Флоренция, 1523 год. Закат окрашивал город в теплые тона, но в спальне Бьянки Альбицци царил полумрак. Тяжелые бархатные шторы едва колыхались, пропуская последние лучи солнца. Она сидела перед зеркалом в траурном платье из черного шелка, его высокий воротник сдавливал горло, будто невидимые руки душили ее каждый день вот уже полгода.

"Двадцать пять лет..." - прошептала она, разглядывая свое отражение. Лицо еще сохранило молодость, но глаза... Глядя на эти потухшие глаза, трудно было поверить, что их обладательнице нет еще и тридцати. Два года замужества за шестидесятилетним Джованни Строцци и полгода вдовства под бдительным надзором его родни превратили ее в тень самой себя.

В дверь постучали. "Войдите", - отозвалась Бьянка, даже не поворачивая головы.

На пороге стояла Анита, ее верная служанка, держа в руках письмо с красной сургучной печатью. "От вашего дяди, синьора".

Бьянка вздохнула, ломая печать. Ее пальцы слегка дрожали - она уже знала, что найдет внутри.

"Племянница, ты достаточно оплакала мужа. Семья Альбицци не может позволить тебе растрачивать молодость впустую. Герцог ди Арджента выразил заинтересованность в твоей руке. Он будет на мессе в Сан-Лоренцо в воскресенье..."

Бумага хрустнула в ее сжатых пальцах. "Опять?! - ее голос дрожал от ярости. - Это уже третий "кандидат" за месяц! Неужели я просто товар на рынке невест?"

Анита потупила взгляд. "Синьора... вам повезло. Большинство вдов вашего возраста уже в монастыре."

Бьянка резко встала, сорвав с шеи траурный жемчуг. Бусы рассыпались по полу, подпрыгивая на мраморных плитах. "Нет. Сегодня вечером я выхожу."

"Но... ваши родственники..." - залепетала служанка.

"Скажи им, что у меня мигрень." Бьянка уже открывала потайную дверцу в гардеробной, где за старыми сундуками прятала темно-синее платье с серебряной вышивкой. "А ты поможешь мне сделать прическу."

Анита, дрожа от страха, заплетала ей волосы в сложную косу, вплетая нити жемчуга - хоть какая-то дань трауру. "Куда вы идете, синьора?"

"В салон маркизы дель Верме."

Служанка побледнела. "Но... это же..."

"Притон развратников? - Бьянка улыбнулась впервые за месяцы. - Именно то, что мне нужно."

Она надела серебряную полумаску с черными перьями - лицо скрыто, но губы и линия шеи открыты - и бросила последний взгляд в зеркало. "Кто-то сегодня вечером увидит меня. Не вдову. Не невесту. Женщину."

Через потайной ход в сад, оставшийся от прежних хозяев палаццо, Бьянка выскользнула на улицу. У служебных ворот ее ждала нанятая карета без гербов.

"На via dei Bardi", - бросила она кучеру.

Карета тронулась, и Флоренция поплыла за окном - узкие улочки, запах жареных каштанов, смех горожан, возвращающихся с рынка. Она приоткрыла окно, впуская вечерний ветерок. Он пах свободой.

"Я либо сойду с ума в этом трауре, - подумала Бьянка, - либо умру, попробовав хоть каплю настоящей жизни."

Карета остановилась у неприметного палаццо на via dei Bardi. Бьянка поправила серебряную маску, проверяя, надежно ли скрывает она ее лицо. Ладонь, сжимавшая веер, слегка дрожала — она нарушала все правила, все запреты, установленные для молодой вдовы.

"Вы выйдете, синьора?" — спросил кучер, открывая дверцу.

"Да. И ждите здесь до полуночи," — ответила она, стараясь говорить уверенно.

У резных дубовых дверей стояли два стражника в ливреях с незнакомым гербом. Один молча протянул руку.

"Пароль?" — спросил он глухо.

"Venus in sole," — прошептала Бьянка, вспомнив слова, сказанные ей служанкой.

Стражи пропустили ее внутрь. Первое, что поразило Бьянку — густой, пряный воздух, наполненный ароматами ладана, мирры и дорогих восточных духов. Десятки свечей в хрустальных канделябрах освещали просторный зал, но их света не хватало, чтобы разогнать таинственные тени в углах.

"Ах, новое лицо! Вернее, новая маска," — раздался звонкий женский голос.

Бьянка обернулась и увидела высокую женщину в маске из золотых перьев, держащую бокал с темно-рубиновым вином.

"Маркиза дель Верме," — представилась хозяйка салона, слегка склонив голову. "Вы, должно быть, та самая вдова, о которой мне говорили?"

Сердце Бьянки замерло. "Я... не понимаю, о чем вы, маркиза."

"О, милая," — рассмеялась хозяйка, — "ваш траурный жемчуг, вплетенный в волосы... Очень трогательная деталь для такого вечера."

Бьянка невольно коснулась прически. Она думала, что хорошо замаскировалась.

"Не волнуйтесь, ваша тайна в безопасности," — продолжила маркиза, беря ее под руку. "Сегодня у нас особенный вечер — чтение новых сонетов. Вы знакомы с творчеством Пьетро Аретино?"

"Я... слышала," — смущенно пробормотала Бьянка, чувствуя, как жар разливается по щекам.

Маркиза улыбнулась. "Тогда вам будет интересно. Осмотритесь, познакомьтесь с гостями. Только помните — здесь не задают лишних вопросов."

Она исчезла в толпе, оставив Бьянку одну. Та медленно прошла вдоль стены, наблюдая за гостями. В углу музыканты играли томную мелодию на лютнях. На низких диванах несколько пар вполголоса перешептывались. Одна дама в маске ястреба смеялась, запрокинув голову, в то время как ее кавалер нежно целовал ее обнаженное плечо.

"Внимание, друзья!" — раздался голос маркизы с небольшого возвышения. "Пришло время для обещанного чтения."

Гости начали рассаживаться. Бьянка выбрала место в тени колонны. На сцену поднялся мужчина в маске сатира. Его бархатный камзол обтягивал мускулистые плечи.

"Друзья," — начал он, — "сегодня я хочу поделиться строками, вдохновленными... античными преданиями."

Он раскрыл фолиант и начал читать. Стихи говорили о страсти, о телесных наслаждениях, описанных так откровенно, что Бьянка почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Она опустила взгляд, но не могла не слышать каждое слово, звучавшее как греховное признание.

"Прекрасно, не правда ли?" — прошептал кто-то рядом.

Бьянка обернулась и увидела молодую женщину в маске кошки. Ее глубокое декольте было украшено лишь нитью черного жемчуга.

"Я... я не знаток поэзии," — смущенно ответила Бьянка.

"О, но это не просто поэзия," — засмеялась незнакомка. "Это гимн тому, что мы, женщины, должны скрывать. А вы, синьора, похоже, давно не позволяли себе... чувствовать?"

Бьянка почувствовала, как учащается ее дыхание. "Я... я не понимаю, о чем вы."

Женщина наклонилась ближе. "Ваши глаза выдают вас, синьора. Они голодны. Как у затравленной ланки, впервые почуявшей свободу."

Бьянка почувствовала, как горячая волна стыда и возбуждения поднялась к ее щекам. Она нервно провела языком по пересохшим губам, прежде чем ответить:

"Вы слишком смелы в своих предположениях, синьора..."

Женщина в маске кошки рассмеялась - легкий, серебристый звук, напоминающий звон хрустального бокала. "О, милая моя, в этих стенах мы все смелы. Здесь нет места притворству." Она сделала шаг ближе, и Бьянка уловила тонкий аромат жасмина, исходящий от ее кожи. "Я вижу, как дрожат твои пальцы. Сколько лет ты хоронила себя заживо в этом трауре?"

Бьянка опустила глаза, не в силах выдержать пронзительный взгляд из-под кошачьей маски. "Полгода... Но это неважно..."

"Полгода? - незнакомка покачала головой. - Целая вечность для такой молодой и прекрасной женщины." Она внезапно взяла Бьянку за руку и на секунду прижала ее ладонь к своему обнаженному плечу. "Чувствуешь? Это жизнь, синьора. А ты уже начала забывать, какая она на вкус."

Бьянка резко отдернула руку, но странное тепло осталось на ее пальцах. "Я... мне нужно идти..."

Женщина в маске кошки сделала грациозный шаг назад и слегка склонила голову. "Как пожелаешь. Но помни - дверь в этот мир всегда открыта для тебя." Она повернулась, и свет свечей на мгновение озарил ее профиль под маской - высокие скулы, полные губы, изгиб шеи. "До следующей встречи, прекрасная вдова."

И прежде чем Бьянка успела что-то ответить, незнакомка растворилась в толпе, оставив после себя лишь легкий шлейф духов и странное чувство опустошения в груди Бьянки.

Бьянка стояла у высокого окна, отгораживаясь от шумного вечера бокалом верначчи. Вино было сладким, с терпким послевкусием, но она едва ощущала его вкус — мысли путались, а сердце билось слишком часто.

«Что я здесь делаю?»

Она уже собиралась незаметно уйти, когда вдруг почувствовала на себе чей-то взгляд. Тяжелый, обжигающий, будто прикосновение голой ладони к раскаленному металлу.

Бьянка медленно обернулась.

В трех шагах от нее, прислонившись к мраморной колонне, стоял незнакомец в черной бархатной маске. Его темные волосы, слегка вьющиеся у висков, отливали медью в свете свечей, а губы — слишком чувственные для мужчины — были слегка приоткрыты, будто он только что произнес чье-то имя.

Он не спешил подходить. Просто смотрел.

И Бьянка не могла отвести глаз.

— Вы слишком прекрасны, чтобы прятаться в углу, — наконец произнес он. Голос — низкий, с легкой хрипотцой, словно от долгого молчания.

Бьянка почувствовала, как по спине пробежали мурашки.

— А вы слишком смелы, чтобы обращаться к незнакомке без представления, — ответила она, стараясь звучать холодно.

Незнакомец усмехнулся и сделал шаг вперед. Теперь между ними оставалось не больше полутора шагов — достаточно близко, чтобы она могла уловить его запах: дерево, кожу и что-то пряное, почти опасное.

— Лоренцо, — наклонился он чуть ближе, будто доверяя ей тайну. — Хотя в этом доме имена редко значат что-то настоящее.

— Бьянка, — автоматически ответила она и тут же пожалела.

— Бьянка… — он протяжно повторил ее имя, будто пробуя на вкус. — И все же — почему траурный жемчуг?

Его пальцы едва коснулись нитей, вплетенных в ее волосы. Прикосновение было мимолетным, но кожа под ним тут же вспыхнула.

— Вы наблюдательны, — она попыталась отстраниться, но не смогла.

— Нет. Просто черный жемчуг — это красиво, но… — он наклонился еще ближе, и его губы почти коснулись ее уха, — слишком мрачно для таких глаз.

Бьянка резко вдохнула.

— Вы говорите так, будто знаете, какие они.

— Зеленые. Как море перед бурей.

Она замерла. Как?..

Лоренцо улыбнулся — уверенно, почти нагло — и протянул руку.

— Танцуете?

— Нет, — ответила она машинально.

— Врете, — рассмеялся он. — Я видел, как вы двигались, когда думали, что никто не смотрит.

И прежде чем она успела возразить, его пальцы обхватили ее запястье и потащили за собой — к центру зала, где уже кружились пары.

Музыка сменилась — теперь это был страстный, ритмичный напев, от которого кровь пульсировала в висках.

— Я не танцую с незнакомцами, — попыталась протестовать Бьянка, но ее тело уже отзывалось на каждый его жест.

— Тогда познакомимся ближе, — он притянул ее так близко, что между ними не осталось и дюйма, и прошептал: — Я — кошмар твоей добродетели. А ты — грех, о котором я мечтал.

Их танцующие тени слились в одну.

Бьянка сидела на резном дубовом кресле у стрельчатого окна своей спальни, когда Анита вручила ей маленький сверток, перевязанный черной лентой. За окном медленно гасли последние лучи заката, окрашивая флорентийские крыши в кроваво-красные тона.

"Это принес мальчишка из дворца Медичи," — прошептала служанка, озираясь по сторонам, будто стены могли слышать. Ее грубые пальцы дрожали, когда она протягивала послание. — "Сказал, передать только в ваши руки, и чтобы никто не видел."

Бьянка развернула шелковую ткань. Внутри лежала записка на пергаменте и засушенная виноградная лоза, обвитая вокруг золотого ключа. Запах чернил смешивался с едва уловимым ароматом сандала — его запах.

"Дорогая синьора,

Если в вашей душе еще теплится огонь, а не только пепел траура — спуститесь сегодня в подземелья под палаццо Питти, когда часы пробьют полночь. Жду у третьей бочки слева от лестницы, той, что помечена знаком скорпиона.

Ваш Л."

Бьянка ощутила, как ладони стали влажными, а в груди защемило. Она сжала записку так сильно, что восковая печать треснула, оставив на пальцах след в виде льва — герб Медичи.

"Синьора, вы не думаете всерьез..." — начала Анита, но Бьянка резко встала, задев кружевной манжетой за серебряную чернильницу. Черные капли растеклись по пергаменту, словно предзнаменование.

"Приготовь мой темный плащ с капюшоном. И ту самую маску — серебряную с черными перьями." Бьянка говорила тихо, но каждое слово звучало как приговор.

"Мадонна святая!" — служанка схватила хозяйку за руку, и Бьянка почувствовала, как грубая кожа ее пальцев впивается в свою нежную кожу. — "Если вас увидят в обществе Медичи после того, что было... Ваш дядя..."

"Я знаю," — Бьянка высвободила руку и подошла к венецианскому зеркалу в резной раме. В отражении смотрела на нее бледная женщина с темными кругами под глазами — тень той веселой девушки, какой она была до замужества. — "И все же я пойду. Принеси мне также тот флакон с маслом жасмина — если уж грешить, то с благоуханием."

Полночь. Лунный свет, пробиваясь сквозь ажурные решетки окна, рисовал на каменном полу причудливые узоры, когда Бьянка, закутанная в черный бархатный плащ, скользнула в потайную дверь в саду, скрытую за зарослями плюща. Дверь скрипнула, будто нехотя впуская ее в другой мир.

Каменные ступени, покрытые влажным мхом, были холодными даже через тонкие подошвы туфель. Она спускалась медленно, одной рукой придерживая юбки, чтобы не зацепиться за выступы, другой — скользя по мокрой от сырости стене, где столетиями росли странные бледные грибы, светящиеся в темноте. Где-то впереди мерцал одинокий огонек факела, бросая дрожащие тени на сводчатый потолок.

Воздух становился все гуще, пропитанный ароматами старого камня, дубовых бочек и чего-то еще — терпкого, глубокого, как само искушение. Вина. И еще... чего-то дикого, животного, что заставляло сердце биться чаще.

Последний поворот — и перед ней открылся огромный погреб, уходящий в темноту. Сотни бочек, выстроенных в бесконечные ряды, как солдаты на параде. Между ними, облокотившись на бочку с выжженным знаком скорпиона, стоял он.

Лоренцо.

В свете факела его профиль казался высеченным из мрамора — резкие скулы, сильный подбородок с едва заметной ямочкой, губы, которые, казалось, всегда хранили насмешку. На нем был темно-бордовый дублет из испанского бархата, обтягивающий широкие плечи, и черные кожаные перчатки, которые он сейчас медленно снимал, обнажая длинные пальцы с несколькими перстнями.

"Я начал сомневаться, что вы решитесь," — его голос звучал глухо, отражаясь от каменных сводов, где столетиями выдерживались лучшие вина Тосканы.

Бьянка сделала шаг вперед, и ее каблуки гулко отозвались на каменном полу.

"А я сомневаюсь, что это хорошая идея," — она намеренно сделала голос холодным, но предательская дрожь в кончиках пальцев выдавала ее.

Лоренцо протянул ей хрустальный бокал в форме тюльпана, наполненный темно-рубиновой жидкостью.

"Кьянти. Урожай 1509 года. Как раз в год вашего замужества, если не ошибаюсь." — Его глаза, цвета выдержанного коньяка, изучали каждую ее реакцию.

Она взяла бокал, и их пальцы ненадолго соприкоснулись. Его кожа была удивительно теплой для этого холодного подземелья.

"Вы знаете слишком много, синьор Медичи," — Бьянка сделала маленький глоток, и напиток обжег горло, оставив после себя тепло и сложное послевкусие — спелые вишни, дуб, и что-то еще... запретное.

"О, синьора Альбицци," — он поднял свой бокал так, чтобы свет факела играл в вине, создавая на стенах танцующие блики. — "Вино, как и женщина, раскрывается постепенно. Нужно лишь уметь ждать нужного момента..." — его взгляд скользнул по ее фигуре, задержавшись на трепещущем вырезе корсажа. — "И знать, как правильно его подать."

Бьянка почувствовала, как по спине пробежали мурашки, но не от холода подземелья. Она сделала еще один глоток, больше предыдущего, чувствуя, как алкоголь разливается теплом по всему телу.

"Ну что," — Лоренцо улыбнулся, и в его глазах отразились языки пламени, будто он сам был воплощением того греха, к которому она так стремилась. — "Готовы к первому уроку?"

Лоренцо провёл пальцем по горлышку изящного стеклянного графина, наполненного золотистой жидкостью. "Начнём с Верначчи," — произнёс он, наливая вино в два хрустальных бокала. Свет факелов преломлялся в гранях стекла, создавая на каменных стенах погреба танцующие блики. "Вино с острова Эльба — лёгкое, как утренний бриз, но с характером."

Бьянка осторожно взяла бокал, стараясь не встретиться с ним взглядом. "Я не знаток вин," — пробормотала она, чувствуя, как дрожат её пальцы.

"Это не просто вино," — Лоренцо поднёс бокал к её губам, не давая взять его в руки. "Закрой глаза."

Когда её веки опустились, он мягко наклонил бокал. Первая капля коснулась губ — прохладная, сладкая, с лёгкой кислинкой.

"Чувствуешь? — его голос звучал совсем близко. — Это как первый поцелуй. Сначала — сладость, потом — лёгкий трепет, будто боишься сделать что-то не так." Его палец провёл по краю бокала, издавая тонкий звон. "Теперь вдохни аромат."

Бьянка послушалась, и в нос ударил запах спелых груш и цветущего миндаля. "Это... неожиданно," — прошептала она, открывая глаза.

Лоренцо улыбнулся, его взгляд скользнул по её губам, слегка влажным от вина. "Ты только начинаешь познавать вкусы. Дальше — интереснее."

Он взял другой графин — на этот раз тёмный, почти непрозрачный. "Брунелло ди Монтальчино," — объявил он, наливая густую рубиновую жидкость в новые бокалы. "Вино для настоящих ценителей."

Когда Бьянка потянулась за бокалом, он отвел её руку. "Подожди. Сначала — посмотри." Он повертел бокал, показывая, как вино оставляет "ножки" на стекле. "Видишь, как оно медленно стекает? Это говорит о..."

"О зрелости," — неожиданно закончила за него Бьянка.

Лоренцо замер, затем медленно улыбнулся. "Ты учишься быстро. Но теперь — главное." Он снова поднёс бокал к её губам. "Закрой глаза. И на этот раз — не спеши."

Вино обожгло язык — терпкое, насыщенное, с нотами чернослива и дуба. Бьянка непроизвольно зажмурилась сильнее, чувствуя, как тепло разливается по всему телу.

"Это — страсть," — прошептал Лоренцо, его губы почти касались её уха. "Сначала обжигает, потом согревает душу." Его рука легла на её шею, пальцы слегка сжали кожу. "А теперь — выдохни."

Когда она подчинилась, её рот наполнился новыми оттенками — шоколад, перец, что-то ещё неуловимое...

"Ты чувствуешь?" — его большой палец провёл по её подбородку, собирая каплю вина. Бьянка открыла глаза и увидела, как он поднёс палец к своим губам, слизав каплю. "Настоящее Брунелло оставляет послевкусие, которое невозможно забыть."

Он снова протянул руку, на этот раз вытирая другую каплю с её подбородка. Но вместо того чтобы убрать палец, он провёл им по её нижней губе, слегка надавив. Бьянка непроизвольно приоткрыла рот.

"Вино, как и женщина, — продолжил Лоренцо, не убирая пальца, — требует правильного обращения. Его нужно согреть в ладонях, дать раскрыться..." Он другой рукой взял её ладонь и обернул вокруг бокала. "Чувствуешь тепло?"

Бьянка кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Её сердце колотилось так сильно, что она боялась — он услышит его.

"Но главное — знать, когда остановиться." Лоренцо внезапно отстранился, оставив её с полупустым бокалом в дрожащих руках. "Иначе можно... опьянеть."

Он отошёл к столу, где стояли другие графины, оставив Бьянку одну с её мыслями и странным чувством, что этот "урок" был не столько о вине, сколько о чём-то гораздо более интимном.

"А теперь," — Лоренцо повернулся, держа в руках крошечный стеклянный сосуд с янтарной жидкостью. "Вин Санто — вино святых. Для особых случаев." Его глаза блестели в полумраке. "Но его мы оставим на... десерт."

Бьянка почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Она поняла, что переступила какую-то грань, но назад пути уже не было. И, что самое странное — она больше и не хотела возвращаться.

Тени от факелов причудливо извивались по стенам подземного хранилища, когда Лоренцо подвел Бьянку к массивной дубовой бочке, украшенной королевским гербом Испании. Его пальцы с едва заметной дрожью (или это игра света?) провели по темному дереву, смахивая невидимую пыль с клейма в виде двуглавого орла.

"Этот херес," - начал он, и его голос звучал особенно глухо в каменном подземелье, - "Карл V лично вручил моему двоюродному дяде за... определенные услуги во время осады Флоренции." В его глазах мелькнула ирония, когда он обвел взглядом бочку. "Двести литров самого темного, самого крепкого хереса из Херес-де-ла-Фронтери. Возраст - ровно столько же, сколько вам, моя дорогая."

Бьянка невольно провела ладонью по холодным металлическим обручам, сковывающим дубовые доски. "Вы предлагаете мне пить вино, подаренное человеком, который мечтал стереть мой город с лица земли?" Ее голос звучал ровно, но кончики пальцев, прикасающиеся к бочке, выдавали волнение.

Лоренцо улыбнулся той особой улыбкой, которая заставляла учащенно биться сердце. "Я предлагаю вам вкусить то, что достойно лишь королей и... очень особых женщин." Он сделал шаг вперед, и внезапно его пальцы нашли застежку ее бархатной накидки.

Бьянка замерла. В подвале стало так тихо, что она слышала, как потрескивают факелы и как ее собственное сердце готово вырваться из груди.

"Первый урок," - прошептал Лоренцо, медленно расстегивая серебряную пряжку. Его пальцы намеренно задевали кожу на ее шее при каждом движении. - "Настоящее вино познается не только языком, но и... кожей."

Теплая накидка соскользнула на каменный пол с едва слышным шорохом. Воздух погреба, прохладный и влажный, словно живое существо, обнял ее обнаженные плечи. Бьянка непроизвольно вздрогнула.

"Холодно?" - его губы прикоснулись к той особой впадинке у основания шеи, о которой, казалось, не должен знать никто, кроме нее самой.

"Нет," - солгала Бьянка, закрывая глаза. На самом деле она чувствовала миллион иголочек по всей коже - от его дыхания, смешанного с ароматом хереса, от прикосновения пальцев, от самого осознания того, где они находятся и что происходит.

Лоренцо начал свое медленное путешествие по ее телу:

Ключицы - его язык вырисовал хрупкую кость, оставляя влажный след, который тут же охлаждался в подвальном воздухе. "Здесь," - прошептал он, - "самое тонкое место. Как стекло венецианского бокала."

Плечи - его зубы слегка сжали кожу, оставляя розоватые отметины, которые исчезали почти мгновенно. "А здесь," - его голос стал глубже, - "начинается терруар. Как у хорошего винограда."

Локтевой сгиб - его губы нашли место, где пульс бился так, будто хотел вырваться наружу. "И здесь," - он прижался ухом к ее коже, - "я слышу, как бурлит молодое вино."

"Ты дрожишь," - заметил Лоренцо, его пальцы уже на шнуровке корсажа, но не спешащие развязывать.

"Не от страха," - призналась Бьянка, впервые за долгие месяцы чувствуя себя не тенью в траурных одеждах, а живой женщиной. Ее руки сами потянулись к его волосам, впервые за вечер проявляя инициативу.

Лоренцо улыбнулся той улыбкой, от которой у нее перехватило дыхание, и наклонился, чтобы развязать шнуровку зубами.

"Этот корсет... слишком тугой," - пробормотал он, его губы двигались по шелковым шнуркам, а дыхание обжигало кожу через тонкую ткань.

"Мой муж... считал, что женщина должна... быть стянута... как бочонок с хорошим вином," - она едва могла говорить, пока его зубы перебирали петли, а язык иногда скользил по обнажающейся коже.

Лоренцо рассмеялся, и вибрация от его смеха прошла по всему ее телу, как электрический разряд. "Твой муж был дурак. Вино должно дышать. И женщина тоже."

Последняя петля развязалась с едва слышным шелковым шорохом. Корсет упал на пол, освобождая грудь, стянутую лишь тонкой льняной рубашкой, которая внезапно показалась Бьянке непозволительно прозрачной.

Где-то наверху пробили часы - полночь. Но здесь, в подземелье, среди бочек с вином, которым было старше ее самой, время словно остановилось.

Лоренцо взял со стола массивную серебряную чашу, украшенную гербами Испании и Медичи. "Карл V пил из этой чаши на приеме в Барселоне," - он наполнил ее темно-янтарным хересом до краев. - "Но сегодня она для тебя."

Бьянка сделала глоток, чувствуя, как крепкий херес обжигает горло, и вдруг его губы захватили ее, выпивая вино прямо из ее рта. Сладковато-терпкий вкус смешался с чем-то более острым - вкусом желания, которое она больше не могла отрицать.

"Урок первый," - прошептал он, отрываясь, его руки уже скользили под тонкой рубашкой. - "Настоящее вино... пьют с кожи."

И прежде чем она успела ответить, его рот снова нашел ее, но на этот раз не для поцелуя. Его губы опустились ниже, оставляя влажный след на груди, прямо над бешено колотящимся сердцем.

Лоренцо отступил на шаг, его глаза в полумраке погреба казались почти черными. Он медленно снял дублет, обнажая торс, покрытый тонким слоем пота, блестящего в свете факелов.

— Тело — это карта, — начал он, беря ее руку и прижимая ладонь к своей груди. — И чтобы прочитать ее, нужно знать язык прикосновений.

Его кожа под ее пальцами была горячей, почти обжигающей. Бьянка почувствовала, как под ладонью учащенно бьется его сердце — ровно, но глухо, как далекие удары молота по наковальне.

— Здесь, — он провел ее пальцами вдоль ключицы, — нервы тоньше. Легкое прикосновение здесь — как капля вина на язык. Оно пробуждает, но не насыщает.

Его рука скользнула ниже, ведя ее ладонь по грудным мышцам, к соскам, уже твердым от холода подвала или от чего-то еще.

— А здесь, — его голос стал глубже, — надо надавливать сильнее. Как когда ты разминаешь виноград перед брожением.

Бьянка попыталась отвести руку, но он удержал ее, заставляя повторить движение самостоятельно.

— Нет, не так, — он поправил угол ее пальцев, его дыхание стало прерывистым. — Ты должна чувствовать, а не бояться.

Она попробовала снова, на этот раз увереннее. Лоренцо замер, его веки дрогнули, когда ее ноготь случайно задел сосок.

— Видишь? — он ухмыльнулся. — Ты учишься быстро.

Но когда он попытался заставить ее опустить руку ниже, к линии живота, Бьянка резко отпрянула.

— Я... я не могу, — ее голос дрожал.

— Почему?

— Потому что это неправильно! — она скрестила руки на груди, чувствуя, как пылают щеки. — Я вдова. Я не должна... хотеть этого.

Лоренцо замер, затем медленно шагнул вперед, заставляя ее отступать, пока ее спина не уперлась в холодную каменную стену.

— Ты дрожишь, — прошептал он, его руки уперлись в стену по бокам от ее головы. — Но не от холода.

Бьянка закрыла глаза, чувствуя, как его тело излучает тепло, как его дыхание смешивается с ее дыханием.

— Посмотри на меня, — приказал он.

Когда она открыла глаза, его лицо было так близко, что она могла разглядеть золотые искорки в темных зрачках.

— Ты создана для этого, — его губы едва коснулись ее уха. — Для страсти. Для удовольствия. Не хорони себя заживо ради призраков прошлого.

Его рука скользнула между их тел, нашел ее ладонь и снова прижал к своей груди.

— Чувствуешь? Это не грех. Это жизнь.

И прежде чем она успела ответить, его губы захватили ее в поцелуй, глубокий и влажный, лишающий остатков сопротивления. Его язык скользнул между ее губ, и Бьянка поняла — она проиграла эту битву.

Но впервые за долгие месяцы ей было все равно.

Камень под коленями ледяной, но Бьянка не шевелится. Каждый мускул застыл в совершенном послушании, как и подобает невесте в день свадьбы. Тетка Джулия стоит за ее спиной — дышащий ненавистью страж, следящий, чтобы каждое движение было "достойным будущей герцогини".

— Держи голову ниже, — шипит Джулия, ее костлявые пальцы впиваются в обнаженные плечи Бьянки, оставляя бледные отметины. — Сегодня ты становишься собственностью ди Арджента. Это честь для нашей семьи.

Честь.

Бьянка сжимает позолоченный молитвенник так сильно, что острый край впивается в ладонь. Крошечная капля крови падает на страницу с псалмами, растекаясь по пергаменту, как предзнаменование.

В зеркале напротив она видит свое отражение:

Лицо — белее свадебного кружева;

Губы — подкрашенные соком граната, будто уже окровавленные;

Глаза — два осколка зимнего льда.

Запах ладана смешивается со сладковатым ароматом свежих восковых свечей и... чем-то еще. Камфорой. Лекарственным, удушающим запахом старости.

Где-то за дверями капеллы уже слышны шаги. Тяжелые, неуверенные. Он идет.

Джулия с силой дергает шнуровку корсета, заставляя Бьянку вдохнуть резко и глубоко.

— Улыбайся, — приказывает она, закалывая фату серебряной булавкой. — Или я сама пришью эту улыбку к твоему лицу.

Бьянка подчиняется. Ее губы растягиваются в той самой улыбке, которую она репетировала перед зеркалом всю прошлую ночь. Совершенная маска. Совершенная ложь.

Где-то вдалеке начинают звонить колокола.

Свадебные.

Или погребальные.

Каменные стены башни пахли сыростью и страхом.

Не просто запахом — он был физическим, как туман, проникающий в лёгкие, обволакивающий горло. Бьянка, втолкнутая стражниками в круглую камеру, споткнулась о неровности пола — древние камни здесь никто не выравнивал веками. Каждая трещина, каждый скол словно хранили крик тех, кто до неё прошёл этим путём. Её свадебное платье, ещё вчера сиявшее жемчугами, теперь было покрыто пылью и следами грубых рук стражников. Ткань, когда-то белоснежная, как утренний туман над озером, теперь казалась серой, словно пепел, насыпанный на память.

Герцог стоял в дверях, его фигура силуэтом вырисовывалась на фоне факелов в коридоре. Огонь за его спиной колебался, и тень его руки, вытянутой в угрожающем жесте, напоминала когтистую лапу чудовища, вырастающего из стены. Он не вошёл. Не приблизился. Он просто стоял — как будто сам был частью той тьмы, что ждала за дверью.

— Ты будешь молиться здесь о прощении своих грехов, — его голос скрипел, как несмазанные дверные петли. — До тех пор, пока не признаешься, кто твой любовник.

Бьянка подняла голову. В свете единственной масляной лампы стены камеры казались живыми — покрытые плесенью в виде кошмарных узоров, они дышали сыростью. Узоры двигались. Или ей только казалось? Плесень образовывала лица — женские, искажённые болью, с открытыми ртами, будто кричащие в немом ужасе. Одно лицо было почти чётким — оно напоминало её саму. Она отвела взгляд. Стены не прощают тех, кто смотрит на них слишком долго.

— Я невиновна, — прошептала она, но герцог лишь закашлялся в ответ, оставив на каменном пороге кровавые брызги. Они блестели в свете факела, как рубины, брошенные в грязь. Он не вытер их. Он ушёл, оставив кровь как печать. Как предупреждение.

Когда дверь захлопнулась, звук был гулким, как удар в колокол. Бьянка бросилась к узкому окну — не шире ладони, перегороженному железной решеткой. Через него виднелся лишь клочок ночного неба да верхушки кипарисов, чьи тонкие силуэты стояли, как чёрные свечи на могильном поле. Луна висела высоко, холодная, безучастная. Она не видела Бьянку. Или видела — но не могла помочь.

Она опустилась на соломенную подстилку — здесь явно спали и до неё. Солома была влажной, источала запах гнили и пота. Пальцы наткнулись на что-то твёрдое. Приглядевшись, Бьянка разглядела выцарапанные имена:

Изабелла, 1510

Катерина, 1518

Беатриче, 1521

Все жены герцога.

Все умершие «от лихорадки», как говорили слуги.

Все, как и она, начинавшие здесь.

После этого она уснула..

Скрип железной засова разбудил Бьянку от тревожного сна. В дверном проеме, освещенном тусклым светом факела, стояла фигура в коричневой рясе с глубоко надвинутым капюшоном.

— Мир дому сему, — прозвучал нарочито грубый голос, но Бьянка сразу узнала ритм дыхания — прерывистый, как в ту ночь в винном погребе.

Монах приблизился, и когда он поднял голову для благословения, свет упал на шрам над левой бровью — бледный, как лунный серп.

— Какие грехи тяготят вашу душу, дочь моя? — громко спросил он, доставая деревянное распятие.

Бьянка опустилась на колени, сложив руки в молитвенном жесте, но ее глаза не отрывались от его губ.

— Я... я желала чужого мужа, — шепнула она, играя в его игру.

— Как часто? — он наклонился ближе, и его пальцы под рясой коснулись ее запястья.

— Каждый день. Каждую ночь.

Его рука скользнула под рукав ее платья, большой палец провел по внутренней стороне локтя — тому самому месту, что он целовал в их первую встречу.

— Этот грех требует особого... покаяния, — его голос стал глубже, пальцы теперь рисовали круги на ее колене, скрытые складками одежды.

Бьянка услышала, как где-то за дверью звякнули ключи.

— Стража, — прошептал Лоренцо, но не убрал руку. Вместо этого он резко притянул ее к себе, так что губы почти соприкоснулись.

— Ты знаешь, где монастырская келья у восточной стены? — его дыхание обжигало. — Беги туда, когда они войдут.

Шаги становились все ближе.

Лоренцо отстранился, громко произнеся:

— Исполни епитимью, дитя! Сто земных поклонов за каждый греховный помысел!

Дверь дрогнула — кто-то вставлял ключ в замок.

Крошечная монастырская келья пахла воском, ладаном и чем-то затхлым — словно здесь десятилетиями вымаливали грехи, которые так и не были отпущены. Бьянка, дрожа от холода и адреналина, прижалась спиной к грубой каменной стене, пока Лоренцо запирал дверь на тяжелый деревянный засов.

Над узкой кроватью с соломенным тюфяком висело распятие — Христос с страдальческим лицом смотрел вниз пустыми глазницами.

— Ты уверен, что мы в безопасности? — прошептала Бьянка, стирая с губ привкус страха.

Лоренцо резким движением сорвал рясу, и она упала на пол, обнажив его привычный камзол из черного бархата.

— Этот обет безбрачия я нарушу с радостью, — проворчал он, вытирая с лица поддельную бороду из козьей шерсти.

Бьянка впервые рассмотрела келью:

Голая каменная стена с выцарапанными молитвами

Деревянный столик с потрескавшимся глиняным кувшином

Потир — золотая чаша для причастия, оставленная на полке

Она сделала шаг вперед — и вдруг сама притянула Лоренцо за шнуровку камзола, чувствуя, как дрожат его пальцы от неожиданности.

— Я больше не хочу быть пассивной, — прошептала она, целуя его так жадно, что они оба споткнулись и рухнули на жесткую кровать.

Солома зашуршала под их телами, когда Бьянка впервые взяла инициативу:

Ее зубы впились в его нижнюю губу

Руки рвали шнуровку на его рубашке

Колено прижалось к его бедру, чувствуя, как он напрягся

Лоренцо застонал, перекатывая ее под себя:

— Ты стала опасной, моя грешница.

Где-то за стенами зазвонили колокола — начиналась утренняя молитва. Но в келье царил свой священный ритуал.

После, когда их дыхание немного выровнялось, Лоренцо потянулся к полке и снял потир.

— Вино? В доме Господнем? — приподняла бровь Бьянка.

— Это не просто вино, — он сделал глоток и передал ей. — Это "Кровь Христова" из погребов Медичи. 1509 года — как год твоего рождения.

Они пили из священного сосуда, смешивая грех и святость, пока где-то в коридоре не раздались шаги монахов.

Лоренцо резко потушил свечу, когда эхо шагов раздалось прямо за дверью кельи. Темнота сомкнулась вокруг них, густая и непроглядная, как сама судьба.

— Здесь, — его пальцы нашли скрытую панель в полу, открывающуюся с глухим скрипом.

Запах плесени и сырости ударил в нос, когда Бьянка спустилась по скользким каменным ступеням. Ее босые ноги ступали по костям прошлых беглецов — белесые осколки в темноте, словно предупреждение.

Лоренцо зажег крошечную масляную лампу. Свет озарил:

Фрески еретиков на стенах — обнаженные фигуры, пляшущие вокруг костра

Ржавые цепи на стенах с кожаными ремнями

Выцарапанные надписи на латыни: "Libertas", "Amor vincit omnia"

— Туннели времен Савонаролы, — прошептал Лоренцо, протягивая ей руку. — Они ведут к реке.

Они бежали, согнувшись, по узкому коридору, когда впереди раздался лязг оружия.

— Стража!

Лоренцо резко прижал Бьянку к стене, его ладонь закрыла ей рот. Факелы приближались, освещая кривые тени на стенах.

— Ты доверяешь мне? — его губы коснулись ее уха.

Не дожидаясь ответа, он толкнул ее в боковой проход — узкий, как горло бутылки. Они пробирались ползком, срывая кожу с коленей, пока за спиной раздавались проклятия солдат.

И вдруг — свежий ветер.

Туннель выводил к подземному причалу, где на черной воде качалась лодка.

— Нас ждут в Венеции, — Лоренцо помог ей ступить на скользкие доски.

Бьянка обернулась в последний раз. В темноте туннеля еще виднелись огненные точки факелов.

Ее пальцы сжали четки, случайно оставшиеся в кармане монашеской рясы — последнюю нить, связывающую с прошлой жизнью.

— Я больше не герцогиня, — прошептала она, бросая деревянные бусины в воду.

Лоренцо обнял ее за плечи, и лодка скользнула в ночь, унося их к новому будущему.