Воздух в «Кафе де Флора» пах свежемолотым кофе, ванилью и чем-то неуловимо сладким, возможно, только что испеченными эклерами. Леонардо – Лео для друзей и просто Лео для самого себя – сидел за небольшим столиком у окна, уставившись в экран ноутбука. Код на мониторе расплывался в однообразную, серую массу. Очередной баг, очередная бессонная ночь, очередной выходной, принесенный в жертву бездушному серверу. Он потянулся за чашкой с остывшим американо, чувствуя, как тяжесть будней давит на плечи.

Он ненавидел эти дни, когда работа следовала за ним по пятам даже в единственное место, которое он считал своим убежищем. «Кафе де Флора» было новым, всего пару месяцев от роду, но уже стало для него точкой отсчета. Здесь пахло не офисным пылесосом и стрессом, а корицей и старой бумагой – стеллажи с книгами в стиле букинистического магазина тянулись вдоль стен, предлагая посетителям отвлечься от цифрового мира. Лео любил этот контраст: он, адепт кода и логики, искал вдохновения среди пожелтевших страниц и шелеста переплетов.

Вздохнув, он отпил глоток горькой жидкости и снова уткнулся в экран. Мир сузился до размеров монитора, наполненного тихим скрежетом мыслей. И в этот момент мир перевернулся.

Дверь в кафе открылась с мягким перезвоном колокольчика, впуская внутрь поток полуденного солнца и… ее.

Лео даже не поднял головы сразу. Сначала он просто почувствовал. Будто кто-то изменил атмосферное давление в комнате, сдвинул воздух, заставил его вибрировать на новой, незнакомой частоте. Его пальцы замерли над клавиатурой. И только тогда он посмотрел.

Она стояла у стойки, повернувшись к нему вполоборота, и свет из окна играл в ее волосах, создавая эффект сияющего ореола. Светлые, почти белоснежные волосы были заплетены в небрежную, но изящную косу, из которой выбивались отдельные пряди, казалось, светившиеся изнутри. Она была одета в платье цвета утренней зари – нежного, пастельно-розового, которое оттеняло фарфоровую белизну ее кожи. Платье было простого кроя, но сидело на ней с такой безупречной точностью, что казалось продолжением ее тела.

Лео застыл, забыв о багах, о кофе, о собственном имени. Он, обычный парень из IT, который последний раз ходил на свидание полгода назад и считал, что романтика – это удел поэтов и неудачников, вдруг ощутил в груди тупой, тяжелый удар. Это было необъяснимо. Глупо. И совершенно непреодолимо.

Девушка что-то сказала бариста, и ее губы, естественно-розовые, без яркой помады, сложились в мягкую улыбку. Лео смог оторвать от нее взгляд лишь для того, чтобы заметить книгу в ее руке. Старое издание, в кожаном переплете с потрепанными уголками – «Страдания юного Вертера» Гёте. Ирония судьбы, подумалось ему.

Она заплатила, взяла стакан с каким-то фруктовым смузи, развернулась и направилась к свободному столику неподалеку от него. И вот тогда это произошло.

Проходя мимо его стола, она на мгновение зацепилась взглядом за его ноутбук, и ее брови чуть приподнялись от легкого удивления, будто она не ожидала увидеть здесь кого-то за работой. Этот мимолетный контакт заставил Лео внутренне сжаться. Она отвела глаза, сделала шаг, и край ее платья задел ножку его стула. Резкое движение, неловкость от неожиданного взгляда – и книга выскользнула из ее пальцев.

Издание было тяжелым, оно с глухим стуком упало на деревянный пол, распахнувшись на середине, будто жалуясь на грубое обращение.

— Ой! — ее голос был именно таким, каким он его себе представлял: легким, мелодичным, с оттенком смущения. — Простите, я такая неловкая…

Лео действовал на чистом адреналине, не думая, повинуясь лишь первобытному инстинкту. Он резко отодвинулся от стола и наклонился, чтобы поднять книгу.

— Ничего страшного, — прозвучал его собственный голос, показавшийся ему чужим и скрипучим от долгого молчания. — Виноват я, растянулся тут на пол-кафе.

Они наклонились одновременно. Их головы едва не столкнулись. Он уловил ее аромат – свежесть хлопка, сладость цветущего миндаля и что-то неуловимое, чистое, как первый снег. Время замедлилось, растянулось, как карамель. Он протянул руку, его пальцы обхватили потертый кожаный переплет как раз в тот момент, когда ее тонкие, изящные пальцы с нежно-розовым маникюром потянулись к той же цели.

Они коснулись.

Ее кончики пальцев легли на его тыльную сторону ладони.

И мир взорвался.

Это была не метафора. Это был настоящий, физический разряд. Вспышка белого света за моими глазами, короткое, резкое жжение в точке соприкосновения, словно его ударило крошечной молнией. Лео непроизвольно дернул руку, едва не выронив книгу. Он поднял глаза и встретился с ее взглядом.

Боги.

Ее глаза. Он не заметил их сразу, с расстояния. Но теперь, с полметра, они были всем. Цвета чайной розы, лепестков пиона, нежного перламутра на рассвете. Не просто серые с розовым подтоном, нет. Это были полноценные, глубокие, сияющие розовые глаза. Он не видел ничего подобного никогда в жизни. В них читалась та же доля шока, что и в нем. Она тоже почувствовала этот разряд. Щеки ее залил нежный румянец, идеально сочетающийся с платьем.

— Простите, — снова выдохнула она, и ее пальцы отпрянули, будто обжегшись.

— Это… статическое электричество, — брякнул Лео первое, что пришло в его спутанную голову. — Ковер… сухой воздух… — Он чувствовал себя идиотом.

Его неуклюжая попытка объяснить произошедшее вызвала на ее лице новую улыбку, на этот раз менее смущенную и более заинтересованную. В уголках ее розовых глаз собрались лучики смешинок.

— Да, должно быть, так, — согласилась она, и в ее голосе послышались нотки игры.

Лео, наконец, поднял книгу и выпрямился, чувствуя себя громоздким медведем рядом с этим изящным созданием. Он протянул ей томик.

— Вам, кажется, нравится классика, — сказал он, желая проглотить собственный язык сразу после этой банальности.

Она взяла книгу, на этот раз стараясь избежать нового касания, но их пальцы снова едва соприкоснулись, и по его руке пробежала новая, уже знакомая волна мурашек.

— Спасибо. Да, можно сказать, что я нахожу утешение в чужих страданиях, — она снова улыбнулась, и в ее глазах плескалась бездонная глубина. — Меня зовут Амелия.

— Леонардо. Лео.

— Лео, — произнесла она его имя, и оно зазвучало как поэма. — Спасибо, что подняли моего «Вертера». Жаль, я не могу предложить вам в награду яблочный штрудель, как Гёте, но мой смузи еще нетронут.

Он рассмеялся, и напряжение немного спало. Они простояли так еще несколько секунд, молчание между ними стало не неловким, а заряженным, густым, как мед.

— Мне, пожалуй, пора, — наконец сказала Амелия, слегка кивнув в сторону своего столика. — Меня ждут.

Лео почувствовал острое, почти физическое разочарование.

— Конечно. Было приятно… познакомиться, Амелия.

— Взаимно, Лео.

Она повернулась и пошла к своему столику, ее розовое платье колыхалось вокруг стройных ног. Он не мог оторвать от нее взгляд, наблюдая, как она садится, кладет книгу на стол и делает небольшой глоток из стакана, ее розовые глаза на мгновение встретились с его взглядом, и в них промелькнуло что-то теплое, почти обещающее.

Лео медленно опустился на свой стул. Его сердце колотилось где-то в горле, а пальцы, коснувшиеся ее кожи, все еще горели. Он был полностью дезориентирован. Код на экране превратился в абсолютную абракадабру. Весь его мир, состоящий из логики, алгоритмов и четких последовательностей, только что был взорван одним розовым взглядом.

Он не знал, сколько просидел так, пытаясь прийти в себя. В конце концов, он с силой захлопнул ноутбук, не в силах больше делать вид, что что-то соображает. Он решил уходить. Перед тем как выйти, он бросил последний взгляд на ее стол.

Амелия смотрела в окно, ее профиль был задумчив и прекрасен. Она поднесла к уху телефон, и на ее губах играла та самая, чуть загадочная улыбка. Лео сжал ручку двери, все еще чувствуя на своей коже призрачное тепло ее прикосновения. Он вышел на улицу, слепой от внезапно нахлынувшего чувства, которого не мог ни понять, ни объяснить.

Он так и не узнал, что в тот самый момент, из окна черного седана, припаркованного через дорогу от кафе, за ним наблюдали.

Две пары глаз. Два абсолютно одинаковых по форме разреза, но дышащих совершенно разной энергией.

Одни – холодные, пронзительные, цвета спелой фиалки, полные любопытства, собственничества и колдовской глубины. Они сузились, оценивая его, сканируя каждое движение, каждый жест, с помощью которых он общался с их сестрой.

Другие – яркие, живые, цвета летнего неба, в которых плескались озорство, азарт и тень легкой, почти незаметной зависти. Эти глаза следили за его фигурой, удаляющейся по улице, с хищным, заинтересованным любопытством.

Их машина тихо тронулась с места и растворилась в потоке машин, оставив после себя лишь тишину. Игру только что начали. А Лео даже не подозревал, что стал в ней главным призом.

Неделя после встречи с Амелией пролетела в каком-то сюрреалистичном тумане. Лео ловил себя на том, что постоянно смотрит на тыльную сторону своей ладони, будто ожидая увидеть там застывший след от ее прикосновения, тот самый шрам от крошечной молнии. Он возвращался в «Кафе де Флора» каждый день, в одно и то же время, заказывал тот же остывающий американо и устраивался за тем же столом у окна. Но она больше не появлялась.

Его мир, обычно такой стабильный и предсказуемый, дал трещину. Код не компилировался, мысли путались, а образ девушки с розовыми глазами и светлыми волосами преследовал его во сне и наяву. Он пытался внушить себе: что это просто сильная симпатия, просто всплеск гормонов, просто реакция на красоту. Но рациональность разбивалась о воспоминание о том электрическом разряде, таком реальном и осязаемом. Он даже гуглил «статическое электричество сила разряда», пытаясь найти научное объяснение, которое позволило бы ему успокоиться. Не помогло.

В пятницу вечером его друг и коллега Марк, уставший от его затянувшейся хандры и ухода в себя, вломился в его квартиру с бутылкой текилы и ультиматумом.

— Все, хватит киснуть! — объявил он, ставя бутылку на стол прямо на стопку распечатанных спецификаций. — Ты превращаешься в призрака. В городе праздник, «Фестиваль Огней», все туда ломанутся. Мы идем.

Лео попытался было отнекиваться, ссылаясь на работу, на усталость, на свое полное отсутствие настроения толкаться в пьяной толпе. Но Марк был неумолим. Через час, слегка подшофе от пары стопок текилы «для настроения», Лео уже стоял на центральной площади города, оглушенный гомоном толпы, музыкой и ослепленный миллионами разноцветных огней.

Город и правда преобразился. Гирлянды были протянуты между деревьями и фонарными столбами, создавая сверкающий полог над головами гуляющих. На сцене играла какая-то этно-фолк группа, ритмичные удары барабанов отдавались в груди вибрацией. Пахло жареным миндалем, глинтвейном, сладкой ватой и людским возбуждением. Лео, всегда избегавший таких массовых сборищ, чувствовал себя чужим на этом празднике жизни. Он шел за Марком, который активно заигрывал с парой студенток, и чувствовал, как его голова раскалывается от шума.

— Я пойду куда-нибудь, где потише, — крикнул он Марку на ухо, продираясь сквозь толпу.

Тот лишь отмахнулся, уже полностью погрузившись в общение с новыми знакомыми. Лео повернул в сторону, надеясь найти хоть какой-то просвет, и пошел вдоль края площади, где толпа была чуть менее плотной. Он смотрел под ноги, на асфальт, испещренный тенями от гирлянд, думая только о том, как бы поскорее добраться до тихой боковой улочки и вызвать такси.

И в этот момент он врезался во что-то мягкое, упругое и пахнущее кожей и морозной свежестью.

— Ой, простите… — начал он автоматически, поднимая голову.

И замер.

Перед ним стояла она. И в то же время — не она.

Светлые, почти белые волосы, такие же, как у Амелии, но не заплетенные в нежную косу, а коротко и дерзко стриженные каре, которое развевалось на ветру хаотичными, острыми прядями. Лицо с такими же чертами — высокие скулы, прямой нос, — но на нем не было и тени задумчивой нежности. Вместо этого оно было оживлено хищной, озорной ухмылкой. И глаза… Боги, глаза. Не розовые, как утренний туман, а яркие, бездонные, цвета летнего неба после грозы. Синие. Ярко-голубые. И в них плескался такой заряд энергии, что по сравнению с ним тот разряд в кафе показался бы слабым разрядившимся аккумулятором.

Она была одета в облегающую голубую кожаную куртку, темные рваные джинсы и тяжелые ботинки на платформе. Через плечо была перекинута маленькая черная сумка-кроссбод. Она выглядела как порыв ветра, как вспышка света, как живое воплощение самого праздника.

— Ну, надо же, — сказала она, и ее голос был ниже, хриплее, полнее, чем у Амелии, в нем слышалось море и скрип снастей. — Кажется, ты меня сбил с ног. Придется отвечать.

Лео не мог вымолвить ни слова. Его мозг отчаянно пытался совместить два образа: тот, нежный и застенчивый, что жил в его памяти всю неделю, и этот — дерзкий, электрический, стоящий перед ним сейчас. Они были похожи как две капли воды и абсолютно противоположны.

— Вы… — выдавил он наконец. — Вы…

— Я? — она склонила голову набок, и короткие пряди волос упали на ее щеку. Ее голубые глаза смеялись над ним, над его замешательством. — Я в полном порядке, спасибо за заботу. А ты выглядишь так, будто только что видел привидение.

— Вы… ее сестра? — спросил Лео, наконец находя в себе силы сформулировать мысль.

Ее ухмылка стала еще шире, в ней появилось что-то знающее и плутовское.

— О! Так ты тот самый мальчик-программист из кафе. Тот, что ударил мою сестру током. Амелия говорила о тебе. Лео, да?

Он только кивнул, все еще не в состоянии прийти в себя. Она обошла его вокруг, оценивающим, откровенным взглядом.

— Ну, ничего так. Симпатичный. Немного зажатый, но это поправимо, — заключила она и вдруг резко схватила его за руку. Ее пальцы в кожаных перчатках без пальцев были сильными и цепкими. — Пошли!

— Куда? — растерянно спросил Лео, позволив себя тащить.

— На танцы, куда же еще! — она крикнула это через плечо, и ее голубые глаза сверкнули в свете гирлянд. — Ты же не для того пришел на праздник, чтобы хмуриться в сторонке, как школьник, которого не пустили на вечеринку?

Она не ждала ответа. Она уверенно вела его сквозь толпу, которая расступалась перед ее энергией, как перед тараном. Лео, оглушенный, сбитый с толку, парализованный этой внезапностью, мог только покорно следовать за ней. Его рука в ее руке горела, но это было другое тепло — не электрический шок, а ровный, мощный жар, исходивший от нее самой.

Она притащила его прямо в эпицентр танцующей толпы, туда, где ритм был самым громким, а тела двигались в такт мощным ударам баса. Музыка сменилась — теперь это был жесткий, чувственный электро-поп с навязчивым, проникающим внутрь битом.

— Вот тут! — объявила она, отпуская его руку.

И началось.

Она не просто стала танцевать рядом с ним. Она начала танцевать для него. С ним. Ее тело стало инструментом, языком, на котором она говорила с ним без слов.

Все ее движения были вызовом, соблазном, игрой. Она закрыла глаза, запрокинула голову, подставив шею мерцающим огням, и ее руки взметнулись вверх, пальцы раскинулись, будто ловя ритм прямо из воздуха. Затем ее бедра начали двигаться, описывая восьмерки, волны, круги — плавные, но невероятно точные и чувственные. Она пританцовывала вокруг него, как джинн, выпущенный из бутылки, ее голубая куртка мелькала то тут, то там, как крыло экзотической птицы.

Лео стоял, чувствуя себя деревянным, абсолютно неловким, пытаясь хоть как-то двигаться в такт, но его тело отказывалось слушаться. Он был программистом, а не танцором. Его стихия — тишина и код, а не этот вавилонский столпотворение звуков и тел.

Она заметила его скованность и ухмыльнулась, подойдя вплотную. Она взяла его руки и положила себе на талию. Через тонкую ткань ее топа он почувствовал тепло ее кожи, упругость мышц.

— Расслабься, — прошептала она ему на ухо, ее дыхание было горячим и пахло мятной жвачкой. — Просто почувствуй музыку. Она ведь внутри тебя. Прямо здесь.

Она провела рукой в перчатке по его груди, и Лео почувствовал, как по всему его телу пробежали мурашки. Его собственное тело начало отзываться на ее команды, на ее энергию. Он перестал думать. Он просто позволил ей вести себя.

Она прижалась к нему спиной, ее затылок оказался у него под подбородком. Она водила его руками по своему телу — по животу, по бедрам, и он ощущал каждый ее изгиб, каждое движение ее мышц под его пальцами. Ее ягодицы плотно прижимались к его паху, и он с ужасом и восторгом почувствовал, как у него мгновенно возникает мощная, недвусмысленная эрекция. Она не могла этого не почувствовать.

Она издала низкий, довольный смешок и, не оборачиваясь, прошептала:

— Вот видишь, не такой уж ты и деревянный.

Она повернулась к нему лицом. Их тела были так близко, что почти сливались в одно. Она смотрела на него снизу вверх своими бездонными голубыми глазами, полными обещаний и дерзости. Ее руки обвили его шею, пальцы вцепились в его волосы. Она двигала бедрами, синхронно с ним, имитируя самые откровенные, самые древние ритмы любви. Толпа вокруг них кричала, смеялась, танцевала, но для Лео все это слилось в один смазанный, шумный фон. Весь мир сузился до пространства между их двумя телами. Он чувствовал ее запах — кожу, морозный воздух, что-то сладкое, как жевательная резинка, и что-то дикое, неуловимое, как сам ветер.

Он был полностью во власти этого вихря, этой голубоглазой фурии. Его руки сами собой опустились на ее поясницу, прижимая ее еще ближе к себе. Он чувствовал, как теряет контроль, как животный инстинкт берет верх над разумом. Он наклонился, его губы оказались в сантиметрах от ее губ. Он видел, как она облизывается, готовясь к поцелую, ее глаза прикрылись, на губах застыла торжествующая улыбка.

И в этот самый момент музыка резко сменилась. Заиграла медленная, лирическая композиция. Заклинание было разрушено.

Она резко отстранилась, словно очнувшись. Ее голубые глаза снова стали насмешливыми и отстраненными.

— Ну вот, — сказала она, ее голос снова стал обычным, хотя и слегка срывался от быстрого дыхания. — Кажется, ты раскочегарился.

Лео стоял, тяжело дыша, с пылающим лицом и все еще дико колотившимся сердцем. Его тело протестовало против внезапной потери контакта.

— Как тебя зовут? — выдохнул он, понимая, что до сих пор не знает ее имени.

Она улыбнулась, и в этой улыбке была какая-то бесконечная удаль.

— Селина. Запомни это имя.

Она сделала шаг назад, растворяясь в толпе.

— Но ты можешь звать меня Сели. Если повезет.

И прежде чем он успел что-то сказать, что-то спросить, она стремительно приблизилась к нему, встала на цыпочки и крепко, влажно поцеловала его в щеку. Ее губы были мягкими и прохладными.

— Пока, программист! Не скучай! — крикнула она ему уже из толпы.

И исчезла. Словно ее и не было. Словно он все выдумал под воздействием текилы, громкой музыки и городских огней.

Лео остался стоять один посреди ревущей, веселящейся толпы. Щека, где прикоснулись ее губы, горела. Все тело было напряжено и возбуждено до предела. В ушах стоял гул, смешанный с отзвуками музыки. В ноздрях витал ее запах — кожи и мяты.

Он медленно поднял руку и прикоснулся пальцами к тому месту, где она его поцеловала. Он был абсолютно сбит с толку. Ошеломлен. Разорван на части. Неделю он провел в мечтах о нежной, романтичной Амелии с розовыми глазами. А теперь его всего за десять минут перевернула с ног на голову ее полная противоположность — дерзкая, необузданная Селина с глазами цвета бури.

Одна вселила в него тихую, сладкую тоску. Другая взорвала его кровь адреналином и похотью.

Он не знал, что чувствовать. Он не знал, чего хотеть. Он просто стоял там, смотря в ту сторону, где исчезло голубое видение, с диким, неконтролируемым возбуждением и с полной, абсолютной кашей в голове.

Где-то вдали кричали люди, взрывались фейерверки, окрашивая небо в яркие цвета. Но Лео уже ничего не видел и не слышал. Он был в ловушке. В ловушке, устроенной двумя лицами одной загадки. И он с содроганием понимал, что даже не видел еще третьего.

Прошло еще несколько дней, а смятение в душе Лео только усугублялось. Образы двух сестер — нежной Амелии и дикой Селины — сталкивались в его сознании, создавая вихрь противоречивых эмоций. Он чувствовал себя полем битвы, на котором сражались две армии: одна — тихих, романтичных фантазий, другая — грубых, животных инстинктов. Он пытался работать, но код упорно не складывался в логичные структуры, распадаясь на бессмысленные символы, будто зараженный его внутренним хаосом.

Повод отвлечься нашелся сам собой. У его младшей сестры, Лены, приближался день рождения. Лена была полной его противоположностью — яркой, увлекающейся, мистически настроенной натурой. Она коллекционировала кристаллы, верила в астрологию и энергетику планет. Выбор подарка для нее всегда был для Лео небольшой головоломкой, требующей погружения в непонятный ему эзотерический мир.

Вспомнив, что в старом городе, в одном из переулков, должен был быть небольшой магазинчик «Ларец Сириуса», он отправился туда, надеясь найти что-нибудь подходящее.

Переступив порог магазина, Лео почувствовал, как его накрывает волна странных, густых запахов: пачули, сандала, сушеных трав и воска от многочисленных свечей. Воздух был плотным, напоенным тишиной, нарушаемой лишь тихим перезвоном ветряных колокольчиков у двери и потрескиванием поленьев в небольшом камине в углу. Полки, заставленные камнями всех цветов и размеров, статуэтками божеств, свитками и книгами в потрепанных переплетах, казалось, поглощали сам свет из окон, создавая полумрак, полный тайн.

Лео почувствовал себя не в своей тарелке. Он, человек фактов и логики, оказался в сердце мира, построенного на вере и чувствах. Он неуверенно подошел к витрине с кристаллами, разглядывая таблички с названиями: аметист, цитрин, розовый кварц, лабрадорит. Он не понимал разницы и терялся в выборе.

— Вам нужна помощь? — раздался голос прямо за его спиной.

Лео вздрогнул и резко обернулся.

И мир снова перевернулся. В третий раз.

Перед ним стояла третья. Та же безупречная бледность кожи. Те же светлые, почти серебряные волосы, но на этот раз заплетенные в сложную, тугую прическу с несколькими тонкими косами, переплетавшимися на затылке. И снова — те же черты лица, но преображенные совершенно иным выражением. Не мягкой задумчивостью Амелии и не дерзкой насмешкой Селины. Это лицо было маской спокойного, бездонного всеведения. Оно было прекрасным и пугающим, как лицо древней богини или оракула.

Она была одета в длинное платье из тяжелого бархата цвета спелой фиалки. Платье было старинного кроя, с длинными рукавами и высоким воротником, и оно делало ее не земной девушкой, а существом из другого времени, другой реальности. И глаза… Лео уже не удивлялся. Он почти ожидал этого. Но на этот раз удар был сильнее. Ее глаза были цвета темного аметиста, густого фиалкового оттенка, почти черного в глубине, с крошечными золотистыми искорками вокруг зрачков. В них не было ни тепла, ни веселья. Был лишь гипнотический, пронизывающий до глубины души взгляд, который, казалось, видел не его лицо, а саму его сущность, все его потаенные мысли и страхи.

— Вы… — начал Лео, и его голос сорвался на шепот. — Вы тоже…

— Сестра? — закончила за него она. Ее губы, окрашенные в темно-вишневый, почти черный цвет, изогнулись в едва заметную, загадочную улыбку. Она не удивилась его вопросу. Казалось, она его ожидала. — Да. Я Виолетта. Старшая.

Она произнесла это с такой интонацией, будто «старшая» означало нечто гораздо большее, чем просто первенство в рождении на несколько минут. Это звучало как «высшая», «главная».

— Лео, — пробормотал он, чувствуя себя школьником перед строгим экзаменатором.

— Я знаю, — просто сказала Виолетта. Ее фиолетовые глаза скользнули по нему, оценивающе, изучающе. — Ты ищешь подарок. Не для себя. Для кого-то молодого. Женщины. Сестры?

Лео отшатнулся, будто его ударили.

— Как вы…?

— Энергия, — ответила она, как будто это объясняло абсолютно все. — Она говорит громче слов. Твоя энергия… беспокойная. Запутанная. В ней много огня. И страха.

Она повернулась и плавно, словно не касаясь ногами пола, двинулась вдоль стеллажа с кристаллами. Ее фиолетовое платье шуршало тяжелой тканью. Лео, загипнотизированный, последовал за ней.

— Твоя сестра… она ищет гармонии? Защиты? Или силы? — спросила Виолетта, проводя длинным пальцем с темным лаком по граням крупного аметиста.

— Я… я не знаю, — честно признался Лео. — Она просто верит в это. Коллекционирует камни.

— Ничто не «просто» так, Леонардо, — ее голос был низким, бархатным, как ее платье, и в нем вибрировала каждая буква его имени, заставляя его внутренне содрогнуться. — Камни — это проводники. Ключи. Они помогают нам услышать то, что мы забыли, будучи заключенными в плоть.

Она остановилась перед небольшим кристаллом нежного сиреневого цвета, который лежал на отдельном куске черного бархата.

— Лепидолит. Камень умиротворения и душевного равновесия. Он гасит хаотичные вибрации, успокаивает ум, прогоняет ночные кошмары. Он подходит тем, кто потерялся в лабиринте собственных мыслей.

Она посмотрела на него, и ее взгляд был настолько пронзительным, что Лео почувствовал, будто она только что прочитала его последние беспокойные ночи как открытую книгу.

— Да, — выдохнул он. — Это… это может быть хорошим выбором.

— Это не выбор, — поправила она его. — Это резонанс. Камень сам находит хозяина. Как и люди находят друг друга. По закону вибраций.

Она взяла кристалл в ладонь и протянула ему. Но вместо того чтобы просто отдать его, она внезапно, стремительным движением, схватила его свободную руку.

Прикосновение было шоком. Совершенно иным, чем у Амелии и Селины. Ее пальцы были удивительно длинными и тонкими, и на ощупь они были… разными. Одновременно ледяными и обжигающе горячими. Будто в них был заключен не body heat, а какая-то иная, потусторонняя энергия. Холод электрического разряда и жар вулканической лавы. От этого противоречия у него перехватило дыхание.

Она перевернула его руку ладонью вверх и прижала к ней холодный гладкий камень. Затем накрыла своей другой рукой, создавая странный, замкнутый круг: его рука, камень, ее руки.

— Закрой глаза, — скомандовала она, и в ее голосе не было места для возражений.

Лео повиновался. В полной темноте ощущения обострились до предела. Он чувствовал холод камня, ледяную и горячую хватку ее пальцев, пульсацию крови в своих запястьях. Ему почудилось, что сквозь камень в его ладонь действительно что-то проникает — странная, покалывающая вибрация, которая медленно поползла вверх по руке, к локтю, к плечу, наполняя его мурашками.

— Да… — прошептала Виолетта, и ее голос в темноте звучал как голос самого мрака. — Я чувствую это. В тебе бушует буря. Две противоположности разрывают тебя на части. Одна манит тишиной и нежностью, как лунный свет. Другая зовет в бурю, обещая забытье в страсти. Ты разрываешься между ними. Ты не знаешь, чего хочешь. Ты боишься сделать выбор.

Лео не мог издать ни звука. Она описывала его состояние с пугающей, сверхъестественной точностью. Это было невозможно. Необъяснимо.

— Ты ищешь простоты, — продолжал ее бархатный голос, вкрадчивый и гипнотизирующий. — Но судьба редко бывает простой, Леонардо. Ты вступил на путь, с которого уже не свернешь. Они — лишь две стороны одной медали. Но чтобы увидеть целое, нужно принять и свет, и тень.

Он почувствовал, как ее пальцы слегка сжали его руку.

— Будь осторожен. Игра, в которую ты ввязался, опасна. Страсть может сжечь, а нежность — утопить. Но есть и третья дорога… Самая темная. Самая сладкая. Та, что ведет в самые потаенные уголки души.

Она замолчала. Лео слышал только собственное бешеное сердцебиение и тихое потрескивание огня в камине. Вибрация в его руке усиливалась, становясь почти болезненной.

— Кто… кто вы? — с трудом выдохнул он, не открывая глаз.

— Проводник, — ответила она. — И предвестник. Твоя судьба переплетена с нашей. Это было решено давно. Тебе остается лишь пройти свой путь до конца.

Внезапно она убрала руки. Ощущение связи оборвалось так резко, что Лео пошатнулся и наконец открыл глаза. Он стоял, тяжело дыша, ладонь, где лежал кристалл, горела, будто к ней прикладывали раскаленный металл. Виолетта смотрела на него с тем же невозмутимым, всевидящим выражением.

— Лепидолит, — сказала она, как ни в чем не бывало, указывая на камень в его дрожащей руке. — Он поможет твоей сестре. И, возможно, напомнит тебе, что равновесие — это единственный способ не сгореть в том огне, что тебя окружает.

Лео молча кивнул, не в силах найти слов. Он судорожно сглотнул и потянулся за кошельком.

— Сколько я…?

— Плата не всегда выражается в деньгах, — прервала его она. — Ты уже заплатил. Энергией своего смятения. Ее здесь теперь много. Она послужит удобрением.

Он смотрел на нее, не понимая. Она улыбнулась своей загадочной улыбкой, в которой не было ни капли тепла.

— Иди, Леонардо. Обдумай то, что почувствовал.

Он, все еще ошеломленный, повернулся и побрел к выходу, сжимая в потной ладони гладкий прохладный камень. Его колени подкашивались.

— Лео, — окликнула она его у самой двери.

Он обернулся. Она стояла в центре залитого странным светом магазина, ее фиолетовое платье казалось черным в полумраке, и только глаза светились теми самыми аметистовыми огоньками.

— Мы встретимся вновь, — сказала она, и ее голос прозвучал как окончательный приговор. — Когда луна будет полной. Готовься.

Перезвон колокольчика над дверью показался ему зловещим похоронным звоном. Он вывалился на улицу, на свежий воздух, и прислонился к прохладной каменной стене, пытаясь перевести дух.

Солнце светило ярко, по улице сновали люди, слышались смех и гудки машин. Обычная жизнь. Но для Лео она уже никогда не будет обычной. Он смотрел на свой кулак, разжал его. Сиреневый кристалл лежал на его ладони, безмолвный свидетель того, что произошло. Его рука все еще тряслась от ее прикосновения, а в ушах стоял ее бархатный, пророческий голос.

«Две противоположности… третья дорога… самая темная… самая сладкая…»

Он понимал теперь, с кем имеет дело. Амелия была днем — светлой, ясной, но могущей ослепить. Селина была бурей — неистовой, сметающей все на своем пути. Но Виолетта… Виолетта была ночью. Бездной. Таинственной, непостижимой и бесконечно притягательной в своей пугающей глубине.

Он не просто встретил трех очаровательных сестер. Он столкнулся с силой, которую не мог ни понять, ни контролировать. Судьбой? Роком? Колдовством? Он не знал. Он знал лишь, что его затягивает в водоворот, и у него не было сил сопротивляться. Он с тоской посмотрел на свое отражение в витрине магазина — обычный парень в простой куртке и джинсах, с испуганными глазами.

Он сунул камень в карман и побрел прочь, не зная куда. Ощущение было такое, будто на него надели невидимые путы, концы которых держали три пары рук. И он с ужасом ждал, какая из них дернет первой, когда луна станет полной.

Следующие несколько дней сознание Лео напоминало зависшую программу, которая упорно выдает одну и ту же ошибку и не может завершить цикл. Он видел их повсюду. В бледной заре за окном ему мерещились розовые глаза Амелии. В пронзительной синеве небес — дерзкий смех Селины. А в глубоких сумерках, наступающих рано, таился фиалковый, всевидящий взгляд Виолетты.

Три лица. Три пары глаз, разных цветов, но одинаково пронзающих насквозь. Три прикосновения, оставивших на его коже нестираемые следы: один — нежный, как дуновение, другой — обжигающий, как пламя, третий — леденяще-горячий, как ток.

Он пытался логически осмыслить происходящее. Совпадение? Невозможно. Слишком уж идеально они входили в его жизнь, словно заранее распределив роли. Амелия — чтобы пробудить нежность. Селина — чтобы взорвать кровь. Виолетта — чтобы вселить мистический ужас и предопределенность. Они были как три части одного пазла, и он с ужасом понимал, что является тем самым недостающим четвертым элементом, который они пытаются захватить.

Его квартира, обычно такое надежное убежище, стала ему враждебна. Молчание давило, и в нем ему слышались то легкие шаги Амелии, то звонкий смех Селины, то бархатный голос Виолетты, вещающей о полной луне. Он не мог работать, не мог есть, не мог спать. Он был одержим. И самое страшное было то, что он не знал — кем именно. Которая из них занимала его мысли больше? Чье прикосновение он хотел повторить?

Ответ пришел сам собой, тихий и настойчивый, как первый весенний дождь. Среди всего этого хаоса, среди вихря страсти и мистики, его сердце искало тишины. Его тянуло туда, где все и началось. В «Кафе де Флора». К розовому платью, к старой книге, к тому первому, необъяснимому разряду, который теперь казался не шоком, а предвестником.

Он не надеялся ее встретить. Он просто шел туда, как заблудшая душа тянется к единственному знакомому свету. Ему нужен был тот запах кофе и старых книг, тот столик у окна, то ощущение, что было до. До того, как его мир раскололся на три части.

Войдя в кафе, он сразу же почувствовал легкое головокружение. Все было так же, как в тот день. Тот же бариста за стойкой, те же люди за ноутбуками, те же полки с книгами. Он медленно прошел к своему месту у окна и опустился на стул, чувствуя себя абсолютно опустошенным. Он не стал заказывать кофе. Он просто сидел и смотрел в окно, на прохожих, на серое нескоенное небо, по которому ползли тяжелые, низкие тучи.

И тогда он увидел ее отражение. Сначала оно было размытым, как мираж. Потом стало приобретать четкие очертания. Светлые волосы, заплетенные в ту самую небрежную косу. Нежное розовое платье, но другое — более теплое, из плотного трикотажа, с высоким воротником. Она стояла у стойки, получая свой стакан с смузи, и ее профиль был задумчив и спокоен.

Лео замер, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть видение. Он не оборачивался, следя за ней через отражение в стекле. Его сердце забилось часто-часто, но на этот раз не от паники, а от щемящей, болезненной надежды.

Она заплатила, повернулась и… их взгляды встретились в стекле. Она его увидела. Розовые глаза расширились от удивления, в них мелькнула легкая растерянность, а затем — та самая, узнаваемая теплота. Она медленно, будто не решаясь, направилась к его столику.

— Лео? — ее голос прозвучал тихо, как шелест страниц.

Он наконец обернулся и поднялся навстречу ей.

— Амелия. Привет.

— Я… я не думала, что ты тут бываешь так часто, — сказала она, слегка смущенно опуская глаза.

— Я тоже, — честно ответил он. И вдруг добавил, сам не зная зачем: — Я искал тебя.

Эти слова повисли между ними, насыщенные и значимые. Амелия покраснела, и румянец идеально лег на ее щеки, сливаясь с общим розовым фоном ее образа.

— Можно? — она кивнула на свободный стул напротив него.

— Конечно! — он поспешил убрать с него свою куртку.

Она присела, поставила стакан на стол и положила рядом книгу. На этот раз это был томик Рильке.

— «Дуинские элегии», — прочитал он вслух название. — Не слишком ли мрачно для такого дня?

— А разве день какой-то особенный? — спросила она, и в ее глазах заплясали любопытные искорки.

— Нет. Обычный. Серый. Скучный. До твоeго прихода, — он поймал себя на том, что говорит нехарактерные для него вещи, но остановиться уже не мог. Ее присутствие действовало на него как наркотик, снимая все зажимы и барьеры.

Она снова улыбнулась, и на этот раз улыбка была менее стеснительной.

— Рилке как раз о том, как найти красоту в обыденном. Даже в сером и скучном. Он считал, что ангелы являются нам не в сиянии, а в потрепанных вещах и тихих моментах.

— Ангелы? — переспросил Лео, и в его памяти всплыл образ Селины в голубой кожанке, больше похожей на бесенка, и Виолетты, которая была существом скорее демоническим, чем ангельским.

— Или демоны, — как будто прочитав его мысли, тихо сказала Амелия. — Это зависит от угла зрения. И от того, кто смотрит.

Они замолчали. Разговор пошел не по тому пути, куда он хотел его направить. Он хотел спросить о сестрах, о том, что происходит, но слова застревали в горле. Вместо этого он сказал:

— Мне нравится, как ты говоришь о книгах. У тебя есть… свой взгляд.

— А у тебя? — спросила она. — Ты же, наверное, больше любишь что-то конкретное? Техническую литературу? Твоя работа…

— Моя работа — это логика. Нули и единицы. Алгоритмы, — сказал он, смотря на свои руки. — А это… — он кивнул на книгу Рильке, — для меня как магия. Красивая, но непонятная.

— Maybe логика — это и есть магия, — заметила Амелия. — Ты создаешь что-то из ничего. Заставляешь машины жить и думать. Это же волшебство.

Он посмотрел на нее с удивлением. Никто и никогда — абсолютно никто — не говорил о его работе в таком ключе. Для всех это было скучно, заумно, неинтересно. А она видела в этом магию. В его груди что-то екнуло, теплое и болезненное.

— Спасибо, — пробормотал он. — Я никогда не думал об этом так.

Они говорили еще около часа. О книгах, о искусстве, о том, какие выставки сейчас проходят в городе, о плохих фильмах и о хорошем кофе. Лео ловил себя на том, что смеется, шутит, забыв о своем смятении. С ней было легко. Просто. Безопасно. Она не пыталась его соблазнить или запугать. Она просто была. И в этой простоте была ее невероятная сила.

За окном посветлело, и по стеклу забарабанили первые тяжелые капли дождя. Вскоре дождь усилился, превратившись в сплошную серую стену.

— Ой, — расстроенно прошептала Амелия, глядя на размытый пейзаж. — А я без зонтика.

— У меня есть, — немедленно предложил Лео. — Я провожу тебя.

Они вышли под навес у входа. Лео раскрыл большой черный зонт, и они шагнули под его купол, в свое маленькое, изолированное от мира пространство. Под ним пахло дождем, мокрым асфальтом и ее легкими духами — все теми же, цветочными и свежими.

Они шли медленно, не говоря ни слова. Их плечи иногда касались, и с каждым таким мимолетным прикосновением Лео чувствовал не электрический разряд, а мягкую, теплую волну спокойствия. Он украдкой смотрел на нее. Капли дождя запутались в ее ресницах, как крошечные бриллианты, а ее светлые волосы казались еще светлее на фоне хмурого дня.

Она вдруг остановилась возле небольшого сквера, где дождь омывал пышные клумбы с последними осенними цветами.

— Как красиво, — прошептала она. — Дождь словно стирает все лишнее, оставляя только суть. Все цвета становятся чище и громче.

Она закрыла глаза и подставила лицо под ветер, несущий брызги. И в этот момент она показалась ему самым хрупким и самым прекрасным существом на свете. Инстинктивно он обнял ее за плечи, притягивая к себе, под защиту зонта. Она не сопротивлялась. Она позволила ему притянуть себя, и ее голова мягко упала ему на плечо.

Он почувствовал вес ее головы, тепло ее щеки через ткань его куртки, ее дыхание. Его собственное дыхание перехватило. Он стоял, не двигаясь, боясь спугнуть этот момент. Мир сузился до шелеста дождя по ткани зонта, до ее запаха и до невероятного чувства правильности происходящего. Здесь, сейчас, с ней, все его смятение улеглось. Селина и Виолетта отступили, превратились в далекий, смутный шум.

— Лео? — тихо позвала она, не открывая глаз и не отрываясь от его плеча.

— Да?

— Ты такой… теплый.

Он не знал, что ответить. Он просто наклонил голову, и его щека коснулась ее волос. Они были такими же мягкими, какими он их себе представлял.

Она медленно подняла голову и посмотрела на него. Ее розовые глаза были огромными, чистыми и бездонными. В них не было ни дерзости Селины, ни мистической глубины Виолетты. В них была только тихая, вопрошающая нежность. И доверие. Полное и абсолютное.

Он не помнил, кто сделал первый шаг. Возможно, они начали двигаться навстречу друг другу одновременно, повинуясь одному и тому же беззвучному приказу. Его губы коснулись ее губ.

Это был не поцелуй страсти. Это было что-то другое. Медленное, робкое, исследующее прикосновение. Ее губы были прохладными от дождя и невероятно мягкими. Она ответила ему с той же осторожностью, с тем же трепетным любопытством. В нем не было жара, который обещала Селина, и гипнотической власти Виолетты. В нем была чистота. Тихая, щемящая радость узнавания. Как будто он наконец-то нашел то, что искал, даже не зная, что это существует.

Они разомкнулись, и Лео прижал ее лоб к своим губам, чувствуя, как дрожит все ее тело. И его собственное тоже.

— Амелия, — прошептал он. — Я…

— Я знаю, — перебила она его, и ее голос дрожал. — Со мной тоже это происходит. С самого начала.

Она сделала шаг назад, все еще держа его за руку. Дождь начал стихать, превращаясь в мелкую морось.

— Лео, я должна тебе кое-что сказать. То, что ты, наверное, уже и так понял.

Он молча смотрел на нее, предчувствуя.

— У меня есть две сестры, — выдохнула она, и в ее глазах появилась тень той самой тревоги, которую он видел в их первую встречу. — Мы… мы тройняшки. Мы очень разные. Но мы… — она запнулась, подбирая слова, — мы всегда вместе. Мы делим все на троих.

Она посмотрела на него прямо, и ее взгляд стал многозначительным, полным непроизнесенного предупреждения и какой-то неизбывной грусти.

— Все, Лео. Абсолютно все.

Эти слова повисли в влажном воздухе, прозвучав громче, чем шум дождя и машин. Они не были простым констатацией факта. Это был ключ. Ключ ко всему, что с ним происходило. И в то же время — замок. Замок на двери, за которой его ждало что-то, чего он боялся и желал одновременно.

«Делим все на троих».

Его кровь застыла в жилах. Он понял все. Их появление. Их интерес. Их разное, но одинаково интенсивное внимание. Он был не просто парнем, который им понравился. Он был… предметом. Трофеем. Тем, что они собирались поделить.

И его первый, нежный, робкий поцелуй с Амелией внезапно обрел горький, металлический привкус. Он был не началом чего-то прекрасного. Он был первым ходом в опасной игре, правил которой он не знал.

И глядя в ее розовые, полные искренности глаза, он с ужасом понял, что уже не может, да и не хочет остановиться.

После встречи с Амелией и ее многозначительного признания Лео погрузился в пучину еще большего смятения. Слова «мы делим все на троих» звенели в его ушах навязчивым, зловещим эхом. Он чувствовал себя не человеком, а вещью, яблоком раздора, которое три могущественные богини решили раскусить на части. Нежность Амелии, которую он так жаждал и которой так дорожил, теперь казалась частью общего плана, продуманной стратегии.

Его единственным спасением стал спортзал. Раньше он посещал его с переменным успехом, больше для галочки, чем из истинной страсти. Но теперь ему отчаянно нужно было физическое истощение. Ему нужно было загнать свое тело так, чтобы у мозга не осталось сил на анализ, на паранойю, на постоянное прокручивание в памяти трех пар глаз. Ему нужно было чувствовать жжение в мышцах, а не в душе.

Он выбрал время, когда зал был почти пуст — поздний вечер в середине недели. Несколько фанатичных качков у стойки, пара девушек на беговых дорожках, и все. Идеально. Он нацепил наушники, включил на полную громкость агрессивный электронный трек и набросился на тренажеры, как на заклятого врага.

Он выжимал из себя все соки. Жим лежа, тяга блока, приседы. Капли пота заливали глаза, мышцы горели огнем, дыхание сбивалось. Он концентрировался только на счете повторений, на работе мышц, на ритме музыки. На время это помогало. Мысли утихали, оставляя после себя лишь приятную, оглушающую пустоту.

Он уже заканчивал свою изматывающую программу, делая последние подходы на бицепс, когда почувствовал на себе пристальный взгляд. Он привык к тому, что на него иногда смотрят в зале — он был в хорошей форме, и его техника была отточенной. Но этот взгляд был другим. Он был… знакомым. И он буквально прожигал его кожу сквозь мокрую майку.

Лео опустил гантель и обернулся.

У стойки с напитками, непринужденно облокотившись на нее и попивая воду из прозрачной бутылки, стояла она. Селина.

На ней были облегающие лосины цвета морской волны и спортивный топ такого же ярко-голубого оттенка, как ее куртка на празднике. Ее серебристое каре было собрано в tiny хвостик, из которого выбивались острые, непослушные пряди. Ее лицо сияло от пота, и она смотрела на него с открытым, оценивающим интересом, словно он был самым любопытным экспонатом в музее. В ее голубых глазах плескался знакомый озорной огонек.

Лео замер, снова пойманный врасплох. Казалось, у этих сестер был радар на него. Он снял наушники, и в ушах повисла внезапная тишина, нарушаемая лишь стуком его собственного сердца.

— Ну надо же, какая встреча, — прокричала она через зал, ее голос легко преодолел расстояние, звонкий и насмешливый. — Программист качает железо! Мир точно рухнет.

Она оттолкнулась от стойки и пошла к нему, ее походка была такой же уверенной и развязной, как и на танцплощадке. Она обошла его вокруг, изучая его с ног до головы с видом опытного тренера.

— Техника ничего так, — заключила она, останавливаясь перед ним. — Но эффективность — на троечку. Ты слишком много энергии тратишь впустую. На ненужные движения. На лишние мысли.

Она ткнула пальцем ему в лоб. Ее прикосновение было горячим и влажным от пота.

— Вот отсюда идут все проблемы. Не можешь выключить голову, да?

Лео отшатнулся, но она лишь рассмеялась.

— Расслабься, я не кусаюсь. Если только не попросишь.

— Что ты здесь делаешь, Селина? — спросил он, стараясь, чтобы его голос звучал твердо, но получилось только уставше.

— Тренируюсь, а что еще? — она широко улыбнулась, показывая идеальные белые зубы. — В отличие от некоторых, я не халтурю. Вижу, ты застрял на бицепсах. Скучно. Давай-ка я покажу тебе кое-что поинтереснее.

— Я в принципе уже закончил, — попытался возразить он.

— Врешь, как сивый мерин, — парировала она. — Ты только начал. Начал убегать от себя. А я не дам. Пошли!

Она снова схватила его за руку — ее хватка была цепкой и сильной, как у скалолаза — и потащила его через весь зал к свободным весам. Лео, все еще ослабленный предыдущей нагрузкой и ошеломленный ее внезапным появлением, снова позволил себя вести.

Следующие сорок минут стали для него и пыткой, и наслаждением. Селина оказалась не просто подругой фитнеса. Она была гуру, тираном и вдохновителем в одном лице. Она заставила его делать суперсеты, дроп-сеты, упражнения, о которых он только читал в журналах. Она не давала ему ни секунды передышки, подбадривая его не ласковыми словами, а едкими, но точными замечаниями.

— Не виляй задницей! Жми пятками! Дыши, черт тебя дери, ты что, рыба на берегу? Давай, еще два, я знаю, что можешь! Не смотри на меня такими жалкими глазками, соберись!

И он собирался. Ее неистовая энергия, ее уверенность заряжали его. Он выжимал из себя такие вещи, о которых даже не подозревал. Он забыл обо всем: о Амелии, о Виолетте, о своем смятении. Был только он, железо и ее голос, который то ругал его, то хвалил с той же легкостью.

Они были мокрыми с головы до ног, их дыхание было тяжелым, а мышцы горели. И между ними висело то самое невысказанное, густое сексуальное напряжение, которое было на танцплощадке, но теперь оно было умножено на сто из-за близости их полуобнаженных, работающих тел, из-за запаха пота и разгоряченной кожи.

— Ну вот, — наконец сказала она, когда Лео буквально рухнул на скамью после последнего подхода. — Теперь ты похож на человека, а не на замученного офисного планктона. Молодец.

Она села рядом с ним, их бедра почти соприкасались. Она вытерла лицо полотенцем и протянула его ему. Он молча принял его, чувствуя, как по его телу пробегает новая дрожь — на этот раз не от усталости.

— Спасибо, — хрипло сказал он. — Это было… интенсивно.

— Еще не то будет, — многозначительно ухмыльнулась она. — Ты еле ноги волочишь. Надо бы растянуться как следует, а то завтра не встанешь.

— Я как-нибудь сам…

— Не выйдет. Ты себя пожалеешь. Я знаю вас, мужчин. Пошли в раздевалку, там есть место для стретчинга.

Она снова не оставила ему выбора. Раздевалка и правда была пуста. Свет был приглушенным, пахло хлоркой, мылом и паром. В углу лежали несколько матов. Селина указала на один из них.

— Ложись на спину.

Лео послушно лег, чувствуя, как ноют все мышцы его тела. Он закрыл глаза, наслаждаясь прохладой мата под спиной. И тогда он почувствовал, как ее руки легли на его бедро.

Он вздрогнул и открыл глаза. Она стояла на коленях рядом с ним, ее голубые глаза были темными и серьезными.

— Расслабься, — приказала она тихо. — Я просто помогу тебе растянуть квадрицепс.

Ее руки, сильные и уверенные, скользнули по его ноге, надавливая на мышцу, разминая зажатые узлы. Ее прикосновение было профессиональным, но в нем была и ласка, и что-то большее. Она наклонилась над ним, и он почувствовал ее запах — не просто пот, а что-то сладкое, фруктовое, возможно, гель для душа или шампунь.

— Вот так, — прошептала она, ее дыхание касалось его лица. — Глубоко вдохни. И выдохни.

Он повиновался. Ее пальцы продолжали свою работу, двигаясь все выше, к паху. Его кровь, еще не остывшая после тренировки, снова вспыхнула. Он чувствовал каждое прикосновение ее пальцев как раскаленную иглу.

— У тебя… у тебя очень умелые руки, — с трудом выдавил он.

— Я знаю, — просто ответила она, и ее губы изогнулись в хитрую улыбку.

Она сменила позицию, перекинув его ногу через свое плечо, и наклонилась еще ниже, чтобы растянуть его подколенное сухожилие. Ее лицо оказалось в сантиметрах от его. Ее голубые глаза смотрели прямо в его, в них не было ни тени насмешки, только чистая, неразбавленная жажда.

— Селина, — прошептал он, чувствуя, как теряет контроль.

— Тихо, — приказала она. — Никаких мыслей. Только тело. Только ощущения. Чувствуешь, как тянется? Чувствуешь тепло?

Он чувствовал. Он чувствовал, как ее руки скользят по его внутренней поверхности бедра, как ее тело изгибается над ним, как ее грудь почти касается его. Его собственное тело отзывалось на ее прикосновения с такой силой, что ему стало стыдно. Он пытался отодвинуться, но она сильнее надавила на его ногу.

— Не сопротивляйся, — ее голос стал низким, хриплым, соблазняющим. — Ты же хочешь этого. Хочешь с самого праздника. Я видела это в твоих глазах.

Она медленно, не отрывая от него взгляда, наклонилась и прижалась губами к его шее, чуть ниже уха. Ее поцелуй был влажным, горячим. Лео застонал, его руки сами собой вцепились в ее влажные от пота волосы.

— Сели… — простонал он.

— Да, — прошептала она ему в ухо, и ее язык обрисовал его мочку. — Именно так.

Ее рука, которая только что растягивала его мышцы, теперь скользнула вниз, к пояснице его спортивных штанов, и легла на его ягодицу, сжимая ее с силой, от которой у него перехватило дыхание. Другая рука двинулась вперед, к пряжке его пояса…

Внезапно снаружи, у входа в раздевалку, громко хлопнула дверь и послышались громкие мужские голоса и смех. Кто-то зашел.

Заклинание было разрушено.

Селина замерла на мгновение, ее тело напряглось. Затем она с молниеносной скоростью отстранилась от него, вскочила на ноги и отбежала на пару шагов. Ее лицо снова стало насмешливым и беззаботным, будто ничего и не произошло. Только ее глаза, темные и блестящие, выдавали ее возбуждение.

— Ну вот, вроде бы неплохо растянулся, — сказала она громко, так, чтобы было слышно newcomers. — Завтра болеть не будешь. Почти.

Лео лежал на мате, сгорая от стыда, разочарования и дикого, неудовлетворенного возбуждения. Он не мог пошевелиться, не мог встать. Он просто смотрел на нее, ненавидя ее в этот момент за ее самообладание.

Новые посетители шумно разошлись по своим шкафчикам, не обращая на них внимания.

Селина подошла к нему, наклонилась так, что ее губы снова оказались у его уха, и прошептала тихо, так, чтобы слышал только он:

— Жаль, что нас прервали. Было бы жарко. В следующий раз договорим, обещаю.

Она выпрямилась, взяла свое полотенце и бутылку с водой.

— Пока, программист! Не забывай дышать! — крикнула она уже на ходу и выскользнула из раздевалки, оставив его лежать на полу одного.

Лео закрыл глаза, слыша, как его сердце колотится о ребра. Его тело горело. Его штаны стали тесны в одной конкретной области. Он был унижен, возбужден, сбит с толку и зол. Но больше всего — он был пленен.

Она снова это сделала. Взорвала его, поиграла с ним и ушла, оставив его в состоянии полного и абсолютного хаоса. И самое ужасное было то, что часть его — та самая, животная, низменная часть — уже ждала этого «следующего раза».

После ухода Селины Лео еще долго лежал на холодном полу раздевалки, пытаясь привести в порядок дыхание и мысли. Тело ныло от непривычной нагрузки, но куда сильнее ныло иное — смущение, злость и неутоленное желание, которое пульсировало в нем горячей, навязчивой волной. Он с трудом поднялся, доплелся до душа и стоял под ледяными струями, пока дрожь в коленях не прошла и жар в крови не сменился леденящим оцепенением.

Домой он вернулся опустошенным. Физическая усталость валила с ног, но мозг отказывался отключаться. Перед ним стояли три лица: нежное и преданное Амелии, дерзкое и насмешливое Селины, и… загадочное, всевидящее Виолетты. Ее слова о полной луне и третьей дороге звенели в ушах навязчивым, зловещим звоном. Он поймал себя на том, что смотрит в окно, на тонкий серп месяца в ночном небе, и с облегчением отмечает, что до полнолуния еще далеко.

Он рухнул на кровать, не раздеваясь, и почти мгновенно провалился в тяжелый, беспокойный сон.

Ему снились кошмары. Бег по лабиринту, стены которого были сложены из книг, а с потолка свисали гирлянды, осыпавшие его искрами. За ним гнались три пары глаз — розовые, голубые и фиолетовые. Он бежал, спотыкаясь, и понимал, что не может выбрать, в какой из трех одинаковых проходов свернуть. А сзади настигал бархатный, гипнотизирующий голос: «Выбирай, Леонардо… Выбирай…»

Он проснулся от резкого, пронзительного звука. Сначала он подумал, что это звонок в дверь, и сердце его бешено заколотилось. Но в квартире стояла мертвая тишина. Звонок не повторился. Лео прислушался. Тикают часы. Шумит холодильник. Где-то на улице проехала машина.

И тогда он понял. Звонок был не снаружи. Он был у него в голове. Тонкий, высокий, как зов далекой звезды, он все еще вибрировал где-то в глубине его сознания.

Он сел на кровати, потирая виски. Сон сразу же улетучился, оставив после себя чувство тревоги и странной пустоты. В квартире было холодно. Он потянулся к телефону, чтобы посмотреть время — три часа ночи.

И в этот момент он ее почувствовал.

Он не видел ее, не слышал. Он просто знал, что он не один. В воздухе витало присутствие. Тяжелое, плотное, пахнущее озоном после грозы и чем-то сладким, удушающим, как запах увядающих фиалок. Волосы на его затылке зашевелились.

— Кто здесь? — хрипло спросил он, вглядываясь в темноту спальни.

Из гостиной донесся мягкий, бархатный звук. Словно кто-то провел рукой по обивке его дивана.

Лео встал, сердце колотилось где-то в горле. Он медленно, крадучись, двинулся к двери в гостиную и заглянул внутрь.

Луны не было, и комната тонула во мраке. Но в нем, словно призрак, стояла высокая, худая фигура. Он не видел лица, только силуэт и бледное пятно рук, сложенных на груди.

— Не бойся, Леонардо, — прозвучал тот самый голос из его кошмаров. Низкий, бархатный, проникающий прямо в кости. — Это только я.

Он щелкнул выключателем. Свет бра с теплым желтым светом залил комнату.

Виолетта стояла посреди его гостиной, как будто всегда была ее частью. На ней было длинное платье из тонкого черного шифона, которое струилось по ее телу, словно живая тень. Ее серебряные волосы были распущены и спадали на плечи тяжелыми, блестящими волнами. И ее фиалковые глаза, огромные и бездонные, смотрели на него без всякого выражения, просто впитывая его испуг, его смятение, его незащищенность.

— Как ты… как ты вошла? — выдавил он, отступая к косяку двери.

— Двери — условность для тех, кто не умеет чувствовать энергии, — ответила она, не двигаясь с места. Ее губы, окрашенные в темный, почти черный цвет, едва шевелились. — Я почувствовала твою тоску. Она витала в воздухе, как густой дым. Она звала меня. Разве ты не звал?

— Нет! — почти крикнул он. — Я не звал! Уходи!

Она покачала головой, и в ее волосах поиграли блики света.

— Лжешь. Ты звал. Не словами, конечно. Твоя душа кричала от смятения. Она металась между нежностью и страстью, не зная, куда бежать. Ты застрял на распутье. А я… я пришла указать тебе путь.

Она сделала шаг вперед. Лео инстинктивно отпрянул в спальню.

— Не подходи ко мне.

— Почему? — ее голос стал тише, но от этого только опаснее. — Ты боишься меня? Или боишься того, что почувствуешь?

— Я не хочу ничего чувствовать! Я хочу, чтобы вы все отстали от меня!

Она была уже в дверном проеме, отделявшем гостиную от спальни. Она казалась выше, чем он помнил. Ее фиолетовые глаза светились в полумраке.

— Слишком поздно, Леонардо. Ты уже в паутине. Чем больше ты бьешься, тем сильнее запутываешься. Расслабься. Прими это.

Она подняла руку и медленно, так медленно, потянулась к его лицу. Он замер, парализованный, как кролик перед удавом. Ее длинные, холодные пальцы коснулись его щеки.

Прикосновение было таким же, как в магазине — ледяным и обжигающим одновременно. По его коже побежали мурашки. Он почувствовал сладковатый, дурманящий запах ее духов — теперь он узнал в нем белладонну, черную лилию и темный шоколад.

— Видишь? — прошептала она. — Ты не отталкиваешь меня. Твое тело знает правду. Оно жаждет меня. Так же, как жаждет их. Но только я могу дать тебе то, что тебе нужно по-настоящему.

— Что? — выдохнул он, не в силах оторвать взгляд от ее губ.

— Забвение, — сказала она, и ее пальцы скользнули к его вискам. — Я научу тебя не чувствовать. Не думать. Только быть. Только брать и отдавать. Я сниму с тебя этот груз ответственности, этот ужас выбора. Я возьму все на себя.

Ее слова были как яд, медленно проникающий в его сознание. Они находили отклик в самой измученной части его души. Да, он хотел забыться. Хотел, чтобы кто-то другой принял решение за него. Хотел перестать метаться.

— Доверься мне, — загипнотизировала она, приближая свое лицо к его. Ее фиалковые глаза были так близко, что он видел в них свое искаженное отражение. — Откройся мне.

И он открылся.

Его губы сами собой разомкнулись в беззвучном стоне, когда ее рот накрыл его.

Это был не поцелуй. Это было нападение. Поглощение. Ее губы были холодными, но внутри ее рта пылал адский огонь. Она впилась в него с яростной, ненасытной жадностью, ее язык проник в него, властный и требовательный, выжигая изнутри все мысли, все страхи, все воспоминания. В нем не было нежности Амелии или игривой страсти Селины. В этом была чистая, концентрированная похоть, замешанная на магии и темной силе.

Лео попытался сопротивляться, упереться руками в ее плечи, оттолкнуть ее. Но его тело его не слушалось. Оно отвечало ей с той же дикой, животной силой. Он вцепился в нее, в тонкий шифон ее платья, чувствуя под тканью ее худое, сильное тело. Он отвечал на ее поцелуй с яростью загнанного зверя, который наконец обернулся против своих преследователей.

Она оторвалась от его губ, ее дыхание было тяжелым, а на ее обычно бесстрастном лице играли багровые тени страсти.

— Да, — прошипела она. — Вот так. Перестань бороться. Отдайся мне.

Она с силой прижала его к косяку двери, ее тело вжалось в его, и он почувствовал каждую ее кость, каждую мышцу. Ее руки запутались в его волосах, оттягивая его голову назад, обнажая горло. Она приникла губами к его шее, и ее зубы больно впились в кожу, оставляя cледы, которые завтра превратятся в синяки. Он застонал, его руки скользнули вниз, сжимая ее узкие бедра, прижимая ее еще ближе, чувствуя, как она вся дрожит от напряжения.

— Хочу тебя, — прошептал он в ее серебряные волосы, и это была правда. В этот момент он хотел только ее. Только эту тьму, только это забвение.

— Тогда возьми, — бросила она вызов, и в ее глазах вспыхнули те самые золотистые искорки.

Она оттолкнулась от него, схватила его за руку и потащила за собой к кровати. Ее движения были резкими, уверенными. Она была охотником, и он — ее добычей, которая наконец-то перестала убегать.

У кровати она развернулась к нему. Ее фиалковые глаза пылали.

— Разденься.

Он повиновался, его пальцы дрожали, когда он стаскивал с себя майку, стягивал штаны. Она наблюдала, не двигаясь, оценивающе, как смотрела на кристаллы в своем магазине. Когда он остался совсем голым, сгорая от стыда и желания, она медленно подошла.

— Ложись, — скомандовала она.

Он рухнул на спину на простыни. Она поднялась на кровать и опустилась на него сверху, оседлав его, ее черное платье окутало его, как крылья ночной птицы. Она сидела на нем, выпрямившись, и смотрела на него свысока, и он чувствовал себя абсолютно подвластным, абсолютно побежденным.

— Ты мой, — заявила она, и это не было вопросом. Это был факт.

Она наклонилась и снова поцеловала его, и этот поцелуй был еще более яростным, еще более всепоглощающим. Ее руки скользили по его телу — не лаская, а помечая, присваивая. Она царапала его ногтями, кусала его губы, ее волосы падали на его лицо, как серебряная завеса.

Он пытался потрогать ее грудь, но она ловила его руки и прижимала к кровати над его головой, демонстрируя свою силу, свое превосходство. Она доминировала над ним полностью, контролируя каждый его вздох, каждый стон.

— Ничего не делай, — приказала она ему на ухо, ее голос был низким и хриплым. — Ни о чем не думай. Просто чувствуй.

Она освободила его руки, но он уже не пытался сопротивляться. Он лежал, покорный, отдаваясь ей, ее прикосновениям, ее поцелуям, ее воле. Она сбросила с себя платье, и он увидел ее тело — бледное, худое, с острыми ключицами и маленькой, но упругой грудью. Она была как мраморная статуя, ожившая темной магией.

Она взяла его в руки, и ее прикосновение заставило его взвыть. Оно было таким же, как и все в ней — ледяным и обжигающим, болезненным и невыносимо сладостным. Она не торопилась, исследуя его, доводя до края и оттягивая обратно, наслаждаясь его беспомощностью, его стонами, его мольбами.

— Прошу… — простонал он, уже не зная, чего он просит — остановиться или продолжить.

— Я знаю, — прошептала она. — Я знаю.

И она приняла его в себя. Резко, без предупреждения, поглощая его всю свою глубину. Лео вскрикнул, его тело выгнулось. Ее внутренности были тугими и холодными, как пещера, заполненная льдом, но внутри них пылал тот же адский огонь.

Она начала двигаться. Ее ритм был неистовым, древним, как сам ритуал. Она rode его, как дикую лошадь, которую нужно было укротить, ее голова была запрокинута, глаза закрыты, на лице застыла маска экстатического транса. Ее руки лежали на его груди, и ему казалось, что она вырывает из него сердце, выжимает из него всю душу, всю волю, оставляя лишь пустую оболочку, наполненную невыносимым наслаждением.

Он не мог больше держаться. Его руки впились в ее бедра, он попытался перевернуть ее, чтобы взять верх, чтобы хоть что-то контролировать. Но она лишь сильнее впилась в него ногтями, пригвоздив его к кровати.

— Нет, — прошипела она, не открывая глаз, не сбивая ритма. — Ты ничто. Ты просто сосуд. Принимай.

И он принял. Он отпустил последние остатки контроля, отдался ей полностью, позволил этой темной волне накрыть себя с головой. Его сознание помутилось, перед глазами поплыли фиолетовые и золотые круги. Он кричал, но не слышал собственного крика. Он был вне себя, вне времени, вне пространства.

Его оргазм был не взрывом, а падением в бездну. Долгим, бесконечным, всепоглощающим падением, во время которого его душа отделялась от тела и растворялась в темноте, что звалась Виолеттой.

Когда он пришел в себя, то понял, что лежит один. Комната была заполнена предрассветным серым светом. Он был укрыт одеялом. Его тело болело так, будто его переехал каток. На шее, на груди, на бедрах были красные полосы от ее ногтей и темные следы от ее зубов.

Он повернул голову. Рядом на подушке лежал один-единственный волосок — длинный, серебристый. И в воздухе все еще витал сладкий, удушливый аромат увядающих фиалок и черной лилии.

Лео лежал неподвижно, пытаясь осмыслить произошедшее. Его тело помнило всё: каждое прикосновение, каждую боль, каждую вспышку нечеловеческого наслаждения. Но его разум отказывался верить. Это было похоже на сон. На кошмар. На ритуал.

Он был опустошен. Выпотрошен. Из него выжали все эмоции, все мысли, оставив лишь густое, липкое ощущение вины и животный ужас. Виолетта не просто занялась с ним сексом. Она его провела через что-то. Она что-то с ним сделала. Она взяла то, что хотела, и исчезла, оставив его разбитым и абсолютно одиноким в предрассветной тишине.

Он закрыл глаза, и перед ним снова встало ее лицо в момент экстаза — прекрасное, безжалостное и абсолютно чуждое. Она сказала, что он ее. И теперь он с ужасом понимал, что это была не метафора.

Где-то вдали прокричал петух, возвещая о новом дне. Но для Лео ночь еще не закончилась. Она только началась. И он знал, что это была ее ночь.

Пробуждение было медленным и сладким. Лео сначала почувствовал тепло на своем лице — последние лучи заходящего солнца, пробивавшиеся сквозь листву. Потом он ощутил вес на своей груди — голову Амелии, все еще тяжелую и безмятежную во сне. Ее дыхание было ровным и теплым, а запах ее волн — свежим, как утренний ветерок. Он не двигался, боясь разрушить этот хрупкий, идеальный момент. Впервые за долгое время в его душе было тихо. Смятение, страх, похоть — все отступило, уступив место простому, мирному счастью.

Он не знал, сколько времени прошло. Может, минут двадцать, может, час. Но идиллию нарушил резкий, агрессивный звук, ворвавшийся в тишину парка как нож. Рев мотоциклетного двигателя. Громкий, нарочитый, он приближался, рос, заполняя собой все пространство.

Лео почувствовал, как вздрогнула Амелия. Она проснулась и подняла голову, ее розовые глаза были мутными от сна и полными внезапной тревоги.

— Что это? — прошептала она.

Рев мотора стих прямо за спиной у них, сменившись на низкое, угрожающее урчание. Лео поднялся на локоть и обернулся.

На аллее, разметав ногами опавшие листья, стоял мощный спортбайк цвета электрик блю. И на нем, в своей голубой кожаной куртке, в залитых солнцем джинсах и с зеркальным шлемом на колене, сидела Селина. Она была обращена к ним лицом, и даже сквозь затемненное стекло шлема Лео чувствовал ее насмешливый, ревнивый, яростный взгляд.

— Селена, — тихо, с испугом выдохнула Амелия, инстинктивно прижимаясь к Лео.

Селина медленно, с театральной небрежностью, сняла шлем. Ее серебряное каре взъерошилось на ветру. Ее голубые глаза были холодными, как айсберги.

— Ну что, милые мои, — прокричала она, ее голос резал воздух, как стекло. — Хорошо устроились? Романтичный пикничок? Стишки друг дружке читаете?

— Оставь нас, Селина, — сказала Амелия, и ее голос дрожал, но в нем прозвучала несвойственная ей твердость. — Пожалуйста.

— Оставить? — Селина фальшиво рассмеялась. — Да я только начинаю! Мне кажется, наш общий друг здесь немного заскучал в твоей милой, но предсказуемой компании. Не так ли, программист?

Лео молчал. Он чувствовал, как его только что обретенный покой рушится, разбиваясь о ее дерзкую, неистовую энергию. И к своему ужасу, он чувствовал и другое — знакомый толчок возбуждения при виде ее. Его тело, преданное Амелией, предавало его снова.

— Он никуда с тобой не поедет, — сказала Амелия, садясь и обнимая колени, как бы пытаясь стать меньше, незаметнее.

— О, я не спрашиваю, — ухмыльнулась Селина. Она посмотрела прямо на Лео. Ее взгляд был гипнотическим, полным вызова и обещания дикой, запретной свободы. — Он сам захочет. Всегда хочет. Правда, Лео?

Лео смотрел на нее. На Амелию. На ее испуганное, прекрасное лицо. На Селину — на ее яростную, опасную красоту. Он чувствовал разрыв внутри себя. Он хотел остаться здесь, в этом тихом, безопасном мире Амелии. Но его тянуло туда — в вихрь скорости и страсти, который олицетворяла Селина.

— Лео, не надо, — умоляюще прошептала Амелия, кладя руку ему на руку.

Но было уже поздно. Его внутренняя борьба была проиграна еще до начала. Он медленно, почти против своей воли, поднялся на ноги.

— Лео! — в голосе Амелии прозвучало отчаяние.

— Я… я ненадолго, — глупо пробормотал он, даже сам не веря в то, что говорит.

Селина торжествующе усмехнулась и швырнула ему в руки второй шлем.

— Садись, красавчик. Покажу тебе, что такое настоящая скорость.

Он надел шлем, не глядя на Амелию. Он не мог вынести выражения ее лица. Он уселся позади Селины, обняв ее за талию. Его пальцы впились в жесткую кожу ее куртки.

— Крепче держись! — крикнула она ему через плечо, и он почувствовал, как ее тело содрогнулось от смеха.

Мотоцикл рванул с места так резко, что его чуть не сбросило назад. Он вцепился в Селину изо всех сил, чувствуя, как под ним работают стальные мускулы машины и как в такт им движутся мышцы ее спины и живота. Ветер свистел в ушах, дома, деревья, люди сливались в одно цветное пятно. Скорость была ошеломляющей, опьяняющей, пугающей. Это был полный побег. Побег от себя, от выбора, от тихого голоса разума, который кричал ему, что он совершает ужасную ошибку.

Он не знал, куда они едут. Он просто закрыл глаза и отдался на волю этой голубоглазой фурии, несущей его в никуда.

Очнулся он от того, что мотоцикл резко затормозил, подняв тучи белой пыли. Они были на пустынном пляже. Солнце уже почти скрылось за линией горизонта, окрашивая небо и воду в кроваво-багровые и глубокие фиолетовые тона. Волны с грохотом накатывали на берег, а ветер гудел в ушах, неся с собой соленые брызги.

Селина заглушила двигатель, и наступила оглушительная тишина, нарушаемая только рокотом океана.

— Ну что? — она сняла шлем и тряхнула головой, распуская короткие пряди. — Как тебе мой способ проветрить голову?

Лео молча слез с мотоцикла. Его ноги подкашивались, адреналин все еще пульсировал в крови. Он снял шлем и глубоко вдохнул соленый воздух.

— Зачем ты привезла меня сюда, Селина? — спросил он, наконец посмотрев на нее.

Она соскочила с мотоцикла и подошла к нему вплотную. Ее голубые глаза блестели в сумерках, как у хищной кошки.

— Почему, по-твоему? Чтобы собирать ракушки? Я видела, как ты с ней. Мило. Сладко. Тошнотворно. Ты что, совсем бабулькой стал? Тебе нужно встряхнуться, программист. И я знаю, как это сделать.

— Я не хочу встряхиваться, — слабо попытался он сопротивляться.

— Врешь, — она ухмыльнулась. — Ты уже взбудоражен. Я чувствую это. Ты всегда этого хочешь. Просто боишься в этом признаться.

Она резко дернула за молнию своей куртки и сбросила ее на песок. Потом стянула облегающий топ, оставшись в одном только черном спортивном лифе. Ее тело было гибким, сильным, загорелым. На ее руке красовалась татуировка — стилизованная морская волна.

— Океан зовет, — заявила она и, схватив его за руку, потащила к воде.

— Селина, нет, холодно! — попытался он упираться, но она была невероятно сильной.

— Не бойся, согреемся! — она рассмеялась, и ее смех потонул в шуме волн.

Она втащила его в ледяную воду. Волны обрушивались на них, заливая лица, ослепляя соленой водой. Лео кричал от шока и неожиданного восторга. Она смеялась, брызгалась, пыталась его окунуть. Они боролись как дети, их тела скользили друг о друге, обжигаемые холодом воды и внезапно вспыхнувшим внутренним жаром.

Она наконец прыгнула на него, обвив ногами его талию, и притянула его лицо к своему. Ее поцелуй был соленым, влажным и таким же яростным, как океан. В нем не было ни капли нежности, только чистая, необузданная жажда. Она кусала его губы, ее язык проник в его рот, ее руки впивались в его волосы.

Он ответил ей с той же дикостью. Он подхватил ее на руки и понес на берег. Они рухнули на влажный песок у самой кромки воды, и волны накатывали на них, омывая их горячие тела ледяной водой.

— Да! — крикнула она ему в рот, ее глаза полыхали в полумраке. — Вот так! Дикарь! Покажи мне, какой ты на самом деле!

Она была неистова и изобретательна. Она доминировала, подчиняла, провоцировала. Она то принимала его, глубоко и властно, заставляя его терять голову от наслаждения, то вдруг останавливалась, отползала на несколько сантиметров и смотрела на него с дьявольской ухмылкой, пока он, измученный, умолял ее взглядом.

— Ну же, — дразнила она, ее пальцы скользили по его животу, чуть касаясь его напряженного, готового взорваться члена, но не давая ему желаемого контакта. — Скажи, что ты мой. Скажи, что ты хочешь только меня.

— Селина, пожалуйста… — простонал он, не в силах больше выносить эту пытку.

— «Пожалуйста» что? — она наклонилась и провела языком по его соску, заставив его содрогнуться. — Будь конкретнее.

— Пожалуйста, коснись меня.

— Так лучше? — ее пальцы наконец обхватили его, и он застонал от облегчения и нового, еще более сильного возбуждения.

— Да… да…

— А так? — она опустила голову и взяла его в рот.

Лео взвыл. Ее губы, ее язык, ее гортань — все было ледяным от морской воды и обжигающе горячим от ее страсти. Она управляла им виртуозно, то ускоряясь, то замедляясь, то полностью останавливаясь, чтобы полюбоваться его мучениями. Песок скрипел на его зубах, соленая вода щипала глаза, а ее умелый рот сводил его с ума.

Он не знал, сколько это длилось. Время потеряло смысл. Существовали только он, она, песок, соленая вода и всепоглощающая, животная страсть.

Когда он уже был на грани, она поднялась на него, впустив его в себя с громким, торжествующим криком. Ее тело было сильным и гибким, она двигалась с неистовой энергией, подчиняя его ритму, заставляя его идти на поводу у ее желаний. Она меняла позы, заставляла его вставать на колени на мокром песке, ложиться на спину, чтобы волны окатывали их, прижимала его к скале, холодный камень впивался ему в спину, а ее горячее тело пожирало его.

Это был не секс. Это было сражение. Битва двух стихий, двух голодных, яростных начал. Они не ласкали друг друга — они впивались ногтями, кусали губы до крови, их стоны и крики тонули в реве океана.

Кульминация настигла их одновременно, яростная и всесокрушающая, как удар волны о скалы. Они рухнули на песок, тяжело дыша, их тела были покрыты соленой водой, песком и каплями пота.

Они лежали так несколько минут, не в силах пошевелиться. Потом Селина, все еще тяжело дыша, поднялась на локоть и посмотрела на него. В ее глазах плескалось удовлетворенное, но все еще озорное пламя.

— Ну что, программист? — ее голос был хриплым. — Как тебе моя терапия?

Лео не ответил. Он просто смотрел на темное небо, по которому уже проступали первые звезды. Он чувствовал себя полностью опустошенным, вывернутым наизнанку. И снова — абсолютно живым.

Она встала, отряхнулась и, не говоря ни слова, принялась собирать хворост для костра. Вскоре между камнями уже весело потрескивал огонь, отбрасывая длинные, пляшущие тени на песок. Они сидели у костра, прижавшись друг к другу спинами, грея озябшие тела. Она протянула ему свою куртку, и он накинул ее на плечи, вдыхая запах кожи, океана и ее духов.

Она обернулась к нему, ее лицо в свете огня было задумчивым и неожиданно серьезным.

— Ну так что? — спросила она, и в ее голосе не было обычной насмешки. — Кто из нас лучшая в постели? Я? Или наша милая, нежная Амелия?

Лео замер. Вопрос повис в воздухе, острый и неудобный. Он посмотрел на пламя, на отражение огня в ее голубых глазах. Он не мог ответить. Как можно сравнить солнечный свет с ударом молнии? Тихий шепот дождя с рокотом бури? Они были слишком разными. И каждая вскрывала в нем какую-то свою, отдельную, потаенную часть.

Его молчание стало ответом само по себе. Селина тихо хмыкнула, повернулась обратно к огню и больше не задавала вопросов.

Прошла неделя. Семь дней, которые растянулись в бесконечную череду тревожных теней и навязчивых воспоминаний. Лео пытался вернуться к обычной жизни. Он ходил на работу, отвечал на письма, делал вид, что код снова имеет для него значение. Но это был жалкий фарс. Он был пустой скорлупой, механически выполняющей привычные действия, в то время как внутри бушевала буря.

Он избегал кафе, парков, спортзалов — всех мест, где могла появиться одна из них. Он запирался у себя, выключал свет и лежал в тишине, прислушиваясь к собственному сердцу, пытаясь отыскать в его ритме самого себя, того старого себя, который еще не знал о существовании трех сестер.

Но их образы преследовали его. Нежная, грустная улыбка Амелии. Дерзкий, огненный взгляд Селины. И все чаще, навязчивее всего — глубокие, фиалковые бездны глаз Виолетты. Ее холодные, жгучие прикосновения. Ее голос, звучавший у него в голове, как наваждение. Она сказала, что они встретятся в полнолуние. И с каждым днем луна на небе становилась все круглее, тяжелее, насыщеннее, как зреющий плод, готовый упасть и раздавить его.

В ночь полнолуния он чувствовал себя особенно отвратительно. Воздух в квартире стал густым, сладковатым, им было трудно дышать. От каждого звука вздрагивали нервы. Он понимал, что ждет. Ждет ее. И это ожидание сводило с ума.

Он не слышал, как открылась дверь. Он просто вдруг почувствовал, что в комнате кто-то есть. Холодок пробежал по спине. Он медленно повернулся.

Она стояла на пороге его спальни, залитая лунным светом, струившимся из окна. На ней было длинное платье из темного, почти черного бархата, расшитое призрачными серебряными нитями, которые мерцали в полумраке. В распущенных серебряных волосах поблескивали какие-то темные веточки и засушенные цветы. В одной руке она держала небольшой сверток из темной ткани, в другой — длинную, тонкую свечу в медном подсвечнике. Пламя свечи колыхалось, отбрасывая на стены причудливые, пляшущие тени.

— Я обещала прийти, — сказал ее низкий, бархатный голос. В нем не было вопроса. Была констатация факта.

Лео не смог издать ни звука. Он мог только смотреть на нее, завороженный и парализованный, как кролик перед удавом.

Она вошла в комнату, и дверь тихо закрылась за ней сама собой. Она прошлась по комнате, расставляя свечи, которые появлялись у нее в руках будто из ниоткуда. Вскоре все помещение было освещено трепетным, живым светом. Воздух наполнился густым, дурманящим запахом ладана, полыни и еще чего-то древнего, забытого, мистического.

— Что... что ты делаешь? — наконец прошептал он, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди.

— Укрепляю нашу связь, — ответила она, не глядя на него. Ее движения были плавными, точными, лишенными суеты. — То, что было между нами, было лишь семенем. Сегодня ночью оно даст росток. И пустит корни. Так глубоко, что его уже никогда не вырвать.

Она остановилась перед ним и наконец посмотрела ему в глаза. Ее фиалковые глаза светились в свете свечей, в них не было ничего человеческого — только спокойная, бездонная мощь.

— Ты боишься. Не надо. Страх лишь ослабляет дух. Откройся мне. Добровольно. Это будет... менее болезненно.

— Я не хочу... — попытался он возразить, но голос его предательски дрогнул.

— Ты хочешь, — поправила она его мягко, но непререкаемо. — Ты хочешь перестать метаться. Перестать страдать. Я дам тебе это. Я возьму твою боль, твои сомнения, твою жалкую, мятущуюся душу и положу их к своим стопам. А тебе останется лишь покой и наслаждение. Моим присутствием. Моим прикосновением. Мной.

Она протянула к нему руку. — Иди ко мне, Леонардо.

И он пошел. Его ноги повиновались ей против его воли. Он встал перед ней, дрожа как в лихорадке.

Она развернула темный сверток. В нем лежали странные предметы: маленькая черная чаша, пузырек с темным маслом, пучки засушенных трав, нож с причудливо изогнутой рукоятью и тонкая кисточка из черного волоса.

Она налила в чашу масла и что-то нашептала над ним. Масло загустело и засветилось изнутри тусклым, багровым светом. Она окунула в него кисточку и, не говоря ни слова, провела ею у него по лбу. Масло было ледяным и оставляло на коже жгучую полосу.

Он вздрогнул, но не отстранился. Какая-то часть его уже смирилась. Приняла неизбежность.

Она водила кисточкой по его лицу, его шее, его груди, рисуя на его коже сложные, витиеватые знаки. Каждое прикосновение было как удар током — больно и сладко одновременно. От масла исходил тяжелый, дурманящий аромат, круживший голову. Зрение его затуманилось, комната поплыла перед глазами, превратившись в водоворот из света и теней.

— Ложись, — скомандовала она, и ее голос прозвучал как из-под воды.

Он рухнул на спину на ковер. Она стояла над ним, высокая и неумолимая, как темная богиня. Она взяла пучок трав и прошлась с ним по его телу, что-то напевая на непонятном, гортанном языке. Шепот ее был похож на шуршание змей по горячему песку.

Потом она взяла нож. Лезвие блеснуло в свете свечей. Лео замер, ожидая боли, но она лишь провела тупой стороной лезвия по его груди, по животу, по внутренней стороне бедер. Холод металла заставлял его кожу покрываться мурашками.

Ритуал медленно, неумолимо трансформировался. Ее прикосновения из ритуальных становились все более чувственными, все более интимными. Ее пальцы скользили по нарисованным знакам, втирая в его кожу масло, ее шепот становился тише, но гуще, насыщеннее. Она наклонилась над ним, и ее серебряные волосы упали ему на лицо, пахнущие дымом и черными цветами.

— Ты мой, — прошептала она ему в губы. — Отныне и навсегда. Твоя плоть, твоя кровь, твое дыхание принадлежат мне. Никто не коснется тебя. Никто не возьмет тебя. Ты отмечен мной.

Ее губы коснулись его. Поцелуй был не таким яростным, как в прошлый раз. Он был медленным, глубоким, властным. В нем была не страсть, а обладание. Она как будто выпивала его душу через его же губы. Он отвечал ей, его руки сами собой обвили ее шею, притягивая ее ближе. Он уже не сопротивлялся. Он тонул в ней, как в густом, темном меду.

Она раздевала его медленно, ритуально, снимая с него одежду, как священник снимает покровы с алтаря. Потом сбросила свое бархатное платье и предстала перед ним во всей своей бледной, худой, почти неземной красоте. Ее кожа была холодной и идеально гладкой, как мрамор.

Она взяла чашу с маслом и вылила ему на грудь. Жидкость растеклась горячими, липкими ручейками. Она стала втирать его в его кожу своими длинными, сильными пальцами, ее прикосновения были гипнотическими, завораживающими. Он лежал с закрытыми глазами, полностью отдаваясь ощущениям. Боль и наслаждение смешались воедино, превратившись в нечто третье, невыразимое и пугающее.

Она опустилась на него, и ее холодное лоно приняло его в себя. Но на этот раз это не было битвой. Это было жертвоприношением. Она двигалась медленно, ритмично, ее глаза были закрыты, лицо выражало предельную концентрацию. Она что-то напевала, и ее голос вибрировал, отзываясь в каждой клетке его тела.

Он чувствовал, как по его жилам разливается не тепло, а странная, тяжелая нега, сковывающая волю. Его желание было не острым и жадным, как с Селиной, а глубоким, всепоглощающим, как сон. Он смотрел на ее лицо, освещенное свечами, на ее полуоткрытые губы, на длинные ресницы, лежащие на щеках, и чувствовал, как его воля тает, как воск от этих свечей.

Она управляла им абсолютно. Заставляла его меняться местами, ложиться, вставать на колени. Ее тело было гибким и сильным, ее объятия — железными. Она использовала его как инструмент, как часть своего таинства, и он покорно повиновался, теряя связь с реальностью, погружаясь в мистический транс, куда она его увлекала.

Время потеряло смысл. Они могли заниматься любовью минуты или часы — он не знал. Он лишь чувствовал, как с каждым ее движением, с каждым ее вздохом какая-то часть его свободы, его самого, навсегда переходит к ней. Он отдавал ей все — свои страхи, свои сомнения, свою волю. И взамен получал тяжелое, одурманивающее чувство покоя и принадлежности.

Когда кульминация наступила, она была не взрывной, а глубокой и всесокрушающей, как обвал в глубине пещеры. Он не закричал, а издал тихий, прерывистый стон, и его тело будто провалилось сквозь землю. Она же, наоборот, выгнулась над ним, и из ее груди вырвался низкий, протяжный звук, похожий на заклинание. Ее глаза широко открылись, и в них бушевали фиалковые молнии.

Она рухнула на него, и они лежали так неподвижно, слившись в одно целое, их сердца бились в унисон, медленно и тяжело.

Он не помнил, когда уснул. Его сон был черным и бездонным, как космос, без снов, без мыслей.

Утро застало его одного в комнате. Свечи догорели, оставив после себя наплывы воска и слабый запах гари. Солнечный свет бесстыдно лез в окно, освещая беспорядок в комнате.

Лео сел на кровати, чувствуя себя разбитым и опустошенным. Голова гудела, тело ныло, как после тяжелой болезни. Он посмотрел на себя в зеркало на стене и замер.

Посреди его груди, прямо над сердцем, был нарисован сложный символ. Он был выполнен чем-то темным, почти черным, и слегка поблескивал на свету. Знак был похож на стилизованный цветок с острыми, закрученными лепестками, переплетенными с какими-то рунами.

Он попытался стереть его рукой, но символ не смазался. Он казался вписанным в саму кожу.

И тогда он почувствовал это. Тяжелую, физическую зависимость. Тоску. Как будто у него отняли часть легкого, и теперь он не мог дышать полной грудью. Как будто его сердце билось не в его груди, а где-то далеко, и он чувствовал каждый его удар как боль разлуки.

Ему нужно было ее увидеть. Услышать ее голос. Почувствовать ее прикосновение. Без этого мир терял краски, воздух становился безвкусным, жизнь — бессмысленной.

Он схватил телефон дрожащими руками. Он должен был позвонить ей. Он должен был услышать ее. Он...

Он остановился, увидев свое отражение в черном экране телефона — испуганное, заложника, с темной меткой на груди.

С глухим стоном он отшвырнул телефон и закрыл лицо руками. Но даже сквозь ладони он видел этот символ. Даже с закрытыми глазами чувствовал эту тоску.

Она сказала, что укрепит их связь. Она не солгала.

Он был ее. Теперь и навсегда. И самая ужасная часть заключалась в том, что часть его, та самая, что тосковала по ней, уже не желала ничего другого.

Зависимость была физической, как голод или жажда. Она гнала его по улицам, сжимая горло ледяной рукой. Он должен был видеть ее. Должен был. Мысль о Виолетте жгла его изнутри, заставляя сердце биться в бешеном, тревожном ритме. Его ноги сами понесли его в ту часть города, где среди старых особняков стоял тот самый, с вывеской «Ларец Сириуса».

Он уже почти добежал до поворота, как вдруг из-за угла послышались приглушенные, но яростные голоса. Женские голоса. Один — низкий, бархатный, с металлическими нотками. Другой —тихий, дрожащий от сдерживаемых слез и гнева. Лео замер, прижавшись к шершавой стене дома.

—... не имеешь права! — это был голос Амелии, но таким он ее еще не слышал. В нем не было и тени привычной мягкости, только боль и неприкрытая ярость.

— Я имею право на все, что считаю нужным, — ответил спокойный, ледяной голос Виолетты. — Он был запутан, несчастен. Я дала ему то, в чем он нуждался. Покой. Принадлежность.

— Ты приковала его к себе, как собаку! Я видела метку! Ты воспользовалась его слабостью, его смятением! Это не помощь, это... это насилие!

Лео рискнул выглянуть из-за угла. Они стояли в узком переулке, зажатом между высокими стенами. Виолетта, как всегда, в своем темном платье, казалась воплощением непоколебимого спокойствия. Амелия же, в своем светло-розовом пальто, выглядела хрупкой тростинкой, готовой сломаться под порывом ветра, но почему-то не ломающейся. Ее лицо было бледным, а кулаки сжаты.

— Он принял это добровольно, — возразила Виолетта. — Его душа жаждала порядка. Я принесла порядок.

— Его душа жаждала любви! А не рабства! — голос Амелии сорвался на крик. — Ты всегда так! Ты видишь что-то красивое, чистое, и тебе сразу надо это запачкать, сломать, положить к себе в коллекцию! Он не кристалл, Виолетта! Он человек!

Виолетта сделала шаг вперед, и Амелия инстинктивно отпрянула.

— А ты что предлагаешь? — ядовито спросила старшая сестра. — Свою сладкую, слезливую любовь? Свои робкие поцелуи и чтение стишков? Ты думаешь, этого достаточно? Он не ребенок, Амелия. В нем горит огонь. Огонь, который ты никогда не сможешь ни разжечь, ни удержать. Только я могу его контролировать.

— Я не хочу его контролировать! — выдохнула Амелия. — Я хочу, чтобы он был свободен! И счастлив!

Виолетта рассмеялась — коротко, сухо, без единой нотки веселья.

— Наивная дурочка. Свобода и счастье несовместимы. Особенно для таких, как он. Особенно для таких, как мы. Тебе пора бы это уже понять.

Она повернулась, чтобы уйти, ее бархатная юбка плавно колыхнулась.

— И не пытайся мешать мне снова. Ты не знаешь, во что играешь.

Амелия стояла неподвижно, глядя ей вслед. Потом ее плечи затряслись, она обхватила себя руками и, не в силах сдержаться, разрыдалась — тихо, безнадежно, по-детски.

Лео наблюдал за этой сценой, и каждая фраза впивалась в него, как нож. «Приковала, как собаку». «Метка». «Его душа жаждала порядка». Он чувствовал себя подглядывающим за собственной казнью. И самое ужасное было то, что часть его — та самая, что тосковала по Виолетте, — злобно радовалась ее словам. Да, он нуждался в порядке. В ее порядке. В ее силе.

Но другая часть, та, что помнила парк и ее стихи, смотрела на плачущую Амелию и сжималась от боли.

Когда Виолетта скрылась из виду, а Амелия, всхлипывая, бросилась бежать в противоположную сторону, Лео не побежал за старшей сестрой, как того требовала его зависимость. Он пошел за младшей.

Он не догнал ее, но знал, куда она может пойти. Он помнил, как однажды она упоминала тихую оранжерею в старом городском парке, куда любила приходить, чтобы побыть одной.

Он нашел ее там. Она сидела на каменной скамейке, затерявшись среди огромных, причудливых тропических растений. Воздух был теплым, влажным и густым от запаха земли, зелени и цветов. Солнечный свет, преломленный через стеклянные потолок и стены, заливал все вокруг мягким, рассеянным светом. Она сидела, поджав ноги, и тихо плакала, уткнувшись лицом в колени. Ее розовое пальто было сброшено на скамейку, а тонкие плечики вздрагивали от беззвучных рыданий.

Лео медленно подошел, его шаги заглушались мягкой землей под ногами.

— Амелия? — тихо позвал он.

Она вздрогнула и резко подняла голову. Ее глаза были красными, заплаканными, полными такого отчаяния, что у него сжалось сердце.

— Лео? Нет... уходи, пожалуйста. Я не хочу, чтобы ты видел меня такой.

— Я уже видел, — тихо сказал он, садясь рядом с ней, но не касаясь ее. — Я слышал ваш разговор.

Она смотрела на него с ужасом, а потом снова закрыла лицо руками.

— О, Боже... Прости меня. Прости нас всех. Мы сошли с ума. Мы разрушаем тебя.

— Это я должен просить прощения, — он осторожно положил руку на ее спину. Она вздрогнула, но не отстранилась. — Я... я не могу совладать с собой. С тем, что происходит. Я чувствую себя марионеткой.

— Это она, — прошептала она сквозь пальцы. — Ее метка. Она... она привязывает к себе. Это древняя магия, очень темная. Она высасывает твою волю, твою силу, и оставляет только... потребность в ней.

Лео молча расстегнул несколько пуговиц своей рубашки и отодвинул ткань, обнажив символ на груди. Амелия ахнула, ее глаза наполнились новыми слезами. Она потянулась к нему дрожащими пальцами, но не коснулась кожи, будто боялась обжечься.

— Бедный мой... — ее голос сорвался. — Я так боялась этого.

— Что мне делать, Амелия? — спросил он, и в его голосе прозвучала настоящая, детская беспомощность. — Я не хочу быть ее рабом. Но я чувствую... я чувствую, что не могу без нее. Это как ломка.

Она посмотрела ему прямо в глаза, и в ее взгляде вдруг появилась сталь, которую он видел во время ссоры с сестрой.

— Бороться. Бороться, Лео. Вспомни, кто ты. Вспомни тебя. Того, кто был до нас. Ты сильнее, чем она хочет тебя заставить думать. Твоя воля... твоя душа... они принадлежат тебе.

Ее слова звучали как заклинание. Они не снимали тоски, но зажигали где-то глубоко внутри маленький, слабый огонек надежды.

Он потянулся к ней и притянул ее к себе. Она не сопротивлялась, а обвила его руками и прижалась к его груди, к той самой метке, будто пытаясь защитить ее от темного влияния. Они сидели так молча, и только ее тихие всхлипывания нарушали тишину оранжереи.

Потом она подняла к нему лицо. Его губы сами собой нашли ее глаза, вытирая слезы с ее ресниц. Потом ее щеки, ее лоб. Его поцелуи были нежными, исцеляющими, полными благодарности и той самой силы, о которой она говорила.

— Я не хочу терять тебя, — прошептал он ей в губы. — Ты — единственное, что напоминает мне о чем-то настоящем.

— Я здесь, — ответила она. — Я с тобой. Всегда.

Их поцелуй был не таким, как прежде. В нем не было робости их первого свидания и отчаяния их встречи в парке. В нем была решимость. Тихое, спокойное обещание бороться. Он был медленным, глубоким, исследующим. Он словно заново узнавал ее, вспоминал вкус ее губ, запах ее кожи — чистый, цветочный, противостоящий тяжелому, дурманящему аромату Виолетты.

Он осторожно уложил ее на мягкий мох у подножия огромного древовидного папоротника. Солнечный свет пробивался сквозь листву, окрашивая ее кожу в золотистые тона. Он раздевал ее медленно, с благоговением, целуя каждый освобожденный сантиметр кожи. Его прикосновения были нежными, почти врачебными — он будто проверял, исцеляет ли ее близость его собственную рану.

Она отвечала ему с той же нежностью, ее руки скользили по его спине, избегая метки на груди, но даря тепло всему остальному телу. Когда они оказались полностью обнаженными, он не набросился на нее. Он просто лежал рядом, обняв ее, чувствуя, как бьется ее сердце, как поднимается и опускается ее грудь.

Их близость была медленной, почти ленивой, полной тихого внимания друг к другу. Он входил в нее осторожно, боясь причинить боль, и она приняла его с тихим, счастливым вздохом. Они не спешили. Они двигались в унисон, их ритм был плавным, как течение глубокой реки. Он смотрел в ее розовые глаза, и в них не было ни тени темноты, только чистая, бездонная любовь и сострадание.

Это не было животной страстью Селины и не мистическим трансом Виолетты. Это было что-то другое. Глубокое, исцеляющее соединение душ. Каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждое движение будто говорило: «Я вижу тебя. Я принимаю тебя. Я здесь».

Он ласкал ее грудь, ее бедра, ее лицо, и она отвечала ему тем же, ее прикосновения смывали с него остатки липкого страха и зависимости. В ее объятиях он чувствовал себя не рабом, не трофеем, а человеком. Раненым, испуганным, но живым и любимым.

Когда кульминация наступила, она пришла не как ураган, а как тихая, теплая волна, накрывшая их обоих с головой. Они не кричали, а просто замерли, слившись в последнем, глубоком поцелуе, их тела дрожали в унисон, изливая друг в друга всю накопившуюся боль и даря взамен утешение.

Они лежали потом вперемешку, под случайными лучами солнца, прикрытые ее розовым пальто. Он держал ее в объятиях, чувствуя, как тяжелая цепь на его душе немного ослабла. Тоска по Виолетте не исчезла, но она отступила, уступив место тихому, мирному умиротворению.

Амелия положила голову ему на грудь, прямо рядом с меткой, но теперь это не вызывало в нем тревоги.

— Я люблю тебя, Лео, — тихо сказала она. — По-настоящему. Не как игрушку. Не как трофей в игре с сестрами. Я люблю того парня из кафе, который поднял мою книгу. Который боится, но продолжает идти. Который ищет свет даже во тьме.

Он смотрел на стеклянную крышу оранжереи, по которой ползли пушистые облака, и ее слова падали ему в душу, как семена. «По-настоящему». Он всегда искал настоящего. Настоящей работы, настоящих чувств, настоящей жизни. И он всегда боялся, что не найдет.

И вот оно было здесь. В объятиях этой хрупкой, но невероятно сильной девушки. Она предлагала ему не забвение в страсти, не покой в рабстве, а что-то гораздо более сложное и ценное — совместную борьбу. Настоящую любовь.

И впервые за все время сумасшествия, впервые с той самой ночи в кафе, в его голове возникла ясная, четкая мысль, не затуманенная ни страстью, ни магией, ни страхом.

Выбор.

Он не просто метался между тремя сестрами. Он выбирал между тремя путями. Тремя версиями себя. И глядя на спящее, умиротворенное лицо Амелии, он начал понимать, какой из этих путей вел к тому самому, настоящему, что он так искал.

Он еще не знал, хватит ли у него сил сделать этот выбор. Но он впервые захотел попытаться.

Селина не звонила. Не писала. Не появлялась. Ее молчание было оглушительным. После той ночи, полной дикой страсти, он почти ожидал, что она будет преследовать его, требовать продолжения, насмехаться над его смятением. Но ее не было. И это беспокоило его больше всего. Он ловил себя на том, что прислушивается к реву мотоциклов на улице, искал в толпе ее серебряную голову и дерзкую улыбку. Он скучал по ней. По тому, как она взрывала его привычный мир, заставляя чувствовать себя живым, пусть и через боль и риск.

Он понимал, что это болезнь. Что тяга к ней — это зависимость, но понимание не делало ее слабее.

Сообщение пришло глубокой ночью, когда он ворочался в постели, не в силах уснуть. На экране телефона вспыхнуло одно единственное слово от неизвестного номера: «Крыша».

Сердце его бешено заколотилось. Он знал, от кого это. Знак был слишком характерным. Коротким, дерзким, не терпящим возражений. Он не ответил. Просто лежал и смотрел на это слово, чувствуя, как по его жилам разливается знакомый коктейль из страха и предвкушения.

Через пять минут пришло второе сообщение: «Жду. 30 минут. Не заставляй меня тебя искать»

И адрес. Самый известный небоскреб в городе.

Лео встал с кровати. Руки его слегка дрожали, но внутри царило странное спокойствие. Решение было принято за него. И в каком-то смысле это было облегчением. Он не стал долго собираться, накинул темные джинсы, черную футболку и косуху. Его образ должен был соответствовать моменту.

Дорога до небоскреба заняла двадцать минут на ночном такси. Город спал, лишь кое-где горели окна, словно звезды, упавшие на землю. Он вошел в пустой, освещенный холодным светом холл, показал смс охраннику, который кивнул и молча проводил его к лифту. Все было подготовлено. Все было по ее сценарию.

Лифт мчался вверх почти бесшумно, закладывая уши. Цифры на табло сменялись с головокружительной скоростью. Его сердце стучало в такт этому движению. Наконец, лифт остановился, и двери бесшумно разъехались.

Перед ним был выход на крышу. Он толкнул тяжелую металлическую дверь, и его обдало порывом холодного, разреженного ветра.

Он вышел. И замер.

Весь город лежал у его ног, сверкающий, бесконечный, игрушечный. Небо было черным-черным, без луны и звезд, будто кто-то выключил верхний свет, чтобы ярче горела земная иллюминация. А посередине этой гигантской панорамы, на самом парапете, спиной к пропасти, сидела она.

Селина.

На ней было платье. Совсем не то, в котором он ее когда-либо видел. Короткое, струящееся, из ткани, меняющей цвет — от темно-синего до электрически-голубого, в зависимости от того, как на него падал свет городских огней. На ногах — тяжелые ботинки на высокой платформе, которые она раскачивала, словно ребенок. В руках она держала бутылку дорогого виски, из которой отхлебывала время от времени.

Увидев его, она широко улыбнулась. Ее улыбка была ослепительной и печальной одновременно.

— Ну вот, — прокричала она ему через ветер. — Почти вовремя. Я уже начала скучать.

— Что мы здесь делаем, Селина? — крикнул он в ответ, подходя ближе. Ветер рвал слова изо рта и уносил их в ночь.

— Играем! — ответила она, как будто это было самое очевидное в мире. — В мою любимую игру. В последний раз.

Она спрыгнула с парапета и подошла к нему. От нее пахло дорогим виски, дорогими духами и ветром с высоты.

— Последний? — переспросил он, и в груди у него что-то болезненно сжалось.

— Все хорошее когда-нибудь кончается, программист, — она потянулась и провела пальцем по его щеке. Ее прикосновение было ледяным. — А это было очень, очень хорошим. Но я чувствую, игра подходит к концу. Ты делаешь свой выбор. И это… не я.

Она сказала это без упрека, без злости. Констатируя факт.

— Я не делал никакого выбора, — попытался он солгать, но она лишь рассмеялась — коротким, горьким смехом.

— Не ври. Ты не умеешь. Ты весь — как открытая книга. Ты смотришь на нее так, как никогда не смотрел на меня. И это нормально. — Она сделала глоток из бутылки и протянула ее ему. — Выпей. Для храбрости. Сегодня нам понадобится много храбрости.

Он взял бутылку. Горлышко было влажным от ее губ. Он залпом хлебнул обжигающей жидкости. Она смотрела на него, и ее голубые глаза в свете неона казались почти черными.

— Почему мы здесь? — спросил он снова, возвращая ей бутылку.

— Потому что я хочу, чтобы ты меня запомнил. Не какой-то там девчонкой с пляжа или из спортзала. А королевой. Королевой всего этого — она широко взмахнула рукой, очерчивая горизонт. — И чтобы ты всегда помнил, что ты был с королевой. На вершине мира.

Она отступила назад, к парапету, и снова взобралась на него. Ветер трепал ее короткие волосы и полы ее платья.

— Подойди ко мне, — скомандовала она.

Он подошел. Она взяла его за руки и поставила перед собой, так что его бедра уперлись в край парапета. Позади него была пустота в пятьсот метров. Городской шум доносился снизу как отдаленный, непрерывный гул.

— Боишься? — спросила она, прижимаясь лбом к его лбу.

— Да, — честно признался он.

— Хорошо, — прошептала она. — Страх — это жизнь. Без него все — просто существование.

И она поцеловала его. Ее поцелуй был горьким от виски и сладким от чего-то своего, неизменного. В нем была вся ее ярость, вся ее боль, вся ее тоска. Она целовала его так, будто хотела выпить из него всю жизнь, все воспоминания, все чувства.

Ее руки развязали его пояс, расстегнули ширинку. Его тело отзывалось на ее прикосновения с привычной готовностью, даже здесь, на краю гибели. Адреналин зашкаливал, смешиваясь с возбуждением, создавая гремучую, опьяняющую смесь.

— Хочешь почувствовать настоящее головокружение? — прошептала она ему в губы, ее пальцы ловко освобождали его от одежды.

Он не успел ответить. Она резко развернула его, спиной к пропасти, и притянула к себе. Он почувствовал холод камня под ладонями и бездну у себя за спиной. Его сердце бешено колотилось, кровь стучала в висках.

Она опустилась перед ним на колени, ее голубое платье разметалось по грязному бетону крыши как крылья. Ее рот был горячим и безжалостным. Она не дразнила его, как на пляже. Она действовала быстро, яростно, отчаянно, словно боялась, что времени совсем нет. И он, стоя на краю, смотря в черное небо и чувствуя головокружительную пустоту за спиной, отдавался ей, кричал в ночь от ужаса и наслаждения.

Потом она поднялась, прижалась к нему спиной и, обхватив его руками за шею, приподнялась на цыпочках.

— Держи меня, — бросила она через плечо, и в ее голосе не было и тени страха. — И не отпускай.

Он вцепился в ее бедра, чувствуя, как тонкая ткань платья скользит под его пальцами. Она сама направила его в себя, и они оба застонали — он от невероятного ощущения полета и опасности, она — от боли и восторга.

Она начала двигаться, и это было самым безумным, самым эксцентричным, самым опасным сексом в его жизни. Они были двумя безумцами, танцующими на краю бездны. Каждое движение, каждый толчок отзывался эхом в пустоте за его спиной. Он держал ее изо всех сил, боясь сделать лишнее движение, боясь пошевелиться, но ее дикий, неистовый ритм заставлял его отвечать ей с той же яростью.

Она кричала. Кричала его имя, кричала что-то нечленораздельное, кричала на весь город, на все огни, на всю ночь. Ее голос сливался с воем ветра, и казалось, что его действительно слышно внизу, что люди поднимают головы и смотрят наверх, на два силуэта, слившихся в безумном экстазе на фоне ночного неба.

Он не знал, сколько это длилось. Время сжалось в точку, состоящую из страха, наслаждения, воя ветра и ее криков. Он чувствовал, как сходит с ума, как граница между жизнью и смертью, между болью и удовольствием стирается, оставляя только чистое, животное ощущение бытия.

Когда кульминация настигла их, она была сокрушительной. Его тело содрогнулось в судорогах, он закричал, впиваясь пальцами в ее плоть, чувствуя, как она тоже бьется в конвульсиях у него на руках. Ее крик был самым громким, пронзительным, после которого наступила оглушительная тишина, нарушаемая только их тяжелым дыханием.

Они медленно опустились на бетон, сползли с парапета на безопасную территорию крыши, и лежали там, раскинувшись, не в силах пошевелиться. Сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть из груди.

Прошло несколько минут. Селина первая поднялась. Она поправила платье, провела рукой по волосам. Ее движения были резкими, отточенными. Она не смотрела на него.

— Ну вот и все, — сказала она, и ее голос был глухим, безжизненным. — Игра окончена.

Она подошла к парапету, посмотрела на город, потом обернулась к нему. В свете неона ее лицо было бледным и уставшим, но на губах играла ее старая, дерзкая ухмылка.

— Запомни это, программист. Запомни меня такой. Королевой твоих самых безумных грез. — Она сделала паузу и посмотрела на него прямо. — Я всегда буду твоим самым ярким воспоминанием. Самым острым. Самым жгучим. Когда ты будешь с ней, в своей тихой, безопасной жизни, ты будешь вспоминать этот момент. И тебе будет казаться, что все остальное — просто бледная тень.

Она повернулась и пошла к выходу с крыши. Ее шаги были твердыми и уверенными. Она не оглядывалась.

— Селина! — крикнул он ей вслед, поднимаясь на ноги.

Она остановилась у двери, положила руку на ручку, но не обернулась.

— Что?

Он хотел что-то сказать. Попросить ее остаться. Сказать, что он не выбирал. Что он не знает, чего хочет. Но слова застряли в горле. Они были бы ложью.

— Ничего, — прошептал он.

Она кивнула, как будто ожидала именно этого.

— Правильный ответ.

Она открыла дверь и скрылась в черном проеме лестничной клетки. Дверь захлопнулась за ней с тихим, но окончательным щелчком.

Лео остался один. На высоте. На холодной, продуваемой всеми ветрами крыше. Перед ним простирался весь город — огромный, яркий, равнодушный. А в ушах все еще стоял эхо ее крика и ее последние слова.

Он подошел к парапету, ухватился за холодный бетон и смотрел вниз, на бесконечные огни. Он искал внизу точку — голубое пятно ее платья, звук мотоцикла. Но ничего не было. Только город. Только жизнь, которая будет продолжаться без него. И без нее.

Он понял, что она была права. Она ушла, чтобы стать воспоминанием. Самым ярким. Самым острым. Самым болезненным. И он знал, что это воспоминание будет преследовать его всегда. Даже счастливого. Особенно счастливого.

Ветер крепчал, завывая в антеннах и вентиляционных шахтах. Лео повернулся спиной к городу и медленно пошел к выходу. Его ноги были ватными, внутри — пустота.

Он спустился вниз, вышел на безлюдную улицу и пошел, не зная куда. Город поглотил его, как море поглощает каплю. А высоко над ним, на крыше, остались только следы их босых ног на пыльном бетоне да призрак безумной, отчаянной любви, унесенный ветром.

Одиночество после ухода Селины было особенным. Не пустым, а густым, как смола. Оно звенело в ушах ее последними словами и жгло кожу воспоминанием о ее прикосновениях на краю пропасти. Лео бродил по городу как неприкаянный, не в силах вернуться в свою квартиру, где каждая вещь напоминала ему то об одной, то о другой, то о третьей.

Он понимал, что так больше не может продолжаться. Он сходил с ума. Его разрывали на части три женщины, три страсти, три совершенно разных пути. И если с Амелией и Селиной все было хоть как-то понятно — свет и тьма, нежность и буря, — то Виолетта была чем-то третьим. Нечто таким, что не поддавалось определению. Червем, вползшим в самое ядро его души. Ядом, сладким и парализующим.

Именно с ней, со старшей, с фиалковыми глазами, нужно было кончать в первую очередь. Потому что ее связь с ним была не просто страстью или влечением. Она была мистической, болезненной, токсичной. Она была той самой «третьей дорогой», ведущей в кромешный мрак, и он чувствовал, что если не свернет с нее сейчас, то уже не свернет никогда.

Эта мысль созрела в нем к вечеру следующего дня. Он шел по набережной, смотря на воду, и вдруг остановился. Решение пришло внезапно, но было кристально четким. Он должен порвать с Виолеттой. Сегодня. Сейчас.

Он достал телефон. Его пальцы дрожали. Он нашел в истории звонков тот самый номер, с которого пришло сообщение о «полной луне», и набрал его. Сердце бешено колотилось, как будто он собирался совершить что-то кощунственное.

Она ответила не сразу. После четвертого гудка ее низкий, бархатный голос прозвучал в трубке, без приветствия, как будто она знала, кто звонит и зачем.

— Леонардо.

— Виолетта, — его голос сорвался. Он сглотнул. — Мне нужно тебя видеть.

— Луна еще не полная, — ответила она, и в ее голосе послышалась легкая, хитрая улыбка.

— Это не может ждать. Я приду к тебе. В магазин.

— Магазин закрыт, — парировала она. — Но для тебя я сделаю исключение. Жду.

Она положила трубку. Лео глубоко вздохнул, сунул телефон в карман и повернул в сторону старого города. Его шаги были быстрыми и решительными. Он боялся, что если замедлит ход, то передумает, поддастся тому гипнотическому страху, который она в нем вызывала.

Магазин «Ларец Сириуса» и правда был погружен во мрак. Но дверь была приоткрыта. Он толкнул ее, и колокольчик над ней прозвучал глухо, словно под водой.

Внутри пахло так же, как и в первый раз — травами, воском и пылью. В воздухе висела тяжелая, густая тишина. Виолетта стояла за прилавком, опершись на него локтями. На ней было длинное платье из черного бархата, а ее серебряные волосы были распущены по плечам. В слабом свете единственной зажженной свечи ее фиалковые глаза казались абсолютно черными.

— Ну вот, — сказала она без предисловий. — Ты пришел разорвать наши узы. Как банально и предсказуемо.

Лео замер у входа, пораженный ее проницательностью.

— Как ты…?

— Твоя энергия кричит об этом, — она медленно выпрямилась и вышла из-за прилавка, приближаясь к нему. Ее платье шуршало по полу. — Она визжит: «Отпусти меня! Дай мне свободу!». Смешно. Ты и представить не можешь, что такое настоящая свобода.

— Это не смешно, Виолетта, — сказал он, стараясь, чтобы его голос звучал твердо. — То, что происходит между нами… это неправильно. Это меня разрушает.

— Разрушает? — она рассмеялась — низко, беззвучно. — Я тебя созидаю, Леонардо. Я показываю тебе глубины твоей собственной души. Те темные уголки, которые ты так боишься освещать. Это больно, да. Но это и есть единственный путь к росту.

— Я не хочу твоего пути! — выкрикнул он, и его голос прозвучал громче, чем он планировал. — Я не хочу твоих кошмаров, твоих чар, твоего… владения. Я хочу обычной жизни. Простых чувств.

Она была уже совсем близко. Он чувствовал холод, исходящий от ее тела, и сладкий, дурманящий запах ее духов.

— Простых? Как у Амелии? — она произнесла имя сестры с легкой насмешкой. — Или диких? Как у Селины? Но ты же уже попробовал и то, и другое. И тебе все мало. Потому что ты жаждешь меня. Ты жаждешь тьмы. Ты жаждешь того, что по-настоящему сильно.

— Нет, — прошептал он, но это звучало неубедительно даже для него самого.

— Врешь, — ее рука молнией выпрямилась, и ее длинные, холодные пальцы впились в его висок. — Ты весь дрожишь от лжи. Ты принадлежишь мне. С той самой ночи. Я отметила тебя. — Ее взгляд упал на его шею, туда, где когда-то были следы ее укусов.

Он отшатнулся, вырвавшись из ее хватки.

— Я сказал нет! Я ухожу. И я не вернусь. Не ищи меня.

Ее лицо исказилось. Спокойная, всеведущая маска спала, и он увидел то, что было под ней — бесконечную, древнюю ярость. Ее фиалковые глаза вспыхнули желтым светом, как у хищной кошки.

— Ты думаешь, это так просто? — ее голос стал шипящим, змеиным. — Ты думаешь, ты можешь просто взять и уйти? От меня не уходят, Леонардо. Ко мне приходят. Навсегда.

Она сделала шаг вперед, и он отступил к двери.

— Я предупреждала тебя. Говорила, что игра опасна. Ты сделал свой ход. Теперь моя очередь.

Она подняла руку, и пальцы ее сложились в странную, изломанную фигуру. Она что-то прошептала на языке, который он не знал, но который заставил кровь застыть в его жилах.

В магазине внезапно погасла свеча. Их окутала абсолютная, густая тьма. Лео, в панике, отшарил руками дверь, выскочил на улицу и побежал, не оглядываясь.

Он бежал по пустынным ночным улицам, пока в легких не стало нечем дышать. Он оглянулся. За ним никто не шел. Он прислонился к холодной стене какого-то дома, пытаясь отдышаться. Казалось, ему удалось уйти. Сорваться с крючка.

Он добрался до дома, запирая за собой все замки. Он принял душ, стараясь смыть с себя остатки ее присутствия, ее запах, прикосновение ее пальцев. Он лег в кровать, вымотанный, и почти сразу провалился в тяжелый, безотчетный сон.

И тогда пришли кошмары.

Ему снилось, что он стоит в центре огромной, темной комнаты. И к нему со всех сторон идут они. Три сестры. Но они — не отдельные существа. Их тела переплетены, слиты в одно ужасное, прекрасное целое. У этого существа три пары глаз — розовая, голубая и фиолетовая — и шесть рук.

— Выбирай, Леонардо, — прошептали три голоса одновременно, сливаясь в один леденящий душу хор. — Кому ты принадлежишь?

Он пытался отступить, но ноги его не слушались. Трехликое создание приблизилось к нему, обвило его руками. Розовые глаза смотрели на него с нежностью и болью, голубые — с насмешкой и жаждой, фиолетовые — с бездонной, поглощающей властью.

— Я… я не могу… — простонал он.

— Ты должен, — прошипел хор. — Ты наш. Весь. Навсегда.

Шесть рук принялись ласкать его, целовать, кусать. Нежные пальцы Амелии переплетались с цепкими пальцами Селины и ледяными пальцами Виолетты. Он чувствовал, как сходит с ума от этого прикосновения, от этой пытки, от невозможности понять, чего он хочет, потому что он хотел всего и сразу, и это разрывало его на части.

— Довольствуйся мной, — прошептали розовые губы, и их поцелуй был сладким, как мед, и горьким, как полынь.

— Нет, будь моим! — крикнули голубые, и их поцелуй был жгучим, как перец, и соленым, как море.

— Ты мой, — заявили фиолетовые, и их поцелуй был холодным, как лед, и обжигающим, как ток.

Он метался между ними, не в силах насытиться, не в силах выбрать, не в силах остановиться. Это был эротический ад. Блаженство и пытка одновременно. Он терял себя, растворялся в них, переставал понимать, где заканчивается он и начинаются они.

— Выбери! — закричали они в один голос, и их объятия стали удушающими.

Он проснулся с воплем, сорвавшись с постели. Он был покрыт липким, холодным потом, его сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. В комнате было темно и тихо. Он включил свет дрожащими руками, пытаясь отдышаться. Кошмар был настолько реальным, что он все еще чувствовал на своей коже прикосновение шести рук, слышал их голоса в ушах.

Он сидел на кровати, обхватив голову руками, и пытался прийти в себя. Это была её работа. Ее месть. Ее проклятие. Она предупредила его.

Внезапно в тишине раздался звук — тройное оповещение на телефоне. Он вздрогнул, как от удара током. Медленно, с ощущением надвигающейся беды, он потянулся к тумбочке и взял в руки аппарат.

На экране горели три новых сообщения. Пришедшие одновременно.

Сверху, от Амелии: «Спаси меня. Мне страшно»

Посередине, от Селины: «Он меня найдет.»

И внизу, с неизвестного номера, но он знал, от кого: «Ты мой. Приди или она умрет.»

Лео уставился на экран, его разум отказывался воспринимать смысл этих слов. Три крика о помощи. Три ловушки. Три части одного кошмара, вырвавшиеся в реальность.

Он понял, что игра не закончена. Она только что перешла на новый, смертельный уровень. И теперь ставкой была не его душа, а чья-то жизнь.

Он сидел на краю кровати, сжимая телефон в дрожащей руке, и смотрел на три сообщения, которые светились в предрассветной темноте, как глаза трех демонов, требующих его ответа. И он знал, что какой бы выбор он ни сделал, это будет неправильный.

Три сообщения горели на экране телефона, как раскаленные угли, прожигающие дыру в его сознании. «Он меня найдет.». «Спаси меня. Мне страшно». «Ты мой. Приди или она умрет». Они пульсировали в такт его бешеному сердцебиению, сплетаясь в один чудовищный призыв, одно ультимативное требование — выбрать.

Выбрать, кого предать.

Лео сидел на краю кровати, сжимая телефон так, что трещал пластик. Холодный пот кошмара еще не высох на его коже, а новый, липкий ужас уже сковывал тело. Виолетта не шутила. Она ударила без промаха, зная, куда целиться — в его самое уязвимое место: в его чувство ответственности, в его желание защищать.

Мысли метались, как пойманные в клетку птицы. Селина. «Он меня найдет». Кто? Какой «он»? Была ли это просто уловка, театральный жест отчаявшейся девушки, или за ее дерзкой маской скрывалась настоящая опасность? Он представлял ее одну, загнанную в угол, и его сердце сжималось. Она всегда была бурей, но даже буря может быть сломлена.

И Виолетта. «Приди или она умрет». Прямая, недвусмысленная угроза. Кто «она»? Амелия? Селина? Или это была ловушка, расставленная специально для него? Но было третье сообщение. Самое простое и самое пронзительное. От Амелии. «Приходи. Мне страшно.».

В этих словах не было игры. Не было манипуляции. Был голый, детский страх. И именно этот страх перевесил все остальное. Потому что Амелия была самой беззащитной. Потому что ее страх был самым тихим, а значит — самым настоящим.

Не думая больше ни о чем, не строя планов, не пытаясь анализировать возможные ловушки, Лео сорвался с места. Он на ходу натянул первую попавшуюся куртку, схватил ключи и выбежал из квартиры, не замечая холода и спящего города.

Он мчался по ночным улицам, не замечая ничего вокруг. В ушах стучала кровь и звучал ее тихий, испуганный голос: «Мне страшно». Он представлял себе худшее. Виолетту, являющуюся к ней в дом. Ее фиалковые глаза, горящие в темноте. Ее длинные пальцы, творящие какую-нибудь черную магию.

Он прибежал к ее дому — уютному двухэтажному особнячку на тихой улице — и начал колотить в дверь кулаком, не в силах найти звонок.

— Амелия! Открой! Это я, Лео!

Прошла вечность. Потом щелкнул замок, и дверь приоткрылась на цепочку. В щели блеснул испуганный розовый глаз.

— Лео? — ее голос был слабым, дрожащим.

— Открой, пожалуйста. Я получил твое сообщение.

Цепочка с грохотом упала, и дверь распахнулась. Он вошел внутрь, и она сразу же прижалась к нему, как перепуганный ребенок. Она была в длинной ночной рубашке, босиком, и вся дрожала мелкой дрожью.

— Она была здесь, — прошептала она ему в грудь, ее пальцы вцепились в его куртку. — Виолетта. Она пришла. Она что-то сделала… Я не знаю что… Мне так плохо…

Лео обнял ее, прижимая к себе, и повел в гостиную. Он усадил ее на диван, укутал в плед, который валялся рядом. Она была бледной, как полотно, и под ее глазами лежали темные тени. Она выглядела так, будто ее медленно высасывала какая-то невидимая сила.

— Успокойся, все хорошо, я с тобой, — бормотал он, гладя ее по волосам, сам не веря своим словам. — Что она сделала? Расскажи мне.

— Она… она просто стояла и смотрела на меня, — Амелия сглотнула, ее глаза были полны слез. — Ничего не говорила. Просто смотрела своими страшными глазами. А потом улыбнулась и ушла. И после этого… после этого у меня началась слабость. Страшная слабость. Руки не поднимаются, в глазах темнеет. Как будто жизнь из меня вытекает. Лео, я боюсь…

Она разрыдалась, тихо, безнадежно. Лео прижал ее к себе, чувствуя, как его собственная ярость растет, горячая и беспомощная. Проклятие. Виолетта наложила на нее проклятие слабости. Наказала ее за его попытку сопротивления. Сделала ее своей разменной монетой.

— Все будет хорошо, — твердо сказал он, сам пытаясь в это поверить. — Я никуда не уйду. Я останусь с тобой.

Он поднял ее на руки — она была ужасно легкой, невесомой, как пушинка — и отнес в спальню. Он уложил ее в постель, сам устроился рядом, не выпуская ее руку из своей. Он не знал, как бороться с колдовством. Он мог предложить ей только свое присутствие. Свою защиту.

Так они и пролежали всю ночь. Он не спал. Он сидел, прислонившись к изголовью кровати, и смотрел, как она спит. Ее сон был беспокойным, она металась, всхлипывала, что-то бормотала. Он гладил ее по руке, по волосам, шептал слова утешения, и постепенно она затихала, ее дыхание становилось ровнее.

В эти долгие ночные часы с ним произошла важная перемена. Смятение, тяга, страсть — все это отступило, уступив место одному простому и ясному чувству. Он смотрел на ее хрупкое, беззащитное лицо, на ее спутанные волосы на подушке, на темные круги под глазами, и понимал, что именно она — его единственный правильный выбор.

Она не манипулировала им. Не играла с ним. Не пыталась подчинить его своей волей. Она просто была собой — чистой, искренней, ранимой. И она нуждалась в нем. Не в качестве трофея в игре сестер, а просто в нем — в Лео. Обычном парне, который мог стать ее защитой.

С Селиной все было страстно, ярко, безумно. С Виолеттой — темно, сладко, гибельно. Но только с Амелией было… по-настоящему. По-человечески. Их связь была глубже физической страсти. Это была эмоциональная и духовная близость, которую он чувствовал каждой клеткой своего тела, сидя рядом с ней в тишине ночи.

Когда за окном посветлело и первые лучи солнца упали на ее лицо, она открыла глаза. Розовые зрачки были мутными от сна, но в них уже не было того животного ужаса.

— Ты все еще здесь, — прошептала она, и в ее голосе прозвучало недоумение и облегчение.

— Я говорил, что останусь, — он улыбнулся ей и сжал ее руку.

— Мне… мне немного лучше, — она попыталась приподняться, и он помог ей, подложив подушки. Слабость все еще висела на ней как тяжелый плащ, но острота страха, казалось, отступила.

Она посмотрела на него, и ее глаза наполнились слезами, но на этот раз это были слезы благодарности.

— Спасибо. Я не знаю, что бы я без тебя делала.

— Тсс, — он приложил палец к ее губам. — Не надо. Все нормально.

Она схватила его руку и прижала к своей щеке.

— Лео, я так боюсь за нас. Она не остановится. Она никогда не остановится. И Селина… я не знаю, что с ней. Ее сообщение…

— Я знаю, — перебил он ее. — Я тоже получил.

Он не стал врать. Не стал говорить, что все обойдется. Он посмотрел ей прямо в глаза, и его собственный взгляд стал твердым, как сталь.

— Слушай меня, Амелия. Я все понял. Я знаю, что делать. Я буду защищать тебя. От Виолетты. От Селины. От всех. Даже если это будет значить… потерять их навсегда.

Он произнес эти слова, и в его душе что-то щелкнуло, встало на свое место. Выбор был сделан. Не умом, не телом, а всем существом. Он выбирал свет. Выбирал тишину. Выбирал ее.

Она смотрела на него, и по ее лицу текли слезы, но теперь это были слезы счастья и надежды. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Он наклонился и поцеловал ее в лоб — нежно, бережно, по-отечески.

— Теперь спи. Я никуда не денусь. Я здесь.

Она снова закрыла глаза, и на этот раз ее сон был спокойным и глубоким. Она доверяла ему.

Лео сидел рядом, держа ее руку в своей, и смотрел, как восходит солнце. Он дал клятву. И он знал, что это была самая важная клятва в его жизни. Он объявил войну тьме. И он был готов к последствиям.

Утро застало Лео в кресле у кровати Амелии. Его спина затекла, глаза слипались от недосыпа, но внутри царило странное, выстраданное спокойствие. Решение было принято. Путь выбран. Он смотрел на спящую Амелию, и ее безмятежное, отдохнувшее лицо было ему наградой. Цвет вернулся к ее щекам, дыхание было ровным и глубоким. Проклятие Виолетты, казалось, отступило перед его решимостью, перед простой силой его присутствия.

Он осторожно высвободил свою руку из ее пальцев, накрыл ее одеялом покрепче и вышел из комнаты на цыпочках. Ему нужно было домой, переодеться, привести мысли в порядок и… что-то делать. Что именно — он еще не знал. Но сидеть сложа руки было больше нельзя.

Он вышел на улицу, и свежий утренний воздух ударил ему в лицо, протрезвляя и бодря. Город просыпался, и его обыденная, суетливая жизнь казалась сейчас невероятно ценной и хрупкой. Он шел, вдыхая полной грудью, и впервые за долгое время чувствовал себя не щепкой в водовороте, а капитаном своего корабля.

Он не заметил черный седан, припаркованный в тени около дороги. И не увидел, как из-за тонированного стекла за ним наблюдали глаза цвета грозового неба, полные такой боли и ярости, что мир вокруг мог бы обратиться в пепел.

Селина сидела за рулем, вцепившись в него пальцами до белизны в костяшках. Она видела, как он вышел из дома Амелии. Видела его уставшее, но… спокойное лицо. Видела, как он потянулся, и на его губах играла чуть заметная, легкая улыбка. Улыбка облегчения. Улыбка человека, который нашел, наконец, то, что искал.

И она все поняла.

Она просидела так еще с час, после того как он ушел, не в силах пошевелиться. Внутри нее все рухнуло. Вся ее храбрость, вся ее дерзость, вся ее энергия — испарились, оставив после себя ледяную, оглушительную пустоту. Он выбрал. И это была не она.

Она завела машину и рванула с места, не глядя по сторонам. Она не ехала, она летела, слепо поворачивая на случайные улицы, давя на газ до упора, чтобы гул двигателя заглушил вой внутри нее. Но он не заглушал.

В голове всплывали воспоминания. Яркие, как вспышки молнии. Их танец на площади, когда она впервые почувствовала его сопротивление и его податливость. Раздевалка в спортзале, его смущение и его дикое, неконтролируемое возбуждение. Пляж. О, Боже, пляж… Песок, соленая вода на коже, его горячее тело под ее руками, его стоны, смешивающиеся с ревом океана. Она помнила каждую деталь, каждое прикосновение, каждый взгляд. Это было так ярко, так остро, так… живо.

А потом — крыша. Их последняя игра. Их последний безумный танец на краю. И ее слова: «Я всегда буду твоим самым ярким воспоминанием». Она сказала это, все еще надеясь, все еще веря, что он одумается, что он поймет, что именно она — его настоящая стихия.

Но он не одумался. Он выбрал тишину. Выбрал безопасность. Выбрал ее.

Боль, которая пронзила ее при этой мысли, была физической, острой, как нож в груди. Она резко свернула на пустынную дорогу у реки и затормозила, едва не врезавшись в отбойник. Она выключила двигатель, и в салоне воцарилась тишина, давящая, как свинец.

Она опустила голову на руль и зарыдала. Не тихо, не красиво, а надрывно, по-звериному, с всхлипами и криками, которые рвали ей горло. Она билась головой о руль, царапала кожу на руках, пытаясь внешней болью заглушить внутреннюю, ту, что пожирала ее изнутри. Она проиграла. Не просто в игре за мужчину. Она проиграла самой себе. Она отдала ему все свои самые уязвимые, самые тайные стороны, показала себя без прикрас, без масок — дикую, настоящую, отчаянную — и этого оказалось недостаточно.

Ей стало душно. Она выскочила из машины и побежала по пустынной набережной, ветер хлестал ее по лицу, но не мог смыть слез. Она бежала, пока в боку не закололо и не стало нечем дышать. Она рухнула на холодную землю, поджав колени к груди, и просто сидела так, качаясь из стороны в сторону, как раненое животное.

Вечер она провела в каком-то подпольном баре, где играла громкая, агрессивная музыка и тек дешевый виски. Она пыталась напиться до беспамятства, подцепить кого-нибудь, завести драку — сделать что угодно, чтобы выжечь эту боль, это чувство ненужности. Парни клеили ее, привлеченные ее отчаянной, ядовитой красотой, но один ее взгляд, полный такой первобытной тоски и ярости, заставлял их отступать. Она была неприкасаемой. Изгоем в своем собственном аду.

Она вернулась домой глубокой ночью, так и не сумев забыться. Ее квартира-лофт на последнем этаже небоскреба была огромной, пустой и холодной. Здесь не было ни души. Никого, кто бы ждал. Никого, кому бы она была нужна.

Она прошла в спальню, скинула с себя одежду и упала на огромную, холодную кровать. Она лежала на спине, глядя в темноту на потолок, и ее тело горело от неудовлетворенного желания, от жажды его прикосновений. Руки сами потянулись к себе, скользнули по животу, к бедрам. Она закрыла глаза, пытаясь вызвать в памяти его образ, его запах, звук его голоса.

Вспомнилось его лицо, искаженное страстью, на пляже. Его руки, впившиеся в ее бедра. Его голос, звавший ее имя…

Она застонала, пытаясь усилить ощущение, углубиться в воспоминание, чтобы оно стало реальностью. Но вместо наслаждения пришла боль. Острая, режущая. Воспоминание было не утешением, а издевательством. Оно напоминало ей о том, что было, и о том, чего больше никогда не будет. Ее пальцы, которые должны были приносить облегчение, причиняли лишь страдание. Они были жалкой пародией на его руки, ее одиночество — насмешкой над их страстью.

Она с силой отдернула руку, словно обожглась, и снова разразилась рыданиями, теперь уже тихими, безнадежными. Она была абсолютно одна. Заброшена. Проиграна.

Она встала с кровати, накинула на голое тело шелковый халат цвета морской волны и вышла на балкон. Высоко. Очень высоко. Холодный ночной ветер обнял ее, забираясь под легкую ткань, заставляя кожу покрываться мурашками. Она подошла к самому краю, к холодному металлическому ограждению, и посмотрела вниз.

Город лежал у ее ног, как россыпь драгоценных камней. Такой красивый. Такой далекий. Такой безразличный. Где-то там, в одном из этих огоньков, он был с ней. С Амелией. Обнимал ее, целовал, шептал ей слова любви, которые никогда не говорил Селине.

Боль снова сжала ее сердце, такая сильная, что она вскрикнула и ухватилась за перила. Она чувствовала, как темнота внизу манит ее, зовет к себе, обещая забвение, покой, конец этой невыносимой боли. Всего один шаг. Всего один рывок — и больше не будет ни ревности, ни тоски, ни этого ужасающего одиночества.

Она перевела взгляд на свои руки, вцепившиеся в холодный металл. Они были такими сильными. Они могли управлять мощным мотоциклом, могли доводить мужчину до безумия. А сейчас они дрожали от слабости и страха.

Она осталась стоять на балконе, застывшая между жизнью и смертью, между болью бытия и ужасом небытия, глядя вниз на огни города, которые расплывались в ее глазах от непролитых слез. И тишина вокруг нее была такой громкой, что звенела в ушах.

Три дня. Семьдесят два часа относительного, хрупкого, выстраданного спокойствия. Лео почти поверил, что худшее позади. Что его решимость, его клятва защищать Амелию стали тем щитом, который Виолетта не могла пробить. Проклятие слабости, казалось, окончательно отступило. Амелия постепенно возвращала силы, ее щеки вновь зарумянились, а в розовых глазах, вместо прежнего испуга, все чаще вспыхивали проблески надежды и даже кусочек счастья. Они проводили время вместе — тихие вечера за чтением книг, прогулки по парку, держась за руки, как обычные влюбленные, пытающиеся отгородить свой маленький, хрупкий мир от бушующей вокруг бури.

Лео почти перестал вздрагивать от каждого звонка телефона. Сообщений от Селины больше не было. Молчала и Виолетта. Эта тишина должна была бы настораживать, но он, ослепленный своим новым чувством — чувством ответственности, мужчины, защитника, — принял ее за капитуляцию. Он думал, что смог отстоять свои границы.

Он ошибался. Он недооценил ее. Недооценил глубину ее одержимости и мощь ее темной силы.

Это случилось в четвертый день. Лео пошел в магазин за продуктами, оставив Амелию одну в ее доме — она сказала, что чувствует себя уже достаточно хорошо, чтобы побыть одной пару часов. Он вернулся раньше, с букетом полевых цветов, которые она так любила, и с чувством теплой нежности под сердцем.

Дверь в дом была приоткрыта. Все его внутренности мгновенно сжались в ледяной ком. Он бросился внутрь, сжав букет в руке так, что стебли хрустнули.

— Амелия? — крикнул он, вбегая в гостиную.

Тишина. Гробовая, звенящая тишина. На полу валялась опрокинутая ваза, вода растекалась по паркету темным пятном. На столе лежала раскрытая книга — та самая, «Дуинские элегии», на странице осталась закладка.

Сердце Лео бешено заколотилось, в висках застучала кровь. Он пробежался по всем комнатам, заглядывая под кровати, в шкафы, с иррациональной надеждой, что она просто играет с ним в прятки. Но дома было пусто. Абсолютно.

И тогда он увидел его. На зеркале в прихожей, написанное чем-то красным, густым и блестящим, словно кровь, смешанная с помадой, одно единственное слово:

«Выбор»

И ниже — адрес. Он узнал это место. Старый заброшенный особняк в пригороде, который когда-то принадлежал их семье. Место, о котором Амелия рассказывала с содроганием, называя его «местом силы» Виолетты.

Лео не помнил, как оказался за рулем своей машины. Не помнил, как мчался по шоссе, нарушая все правила, не видя ничего перед собой, кроме этого кровавого слова на зеркале. Весь его хрупкий мир, построенный за последние дни, рухнул в одно мгновение. Его не было рядом. Он не уберег ее. Он снова подвел ее.

Особняк стоял на отшибе, в глубине старого, заросшего парка. Он выглядел мрачным и негостеприимным, даже в лучах полуденного солнца. Заброшенные окна смотрели на мир, как глазницы черепа, а облупившаяся краска на стенах напоминала шелушащуюся кожу. Лео, не раздумывая, высадил плечом входную дверь, с треском вырвав сгнившее замковое полотно.

Внутри пахло плесенью, пылью и чем-то еще — сладковатым и тяжелым, как запах увядающих лилий в закрытом помещении. Лучи света, пробиваясь сквозь щели в ставнях, выхватывали из мрака клубы пыли и обрывки старых гобеленов на стенах.

— Виолетта! — закричал Лео, его голос гулко отозвался в пустых залах. — Где она? Немедленно верни ее!

Его крик поглотила тишина. Он двинулся дальше вглубь дома, его шаги громко стучали по голым половицам. Он чувствовал ее присутствие. Оно витало в воздухе, густое и удушающее, как перед грозой.

Он нашел их в бывшей бальной зале. В центре комнаты, в кресле с высокой спинкой, словно на троне, сидела Виолетта. Она была одета в платье из черного бархата, такое же старомодное и мрачное, как и сам дом. Ее серебряные волосы были убраны в сложную прическу, а на шее темным рубином светился тот самый кристалл, который она когда-то подарила ему для сестры. В ее руках она держала старинный серебряный кинжал с причудливой резьбой на рукояти.

И прямо перед ней, у ее ног, на коленях, сидела Амелия. Руки ее были связаны за спиной, на рот была наложена кляп из черной ткани. Ее розовое платье было порвано в нескольких местах, волосы растрепаны, а по лицу текли беззвучные слезы. Но самое страшное были ее глаза — в них читался не просто страх, а полная, абсолютная безнадежность.

Увидев его, она забилась, пытаясь что-то сказать сквозь кляп, ее плечи затряслись от новых рыданий.

— Амелия! — Лео рванулся вперед, но Виолетта лишь усмехнулась и легким движением руки поднесла острие кинжала к горлу девушки. Лео замер как вкопанный.

— Тише, тише, мой рыцарь, — ее бархатный голос прозвучал насмешливо и спокойно. — Никаких резких движений. Ты же не хочешь, чтобы с твоей принцессой случилось что-то неприятное?

— Отпусти ее, Виолетта, — прошипел Лео, сжимая кулаки. Его ноги дрожали от ярости и бессилия. — Это между нами. Она ни при чем.

— О, нет, милый, — она покачала головой, и рубин на ее шее вспыхнул кровавым светом. — Она — самый главный приз. Она — та чаша весов, что склонит твой выбор в нужную сторону. Ты же пришел сделать выбор, не так ли?

— Какой выбор? — крикнул он. — Я уже все выбрал! Я выбрал ее!

Слова повисли в воздухе, и выражение лица Виолетты изменилось. С нее спала маска спокойствия, обнажив холодную, бездонную ярость. Ее фиалковые глаза сузились.

— Ты ничего не выбирал, — ее голос зазвучал тише, но от этого стал только опаснее. — Ты просто поплыл по течению, поддавшись первому же порыву слабости и жалости. Но сейчас ты выберешь по-настоящему. Осознанно. Здесь и сейчас.

Она медленно поднялась с кресла, не убирая кинжал от горла Амелии.

— Подойди ко мне, Леонардо.

Он не двигался, парализованный ненавистью и страхом.

— Я сказала, подойди! — ее голос прозвучал как удар хлыста, и в нем зазвучали стальные нотки.

Он сделал несколько шагов вперед, пока не оказался в нескольких метрах от нее. Он видел слезы на щеках Амелии, видел страх в ее глазах. Он видел торжествующую ухмылку на лице Виолетты.

— Вот так, — она протянула ему свободную руку. Ее длинные пальцы с темным лаком выглядели как когти хищной птицы. — Твой последний шанс. Твой окончательный выбор. Возьми мою руку. Откажись от нее. И я отпущу ее живой и невредимой. Она уйдет, и ты больше никогда ее не увидишь. А ты… ты останешься со мной. Навсегда. Мы будем править этим миром. Я научу тебя всему, что знаю. Мы будем вместе вечность.

Ее голос снова стал гипнотическим, соблазняющим. В нем звучало обещание невероятной силы, знаний, запретных наслаждений. Она была прекрасна в своей темной, неистовой мощи, как падший ангел, предлагающий весь мир в обмен на душу.

— Посмотри на нее, — Виолетта презрительно ткнула кинжалом в сторону Амелии. — Что она может тебе дать? Слезы? Скуку? Обыденность? Она — лужица после дождя. А я — целый океан. Глубокий, темный, полный тайн. Выбирай, Леонардо. Безопасность лужи или вечность океана?

Лео смотрел то на ее протянутую руку, то на перекошенное от ужаса лицо Амелии. Внутри него бушевала война. Часть его, та самая, что тосковала по темноте, по запретному, по той неистовой страсти, что он испытывал с ней, рвалась принять ее предложение. Это было бы так легко. Так сладко. Предать, забыть, утонуть в ней и никогда больше не вспоминать ни о чем.

Но он посмотрел в розовые глаза Амелии. В глаза, полные любви к нему и веры в него, даже сейчас, в этот ужасный момент. Он вспомнил ее тихий смех, ее доверчивую улыбку, как она клала голову ему на плечо. Он вспомнил свою клятву.

И его выбор стал кристально ясен.

— Нет, — тихо сказал он.

Фиалковые глаза Виолетты вспыхнули.

— Что?

— Я сказал, нет, — его голос окреп, в нем зазвучала сила, которой он сам в себе не знал. — Я не выбираю тебя. Я никогда не выберу тебя. Я выбираю ее. Всегда. Только ее.

Ярость, исказившая лицо Виолетты, была ужасна. Оно стало маской безумия и ненависти.

— Ты… ты смеешь?.. — ее рука с кинжалом дрогнула.

И в этот момент Лео рванулся вперед. Не на Виолетту, а к запертой двери в соседнюю комнату, откуда доносились приглушенные всхлипы Амелии. Он ударил по ней плечом, но дверь была прочной.

— Глупец! — прошипела Виолетта, опомнившись. Она бросилась к нему, ее кинжал блеснул в полумраке. — Ты выбрал смерть! Для нее и для себя!

Лео увернулся от удара, почувствовав, как лезвие пронеслось в сантиметре от его лица. Он схватил валявшийся на полу тяжелый подсвечник и с размаху ударил им по замку двери. Дерево треснуло. Еще удар. Еще.

Виолетта набросилась на него снова, царапаясь, кусаясь, пытаясь вонзить ему кинжал в спину. Он чувствовал, как ее ногти впиваются в его шею, слышал ее безумный шепот прямо у уха: «Она тебя погубит! Она слабая! Она недостойна тебя!»

Но он уже ничего не слышал. Он видел только дверь. И за ней — ее. С последним, отчаянным усилием он высадил замок, и дверь распахнулась.

Амелия сидела на голом полу, привязанная к батарее. Увидев его, она зарыдала еще громче, но теперь это были слезы облегчения.

Лео упал перед ней на колени и дрожащими руками принялся развязывать веревки.

— Все хорошо, солнышко, все хорошо… я здесь… я с тобой…

Он помог ей подняться, сорвал с ее рта кляп. Она прижалась к нему, вся дрожа, и спрятала лицо у него на груди.

Лео обернулся. Виолетта стояла в дверном проеме, смотря на них. Все ее могущество, вся ее dark власть, казалось, испарились. Она была просто обезумевшей от ярости и обиды женщиной. Ее идеально уложенные волосы растрепались, платье было испачкано пылью, а в руке она все еще сжимала кинжал.

— Ты… ты заплатишь за это, — выдохнула она, и ее голос был хриплым, полным слез и ненависти. — Оба заплатите. Я сделаю так, что ты будешь молить о пощаде. Я найду способ. Я всегда найду способ. Вы никогда не будете счастливы. Никогда!

Она повернулась и побежала прочь по темному коридору, ее шаги быстро затихли в глубине дома.

Лео не стал ее преследовать. Он просто держал в объятиях свою Амелию, гладил ее по волосам и шептал слова утешения. Битва была выиграна. Цена оказалась высокой, но выбор был сделан. Окончательно и бесповоротно.

Он выбрал свет. И был готов защищать его до конца, какой бы мрак ни угрожал ему снова.

Они не пошли ни к ней, ни к нему. Оба места были осквернены, пропитаны воспоминаниями о погонях, страхах и чужих прикосновениях. Они просто ехали на его старой машине, куда глаза глядят, без карты и без цели, позволяя дороге самой выбирать направление. Закатное солнце лилось через лобовое стекло, окрашивая мир в золотисто-медовые тона, и они молчали, держась за руки так крепко, будто боялись, что малейшее ослабление хватки позволит ворваться тому кошмару, что остался позади.

Они наткнулись на мотель случайно, свернув на проселочную дорогу в поисках уединения. «Розовый рассвет» — гласила потускневшая неоновая вывеска с перегоревшей буквой «з». Некогда ярко-розовый фасад здания выцвел до бледно-персикового, а по стенам плелась живая изгородь из дикого плюща. Это место выглядело застывшим во времени, забытым богом и людьми, и именно это сделало его идеальным убежищем.

Лео зарегистрировался под вымышленным именем, расплатился наличными и получил ключ с тяжелой, старомодной бляхой. Номер был маленьким, застеленным не первой свежести ковром цвета увядшей розы, пахло средством для чистки, старыми обоями и легкой сыростью. Но для них это была крепость. Цитадель. Нейтральная территория, где не ступала нога ни Виолетты, ни Селины. Место, где можно было перевести дух, зализать раны и, наконец, остаться наедине друг с другом без призраков прошлого и теней будущего.

Первые несколько часов они просто молчали. Сидели на краю просящей кровати, плечом к плечу, держась за руки так, будто от этого зависела их жизнь. Амелия все еще вздрагивала от каждого скрипа половиц за стеной или гула проезжающей вдали машины. Лео не мог избавиться от назойливых образов: искаженное яростью лицо Виолетты, холодная сталь кинжала у нежного горла Амелии, ее бархатный голос, полный обещаний вечной тьмы.

Он встал, набрал в пластиковый стаканчик воды из-под крана — вода пахла железом — и подал ей.

— Пей. Медленно. Все кончено. Мы в безопасности.

Она сделала несколько маленьких глотков, ее руки все еще дрожали. Она посмотрела на него своими огромными, все еще полными незастывших слез глазами.

— Она вернется, Лео. Ты же ее знаешь. Она не простит. Не простит нам этого. Не простит тебя.

— Пусть возвращается, — сказал он с уверенностью, которой не чувствовал, но которую отчаянно пытался в себе взрастить. Он присел перед ней на корточки, взял ее холодные руки в свои, пытаясь согреть их своим теплом. — Я буду готов. Я куплю новые замки, установлю сигнализацию, сменим город, страну, если понадобится. Я не дам ей тебя в обиду. Никогда. Это я тебе обещаю.

Он говорил тихо, но твердо, глядя прямо в ее розовые, испуганные зрачки, пытаясь силой своего взгляда вселить в нее хоть крупицу своего решительного настроя.

— Слушай меня, Амелия. Все это… погони, угрозы, ее чары, игры Селины… это закончилось. Прямо сейчас. С этой самой секунды. Мы начинаем новую жизнь. Мы с тобой. Только мы двое. Забыли? — Он старался, чтобы его голос звучал убедительно, как будто мог силой воли отгородить их от всего мира, выстроить невидимую стену вокруг их хрупкого счастья.

Она медленно, почти незаметно кивнула, и в глубине ее взгляда, сквозь пелену страха, появилась слабая, но живая искорка доверия. К нему. К его силе. К их будущему.

— Забыли, — прошептала она, и ее пальцы слабо сжали его ладонь.

Он улыбнулся ей — самой мягкой, самой нежной своей улыбкой — и поцеловал в лоб. Потом встал и первым пошел в душ. Горячая, почти обжигающая вода смыла с него липкий пот, пыль старого дома, запах страха и часть адреналина, что все еще будоражил кровь. Он стоял под струями, закрыв глаза, и мысленно смывал с себя все, что связывало его с прошлым: прикосновение кожи Селины, гипнотический взгляд Виолетты, вкус ее ядовитых поцелуев.

Когда он вернулся, закутанный в жесткое, пахнущее хлоркой белое полотенце, он увидел, что она тоже приняла душ. Она стояла у окна, задернутого потершимся тюлем, и смотрела на зажигающиеся в наступающих сумерках одинокие огни на горизонте. На ней была простая белая ночнушка, а ее влажные волосы темными прядями падали на плечи. Она казалась такой хрупкой в этом убогом номере, что его сердце сжалось от боли и нежности.

Он тихо подошел к ней сзади, обнял ее за плечи и прижался щекой к ее мокрым, прохладным волосам. Она вздрогнула от неожиданности, но сразу же расслабилась в его объятиях, откинув голову ему на грудь.

— О чем думаешь? — тихо спросил он.

— О том, что будет, — она обернулась к нему, и ее лицо было серьезным, взрослым, уставшим не от одного дня, а от целой жизни, прожитой в страхе. — Мы правда можем уехать? Далеко-далеко. Где она нас не найдет. Где никто нас не найдет. Где мы будем просто… никем. Двумя людьми, которые любят друг друга.

— Мы сможем все, что захотим, — пообещал он, и в этот момент он верил в это безоговорочно. — Я найду новую работу. На удаленке. Мы купим или арендуем маленький домик. Не здесь. Где-нибудь на юге, у моря. У тебя будет сад. Ты сможешь читать свои книги на веранде, рисовать, гулять босиком по траве и никого не бояться. Никогда.

Они говорили об этом всю вечер, строя воздушные замки из общих надежд, склеивая осколки своего разрушенного будущего в новую, прекрасную мозаику. Они придумывали детали: цвет ставней на том самом домике (голубой, как небо, но не как глаза Селины), породу собаки (большой, добрый золотистый ретривер, который будет валяться на ковре у камина), имена двум детям — мальчику и девочке (Марк и София, самые обычные, самые счастливые имена). Они намеренно придумывали самые простые, самые обыденные, самые земные мечты. Это был их способ борьбы со страхом — создавать будущее, такое яркое и реальное, что в нем не оставалось места ни Виолетте, ни Селине, ни их темным играм.

Они заказали пиццу с двойным сыром и ели ее прямо на кровати, смеясь над крошками на простынях и смотря какой-то глупый, старый комедийный сериал по телевизору с разбитым экраном. И постепенно, очень медленно, лед в их душах начал таять. Напряжение уходило, сменяясь тихой, мирной, почти что обыденной усталостью. Они болтали о ерунде, о книгах, о погоде, и каждый такой простой, ни к чему не обязывающий разговор был кирпичиком в стене их нового, общего мира.

Когда пицца была доедена, а сериал закончился на счастливой ноте, они замолчали. В номере стало тихо, нарушаемой лишь тиканьем старых часов на тумбочке и их собственным дыханием. Лео поймал ее взгляд и увидел в нем уже не страх, не неуверенность, а тихий вопрос. И смиренное, доверчивое ожидание.

Он наклонился и коснулся ее губ своими. Это был не поцелуй страсти, отчаяния или утешения. Это был поцелуй-обещание. Обещание той самой новой жизни, о которой они только что говорили. Обещание верности, защиты и тихого, простого счастья.

Она ответила ему с той же нежностью, положив ладони ему на грудь. Ее пальцы были теплыми и чуть-чуть дрожали, но уже не от страха, а от волнения.

— Ты уверен? — прошептала она, глядя ему прямо в глаза, ища в них малейшую тень сомнения. — Ты точно хочешь этого? Со мной? Со всей этой… историей, что за мной тянется?

— Я никогда не был так уверен ни в чем в своей жизни, — ответил он абсолютно искренне, и его глаза говорили то же самое. — Я выбираю тебя. Осознанно. Добровольно. Навсегда.

Он снял с нее ночнушку медленно, почти ритуально, и на этот раз в его движениях не было ни спешки, ни отчаяния, ни борьбы за доминирование. Он исследовал ее тело с благоговейным трепетом, как бесценное, хрупкое сокровище, которое ему доверили на хранение. Каждый плавный изгиб, каждую крошечную родинку, каждую веснушку на ее плечах. Он целовал ее закрытые веки, кончик носа, уголки губ, шепча слова любви, которые раньше казались ему пошлыми и банальными, а теперь были единственно верными. Он целовал ее плечи, ключицы, нежно коснулся губами каждой маленькой груди, и она стонала тихо, блаженно, запрокинув голову и отдаваясь ощущениям.

Ее руки тоже не были пассивны. Она ласкала его сильную спину, его плечи, впивалась пальцами в его все еще мокрые волосы, притягивая его к себе. В ее прикосновениях не было прежней робости, только полное доверие и жажда дарить и получать удовольствие. Она изучала его тело с таким же любопытством и нежностью, запоминая шрамы, родинки, строение его кожи.

Их близость была иной, чем все, что было у него раньше. Не было яростного, всепоглощающего огня Селины, не было гипнотического, разрушительного транса Виолетты, где он терял самого себя. Здесь была тихая, глубокая, разгорающаяся постепенно страсть, основанная на взаимном уважении, нежности и настоящей, пронзительной любви. Они не занимались сексом. Они любили друг друга. Всеми клетками своих тел, всеми уголками своих израненных душ. Это было соединение, воссоединение двух половинок, двух одиноких странников, нашедших, наконец, свой дом друг в друге.

Он входил в нее медленно, давая ей привыкнуть к каждому миллиметру, глядя ей в глаза. И в этих глазах он не видел ни боли, ни подчинения, ни дерзкого вызова. Он видел только любовь, бездонную и безоговорочную, и полное, абсолютное доверие. И это доверие было для него большей наградой, чем любое, самое изощренное мимолетное наслаждение.

Они двигались в унисон, не спеша, находя свой, ни на что не похожий, плавный и волнообразный ритм. Их дыхание смешалось, их сердца бились в одном такте, как будто отбивая новый, общий для них ритм жизни. В этой тихой, почти медитативной близости не было места прошлому и будущему. Был только миг. Только они. Только это соединение, которое ощущалось как возвращение домой после долгой, изматывающей, одинокой дороги. Каждый вздох, каждое прикосновение, каждый поцелуй были клятвой, обетом, который они давали друг другу без слов.

Когда кульминация наступила, она была не взрывной и оглушающей, а глубокой, волнообразной, медленно разливающейся по всему телу теплом, светом и чувством абсолютной, безоговорочной защищенности. Они не кричали, а просто замерли, прижавшись друг к другу так плотно, как только могли, чувствуя, как их тела окончательно перетекают одно в другое, стирая последние, едва уловимые границы между ними.

Они лежали, переплетенные, еще долго после, не желая расставаться даже на миллиметр. Он чувствовал, как ее дыхание выравнивается и становится глубоким, ровным и спокойным. Он поцеловал ее в макушку, вдохнул запах ее шампуня — простого, цветочного, такого знакомого и родного — и закрыл глаза, погружаясь в первый по-настоящему спокойный, глубокий и безмятежный сон за последние несколько месяцев.

Ему снились бескрайние поля цветов под безоблачным небом, теплое солнце на лице и ее рука в его руке.

Его разбудил тихий, но настойчивый звук смс на его телефон, валявшийся на тумбочке. Он поморщился, не желая возвращаться в реальность из теплых, безопасных объятий сна и любимой женщины. Он потянулся за аппаратом слепой рукой, чтобы отключить звук, и его взгляд, затуманенный сном, упал на ярко светящийся экран.

Сообщение было от Селины.

Его сердце на мгновение замерло, а в груди похолодело. Он ожидал угроз, насмешек, проклятий, нового вызова на опасную игру. Он мысленно уже готовился к защите, к тому, чтобы оградить их с Амелией спокойствие от нового вторжения.

Но текст был коротким. Очень коротким. И абсолютно простым. В нем не было ни ее обычной бравады, ни кокетства, ни скрытых смыслов.

«Я все понимаю. Будь счастлив. Прощай.»

Лео замер, смотря на эти три предложения, которые казались ему тяжелее свинца. Он перечитал их несколько раз, не веря своим глазам. В них не было злобы. Не было игры. Не было даже привычной для нее дерзости. В них была… пустота. Тихая, леденящая, бездонная пустота. И окончательность. Это было не «увидимся», не «пока», не «до свидания». Это было «прощай». Навсегда.

Он посмотрел на спящую Амелию. Лунный свет, пробивавшийся сквозь щели в шторах, освещал ее лицо. Оно было безмятежным, расслабленным, на чуть приоткрытых губах застыла легкая, счастливая улыбка. Она была счастлива. Они были счастливы. Они получили то, о чем мечтали, — тишину, покой, друг друга.

Почему же тогда эти простые слова отозвались в его душе такой пронзительной, ледяной болью? Почему ему показалось, что в тишине комнаты с оглушительным грохотом захлопнулась какая-то дверь, которую уже никогда и никто не откроет? И почему в предрассветной тишине ему почудился отдаленный, одинокий, затихающий вдали рев мотоцикла, словно последний привет из другой, уходящей в небытие жизни?

Он медленно, почти машинально опустил телефон на тумбочку, повернулся к Амелии и притянул ее к себе крепче, инстинктивно пытаясь защититься от внезапно нахлынувшего холода, от ощущения невосполнимой, странной потери. Она во сне пробормотала чтото неразборчивое и прижалась к нему еще теснее, доверчиво уткнувшись носом в его шею.

Но семя тревоги было уже посеяно. Оно легло черной точкой на их первый, такой идеальный и хрупкий день счастья. И Лео, глядя в потолок и слушая ее ровное дыхание, уже знал, что просто так, одним лишь желанием, от этого призрака прошлого им отгородиться не удастся. Слово «прощай», сказанное Селиной, звучало для него как начало чего-то нового. И чего-то очень страшного.

Предрассветный покой был обманчив. Лео лежал с открытыми глазами, уставившись в потолок, в то время как Амелия спала, безмятежно устроившись на его груди. Ее дыхание было ровным и глубоким, тепло ее тела согревало его, но внутри него самого зияла ледяная пустота. Слова Селины — «Прощай» — висели в тишине, как ядовитый туман, отравляя каждый вдох. Это было не просто сообщение. Это был приговор. И надгробная плита на всем, что было между ними, каким бы безумным, опасным и запутанным оно ни было.

Он пытался убедить себя, что это хорошо. Что это конец. Что Селина, наконец, освободила их обоих, приняла его выбор и ушла, хлопнув дверью с присущим ей драматизмом. Но его инстинкты, обостренные последними месяцами жизни на грани, кричали об обратном. В ее послании не было театральности. Была лишь окончательная, безжизненная тишина.

Он осторожно, чтобы не разбудить Амелию, высвободился из ее объятий, накрыл ее одеялом и вышел в основную комнату. Сумрачный серый свет зари едва освещал убогий интерьер. Он взял телефон. Его пальцы сами собой набрали номер Селины. Он слушал длинные, монотонные гудки, пока на том конце не ответил безразличный голос автоответчика: «Абонент временно недоступен…»

Он сбросил и набрал снова. И снова. Результат был тот же. Каждый последующий гудок отдавался в его виске болезненным ударом. Он послал ей сообщение: «Селина, выйди на связь. Пожалуйста». Сообщение ушло, но даже галочки о прочтении не появилось.

Тревога, смутная и тяжелая, начала сжимать его грудь, мешая дышать. Он подошел к окну, отдернул занавеску. Улица была пустынна. Ни машин, ни людей. Только мусор, гоняемый утренним ветром. Но эта тишина была неестественной. Зловещей.

В памяти всплыли обрывки их последних встреч. Ее отчаянная, почти истеричная энергия на крыше. Ее глаза, в которых плескалась не только страсть, но и бездонная, тщательно скрываемая тоска. Ее слова: «Я всегда буду твоим самым ярким воспоминанием». Тогда они показались ему вызовом. Теперь же они звучали как предсмертная записка.

«Нет, — попытался он отогнать от себя навязчивую мысль. — Она не такая. Она сильная. Она справится. Она просто уехала, сорвалась с места, как всегда…»

Но другая часть его, та, что узнала ее гораздо глубже, шептала, что для такой, как Селина, не существовало полумер. Все или ничего. Весь мир или небытие. Она не умела жить вполсилы, любить вполсердца, проигрывать с достоинством. Ее стихия — это максимализм, доведенный до абсолюта.

Он быстро оделся, движения его были резкими, порывистыми. Он должен был убедиться. Должен был увидеть ее, услышать ее хриплый смех, получить от нее пощечину за свои глупые cтрахи. Он оставил Амелии записку, что вышел ненадолго, и выскользнул из номера.

Утро было холодным и влажным. Он сел в машину и рванул с места, не думая о правилах, о светофорах, о чем бы то ни было. Город просыпался, но для Лео он оставался декорацией, размытой пятнами за окном. Он видел перед собой только один образ — ее образ.

И память, коварная и беспощадная, принялась прокручивать ему все их недолгое, бурное прошлое.

Фестиваль огней. Ослепительные гирлянды, грохочущая музыка, толпа. И она — вспышка голубого света в центре этого хаоса. Ее дерзкая ухмылка, ее уверенные руки, тянущие его в пляс. Ее тело, движущееся в ритме, который был вызовом всему миру. Как он тогда испугался этой свободы! И как безумно хотел ей обладать.

Ее смех. Звонкий, беззаботный, чуть хриплый. Он раздавался у него в ушах, такой реальный, что он на мгновение отвел взгляд с дороги, ожидая увидеть ее на пассажирском сиденье.

Спортзал. Запах пота и ее духов. Ее насмешки, которые заставляли его злиться и стараться еще больше. Ее руки на его теле — сильные, требовательные, знающие, чего они хотят. И та пытка в раздевалке, когда она доводила его до края и не давала сорваться, заставляя терять контроль и стыдиться этого, и жаждать этого снова.

Пляж. Ночь, океан, песок на коже. Ее дикий, неистовый крик, сливающийся с ревом волн. Ее вкус — соль и мята. Ее объятия, такие цепкие, такие отчайные, словно она пыталась впитать его в себя, чтобы хватило на вечность.

И крыша. Высота, от которой кружилась голова. Ее глаза, полные слез и безумия, и ее слова: «Запомни меня такой». Он запомнил. Запомнил каждую деталь. И теперь эти воспоминания вонзались в него, как осколки стекла, причиняя острую, почти физическую боль. Они были такими яркими, такими живыми. И такими окончательными.

Он мчался по ее адресу, и с каждым поворотом, с каждым приближающимся кварталом тяжесть на его сердце становилась все невыносимее. Он уже не надеялся. Он боялся. Боялся того, что найдет.

Ее дом — современный, стильный лофт в модном районе. Он всегда поражал контрастом с ее дикой натурой — здесь все было выдержано в минималистичном, почти стерильном стиле. Он запарковался в полутора кварталах, не в силах подъехать ближе, и побежал пешком, сердце выскакивало из груди.

И тогда он увидел их.

У подъезда, возле которого обычно ни души, сейчас клубилась толпа. Люди в домашних халатах, с любопытством и ужасом вытягивавшие шеи. Две машины скорой помощи, мигающие красными огнями, но без сирен, работавших в тихом режиме. И черный, строгий автомобиль полиции.

Воздух звенел от приглушенных разговоров, шепота, полного ужасных догадок.

Лео замер на краю толпы, не в силах сделать ни шагу вперед. Его ноги стали ватными, в ушах зашумело. Он пытался разглядеть что-то сквозь головы людей, понять, что происходит, но его сознание отказывалось воспринимать реальность.

Кто-то из толпы, пожилая женщина, обернулась и увидела его бледное, искаженное ужасом лицо.

— Молодой человек, вы не из этого дома? — спросила она с жалостью в голосе.

Он не смог ответить, лишь беззвучно пошевелил губами.

— Ужас-то какой, — покачала головой женщина, понизив голос до конспиративного шепота. — Девушка одна жила, молодая, красивая… Говорят, с балкона… С самого верхнего этажа…

Ее слова долетели до него как сквозь толщу воды. Они не складывались в смысл. Они были просто набором звуков, которые больно били по барабанным перепонкам.

С балкона… С самого верхнего этажа…

Перед его глазами всплыл образ. Селина. Стоящая на своем балконе в голубом халате. Глядящая вниз на огни города. Такая одинокая. Такая потерянная. И такая… решительная.

Его сердце не замерло. Оно просто остановилось. На мгновение мир перестал существовать. Звуки стихли, краски померкли. Он стоял, не дыша, не думая, не чувствуя ничего, кроме всепоглощающего, леденящего душу ужаса.

Потом кто-то из медиков вынес из подъезда на носилках что-то длинное, накрытое плотным черным пластиком. Нечто безвозвратное и окончательное.

И в этот момент Лео понял. Понял цену его счастья. Понял, что значит слово «прощай» в устах Селины.

Он отшатнулся от толпы, споткнулся и прислонился к холодной стене ближайшего дома. Его вырвало. Судорожно, болезненно, на холодный асфальт. Слезы текли по его лицу сами собой, смешиваясь с желчью и слюной.

Он проиграл. Они все проиграли. И его выбор, его тихое счастье с Амелией, было куплено ценой, которую он никогда не был готов заплатить. Голубая вспышка, которая ворвалась в его жизнь, погасла. Навсегда. И виноват в этом был он.

Следующие несколько часов стали для Лео одним сплошным, размытым кошмаром. Он не помнил, как добрался до больницы. Помнил лишь холодный пластик сиденья такси, запотевшее от его дыхания стекло и безостановочно звонящий телефон — настойчивые, тревожные звонки от Амелии. Он не брал трубку. Он не мог говорить. Он не мог произнести вслух то, что уже знал, то, что разорвало его изнутри.

Больница встретила его ярким, безразличным светом, запахом антисептика и тихим гулом чужой боли. Он, как автомат, прошел к стойке регистрации, назвал имя Селины и услышал в ответ тихий, сочувствующий шепот медсестры и номер палаты в реанимационном отделении.

Длинный, бесконечный коридор, по которому он шел, казался тоннелем, ведущим в самое сердце ада. Каждый его шаг отдавался эхом в пустой голове. Он толкнул тяжелую дверь в палату и замер на пороге.

Там, посреди клубка трубок, проводов и мерцающих аппаратов, лежала она. Селина. Но это была лишь бледная тень той девушки, что взрывала его мир. Ее лицо, обычно такое выразительное, теперь было восковым и неподвижным. Короткие серебряные волосы были растрепаны на подушке, а на виске и щеке проступали ужасающие синяки и ссадины. Веки были закрыты, и сквозь них не проглядывалось и намека на жизнь. Только монотонный писк кардиомонитора подтверждал, что тело еще боролось.

Лео подошел к кровати, его ноги подкашивались. Он смотрел на нее, и не мог соединить в голове образ этой хрупкой, разбитой куклы с той неистовой, полной жизни фурией, что танцевала с ним на крыше. Его взгляд упал на ее руку, лежащую поверх одеяла. Ту самую руку, что так уверенно вела его в танце, так властно касалась его, так сильно сжимала руль мотоцикла. Теперь она была холодной, безвольной, утыканной иглами и катетерами.

Он медленно, почти боясь причинить ей боль, коснулся ее пальцев. Холод кожи заставил его содрогнуться. Он взял ее ладонь в свою, сжал, пытаясь согреть, передать ей хоть каплю своего тепла, своей жизни. Но ее рука оставалась безжизненной и тяжелой.

И тогда слезы, которые он сдерживал все это время, хлынули наружу. Тихие, горькие, бесконечные. Они текли по его лицу и капали на больничную простыню, оставляя темные пятна. Он не сдерживал рыданий. Он плакал над ее сломанной красотой, над ее угасшей силой, над всей той болью, что привела ее к этому краю. Он плакал о том, что не увидел, не понял, не успел. Он плакал от чувства чудовищной, непоправимой вины.

— Прости, — шептал он, сжимая ее холодные пальцы. — Прости меня, Селина. Прости…

Дверь в палату тихо открылась. На пороге стояла Амелия. Она была бледной, испуганной, ее розовые глаза были огромными от ужаса и слез. Она медленно подошла к нему, глядя то на его согбенную спину, то на неподвижное лицо сестры. В ее взгляде не было ревности, не было упрека. Был только шок и бесконечное, всепоглощающее горе.

Она молча обняла его сзади, прижалась щекой к его спине и просто стояла так, деля с ним его боль, его слезы, его отчаяние. Ее присутствие не требовало слов. Оно было просто — тихим, поддерживающим. В этой общей трагедии все их личные сложности, вся ревность и борьба растворились, уступив место простому человеческому состраданию и пониманию, что они теперь — единственные опоры друг для друга в этом рушащемся мире.

— Как?.. — тихо выдохнула она, наконец найдя в себе силы заговорить.

— Не знаю, — его голос был хриплым от слез. — Она… она упала. С балкона.

Амелия закрыла глаза, и по ее лицу потекли слезы. Она не спрашивала, почему. Она, лучше чем кто-либо, знала свою сестру. Знала ее безумную, всепоглощающую натуру, ее неумение проигрывать, ее страх перед обыденностью и тишиной. Для Селины смерть была предпочтительнее поражения. Предпочтительнее жизни в мире, где она не могла иметь того, чего хотела.

— А Виолетта? — прошептала Амелия, озираясь, как будто ожидая увидеть старшую сестру в углу палаты.

— Ее нет, — ответил Лео. — И слава богу.

Они остались вдвоем у постели Селины. Часы тянулись мучительно медленно, разбиваясь на промежутки между пиками монитора и тихими шагами медсестры, заходившей проверить показания. Лео не отпускал руку Селины, словно боялся, что если он ее отпустит, последняя ниточка, связывающая ее с этим миром, оборвется. Он говорил с ней. Тихо, бессвязно, умоляя ее вернуться, обещая все что угодно, вспоминая их моменты вместе — не страстные и безумные, а те, редкие, где сквозь ее маску проглядывало что-то настоящее, уязвимое.

Амелия сидела рядом на жестком стуле, держала его за другую руку и молчала. Она молилась. Просила сил для Селины, для Лео, для себя. Просила, чтобы это кошмар закончился.

Под вечер в палату вошел врач — немолодой мужчина с усталым, серьезным лицом и умными, печальными глазами за очками. Он молча изучил графики на мониторах, проверил зрачки Селины, которые не реагировали на свет.

— Вы родственники? — тихо спросил он, наконец повернувшись к ним.

— Я… ее сестра, — тихо сказала Амелия.

— А я… друг, — голос Лео сорвался.

Врач кивнул, его взгляд скользнул по их спутанным, заплаканным лицам.

— Мне нужно поговорить с вами. Пройдемте, пожалуйста.

Они вышли в коридор, и врач закрыл за собой дверь в палату, оставив Селину наедине с машинами.

— Как она? — сорвалось с губ Лео, хотя он по глазам врача уже все понимал.

Доктор тяжело вздохнул, снял очки и протер их краем халата.

— Физически… стабильно. Переломы, ушибы, сотрясение… все это тяжело, но не смертельно. Тело молодое, сильное, оно будет бороться.

Он сделал паузу, надел очки и посмотрел на них прямо, его взгляд стал еще более безжалостно-печальным.

— Но дело не в теле. Падение было с очень большой высоты. Мозг… — он снова запнулся, подбирая слова, которые не ранят, но таких слов не существовало. — Мозг получил несовместимые с жизнью повреждения. Произошло тотальное отмирание коры головного мозга. То, что поддерживает ее тело живым — это аппараты. Они дышат за нее, качают кровь… Но ее… ее самой там уже нет.

В коридоре повисла гробовая тишина. Лео чувствовал, как пол уходит у него из-под ног. Амелия тихо вскрикнула и вцепилась ему в руку.

— Что… что это значит? — прошептал Лео, уже зная ответ.

— Это значит, что шансов на восстановление нет, — сказал врач мягко, но твердо. — Нулевых. Мозг мертв. Она никогда не придет в сознание. Не будет дышать самостоятельно. Не будет себя осознавать. Это то, что мы называем «смертью мозга». Тело может существовать в таком состоянии какое-то время… недели, месяцы, иногда годы… но это не жизнь. Это существование машины.

Слова врача падали на них словно удары молота. «Мозг мертв». «Несовместимые с жизнью повреждения». «Нулевые шансы». Каждое слово было гвоздем в крышку ее гроба.

— Нет… — выдохнул Лео, качая головой. — Не может быть… Вы должны что-то сделать! Операция, лечение…

— Молодой человек, — голос врача прозвучал с безжалостной, профессиональной твердостью. — Я понимаю ваше состояние. Но это необратимо. Медицина здесь бессильна. Мы можем только поддерживать вегетативные функции. И рано или поздно тело все равно остановится.

Он помолчал, давая им осознать услышанное.

— Вам нужно будет принять решение. О том, как долго продолжать эту поддержку.

С этими словами он кивнул им и ушел, оставив их одних в холодном, ярко освещенном коридоре с этим страшным, невыносимым выбором.

Лео прислонился к стене и съехал по ней на пол. Он снова плакал, но теперь уже беззвучно, его тело сотрясали беззвучные рыдания. Амелия опустилась рядом с ним, обняла его и прижалась к нему. Они сидели так на холодном кафеле, два потерянных, сломленных человека, в то время как за дверью палаты медленно угасала третья.

Их связь, и без того прочная, в этот момент сплелась еще теснее, скрепленная общей болью, общим горем и страшной ответственностью, которая теперь легла на их плечи. Они потеряли Селину. Но в этой потере они обрели друг друга — не как влюбленные, а как союзники, как единственные люди, способные понять глубину этой трагедии.

Им предстояло сделать самый трудный выбор в жизни. Выбор между надеждой, которой не было, и милосердием, которое казалось предательством. И они должны были сделать его вместе.

Недели, последовавшие за тем страшным днем, слились в одно сплошное, серое, безвоздушное пространство. Время в больничной палате текло иначе — его отсчитывали не часы и минуты, а монотонный писк мониторов, смены медперсонала, регулярные процедуры. Лео и Амелия стали постоянными обитателями этого стерильного чистилища. Они дежурили у постели Селины посменно, но чаще — вместе, молча сидя по разные стороны кровати, держа ее безжизненные руки в своих.

Они говорили с ней, читали ей вслух — Лео иногда технические статьи, которые пытался осилить для работы, Амелия — ее любимые стихи, те самые, что были у нее с собой в кафе в день их первой встречи. Они включали музыку — дерзкий, агрессивный электро-поп, который она так любила, и он странно, жутко контрастировал с неподвижностью ее тела и тишиной палаты. Они делали все, чтобы хоть как-то нарушить леденящую душу тишину ее ухода, чтобы убедить самих себя, что они что-то делают, что еще не все потеряно.

Но каждый день, каждый час лишь подтверждал слова врача. Селина не возвращалась. Ее грудь поднималась и опускалась только благодаря аппарату ИВЛ. Ее сердце билось в ритме, задаваемом кардиостимулятором. Ее прекрасное, выразительное лицо оставалось маской, на которой не отражалось ничего. Ни боли, ни снов, ни осознания их присутствия.

Они ждали Виолетту. Готовились к ее появлению — к ярости, к обвинениям, к новым угрозам. Но Виолетта не приходила. Казалось, она растворилась в воздухе. Позже, через знакомых, они узнали, что она спешно продала свой магазин и бесследно исчезла из города. Чувство вины, должно быть, оказалось сильнее ее властности, сильнее ее магии. Осознание того, что ее темные игры привели к гибели ее же сестры, сломало ее, заставило бежать от самой себя. В каком-то смысле Селина забрала ее с собой.

Эта новость не принесла облегчения. Лишь добавила в и без того тяжелую атмосферу ощущение полного, окончательного краха. Три сестры. Три судьбы. И теперь лишь одна из них оставалась жива.

По вечерам, возвращаясь в свою новую, снятую на скорую руку маленькую квартирку, Лео и Амелия пытались строить подобие жизни. Они готовили еду, смотрели фильмы, пытались говорить о будущем. Но тень Селины витала между ними, в каждой паузе, в каждом взгляде. Их любовь, такая яркая и полная надежд всего несколько недель назад, теперь стала тихой, печальной, осторожной.

Их близкость изменилась. В ней не было прежней страсти, нетерпения, радостного открытия. Теперь это был тихий, медленный ритуал, в котором они искали не наслаждения, а утешения, подтверждения, что они еще живы, что они еще вместе, что они могут согреть друг друга в этом холодном мире. Их объятия были крепкими, почти отчаянными, их поцелуи — горькими от непролитых слез. Они любили друг друга, но их любовь была окрашена общей болью и чувством огромной, неизбывной потери. В этих тихих, печальных соединениях они искали надежду и силы жить дальше.

Однажды вечером, вернувшись из больницы, они сидели за кухонным столом, и не могли есть. Тишина между ними была тяжелой, насыщенной тем решением, которое они оба оттягивали, но которое уже витало в воздухе, неизбежное, как приговор.

— Мы не можем продолжать это, — тихо сказала Амелия, не поднимая глаз от тарелки. — Это неправильно.

Лео молча кивнул. Он знал, о чем она. Они оба это знали. Поддерживать существование пустой оболочки, игрушки в руках аппаратов — это было не продлением жизни, а издевательством над памятью о той яркой, неистовой Селине, которую они знали. Это было эгоизмом. Попыткой отсрочить свою собственную боль, свою вину.

— Она бы ненавидела это, — добавила Амелия, и ее голос дрогнул. — Она бы кричала, ругалась, требовала выключить это немедленно. Она никогда не хотела быть слабой. Никогда не хотела быть обузой.

Лео снова кивнул, сжимая ее руку. Он представил себе Селину — ее гордую, дерзкую ухмылку, ее презрительный взгляд на все эти трубки и провода. Она бы действительно ненавидела это. Для нее жизнь была движением, скоростью, страстью. Не этим растительным, унизительным существованием.

На следующее утро они пришли в больницу вместе. Рука об руку. Их лица были бледными, но решительными. Они попросили встречи с лечащим врачом.

Они сидели в его кабинете, и Лео, держа руку Амелии в своей, тихо, но четко произнес:

— Мы приняли решение. Мы хотим прекратить поддерживающую терапию.

Врач молча кивнул. Он не стал их отговаривать. Он видел эту ситуацию слишком часто и знал, что это — единственный акт милосердия, который оставался в их силах.

Процедуру назначили на тот же день. Им дали время побыть с ней наедине.

Они вошли в палату. Все было как обычно: писк аппаратов, стерильный запах, неподвижная фигура на кровати. Но теперь на них давило осознание того, что это — в последний раз.

Лео подошел к Селине, наклонился и поцеловал ее в лоб. Он прошептал ей на ухо то, что не успел сказать при жизни: «Прости. Спасибо за все. За каждый момент. Ты была самой яркой вспышкой в моей жизни».

Амелия обняла сестру, прижалась щекой к ее холодной щеке и пропела ту самую колыбельную, которую их мать пела им в детстве, когда они были маленькими и неразлучными тройняшками.

Потом они дали знак врачу.

Медсестра мягко, с профессиональным состраданием, отсоединила трубки, выключила аппараты. Мониторы один за другим замолкли. Тишина, наступившая после этого, была оглушительной.

Они стояли, держась за руки, и смотрели, как ее грудь совершает последние, самостоятельные, прерывистые движения. И затем замирает окончательно.

Тишина. Абсолютная и бесповоротная.

Голубая вспышка погасла. Окончательно. Они подарили ей последнюю свободу — свободу от боли, от страданий, от собственного тела. И это был самый тяжелый и самый любящий поступок, который они могли для нее совершить.

Прошел год. Долгих, медленных, мучительных двенадцать месяцев, которые вместили в себя целую вечность боли, поисков и тихого, осторожного исцеления. Год, который навсегда разделил их жизнь на «до» и «после».

Лео и Амелия жили теперь в маленьком домике на окраине города, в том самом, о котором мечтали в номере мотеля. Он был не голубой, а теплого, песочного цвета, с темно-зелеными ставнями и крошечным садиком, где Амелия пыталась выращивать розы. Пока не очень успешно, но она не сдавалась. Это было их крепость. Их тихая гавань. Место, где пахло свежей выпечкой, краской от недавно собранной детской кроватки и надеждой.

Они научились быть счастливыми. Не так, как раньше — беззаботно и ярко, а по-другому. Глубже. Осознаннее. Их счастье было тихим, домашним, выстраданным. Они ценили каждый спокойный день, каждую совместную чашку котрана утром, каждую прогулку в парке, держась за руки. Они научились говорить о Селине без слез, вспоминая не ее трагический конец, а ее безумный смех, ее энергию, ее любовь к скорости. Но тень потери всегда была с ними — тихий, прохладный уголок в их общем сердце, куда они иногда заглядывали, чтобы помнить.

В тот день они с утра поехали на кладбище. Погода была тихой и мягкой, по небу плыли легкие, перистые облака. На мраморной плите было высечено ее имя и годы жизни — такие короткие, такие несправедливые. Никаких пафосных эпитафий, только маленькое, стилизованное изображение мотоцикла в углу — последняя дань ее духу.

Амелия положила к подножию памятника букет из ирисов и колокольчиков — цветов цвета ее глаз. Они постояли молча, каждый прощаясь с ней по-своему. Лео мысленно рассказал ей о том, что произошло за этот год. О том, как они с Амелией пытаются жить дальше. О том, что он ее не забыл. И никогда не забудет.

На обратном пути они заехали в кафе — то самое, «Кафе де Флора». Теперь они могли бывать там без острой боли. Все изменилось — поменялся бариста, добавились новые сорта чая, но запах — кофе и старых книг — оставался прежним. Они сидели за своим столиком у окна, и Лео держал ее руку в своей. Ее рука была теплой и живой.

Вечером они были дома. Амелия ходила по гостиной в своем мягком, пушистом розовом халате, расставляя по полкам только что купленные детские книжки. Она была на восьмом месяце, и ее живот был большим и круглым, настоящим символом их новой жизни, их будущего.

Лео смотрел на нее из кресла, и его переполняла такая нежность, что перехватывало дыхание. Она была прекрасна. Не хрупкой девочкой из кафе и не испуганной жертвой, а сильной, мудрой женщиной, которая прошла через ад и сохранила в себе способность любить и дарить жизнь.

Он встал, подошел к ней сзади, обнял ее, положив руки на ее живот. Он чувствовал под ладонями шевеление их ребенка — сильное, уверенное, полное жизни.

— Он сегодня активный, — улыбнулась Амелия, положив свои руки поверх его.

— Она, — поправил он ее, целуя ее в шею. — Я уверен, что это девочка. Такая же спокойная и мудрая, как ее мама.

— Или такой же сорванец, как ее тетя, — тихо сказала Амелия, и в ее голосе прозвучала легкая грусть, но уже без надрыва.

Лео повернул ее к себе и медленно, бережно опустился на колени перед ней. Он приложился ухом к ее животу, слушая таинственную жизнь внутри, а потом запечатлел на нем нежный, долгий поцелуй. Этот поцелуй был не страстью, не желанием. Это было обещание. Обещание защищать, любить, оберегать. Обещание жизни — вопреки потерям, вопреки боли, вопреки всему.

Позже, когда Амелия уснула, уставшая от долгого дня, Лео остался в гостиной. Он подошел к книжной полке, где среди прочих стояла одна-единственная фотография в простой деревянной раме. На ней были они все трое. Тройняшки. Снято было несколько лет назад, до того, как он ворвался в их жизнь. Они стояли, обнявшись, и смеялись во весь рот. Виолетта — с ее загадочной, властной улыбкой. Селина — с ее дерзким, озорным блеском в голубых глазах. И Амелия — с ее тихой, светлой радостью.

Он смотрел на три пары глаз, на три такие разные и такие неразрывно связанные судьбы. На одну, что уничтожила себя сама. На другую, что сбежала от собственного демона, сломленная виной. И на третью, что осталась с ним, подарив ему шанс на искупление и новую жизнь.

Он взял рамку в руки, его пальцы скользнули по гладкому стеклу, задерживаясь на каждом лице.

— Я спас одну из вас, — прошептал он так тихо, что слова почти затерялись в тишине комнаты. — Только одну. Простите меня.

В его голосе не было гордости. Лишь бесконечная, неизбывная грусть и тяжесть того выбора, что ему пришлось сделать. Он не чувствовал себя победителем. Он чувствовал себя выжившим. Человеком, который заплатил за свое счастье непомерно высокую цену и теперь должен был нести этот груз до конца своих дней.

Он поставил фотографию на место и погасил свет в гостиной. В спальне его ждала Амелия и их будущее. Не идеальное, не безоблачное, но — настоящее. Выстраданное. Его.

И за окном, в темноте, тихо падал первый снег, укутывая мир в белый, чистый, безмолвный покров, даруя надежду на то, что раны когда-нибудь зарубцуются, а боль — притупится, оставив после себя лишь тихую, светлую печаль и благодарность за те мгновения счастья, что им все же были дарованы.