Лучи утреннего солнца медленно скользили по склонам холмов, окутывая долину золотистым сиянием. Где-то вдали кричали птицы, а легкий ветерок шелестел листьями бамбука, но в забытом богом городишке царила гнетущая тишина. Воздух был наполнен ароматом цветущей сакуры и чем-то еще — терпким, металлическим запахом страха, который витал здесь уже много месяцев.

Юки приоткрыла глаза, чувствуя, как первые солнечные лучи ласкают ее кожу. Она потянулась, подобно кошке, и улыбнулась. Ее жилище, скрытое в глубине пещеры за водопадом, было убрано с изысканной простотой — шелковые покрывала, несколько свитков с каллиграфией и маленький алтарь предков. Но главное украшение комнаты скрывалось за простой ширмой — девять пушистых хвостов, которые медленно шевелились в полумраке, переливаясь серебром и рыжим золотом.

Она подошла к небольшому зеркалу из полированной бронзы и внимательно рассмотрела свое отражение. Лицо с правильными, утонченными чертами, кожа цвета слоновой кости, темные миндалевидные глаза, которые могли казаться то бездонно глубокими, то насмешливыми. И губы — алые, словно спелая хурма, способные складываться в улыбку, от которой замирало сердце. Сегодня она выбрала кимоно цвета утреннего неба с вышитыми серебряными лисицами, играющими среди облаков. Ее длинные черные волосы, пахнущие жасмином и ночной тайной, она уложила в сложную прическу, украсив шпильками из слоновой кости.

«Еще один день, еще одна игра», — подумала она, и в уголках ее губ заплясали веселые чертики. Люди были так забавны в своей самонадеянности, так слепы в своей уверенности, что они — венцы творения. Особенно самураи. Эти воины, гордящиеся своим кодексом чести, падали к ее ногам, стоило ей лишь бросить на них томный взгляд и позволить уловить аромат своей кожи.

Выйдя из пещеры, она на мгновение задержалась под радужной дымкой водопада, чувствуя, как прохладные брызги орошают ее лицо. Затем, скрыв свою истинную сущность, она легкой походкой направилась к городу. Ее никто не видел — лишь старая крестьянка, несшая вязанку хвороста, на мгновение почувствовала легкое головокружение и уловила странный, пьянящий аромат, а потом решила, что это просто усталость.

Город встретил ее привычной гнетущей атмосферой. На улицах было малолюдно. Лавки торговали вяло, ремесленники работали молча, поглядывая по сторонам. С тех пор как несколько месяцев назад начали пропадать самураи, по городу поползли тревожные слухи. Говорили о духах-оборотнях, о демонице, принимающей облик неземной красавицы, чтобы заманивать мужчин в ловушку. Поэтому, когда на улице появилась Юки, люди спешили отвернуться или перейти на другую сторону, шепча защитные молитвы. Она же лишь улыбалась, наслаждаясь их страхом.

Ее целью сегодня был новый отряд самураев, прибывших накануне из столицы по приказу даймё для расследования исчезновений. Они расположились в лучшей гостинице города, и их молодой командир, Такэши, уже успел прославиться своим бесстрашием и благородством.

Юки приблизилась к гостинице и устроилась под раскидистым деревом гинкго неподалеку, сделав вид, что любуется цветущей вишней. Она знала, что он выйдет. Ее чутье никогда ее не подводило.

Дверь действительно открылась, и на пороге появился он. Такэши.

Он был высок и строен, с широкими плечами и узкими бедрами воина. Его лицо с резкими, словно высеченными из камня чертами, еще хранило следы юношеской мягкости, но в карих глазах читалась уже взрослая, тяжелая мудрость. Он носил простое темно-синее кимоно без украшений, но даже оно не могло скрыть его природной грации и силы. За спиной у него был закинут длинный меч — катана, верный спутник и символ его статуса.

Юки почувствовала легкий трепет. Он был не похож на других. Его аура была чистой и сильной, словно горный поток. В ней не было жадности и похоти, которые она привыкла чувствовать в мужчинах. От него веяло спокойной силой и... одиночеством. Это её заинтересовало.

Такэши собирался пройти мимо, его взгляд был устремлен вдаль, мысли явно были заняты предстоящим расследованием. Но его взгляд скользнул по ней, задержался на секунду, а затем отвернулся, словно притянутый невидимой силой.

Их глаза встретились.

Мир вокруг словно замер. Шум рынка, шепот ветра, пение птиц — все растворилось, исчезло. В глазах Такэши вспыхнуло изумление, затем любопытство, а затем... что-то темное, теплое, непреодолимое. Он смотрел на нее, как человек, увидевший мираж в пустыне, — с недоверием и жаждой одновременно.

Юки почувствовала, как по ее спине пробежала волна жара. Его взгляд был физическим прикосновением. Он не скользил по ее фигуре с похотливым интересом, как у других. Он изучал ее лицо, словно пытаясь прочитать давно забытую надпись. В его глазах она увидела не просто желание, а узнавание. Как будто он искал ее всю свою жизнь и наконец нашел.

Она не опустила взгляд, как сделала бы скромная девушка. Она позволила ему смотреть, и сама смотрела в ответ. Она видела, как его зрачки расширились, как напряглись его мускулы. Он сделал шаг к ней совершенно неосознанно.

— Прошу прощения, — его голос был низким, немного хриплым, как шелест шелковой ткани. — Я... Кажется, я заблудился.

Это была глупая, ничего не значащая фраза, но произнесенная с такой искренностью, что Юки почувствовала неожиданный укол чего-то похожего на нежность.

— Все мы иногда заблуждаемся, господин самурай, — ее собственный голос прозвучал как музыка, тихая и завораживающая. — Особенно в таких прекрасных местах. Легко отвлечься на красоту и сбиться с пути.

Она медленно поднялась, и шелк ее кимоно зашелестел, подчеркивая изящный изгиб ее бедер. Она приблизилась к нему, и аромат жасмина и чего-то дикого, неуловимого окутал Такэши.

Он не отступил. Он вдыхал ее запах, и его разум затуманивался. Все предостережения, все рассказы о демонах-оборотнях померкли перед лицом этой ослепительной реальности. Он видел перед собой не монстра, а самую прекрасную женщину, которую когда-либо встречал.

— Меня зовут Такэши, — сказал он, и это прозвучало как клятва.

— Юки, — ответила она, и ее имя на ее устах показалось ему самым прекрасным словом на свете.

Она протянула руку, как будто чтобы поправить ветку над его головой, и ее пальцы едва коснулись его волос. От этого мимолетного прикосновения по его коже пробежали мурашки, а в животе заныло сладкое, тревожное беспокойство.

В этот момент до него донесся крик ястреба где-то высоко в небе, резкий и пронзительный. Это был звук из реального мира, звук предупреждения. Его инстинкты воина, его внутренний голос, который не раз спасал ему жизнь, закричал об опасности. Он почувствовал это — странную магию, что исходила от нее, дикую и древнюю силу, скрытую под маской беззащитной красоты.

Он должен был отступить. Должен был положить руку на рукоять меча и потребовать ответов. Должен был вспомнить, зачем он здесь, и о долге, который дал своему господину.

Но он посмотрел в ее глаза — бездонные, темные, полные тайн и обещаний неземного наслаждения. Он увидел в них отражение собственного одиночества, своей жажды чего-то большего, чем кодекс бусидо и верность сюзерену.

Опасность была реальной. Он чувствовал ее каждой клеткой своего тела. Но он также чувствовал неодолимое влечение, сильнее которого он ничего не знал в своей жизни.

И он не устоял.

Его рука, которая уже потянулась к мечу, опустилась. Напряжение в его плечах ушло. И вместо того чтобы отступить, он сделал шаг вперед, сократив и без того крошечное расстояние между ними.

— Юки, — повторил он ее имя, и на этот раз в его голосе прозвучала не только учтивость, но и теплота, и вопрос. — Я бы хотел... Могу я проводить тебя? Чтобы ты не заблудилась.

Она улыбнулась, и ее улыбка была подобна восходу солнца — ослепительной и несущей и тепло, и ожог.

— Я бы этого очень хотела, Такэши-сама, — прошептала она. — Но будь осторожен. Говорят, в этих местах легко сбиться с пути и потерять не только дорогу, но и самого себя.

Она повернулась и пошла прочь, ее шелковое кимоно шуршало по траве, а за ней тянулся шлейф пьянящего аромата. Она не оглядывалась, зная, что он смотрит ей вслед. Зная, что он уже пойман.

Такэши стоял как вкопанный, провожая ее взглядом. Разум твердил ему об опасности, сердце бешено колотилось в груди, предупреждая о буре. Но душа, его самурайская душа, которая всегда жаждала идеала, нашла его в этом опасном, прекрасном создании. Он чувствовал опасность, острую и сладкую, как лезвие меча, приложенное к горлу.

И он не мог устоять. Он уже сделал свой выбор.

Солнце стояло в зените, превращая воду в реке в сверкающее зеркало, слепящее глаза. Воздух над водой колыхался от жары, наполненный влажным, тяжелым ароматом цветущих лотосов и чего-то еще — медленного, сладковатого и тревожного. Это был запах самой жизни, густой и плотный, но для Юки он пах возможностью.

Она стояла по колено в прохладной воде, наблюдая, как шелковистые карпы косяками кружат у ее ног, их золотые и алые спины мелькали в зеленоватой глубине. Ее белое кимоно, тончайший шелк, намокло и облепило ее тело, словно вторая кожа, вырисовывая каждый изгиб, каждую линию. Длинные рукава плыли по воде, как лепестки гигантского цветка. Она была прекрасна — опасной, неземной красотой русалки или духа реки, вышедшего погреться на солнце.

Но сегодня она была не охотницей. Сегодня она была приманкой.

Ее острый слух уловил скрип колес и мерный шаг еще издалека. По дороге, что шла вдоль реки, двигался паланкин, сопровождаемый четырьмя самураями. Не какой-нибудь мелкий провинциальный служака или пьяный ронин. Нет. По богатству отделки паланкина, по качеству доспехов и оружия охраны, по самой манере нести себя Юки сразу поняла — это была важная птица. Какой-нибудь высокородный самурай, возможно, даже связанный с самим сёгунатом, следующий по делам в столицу.

Идеальная добыча. Высокомерная, жирная добыча, которая считала себя недосягаемой.

Легкая улыбка тронула ее алые губы. Она медленно, словно исполняя ритуальный танец, подняла руки и распустила свои смоляные волосы. Они упали ей на плечи и спину тяжелой, благоухающей волной. Она знала, как она выглядит со стороны: юная, прекрасная и совершенно одна, застигнутая врасплох в воде, почти обнаженная под мокрым шелком.

Крик одного из самураев донесся до нее, приглушенный расстоянием. Шествие замедлилось. Затем остановилось. Она не оборачивалась, продолжая смотреть на воду, чувствуя на своей спине их взгляды — удивленные, оценивающие, уже затуманенные низменным интересом. Она слышала отрывистые команды, споры. Протокол и долг великого воина предписывали ему игнорировать случайных деревенских девок и продолжать путь. Но плоть была слаба, а ее магия, которую она начала источать тонким, невидимым шлейфом, уже делала свое дело.

Послышались шаги по гальке. Только одни. Тяжелые, уверенные. Остальная свита осталась у дороги, соблюдая дистанцию, но наблюдая. Великий самурай решил лично «разобраться».

Юки наконец обернулась, сделав на лице маску наивного испуга и стыдливой неловкости. Перед ней стоял мужчина лет пятидесяти, с надменным, холеным лицом, испещренным шрамами былых сражений. Его доспехи были великолепны — черный лак, золотая инкрустация, шелковые шнуры самого темного пурпура. В его глазах читалось привыкшее к власти высокомерие, но сейчас его затмевал совсем иной, животный огонь.

— Что за бесстыдство?! — прогремел он, но в его голосе не было настоящего гнева, лишь притворное негодование. — Девка, что ты тут делаешь одна, выставляя себя напоказ?

— О, господин! — воскликнула она, притворно испуганно прикрывая грудь руками, отчего ее груди только соблазнительнее приподнялись под мокрой тканью. — Простите мою недостойную простоту! Я... я купалась и потеряла свою шпильку, подарок моей покойной матери. Я не заметила, как время прошло...

Ее голос дрожал, звучал как чистый колокольчик, полный неподдельного горя. Она опустила голову, позволяя ему любоваться изгибом своей шеи, линией плеч.

Надменность самурая мгновенно растаяла, уступив место похотливому любопытству. Он сделал шаг ближе, к самой кромке воды.

— Шпилька? Какая жалость. Но разве твоя красота не дороже любой безделушки? — Его взгляд скользнул по ее телу, задерживаясь на самых соблазнительных местах. Его собственные самураи, стоявшие у дороги, перешептывались, но он их уже не замечал.

Юки сделала вид, что смутилась еще больше, и отступила на шаг глубже в реку.

— Вы слишком добры, господин. Но без нее я не могу вернуться домой. Мое горе так велико...

— Не печалься, красавица, — он уже не скрывал ухмылки, снимая свои перчатки. — Я могу подарить тебе дюжину шпилек. Золотых. А можешь и вовсе никуда не возвращаться. Мой паланкин достаточно просторен.

Он сделал еще шаг, входя в воду. Его богатые сапоги намокли, но ему было все равно. Ее чары сработали безотказно. Он видел перед собой лишь прекрасную, беззащитную глупышку, которую можно было взять силой или купить за безделушку.

— Правда? — она посмотрела на него снизу вверх, широко раскрыв глаза, в которых теперь играли не только мнимая надежда, но и холодная, хищная уверенность. — Вы бы сделали это для меня?

— Для такой красотки — что угодно, — прохрипел он, уже совсем близко.

Она позволила ему приблизиться. Позволила его грубым, покрытым шрамами пальцам коснуться ее щеки. Пахло от него дорогим маслом для бороды, металлом доспехов и потом. Отвратительный, примитивный запах человека, уверовавшего в свою власть.

— Вы так сильны, — прошептала она, прикрывая глаза, словно поддаваясь его чарам. — Так могущественны. Я чувствую это.

— О да, детка, ты даже не представляешь, — он грубо обхватил ее за талию и притянул к себе. Его доспехи врезались ей в нежную кожу.

И в этот миг ее глаза распахнулись. Исчезла вся притворная невинность, вся наигранная слабость. В них вспыхнул холодный, бездонный огонь древней магии. Ее улыбка превратилась в оскал.

Самурай отшатнулся, на мгновение ослепленный этой переменой, его мозг, затуманенный похотью, наконец начал подавать сигналы тревоги. Но было уже поздно.

— Что... что ты?! — выдохнул он.

— Я — твое горе, — тихо прошипела Юки, и ее голос зазвучал как скрежет камня по камню.

Ее рука, тонкая и изящная, метнулась вперед с нечеловеческой скоростью. Но не с когтями, нет. Она просто прижала ладонь к его груди, прямо к богатой кирасе. И из ее ладони вырвалась сконцентрированная воля, ударная волна чистой магии.

Он даже не успел вскрикнуть. Золотая инкрустация на его доспехах почернела и расплавилась. Лак треснул. Слышен был глухой хруст ломающихся ребер и разрываемой плоти. Его тело, еще мгновение назад такое мощное и надменное, отбросило назад, как тряпичную куклу. Он рухнул на мелководье, и алая кровь хлынула из-под его доспехов, из его рта и носа, быстро расползаясь по воде.

Тихо стало. Даже птицы замолкли. Только вода журчала, омывая его тело.

Свита у дороги замерла в оцепенении, не в силах понять, что только что произошло. Их господин, непобедимый воин, был повержен одним прикосновением хрупкой девушки.

Юки стояла над ним, глядя на свое отражение в воде, окрашенной в багровый цвет. Ее белое кимоно тоже стало алым, как осенние клены. Она медленно провела рукой по воде, смотря, как круги расходятся от ее пальцев, смешивая чистую воду с кровью.

За ее спиной раздались крики ужаса и ярости. Самураи обнажили мечи и бросились к ней, увязая в прибрежной гальке.

Она даже не обернулась. Легким движением руки, словно отмахиваясь от надоедливых мух, она послала в их сторону новую волну энергии. Их крики оборвались, сменившись хрипами и звуками падающих тел. Затем снова наступила тишина. Тишина, нарушаемая лишь тихим плеском воды и предсмертными хрипами того, кто был их господином.

Юки наклонилась над ним. Его глаза, еще полные ужаса и непонимания, смотрели на нее. В них не осталось и слеза от былой надменности.

— Золотые шпильки? — тихо прошептала она, и ее голос снова стал мелодичным, но теперь он звучал ядовито и насмешливо. — Ты хотел купить меня? Меня? Ты, ничтожная букашка, чья жизнь короче, чем один вздох ветра?

Она выпрямилась и засмеялась. Ее смех звенел над рекой, чистый и леденящий душу, полный презрения ко всему человеческому, к их тщеславию, их слабостям, их мимолетной, никчемной жизни. Она смеялась над его судьбой, над его глупой, жалкой кончиной, над тем, как легко он поверил в свою власть и как быстро ее лишился.

Она повернулась и пошла прочь из реки, оставляя за собой кровавый след. Ее мокрое кимоно тяжело обвисло, но ее походка была легкой и грациозной. Она даже не оглянулась на груду тел, оставшихся лежать на отмели. Птицы, почуяв, что опасность миновала, снова запели. Солнце продолжало сиять. Алая река медленно несла свою багровую воду дальше, вниз по течению, унося с собой свидетельство еще одной охоты кицунэ.

Возвращение в город было похоже на погружение в болото. Воздух, еще вчера наполненный ароматом цветущей сакуры и свежести реки, сегодня казался густым, спертым и тяжелым. Он вяз в легких, отдаваясь привкусом пыли, пепла и чего-то кислого — запахом страха и скрытой паники. Город, и без того забытый богом и сёгуном, после вчерашнего происшествия у реки словно вжался в землю, съежился, стараясь стать еще незаметнее.

Такэши шагал по пустынным улицам, но его не замечали. Взгляды, брошенные из-за полуприкрытых ставней, были пустыми, остекленевшими от ужаса. Люди спешили по своим делам, опустив головы и стараясь не смотреть по сторонам. Известие о гибели высокопоставленного самурая и его всей свиты разнеслось мгновенно. И хотя никто не видел самой битвы, все знали — это дело рук демона-оборотня. Лисицы.

А он, Такэши, самурай, присланный для расследования, чувствовал себя последним глупцом. Он провел у реки несколько часов, осматривая место… убийства? Бойни? Трупы были обезображены, но на них не было ни следов от мечей, ни от стрел. Только страшные внутренние повреждения, словно их избили гигантскими невидимыми кулаками. И повсюду — следы одной-единственной женщины. Маленькие, изящные следы босых ног, ведущие в воду и выходящие из нее.

Юки.

Ее образ стоял перед его глазами, яркий и нестерпимый. Нежность ее черт, глубина взгляда, музыка голоса — и эта леденящая душу мощь, что чувствовалась кожей. Его разум, воспитанный в строгих правилах бусидо, кричал об опасности, о долге, о необходимости уничтожить угрозу. Но его душа, все его естество, рвалось к ней с силой, которую он не мог объяснить и тем более обуздать. Он был одержим. Она стала наваждением, тихим безумием, поселившимся в крови.

Он должен был найти ее. Не чтобы арестовать или убить. Нет. Чтобы понять. Чтобы снова увидеть. Чтобы прикоснуться.

Его ноги сами понесли его через город, мимо покосившихся лачуг, пустого рынка, к старому заброшенному храму на окраине. Храм давно забытого божества, того самого, куда она ушла вчера. Это место избегали даже самые отчаянные горожане. Говорили, что там обитают злые духи. Для Такэши же это было единственным местом, где тлела слабая надежда.

Храм был старым. Деревянные доски скрипели под ногами, краска облупилась, обнажив серую, потрескавшуюся древесину. Воздух внутри был прохладным, густым от запаха ладана, который никто не воскурял здесь уже десятки лет, и влажной пыли. Свет проникал сквозь дыры в крыше, лучами падая на запыленный алтарь и обрывки старых свитков.

И там, в самом центре луга света, стояла она.

Не призрак, не видение. Плоть и кровь. Юки.

Она стояла спиной к нему, рассматривая древнюю фреску на стене, изображавшую девятихвостую лисицу, танцующую под луной. На ней было простое кимоно цвета увядшего вишневого цвета, а волосы были убраны в небрежный узел, из которого выбивались отдельные пряди, касаясь ее шеи. Она казалась такой беззащитной и хрупкой в этом полумраке, такой одинокой.

Такэши замер у входа, боясь пошевелиться, боясь спугнуть этот мираж. Сердце бешено колотилось в груди, громко, словно пытаясь вырваться наружу и броситься к ее ногам.

— Я знала, что ты придешь, — произнесла она тихо, не оборачиваясь. Ее голос был ласковым и усталым, без следа вчерашней насмешливости или леденящего ужаса.

Он сделал шаг вперед. Пол скрипнул под его сапогом.

— Ты… что ты сделала? — вырвалось у него, и он тут же пожалел о этих словах. Он не хотел обвинений. Он хотел ответы. Он хотел ее.

Она медленно обернулась. Ее лицо было бледным, глаза казались огромными, и в них читалась невыразимая печаль. Ни тени злобы или торжества.

— То, что должна была сделать, — ответила она просто. — Они пришли убивать. Не меня одну. Они охотятся на всех, кого считают не такими. На духов леса, на духов рек. На моих… сородичей. Я просто защищалась.

— Защищалась? — он снова сделал шаг, сокращая расстояние между ними. Теперь их разделяло всего несколько метров. — Ты убила их всех! Одним махом!

В ее глазах мелькнула искорка чего-то древнего и дикого.

— А они убили бы меня. Не сомневайся в этом, самурай. Твои люди не знают пощады к тому, чего не понимают. Они называют это охотой на лисиц. Это просто убийство.

Он молчал. Он знал, что она права. Слухи об истреблении «нечисти» доходили и до столицы. И он, Такэши, получил приказ «навести порядок», что на языке его начальников означало одно — найти и уничтожить источник бед.

— Почему ты не убила меня вчера? — спросил он, и его голос дрогнул.

Ее усталое выражение сменилось чем-то мягким, почти нежным.

— Ты… другой. Ты смотрел на меня не как на дичь. Не как на трофей. Ты видел меня.

Она сделала шаг навстречу ему. Потом еще один. Теперь они стояли совсем близко. Он чувствовал исходящее от нее тепло, слышал ее тихое дыхание, вдыхал тот же пьянящий аромат жасмина и дикой природы, что свел его с ума у реки.

Его рука, совсем не по его воле, поднялась. Он боялся, что его пальцы пройдут сквозь нее, что она растворится в солнечном луче как мираж. Но нет. Его кончики пальцев коснулись ее щеки.

Кожа оказалась на удивление теплой, живой, нежной как лепесток пиона. От прикосновения по его руке пробежала молния, жгучая и сладкая, ударившая прямиком в сердце. Он услышал, как она резко вдохнула.

Ее рука поднялась и легла поверх его. Ее пальцы были удивительно хрупкими и в то же время сильными. Они нежно сжали его ладонь, прижимая ее к своей щеке. Дрожь пробежала по нему — не страх, а нечто большее. Ошеломляющее признание, шок от близости, от этой немыслимой связи, возникшей между ними.

Он смотрел в ее глаза, тонул в их бездонной глубине, и видел в них не монстра, не убийцу, а… женщину. Одинокую, уставшую, жившую в вечном страхе и одиночестве. И в нем заговорило не долг самурая, а что-то первобытное, мужское — желание защитить, прикрыть собой, спасти.

— Юки, — прошептал он, и ее имя на его устах стало молитвой, клятвой, обещанием.

Она не отвечала. Просто смотрела на него, и в ее взгляде читалась та же борьба — довериться или оттолкнуть, поддаться чувству или бежать.

Он почувствовал, как по ее щеке скатывается слеза. Горячая, соленая. Человеческая. Она отвела взгляд, словно стыдясь своей слабости.

— Тебе нельзя быть со мной, — тихо сказала она, пытаясь отвести его руку. — Это опасно. Для тебя. Ты должен уйти. Забыть меня.

Его пальцы сжали ее ладонь, не давая ей уйти.

— Нет.

Это было единственное слово, которое он смог выжать из себя. Но в нем был весь его мир, вся его воля.

Она снова посмотрела на него, и в ее глазах читалось изумление, смешанное с надеждой.

— Они убьют тебя, если узнают. Твои же люди.

— Пусть пытаются, — его голос окреп, в нем зазвучала стальная уверенность воина. — Я не оставлю тебя. Я не могу.

Он сделал последний шаг, стирая между ними последние сантиметры. Он не обнимал ее, не целовал. Он просто стоял рядом, чувствуя биение ее сердца через ладонь, все еще прижатую к ее щеке.

— Я найду тебя, — сказал он тихо, но с такой непоколебимой уверенностью, что в ее глазах вспыхнул огонек. — Я найду способ быть с тобой. Я защищу тебя. От всех.

Она медленно кивнула, и еще одна слеза скатилась по ее лицу, но теперь это была слеза облегчения.

— Тогда ищи, — прошептала она. — Но помни о цене. Помни, самурай, что охота уже началась. И мы оба можем стать ее добычей.

Она мягко высвободила свою руку, и ее пальцы скользнули по его ладони, оставляя после себя жгучий след. Затем она отступила на шаг, потом еще, растворяясь в тени колонн.

— Юки! — крикнул он ей вслед.

Но в храме было уже пусто. Только пыль кружилась в лучах солнца, да где-то вдалеке каркала ворона.

Такэши стоял один посреди забытого богами храма, сжав кулаки. На его ладони все еще горел след ее прикосновения, а в ушах звенел ее тихий голос. Страх, сомнения, долг — все это было сметено одной-единственной волной решимости.

Он повернулся и вышел из храма на яркий солнечный свет. Его лицо было суровым, а глаза горели.

Он дал клятву. И самурай никогда не нарушает своего слова.

Он найдет ее. Во что бы то ни стало.

Лунный свет струился сквозь щели в стенах старой лесной хижины, которую Такэши нашел несколькими часами ранее. Это было заброшенное жилище дровосека, затерянное в глубине леса, вдали от глаз и пересудов. Пахло старым деревом, сушеными травами и пылью, но для него это место пахло единственным возможным убежищем, последним клочком нейтральной земли в мире, который внезапно разделился на «до» и «после» встречи с ней.

Он разжег небольшой костер в очаге, и дрожащие оранжевые язычки пламени отбрасывали на стены причудливые танцующие тени. Он сидел, прислонившись спиной к грубой деревянной стене, и смотрел на огонь, но видел лишь ее лицо. Ее глаза, полные неизъяснимой печали и древней мудрости. Ее губы, что могли изрекать леденящие душу истины и тут же складываться в улыбку, способную растопить лед.

Он слышал каждый шорох снаружи, каждый треск сучка под ногой ночного зверя, и сердце его замирало в надежде и страхе. Ждал ли он ее? Боялся ли ее прихода? Он уже не мог отделить одно от другого. Его клятва, данная в храме, горела в нем ярче любого костра. Он должен был защитить ее. Но от кого? От своих же людей? От самого себя? От той части ее сущности, что оставалась для него пугающей тайной?

Тихий, едва различимый звук у двери заставил его вздрогнуть. Не скрип и не стук, а скорее легкое шуршание, словно по дереву провели шелком. Он замер, не дыша.

Дверь отворилась бесшумно, впуская внутрь серебристый свет луны и ее силуэт.

Юки.

Она стояла на пороге, закутанная в темный плащ с капюшоном, наброшенным на голову. Из-под темной ткани выбивались лишь пряди черных как смоль волос да кончик бледного подбородка. Она выглядела хрупкой и потерянной, словно ночная бабочка, залетевшая не в тот свет.

— Можно? — ее голос прозвучал тихо и устало.

Он кивнул, не в силах вымолвить слово, и жестом пригласил ее внутрь.

Она вошла и закрыла за собой дверь. Затем сбросила плащ. И он забыл, как дышать.

На ней было кимоно. Но не простое. Из тончайшего шелкового газа цвета ночной грозы, сквозь который угадывались every curve, every line of her body. Оно было перехвачено широким оби темного пурпура, вышитым серебряными нитями, изображавшими бегущих лисиц. Но это была не просто одежда. Это было заявление. Вызов. Искусство соблазна, доведенное до совершенства.

Она медленно прошла через комнату и села напротив него, у огня, поджав под себя ноги. Ее движения были невероятно грациозны, в них была плавная, хищная сила дикого зверя. Казалось, она даже не шагала, а парила над грязным полом хижины.

— Ты пришел, — сказала она, наконец подняв на него глаза. В них отражался огонь, делая их бездонными и полными тайного огня.

— Я дал слово, — ответил он, и его собственный голос показался ему хриплым и чужим.

— Слова… — она произнесла это слово с легкой, почти невесомой усмешкой. — Люди так легко их разбрасываются. И так же легко забывают.

— Я — нет, — возразил он с горячей убежденностью. — Я самурай. Моя клятва — это я.

Она внимательно посмотрела на него, словно пытаясь разглядеть саму душу сквозь пелену плоти.

— Ты знаешь, кто я? Что я? — спросила она прямо, без предисловий.

Он молчал, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Он знал. Конечно, знал. Следы у реки, сила, что сокрушила опытных воинов, древний ужас в глазах горожан, шепотки о кицунэ…

— Говорят… что ты не человек, — наконец выдохнул он.

— Говорят правду, — ее губы тронула грустная улыбка. — Но что есть человек, Такэши? Способность дышать, есть, умирать? Или нечто большее?

Она поднялась с места и сделала несколько шагов к нему. Шелк ее кимоно шелестел, огонь выхватывал из полумрака то изгиб ее бедра, то линию плеча.

— Ты боишься меня? — ее голос стал тише, интимнее.

— Нет, — ответил он почти мгновенно, и к своему удивлению, понял, что это правда. Страх был, но не перед ней. Перед той силой, что бушевала в его груди при виде нее. Перед безумием, на которое он был готов пойти.

— Должен бояться, — прошептала она, останавливаясь так близко, что он чувствовал тепло ее тела сквозь тонкую ткань. — Я не та, кем кажусь. Моя красота — обман. Моя нежность — ловушка. Все, что ты видишь… это лишь маска.

Ее рука поднялась, и пальцы коснулись его щеки. Прикосновение было легким как пух, но обжигающим как раскаленное железо.

— Покажи мне, — вырвалось у него, прежде чем он успел обдумать свои слова. — Покажи мне правду.

Ее глаза расширились от изумления. В них мелькнула боль, страх, а затем… принятие.

— Ты уверен? — ее голос дрогнул. — Увидев это, ты уже не сможешь отступить. Ты либо примешь меня, либо возненавидишь. Иного не дано.

— Я уже не могу отступить, — признался он. — Я уже там, где точка невозврата осталась далеко позади.

Она долго смотрела на него, словно взвешивая его душу на невидимых весах. Затем медленно, почти ритуально, кивнула.

Она сделала шаг назад, и ее пальцы потянулись к узлу оби — широкого пояса, удерживающего кимоно. Шелк с мягким шелестом расстегнулся и упал к ее ногам, образуя темно-лиловую лужу на полу.

Кимоно распахнулось.

Такэши застыл, завороженный. Лунный свет и огонь костра ласкали ее обнаженное тело, выписывая идеальные линии, мягкие изгибы, гладкую кожу, казавшуюся сделанной из самого чистого фарфора. Она была прекрасна. Совершенна. Как изваяние древнего бога.

Но это была не вся правда.

За ее спиной, шевелясь в такт ее дыханию, мягко переливаясь в полумраке, лежали они. Девять пушистых, роскошных хвостов. Серебристо-рыжих, с черными кончиками. Они были частью нее, естественным продолжением ее позвоночника, живым, дышащим ореолом дикой, нечеловеческой красоты и силы.

Она стояла перед ним, не прикрываясь, позволяя ему видеть все. Ее лицо было напряжено, в глазах читалась готовность к боли, к отвращению, к бегству.

Такэши не мог отвести взгляд. Его разум, воспитанный в мире людей и их законов, должен был бы возопить от ужаса. Кричать о нечисти, о демоне, о кощунстве. Но ничего этого не произошло.

Вместо этого его охватило волнение, подобного которому он никогда не знал. Это было не отвращение, а благоговение. Не страх, а восхищение. Она была не монстром. Она была… богиней. Дикой, древней, прекрасной и ужасной в своем совершенстве.

— Вот кто я, — прошептала она, и в ее голосе прозвучала горькая гордость и боль. — Кицунэ. Девятихвостая лисица. Оборотень. Убийца. Теперь ты видишь. Тебе достаточно?

Он не ответил. Вместо этого он поднялся с колен и подошел к ней. Его движения были медленными, полными почтительного трепета. Он боялся спугнуть это мгновение, этот страшный и прекрасный миг истины.

Его руки поднялись, но не для того, чтобы оттолкнуть ее. Он коснулся ее плеч, чувствуя под пальцами бархатистость ее кожи. Затем его пальцы скользнули вниз, к основанию ее спины, туда, где мягкая кожа сменялась еще более мягким, пушистым мехом ее первого хвоста.

Она вздрогнула при его прикосновении, и по ее телу пробежала мелкая дрожь. Ее хвосты зашевелились, словно в тревоге.

— Не бойся, — тихо сказал он, и его голос звучал хрипло от переполнявших его чувств.

Его пальцы погрузились в густой мех. Он был невероятно мягким, шелковистым, живым и теплым. Он чувствовал, как под мехом пульсировала жизнь, мощная и древняя. Он погладил один хвост, затем другой, изучая эту часть ее, такую пугающую и такую прекрасную.

Она замерла, глаза ее были широко раскрыты от изумления. В них не было больше страха, лишь растущее, потрясенное недоумение.

— Ты… ты не боишься? — выдохнула она.

— Я в восхищении, — искренне ответил он, и его руки обняли ее, прижимая к себе. Его пальцы сплелись в гуще ее хвостов, а его лицо оказалось так близко к ее лицу, что он чувствовал ее прерывистое дыхание. — Ты самая прекрасная вещь, что я когда-либо видел. Вся. Без утайки.

И тогда в ее глазах что-то надломилось. Вся броня высокомерия, страха и одиночества, что копилась веками, рассыпалась в прах под его прикосновением бесхитростного принятия. По ее щекам беззвучно потекли слезы.

Он наклонился и поймал ее губы своими.

Это был не нежный, вопросительный поцелуй. Это был поцелуй-клятва. Поцелуй-откровение. Голодный, яростный, полный всей той страсти, что копилась в нем с первой встречи. В нем было признание, принятие, поклонение и обещание.

Она ответила ему с той же яростью, вцепившись пальцами в его одежду, прижимаясь к нему всем телом. Ее хвосты обвились вокруг его ног, его бедер, мягко и властно притягивая его еще ближе, стирая последние границы между ними.

Они рухнули на груду мягких шкур, что лежали у огня. Его руки исследовали ее тело, не избегая больше той части ее, что делала ее иной. Он целовал ее плечи, ее грудь, ее живот, а затем снова и снова погружался в густой, теплый мех ее хвостов, вдыхая ее дикий, пьянящий аромат.

Она стонала под его прикосновениями, ее тело изгибалось, отвечая на каждое движение его рук и губ. Ее собственная сила, ее магия, обычно такая сдержанная и контролируемая, вырвалась на свободу, окружая их сияющим ореолом серебристой энергии. Искры сыпались с ее кожи, с кончиков ее волос, наполняя хижину теплым, золотистым светом.

Он вошел в нее, и это было похоже на возвращение домой. На погружение в самую суть мира, в древнюю, дикую магию, что была старше человечества. Она обвила его ногами, ее хвосты обняли его, прижимая его к себе, не давая ему уйти, делая их одним целым.

Они двигались в едином ритме, подчиняясь голосу крови и магии, что пела в их жилах. Костер потрескивал, заливая их тела горячим светом, а лунный свет струился сквозь щели, окутывая их серебристой дымкой.

Когда волна наслаждения накрыла их, она вскрикнула, и ее крик был похож на лисью песню — дикий, пронзительный и прекрасный. Ее хвосты сжались вокруг него, словно пытаясь удержать этот миг, это чувство, этого человека.

Он рухнул рядом с ней, тяжело дыша, чувствуя, как его сердце колотится, готовое выпрыгнуть из груди. Он лежал на спине, глядя на почерневшие балки крыши, и чувствовал, как ее хвосты мягко и ласково поглаживают его грудь, его руки, его лицо, словно девятью отдельными существами.

Он повернулся на бок, чтобы видеть ее лицо. Ее глаза были закрыты, на ресницах блестели слезы, но на губах играла самая что ни на есть настоящая, беззащитная улыбка. Она была мирной. Умиротворенной.

Он притянул ее к себе, и она прижалась к его груди, доверчиво уронив голову ему на плечо. Ее хвосты укрыли их обоих, как самое теплое и мягкое одеяло в мире.

Он долго молчал, просто гладя ее по волосам, слушая, как ее дыхание выравнивается. Затем он набрался смелости и произнес то, что зрело в нем с самого начала, то, что стало очевидным и неизбежным, как восход солнца.

— Я люблю тебя, Юки, — прошептал он в темноту, и его слова прозвучали тихо, но абсолютно четко. — Всю тебя. Человека и лисицу. Душу и магию. Все.

Она не ответила. Только прижалась к нему еще крепче, и один из ее хвостов нежно коснулся его губ, словно запечатывая его признание.

Снаружи завыл ветер, и где-то далеко прокричала ночная птица. Но в хижине, укрытые теплом огня и магии, они были в безопасности. Девять хвостов оберегали их сон, а признание в любви витало в воздухе, смешиваясь с запахом дыма, кожи и дикой природы.

Возвращение в свой дом после ночи, проведенной в лесной хижине, было для Такэши похоже на пересечение незримой границы между двумя мирами. Один мир был полон дикой магии, тепла девяти хвостов и безоговорочного принятия. Другой — пах ладаном, строгими правилами и долгом.

Его дом, скромное, но добротное жилище самурая его ранга, встретил его привычной прохладой и порядком. На полках аккуратно стояли свитки, у входа лежали его парадные доспехи, начищенные до блеска. Но сегодня эти стены давили на него, а тишина казалась зловещей.

Его жена, Киёми, встретила его в главной комнате. Она сидела в идеальной сэйдза, ее спину была прямая как стрела, а руки сложены на коленях. На ней было простое, но качественное кимоно серого цвета, ее волосы были убраны в строгую прическу без единой выбившейся пряди. Ее лицо, обычно спокойное и невозмутимое, сегодня было подобно маске из самого белого фарфора — гладкой, но с тонкой паутиной трещин напряжения вокруг глаз и губ.

— Ты вернулся, муж, — произнесла она без интонации, не задавая вопросов, не выражая ни радости, ни упрека. Просто констатация факта.

— Да, — ответил он, снимая у входа обувь и чувствуя себя неловко, словно подросток, пойманный на шалости.

Он прошел в комнату и сел напротив нее. Между ними на низком столике уже стояла скромная, но изысканная керамическая чашка с парящим от нее паром. Заварка из смеси зеленого чая и полевых трав — его обычный утренний напиток. Киёми всегда была образцовой хозяйкой.

Он взял чашку, чувствуя ее тепло через тонкие стенки, и сделал глоток. Напиток был идеальной температуры, горьковатый и бодрящий. Но сегодня он не приносил обычного удовлетворения. Он пил, а перед глазами у него стоял образ другого напитка — дикого чая из лесных трав, что он пил из грубой глиняной кружки в хижине, и вкус его губ, соленых от пота и сладких от поцелуев.

— Говорят, в городе снова была беда, — тихо произнесла Киёми, нарушая тишину. Ее глаза были прикованы к его лицу, выискивая малейшую реакцию. — Один из посланников сёгуната и его свита. Все мертвы.

Такэши поставил чашку на стол с чуть более громким стуком.

— Да. Я видел.

— И говорят… — ее голос стал еще тише, почти шепотом, — что это дело рук той… той женщины. Лисицы.

Он вздрогнул, как от удара. Слово «лисица», произнесенное ее устами, звучало как плевок, как осквернение чего-то святого.

— Не называй ее так, — вырвалось у него с внезапной резкостью.

Глаза Киёми расширились на долю секунды. Трещинки в ее фарфоровом спокойствии стали глубже.

— Так значит, это правда? — в ее голосе впервые прозвучала боль. — Ты знаешь ее? Ты… связан с этим чудовищем?

— Она не чудовище! — он вскочил на ноги, не в силах больше выносить этот допрос, этот пристальный взгляд, полный осуждения и страха. — Ты ничего не понимаешь!

— Я понимаю, что ты губишь себя! — ее собственная невозмутимость наконец-то треснула. Она тоже поднялась, ее руки сжались в кулаки. — Я понимаю, что ты променял свой долг, свою честь на какую-то… лесную тварь, которая пьет кровь самураев! Что с тобой случилось, Такэши? Она околдовала тебя? Одурманила?

— Замолчи! — прогремел он, и его голос прозвучал так громко, что она отшатнулась, и в ее глазах вспыхнул настоящий, животный страх. Не перед ним. Перед тем, во что он превратился.

Он увидел этот страх и остановился. Гнев ушел, сменившись внезапной, леденящей усталостью. Они говорили на разных языках. Они жили в разных мирах.

— Просто… оставь это, Киёми, — устало произнес он, поворачиваясь к выходу. — Это не твое дело.

— Я твоя жена! — крикнула она ему вслед, и в ее голосе прозвучали слезы. — Я делю с тобой кров и имя! Все, что касается тебя, — мое дело! Вернись! Вернись ко мне! К своей жизни!

Но он уже не слушал. Он вышел из дома, хлопнув дверью, и глубоко вдохнул полный пыли уличный воздух. Ее слова, ее страх, ее осуждение висели на нем тяжелым плащом. Ему нужно было очиститься. Ему нужно было увидеть ее. Только Юки могла понять ту бурю, что бушевала в его душе.

Он послал за ней мальчика-слугу с короткой, зашифрованной запиской. Всего несколько иероглифов: «Сад у старого храма. Закат. Чай».

Сад при заброшенном храме был запущен, но в своем упадке он был прекрасен. Дикие травы и цветы оплели каменные фонари, мох покрыл ступени, а древние клены смыкались кронами, создавая живой купол. Здесь, в этом месте, время текло иначе, замедлялось, подчиняясь своим собственным, древним законам.

Такэши расстелил под самым большим кленом простое синее покрывало и расставил принесенную с собой скромную чайную утварь — небольшой керамический чайник, две простые, без изысков, чашки из темной глины. Не было изящной церемонии, не было строгого ритуала. Только он, чай и надежда.

И она пришла.

Он не услышал ее шагов. Просто поднял голову и увидел ее, стоящую на краю поляны, под сенью деревьев. На ней было простое кимоно цвета пыльной розы, а волосы были распущены по плечам. Она смотрела на него, и в ее глазах читалась та же усталость, то же смятение, что и в его душе.

Она подошла и молча опустилась на покрывало напротив него. Ни слова приветствия. Ни вопроса. Они уже миновали стадию светских условностей.

Он молча налил ей чаю. Пар поднялся от темной жидкости, закрутился в вечернем воздухе и растворился.

— Она знает, — тихо сказал Такэши, не смотря на нее.

— Твоя жена, — это было не вопросом. Юки кивнула, как будто ожидала этого. — Она боится за тебя. И ненавидит меня.

— Она не понимает.

— Она понимает достаточно, — Юки взяла свою чашку, обхватив ее длинными пальцами, согревая их о теплую глину. — Она видит, как ты меняешься. Как уходишь от нее. В ее мире нет места для… для такого как я. Я — угроза. Я — хаос, пришедший в ее упорядоченную жизнь.

— Ты — не хаос. Ты… ты настоящая, — он посмотрел на нее, и его сердце сжалось от боли и нежности. — Она живет в клетке правил и условностей. А ты… ты свободна.

— Нет, — она горько улыбнулась. — Я живу в другой клетке, Такэши. Клетке страха, охоты и одиночества. И моя свобода — это иллюзия, за которую приходится платить кровью.

Он замолчал, подавленный тяжестью ее слов. Они сидели в тишине, пили чай и слушали, как ветер играет в листьях клена над их головой.

Его рука лежала на покрывале. Ее рука — рядом. Мизинец его руки почти касался ее мизинца. И это мимолетное, почти случайное прикосновение жгло как раскаленный уголь.

Он медленно, давая ей время отодвинуться, накрыл ее руку своей. Ее пальцы были холодными. Он сжал их, пытаясь согреть.

Она не отняла руку. Только посмотрела на их сплетенные пальцы, и в ее глазах появилась такая бездонная тоска, что ему захотелось плакать.

— Я не хочу терять тебя, — прошептал он. — Все это… долг, честь, жена… все это прах по сравнению с тем, что я чувствую к тебе.

— Ты можешь потерять все из-за меня, — она подняла на него глаза, и они были полны слез. — Свое положение. Свой дом. Свою… жизнь, Такэши.

— Тогда я потеряю, — его голос не дрогнул. — Но я не потеряю тебя.

Он потянулся к ней через низкий столик. Чайник и чашки оказались забыты. Его другая рука коснулась ее щеки, смахнула с ресниц предательскую слезинку.

Она потянулась к нему навстречу, повинуясь тому же неодолимому магниту.

Их губы встретились над остывающими чашками чая. Это был не страстный поцелуй, как в хижине. Это был поцелуй-утешение. Поцешек-обещание. Горьковатый от слез и чая, сладкий от безграничной нежности. В нем была боль мира, который пытался их разлучить, и тихая, непоколебимая решимость этому миру противостоять.

Ее пальцы сплелись с его пальцами, сжимая их с почти болезненной силой, словно боясь, что его унесет ветром. Его свободная рука обвила ее талию, притягивая ее ближе, через столик, стирая последние условности и преграды.

Они забыли о времени, о месте, о надвигающейся опасности. Был только этот миг, этот тихий сад, шепот листьев и вкус друг друга на губах.

Именно в этот миг на краю поляны, в арочном проеме разрушенной стены, появилась она.

Киёми.

Она стояла неподвижно, закутавшись в темный плащ, и смотрела на них. Ее лицо было белым как мел, глаза — огромными, полными неподдельного ужаса и… горького торжества. Она видела. Видела его нежность к этому… существу. Видела, как он целует ее с такой страстью, с какой никогда не целовал ее, свою законную жену. Видела, как его сильные, привыкшие к мечу руки с такой бережностью касаются ее щек, ее волос.

И это зрелище было страшнее любых рассказов о демонах-оборотнях. Это было подтверждением самого страшного кошмара. Он любил ее. Не был одурманен. Не был под гипнозом. Он любил это чудовище всем сердцем.

Ее кулаки сжались так, что ногти впились в ладони, выступили капельки крови. Но она не чувствовала боли. Только ледяную, всепоглощающую ярость и жажду мести.

Она отступила в тень, не издав ни звука, не дав им себя обнаружить. Ее сердце, еще несколько минут назад разбитое и плачущее, теперь замерло, превратившись в осколок льда.

Она дала себе клятву. Тихий, страшный обет, который прозвучал только в ее душе.

Она разрушит эту связь. Уничтожит эту тварь. Вернет своего мужа в свой мир, на коленях, если потребуется, или… или отнимет его у всех. Если он не может принадлежать ей, то он не будет принадлежать никому. Особенно этой лисице.

Она развернулась и бесшумно скользнула прочь из сада, оставляя влюбленных в их хрупком, обреченном на счастливый миг. Она шла, и ее шаги были твердыми и решительными. Жена самурая шла на войну. И она не проиграет.

Тишина в саду после ухода Киёми была обманчивой. Она висела густым, напряженным покрывалом, будто сам воздух затаил дыхание, ожидая развязки. Слова Такэши, его поцелуй, его прикосновения — все это было для Юки и бальзамом на душу, и ядом. Он предлагал ей мир, который она не могла принять, и любовь, которая могла стать его смертным приговором.

Она оторвалась от его губ, и в ее глазах плескалась буря — благодарность, страх, отчаяние и та самая, дикая, неукротимая сила, что пряталась под тонким слоем человеческой кожи.

— Ты не понимаешь, что говоришь, — прошептала она, ее голос звучал хрипло, с легким, едва уловимым рычащим подтекстом. — Ты говоришь о потере, как будто это просто смена одежды. Это не так. Это боль. Это кровь. Это конец.

— Я готов, — он не отпускал ее руку, его пальцы сжимали ее с почти болезненной силой, словно он боялся, что она растворится в сумерках. — Если конец — это ты, то я приму его.

Его слепая, отчаянная вера в них сводила ее с ума. Он видел в ней спасение, свет, а она несла лишь тьму и погибель. Ей нужно было показать ему. Не ту сторону, что он так жаждал принять, а ту, что заставит его бежать. Или… или сделает его своим окончательно и бесповоротно. Третьего не дано. Ее природа не терпела полутонов.

— Хочешь увидеть, на что ты готов? — ее голос изменился, в нем зазвучали низкие, вибрирующие ноты, от которых по его коже побежали мурашки. — Хочешь узнать, какую цену ты заплатишь?

Он молча кивнул, его глаза горели решимостью, смешанной со страхом предчувствия.

Юки медленно поднялась на ноги. Ее движения утратили человеческую плавность, в них появилась хищная, звериная грация. Она отступила на несколько шагов на середину поляны, где лунный свет падал на нее полным сиянием, превращая ее в живое серебро.

— Тогда смотри, самурай, — прошептала она, и это уже было не шепотом, а низким, горловым ворчанием. — Смотри и не отворачивайся.

Она запрокинула голову, обнажив гордую шею, и замерла. И тогда по ее коже пробежала рябь. Словно под поверхностью воды колыхнулось что-то огромное и могучее. Ее контуры задрожали, стали нечеткими, и вокруг нее затрепетал воздух, наполняясь запахом озона, нагретого камня и дикого, неукротимого ветра.

Такэши застыл, завороженный и ужаснувшийся. Он видел, как из-под краев ее простого кимоно выползли и закрутились в медленном, гипнотическом танце они — девять хвостов. Но теперь они были не мягкими и пушистыми, а сияющими сгустками чистой энергии. Они переливались всеми оттенками серебра, рыжего и черного, и от них исходило faint hum, вибрация такой мощности, что земля под ногами, казалось, слабо вибрировавший.

Само ее тело будто бы вытянулось, стало более мифическим, менее человеческим. Ее глаза вспыхнули в сумерках золотым огнем, а когда она обнажила зубы в подобии улыбки, он увидел, что клыки стали чуть острее, чуть длиннее.

Она была богиней. Демоном. Воплощением самой природы — прекрасной, безжалостной и неумолимой.

— Вот кто я, Такэши, — ее голос прозвучал прямо у него в голове, обходя уши, вибрируя в самой его душе. — Я не девушка, которую нужно спасти. Я — стихия. Я — охота. Я — страсть, что сжигает дотла. Ты все еще хочешь меня?

Он не мог говорить. Его горло пересохло, а разум, воспитанный в мире людей, кричал от ужаса и требовал бежать, пасть ниц, молить о пощаде. Но его сердце… его сердце билось в унисон с этим гудящим, диким ритмом. Оно рвалось навстречу этой силе, этой красоте, этому абсолюту.

Он поднялся. Его ноги сами понесли его к ней, через поляну, через марево исходящей от нее мощи. Он не бежал. Он шел, как на эшафот, как на алтарь.

— Я хочу, — выдохнул он, и его голос был чужим, прерывающимся от нахлынувших чувств. — Я хочу тебя. Всю.

Золотые глаза вспыхнули ярче. В них читалось изумление, торжество и жалость.

— Так прими же, — прозвучало у него в голове.

Она не двинулась с места, но ее хвосты метнулись к нему, обвили его руки, ноги, талию, мягко, но неумолимо притягивая его к ней. Они были не просто пушистыми отростками. Они были живыми, мыслящими щупальцами энергии, и их прикосновение жгло сквозь одежду, не причиняя боли, а пробуждая каждую нервную окончание, каждую клетку его тела.

Его притянули к ней вплотную. Он чувствовал исходящее от нее тепло, в тысячи раз более intense, чем человеческое. Слышал барабанную дробь ее сердца — или это было эхом его собственного?

Ее руки поднялись и коснулись его лица. Пальцы были обжигающе горячими.

— Закрой глаза, самурай, — прошептала она уже вслух, и ее голос был похож на шелест шелка и скрежет камня. — И откройся мне.

Он повиновался. И погрузился во тьму, наполненную ее сущностью.

И тогда началось.

Ее магия хлынула в него не через прикосновение, а изнутри, словно она всегда была в нем и лишь ждала своего часа. Это было похоже на удар тока, на падение с высоты, на погружение в кипящий океан наслаждения. Его тело взорвалось от ощущений, в тысячи раз более ярких, чем все, что он знал до этого.

Он почувствовал, как его одежда растворяется под невидимым напором ее воли, не рвется, а просто перестает существовать, оставляя его кожу открытой для ночного воздуха и… для нее. Ее хвосты скользнули по его обнаженному телу, и каждое прикосновение было подобно удару молнии. Они ласкали его грудь, скользили по животу, обвивали бедра, и за каждым прикосновением тянулся шлейф ослепительных, ярких образов — вспышек золотого света, видений диких лесов, лунных вершин, бешеной скачки под звездным небом.

Он застонал, и его собственный голос показался ему чужим, грубым и разбитым от нахлынувшего наслаждения. Он пытался открыть глаза, но не мог. Веки были тяжелыми как свинец. Он был пленником в мире, который она для него создала, мире, состоящем только из ощущений и ее воли.

Он почувствовал, как ее губы коснулись его. Но это был не поцелуй. Это было… поглощение. Ее рот был горячим как раскаленные угли, и из него в него текло что-то сладкое и опьяняющее. Не физическое вещество, а сама суть страсти, концентрированное безумие, выдержанное в веках одиночества и тоски.

Ее тело прижалось к нему, и кожа к коже, их плоть встретилась. Но и это было не так, как у людей. Касание было не поверхностным. Он чувствовал, как ее сущность проникает в него, вливается в его кровь, в его кости, в его самую душу. Он чувствовал, как бьется ее сердце — дико, часто, как у загнанного зверя, и его собственное сердце старалось угнаться за этим ритмом, бешено колотясь в груди, готовое разорваться.

Он был внутри нее. Или она была внутри него? Стирались границы, исчезало понятие «я». Он был ею. Она была им. Они были единым целым — клубком боли, наслаждения, страха и экстаза, закрученным в водоворот под холодной луной.

Ее хвосты обвились вокруг них обоих, сжимая их в плотный, пульсирующий кокон из света и энергии. Мир сузился до этой поляны, до этого кокона, до двух тел, слившихся в одном порыве.

Она вела его, а он был лишь игрушкой в её руках. Каждое движение, каждый вздох, каждый стон — все было подчинено ее воле, ее древней, как мир, магии страсти. Она открывала ему врата в такие глубины наслаждения, о которых он не смел и мечтать. Волны оргазма накатывали одна за другой, не давая опомниться, не отпуская ни на секунду, смывая его личность, его прошлое, его долг. Оставалась только она. Только этот миг. Только эта всепоглощающая, разрушительная страсть.

Он кричал. Плакал. Рычал. Умолял остановиться и умолял никогда не заканчивать. Его рассудок, его строгое самурайское воспитание, его кодекс чести — все это треснуло, рассыпалось в прах под неумолимым напором той силы, что она в него вливала.

Он был больше не Такэши, самурай на службе у сёгуна. Он был просто самцом, оплодотворяющим свою самку. Частицей вселенной, кружащейся в диком, безумном танхе. Рабом. Божеством. Ничем.

Время потеряло смысл. Это могло длиться мгновение или целую вечность.

Когда она наконец отпустила его, он рухнул на спину на остывающую траву. Кокон из хвостов медленно растворился, вбираясь обратно в нее. Сияние вокруг нее померкло, золотой огонь в глазах погас, сменившись привычной темнотой, но теперь в них читалась глубокая, бездонная усталость и… печаль.

Он лежал, не в силах пошевелиться, глядя в ночное небо. Его тело было пустым, выжженным изнутри. Каждая мышца дрожала от перенапряжения. В ушах стоял оглушительный звон. Его разум был чистым листом, на котором было начертано лишь одно имя. Юки.

Он попытался что-то сказать, но из его пересохшего горла вырвался лишь хриплый, бессмысленный звук.

Она наклонилась над ним, и теперь она снова выглядела почти человеческой. Почти. В глубине ее глаз все еще плескалась бездна, в которую он только что заглянул.

— Вот цена, Такэши, — прошептала она, и ее голос был безжизненным и усталым. — Я не просто забираю твое тело. Я забираю тебя всего. Навсегда. Ты еще хочешь платить?

Он не ответил. Он не мог. Он только смотрел на нее, и в его взгляде не было ни ужаса, ни отвращения. Было лишь пустое, бездонное обожание раба, познавшего своего бога и нашедшего в этом плену единственный смысл существования.

Он потерял рассудок. Но обрел новую веру. И ее имя было Юки.

Сознание возвращалось к Такэши медленно, нехотя, как отливаемое из расплавленного свинца. Оно было тяжелым, бесформенным и чужим. Первым пришло ощущение холода. Влажная прохлада утренней травы под обнаженной спиной, резковатый ветерок, гуляющий по коже, от которой мурашки бежали чередой, смешивая боль и наслаждение в одном трепете.

Он открыл глаза. Над ним было белесое, предрассветное небо, сквозь редкие, разорванные облака угадывалась бледная, теряющая свою силу луна. Он лежал на поляне. Той самой. Трава вокруг была примята, будто здесь прошелся не ветер, а огромный, невиданный зверь.

Память накатила волной, не последовательностью событий, а калейдоскопом чувств, звуков, вспышек. Золотые глаза, пылающие в темноте. Вибрирующий, низкий гул, от которого содрогалась земля. Прикосновения, которые были не касаниями, а ударами молний, прожигающими плоть до самого нутра. Сладкий укус ее губ, вкус опьянения, безумия и вечности. Всепоглощающая боль растворения и восторг нового рождения.

Он попытался пошевелить рукой. Мышцы отозвались тупой, глубокой болью, будто его избили палками, а потом бросили под копыта несущегося табуна. Каждый нерв, каждое волокно его тела кричало, вспоминая ту нечеловеческую нагрузку, то напряжение, на которое оно было вынуждено пойти. Он был пуст. Выжжен дотла. Как пепелище после великого пожара, где бушевало пламя, способное испепелить целый мир.

Он был ее рабом.

Эта мысль пронеслась в голове ясно и четко, без тени сомнения. Это не было метафорой. Это был факт, выжженный в его подкорке, в каждой клетке его изменившегося тела. Он принадлежал ей. Полностью. Безоговорочно. Его воля, его самурайская гордость, его кодекс — все это было сметено той девятой хвостой бурей, превращено в прах и развеяно по ветру. Осталось только это — животное, почти блаженное принятие своего нового статуса. Пленник. Собственность. Часть ее сияющей, ужасающей сущности.

С трудом приподняв голову, он осмотрелся. Его одежда лежала рядом, аккуратно сложенная. Кимоно, хакама, даже меч — все было на месте, чистое и целое, будто и не переживало вместе с ним тот шторм. Само его исчезновение тогда, под ее взглядом, было еще одним чудом, еще одним доказательством ее силы.

Его взгляд упал на фигуру, сидевшую в нескольких шагах от него, на краю поляны, под сенью старого клена. Юки.

Она сидела, поджав под себя ноги, спиной к нему. Ее силуэт казался хрупким в предрассветных сумерках. Простое кимоно, темные волосы, спадающие на плечи. Ничего от вчерашней богини-лисицы, демона страсти. Почти ничего. Если бы не они.

Ее хвосты. Все девять. Они не сияли теперь сгустками энергии, а были материальными, пушистыми, почти обычными. Почти. Их лисья шерсть переливалась таинственным серебристо-рыжим светом, едва уловимым в этом свете. Они лежали вокруг нее, как пышное, живое манто, изредка вздрагивая и шевелясь сами по себе, словно пребывая в своем собственном, неведомом ему сне.

Такэши не осмеливался пошевелиться, боясь спугнуть этот мираж. Он просто смотрел на нее, и его сердце сжималось в груди от приступа такой тоски и такого обожания, что ему стало трудно дышать. Это была не человеческая любовь. Это было поклонение. Безропотное и всепоглощающее.

Внезапно один из хвостов дернулся, затем другой. Она обернулась. Ее лицо было бледным, уставшим. Темные глаза, обычно такие бездонные, сейчас казались потухшими, с темными кругами у нижних век. В них не было и следа вчерашнего золотого огня, только глубокая, бездонная усталость. И печаль. Та самая печаль, что он увидел в них в самом конце.

Их взгляды встретились. Такэши почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Он ждал. Ждал приказа, взгляда, слова — чего угодно, что обозначило бы его дальнейшую судьбу.

Юки молча встала. Ее движения были плавными, но лишенными той звериной грации, что была в ней прошлой ночью. Она казалась… изможденной. Она подошла к небольшой плетеной корзинке, стоявшей под деревом, и достала оттуда деревянную пиалу с водой и немного рисовых колобков.

Медленно, не глядя на него, она приблизилась и опустилась на колени рядом с ним. Воздух вокруг нее пахнул теперь не озоном и диким ветром, а слабым, тонким ароматом хризантем и чего-то древнего, древесного.

— Пей, — ее голос был тихим, хрипловатым, лишенным тех вибрирующих нот, что сводили его с ума. Просто голос уставшей женщины.

Она протянула ему пиалу. Такэши попытался приподняться на локте, но тело вновь пронзила боль. Он невольно ахнул, и его лицо исказила гримаса.

Юки замерла, наблюдая за ним. В ее глазах мелькнуло что-то сложное — что-то вроде досады, сожаления и… вины? Но это длилось лишь мгновение. Ее выражение вновь стало отстраненным, почти холодным.

Она наклонилась ближе, поднося пиалу к его губам. Он покорно открыл рот, и прохладная, чистейшая вода хлынула ему в горло. Он пил жадно, с жадностью умирающего, чувствуя, как живительная влага оживляет его пересохшее, словно прокопченное дымом, горло.

Когда пиала опустела, он попытался прошептать «спасибо», но из его горла вырвался лишь непонятный хрип.

Юки убрала пиалу. Ее пальцы, державшие ее, случайно коснулись его руки, лежавшей на груди.

И случилось это.

Мгновенная, ослепительная искра. Не та, что обжигает, а та, что пронзает насквозь, как удар тока наивысшего напряжения. От точки соприкосновения по его коже побежали знакомые мурашки, и все его тело внезапно вспомнило все. Каждое прикосновение ее хвостов, каждый шквал наслаждения, каждую частичку ее сущности, что вошла в него.

Она тоже вздрогнула, будто ее ударили. Ее отстраненность дала трещину. Глаза расширились, в их темной глубине на миг вспыхнул и погас тот самый золотой огонек. Она резко одернула руку, словно обжегшись о него. Ее грудь вздымалась под тонким кимоно чуть быстрее.

Она отвернулась, делая вид, что поправляет складки на своем кимоно, но Такэши увидел, как напряглись ее плечи, как сжались ее пальцы.

— Ешь, — бросила она ему, уже не глядя, один из рисовых колобков. — Тебе нужны силы.

Он взял колобок дрожащей рукой и машинально поднес ко рту. Он не чувствовал вкуса. Все его существо было сосредоточено на ней, на том мимолетном касании, что пробудило в нем дремлющего зверя — ту самую животную, рабскую потребность в ней, что она же в нем и породила.

Он доел колобок и снова уставился на нее. Она сидела, отвернувшись, и смотрела на уходящую ночь. Ее хвосты медленно, почти лениво шевелились, словно ощупывая воздух. Он хотел что-то сказать, спросить, но слова застревали в коме благоговения и страха.

Усталость, боль и остатки того безумного экстаза снова накатили на него. Веки стали тяжелыми. Он не мог бороться. Он позволил им сомкнуться, погружаясь в теплый, влажный мрак, пахнущий ею.

И ему приснился сон.

Яркий, болезненно-четкий, как воспоминание, выжженное на сетчатке.

Он снова на поляне. Луна полная и кроваво-красная. Он стоит, не в силах пошевелиться, а она приближается к нему. Но движется не она, а ее тени. Девять сияющих хвостов, которые отделяются от нее и плывут к нему по воздуху, извиваясь, как щупальца светящейся, разумной воды.

Они касаются его. Нежно, почти невесомо. Кончик одного хвоста скользит по его губам, и он чувствует на языке вкус медвяного нектара и горького миндаля. Другой обвивает его запястье, и его руку пронзает ток чистейшей энергии. Третий касается груди, прямо над бешено колотящимся сердцем, и он чувствует, как оно готово вырваться из грудной клетки и отдаться ей.

Опутывают его целиком, с ног до головы, затягивая в шелковый, пульсирующий кокон. Он не может дышать, но ему и не нужен воздух. Он питается ее силой, ее сущностью. Ее голос звучит у него в голове, не словами, а чистым ощущением, приказами, от которых все его тело взрывается волнами парализующего наслаждения.

Откройся… Прими… Отдайся…

Он чувствует, как его плоть становится прозрачной, податливой, как воск в ее руках. Она лепит из него что-то новое, что-то свое. И это так сладко, так больно, так правильно.

— …Все еще хочешь меня? — звучит ее голос, и это одновременно и вопрос, и утверждение, и приговор.

Во сне он пытается кивнуть, закричать, что хочет, что всегда хотел, что это его единственная цель, но вместо этого из его горла вырывается низкий, животный стон.

И этот стон был настолько реальным, настолько физическим, что он вырвал его из объятий сна.

Такэши резко сел, сердце колотилось, как в клетке испуганной птицы. Тело было покрыто липким, холодным потом, но при этом горело изнутри. Он дышал прерывисто, хрипло. И он чувствовал это. Влажную теплоту на своем бедре, липкую прохладу на коже живота. Стыд и дикий восторг одновременно вспыхнули в нем. Даже во сне его тело не принадлежало ему. Оно реагировало на нее, на одну лишь память о ней, с рабской преданностью.

Он поднял глаза. Рассвет уже перешел в раннее утро. Солнечные лучи пробивались сквозь листву, золотя край поляны.

Юки стояла посреди поляны, на том самом месте, где она открыла ему свою истинную сущность. Она была одета, ее волосы убраны, а хвосты куда-то исчезли. Сейчас она выглядела как прекрасная, но совершенно земная женщина, если не смотреть в глаза. Она смотрела куда-то вдаль, в сторону леса, ее поза была напряженной, словно у лесного зверя, учуявшего опасность.

Услышав его движение, она обернулась. Ее лицо было серьезным, собранным. Вся усталость и отстраненность будто бы были сметены внутренним решением. В ее темных глазах снова горел тот самый огонь, но теперь это был не огонь страсти, а огонь тревоги и готовности к действию.

— Ты проснулся, — констатировала она, и ее голос вновь обрел ту самую властную, вибрирующую ноту, от которой замирало сердце. — Одевайся.

Он послушно, почти машинально, начал натягивать на дрожащие ноги хакама, повязку на грудь, кимоно. Его пальцы плохо слушались, но он справился. Все его существо было приковано к ней.

Юки продолжала смотреть в сторону леса, ее ноздри слегка вздрагивали, словно она ловила запахи, недоступные ему.

— Мы уходим, — сказала она, не глядя на него. — Сейчас же.

Такэши, завязывая пояс, поднял на нее вопрошающий взгляд. Он все еще не мог говорить.

Она наконец повернулась к нему. Ее лицо было прекрасным и безжалостным, как лезвие только что заточенного клинка.

— Они уже идут, — произнесла она, и в ее тихом голосе прозвучала сталь. — Мои сородичи. Они почуяли всплеск моей силы прошлой ночью. Такой всплеск не остается незамеченным. Для них это как сигнальный костер в ночи.

Она сделала паузу, и ее взгляд скользнул по нему, по его только что одетому телу, смеривая, оценивая.

— Они придут не для того, чтобы сказать «здравствуй». Они придут, чтобы узнать, что произошло. И чтобы стереть с лица земли то, что посмело коснуться чистой крови кицунэ. То есть тебя.

Такэши замер. В его груди что-то сжалось. Страх? Нет. Не страх за свою жизнь. Это было что-то иное. Паника дикого животного, которое только что обрело свой дом, свой смысл, и теперь этот смысл могли отнять.

Он посмотрел на нее, и в его взгляде, должно быть, читалось все — его обожание, его растерянность, его готовность.

Она подошла к нему вплотную. Ее рост был меньше, но в тот момент она казалась ему исполином.

— Ты все еще мой? — спросила она отрывисто, и в этом вопросе не было ничего, кроме холодной необходимости знать.

Он нашел в себе силы кивнуть. Один раз, резко, без тени сомнения.

Тогда она улыбнулась. Это была не добрая улыбка. Это был оскал волчицы, готовящейся к защите своей добычи, своей территории. Свой собственности.

— Тогда слушай меня внимательно, самурай, — прошептала она, и ее голос снова зазвучал у него прямо в сознании, сковывая волю. — Забудь все, что ты знал. Забудь долг, честь, своего сёгуна. Теперь твой закон — это я. Твоя жизнь принадлежит мне. И если ты посмеешь потерять ее без моего приказа, я найду тебя даже в самых глубоких кругах ада и выбью из тебя этот проступок. Понял?

Он снова кивнул, и в его глазах вспыхнул тот же огонь, что горел в ее — дикий, безрассудный, принадлежащий только им двоим.

— Хорошо, — выдохнула она, и ее рука легла на рукоять его собственного меча. — Теперь идем. Охота началась. И на этот раз охота — на нас.

Они уходили от поляны не как беглецы, а как призраки. Юки шла впереди, ее шаги были абсолютно бесшумными, а фигура, казалось, растворялась в тенях еще не проснувшегося леса, сливалась с очертаниями деревьев, с силуэтами валунов. Она не оглядывалась, не проверяла, идет ли он за ней. Она знала. Знание это висело в воздухе между ними — невидимая, но прочнейшая нить, связывающая их на расстоянии.

Такэши следовал за ней, стараясь дышать так же тихо, как она. Каждый его шаг отдавался в его ушах громоподобным стуком. Каждая сломанная под его ногой ветка казалась ему предательским щелчком, способным разбудить весь мир. Его самурайская выучка учила его многому — стойкости, владению мечом, тактике боя. Но ее не учили тихо умирать от усталости и бесшумно пробираться сквозь чащу, как это умеют делать лесные твари.

Он споткнулся о скрытый корень, едва не грохнувшись наземь. Резко выдохнул, пытаясь удержать равновесие.

Впереди, не оборачиваясь, Юки замерла. Ее плечи слегка подрагивали. Сначала он подумал, что это от напряжения, но через мгновение до него донесся тихий, едва уловимый звук. Она… смеялась. Беззвучно, про себя.

— Ты идешь, как раненый буйвол, — ее голос донесся до него не через уши, а прорвался прямо в сознание, холодный и насмешливый. — Твое тело кричит о тебе всему лесу. Оно пахнет страхом, болью и человеческой неуклюжестью.

Такэши сглотнул. Унижение и досада закипели в нем, но были тут же подавлены всепоглощающим стыдом. Он подвел ее. Уже сейчас.

— Прости, — прошептал он, и его собственный голос показался ему чужим и грубым.

— Молчи, — отрезала она мысленно. — Не трать воздух. Слушай. Смотри. Чувствуй.

Она продолжила путь, и теперь он следил не только за ней, но и за тем, куда она ставит ногу. Он заметил, что она никогда не наступает на сухие ветки, всегда выбирая голую землю, мох или камни. Она не раздвигала ветки руками, а ловко изгибалась, проскальзывая между ними, словно у нее не было костей. Она двигалась против ветра, чтобы ее запах не несся впереди нее, и ее глаза постоянно скользили по сторонам, читая лес как открытую книгу — по полету птицы, по замолкшему стрекоту цикады, по едва уловимому движению в траве.

Он пытался повторять. Копировал ее плавность, ее расчет. Это было невероятно трудно. Его тело, привыкшее к прямому стану, к твердой поступи воина, отказывалось становиться тенью. Мышцы ныли от непривычного напряжения, раны, оставленные ночью безумия, саднило от пота.

Они шли так несколько часов. Солнце поднялось высоко, пробиваясь сквозь листву горячими, пыльными столбами. Жажда начала мучить его, сводя горло.

Юки остановилась у небольшого ручья, стекавшего с каменистого склона. Она присела на корточки, зачерпнула ладонями воду и напилась. Затем посмотрела на него.

— Пей. Но медленно. Несколько глотков. Если выпьешь много, тело станет тяжелым и ленивым.

Такэши послушно опустился на колени и, стараясь сдержать жадность, сделал несколько мелких глотков. Вода была ледяной и вкуснее любого сакэ.

Он поднял на нее взгляд. Она наблюдала за ним, ее выражение было нечитаемым.

— Кто они? — рискнул он спросить тихо, почти беззвучно. — Твои сородичи?

Ее глаза сузились.

— Те, кто считает себя хранителями чистоты крови. Старейшины. Их приспешники. — Она провела рукой по поверхности воды, заставив ее задрожать. — Для них я — ошибка. Предательница, осквернившая себя связью с смертным. А ты… ты просто пятно, которое нужно стереть.

— А разве я не…? — он запнулся, не зная, как назвать то, что он теперь для нее значит.

Она поняла без слов. Уголки ее губ дрогнули в подобии улыбки, но в глазах не было веселья.

— Ты моя собственность, Такэши. И никто не имеет права отнимать у меня то, что принадлежит мне по праву. Даже они. Особенно они.

Она встала. — Отдотали. Идем.

Путь их лежал в гору. Лес редел, уступая место каменистым осыпям и скальным выступам. Дышать стало труднее. Воздух стал разреженным и холодным. Юки, казалось, это нисколько не затрудняло. Она взбиралась по камням с легкостью горной козы, и ему снова и снова приходилось выжимать из себя все силы, чтобы не отстать.

Она не предлагала помощь. Не оборачивалась. Она просто шла, и он был вынужден следовать, преодолевая боль, усталость и головокружение. Это был не урок. Это был отбор. Испытание на прочность той связи, что она сама же и установила.

К вечеру они вышли на небольшую плато, откуда открывался вид на бескрайние синие волны горных хребтов. Ветер здесь был сильным и пронизывающим. Юки указала на небольшой грот в скале — естественное укрытие.

— Здесь переночуем. Разводить костер нельзя. Дым увидят за десятки ли.

Они устроились в глубине грота, спасаясь от ветра. Такэши с трудом разогнул одеревеневшие ветки, чувствуя, как каждая мышца в его теле кричит от перенапряжения. Он сидел, прислонившись к холодному камню, и смотрел, как Юки у самого входа в грот сидит в той же позе, что и утром — поджав под себя ноги, неподвижная, как изваяние. Ее глаза были закрыты, но он знал — она не спит. Она слушает. Чувствует. Охраняет свою собственность.

Темнота сгущалась стремительно. В горах ночь наступала быстро и без компромиссов. Стало холодно. Такэши затрясся от пронизывающей сырости. Он стиснул зубы, пытаясь взять под контроль дрожь в теле. Он не смел жаловаться. Не смел просить.

Внезапно он услышал ее движение. Она подошла к нему и молча сбросила с своих плеч на его одно из своих верхних кимоно — тонкое, но невероятно теплое, все еще хранившее тепло ее тела и тот самый слабый, пьянящий аромат хризантем и древнего леса.

— Ты дрожишь. Это мешает слушать, — сухо прокомментировала она, возвращаясь на свой пост.

Он укутался в ткань, погружаясь в ее тепло и ее запах. Дрожь постепенно утихла, сменилась странным, гнетущим спокойствием. Он смотрел на ее силуэт на фоне усыпанного звездами неба. Она была всего лишь темным пятном, но он видел ее так ясно, будто она светилась изнутри. Его богиня. Его тюремщица. Его причина дышать.

И тогда его рука, будто сама по себе, потянулась к ней. Он не думал ни о чем. Ни о последствиях, ни о ее возможной реакции. Им двигала простая, животная потребность — подтвердить, что она здесь. Что это не сон. Что он не один в этом холодном, враждебном мире.

Его пальцы коснулись ее руки, лежавшей на колене. Кожа была прохладной и удивительно нежной.

Она вздрогнула, как тогда утром. Ее глаза резко открылись, и в темноте ему показалось, что в них на миг вспыхнул тот самый золотой отблеск. Она не одернула руку. Не сказала ни слова. Она просто замерла, и он почувствовал, как под его пальцами напряглись каждую мышцу ее руки.

Он не сжимал ее руку. Не пытался притянуть к себе. Он просто положил свою ладонь поверх ее руки, легким, почти невесомым касанием. Говоря без слов: «Я здесь. Я с тобой. И я не боюсь».

Она медленно, очень медленно выдохнула. Напряжение в ее руке постепенно ушло. Она не ответила на касание, но и не оттолкнула его. Она просто позволила ему это. Разрешила ему это крошечное проявление… чего? Нежности? Преданности? Человечности?

Такэши не знал, сколько прошло времени — минута или час. Он сидел, касаясь ее руки, и смотрел на звезды. И впервые за этот долгий, изматывающий день он почувствовал не боль и не усталость, а странный, хрупкий покой.

В конце концов, она тихо, но вслух произнесла:

— Спи. Я буду стоять на страже.

Ее голос звучал не в его голове, а в ночном воздухе, и в нем не было прежней холодности. В нем была усталость. И возможно, совсем чуть-чуть, что-то похожее на признание.

Он послушно убрал руку, свернулся калачиком на холодном камне, укутанный в ее кимоно, и почти мгновенно провалился в тяжелый, без сновидений сон.

Утро встретило их пронзительной свежестью и необходимостью двигаться дальше. Спуск оказался не менее сложным, чем подъем. К полудню они вышли к быстрой, шумной горной реке, низвергавшейся вниз по каменистому ложу небольшим, но мощным водопадом.

— Мы перейдем выше, — сказала Юки, оценивая взглядом течение.

Но тут ее взгляд упал на Такэши. Он был покрыт слоем пыли и пота, его одежда пропиталась солью, волосы слиплись. Он выглядел изможденным и грязным.

Легкая тень брезгливости скользнула по ее лицу.

— Нет. Сначала нужно смыть с себя этот запах. Человеческий пот разносится по ветру на мили. Ты как сигнальный факел.

Она подвела его к самому подножию водопада, где вода падала в небольшое, но глубокое каменное корыто, прежде чем помчаться дальше вниз. Воздух дрожал от грохота и был наполнен мельчайшей, ледяной водяной пылью.

— Раздевайся, — скомандовала она, и в ее голосе не было ничего, кроме практической необходимости.

Такэши покраснел, но ослушаться не мог. Он снял кимоно, затем хакама, оставаясь лишь в набедренной повязке, чувствуя себя уязвимым и беспомощным под ее оценивающим взглядом.

Она достала из своей котомки небольшой грубый лоскут ткани — нечто вроде мочалки. — Войди в воду.

Вода оказалась ледяной, буквально сбивающей дыхание. Он вошел по пояс, и его тело моментально покрылось мурашками, зубы застучали.

Юки, не снимая своего кимоно, зашла за ним в воду. Ее лицо оставалось абсолютно бесстрастным, будто она не чувствовала холода вовсе. Она подошла к нему вплотную.

— Повернись.

Он повиновался. Она начала тереть его спину грубой тканью. Сначала ее движения были резкими, чисто механическими, без какого-либо намека на нежность. Она смывала грязь, как смывала бы ее с любой другой своей вещи — с седла или с посуды.

Но постепенно ее движения стали меняться. Ритм замедлился. Нажим стал более осознанным. Грубая ткань скользила по его коже, и за каждым движением оставалась не просто чистота, а странное, жгучее ощущение. Он чувствовал каждую ее пядь — лопатки, позвоночник, поясницу.

Ее пальцы, держащие тряпку, иногда касались его кожи напрямую. И эти прикосновения были обжигающе горячими на фоне ледяной воды.

Она изучала его. Как свою собственность. Его тело, его мускулатуру, шрамы, оставленные тренировками и боями, родинки, форму позвонков. Ее холодное любопытство постепенно сменялось чем-то иным. Чем-то более заинтересованным. Более… голодным.

Она обошла его и стала тереть грудь, живот. Ее взгляд скользил по его телу, внимательный, проникающий. Тряпка задержалась на сосках, заставив его вздрогнуть от неожиданного и резкого всплеска чувствительности. Она заметила это. В ее глазах мелькнул искорка интереса. Она провела тряпкой еще раз, намеренно, уже не смывая грязь, а проверяя его реакцию.

Такэши замер, не в силах пошевелиться. Его дыхание перехватило. Ледяная вода и обжигающие прикосновения ее пальцев сквозь ткань сводили его с ума. Стыд и возбуждение боролись в нем, но побеждало все то же рабское принятие. Он был ее вещью. И она имела право делать с ним все, что пожелает. Исследовать. Трогать. Пробовать.

Ее рука с тряпкой опустилась ниже, к линии его набедренной повязки. Она водила ею по его животу, по косым мышцам, все ниже и ниже, и ее взгляд стал томным, тяжелым, утратившим всякую отстраненность. В нем проснулся тот самый древний, хищный зверь.

Она смотрела на него, и он видел, как зрачки ее глаз расширились, поглощая радужку, становясь почти черными. Ее губы приоткрылись.

Вдруг ее свободная рука поднялась и коснулась его груди. Не тряпкой, а своими пальцами. Обжигающе горячими, несмотря на ледяную воду. Она провела пальцем от ключицы до соска, задержалась на нем, сжала, ущипнула — не больно, но достаточно, чтобы по его телу пробежала судорога наслаждения.

Он застонал, и стон утонул в грохоте водопада.

Именно этот звук, казалось, вывел ее из транса. Она резко отдернула руку, словно обжегшись. Ее выражение лица снова стало холодным и отстраненным, но на щеках играл легкий румянец, а грудь под мокрым кимоно вздымалась чаще обычного.

— Достаточно, — произнесла она резко, отворачиваясь. — Ты чист. Одевайся.

Она вышла из воды, ее мокрое кимоно облепило ее тело, вырисовывая каждый изгиб, каждую линию. Она не оглядываясь, ушла собирать свои вещи, оставив его одного в ледяной воде, с бешено колотящимся сердцем и телом, горящим от одного ее взгляда.

Через полчаса они уже шли дальше, вдоль русла реки. Напряжение между ними висело плотным, невысказанным клубком. Он не смел смотреть на нее. Она не смотрела на него.

К вечеру они выбрались на высокий, поросший редким кустарником уступ, с которого открывался вид на долину внизу. Юки замерла, вглядываясь в даль, и ее поза мгновенно сменилась с усталой на охотничью, напряженную и собранную.

— Внизу, — она указала рукой. — У дороги.

Такэши присмотрелся. В сумеречном свете он разглядел группу всадников. Человек двадцать. Даже на таком расстоянии он узнал их — самураи. Его бывшие братья по оружию. На знаменах, которые они несли, красовался знакомый герб его сёгуна. Сердце у него упало. Его господин уже ищет его. Объявил дезертиром. Или того хуже.

Но что-то было не так. Всадники сидели на конях слишком прямо, слишком неподвижно. Они не разбивали лагерь, не вели между собой разговоров. Они просто стояли, выстроившись в безупречный ряд, будто ожидая кого-то.

И тогда он увидел того, кто вел их.

Он стоял чуть впереди отряда, отдельно. Он не был одет в доспехи, на нем было простое темное кимоно. Его поза была расслабленной, почти небрежной. Но даже на таком расстоянии было видно — он не был человеком.

Его лицо, обращенное в их сторону, было слишком утонченным, слишком прекрасным и неподвижным, как маска. И за его спиной, лениво покачиваясь, лежали два пушистых, темных, как ночь, лисиных хвоста.

Холодный ужас, непохожий ни на один испытанный им прежде, сковал Такэши. Это был не страх смерти. Это был страх перед чем-то древним, нечеловеческим, холодным и безжалостным.

Юки, стоявшая рядом, замерла. Он услышал, как она тихо, почти беззвучно выдохнула:

— Киёмори…

Ледяные пальцы ужаса сдавили горло Такэши. Он не мог оторвать глаз от фигуры внизу. Киёмори. Брат Юки. Не просто сородич, а кровный родственник, пришедший вершить суд. И он вел за собой не каких-то мифических существ, а настоящих, живых самураев сёгуна. Это столкновение двух миров, к которому Такэши был абсолютно не готов, парализовало его.

Юки резко дернула его за рукав, заставив спрятаться за выступ скалы.

— Ни звука, — ее мысленный приказ был острым, как лезвие, и пронизанным страхом, который он почувствовал впервые. — Он не должен нас почуять.

Они затаились, прижавшись к холодному камню. Такэши слышал, как бешено колотится его собственное сердце, и ему казалось, что этот стук разносится на всю долину.

Внизу Киёмори медленно повернул голову. Его взгляд, холодный и безжизненный, как у мертвой рыбы, скользнул по склону, на котором они прятались. Он что-то сказал одному из самураев, и тот отдал приказ. Отряд тронулся, двинувшись по дороге, но не вверх, к ним, а вдоль долины, продолжая свой путь. Киёмори шел рядом, его два хвоста лениво подрагивали. Казалось, он потерял интерес.

Но Юки не расслаблялась. Она оставалась неподвижной еще долго после того, как последний всадник скрылся из виду.

— Он знает, что мы здесь, — наконец прошептала она вслух, и в ее голосе звучала горечь. — Он просто играет с нами. Дает нам ложную надежду. Он всегда любил охоту.

— Что нам делать? — голос Такэши сорвался на хрип.

— Бежать. Куда угодно. Только не вниз.

Они двинулись вдоль гребня, стараясь не выдать своего присутствия. Теперь любая тень, любой шорох заставлял их вздрагивать. Юки шла, постоянно принюхиваясь к воздуху, ее уши, казалось, были направлены вперед, улавливая малейшие звуки. Она вела их не в сторону от долины, а параллельно ей, словно зная, что прямо сейчас спуск будет верной смертью.

К ночи небо затянуло тучами, подул резкий, холодный ветер, пахнущий дождем. Юки, наконец, свернула в сторону от обрыва и указала на темный провал в скале — узкую, почти незаметную расщелину.

— Туда. Быстро.

Они втиснулись в узкое отверстие. Внутри оказалась небольшая, но глубокая пещера. Воздух в ней был сухим и спертым, пахнущим пылью и камнем. Но это было укрытие.

Такэши рухнул на каменный пол, обессиленный. Страх и адреналин отступили, оставив после себя пустоту и леденящую усталость. Он сидел, обхватив колени, и тщетно пытался остановить дрожь в руках.

Юки стояла у входа, вглядываясь в наступающую темноту. Ее силуэт был напряженным.

— Он близко. Я чувствую его запах. Проклятый, я всегда ненавидела его запах — папоротник и холодная сталь.

Она обернулась к нему. В темноте ее глаза светились слабым фосфоресцирующим светом, как у настоящей лисы.

— Мы не сможем уйти от него. Он старше меня. Сильнее. И он не один. Те солдаты… они помечены его печатью. Они не люди больше. Они куклы, которые видят и слышат то, что он велит.

— Почему? — выдохнул Такэши. — Почему он ненавидит тебя так сильно?

Юки горько рассмеялась. Звук был сухим и колючим.

— Ненавидит? Нет, Такэши. Он не тратит на меня такие сильные чувства. Для него я — пятно на репутации нашего рода. Ошибка, которую нужно исправить. Он всегда был таким… безупречным. Холодным. Правильным. — Она сделала паузу, и ее голос смягчился, в нем появились несвойственные ей ноты усталости и тоски. — А я… я никогда не вписывалась в их «правильность».

Она медленно опустилась на пол рядом с ним, обхватив свои колени. Ее хвосты, обычно такие гордые и пушистые, безвольно упали на землю.

— Мы, кицунэ, живем среди людей веками. Прячемся. Подражаем им. Играем в их игры. Некоторые находят в этом удовольствие. Становятся советниками, жрицами, куртизанками… Я никогда не понимала этой игры. Их мир тесен. Их чувства… плоски. Они боятся всего, что выходит за рамки их понимания. Любят призраков и легенды, но готовы сжечь на костре того, кто хоть чем-то от них отличается.

Она посмотрела на него, и в ее светящихся глазах была бездонная грусть.

— Но и среди своих я тоже чужая. Для них я слишком… человечная. Слишком эмоциональная. Слишком дикая. Они следуют древним законам, скрываются, копят силу, смотрят на людей свысока, как на скот. А я… я видела, как старый самурай делится последним рисом с бездомным щенком. Как мать готова отдать жизнь за своего ребенка. Как влюбленные смотрят друг на друга, зная, что их чувствам не бывать. Это… это было настоящим. Не притворством. Не игрой. Это горело. Так же ярко, как горим мы. И я хотела этого. Хотела почувствовать это на себе. Не притворяться влюбленной, а по-настоящему… сгореть.

Она отвернулась.

— И вот я сгораю. И обрекаю на сожжение тебя. Вот и вся цена моей глупой, детской мечты.

Ее слова повисли в темноте пещеры. Такэши слушал, и его сердце сжималось от боли. Не за себя. За нее. За ее одиночество, которое было куда страшнее его собственного. Он был всего лишь человеком, запертым в мире людей. Она же была изгоем везде.

Он не подумал. Не взвесил риски. Он просто протянул руку и коснулся ее щеки. Кожа была удивительно нежной и горячей.

Она вздрогнула, но не отстранилась. Ее глаза, широко раскрытые, смотрели на него с немым вопросом.

— Ты не ошибка, — прошептал он. — И не пятно. Ты… ты просто Юки.

Он наклонился и прикоснулся губами к ее губам. Это был не яростный, поглощающий поцелуй, как тогда, под луной. Это было робкое, почти невесомое прикосновение. Вопрос. Просьба о разрешении.

Она замерла. А потом ответила. Ее губы приоткрылись, и поцелуй стал глубже, но все еще медленным, исследующим. В нем не было магии, не было силы, сметающей волю. Было только два одиноких существа, искавших тепло и утешение в ледяной тьме надвигающейся гибели.

Он касался ее лица, ее шеи, погружая пальцы в ее темные волосы. Она позволила ему. Ее руки медленно обняли его за талию, притягивая ближе. Дыхание их смешалось, стало частым и прерывистым.

— Покажи мне, — прошептал он, отрываясь от ее губ. — Покажи мне себя. Настоящую. Не чтобы испугать. Чтобы… чтобы я понял.

Она посмотрела на него, и в ее глазах плескалась буря — страх, надежда, желание. Она медленно кивнула.

В воздухе снова запахло озоном и диким ветром. Ее силуэт в темноте замерцал. Из-под подола кимоно выползли и распушились ее девять хвостов. Они светились мягким, призрачным серебряным светом, освещая пещеру изнутри. Но теперь в них не было той разрушительной, неукротимой мощи. Они были просто частью ее. Прекрасной и пугающей.

Такэши, затаив дыхание, протянул руку и коснулся одного из них. Шерсть была невероятно мягкой и шелковистой. Хвост вздрогнул под его прикосновением, как живой.

Он наклонился и прикоснулся губами к основанию хвоста, там, где он крепился к ее пояснице.

Юки вздрогнула всем телом и издала тихий, сдавленный звук, нечто среднее между стоном и рычанием. Это было самое уязвимое, самое интимное место для ее рода. Прикосновение туда было актом безграничного доверия и невероятной смелости.

— Такэши… — прошептала она, и в ее голосе звучало предупреждение и мольба одновременно.

Но он не остановился. Он целовал основание ее хвостов, один за другим, с благоговением, с которым монах целует священные реликвии. Каждое прикосновение заставляло ее вздрагивать, ее тело выгибалось, а тихое рычание нарастало, теряя всякую человечность, превращаясь в чистый, животный звук наслаждения.

Ее магия, ее сила витала в воздухе, но теперь она не ломала его, а ласкала, окутывала, как теплое одеяло. Она позволяла ему видеть, чувствовать, но не стирала его волю.

Он снял с нее кимоно. Его руки скользили по ее коже, изучая каждый изгиб, каждую выпуклость, каждую шероховатость шрама, оставленного давней враждой. Он касался ее не как богини, а как женщины. Хрупкой, сильной, одинокой и такой же желавшей тепла, как и он.

Она отвечала ему тем же. Ее руки, обычно такие властные и уверенные, теперь дрожали, когда она снимала с него одежду. Ее прикосновения были робкими, исследующими. Она касалась шрамов на его теле, следов его человеческой, хрупкой жизни, и в ее глазах читалось не презрение, а уважение и какое-то странное любопытство.

Их первая близость по взаимному желанию была медленной, почти нереальной. Не было ярости, не было боли растворения. Было лишь тихое, взаимное открытие. Трепетное скольжение тел, прерывистое дыхание, тихие стоны, тонувшие в шелесте ее хвостов, которые обвивались вокруг них, как бархатные объятия.

Она вела его, но теперь он был не игрушкой, а партнером. Он учился читать ее тело, понимать ее желания по вздоху, по взгляду, по малейшему движению ее бедер. Он узнал, что заставляет ее закидывать голову и издавать тот самый дикий, горловой рык. Что заставляет ее когти впиваться ему в спину, не причиняя боли, а лишь добавляя остроты ощущениям.

Это был танец. Дикий, древний и бесконечно нежный. В нем не было места прошлому и будущему. Был только миг. Только она. Только он. Только это хрупкое чудо понимания в мире, который стремился их уничтожить.

Когда волна экстаза наконец накрыла их, она прижала его к себе с такой силой, что у него перехватило дыхание. Ее рычание оглушило его, а ее хвосты сжались вокруг них, вырываясь из-под контроля, сияя ослепительным серебряным светом, который озарил всю пещеру.

Они лежали, сплетенные воедино, слушая, как бьются их сердца, пытаясь слиться в один ритм. Ее хвосты медленно опадали, их свет тускнел. Она прижалась лицом к его шее, и он почувствовал на своей коже что-то влажное. Слезы.

Внезапно она напряглась и резко поднялась.

— Тише.

Он замер. Снаружи, сквозь шум начинающегося дождя, донесся четкий, металлический звук. Стук копыт о камень. Не один. Много.

Юки метнулась к выходу из пещеры и заглянула в щель. Ее лицо исказилось ужасом.

— Нет…

Такэши подполз к ней и выглянул. Внизу, у подножия скалы, выстроился весь отряд самураев. Они стояли неподвижно, как статуи, и смотрели прямо на их укрытие. А перед ними, на камне, сидел Киёмори. На его лице играла легкая, холодная улыбка.

— Сестренка, — его голос донесся до них, громкий и ясный, будто он стоял рядом. В нем не было ни гнева, ни ненависти. Только ледяное, уверенное презрение. — Игра в прятки окончена. Выходи. И приведи своего… питомца.

Юки выпрямилась. Ее глаза вспыхнули яростью. Она вышла из пещеры, подставив лицо колючему ветру и дождю. Ее хвосты распушились за ее спиной, но их свет был слабым, почти погасшим.

— Уходи, Киёмори. Я не пойду с тобой.

— Ты не в том положении, чтобы что-то диктовать, — парировал он, не двигаясь с места. — Ты потратила слишком много сил на свои… забавы. Ты слаба. А я пришел не один.

Он сделал едва заметный жест рукой. Самураи, как один, взяли в руки луки. Стрелы с тяжелыми, боевыми наконечниками были нацелены на вход в пещеру.

— Выходи, Юки. Последнее предупреждение.

Такэши, не раздумывая, выскочил из укрытия и встал перед ней, заслоняя ее своим телом. Его меч был уже в его руке.

— Тронь ее — и умрешь.

На лице Киёмори появилось выражение скучающего недоумения, будто он увидел, как муравей угрожает сапогу.

— Человечек решил поиграть в героя? Мило. — Он взмахнул рукой. — Убери его.

Одна из стрел сорвалась с тетивы. Такэши, повинуясь рефлексам, отработанным годами, сделал выпад, чтобы отбить ее клинком. Но стрела прицелена не в него.

Она со свистом вонзилась Юки в плечо.

Та вскрикнула от боли и неожиданности, отшатнувшись. Стрела была не обычной. Ее наконечник светился слабым зеленоватым светом.

— Серебро и болиголов, сестренка, — прокомментировал Киёмори с той же ледяной вежливостью. — Для твоего же блага. Чтобы успокоила свою дикую кровь.

Ярость, дикая и слепая, затопила разум Такэши. С криком он бросился вниз, по склону, прямо на Киёмори. Он забыл про стрелы, про численное превосходство, про все на свете. Он видел только кровь на плече Юки и холодную ухмылку ее брата.

Он даже не успел сделать и трех шагов. Киёмори просто исчез с камня и появился прямо перед ним, словно из ниоткуда. Его движение было столь быстрым, что глаз не успел уловить его.

— Надоел, — равнодушно произнес Киёмори и ткнул его пальцем в грудь.

Удар был не сильным. Скорее, легким толчком. Но Такэши отбросило назад, как пушинку. Он ударился спиной о скалу и рухнул на землю. Жгучая боль разлилась от точки удара по всей грудине, сдавив сердце. Он попытался вдохнуть, но не смог. Его тело сковал паралич.

Он лежал и смотрел, как Киёмори неспешной походкой подходит к Юки, которая, стиснув зубы, выдернула стрелу из плеча. Рана дымилась.

— Ну что, успокоилась? — спросил он, останавливаясь перед ней.

Внезапно лицо Юки исказилось не болью, а ужасом. Она посмотрела через плечо брата на Такэши.

— Что ты с ним сделал? Что ты сделал?!

Киёмори обернулся, брови удивленно поползли вверх.

— А? Этот? Просто успокоил. Ненадолго.

Но Такэши уже понимал, что это не просто «успокоение». По его телу расползался ледяной холод. Темные пятна поползли по его коже от того места, куда ткнул его Киёмори. Его пальцы немели, в ушах стоял нарастающий звон. Это был яд. Холодный, парализующий яд, созданный не для людей, а для таких, как она.

Юки метнулась к нему, оттолкнув брата. Она упала на колени рядом с Такэши, ее руки затряслись, касаясь его лица.

— Нет… Нет, нет, нет!

Ее слезы капали на его кожу, и они были обжигающе горячими.

— Милый, глупый самурай… — ее голос срывался на рыдания. — Зачем?..

Киёмори наблюдал за этой сценой с тем же скучающим видом.

— Тронуто. Практически по-человечески. Но хватит тратить время. Он умрет через несколько минут. Можешь остаться и понаблюдать, если хочешь. Или… — он сделал паузу, — мы можем договориться.

Юки резко подняла на него глаза. В них бушевала ненависть.

— Договориться? С тобой?

— У меня есть противоядие, — сказал он просто. — Одно. Для него. Цена проста. Ты возвращаешься со мной. Добровольно. Подчиняешься воле старейшин. И никогда, слышишь, никогда не пытаешься его найти. Он забудет тебя. Ты забудешь его. И все вернется на круги своя.

Юки смотрела на него, и по ее лицу текли слезы. Она смотрела на Такэши, который уже почти не дышал, чьи губы посинели.

— Он умрет, Юки, — голос Киёмори стал мягче, почти жалостливым. — И ты останешься одна. С этим воспоминанием. На всю свою долгую, долгую жизнь. Оно будет грызть тебя изнутра, пока не превратит в такую же пустую оболочку, как я. Ты этого хочешь?

Она закрыла глаза. Ее плечи содрогнулись. Когда она снова открыла их, в них не осталось ничего. Ни ярости, ни боли, ни надежды. Только пустота и лед.

— Дай ему противоядие, — прошептала она. — Сейчас же. И я сделаю все, что ты скажешь.

Киёмори улыбнулся. Улыбкой удава, получившего свое.

— Мудрое решение, сестренка.

Он щелкнул пальцами. Один из самураев подошел и влил в пересохший рот Такэши небольшой флакон с мутной жидкостью.

Тепло. Жгучее, болезненное тепло хлынуло по жилам Такэши, прогоняя ледяной паралич. Он судорожно вздохнул, закашлялся. Сознание начало возвращаться, но тело было слабым, как у младенца.

Он увидел, как Юки поднимается. Она не смотрела на него. Ее лицо было каменным. Она молча подошла к Киёмори и встала рядом с ним, опустив голову.

— Хорошая девочка, — похвалил он ее, как собаку. — А теперь попрощайся. Навсегда.

Она обернулась и посмотрела на Такэши. Всего на секунду. Но в этом взгляде он прочитал все. Боль. Любовь. Прощание. И бездонное, всепоглощающее отчаяние.

Потом она повернулась и, не оглядываясь, пошла прочь, вниз по склону, сопровождаемая своим братом и отрядом безмолвных самураев.

Такэши попытался крикнуть ее имя, но из его горла вырвался лишь хриплый, бессильный стон. Тьма снова накатила на него, унося в небытие, унося прочь от единственного света, что он когда-либо знал.

Сознание возвращалось к Такэши медленно и неохотно, будто продираясь сквозь толщу мутной, холодной воды. Первым пришло ощущение боли. Глухой, ноющей боли в груди, где его коснулся палец Киёмори. Каждый вдох давался с трудом, отдаваясь огненным спазмом в ребрах. Он лежал на холодной земле у входа в пещеру, и мелкий, колючий дождь сеял ему в лицо.

Он был жив. Противоядие, данное самураем Киёмори, сработало, но оно не вернуло сил. Лишь отголоски яда, словно ядовитые корни, все еще цеплялись изнутри, высасывая из него волю и энергию. Самое страшное было не это. Самое страшное — леденящая пустота внутри. То место в его душе, где всего несколько часов назад жила ее сущность, ее присутствие, теперь было выжжено дотла. Он чувствовал себя осиротевшим, c ногой, которая до сих пор болит.

Он заставил себя подняться. Голова закружилась, мир поплыл перед глазами. Он уперся руками в мокрый камень и ждал, пока этот приступ слабости пройдет. Он должен был идти. Куда? Не знал. Зачем? Тоже не знал. Но оставаться здесь, на месте своего поражения и ее жертвы, было невыносимо.

И тогда его пальцы наткнулись на что-то в складках его разорванного кимоно. Небольшой, плотный сверток, завернутый в кусок шелковой ткани. Он развернул его дрожащими руками. Внутри лежала старая, потрепанная карта, нарисованная на желтоватой коже, и небольшой, тускло поблескивающий камень с отверстием посередине, похожий на амулет.

Карта. Ее подарок. Ее последний подарок. Тот самый, что она оставила ему, когда уходила с Киёмори. Она не просто спасла ему жизнь ценой своей свободы. Она дала ему шанс. Слабый, призрачный, но шанс.

На карте был изображен горный хребет, по которому они шли, и в стороне от их маршрута была помечена небольшая деревня, подписанная странными, нечеловеческими значками. Но он почему-то понял, что это было. Указание. Призыв.

Путь до деревни занял у него два дня. Два дня борьбы со слабостью, с болью, с отчаянием. Он питался кореньями и ягодами, пил из ручьев, ночуя под открытым небом, зарывшись в сухие листья, чтобы согреться. Его тело было слабым, но его воля, подпитываемая яростью и тоской, гнала его вперед.

Деревня оказалась крошечной, затерянной в предгорьях. Несколько домиков с соломенными крышами, пашни, огороженные частоколом. Но атмосфера здесь была иной. Не такой, как в других деревнях, где он бывал. Воздух был напоен тишиной и каким-то древним, почти ощутимый благоговением. На въезде в деревню стоял не синтоистский храм, а старая, почерневшая от времени статуя лисы с девятью хвостами. Ее каменные глаза, стертые дождями, казалось, следили за каждым, кто входил сюда.

Местные жители смотрели на него с опаской и любопытством. Он, в своих порванных, но все еще узнаваемых как самурайских, одеждах, был здесь чужаком. Чужаков здесь, судя по всему, не жаловали.

Его приютила старая женщина, глаз которой почти ничего не видел. Она жила на отшибе, в хижине, увешанной сушеными травами и странными оберегами из перьев и костей. Она не спросила его ни о чем. Просто налила ему миску похлебки и молча указала на угол, где можно было переночевать.

— Ты пришел по Зову, — сказала она вечером, не глядя на него, уставившись в потухающие угли очага. Ее голос был скрипучим, как старые ветви.

Такэши вздрогнул.

— По какому зову?

— Лисий Зов. Он виден в твоих глазах. Ты отмечен ею. Ты принадлежишь одной из Них. — Старуха повернула к нему свое морщинистое лицо. — И ты ищешь свою Госпожу.

Такэши только кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

— Завтра ночью будет полная луна, — проскрипела старуха. — Я сведу тебя в Священную Рощу. Там есть обряд. Древний. Опасный. Он может призвать дух кицунэ, с которым ты связан. Но лишь как тень, как эхо. И говоришь ты с ней, рискуя рассудком. Ибо то, что услышишь, может разбить тебя навсегда. Ты готов?

— Да, — ответил Такэши без тени сомнения.

Роща находилась недалеко от деревни. Деревья здесь были старыми, причудливо изогнутыми, их ветви сплелись в плотный купол, сквозь который едва пробивался лунный свет. В центре рос огромный старый дуб, а вокруг него лежали девять камней, образующих почти правильный круг. Место дышало силой. Древней, дикой и безразличной к человеческим судьбам.

Старуха прошептала ему на ухо слова обряда — странные, гортанные звуки, не складывающиеся в человеческую речь. — Произнеси их, стоя в центре круга. И положи амулет, что она тебе дала, на центральный камень. И жди. И не надейся слишком сильно, дитя человеческое.

Она ушла, оставив его одного в давящей тишине рощи.

Такэши сделал все, как она сказал. Встал в центр каменного круга, положил камень-амулет перед собой и начал нашептывать странные слова. С каждым звуком воздух в роще становился все плотнее, тяжелее. Лунный свет, пробивавшийся сквозь листву, стал ярче, приобрел серебристо-синий оттенок.

И тогда в центре круга, перед ним, воздух задрожал и сгустился. Образовалась легкая, прозрачная дымка, которая медленно принимала форму. Форму женщины.

Юки.

Она была почти невесомой, просвечивающей. Сквозь нее были видны очертания деревьев. Ее глаза были закрыты, а выражение лица — бесконечно уставшим и отстраненным. Это была не она. Лишь ее проекция. Эхо.

— Юки… — прошептал он, и его голос сорвался.

Ее веки дрогнули. Она медленно открыла глаза. Они были такими же, как и всегда — темными, бездонными, но в них не было привычного огня. Лишь бесконечная усталость и печаль. Она посмотрела на него, и в ее взгляде не было узнавания. Лишь вопрос.

— Кто… кто зовет?

— Это я, Такэши. — Он сделал шаг вперед, но его рука прошла сквозь нее, не встретив ничего, кроме ледяного покалывания.

Ее глаза ожили. В них мелькнуло изумление, боль, а затем — настоящий, животный ужас.

— Нет! Ты не должен был… Как ты нашел это место? Ты должен был забыть! Он сказал… он сказал, что ты забудешь!

— Я не могу забыть, — сказал он просто. — Это выше моих сил. Так же, как и твоих, я думаю.

Она смотрела на него, и ее проекция дрожала, словно отзываясь на бурю эмоций в ее настоящем, далеком теле.

— Зачем ты пришел? Чтобы погубить себя окончательно? Он узнает! Он почует этот зов!

— Мне все равно, — солгал он. — Мне нужно было узнать. Ты… Ты жива?

Она горько усмехнулась, и это выражение было настолько знакомым, что у него сжалось сердце.

— Жива? Сложный вопрос. Они не убивают меня, если ты об этом. Они… очищают.

— Очищают? — ледяное предчувствие сковало его.

— От тебя, — прошептала она, и ее голос прозвучал прямо в его голове, слабый, как шелест листьев. — От воспоминаний о тебе. От твоего прикосновения. От твоего вкуса. От той… слабости, что ты во мне пробудил.

Она замолчала, и ее образ померк, стал еще прозрачнее.

— Они используют старые заклятья. Выжигают тебя из меня. Это… — она вдруг странно вздохнула, и ее голос дрогнул, — это похоже на твои поцелуи. Только вместо наслаждения — боль. Агония. Они вливают в меня лед, а мое тело… мое тело помнит твой жар. Они ломают мои кости, а я вспоминаю, как ты держал меня… так крепко… будто боялся отпустить.

Такэши слушал, и ему хотелось закричать, разорвать что-то, уничтожить этот мир, который мучает ее.

— Юки… прекрати. Не надо…

— Нет, — ее голос стал настойчивее, в нем появились странные, шипящие ноты. — Ты хотел знать? Тогда знай. Они вонзают в меня иглы из закаленного серебра, и я кричу. Но в крике этом я слышу твой стон, тот, что ты издал, когда впервые вошел в меня. Они рвут мою плоть, а я вижу твои глаза, полные такого изумления и такого… обожания… — ее проекция вдруг выгнулась, словно от приступа боли, и издала звук, средний между стоном и смехом. — Стирая тебя, они лишь вбивают тебя в меня глубже! В самую мою суть! Боль и наслаждение… они стали одним целым! Я ненавижу тебя за это! Я ненавижу себя за это!

Она рыдала, но слез у призрака не было. Лишь дрожь, искажающая ее черты.

— Я пыталась сопротивляться. Пыталась думать о тебе как о ничтожном смертном, о ошибке. Но я не могу. Потому что то, что было между нами… это было единственное, что было по-настоящему реальным за всю мою долгую жизнь. И они отнимают это у меня. Не понимая, что убивают меня этим по-настоящему.

Он стоял, не в силах пошевелиться, сжимая кулаки до боли, чувствуя свое полное, абсолютное бессилие. Он не мог защитить ее. Не мог забрать ее боль на себя. Он мог только слушать.

— Забери меня обратно, — вдруг прошептала она, и в ее голосе снова появилась та самая, детская, уязвимая нота, что он слышал в пещере. — Умоляю тебя, Такэши. Приди и забери меня. Или убей. Но только не оставляй меня здесь одной с этой… этой пыткой, что они называют очищением.

Ее слова были кинжалом в его сердце.

— Я приду, — пообещал он, и в его голосе не было ни тени сомнения. — Я найду тебя. Я уничтожу всех, кто посмел тебя тронуть. Я поклялся в этом.

Она посмотрела на него, и в ее глазах на миг вспыхнула искра того самого старого огня. И надежды.

— Мой безумный самурай… — прошептала она. — Мой…

Внезапно ее проекция резко дернулась и померкла, словно кто-то дернул за невидимую нить, связывающую их.

— Нет! Он здесь! Он почуял! Беги, Такэши! Беги отсюда! — закричала она, и ее голос стал искажаться, распадаться на частицы. — Он…

Ее образ взорвался вспышкой ослепительного серебряного света и исчез.

Такэши ослеп на мгновение. Когда зрение вернулось, он увидел, что камень-амулет на центральном камне треснул и почернел.

И тут же из-за деревьев, бесшумно, как призраки, появились они. Самураи в знакомых доспехах. Их лица были пустыми, глаза — стеклянными. Они уже окружили рощу.

А в проход между деревьями вошел он. Киёмори. На его лице играла та же скучающая, холодная улыбка.

— Ну что, человечек, — произнес он, и его голус резал тишину, как нож. — Наигрался в спиритизм? Нарушил данное ей слово. И мое терпение.

Такэши, не раздумывая, рванулся к своему мечу. Но он был слишком слаб, слишком медленен. Киёмори даже не пошевелился. Лишь взмахнул рукой.

Невидимый удар сбил Такэши с ног. Он грохнулся на землю, и мир померк. Перед тем как потерять сознание, он успел увидеть еще одно видение.

Рядом с Киёмори задрожал воздух, и появилась она. Настоящая Юки. Ее руки были скованы за спиной мерцающими наручниками из чистой энергии, которые тянулись к браслету на запястье ее брата. Ее лицо было бледным, исхудавшим, но глаза… В ее глазах пылала такая ярость, такая ненависть, что казалось, она могла испепелить все вокруг. Но когда ее взгляд упал на него, лежащего беспомощного на земле, в них на миг промелькнуло что-то иное. Не ярость. Не боль. А животный, всепоглощающий страх. Страх за него.

Потом тьма накрыла его с головой, унося в небытие.

Такэши очнулся в темноте, но на этот раз это была не темнота пещеры или леса. Воздух был иным — тяжелым, спертым, наполненным запахом старого камня, ладана и чего-то невыразимо древнего, почти звериного. Он лежал на холодном каменном полу. Его руки были скованы за спиной не железом, а тугими, живыми побегами темного дерева, пульсирующими едва уловимой энергией. Они сжимали запястья не причиняя боли, но полностью парализуя волю к сопротивлению.

Он попытался пошевелиться, но его тело не слушалось. Оставалось только лежать и смотреть вверх. Он находился в огромном подземном зале. Своды терялись где-то в вышине в кромешной тьме. Стены были грубо высечены из скальной породы и покрыты фресками, изображавшими девятихвостых лисиц в самых разных ипостасях — от благодетельных духов до свирепых разрушителей.

В центре зала, на возвышении, полукругом стояли девять массивных каменных тронов. На восьми из них сидели фигуры. Они были одеты в роскошные, древние кимоно, расшитые серебряными и золотыми нитями. Их лица были прекрасны и бесстрастны, как маски, но на некоторых проступали звериные черты — слишком острые скулы, раскосые глаза, острые кончики ушей, выглядывающие из-за черных волн. За спиной у каждого из них лежали хвосты. У кого-то пять, у кого-то семь. У самого старого, сидевшего в центре, их было восемь. Они были не материальными, как у Юки, а скорее, сгустками тени, мерцающей энергии, но от них исходила такая мощь, что воздух звенел.

Совет старейшин кицунэ.

Девятый трон, крайний справа, был пуст.

Перед этим судилищем, на коленях, скованная теми же деревянными путами, что и он, сидела Юки. Ее голова была гордо поднята, но лицо осунулось, под глазами залегли темные тени. Ее хвосты были прижаты к спине невидимой силой, лишены своего привычного сияния. Она выглядела изможденной, но не сломленной.

А позади них, прислонившись к стене с привычной ему холодной небрежностью, стоял Киёмори. На его лице играла легкая, торжествующая улыбка. Он добился своего. Привел смутьяна и провинившуюся сестру на суд.

Такэши попытался поймать взгляд Юки, но она смотрела прямо перед собой, на старейшин. Ее губы были плотно сжаты.

Старейшина с восемью хвостами, тот, что в центре, медленно поднял голову. Его глаза были молочно-белыми, без зрачков, но Такэши почувствовал, как тот самый взгляд пронзает его насквозь, видя все, все его тайны, все его страхи.

— Проснись, смертный, — произнес старейшина. Его голос был тихим, но он заполнил собой весь зал, вибрируя в самых костях. — Ты предстал перед судом Девяти Хвостов. Тебя обвиняют в осквернении чистой крови нашего рода. В совращении одной из наших дочерей и нарушении древних законов, установленных для нашего выживания. Что ты можешь сказать в свое оправдание?

Такэши с трудом приподнялся на локте. Голова кружилась, но ярость придавала ему силы.

— Я не совращал ее, — его голос прозвучал хрипло и громко в давящей тишине зала. — То, что было между нами, было по взаимному желанию. Я люблю ее.

В зале пронесся тихий, шипящий вздох. Несколько старейшин переглянулись с выражениями брезгливого недоумения. Киёмори фыркнул.

— «Люблю», — повторил центральный старейшина, и в его голосе прозвучала ледяная насмешка. — Словечко, придуманное людьми, чтобы оправдать свои низменные инстинкты. Ты, песчинка, чья жизнь короче одного нашего вздоха, смеешь говорить о любви к существу, которое было древним, когда твои предки еще лазали по деревьям?

— Да, — бросил Такэши, не отводя взгляда. — Смею. И она отвечает мне тем же.

— Молчи! — внезапно крикнула Юки, оборачиваясь к нему. В ее глазах горел испуг. — Не усугубляй! Молчи, Такэши!

Но было поздно. Старейшина с восемью хвостами медленно кивнул.

— Она права. Твои слова лишь усугубляют твою вину. Но… — он повернул свой слепой взгляд на Юки, — возможно, именно ее слова прольют свет на истину. Дочь нашего рода. Что ты скажешь? Это смертный совратил тебя? Использовал какую-то уловку? Или… — он сделал паузу, и воздух стал еще гуще, — ты добровольно опустилась до его уровня, предав свою сущность, свой долг и свою кровь?

Все взгляды устремились на Юки. Киёмори выпрямился у стены, его улыбка стала шире. Он ждал ее унижения. Ждал, когда она, чтобы смягчить приговор, отречется от него, назовет его насильником, обманщиком.

Юки медленно подняла голову. Она посмотрела на старейшин, на своего брата, и наконец — на Такэши. В ее взгляде не было ни страха, ни ненависти. Только бесконечная усталость и… принятие.

— Нет, — сказала она тихо, но так, что было слышно каждому в зале. — Он не совратил меня. Он не использовал уловок.

Она сделала глубокий вдох, и ее голос зазвучал громче, обретая ту самую силу, что была в ней на поляне.

— Я полюбила его. Добровольно. Зная, кто он, а кто я. Зная, что это против наших законов. Зная, что это безумие. — Она посмотрела прямо на слепого старейшину. — Он не моя ошибка. Он мой выбор. И если это предательство, то я предательница. Если это осквернение, то я осквернила себя сама. Накажите меня. Но он невиновен. Он всего лишь… ответил мне взаимностью.

В зале воцарилась гробовая тишина. Даже Киёмори потерял на мгновение свою надменную улыбку. Он смотрел на сестру с настоящим, неподдельным изумлением. Она не просто не отреклась от смертного. Она встала на его защиту. Публично. Перед всем советом.

— Ты понимаешь, что говоришь, дитя? — спросил старейшина, и в его голосе впервые появился какой-то оттенок, кроме холодности. Что-то вроде сожаления.

— Понимаю, — ответила Юки, и ее голос дрогнул. — Я понимаю, что обрекаю себя на вечное проклятие. Но отрицать это — значит осквернить то единственное чистое и настоящее, что было в моей жизни.

— Такова твоя воля, — произнес старейшина и откинулся на своем троне. — Мы выслушали обе стороны. Но слова — всего лишь слова. Они лгут. Они скрывают. Чтобы вынести приговор, мы должны узреть истину. Ту, что скрыта в ваших снах. В ваших воспоминаниях.

Он поднял руку, и его восемь теней-хвостов взметнулись за спиной, сливаясь в единую, огромную тень.

— Покажите нам. Покажите нам эту… «любовь».

Такэши почувствовал, как пол под ним поплыл. Своды зала закружились. Его схватила за виски невидимая сила и потащила куда-то вглубь, в самые потаенные уголки его сознания.

И зал увидел.

Воздух над центром зала задрожал и вспыхнул яркими, живыми картинами. Это были не просто образы. Это были чувства. Ощущения. Эмоции.

Они увидели первую встречу на поляне. Нежность в его глазах. Ее страх и любопытство. Ее ужасную, прекрасную истинную форму и его безоговорочное принятие. Они услышали его шепот: «Я хочу тебя. Всю».

Картина сменилась. Пещера. Их первый раз по взаимному желанию. Медленные, трепетные прикосновения. Его благоговение. Ее удивление от собственной уязвимости. Его поцелуи у оснований ее хвостов, от которых она теряла рассудок. Ее тихие стоны, ее дикие рыки наслаждения. Ее слезы на его коже.

Зал замер. Старейшины, бесстрастные и древние, смотрели на эти откровения с разными выражениями — от брезгливого отвращения до странного, непонятного интереса. Для них это было не просто совокупление. Это было таинство. Грязное, запретное, отвратительное, но от которого невозможно было оторвать глаз. Они видели не только сплетенные тела. Они видели, как сливаются их души. Как ее сила, дикая и неукротимая, обволакивает его, не ломая, а лаская. Как его человеческая, хрупкая нежность проникает в нее, смягчая ее одиночество.

Эротизм стал доказательством. Публичным, унизительным и непреложным.

Они видели все. Его боль от яда Киёмори. Ее жертву. Их прощание. Ее боль от «очищения» и ее странное, извращенное наслаждение от воспоминаний о нем.

Картины исчезли. В зале снова воцарилась тишина, теперь густая и тяжелая, как смола.

Такэши лежал на полу, обессиленный, униженный до самого основания. Его самая сокровенная жизнь была выставлена на обозрение этим холодным, бесчувственным существам.

Юки сидела, опустив голову. Ее плечи слегка вздрагивали.

Центральный старейшина медленно поднялся со своего трона. Его слепые глаза обвели зал.

— Мы видели. Мы узрели истину. Вина смертного… не столь очевидна. Он был ведом и совращен. Но его существование — это угроза. Напоминание. Искушение для других. Он должен быть стерт.

Он повернулся к Юки.

— Вина дочери нашего рода… доказана. Добровольное осквернение. Предательство традиций. Нарушение клятвы крови. Приговор неизменен.

Он произнес слова, холодные и тяжелые, как гробовые плиты:

— Они будут разлучены навеки. Юки, дочь небесной лисы, будет заключена в темницу под священной горой. Ее сила будет скована, а сердце — заморожено, дабы больше никогда не прельститься низменной страстью.

Его слепой взгляд упал на Такэши.

— Память смертного будет стерта. До основания. Он забудет ее имя, ее лицо, ее прикосновени. Он вернется в мир людей, к своей короткой, жалкой жизни, ничего не помня. И это будет милосердие.

Киёмори шагнул вперед из тени. Его глаза горели торжествующим огнем. Он склонился в почтительном поклоне.

— Позвольте мне, старейшины, привести приговор в исполнение. Я отведу сестру в ее новое пристанище. И я лично позабочусь о том, чтобы в сознании этого человека не осталось ни пылинки от нашего мира.

Путь в место забвения был долгим и безмолвным. Киёмори шел впереди, его фигура, обычно такая расслабленная и небрежная, сейчас была напряжена. Два темных хвоста были поджаты, а не лениво покачивались. Он вел Такэши по бесконечным, уходящим вглубь горы коридорам, высеченным в скале. Воздух здесь был сухим и мертвым, пахнущим пылью веков и застоявшейся магией.

Такэши шел, почти не чувствуя ног под собой. Приговор старейшин висел в его сознании тяжелым, ледяным гнетом. Забвение. Смерть при жизни. Он предпочел бы настоящую смерть. Мысль о том, что он забудет ее — ее глаза, ее голос, ее прикосновения, ту боль и то блаженство, что они разделили — была невыносима. Он был готов броситься на Киёмори, на стены, разбить голову о камни — лишь бы не допустить этого.

Но его тело не слушалось. Деревянные путы на запястьях все еще заберали его волю, оставляя лишь горькую покорность.

Киёмори остановился перед ничем не примечательным участком стены. Он положил на камень ладонь, и камень бесшумно отъехал в сторону, открывая небольшое круглое помещение. Внутри не было ничего, кроме гладкого каменного пола и слабого, призрачного свечения, исходящего от самих стен.

— Здесь, — произнес Киёмори, и его голос прозвучал глухо, отдаваясь эхом в крошечной комнате. — Здесь стирают прошлое. Без боли. Без сожалений. Ты просто… уснешь. А проснешься другим человеком.

Он повернулся к Такэши, чтобы втолкнуть его внутрь, и в этот момент Такэши увидел его глаза. В них не было привычной ярости, холодной насмешки или торжества. В них была сложная, мучительная смесь других чувств — глубокая, выстраданная тоска. И… зависть.

— Почему? — хрипло выдохнул Такэши, не в силах сдержаться. — Почему ты ненавидишь ее за то, что у нее хватило смелости выбрать то, что хочет она? А не то, что велит ваш проклятый род?

Киёмори замер. Его рука, уже протянутая к Такэши, опустилась. Он не ответил. Просто смотрел на него с этим невыносимым выражением на своем прекрасном, бесстрастном лице.

— Она счастлива, — продолжал Такэши, чувствуя, как отчаяние придает ему смелости. — С ней. Со мной. Мы были счастливы, пока ты не пришел и не отнял это. Разве тебе не знакомо это чувство? Или твое сердце действительно изо льда?

Киёмори молчал так долго, что Такэши уже подумал, что тот его просто проигнорирует. Но потом он тихо, беззвучно рассмеялся. Это был горький, пустой звук.

— Лед? — повторил он. — Нет, человечек. Не лед. Пепел.

Он отвернулся и прислонился к стене, глядя в пустоту коридора.

— Ты прав. Я знаю это чувство. Слишком хорошо знаю.

Он закрыл глаза, и его маска надменности на мгновение дрогнула, выдав неподдельную боль.

— Это было давно. Очень давно. Она была дочерью гончара. Хрупкая. Смешная. С морщинками у глаз, когда она смеялась. И с таким… жаром внутри. Таким ярким, коротким, как вспышка, жаром человеческой жизни. — Его голос стал тише, почти мечтательным. — Я думал, что могу быть осторожным. Что могу просто наблюдать. Но она увидела меня. Не маску, не лису. Меня. И я… я потерял голову.

Он открыл глаза и посмотрел на Такэши, и в его взгляде не было ничего лисьiego — лишь усталость тысячелетнего существа.

— Это длилось недолго. Год. Мгновение для меня. Вечность для нее. Старейшины узнали. Они не стали меня судить. Они просто… стерли ее. Стерли ее память обо мне. Выжгли меня из ее души, как выжгут занозу. Я пришел к ней, а она смотрела на меня пустыми глазами и спрашивала, не хочу ли я купить кувшин. — Его голос сорвался. — Она вышла замуж за другого. Родила детей. Умерла старой, счастливой женщиной. А я… я остался. С этим воспоминанием. С этой пустотой. С этой злобой на всех и вся.

Такэши слушал, и его ненависть к этому существу начала таять, уступая место леденящему ужасу и… жалости. Он смотрел не на могущественного кицунэ, а на такого же изгоя, как и он сам. На раба правил, который сломался сам и теперь ломает других.

— И вместо того, чтобы помочь Юки… спасти ее от своей участи… ты решил сделать так, чтобы она страдала так же, как и ты? — прошептал Такэши.

— Нет! — внезапно резко крикнул Киёмори, и его глаза вспыхнули старой яростью, но теперь Такэши видел, что под ней скрывалось. — Я пытался спасти ее! Спасти от этой боли! Лучше забыть, чем вечно тлеть от воспоминаний! Лучше подчиниться, чем быть сломленным, как я!

В этот момент сквозь толщу камня, сквозь мертвую магию этого места, прорезалось что-то острое и живое. Как тончайшая серебряная нить, обожженная болью. Это была она. Юки.

Ее отчаяние ворвалось в сознание Такэши не мыслью, а чистым ощущением. Физической болью, будто ему вонзили раскаленный нож в грудь. Ледяной холод одиночества, сковывающий конечности. И одновременно — жгучий, безудержный призыв. Зов, обращенный к нему одному. Не слова, а эмоции , крик души, тонущей во тьме.

И его тело отозвалось. Не как на угрозу, а как на ласку. Волна жара прокатилась по нему, отозвалась резкой, почти болезненной чувствительностью в каждом nerve. Это было сродни тому, как он реагировал на ее прикосновения, на самый пик наслаждения с ней. Его кожа загорелась, дыхание перехватило. И в этом странном, извращенном экстазе, рожденном от ее боли, он почувствовал прилив силы. Дремучие путы на его запястьях на мгновение ослабели, их магия дрогнула перед мощью этой противоестественной связи.

Он поднял голову и встретился взглядом с Киёмори. И понял, что тот тоже это чувствует. Его лицо исказилось гримасой боли и узнавания. Он чувствовал страдание сестры. И видел, как на это страдание отзывается ее смертный.

— Ты чувствуешь? — хрипло спросил Такэши, с трудом выпрямляясь. Деревянные путы трещали, не в силах сдержать newfound силу. — Ты чувствуешь ее боль? И как я ее чувствую? Это то, от чего ты бежал? Это то, что ты пытаешься уничтожить?

Киёмори не ответил. Он стоял, сжав кулаки, и смотрел на Такэши, а потом — в сторону, откуда исходил этот безмолвный крик. В его глазах шла борьба. Тысячелетняя привычка подчиняться. Горечь собственной потери. И внезапное, ослепительное понимание.

Он видел себя. Молодого, безумного, готового на все ради своей человеческой девушки. И он видел их — Юки и этого упрямого, готового на все смертного. Они не сломлены. Они борются. Даже сейчас, сквозь камень и боль, они тянутся друг к другу. Так, как он не посмел когда-то.

— Черт возьми, — тихо выругался он, и его плечи опали. Вся надменность, вся жестокость с него слетели, оставив лишь усталость и горькое сожаление. — В ад все это. В ад со всеми правилами, старейшинами и этой проклятой горой.

Он резко взмахнул рукой. Деревянные путы на руках Такэши разомкнулись и упали на пол, превратившись в труху.

— Иди, — коротко бросил Киёмори, не глядя на него.

Такэши замер, не веря своим глазам.

— Что?

— Я сказал, иди! — прошипел Киёмори, и в его глазах снова вспыхнул огонь, но на этот раз — отчаянный и яростный. — Она в цитадели слез, на самом нижнем уровне. Путь ведет вниз по главной лестнице, потом налево, через зал лунных арок. Охранников нет. Старейшины слишком уверены в своей победе. — Он отвернулся. — Тебя ждет только она и печати. С ними ты должен разобраться сам. Я… я не пойду с тобой. Я не могу.

Такэши, все еще не веря в происходящее, сделал шаг из каменной камеры забвения.

— Почему? Почему ты это делаешь?

Киёмори обернулся. И в его взгляде была та самая, неизбывная тоска, что Такэши видел несколько минут назад.

— Потому что я сломался тогда. Потому что я позволил им отнять у меня единственное, что имело значение. И я прожил тысячу лет в аду воспоминаний. — Он посмотрел прямо на Такэши. — Не повторяй мою ошибку, самурай. Иди и забери то, что твое. И будь прокляты все наши древние законы.

Сердце Такэши бешено колотилось, отдаваясь оглушительным стуком в висках. Каждый шаг по бесконечным, уходящим вниз ступеням был шагом в неизвестность. Указания Киёмори висели в его сознании единственной путеводной нитью в этом каменном лабиринте. «Главная лестница… налево… зал лунных арок…» Он двигался наощупь, прижимаясь к холодным, шершавым стенам, стараясь слиться с тенями. Воздух становился все тяжелее, насыщенным запахом влажного камня и горьковатым привкусом старой, спящей магии.

Охранников, как и предсказывал Киёмори, не было. Цитадель Слез, очевидно, считалась неприступной, а ее узники — безнадежно потерянными. Эта мысль заставляла его кровь стынуть в жилах. Что они с ней сделали?

Наконец лестница оборвалась, упираясь в длинный, низкий коридор. В конце его алел тусклый, зловещий свет. Такэши затаил дыхание и двинулся вперед.

Он вышел в круглый зал. В центре него, на полу, сложном из концентрических кругов, высеченных в камне, лежала она. Юки.

Он едва сдержал стон. Она была почти не узнаваема. Ее тело, обычно такое сильное и гибкое, было истощено до предела. Кожа, всегда отливавшая перламутром, была мертвенно-бледной, почти прозрачной. Ее прекрасные темные волосы растрепаны и лишены блеска. Но самое ужасное — это были ее хвосты. Девять великолепных хвостов, что были воплощением ее силы и красоты, теперь были похожи на блеклые, полупрозрачные призраки. Они лежали вокруг нее бесформенной массой, едва заметные, словно готовы были раствориться в воздухе вместе с ней.

Ее глаза были закрыты. Она не спала. Она просто угасала.

— Юки… — его голос сорвался на шепот, полный боли и ужаса.

Ее веки дрогнули. С невероятным усилием она приоткрыла их. В потухших, замутненных глазах не было ни понимания, ни надежды. Лишь пустота и бездонная усталость.

—Уходи… — прошептала она беззвучно, движением губ. — Призрак… опять…

Она приняла его за очередную галлюцинацию, порожденную заклятьями и одиночеством.

Такэши рухнул перед ней на колени, не в силах сдержать дрожь. Он протянул руку, боясь прикоснуться, боясь, что она рассыплется в прах от его прикосновения

— Это я… Это Такэши. Я пришел за тобой, — он говорил тихо, настойчиво, как заговаривая дикое, напуганное животное. — Я настоящий. Я здесь.

Его пальцы коснулись ее щеки. Кожа была холодной, как мрамор. Но при его прикосновении по ней пробежала легкая дрожь. Ее глаза медленно сфокусировались на нем. Пустота в них стала заполняться изумлением. Недоверием. А потом — слабым, едва тлеющим огоньком надежды.

— Невозможно… — выдохнула она. — Они… они должны были…

— Они ничего не смогли сделать, — перебил он ее, его голос окреп. — Ни они, ни твой брат. Никто. Ты говорила, что я твой. Значит, я ничей больше. Только твой. И я пришел за своим.

Слеза скатилась по ее исхудавшей щеке и упала на его руку. Она была обжигающе горячей.

Он наклонился и прикоснулся губами к ее губам. Это был не поцелуй страсти. Это было дыхание жизни. Глоток воды для умирающего в пустыне. Он вкладывал в него все — свою тоску, свою ярость, свою непоколебимую веру в нее.

И она ответила. Слабо, едва заметно. Ее губы шевельнулись под его губами. Ее рука, худая и легкая, как птичья косточка, дрожа, поднялась и коснулась его лица, как бы проверяя, не мираж ли он.

— Глупый… мой глупый самурай… — прошептала она, и в ее голосе послышался знакомый, любящий укор.

Он помог ей сесть. Ее тело было беспомощным и легким. Она не могла держаться самостоятельно. Печати, наложенные старейшинами, все еще держали ее, высасывая последние силы.

— Держись, — сказал он, оглядываясь вокруг в поисках выхода, слабости в барьере.

— Нет… — она слабо покачала головой. — Не… силой. Их магия… слишком сильна. Нужно… другое.

Она посмотрела на него, и в ее глазах светилось понимание. И решимость.

— Ты должен… отдать мне силу. Свою силу. Свою жизнь. Добровольно.

Он не колеблясь кивнул.

— Бери. Все, что есть. Все, что нужно.

— Это… больно. И опасно. Я могу… забрать слишком много.

— Я не боюсь.

Она медленно кивнула. Ее руки, холодные и слабые, обвили его шею. Он привлек ее к себе, чувствуя, как каждое ее ребро проступает под тонкой кожей.

Их второй секс в этих стенах был иной. Не яростной страстью, не трепетным исследованием. Это был ритуал. Танец двух стихий, пытающихся слиться в одну, чтобы выжить.

Он был донором, источником жизни. Он отдавал ей все — тепло своего тела, энергию своих мышц, пыл своей души. Каждое прикосновение было актом передачи силы. Каждый поцелуй — глотком живой воды для ее иссохшей сущности. Он чувствовал, как слабеет, как темнеет в глазах, но видел, как под его ладонями ее кожа постепенно теплеет, обретая живой перламутровый оттенок.

Она принимала его дар с благоговением и жадностью утопающего. Ее прозрачные, призрачные хвосты начали наливаться силой, обретая плоть, цвет, сияние. Они обвивались вокруг них, но на этот раз не сжимали в экстатическом порыве, а мягко ласкали, впитывая его энергию, передавая ей.

Он видел, как свет возвращается в ее глаза. Как ее дыхание становится глубже, ровнее. Как ее тело, худое и изможденное, наполняется силой, обретая прежние, богинные изгибы.

И тогда случилось обратное. Ее сущность, восстановленная, оживленная его жертвой, хлынула в него обратно. Но на этот раз это было не разрушительное, сметающее все на своем пути пламя. Это был целительный поток, лава, воссоздающая его изнутри. Она не ломала его волю, а вплеталась в нее. Не стирала его личность, а становилась ее частью.

Он чувствовал, как его усталость исчезает, сменяясь новой, незнакомой энергией. Его чувства обострились до предела. Он слышал биение ее сердца как эхо своего собственного, чувствовал вибрацию магии в камнях под собой, видел в темноте, как ясным днем.

Он был больше не просто человеком. Он был не просто ее рабом. Он стал ее продолжением. Ее отражением. Ее chosen one.

Когда они наконец разъединились, в темнице не было больше места тьме. Они оба светились изнутри мягким, серебристым светом. Хвосты Юки сияли во всей своей девятихвостой славе, пушистые и полные силы. Ее глаза горели знакомым золотым огнем, но теперь в них не было ни боли, ни отчаяния — лишь ясная, холодная решимость и безграничная любовь.

Она поднялась на ноги с прежней, хищной грацией и протянула ему руку. Ее прикосновение было твердым и уверенным.

— Теперь мы идем вместе.

Он взял ее руку и поднялся. Его тело было легким и сильным, как никогда прежде. Печати на полу потухли, их магия была сломлена силой их воссоединения.

Они вышли из цитадели Слез и поднялись по бесконечным лестницам наверх, к свободе. Их больше не скрывали. Они шли, излучая такую мощь, что самые темные уголки подземелья озарялись их прохождением.

И когда они наконец вышли на поверхность, под холодный, чистый воздух ночи и свет полной луны, их уже ждали.

Киёмори стоял впереди небольшой группы кицунэ. Их было человек десять. Молодые, с тремя-четырьмя хвостами. Их лица были не бесстрастными, как у старейшин, а напряженными и решительными. В их глазах горел огонь неповиновения.

Киёмори смотрел на сестру, на ее сияние, на ее мощь, вернувшуюся в удвоенном размере. Он смотрел на Такэши, который стоял рядом с ней не как раб, а как равный, как союзник, чье тело вибрировало нечеловеческой силой.

На лице Киёмори не было улыбки. Лишь мрачное удовлетворение.

— Я знал, что выйдешь. — Он бросил взгляд на своих спутников. — Они тоже знали. Они тоже устали от законов, что душат нас хуже любой тюрьмы.

Юки окинула взглядом маленький отряд, и на ее губах появилась легкая, холодная улыбка.

— Мало нас.

— Все великие перемены начинаются с малого, сестренка, — парировал Киёмори. — Старейшины уже знают. Они идут. — Он посмотрел на Такэши. — Готов ли ты, смертный, стать легендой? Или стать прахом?

Такэши обнажил свой меч. Лезвие зазвенело в ночной тишине, отражая лунный свет и внутреннее сияние его самого.

— Я готов защищать то, что мое.

Юки приняла свою истинную форму. Девять хвостов взметнулись за ее спиной, как знамена, сияя ослепительным серебром и рыжим. Воздух затрепетал от мощи.

Она встала спиной к Такэши, прикрывая его тыл. Он почувствовал ее спину своей спиной, ее силу — своей силой. Они были двумя половинками одного целого. Стихией, которую невозможно сдержать.

Из глубины леса, из-за деревьев, стали появляться тени. Много теней. Глаза, горящие холодным огнем. Силуэты с множеством хвостов. Старейшины и их верные слуги вышли на охоту.

Юки повернула голову, и ее губы почти коснулись его уха.

— Готов, самурай?

Такэши принял боевую стойку, его глаза не отрывались от надвигающейся тьмы.

— Всегда.

И охота началась.