприятия. Перед глазами все плывет, и я тру виски, пытаясь прогнать туман.

И тут я вижу это.

Кейтеринг Кинсли: частные мероприятия и эксклюзивные клиенты.

«Гребень Ворона» упоминается мелким шрифтом, выделенным курсивом. Я сажусь прямее, искра надежды пробивается сквозь туман. Я беру ручку, брошенную на столе рядом со мной, и нацарапываю номер на ладони, нажимая достаточно сильно, чтобы оставить слабые следы, даже когда чернила выцветают.

Теперь мне просто нужно им воспользоваться.

Покидать библиотеку труднее, чем входить. Ноги еле волочатся, усталость наваливается с новой силой, но я опускаю голову и заставляю себя идти. Снова в открытое пространство, где ветер пронзает одежду насквозь, точно зная: мне здесь не место.

Улицы кажутся слишком шумными. Каждый звук — шарканье обуви по асфальту, автомобильные гудки, хлопанье двери — заставляет мой пульс учащаться. Пока иду, я вглядываюсь в каждое лицо, проверяя, не задерживается ли на мне слишком долго взгляд, не следит ли кто-нибудь за мной. Руки остаются глубоко засунутыми в рукава, крепче сжимая монеты.

И тут я вижу это. Телефон-автомат, прислоненный к полуразрушенной кирпичной стене. Стекло размазано, дверь наполовину слетела с петель, но это не имеет значения. Мои колени почти подгибаются, когда я захожу внутрь и закрываю за собой дверь.

Монеты выскальзывают из дрожащих пальцев, когда я неловко опускаю их в щель. Последняя отскакивает, подпрыгивая на тротуаре, но у меня нет времени обращать на это внимание. Я набираю номер и прижимаю трубку к уху, другой рукой опираясь на холодную металлическую стену. Гудки звучат так громко, что у меня сводит скулы.

— Доброе утро, спасибо, что позвонили в Кейтеринг Кинсли. Чем я могу вам помочь? — Голос на другом конце провода бодрый, вежливый. От этого у меня сжимается горло.

Я тяжело сглатываю и выдавливаю из себя ровный голос с придыханием.

— Привет, я пытаюсь дозвониться до резиденции Карлайлов в Гребне Ворона. Раньше у меня были сохранены их контактные данные, но, к сожалению, они повреждены. Мне нужно подтвердить одно мероприятие.

Пауза.

— Извините, но информация о клиенте конфиденциальна.

Мое сердце замирает, но я сохраняю голос спокойным, беззаботным, даже когда желудок сжимается.

— О, конечно, я понимаю. Просто... Ну, ассистентка мистера Карлайла не прощает подобных ошибок, и мне бы не хотелось создавать еще большую проблему.

Она колеблется. Я задерживаю дыхание, сжимая трубку так крепко, что болят костяшки пальцев.

— Подождите, пожалуйста.

В трубке тихо звучит музыка. Я прижимаюсь лбом к стеклу, зажмуривая глаза.

Пожалуйста. Пожалуйста, пусть это сработает.

Когда она возвращается, ее тон ниже, мягче.

— Мне действительно не следовало этого делать, но... вот номер.

Я пытаюсь написать его на своей руке, нажимая на ручку с такой силой, что остаются едва заметные царапины.

— Большое вам спасибо. — Я стараюсь сохранять голос ровным, несмотря на бушующий во мне адреналин. Мне удается закончить разговор, попрощаться и повесить трубку, не швырнув ее на пол.

Я выхожу из будки и заставляю себя спокойно идти по улице. Каждый шаг кажется победой и новым риском, мои мысли уже устремлены вперед.

Через три квартала я нахожу другой телефон-автомат и звоню оператору.

— Чем я могу вам помочь?

— Я бы хотела позвонить за дополнительную плату. — Мой голос дрожит, но мне все равно. Я даю ей номер.

— Имя?

Я замираю. Разум лихорадочно ищет что-то — что угодно, — что могло бы достучаться до него.

— Балерина, — шепчу я. — Скажите ему, что это его Балерина.

В трубке щелкает, затем раздаются гудки. Каждый звук тянется дольше, чем следовало бы, наматывая мои нервы все туже и туже, пока не начинает казаться, что я вот-вот разобьюсь вдребезги. Другой рукой я опираюсь о стекло, удерживая себя на месте, пока холодный воздух просачивается сквозь щели в кабинке.

Пожалуйста, возьми трубку. Пожалуйста, ответь.

Пожалуйста, Рен.

РЕН

Звонок стационарного телефона разрывает дни тишины.

Я почти не спал и не ел, не отходя от своего поста наблюдения. Карты и схемы движения расплываются на экранах — тысячи возможных путей, которыми она могла воспользоваться, и каждый ведёт в никуда.

Пальцы зависают над клавиатурой, замирая от навязчивого звука.

Никто больше не пользуется стационарными телефонами.

Рука дрожит, когда я тянусь к трубке — что-то первобытное и собственническое скребётся внутри.

— Резиденция Карлайлов.

— У вас срочный звонок от... — Оператор делает паузу. — От Балерины. Вы примете его?

Это слово поражает, как пуля в грудь. Каждый мускул в моем теле напрягается.

— Да.

Щелчок, затем...

— Рен?

Ее голос. Тихий, измученный, но живой. Потребность прикоснуться к ней, обхватить руками ее шею и почувствовать ее пульс под пальцами, почти ставит меня на колени. Я сжимаю трубку так крепко, что пластик скрипит.

— Где ты? — Слова выходят резкими, больше рычанием, чем вопросом.

— Маршалл Кросс. — Ее голос звучит запыхавшимся, испуганным. — Я так устала. Я не могу...

— Прекрати. — Я подавляю желание выследить всех, из-за кого она так говорит, и разобрать их по кусочкам. Ей нужно, чтобы я был спокоен. Ей нужна та версия меня, которая не разрушит ее еще больше. — Дыши ради меня. Ты в безопасности?

— Нет.

Это слово произносится едва слышным шепотом, но оно раскалывает что-то внутри меня. Образы ее — одинокой, испуганной, где я не могу до нее дотянуться — проносятся в голове, как фотографии, которые я никогда не хочу делать. Но я не могу позволить ей услышать, как безумие подступает к моему горлу. Не сейчас. Не тогда, когда ей нужно, чтобы я был сильнее ярости, горящей в венах.

— Я пряталась в заброшенных зданиях, но не могу продолжать в том же духе. Они найдут меня.

Не раньше, чем это сделаю я.

Эта мысль пульсирует вместе с биением моего сердца, барабанным боем обладания, который заглушает все остальное.

Я впиваюсь ногтями в ладонь до крови, используя боль, чтобы сосредоточиться.

— Послушай меня. Ты умная. Ты находчивая. Ты добралась так далеко. Тебе нужно настоящее убежище — где-нибудь отдохнуть, чтобы тебя не заметили.

— Где? — Ее голос срывается. — У меня не осталось денег.

— Церкви. Боковые входы обычно не заперты. Никто не смотрит дважды на того, кто ищет убежища. Или круглосуточные закусочные, где никто не обращает внимания на ещё одного человека с напитком в руках. Ты найдешь убежище. Я найду тебя.

Она молчит, в трубке слышно ее неровное дыхание.

— Они наблюдают за тобой?

Я бросаю взгляд на мониторы. Тени движутся по лесу — федеральные агенты играют в скрытность, ожидая, когда я сломаюсь. Необходимость заставлять их страдать за каждую секунду, пока они скрывали ее от меня, обжигает мне горло, как кислота. Я хочу вырвать им глаза за то, что они осмелились посмотреть на то, что принадлежит мне.

— Пусть наблюдают. — Мой голос понижается, позволяя проявиться намеку на монстра. — Они думают, что знают, на что я способен. Они понятия не имеют, что я сделаю, чтобы вернуться к тебе.

— Мне страшно.

Страх в ее голосе разрывает меня, как колючая проволока. На мгновение ярость становится такой сильной, что я едва могу дышать из-за нее. Но я заглушаю звук, запираю его там, где она не может его услышать. Ей нужен Рен, которому она принадлежит, а не тот, кто разорвет мир на части, чтобы удержать ее.

— Тебе не нужно бояться. — Я стараюсь, чтобы мой голос звучал бархатисто, как ласка по телефонной линии. — Ты моя, Балерина. И я защищаю то, что принадлежит мне.

— Обещаешь?

Это единственное слово обвивается вокруг горла, как ошейник, душа меня от желания. Ее голос — тихий, отчаянный и доверчивый — разжигает что-то первобытное в крови.

— Когда я найду тебя, это закончится. — Голос становится ниже, мрачнее. — Больше никаких побегов. Никаких пряток. Никаких жалких попыток забрать то, что принадлежит мне. Ты понимаешь?

У нее перехватывает дыхание.

— Да.

— Хорошая девочка. — Похвала звучит грубо и собственнически. Это успокаивает ее, и что-то внутри меня урчит от того, как выравнивается ее дыхание. Ей это нужно, нужен я, так же сильно, как она нужна мне.

Линия обрывается.

Я замираю, гудки звучат в телефоне, статические помехи разливаются по венам. Она жива. Она ждет. И теперь я знаю, где ее найти.

Что-то сдвигается внутри меня, последняя нить сдерживания рвется. Гнев, который я сдерживал, поднимается подобно приливу, но теперь он другой. Сосредоточенность. Каждый неистовый порыв, каждое темное желание сводятся к единственной цели: вернуть ее.

На затемненном экране монитора появляется мое отражение — дикие глаза, кривая улыбка. Я так долго ношу маску, что едва узнаю себя без нее. Но это? Это кажется реальным. Это кажется правильным.

На мониторах видно, как камеры фиксируют движение на границе моего участка. Еще один черный внедорожник присоединяется к остальным.

Пришло время дать им то, чего они хотят.

Пальцы порхают по клавиатуре, вызывая все дорожные камеры отсюда до Маршалл Кросс. Они ожидают, что я поеду по главным дорогам. Они будут следить за шоссе. Но я знаю эти леса. Я вырос, изучая каждую скрытую и забытую тропинку, которая ведет прочь от этого места. Я навязчиво прокладывал все пути к отступлению, даже не подозревая, что готовился к встрече с ней.

Я хватаю телефон и звоню Монти. Он отвечает после второго гудка.

— Позови Нико. — Я не жду, пока он заговорит. — Вы оба нужны мне здесь. Сейчас.

Пауза.

— Что за бардак мы устраиваем?

— Тот, что заставит суетиться федеральных агентов. — Я хожу по дому, собирая то, что мне нужно — наличные, одноразовый телефон, который я держу именно для таких случаев, как этот. Разум заполняется образами того, как она ждет, одна, моя. — Мне нужен хаос, Монти. Прекрасный, порочный гребаный хаос.

— Черт. — Он смеется, и я слышу в нем знакомое возбуждение. Вот почему мы друзья. Он понимает. — О каком размере идет речь?

— Достаточно большой, чтобы они подумали, что я схожу с ума. — Я снова проверяю мониторы. Еще какие-то фигуры между деревьями. Еще больше глаз наблюдают. Хорошо. — Заставьте их думать, что давление на меня подействовало. Что я готов сжечь все дотла.

— Ты же знаешь, что Нико захочет использовать настоящую взрывчатку.

— Что угодно, просто займите их, пока я не уйду. — Мое отражение ухмыляется мне в ответ из окна. — К тому времени, как они осознают свою ошибку, я уже буду далеко.

— Знал, что федералы не смогут вечно держать тебя вдали от нее.

— Она моя. — Эти слова звучат как молитва и смертельная угроза одновременно. Я провожу пальцами по засушенным розам под стеклом на столе, вспоминая, какой она была под моими руками. — И я разорву на части любого, кто попытается удержать ее от меня.

— Что тебе нужно?

Мой разум перебирает возможности, способы заставить их пожалеть о том, что они когда-либо думали, что могут разлучить ее со мной.

— Машина. Что-то, что невозможно отследить. Оставьте ее на заброшенной ферме Карсонов, а ключи под задним колесом. — Я изучаю мониторы, предвкушение горит в венах. — И мне нужно, чтобы вы устроили им шоу, которое они не забудут.

— Ты хочешь, чтобы мы взорвали все к чертям собачьим?

— Я хочу, чтобы вы заставили их думать, что я раздуваю дерьмо. — Улыбка становится шире, когда я представляю, как нахожу ее, наблюдаю, как она понимает, что я разрушил все, чтобы добраться до нее. — Покажите им сумасшедшего богатого мальчика, которого они ожидают. Сделайте так, чтобы это выглядело так, будто что-то внутри меня наконец сломалось.

Каждая секунда без нее подпитывает тьму, сжимающую мои внутренности. Я хочу выследить каждого агента, который прикасался к ней, который заставил ее бежать, который заставил ее прятаться. Я хочу разбирать их по частям, пока они точно не поймут, что они пробудили.

— Тридцати минут хватит?

— Пусть будет пятнадцать. Я хочу услышать их крики, прежде чем доберусь до линии деревьев.

Монти медленно выдыхает.

— Ты же знаешь, что за это они придут за тобой.

— Пусть попробуют. — Смех, который вырывается у меня, звучит не по-человечески. — Они понятия не имеют, что я сделаю, чтобы вернуть ее.

Она моя. Навсегда.

Я прохожу по дому, собирая то, что мне понадобится, прежде чем выхожу через заднюю дверь и углубляюсь в деревья, позволяя темноте поглотить меня целиком.

Пусть гоняются за своими призраками. Пусть думают, что подтолкнули меня к краю.

К тому времени, как они осознают свою ошибку, меня уже не будет.

А потом я покажу им, что именно происходит, когда кто-то пытается забрать то, что принадлежит мне.

Я иду, Балерина. Дождись меня.

Пора стать тем монстром, каким я ей нужен.

ИЛЕАНА

Три бессонные ночи истощили мои нервы. Все кажется слишком громким, слишком ярким. Мне нужно найти место, чтобы спрятаться, отдохнуть, как сказал Рен, прежде чем следующая ошибка решит мою судьбу.

Церкви. Круглосуточные закусочные. Места, где я смогу скрыться, по крайней мере на время.

Но в таких местах всегда находятся люди. Вопросы, доброжелательные незнакомцы, которые думают, что делают добро. Я не могу позволить себе благих намерений, не тогда, когда предупреждение Рена о неосторожности звучит все громче с каждым разом, когда веки опускаются. Я уже была неосторожна: слишком близко к библиотеке пользовалась телефоном-автоматом, слишком долго стояла на месте, волочила ноги, вместо того чтобы идти дальше.

Взгляд падает на церковный шпиль слева от меня, пронзающий послеполуденное небо. Убежище или роковая ошибка — я не могу сказать, но у меня нет другого выбора.

Я так устала.

Ноги сами несут меня вперед, прежде чем я успеваю принять решение, инстинкты преобладают над мыслями. С каждым шагом сердце бьется быстрее. Впереди вырисовывается церковь с заостренными арками, каменными стенами, выветренными временем и штормами. На табличке возле ступеней указано, во сколько будет проходить каждая служба.

Я игнорирую парадные двери, скольжу ближе к стенам и пробую боковые входы. Третий поддается, открываясь от легчайшего толчка в прохладную тишину. Запах расплавленного воска и старого дерева окутывает меня, когда я переступаю порог.

Витражи отбрасывают красные и синие тени на потертые скамьи. В воздухе повисает такая густая тишина, что она почти осязаема, и что-то внутри меня впервые за несколько дней расслабляется. Мои легкие наполняются, дыхание не сбивается, как это обычно бывает.

Меня притягивает задняя скамья, скрытая, но близко к выходу. Ноги подкашиваются, когда я опускаюсь на твердое дерево, тело слишком тяжелое, чтобы оставаться в вертикальном положении. Не важно, что скамейка врезается в позвоночник, что воздух холодный и неподвижный. Здесь безопаснее, чем снаружи.

Голова откидывается назад, слишком тяжелая, чтобы ее держать, и я закрываю глаза. Рен ждет меня в темноте, его лицо возникает за моими веками, ясное и живое. Низкий гул его голоса клубится во мне, как дым, заполняя все пустые места внутри.

Ты найдешь убежище. Я найду тебя.

Слова повторяются в голове, как колыбельная, когда темнота затягивает меня на дно.

Не знаю, сколько времени я провалялась в отключке, прежде чем скрип двери разбудил меня. Я резко сажусь, сердце колотится о ребра. Голова идет кругом, когда я осматриваюсь, паника пробирается под кожу.

Как долго я спала?

— Могу я вам чем-нибудь помочь? — Я вздрагиваю от голоса, поднимаю взгляд и вижу священника, стоящего в конце скамьи. Он старше, выражение его лица мягкое, но настороженное. Никакой подозрительности, просто спокойствие, которое кажется неуместным после последних нескольких дней.

— Я просто...

— Часовня всегда открыта для тех, кто ищет покоя. Тебе не нужно ничего объяснять.

Каждый инстинкт подсказывает мне бежать. Встать и уйти, прежде чем он вспомнит мое лицо, прежде чем начнет задавать вопросы, на которые я не смогу ответить. Но голос Рена снова звучит, ровный и настойчивый.

Тебе нужно выспаться, прежде чем совершать ошибки.

Я сглатываю, заставляя себя оставаться на месте.

— Спасибо. — Мой голос звучит грубо.

— В приходском зале есть кофе, если хочешь. И туалеты за той дверью. — Он жестом показывает, не подходя ближе, давая мне пространство. — Я отец Майкл, если тебе что-нибудь понадобится.

При упоминании кофе у меня текут слюнки, как и при мысли о настоящей ванной. Это слишком сильное искушение. Тепло. Тишина. Мгновение, чтобы отдышаться.

Отдохни, настаивает голос Рен. Подумай.

— Спасибо, — говорю я снова, неуклюже поднимаясь со скамьи. Ноги налились свинцом, тело ноет, когда я продвигаюсь вперед. — В какую сторону?

Он указывает на боковую дверь, затем уходит. Никакого давления, никаких вопросов, никаких подозрительных взглядов на мое очевидное бездомное состояние. Просто обычная доброта, предложенная добровольно.

Приходской зал встречает меня мягким светом и насыщенным ароматом кофе. Я двигаюсь к нему, как магнит, пар поднимается из кофейника ленивыми спиралями. Руки слегка дрожат, когда я наливаю кофе в кружку, тепло просачивается в пальцы. Первый глоток слишком горячий, обжигает все тело, но мне все равно. Он будит меня, рассеивает туман, застилающий мысли.

В ванной чисто, вода потрясающе холодная, когда я оплескиваю ее на лицо. Я оттираю грязь, которая, кажется, въелась в кожу, наблюдая, как она стекает в канализацию. Когда я смотрю в зеркало, девушка, смотрящая на меня, выглядит худой и бледной. Под глазами появились темные круги, но теперь мне дышится немного легче.

Вернувшись в часовню, я сажусь на ту же скамью, держа чашку кофе обеими руками. Моё тело немного расслабляется, мышцы ослабевают, когда я медленно делаю глоток. Впервые за несколько дней внешний мир превращается в ничто. Не нужно бежать. Не нужно прятаться. Только этот украденный момент тишины.

Рен найдет меня.

Голова снова откидывается назад, скамья слегка скрипит подо мной. Тяжесть усталости наваливается, но на этот раз я не сопротивляюсь. Я позволяю себе представить, как его голос обволакивает меня, словно броня.

Он идет. Я знаю, что идет.

Что будет дальше — я не знаю и мне всё равно. Пока достаточно просто ждать.

РЕН

Ночь взрывается.

Фейерверк пронзает воздух, взрываясь потоком красного и золотого. Он освещает небо, и на долю секунды я вижу все — линию ограждения, передвижение агентов, вспышку радиоприемника, мерцающую в темноте. Потом все исчезает, поглощенное ночью. Следует еще один взрыв, ближе, громче, сотрясающий землю, как военный барабан.

Я смеюсь про себя, представляя, как Нико где-то на дальнем краю участка воет, как маньяк, зажигая очередную спичку. Монти будет проклинать его, расхаживая с тем спокойным, закипающим напряжением, которое у него всегда возникает, когда что-то вот-вот пойдет наперекосяк. Но он будет следить, управляя каждым мерцанием света, каждым обманом. Он наш часовщик, заводящий шестеренки в этом хаосе, пока Нико зажигает предохранитель.

А я? Я — проблема, которую они никогда не предвидят.

Я иду по лесу легкими шагами. Лес теперь наполнен шумом. Визжит сигнализация, лают собаки, агенты кричат в рации, которые, как они думают, спасут их. Они не осознают, насколько далеко уже отстали.

Это не случайность. Это гребаный театр.

Монти и Нико дергают за ниточки, а я — грандиозный финал, ожидающий своего часа. У них есть агенты, вращающиеся кругами, преследующие несуществующие тени, в то время как реальная угроза — я - выходит прямо из парадной двери. Мне не нужно видеть, что происходит, чтобы знать, что все сработало. Я могу представить это идеально.

Нико будет с дикими глазами и ухмылкой, низко присев за камнем, щелкать зажигалками, как будто устраивает шоу. Он будет петь какую-нибудь глупую попсовую песню, что-нибудь случайное, потому что это то, что делает Нико, когда ему слишком весело.

Монти, с другой стороны, будет находиться где-то высоко, вероятно, глядя вниз на царящий хаос, скрестив руки на груди. Он будет говорить Нико, что он гребаный идиот, пока тот переворачивает другой датчик или перерезает провод, потому что, несмотря на все свои придирки, Монти преуспевает и в этом. У него это хорошо получается. Мы все такие.

Они отвлекают агентов, обманывают их огнем и шумом, а я — дьявол, вырвавшийся на свободу. Они меня не увидят. Они никогда не узнают, что я был здесь. К тому времени, как они поймут, меня уже не будет.

Я подхожу к машине именно там, где и ожидал, и беру ключи. Оказавшись на водительском сиденье, я достаю свой телефон.

— Да? — Отвечает Монти, перекрывая далекий вой фейерверков.

— Я у машины. Они у тебя?

— Они, да. Нико? Нет. — Раздается смех, прерываемый громким хлопком, затем вздохом. — Он только что взорвал гребаный баллон с пропаном.

— Конечно, он это сделал. — Я ухмыляюсь. — Есть травмы?

— Только из-за их гордости. Половина из них думает, что ты бежишь на восток. Другая половина даже не знает, где они сейчас. Ты молодец.

— Пусть так и будет.

— Ты псих. — Затем его тон меняется. — Рен, послушай. Это не просто копы. Они хорошо обучены.

— Хорошо. — Мой голос становится жестче. — Тогда они поймут, что это значит, когда проиграют.

Он на секунду замолкает.

— Ты сумасшедший. Ты знаешь это, да?

— Я в курсе.

Он все еще смеется, когда я заканчиваю разговор. Двигатель машины оживает, низкий и ровный, и я нажимаю на газ и выезжаю на скрытую дорогу.

Фары прорезают темноту, освещая только то, что находится прямо передо мной. Деревья проносятся мимо, тени перетекают одна в другую. Звук двигателя сливается с отдаленными хлопками фейерверков, которые Нико все еще запускает в небо.

Все идет по плану.

Агенты думают, что знают меня. Они думают, что я безрассуден, молод и неуправляем. Но они не понимают, что происходит на самом деле. Это не безрассудство. Это стратегия.

Я крепче сжимаю руль, кожа скрипит под давлением.

Я мысленно вижу ее лицо. То, как она смотрит на меня, как она видит меня. Она не боится. Больше нет. Это в прошлом. Я тот, кто сейчас теряет контроль. Потому что она важна так, что я не знаю, как с этим справиться. И сегодня вечером я докажу, что зайду так далеко, как потребуется, чтобы никто не заставлял ее делать то, чего она больше никогда не захочет делать.

Она понятия не имеет, какую власть имеет надо мной. Она нужна мне, и эта потребность управляет каждым гребаным ударом моего сердца, каждым вздохом, который я делаю.

Монти и Нико рискуют всем ради меня сегодня вечером, потому что я попросил их об этом. Им не нужны подробности, они здесь, потому что нужны мне. Они могут не понимать почему, но они поддерживают меня, потому что мы такие. Но предупреждение Монти эхом отдается в моей голове.

Это не просто копы.

Я точно знаю, с чем мы имеем дело. Они профессионалы, хорошо обученные, настойчивые. Но я потратил годы на то, чтобы научиться манипулировать людьми, контролировать ситуации в своих интересах. У них может быть численность и ресурсы, но у них нет того, что есть у меня.

Абсолютный фокус.

Одержимость.

Я сильнее давлю на газ, и машина рвется вперед. Дорога впереди петляет, свет фар прорезает черноту. Адреналин струится по венам, горящий огонь, который держит меня начеку, каждый нерв на взводе. Каждое мгновение приближает меня к ней.

Агенты будут ломать голову, пытаясь понять, что происходит, предугадывая мой следующий шаг. Но у них не получится. Они будут слишком поглощены тушением пожаров — в прямом и переносном смысле. Монти и Нико позаботятся об этом. К тому времени, когда они всё поймут, будет слишком поздно — она уже вернётся туда, где ей самое место.

Со мной.

Ее лицо снова всплывает в мыслях, то, как ее губы приоткрылись от удивления, когда я заговорил с ней в первый раз, то, как она смотрела на меня, словно пыталась разгадать меня. Мне нужен этот взгляд.

И да поможет Бог любому, кто встанет у меня на пути.

Агент Миллер и его люди не знают, с кем имеют дело. Они думают, что я просто влюбленный дурачок.

Они ошибаются.

Я Рен Карлайл. И я разнесу их мир на части, прежде чем позволю прикоснуться к моему.

ИЛЕАНА

Дверь со скрипом открывается, этот звук прорезает тишину часовни. Мышцы напрягаются, сердце колотится, когда за мной следует слабое эхо шагов. Мой разум немедленно перескакивает к наихудшему сценарию. Агент Миллер или один из его людей нашли меня. Но мысль изворачивается, и в нее проскальзывает что-то еще... тоска.

Что, если это Рен? Что, если эти шаги принадлежат ему?

Тоска по нему почти невыносима, настолько сильна, что у меня перехватывает дыхание. Но это отец Майкл, его фигура появляется из маленькой комнаты за алтарем. Напряжение покидает мое тело. Это всего лишь он, совершающий свой обход. Ни Рена, ни агента Миллера. Никто не пришёл за мной. По крайней мере — пока.

— Еще кофе? — Его голос мягкий, спокойный, в нем чувствуется теплота, которая кажется неуместной в холодной, неумолимой тишине. Он слегка приподнимает кофейник, и до меня доносится слабый аромат жареных зерен.

Я колеблюсь, затем киваю, протягивая свою чашку. Он молча наливает, его твердая рука наполняет ее, прежде чем он выпрямляется. Действие такое простое, такое обыденное, но у меня сжимается горло. Я тяжело сглатываю, сохраняя нейтральное выражение лица.

— Благодарю вас.

Он кивает в ответ, его шаги затихают на заднем плане, когда он идет по проходу. Я подношу кофе к губам. Это дает мне возможность сосредоточиться на чем-то, помимо тишины.

Часовня почти пуста, слабый свет от алтарных свечей едва достигает краев помещения. Их свечение отбрасывает длинные тени на каменный пол, отчего резьба на стенах кажется живой. Я нахожусь здесь часами, иногда дремля, в основном просто наблюдая за световыми узорами на стенах.

Рен сказал мне найти безопасное место, что я и сделала. Его голос по телефону был твердым, командным.

Ты найдешь убежище. Я найду тебя.

Я крепче сжимаю кружку, тепло заземляет меня, когда мои мысли по спирали возвращаются к нему. Рен умеет втягивать все в свою орбиту, ставить себя в центр каждой мысли, каждого решения.

Звук новых шагов привлекает мое внимание. Люди входят в часовню, их голоса звучат тише, когда они усаживаются на скамьи впереди. Женщина поправляет шарф быстрыми и точными движениями, в то время как пожилой мужчина ненадолго опускается на колени в молитве, прежде чем занять свое место.

Начинает играть орган, его низкие ноты прокатываются по пространству подобно приливу. Звук нарастает, заполняя комнату по мере того, как прибывает все больше людей. Небольшая паства непритязательна, заурядна. Я натягиваю капюшон пониже, еще глубже забиваясь в угол скамьи. Чем меньше внимания я привлекаю, тем лучше. Руки крепко сжимают кружку, только ее тепло не дает моим пальцам дрожать.

Отец Майкл выступает вперед, его голос возвышается над мягким гулом органа.

— Добро пожаловать. — Его голос нежный, вкрадчивый, но он доносится до каждого уголка комнаты. — Давайте начнем.

За его словами следует гимн, и голоса прихожан сливаются в мелодию, которая звучит почти скорбно. Я не присоединяюсь. Просто сижу, слегка склонив голову, пока музыка льется вокруг — и сквозь — меня, не оставляя следа. Она не задевает меня. Я не для этого здесь. Я здесь потому, что мне больше некуда идти.

Следом — проповедь, чтение из Библии, а затем молитвы. Произнесенные вполголоса слова поднимаются и опускаются в ритме. Голос отца Майкла уверенный, спокойный, но я не вслушиваюсь в смысл. Что-то о свете во тьме, об убежище во времена испытаний. Я пытаюсь позволить этому ритму успокоить меня, но не получается. Я слишком остро чувствую людей вокруг: их движения, взгляды. Я еще глубже вжимаюсь в тень, желая исчезнуть.

Орган снова оживает, голоса повышаются в новом гимне. Произносятся новые слова, а затем прихожане начинают двигаться. Скрип дерева, мягкое шарканье ног наполняют воздух, когда люди встают и собираются уходить. Некоторые останавливаются у двери, их голоса приглушены, когда они прощаются с отцом Майклом. Я не двигаюсь, едва дышу. Жду, пока закроется последняя дверь, пока звук шагов полностью не стихнет, а затем выдыхаю.

Как только часовня опустела, я ставлю кружку на скамью рядом со мной. Свечи на алтаре мерцают, их свет ровный, но тусклый.

Рен идет. Я знаю это с уверенностью, которая не оставляет места сомнениям. Он сдержит свое обещание. Он сказал мне оставаться в безопасности, и я это сделала. Теперь осталось только дождаться, когда он найдет меня.

Эта мысль не успокаивает — в ней только предвкушение и напряжение, от которых не избавиться. Я бросаю взгляд на дверь, почти ожидая, что она откроется. Этого не происходит, но на мгновение я позволяю себе представить, как он приходит. Дверь открывается, его присутствие заполняет комнату. Я почти чувствую его руки на себе, его губы на моей коже. По телу пробегает дрожь, пульс учащается от одной только мысли об этом.

Рену не нужно быть здесь, чтобы поглотить меня. Он уже под моей кожей, вплетен в каждый вздох, в каждую мысль.

Иногда спасение приходит в образе ангела с крыльями. Мое же — носит улыбку дьявола. И, может быть... только может быть, меня это устраивает.

РЕН

Окраины Маршалл Кросс вырисовываются на фоне ночного неба. Уличные фонари время от времени мигают, отбрасывая слабые ореолы, которые едва касаются тротуара. Кажется, что все это место затаило дыхание, и я тоже.

Два с половиной часа езды. Два с половиной часа ничего, кроме звука двигателя и боли в груди. Каждая секунда кажется вечностью, давление нарастает, скручивая все туже и туже, пока я не оказываюсь на грани срыва. Где-то в этом лабиринте она ждет меня.

Моя балерина.

Ее образ — измученной, напуганной, едва держащейся на ногах — запечатлелся в моих мыслях с тех пор, как она позвонила мне. Ей не следовало так убегать. Ей не следовало прятаться. Охота не должна быть такой. Она должна быть направлена на создание предвкушения, желания, на превращение страха в потребность. Но миру наплевать на то, что должно быть, и единственное, что сейчас имеет значение, — это найти ее до того, как они снова смогут забрать ее у меня.

В поле зрения появляется церковный шпиль, и меня охватывает облегчение.

В большинстве церквей есть незапертые боковые входы.

Это то, что я ей сказал. Тихое, неприметное убежище, которое никому и в голову не придет обыскивать.

Я глушу двигатель и позволяю тишине окутать меня. Парковка почти пуста, за исключением единственной машины, вероятно, священника. Мои пальцы сжимают руль, прежде чем я заставляю себя отпустить его. Любой, кто посмотрит в окно, увидит абсолютное спокойствие на моем лице, но под поверхностью все горит. Потребность увидеть ее, прикоснуться к ней, убедиться, что она все еще цела, — это буря, бушующая внутри меня.

Телефон жужжит, когда я выхожу из машины, но я не проверяю его, пока не оказываюсь у двери.

ИЛЕАНА

Машина Рена рассекает темноту, фары освещают пустую дорогу. Моя голова прислоняется к окну, слабая вибрация двигателя почти гипнотизирует, погружая меня в странное состояние между бодрствованием и сном. Дело не только в последних трех днях бега. Освобождение от всего, за что я так долго цеплялась: от бесконечной настороженности, от вечной готовности, от животной потребности выживать. Теперь, когда я не одна... когда мне больше не нужно быть начеку — мое тело будто рушится под тяжестью собственного облегчения.

— Когда ты ела в последний раз? — Голос Рен пробивается сквозь туман в моей голове.

Вопрос повисает в воздухе, прежде чем добирается до моего сознания. Я медленно поворачиваю голову, чтобы посмотреть на него. Он не отвлекается от дороги — сосредоточен, руки крепко сжаты на руле. Я заставляю губы шевелиться.

— В церкви был суп. — Слова даются с трудом.

Он кивает, не настаивая на большем. Я откидываюсь на спинку сиденья, тепло машины медленно снимает напряжение, которое так долго удерживало меня в вертикальном положении. Глаза закрываются, но разум отказывается останавливаться. Воспоминания все еще здесь, они тянут меня обратно в переулки, пропахшие мочой, к торговым автоматам, проглатывающим мятые купюры, к моему сердцу, колотящемуся от незнакомых звуков.

Рука Рена опускается на мою ногу, и это простое прикосновение расслабляет меня еще больше. Я то проваливаюсь в бессознательное состояние, то вновь возвращаюсь, ловя фрагменты происходящего: заброшенная фабрика, ряды затененных складов, грохот далекого поезда, фоновый шум — на фоне единственной мысли: я наконец-то могу перестать бежать.

Машина замедляет ход, гравий хрустит под шинами, и мое тело дергается, инстинкт заставляет меня выпрямиться. Над мотелем мерцает вывеска, слабо жужжат неоновые буквы. Рен паркует машину и тянется к двери.

— Подожди. — Слово вырывается само собой. Мои пальцы хватаются за край его рубашки. — Куда ты идешь?

Он делает паузу, одна рука на дверной ручке, взгляд находит мой.

— Нужно снять комнату. Оставайся здесь.

Я заставляю себя отпустить его рубашку, у меня сжимается горло. Он бросает на меня последний взгляд, затем выходит. Дверь со щелчком закрывается за ним, оставляя меня одну.

Я сажусь прямее, глаза прикованы к его фигуре, когда он пересекает стоянку по направлению к офису мотеля. Есть что-то необычное в том, как он ведет себя, как будто ему принадлежит каждое пространство, в которое он входит. Когда он заходит внутрь и скрывается из виду, я прижимаю ладонь к прохладному стеклу окна, не отрывая взгляда от двери.

Секунды кажутся часами. Я считаю до пяти, затем до десяти. Я говорю себе, что он вернется, но мое быстро бьющееся сердце не слушается.

Когда дверь снова открывается, на меня обрушивается головокружительное облегчение. Он выходит, слегка наклонив голову, как будто проверяет местность, прежде чем направиться обратно к машине. Его присутствие снова заполняет пространство, когда он открывает пассажирскую дверь, слабый аромат его одеколона приносит с собой уверенность.

— Наша комната на втором этаже.

Он помогает мне выбраться, его рука обвивается вокруг талии, придерживая меня, когда ноги угрожают подкоситься. Подъем по лестнице — невыполнимое испытание, каждый шаг — проверка того, сможет ли мое тело продолжать двигаться. Я прислоняюсь к нему, позволяя принять большую часть моего веса.

Комната простая, но чистая. Кровать с аккуратно заправленным одеялом. Маленький столик с двумя стульями. Ванная комната с бледно-желтым светом, льющимся из открытой двери. Ничего особенного, но этого достаточно, чтобы у меня ослабли колени. Я стою в дверном проеме, пытаясь осмыслить это — нормальность, почти непривычную после нескольких дней выживания.

— Сначала прими душ. — Рука Рена ложится мне на спину, направляя в сторону ванной.

Он останавливается в центре маленькой комнаты, снимая с меня толстовку.

— Позволь мне помочь.

Он опускается на колени, чтобы развязать мои шнурки, и я закрываю глаза. Я не могу смотреть на него. Я не знаю, как переварить эту версию Рена, который не давит, не дразнит, не находит способов проникнуть мне под кожу. Его руки двигаются без колебаний, и он больше ничего не говорит.

К тому времени, как он выпрямляется, я стою босиком, джинсы сброшены на пол, и мое тело чувствует себя легче с каждым снятым слоем.

— Я схожу за едой, пока ты примешь душ.

Мои глаза открываются, нарастает паника.

— Нет! — Одно-единственное слово несет в себе весь страх, который я пыталась похоронить. Моя рука взлетает, хватаясь за него. — Не оставляй меня.

Его взгляд встречается с моим. Мускул напрягается на его челюсти, когда он смотрит на меня. Его рука тянется к карману. Он достает маленький сотовый телефон и протягивает его мне.

— Мой номер уже записан в нем. Если я тебе понадоблюсь, позвони. — Его голос смягчается, но тон остается твердым. — Я вернусь до того, как ты закончишь. Чуть дальше по дороге есть ресторанчик с едой на вынос.

Я беру телефон.

— Обещаешь?

Его рука движется к моему лицу, обхватывая челюсть и приподнимая голову. Его большой палец скользит по губам.

— Да.

Дверь со щелчком закрывается за ним. Я смотрю на телефон в своей руке, пальцы дрожат, когда я провожу по его краям.

Он вернется. Я должна в это верить.

Сначала душ обжигает, но я позволяю теплу проникает в мои мышцы, ослабляя напряжение, которое держало меня в плену несколько дней. Вода становится мутной, омывая меня, унося с собой грязь трех дней бегства. К тому времени, как я выхожу, мое тело чувствует себя непривычно чистым и теплым, я надежно обернута полотенцем.

Когда я открываю дверь ванной, комнату наполняет аромат еды. Желудок переворачивается в ответ, напоминая о том, как много времени прошло с тех пор, как я ела что-либо с настоящим содержанием жира. Рен сидит за столом, перед ним открыты два пакета с едой навынос. Его глаза находят мои, и что-то меняется в выражении его лица. Удовлетворение или, может быть, облегчение.

— Я принес тебе кое-что из одежды. — Он кивает в сторону кровати, где стоит сумка. — Несколько вещей, которые я прихватил по пути к выходу.

Я подхожу к кровати и открываю сумку. Спортивные штаны, мягкая черная футболка и толстовка с капюшоном. Его слабый аромат нежно витает в тканях, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не зарыться носом в них.

— Иди поешь.

Я возвращаюсь туда, где он ждет, и опускаюсь на стул. Он пододвигает ко мне контейнер с едой навынос.

От первого укуса по мне разливается тепло. Еда простая, но вкусная, и мое тело реагирует на нее, каждый кусочек облегчает ноющую боль в животе.

— Хорошо. Продолжай.

Когда съедаю столько, сколько могу, я откидываюсь назад, баюкая чашку горячего шоколада, которую он ставит передо мной. Я смакую каждый глоток, сладкий вкус успокаивает остаточную панику, все еще таящуюся на задворках моего сознания.

Когда я ставлю ее на стол, он встает.

— В кровать.

Я забираюсь под простыни и только тогда снимаю полотенце, бросая его на пол. Подушка под моей головой мягкая. Я должна задаться вопросом, почему не боюсь быть обнаженной с ним в комнате, почему его присутствие ощущается как безопасность, а не опасность.

— Ты останешься?

— Я не собираюсь никуда уезжать.

Кровать сдвигается, когда он вытягивается рядом со мной. Его рука ложится мне на талию, пальцы медленно, лениво вырисовывают узоры на животе. Я закрываю глаза. Напряжение, которое держало меня несколько дней, наконец отступает, и я испускаю долгий вздох, прижимаясь к теплу его тела.

Впервые за целую вечность я чувствую, что нахожусь там, где должна быть.

РЕН

Она засыпает почти мгновенно, ее тело сдается после трех дней без отдыха. Я обнимаю ее за талию, проверяя сообщения.

ИЛЕАНА

Я медленно просыпаюсь, мое тело погружается в непривычный комфорт настоящей кровати. Мягкие простыни ласкают кожу так, что я осознаю тот факт, что под ними я обнажена. Здесь нет ни холодного пола, ни ветра, обжигающего кожу. Воздух неподвижен, достаточно спокоен, чтобы заставить задуматься, не сплю ли я.

Где я?

Затем меня окутывает его запах — дорогой одеколон, смешанный с чем-то более темным. Тот аромат, который впитывается в кожу и остается там. Очень похож на человека, который им пользуется. Воспоминания нахлынули головокружительной волной. Бесконечная поездка сквозь ночь, шорох шин на дороге, отчаянная усталость, давящая на мои кости. Мотель казался миражом после нескольких дней, проведенных в бегах. А душ, эта простая роскошь с горячей водой и настоящим мылом, чуть не заставил меня расплакаться.

И он. Всегда он.

Его рука тяжело лежит на моей талии, удерживая меня, его грудь прижата к моей спине, согревая даже сквозь остатки сна. С каждым вдохом я все глубже впитываю его запах. Мои мышцы ноют, боль от погони смешивается с чем-то другим — с чем-то большим. Вес его ладони, жар его кожи, властный изгиб пальцев на моем бедре… всё это пробуждает нечто, дремлющее под усталостью. Ноющий голод, который усиливается с каждым ударом моего сердца.

Я слегка сдвигаюсь, проверяя его хватку. Его рука мгновенно сжимается, впиваясь пальцами в кожу. Теплое дыхание касается моего затылка. Оно меняется — становится глубже, медленнее. Он проснулся. Пульс учащается от осознания того, как его тело прижато к моему. Каждое нервное окончание пробуждается.

— Не двигайся. — Его голос похож на рычание, низкое и грубое. В нем есть резкость, которая дает понять, что он уже некоторое время не спит и ждет. Слушает мое дыхание. Наблюдает.

Меня охватывает трепет.

Он наблюдал за мной.

Мысль о том, что он лежал здесь, не сводя с меня глаз, пока я спала, заставляет мои вены гореть. Мне нужно его увидеть. Мне нужно почувствовать на себе этот пристальный взгляд.

Я снова перемещаюсь, извиваясь в его объятиях, пока не оказываюсь лицом к нему. Комната окутана тенями, только мягкий серый свет раннего рассвета пробивается сквозь занавески. Черты его лица частично скрыты, но глаза ловят тусклый свет и блестят. В них читается голод, темный, опасный, ненасытный.

— Как долго я спала? — Мой голос срывается, горло сжимается от необходимости сократить расстояние между нами.

— Шесть часов. — Его пальцы скользят по моей челюсти, обманчиво мягкие. — Тебе это было нужно. Три дня бега утомили бы любого.

Отсутствие эмоций в его тоне обрывает что-то внутри меня. Всегда такой точный. Такой идеально сдержанный. Даже когда он заявлял на меня права, когда ломал все стены, которые я возвела, каждую защиту, он всегда железной хваткой держал свои эмоции под контролем.

Но теперь... теперь я не та испуганная девушка, которая пролила на него апельсиновый сок. Я не просто призрак, пытающийся исчезнуть. Я даже не отчаявшийся беглец, ищущий убежища.

Я сокращаю расстояние между нами и касаюсь его губ.

Он отвечает мгновенно: его рука запутывается в моих волосах, губы накрывают мои. Он берет контроль над поцелуем — властный, жадный — но на этот раз я не сопротивляюсь.

Это мой выбор.

Мне нужно, чтобы он знал, что я больше не просто подчиняюсь ему. Я хочу этого. Хочу его.

Я впиваюсь зубами в его нижнюю губу, прикусывая достаточно сильно, чтобы вызвать рычание из его груди. Его пальцы сжимаются, откидывая мою голову назад, но я упираюсь ему в грудь. Он смягчается, перекатывается на спину, притягивая меня к себе.

Я оседлала его живот, содрогаясь от того, как ощущается обнаженная кожа подо мной. Я откидываюсь назад, наслаждаясь тем, как напрягается его челюсть.

— Ты играешь в опасную игру, Балерина. — Его голос наполнен мрачными нотками, которые когда-то пугали меня, но теперь от них по спине пробегают мурашки иного рода.

— Никаких игр. — Мои руки прижимаются к его груди, ощущая под своими ладонями учащенное сердцебиение. Я снова прижимаюсь к нему, на этот раз медленнее, наслаждаясь тем, как темнеют его глаза. — Больше никаких манипуляций. Больше никаких угроз.

Его хватка на моих бедрах усиливается. Скоро там появятся синяки. Его отпечатки пальцев. Его собственность.

— Будь осторожна в своих желаниях.

— Или что? — Мои пальцы скользят по его груди, следуя линиям мышц. Они напрягаются от моего прикосновения. — Что ты будешь делать, Рен? Ты накажешь меня? Заставишь меня плясать под твою дудку? Запечатлишь каждую капитуляцию, как делал это в танцевальном зале?

В его глазах появляется опасный огонек. Хватка усиливается, но он лежит неподвижно.

Наблюдает. Ждет.

— Ты провел последние три дня, разыскивая меня, — шепчу я, наклоняясь ближе, пока мои губы не касаются его уха. — Устроил отвлекающий маневр. Расставлял каждую деталь по местам. — Мой голос понижается, становится поддразнивающим. — Думаю, пришло время тебе позволить мне взять инициативу в свои руки.

Его смех мрачен.

— Ты думаешь, что сможешь справиться со мной?

Я откидываюсь назад, выпрямляю позвоночник и завожу руки за спину. При этом движении моя грудь приподнимается, ноги раздвигаются шире. Его взгляд скользит по мне, медленный, пожирающий. На его челюсти напрягается мускул.

— Знаешь, что я думаю... — Я провожу руками по своей груди, вниз по животу, между ног, наблюдая, как его глаза сужаются. — Думаю, тебе нравится, что я нарушаю твои планы. — Я погружаю один палец в себя, затем прижимаю его к его губам.

Его язык высовывается, облизывает подушечку моего пальца, и рычание вырывается из глубины его тела. Его руки двигаются, скользя по моим ребрам, обхватывая грудь, дразня соски, прежде чем двигаются дальше. Я выгибаюсь навстречу прикосновениям, моя кожа горит там, где проходят его пальцы.

— Моя прелестная Балерина. — Он садится, его рука запутывается в волосах, другая проводит огнем по моей коже. — Ты всегда меня удивляешь. Всегда нарываешься на крайности.

— Больше не твоя испуганная маленькая девочка-призрак. — Я прижимаюсь бедрами к нему, к его возбуждению, наслаждаясь шипением его дыхания. — Не та, кого можно посадить в клетку или контроли...

Его губы прижимаются к моим, заглатывая слова. В том, как он целует меня, нет ничего нежного. Есть только потребность, обладание, голод. Его зубы прикусывают мою нижнюю губу. Медный привкус крови попадает на язык, и это вызывает во мне волну желания.

— Если это то, чего ты хочешь, пути назад нет. — Его зубы впиваются в мое горло, его слова вибрируют на моей коже.

Я вонзаю ногти ему в позвоночник, запрокидывая голову. Следующее, что я помню, — мир вращается, и я оказываюсь на спине, Рен надо мной, его вес придавливает меня к кровати. Он опирается на одну руку, уставившись на меня диким взглядом на секунду, прежде чем его взгляд меняется. Я слежу за тем, как он тянется к сумке у кровати. Когда он достает фотоаппарат, у меня перехватывает дыхание.

Он ничего не говорит, просто смотрит на меня в ожидании. Это безмолвный вопрос — проверка доверия. Камера всегда была его оружием, способом утвердить свою власть, запечатлеть меня в моменты капитуляции.

Я сглатываю, облизываю губы и киваю. Его глаза темнеют, и голодная улыбка растягивает его губы, когда он поднимает камеру. Щелкает затвор, и этот звук вызывает во мне дрожь адреналина.

— Моя. — Его голос похож на рычание, камера снова щелкает. — Каждый дюйм. Каждый вздох. Каждая частичка тебя.

Его свободная рука скользит вниз по моему телу, пальцы грубые и собственнические. Вспышка освещает мою кожу, его прикосновение клеймит меня. Тело выгибается навстречу ему, желая большего. Контраст холодного объектива и его горячих прикосновений стирает грань между страхом и желанием.

Его пальцы скользят по моему бедру, камера слегка наклоняется, пока он запечатлевает, как я дрожу под ним, как я обнажена. Страха не осталось. Просто неумолимый, ноющий голод.

— Ты хочешь контроля, Балерина? — Его голос низкий, хриплый, его рука движется ниже, кончики пальцев скользят по моему бедру. — Тогда давай, покажи мне, чего ты хочешь.

Я хватаю его за волосы, притягивая его рот к своему. Поцелуй неистовый, языки переплетаются, и камера выпадает из его руки. Он обхватывает пальцами мое горло, сжимая его достаточно сильно, чтобы у меня закружилась голова.

Его хватка, его вес, то, как он смотрит на меня, как будто я единственное, что имеет значение... Это заставляет все остальное исчезнуть.

— Скажи мне, что ты хочешь меня.

Я не отвечаю. Его пальцы сжимаются сильнее.

— Скажи мне.

Мои губы растягиваются в улыбке, я затаила дыхание.

— Заставь меня.

Его смех темный, грубый, вибрирующий в моей груди.

— О, моя храбрая маленькая Балерина. Давай посмотрим, сколько времени мне понадобится, чтобы заставить тебя умолять.

РЕН

Я заявляю права на ее рот, поглощая стоны. Мой вес придавливает ее к кровати, тяжелый и неумолимый, моя нога раздвигает ее ноги, пока она не оказывается широко раскрытой подо мной. Рука крепко сжимается вокруг ее горла, большой палец касается бешено бьющегося пульса. Ее вздох сдавленный, отчаянный, когда ее тело инстинктивно выгибается, предлагая себя мне.

Я отрываю свой рот от ее рта, провожу языком по ее подбородку, мои зубы задевают ее кожу, когда я спускаюсь вниз по шее. Ее дыхание сбивается, грудь вздымается, и я прикусываю нежную линию ее горла достаточно сильно, чтобы заставить ее вскрикнуть. Свободной рукой я сжимаю ее бедро, удерживая на месте, пока она извивается подо мной. Это не сопротивление, а молчаливая мольба о большем.

У нее перехватывает дыхание, когда мои зубы находят ее ключицу, затем опускаются еще ниже, покусывая изгиб ее груди. Я хватаю зубами сосок, прикусывая до тех пор, пока ее вздох не превращается в шипение, ее руки вцепляются в мои плечи.

— Лежи спокойно, — рычу я, слова вибрируют на ее коже. Моя рука сжимается вокруг ее горла, всего на мгновение перекрывая доступ воздуха, заставляя ее сосредоточиться на мне.

Я двигаюсь ниже, мои зубы погружаются в нежную плоть под грудью. Ее тело дергается, вырывается еще один сдавленный вздох, но я не сдаюсь. Моя свободная рука грубо скользит по ее телу, сжимая бедра, талию, ребра. Каждое прикосновение оставляет след, синяки, которые она будет носить несколько дней.

— Умоляй меня.

Ее губы приоткрываются, дыхание становится неровным, но вместо мольбы она улыбается — слабый намек на бунт, но этого достаточно, чтобы разжечь огонь, бушующий внутри меня.

Мои зубы глубже впиваются в кожу. Ее тело извивается подо мной. Хватка на горле становится еще сильнее, перекрывая доступ к воздуху, заставляя ее чувствовать только меня.

— Умоляй. — Мой голос становится мрачнее, грубее.

Ее грудь поднимается, когда она пытается вдохнуть. Губы шевелятся, но с них не слетает ни звука.

— Недостаточно хорошо, Балерина. — Я отпускаю ее горло ровно настолько, чтобы у нее вырвался отчаянный вздох, в то время как другая моя рука движется ниже, пальцы находят ее клитор. Я двигаю ими медленными, мучительными кругами, дразня ее, подталкивая ближе к краю и удерживая там.

Ее бедра прижимаются ко мне, пытаясь заставить меня прикоснуться к ней там, где она больше всего этого хочет. Я снова сжимаю ее горло.

— Пожалуйста.

— Громче. — Мои пальцы нажимают сильнее, быстрее, прежде чем ослабить хватку ровно настолько, чтобы заставить ее разочарованно всхлипнуть.

Ее тело выгибается дугой, ногти впиваются мне в спину, пока она пытается обрести дар речи.

— Пожалуйста, Рен, — выдыхает она.

— Все еще недостаточно хорошо. — Я убираю руку, и она издает отчаянный звук, ее тело изгибается, как будто хочет последовать за мной.

— Пожалуйста, — плачет она, и слово срывается с ее губ. — Пожалуйста, ты мне нужен. Пожалуйста.

Звук ее ломки, ее капитуляции — чистый огонь, бегущий по моим венам. Она моя. Полностью. Бесспорно.

— Хорошая девочка.

Моя рука снова находит ее горло, и я засовываю в нее два пальца. Она тут же сжимается вокруг меня, когда ее крики переходят в стоны, и впивается ногтями в спину. Острая боль овладевает мной в тот момент, когда она извивается подо мной, ее бедра двигаются навстречу каждому толчку руки. Ее стоны становятся громче, тело дрожит, когда я сжимаю пальцы.

— Не останавливайся. О боже, пожалуйста, Рен, не останавливайся.

Ее отчаяние подобно наркотику, каждый звук затягивает меня все глубже. Я толкаюсь сильнее, быстрее, пока ее тело не содрогается, а крики не превращаются в отрывистые стоны.

Когда она оказывается на самом краю, я убираю руку. Она всхлипывает, ее бедра приподнимаются, словно пытаясь поймать ускользающее наслаждение.

— Пока нет.

Я хватаю ее за бедра и широко раздвигаю их, затем наклоняюсь, чтобы обхватить пальцами свой член. Я направляюсь к ее киске, потираю головкой члена ее клитор, дразня ее.

— Скажи мне, что ты этого хочешь.

— Я хочу тебя. — Ее голос хриплый от желания. — Я хочу тебя. Не останавливайся. Пожалуйста... не останавливайся.

Я вхожу в нее одним плавным движением, погружаясь по самую рукоятку. Ее крик срывается на вздохи, ноги обхватывают мою талию, пока я задаю мучительный ритм. Каждый толчок поднимает ее выше, тело прижимается к моему, пока она извивается подо мной.

Ее крики переходят в стоны. Ногти впиваются в мои плечи. Прежде чем окончательно потерять себя, я беру камеру, чтобы запечатлеть ее капитуляцию. Щелкает затвор, вовремя запечатлевая ее экстаз: приоткрытые губы, раскрасневшиеся щеки, маленькие твердые соски, то, как выгибается ее тело.

Это все мое.

Вид, звук, ощущение того, как она тащит меня за собой, вырывает воздух из моих легких. Прежде чем кончить, я выхожу из нее и становлюсь на колени между ее ног.

— Раздвинь ноги.

Я снова тянусь к фотоаппарату, щелкаю затвором, запечатлевая каждую деталь. Румянец на ее коже. Напряжение в ногах.

— Потрогай себя.

Ее ресницы трепещут, но рука скользит между ног, пальцы дразнят набухший клитор. Дыхание сбивается, ее клитор чувствителен, но она поглаживает его по кругу, погружает пальцы внутрь себя, глаза прикованы к моему лицу. Камера щелкает снова, запечатлевая ее в движении, нарастающее удовольствие по мере того, как откликается ее тело.

— Посмотри на меня.

Ее взгляд встречается с моим, ее прежний вызов сменяется доверием, потребностью. Щелкает затвор, увековечивая ее капитуляцию.

— Встань с кровати. На колени. Открой рот.

Объектив идеально фиксирует ее — движущуюся, стоящую на коленях, ожидающую. Моя рука сжимается в ее волосах, оттягивая голову назад, когда щелкает затвор. Звук прорезает тишину, отдаваясь эхом, как обещание.

— Открой пошире.

Губы приоткрываются еще больше. Я поднимаю камеру, затвор снимает ее именно такой — предлагающей мне воспользоваться ее ртом.

— Хорошая девочка. — Я откладываю камеру в сторону и наклоняюсь, чтобы провести большим пальцем по ее нижней губе. — Ты знаешь, чего я хочу.

Ее глаза сияют пониманием, когда она наклоняется вперед, язык высовывается, чтобы попробовать меня на вкус. Прикосновение легкое, дразнящее, и я крепче сжимаю волосы, протискиваясь между ее губ.

— Не дразни, — рычу я, другая моя рука перемещается к затылку, чтобы удержать ее на месте. — Покажи мне, как сильно ты этого хочешь.

Она подчиняется, ее рот обволакивает мой член, когда она наклоняется, принимая еще глубже. Ее губы сжимаются, язык кружит так, что у меня перехватывает дыхание. Я наблюдаю за ней, каждое мимолетное движение, каждая перемена в выражении ее лица запечатлеваются в моей памяти.

— Посмотри на меня, — требую грубым голосом.

Она поднимает взгляд, щеки впадают, когда она сосет сильнее. От этого зрелища меня обдает жаром, хватка на волосах усиливается, когда я направляю ее — сначала медленно, прежде чем я теряю терпение и притягиваю ближе, проникая глубже в ее рот.

В ее глазах стоят слезы, дыхание сбивается, когда она пытается взять весь мой член. Звук грубый, надломленный, и это подталкивает меня ближе к краю. Мои бедра двигаются в такт с ней, контроль ускользает, когда она отдается мне целиком.

— Возьми его. Каждый дюйм. Не останавливайся.

Ее руки сжимают мои бедра для равновесия, глаза не отрываются от моих, слезы текут по ее щекам.

— Ты чертовски совершенна.

На мгновение ее темп замедляется, и я ослабляю хватку ровно настолько, чтобы она отстранилась и набрала полную грудь воздуха. Ее губы припухли, лицо покраснело, но она не останавливается. Просто делает пару вдохов, а затем снова втягивает член в рот.

Напряжение нарастает, мое тело напрягается, пока я балансирую на краю. Я тяну ее назад, поднимая ее лицо, чтобы встретиться взглядами.

— Пока нет. — Я скольжу большим пальцем по кончику члена, покрывая его преякулятом, затем размазываю его по ее губам. — Я хочу большего.

Поднимая ее на ноги, мои руки грубо сжимают бедра, я веду ее обратно к кровати и толкаю на нее. Ее ноги раздвигаются. Я сопротивляюсь искушению и поднимаю руку, чтобы сжать ее подбородок.

— Оставайся вот так. — Я снова тянусь к фотоаппарату.

Щелкает затвор, когда я снимаю ее. Волосы растрепаны, грудь вздымается, тело блестит от пота. Я слегка опускаю камеру, снимая изгиб ее бедра, отметины, оставленные на коже, киску, выставленную напоказ и ожидающую меня.

— Я собираюсь погубить тебя. И ты позволишь мне. Теперь ляг на спину и свесь голову с кровати.

Ее губы приоткрываются в прерывистом вздохе, и она переворачивается.

— Да. Пожалуйста.

ИЛЕАНА

Его хватка в волосах усиливается, притягивая меня ближе, наклоняя голову, пока он снова засовывает член мне в рот. Я едва могу дышать из-за его веса, его тепла. Этот угол позволяет ему проникать глубже в мое горло, и я наслаждаюсь каждой секундой этого. Мои губы растягиваются шире, и я позволяю своему языку скользить по нему, прослеживая каждую линию, каждую жилку. Низкий стон, который вырывается у него, вызывает дрожь во мне, заставляя киску пульсировать, затягивая меня глубже в этот момент.

Я обхватываю его губами, вбирая глубже, щеки впадают, когда я сосу сильнее. Его вкус на моем языке — соль и мускус, мощный и опьяняющий. Мои руки сжимают его бедра, ногти впиваются в твердые мышцы под ними, я пытаюсь удержаться, когда бедра толкаются вперед. Самообладание, наконец, покидает его, когда он отдается ощущениям.

— Черт, — рычит он, его грубый голос вибрирует во мне. Одна рука сжимает мои волосы в кулак, удерживая на месте, пока он сначала медленно толкается, в то время как другая накрывает мою грудь, пощипывая и покручивая сосок. Удовольствие-боль от этого в сочетании с тем, как я чувствую каждый дюйм его члена, скользящего в моем рту и выходящего из него, невероятны. Его тело напрягается под моими руками, напряжение волнами накатывает с него, когда он берет то, что хочет.

Когда он отстраняется, я встречаюсь с ним взглядом, и его напряженность почти сводит меня с ума. Он смотрит на меня так, словно я его мир, его собственность, его все. Голод в его взгляде заставляет мой желудок сжаться.

— Вот так, Балерина. Так чертовски хорошо. Прими его всего.

Я пытаюсь. Он полностью заполняет мой рот, раскрывая челюсть настолько, насколько это возможно. Я слегка задыхаюсь, горло сжимается, когда он ударяет меня по задней стенке, но я не отстраняюсь. Я хочу этого — его стонов, прерывистого дыхания, того, как он шепчет мое имя, словно это приказ и молитва одновременно.

Мой язык кружит по кончику, и звук, который вырывается из его груди — гортанное рычание, — посылает через меня новую волну возбуждения.

— Ты так чертовски хорошо выглядишь в такой позе. — Его бедра двигаются быстрее. — Идеально.

Слезы выступают на глазах, когда он проникает глубже, его рука крепко держит меня, пока я беру все, что он мне дает. Губы горят, они растянуты и распухли, а челюсть ноет, но я не останавливаюсь. Я не могу. Его удовольствие вызывает привыкание, его стоны подобны огню, бегущему по моим венам.

Когда я думаю, что больше не выдержу, он внезапно отстраняется. Я задыхаюсь, делая вдох за вдохом, мои губы скользкие и дрожащие. Язык инстинктивно высовывается, снова касаясь его, дразня.

— Готова? — Он ждет моего кивка, затем большим пальцем снова открывает мне рот.

Его член прижимается к губам, на этот раз медленнее, позволяя мне привыкнуть. Одной рукой он сжимает мои волосы, другой — проводит по щеке, когда проникает глубже. Его дыхание становится прерывистым, неровным, отчаянным, и когда он стонет мое имя, переполненный желанием, по мне пробегает дрожь.

Напряжение в его теле нарастает, и я чувствую, каких усилий ему требуется, чтобы сдержаться, не кончить мгновенно. Как раз в тот момент, когда я думаю, что он сорвется, он отстраняет меня от себя, приподнимая мой подбородок, так что у меня нет выбора, кроме как встретиться с ним взглядом.

— Достаточно, — рычит он, его глаза горят. — Вставай.

Он поднимает меня на ноги — грубо, без нежности, — затем разворачивается, опускаясь на край кровати, и усаживает меня к себе на колени. Мои колени вдавливаются в матрас, обхватывая его бедра, и его тепло прижимается ко мне, скользкое и твердое. Руки хватают меня за талию, притягивая ближе, прижимая к себе так, что я задыхаюсь и дрожу.

Поцелуй не нежный, а огненный, всепоглощающий, не оставляющий места ни для чего, кроме него. Мои руки скользят по его груди, ногти впиваются в кожу, когда я прижимаюсь к нему, отчаянно желая почувствовать больше.

Его руки сжимаются на моих бедрах, возвращая контроль, пока он направляет меня, заставляя двигаться так, как он хочет. Трение электрическое, каждый толчок посылает искры удовольствия, проносящиеся сквозь меня. Я задыхаюсь, голова откидывается назад, когда его рот перемещается к горлу.

— Тебе это нравится, не так ли? — Его губы прижимаются к синяку, который он оставил ранее. — Отметины. Синяки. Что они означают.

— Да, — выдыхаю я, голос дрожит, когда его руки впиваются в мои бедра, удерживая меня ровно, когда он сильнее прижимается ко мне.

Его глаза встречаются с моими, темные и горящие.

— Что они означают, Илеана?

— Что я твоя, — шепчу я. — А ты мой.

В ответ он издает низкое рычание, притягивая меня ближе. Его рука запутывается в моих волосах, другая скользит вниз и сжимает бедро. Его рот оставляет огненный след на моей коже, его зубы задевают, покусывают, оставляя свежие следы, которые заставляют меня содрогнуться.

— Ты меня больше не боишься, — шепчет он мне на ухо.

— Нет. — Слово вырывается на вдохе, ровно и уверенно. — Ты заставляешь меня чувствовать себя живой.

Его хватка на мгновение усиливается, горячее дыхание обжигает мое горло. Отстранившись, мы встречаемся взглядами — в его глазах я вижу нечто глубже, чем просто обладание.

— Ты позволишь мне сделать с тобой все, что угодно?

— Да.

РЕН

Это простое слово несет в себе тяжесть, которая оседает глубоко в моей груди. Это доверие, грубое и нефильтрованное, такое, которое приходит без всякой подстраховки. Она отдает мне все, и я не собираюсь позволять ей сожалеть об этом.

Я поворачиваюсь, опуская ее на спину, мягкая податливость матраса убаюкивает ее, когда я нависаю над ней. Моя рука скользит вниз по ее боку, по изгибу бедра, пока пальцы не находят влагу между бедер. Ее ноги раздвигаются, тело без колебаний отвечает моему.

— Не двигайся. — Я тянусь за камерой.

Ее глаза следят за мной, любопытные и беззащитные, когда я поворачиваю объектив, чтобы запечатлеть ее. Щелчок затвора отдается эхом в тишине, фиксируя ее именно такой — открытой, уязвимой, чертовски красивой.

— Прикоснись к себе для меня еще раз.

Ее рука движется, пальцы находят клитор. У нее перехватывает дыхание, когда она начинает поглаживать его, ее тело дрожит от собственных прикосновений. Я позволяю камере запечатлеть каждую деталь. Румянец на ее щеках, то, как выгибается ее тело, легкая дрожь в бедрах, когда она приближается к оргазму.

— Продолжай. — Моя свободная рука гладит ее по колену, скользя вверх по внутренней стороне бедра. — Я хочу увидеть все.

Ее движения становятся смелее, губы приоткрываются с тихим стоном, а глаза закрываются. Ее тело извивается, дыхание прерывается, и я в последний раз смотрю на нее в объектив, запечатлевая точный момент, когда ее охватывает наслаждение. Затвор щелкает, когда ее спина выгибается, крики нарушают тишину, когда она разваливается на части.

— Рен... — Ее голос срывается на моем имени, и я откладываю камеру в сторону, не в силах больше ждать.

Склонившись над ней, я обхватываю ее лицо руками и прижимаюсь своим лбом к ее лбу.

— Ты прекрасна в таком виде, — шепчу я. — Полностью уничтожена для меня.

Ее руки обвиваются вокруг моих плеч, пальцы перебирают мои волосы, когда я снова овладеваю ею, на этот раз медленно и нежно. Ее тело сливается с моим, каждое движение — танец. Ногти впиваются в мою кожу, ее стоны становятся громче с каждым толчком, и я вижу, как в ней снова нарастает напряжение, подводя ее ближе к краю.

— Не сдерживайся. — Я обнимаю ее одной рукой за талию, притягивая ближе.

Тело выгибается подо мной, ее крики приглушаются моим плечом, когда она снова разваливается на части. Ощущение ее, звук ее капитуляции затягивают меня вместе с ней, и я погружаюсь в нее в последний раз, мое тело сжимается, когда я кончаю.

Долгое мгновение не слышно ничего, кроме звука нашего дыхания. Я прокладываю дорожку поцелуев вдоль ее шеи, через плечо, вниз к груди, где втягиваю сосок в рот. Лениво обводя его языком, я слегка покусываю, а затем скатываюсь с нее и падаю рядом.

— Раздвинь для меня ноги, — шепчу я.

Ее глаза распахиваются, голова поворачивается в поисках меня. Я сажусь, и ее ноги раздвигаются. У меня перехватывает дыхание при виде нее, от того, как моя сперма смешивается с ее влагой, стекая между бедер.

Идеально.

Щелчок. Я фотографирую безошибочное свидетельство того, что мы сделали.

— Рен? — Ее голос мягкий, неуверенный.

— Хммм?

— Я не жалею об этом, — говорит она тихо, но твердо. — Ни о чем.

Я поднимаю глаза, чтобы встретиться с ней взглядом, и она улыбается мне. Склоняясь над ней, я снова завладеваю ее ртом в последнем поцелуе, затем отстраняюсь, чтобы перекатиться на спину. Она следует за мной, покрывая поцелуями мое плечо, грудь, а затем садится.

— Мне нужно привести себя в порядок.

Моя рука нащупывает камеру, когда она встает.

Щелчок. Она оглядывается на меня, на ее губах играет застенчивая улыбка, бедра покачиваются, когда она направляется в ванную.

Щелчок. Через несколько минут она заползает обратно на кровать.

Щелчок. Ее губы прижимаются к моей коже, двигаясь от бедра к груди, язык скользит по моему соску.

Щелчок. Она кладет голову мне на грудь и закрывает глаза.

Щелчок. Ее дыхание замедляется, глаза закрываются, и на нее наваливается сон.

Я перекатываюсь на бок, проводя пальцами по синякам и укусам, разбросанным по ее коже.

Мои отметки. Моя принадлежность.

Это последняя мысль, с которой я засыпаю.

Звук мобильного телефона нарушает тишину, вырывая меня из сна. Я шарю вокруг, вглядываюсь в дисплей вызывающего абонента, затем соединяю вызов.

Время — ровно двенадцать часов. Это отец.

— Все улажено, — говорит он, как только я отвечаю, его тон холодный, деловитый. — Все агенты переведены.

Я позволяю пальцам скользнуть вниз по позвоночнику Илеаны, ее тело придвигается ближе к прикосновениям.

— Так просто?

— Операция «Корона Росси» оставила после себя несколько занятных незавершенных нитей. Таких, которые определенные люди предпочли бы навсегда похоронить. Агент Миллер, к примеру, был лично заинтересован в том, чтобы официальная версия осталась неприкосновенной.

— Они защищали не ее. Они защищали себя.

— Именно. На этой операции были построены карьеры. Репутация, которая не выдерживает критики. Оперативная группа, которая ликвидировала Виктора Росси, была не такой чистой, как предполагалось в отчетах. Исчезли деньги — миллионы. Улики исчезли. И некоторые агенты заключили сделки, которым никогда не суждено было увидеть свет.

На моей челюсти напрягается мышца.

— С кем?

— Скажем так: у Виктора Росси были влиятельные друзья в таких местах, которые в случае огласки попали бы на первые полосы. Друзья, которые все еще живы — и занимают ключевые позиции. Илеана была слишком молода, чтобы, вероятно, понять, что именно она тогда видела. Но они не могли позволить себе риск.

— Значит, они похоронили ее в рамках программы защиты свидетелей, вместо того чтобы вести настоящее расследование.

— Миллер и его команда сфабриковали доказательства. Они создали повествование, в котором выглядели героями, одновременно прикарманивая сделки на стороне. Держать Илеану в изоляции было не просто удобно, это было необходимо. Если бы она когда-нибудь начала задавать правильные вопросы, начала вспоминать детали, которые не соответствовали официальной версии...

— Они потеряли бы все.

— Их карьеры, пенсии, свобода. Некоторым из них предъявили бы федеральные обвинения. А политики и бизнесмены, которые были тайно вовлечены в это, столкнулись бы с разоблачением. Они не могли рисковать тем, что ее воспоминания прояснятся, когда она станет старше.

— А теперь?

— Они были убеждены, что продолжать это было бы... неразумно. — Он делает паузу, его голос звучит обдуманно. — Но есть еще один вопрос, который необходимо решить, не менее важный.

— Что именно? — Я жду, когда он скажет, чего хочет от меня в обмен на услугу.

— Она не может прожить свою жизнь в полном неведении, Рен. — Его прагматизм прорывается сквозь мое раздражение. — Ей нужен фонд. Удостоверение личности. Счет в банке. Свидетельство о рождении. Она должна существовать в системе на законных основаниях. Без них она не сможет функционировать. Даже если ты сможешь защитить ее от федеральных агентов, ты не сможешь уберечь ее от реальности жизни без этих документов.

— Под именем, данным при рождении? — Я уже пытаюсь прикинуть в уме степень риска.

— Если это безопасно, — говорит он. — Имя Изабелла Росси имеет вес, и всегда есть вероятность, что оно привлечет неправильное внимание. Но это самая простая отправная точка. Если это станет обязанностью, я могу организовать юридический псевдоним — полностью отслеживаемый и функциональный. В любом случае, это необязательно. Если она хочет начать законную жизнь, ей нужно нечто большее, чем просто твоя защита.

Моя челюсть сжимается.

— У тебя уже есть план, не так ли?

— Конечно, — отвечает он, и на мгновение я слышу себя в его голосе. — Я разберусь с этим. Социальное обеспечение, идентификация личности, счета. Со всем. Потребуется время, чтобы все завершить, но все пройдет гладко.

— И сколько это стоит? — Я огрызаюсь. С ним ничего не дается бесплатно.

Наступает короткая взвешенная пауза.

— Считай это небольшой платой за то, что я тебе должен, — наконец произносит он тщательно взвешенным голосом. — Для семьи.

Слово звучит тяжело, невысказанные ожидания, стоящие за ним, очевидны.

— В доме чисто. — Его тон возвращается к деловой деловитости. — Агенты ушли. Ты можешь привести ее домой, когда будешь готов.

Дом. Теперь это слово кажется чужим, другим.

— Ты никогда раньше ни о чем не просил, — говорит он мягче, почти с любопытством. — Почему она? Почему сейчас?

Я бросаю взгляд на Илеану, ее лицо умиротворено во сне.

— Потому что она видит меня. Не как наследница или пешку. Просто... меня.

На другом конце провода повисает короткая пауза — он будто взвешивает значение моих слов.

— Твоя мама хочет с ней познакомиться, — наконец говорит он.

— Нет. — Это слово больно режет. — Пока нет. Ей нужно время. Ей нужно чувствовать себя в безопасности, понимать свой выбор.

— Ты говоришь... по-другому.

— Да. — Мой большой палец касается синяка на горле Илеаны. — Она делает меня другим.

— Тогда мы подождем. — Он прочищает горло, его голос становится более приглушенным. — Восточное крыло более уединенное. Я подготовлю его для тебя. Ты можешь приезжать туда, когда пожелаешь.

Это предложение застает меня врасплох.

— Восточное крыло? — Эта часть дома была закрыта на долгие годы... с тех пор, как умерла моя бабушка.

— Она хотела бы, чтобы у тебя было это пространство. — Простые слова, но они значат все. — Илеана теперь часть семьи. А мы защищаем нашу семью.

Звонок резко обрывается. На мгновение он протянул оливковую ветвь, но сразу же отвел ее, прежде чем эмоции успели укорениться. Типичный Чарльз Карлайл. Но жест говорит о многом. Восточное крыло, с его уединением, безопасностью... и воспоминаниями... Говорит все, чего он не скажет.

Я долго смотрю на телефон, прежде чем отложить его в сторону.

Тело Илеаны прижимается ко мне, когда я ложусь обратно, ее дыхание мягкое и ровное. Она слегка шевелится, ее глаза распахиваются, когда она, моргая, смотрит на меня.

— Все в порядке?

— Все идеально. — Я заявляю права на ее губы, моя рука обвивается вокруг ее шеи сзади. — Мы можем вернуться в Сильверлейк-Рэпидс.

Она слегка напрягается, ее тело прижимается ко мне.

— Агенты...

— Ушли. Мой отец умеет быть убедительным.

Она хмурит брови.

— Зачем ему это делать?

— Из-за тебя. Я попросил его о помощи. Ты заставила захотеть большего, чем пустые комнаты и бессмысленные силовые игры.

Ее губы приоткрываются, но слова не выходят.

— Рен... — Ее голос мягкий, неуверенный, но я прерываю ее еще одним поцелуем, на этот раз более крепким, вкладывая все, что я чувствую, в движение своих губ напротив ее.

— Больше никаких побегов, — шепчу я в губы, мои пальцы собственнически сжимаются на ее шее. — Никаких пряток. Ты моя, а я всегда защищаю то, что принадлежит мне.

Ее руки обвиваются вокруг моей шеи, крепко прижимая.

— Тогда отвези меня домой.

Я крепче сжимаю ее в объятиях, позволяя словам остаться между нами. На мгновение ни один из нас не двигается. Уйти — значит шагнуть во что-то новое, во что-то реальное. Это значит поверить, что агенты действительно ушли, что влияния моего отца было достаточно.

Ее пальцы обвиваются у меня на затылке, удерживая меня, ее тепло разливается по моей груди.

— Рен?

— Сейчас.

Она кивает, и я помогаю ей подняться на ноги, поддерживая, когда у нее подкашиваются ноги.

Я собираю наши вещи, пока она наблюдает за мной, тихо, но сосредоточенно. Ее доверие ко мне кажется абсолютным, и это столь же унизительно, сколь и волнующе. Я беру ее за руку, переплетаю свои пальцы с ее и веду к двери.

Обратная дорога совсем другая. Никаких уверток. Никаких теней. Только мы и дорога, простирающаяся впереди, как обещание.

Когда мы подъезжаем к дому, он выглядит таким же, как всегда — но все изменилось.

Из-за нее. Из-за нас.

И все потому, что девушка однажды плеснула в меня соком и отказалась исчезать.

ИЛЕАНА

ДВЕ НЕДЕЛИ СПУСТЯ

Первые несколько дней возвращения в Сильверлейк-Рэпидс проходят в тумане ощущений и привыкания. Сначала Рен держит меня в своей комнате, завернутой в шелковые простыни и в своих собственнических объятиях, в то время как влияние его отца стирает последние следы федерального вмешательства и расчищает нам путь к возвращению в школу.

Каждое утро я просыпаюсь под его взглядом, его руки лениво вырисовывают узоры на моей коже, его губы заявляют права на мои, прежде чем я полностью прихожу в сознание. Изоляция должна ощущаться как еще одна клетка, но вместо этого она ощущается как свобода. Свобода существовать полностью, не пряча какую-либо часть себя.

Он заботится обо мне так, как я никогда не ожидала. Это не просто собственничество — это проявляется в том, как он следит, чтобы я ела, и в том, как удерживает меня на земле, когда я начинаю теряться в хаосе всего, что произошло. Его настойчивость не отличается мягкостью или нежностью, но это именно то, что мне нужно. Он знает мои пределы лучше, чем я сама, и его требования заставляют меня чувствовать себя в безопасности, желанной и полностью принадлежащей ему.

Когда мы возвращаемся в школу, шепот следует за нами по коридорам, но я больше не пытаюсь раствориться в темноте. Рука Рена на моей пояснице, его собственнические прикосновения между занятиями, отметины, которые он оставил на моем горле. Все говорит о том, кому я теперь принадлежу. Даже учителя, похоже, не уверены, как справиться с новой динамикой.

Теперь, две недели спустя, я стою в восточном крыле, которое станет нашим пространством. Солнечный свет струится через высокие окна, улавливая пылинки, поднятые постоянным движением грузчиков и коробок. Монти и Нико прибыли пораньше, чтобы помочь, их присутствие стало напоминанием о том, что некоторые вещи не изменились, даже если изменилось все остальное.

— Господи, ты стал еще хуже фотографировать, — бормочет Монти, разбирая очередную стопку снимков. — По крайней мере, до того, как ты просто пользовался своим телефоном. Теперь это...

— Это не для твоих глаз. — В голосе Рена слышатся опасные нотки, которых я так жажду.

— Ясно. Мне нужен отбеливатель для глаз и, возможно, терапия. — Монти засовывает фотографии обратно в папку и тянется за другой коробкой. Он делает паузу, вытаскивая карту памяти. — Эй, разве это не снимки с места аварии? С того момента, когда машина врезалась в школу?

Выражение лица Рена меняется, этот пронзительный взгляд переключается на новую цель. Он бросает оборудование для наблюдения, которое разбирал, и подходит к тому месту, где стоит Монти.

— Я так и не понял, кто за этим стоит. — Его голос звучит задумчиво, когда он берет карточку и вертит ее в пальцах. — Эмм... — Его глаза поднимаются, чтобы встретиться с моими, и уголок его рта приподнимается в улыбке. — Отвлекся на другие загадки.

Я помню тот день. Я стояла рядом с ним на ступеньках, его пальцы сжимали мое запястье, мы смотрели, как кто-то исчезает за деревьями, в то время как вокруг нас разгорался хаос. Такое ощущение, что прошла целая жизнь, хотя прошел всего месяц.

Его взгляд останавливается на мне, напряженность усиливается.

— Хочешь посмотреть? — Приглашение не слишком вежливое. Это требование быть рядом с ним, разделить его мир. Я киваю, подходя ближе.

Он вставляет карточку в свой ноутбук.

— Что-то в этом было не так. Время было странным. Это не имело смысла.

Видеозапись с камер наблюдения заполняет экран. Студенты выбегают из здания, подняв телефоны, чтобы запечатлеть зрелище. Но Рен фокусируется на краях кадра, на промежутках между очевидным хаосом.

— Там. — Его палец касается фигуры на экране. — Кто-то движется прочь от толпы, а не к ней. Направляется в научное крыло, пока все остальные бегут вперед.

— На той неделе были промежуточные экзамены, — медленно произносит Нико. — Продвинутая химия. Половина футбольной команды была на испытательном сроке.

Рен меняет ракурс съемки.

— А где находился экзаменационный кабинет?

— С другой стороны здания. — Я подхожу ближе, привлеченная его напором. После нескольких дней, когда я была в его полном центре внимания, наблюдая, как он обращает это пристальное внимание на разгадку тайны, меня бросает в жар. — Пока все снимали катастрофу...

— У кого-то было время войти и выйти незамеченным. — Улыбка Рена становится резкой. — Пропавшие номера, ключа в замке зажигания нет. Все это было подстроено. Создайте достаточный хаос, и никто не будет смотреть сквозь пальцы на очевидное.

— Так кто же убежал за деревья? — Спрашивает Монти.

— Сверь список университетской команды с расписанием учеников. — Пальцы Рен бегают по клавишам. — Кто больше всех потерял бы из-за неудачи по химии?

Я зачарованно наблюдаю, как Рен соединяет кусочки воедино.

Сообщалось, что машина была украдена из местного гаража. Идеально рассчитанный отвлекающий маневр. Отчаянная необходимость поддерживать оценки для получения стипендии.

Так вот как он обнаружил все скрытые нити моей жизни?

— Вся эта драма только для того, чтобы украсть ответы на тест? — Нико качает головой.

— Иногда самый простой ответ — правильный. — Я ловлю себя на том, что улыбаюсь абсолютной нормальности этого. После федеральных агентов и скрытых личностей, после нескольких дней привыкания к новой жизни с Реном обычная школьная драма кажется почти освежающей.

— Что нам с этим делать? — Спрашивает Монти.

Глаза Рена встречаются с моими, в них вызов, искра чего-то большего.

— Как ты думаешь, что нам следует делать, Балерина?

Я встречаюсь с ним взглядом, прежде чем улыбка растягивает мои губы.

— Зачем беспокоиться? — Я прислоняюсь к его столу. — О некоторых секретах не стоит беспокоиться. В какой-то момент станет очевидно, что они жульничали, и нам не придется это доказывать.

Его улыбка становится хищной, глаза темнеют от чего-то собственнического, чего-то первобытного.

— Это моя девочка, — бормочет он, крепче сжимая мое бедро. — Ты учишься, не так ли? Выбирать, какими секретами делиться, а какие хранить.

— Наверное, нам стоит закончить обустраиваться, — говорит Монти, закрывая ноутбук. Он потягивается, бросая на Рена веселый взгляд. — Пока ты снова не отвлекся.

Следующие несколько часов мы распаковываем вещи, подыскивая места для всего в нашем новом пространстве. Нико жалуется на тяжелую работу, в то время как Монти действительно помогает, и это кажется почти нормальным — даже если обстоятельства, которые привели меня сюда, совсем не такие.

Когда солнце начинает садиться, отбрасывая длинные тени через высокие окна, Монти театрально потягивается.

— Ну, вот и весь ручной труд, который ты от меня сегодня получишь. — Он толкает Нико в плечо. — Пошли, у нас есть кое-что.

Рен провожает их, его пальцы собственнически скользят по моей спине, когда он проходит мимо. Тишина окутывает меня, как одеяло, когда их шаги затихают. Это крыло дома хранит в себе так много тайн, так много не открытых дверей. Я ловлю себя на том, что меня тянет исследовать, провожу пальцами по стенам, гадая, какие секреты хранит дом семьи Рена.

Я теряюсь в этих мыслях, когда его рука сжимает запястье, останавливая меня на полпути. Его прикосновение другое — более жесткое, менее осторожное, чем обычно. Когда я поднимаю на него взгляд, в его глазах есть что-то, чего я никогда раньше не видела, что-то, от чего у меня перехватывает дыхание.

— Закрой глаза. — Его голос низкий и напряженный.

Я подчиняюсь без колебаний, позволяя ему вести меня по коридорам. Воздух становится прохладнее, неподвижнее, как будто мы входим в место, забытое временем. Он осторожно подводит меня, его руки крепко лежат на моих плечах.

— Держи их закрытыми.

Я слышу щелчок ключа в замке, скрип тяжелых петель. Его руки опускаются на бедра, притягивая меня обратно к нему.

— Открывай.

Лунный свет льется через окна от пола до потолка, освещая пространство, которое кажется застывшим во времени. Вдоль одной стены стоят зеркала, их поверхности потускнели от времени, но им все еще удается запечатлеть наши силуэты, как призраки в темноте. Балетный станок тянется по всей длине зала, его деревянная поверхность за бесчисленные часы тренировок вытерлась до темного блеска.

Рука Рена находит выключатель, и хрустальные бра заливают комнату мягким светом. В одном углу, в окружении виниловых пластинок, стоит старинный проигрыватель. Но мой взгляд привлекает стеклянная витрина. Внутри пара пуантов покоится на темно-синем шелке, атлас выцвел до цвета засохшей крови.

— Это была студия моей бабушки, — говорит Рен, и в его голосе слышится что-то похожее на смешанные чувства гордости и обладания. Его пальцы впиваются в мои бедра, когда он подводит меня к стеклянной витрине. — Она была примой Королевского балета. — Горячее дыхание обжигает мою шею, пока мы смотрим на туфли.

— Она поняла, что значит быть поглощенной совершенством. — Каждое слово падает, как камень в стоячую воду. — Преодолевать все границы, пока не останется ничего, кроме грации, стали и голода. — Его глаза находят мои в мутном зеркале, горят с такой интенсивностью, что по коже бегут мурашки. — Она бы поняла, что я вижу, когда смотрю, как ты танцуешь.

Я подхожу ближе к зеркалам, привлеченная историей, которую они содержат. Мои пальцы зависают чуть выше стекла, не касаясь его.

— Что с ней произошло?

— У нее случился инсульт, когда мне было одиннадцать. — Его хватка усиливается, пальцы впиваются в мою кожу. — В один момент она танцевала, а в следующий... — Он умолкает, и я чувствую напряжение в его теле. — Все в точности так, как она оставила тем утром. Эту комнату не открывали с того дня, как она попала в больницу.

Резкость в его голосе, то, как пальцы впиваются в мою кожу… это взгляд в его прошлое. Я поворачиваюсь в его объятиях, привлеченная уязвимостью, неподвластной его обычному контролю. Но темнота, которую я вижу в глазах сейчас, — это не горе. Это потребность.

— Потанцуй для меня здесь, где раньше танцевала она. Позволь мне посмотреть, как ты перемещаешься в ее пространстве.

Как я могу отказаться?

Я снимаю обувь и выхожу на середину комнаты. Желание двигаться, позволить своему телу выразить все, что я не могу выразить словами, берет верх. Я начинаю танцевать, сначала медленно, позволяя своим мышцам разогреться, затем быстрее, движения перетекают одно в другое, ноги едва касаются земли.

Я не слышу движений Рена, но чувствую его присутствие. Темный электрический ток, который сотрясает воздух, заставляя каждый нерв в теле напрячься. Я резко останавливаюсь, дыхание становится прерывистым, и обнаруживаю, что он наблюдает за мной, его темные глаза напряжены.

— Не останавливайся. — Его голос — мрачное рычание, пронизанное той одержимостью, которую я так люблю. — Мне нужно тебя увидеть. Я буду наблюдать за каждой частичкой тебя.

Во мне больше нет страха, нет желания прятаться. Удерживая его взгляд, я снимаю футболку и отбрасываю ее в сторону, затем стягиваю штаны для йоги. В лифчике и трусиках я танцую, тело движется в невысказанном ритме, глаза не отрываются от его глаз. Его взгляд собственнический, восхищенный и голодный.

Когда я наконец останавливаюсь, он в мгновение ока оказывается на другом конце комнаты, руки хватают меня за талию, притягивая вплотную к себе. Его глаза темные, горящие чем-то почти диким. Его дыхание горячее, прерывистое, у моего уха.

— Ты моя, Балерина. Я собираюсь запечатлеть это в каждом дюйме твоего тела. — Его хватка усиливается, голос вибрирует во мне. — Пока не останется ничего, кроме нас. Только ты и я — поглощенные этим безумием.

Восточное крыло — это только начало. Еще один шаг в темном, запутанном танце, который связывает нас, рожденный одержимостью и запечатанный в тенях. Жизнь, выкованная из напряжения и голода, который никогда не будет утолен.

Танец поглотит нас, поглотит все, что стоит на нашем пути, пока не останется ничего, кроме этой грубой, интуитивной связи между нами.

Вместе.

Во тьме, которая связывает нас.

Навсегда.

Илеана

В зеркале рядом со мной появляется отражение Нико, его пальцы застегивают ожерелье Александры у меня на шее. Бриллианты ловят свет, рассыпая крошечные радуги. Монти рядом с Реном где-то в доме, выполняя свои обязанности шафера.

— Если бы пять лет назад мне сказали, что я буду помогать тебе в подготовке к свадьбе... — Нико умолкает, на его губах играет ухмылка. Он мой самопровозглашенный человек чести, потому что у меня нет подруг, которых я могла бы попросить взять на себя эту роль.

— Что бы ты сделал? — Я приподнимаю бровь. — Предупредил, чтобы я убегала?

— Как будто кто-то может опередить Рена, когда он чего-то хочет. Он был одержим с той секунды, как ты облила его апельсиновым соком. — Выражение его лица смягчается. — Хотя наблюдение за вашей борьбой сделало неизбежное еще интереснее. — Его пальцы касаются моего плеча. — А синяки, которые он оставляет на твоей коже, говорят о том, что тебе неинтересно бегать.

К щекам приливает жар, но я не пытаюсь скрыть следы, которые Рен оставил на моей коже. Платье обеспечивает их видимость — белый шелк, который льнет, как вода, прежде чем каскадом упасть вокруг моих ног. Лиф платья низко опускается спереди, обнажая совокупность претензий, которые он предъявлял к моему горлу, в то время как спинка опускается до талии, показывая каждый след от его рта, зубов, пальцев. Тонкие бретельки усыпаны черными кристаллами, которые улавливают свет, как слезы, а вырез на юбке достаточно высокий, чтобы заставить Джеймса приподнять бровь, когда он впервые увидел засос. Черная шелковая лента обвивает талию, бант находится чуть выше изгиба моей задницы — еще одно напоминание о том, что это не невинная невеста, которую выдают замуж. Я — приз, подарок, который может развернуть только один человек.

В комнату входит моя мать, и при виде ее на сердце становится теплее. Когда Чарльз убедил ФБР отступить пять лет назад, они с Джеймсом вернулись. Поначалу это было нелегко, но время умеет залечивать старые раны, если вы ему позволяете.

— Ты выглядишь сногсшибательно. — Ее глаза встречаются с моими в зеркале, и улыбка, которой мы обмениваемся, кажется еще одной маленькой победой. После всего, через что мы прошли, стоять здесь вместе значит больше, чем можно выразить словами.

Поворачиваясь, я смотрю на свое отражение, и вижу женщину, выбирающую свои цепи. Выбирающую свою темноту. Выбирающую тени, которые всегда взывали к ней.

Стук в дверь заставляет нас всех обернуться. Чарльз стоит в дверном проеме, выглядя более человечным, чем я когда-либо видела его. Редкая улыбка появляется на его губах, когда он рассматривает ожерелье, платье — видимые доказательства принадлежности его сыну.

— Пора. — Он придвигается ближе, изучая мое отражение. — Александра гордилась бы, если бы снова увидела свое ожерелье. Особенно у того, кто любит ее дикого дьявола так сильно, как ты.

— Дикий дьявол? — Я встречаюсь с ним взглядом в зеркале.

— Так она назвала Рена. — Его голос несет в себе груз воспоминаний. — Она всегда говорила, что он горел слишком ярко, чтобы этот мир мог его понять. Как и ты. — Он лезет в карман и достает маленький потертый конверт. — Она написала это для того, кто в конечном итоге наденет ее ожерелье. Думаю, она каким-то образом знала, что ты будешь той самой.

Мои руки слегка дрожат, когда я беру его, но не открываю. Пока нет. Это на потом, когда мы с Реном останемся одни.

Нико выходит, его защитное присутствие напоминает о том, как много изменилось. Пять лет назад он был просто другом Рена, наблюдавшим со стороны, как мы кружим друг вокруг друга. Теперь он член семьи — тот, кто выбирает тебя, кто стоит рядом, когда кровные узы угрожают оборваться.

Из бального зала внизу доносится музыка. Не традиционный свадебный марш, а что-то более мрачное, что-то, что говорит о любви, которая уничтожает все на своем пути.

— Готова? — Чарльз предлагает руку.

Моя мама улыбается, настоящая улыбка проникает в ее глаза.

— Увидимся внизу, — говорит она и направляется вниз, чтобы занять свое место.

Виктория, мать Рена, входит, когда моя мама уходит. Ее присутствие наполняет комнату по-другому. Она сильнее, увереннее в себе. Она изучает меня глазами, такими же, как у ее сына.

— Идеально, — просто говорит она, редкая улыбка смягчает ее черты. Она поправляет одну из бретелек с хрустальной драпировкой, прежде чем отступить, чтобы полюбоваться полным эффектом. — А теперь, может быть, мы пойдем и лишим моего сына дара речи?

Я беру Чарльза под руку, и мы медленно выходим из комнаты и идем по коридору к лестнице, где внизу нас ждет Джеймс. Восстановить наши отношения было труднее всего. Месяцы терапии, болезненных разговоров о контроле, страхе и любви, которая становится ядом. Он учится видеть меня, по-настоящему видеть вместо послушной дочери, которую он пытался создать. Я учусь верить, что его гордость за меня сейчас искренняя, а не очередная манипуляция.

Он поднимает голову, когда я спускаюсь.

— Ты великолепна, — просто говорит он и берет меня за другую руку. Вместе они ведут меня к дверям бального зала.

Рен поворачивается, когда я прохожу между рядами кресел, и все остальное меркнет под его пристальным взглядом. Гости, музыка — ничто из этого не имеет значения, кроме голода в его глазах, когда он наблюдает за моим приближением. Нико проходит передо мной и встает по одну сторону от Рена, а Монти — по другую. Рыцари, они всегда были при его темном дворе, одетые в одинаковые черные костюмы с черными розами в лацканах, намеренное повторение более темных элементов моего наряда.

Это не традиционная церемония. Речь идет не о белых платьях и невинных обещаниях, а о выборе тьмы, которая всегда жила внутри меня. О том, чтобы полностью принадлежать единственному человеку, который разглядел правду за каждой ложью, в которую меня учили верить.

Когда я подхожу к нему, наши отцы отступают. Я решила, что никто меня не выдаст, потому что я уже отдалась ему добровольно. Священник что-то говорит, но я едва слышу слова. Когда наступает время наших клятв, Рен протягивает руку, его пальцы касаются моей челюсти. Мы написали наши собственные клятвы, не традиционные обещания любви и чести, а мрачные истины, которыми мы всегда делились.

— Я заявил на тебя права в тот момент, когда ты перешла мне дорогу. — Его голос разносится по безмолвному бальному залу. — Каждая фотография. Каждый танец. Каждое мгновение, когда ты пыталась исчезнуть, только заставляло меня хотеть тебя еще больше. Я клянусь, что ты будешь ярко гореть, никогда не позволю тебе снова исчезнуть, буду владеть каждой частичкой твоего существования до тех пор, пока не останется ничего, что не принадлежало бы мне.

Его пальцы касаются того места, где кулон Александры касается моей шеи.

— Ты — огонь, который поглощает все на своем пути. Тьма, которая зовет меня к себе. Единственный человек, который когда-либо видел то, что скрывается за моей внешностью, и хотел большего вместо того, чтобы убегать. Я клянусь подпитывать это пламя, лелеять эту тьму, владеть каждым вздохом до тех пор, пока ты не забудешь, как существовать без меня.

Теперь моя очередь, и слова произносятся без колебаний.

— Я потратила свою жизнь, учась быть невидимой, но ты все равно меня увидел. Увидел сквозь ложь, сквозь фасад и попытки исчезнуть. Я клянусь, что позволю тебе видеть все. Каждую тень, каждый секрет, каждую частичку себя, что я пыталась скрыть.

Его рука находит мое горло, его прикосновение собственническое.

— Ты не просто нашел меня в темноте. Ты показал мне, какой прекрасной может быть эта темнота. Я клянусь гореть с тобой, танцевать с тобой в тенях, принадлежать тебе так безраздельно, что никто никогда не усомнится в том, кому принадлежит каждая отметина на моей коже, каждый вдох в моих легких, каждый удар моего сердца.

— Моя. — Это слово разносится по безмолвному бальному залу.

— Твоя. — Я встречаюсь с ним взглядом. — Всегда твоя.

Его рот завладевает моим прежде, чем священник заканчивает говорить.

Пусть они смотрят. Пусть они увидят, что это за любовь. Пусть они поймут, что некоторой любви суждено гореть.

Остаток дня проходит в суматохе. За церемонией следует ужин, затем прием, на котором гости делают вид, что не замечают, как Рен никогда не отпускает меня.

Позже, намного позже, мы снова стоим в бальном зале. Лунный свет льется через окна, которые были свидетелями каждого шага нашего путешествия. Каждого танца. Каждого заявления. Каждого мгновения капитуляции.

— Ты счастлива? — В его голосе звучит та резкость, от которой у меня до сих пор переворачивается все внутри.

Я поворачиваюсь в его объятиях, выгибаясь дугой.

— Ты точно знаешь, как я счастлива.

— Тогда покажи мне. — Его руки опускаются ниже. — Покажи мне, кем ты стала с тех пор, как предпочла сгореть, а не исчезнуть.

Музыка наполняет комнату, когда он снова заявляет на меня права. Пусть мир гадает, какая же это любовь — та, что заставляет человека выбирать тени вместо безопасности.

Вот кто мы есть. Какими мы всегда были. Какими всегда будем.

В тенях мы танцуем вечно.