© Николаева В., 2025

© Рукавишников А., фото автора на обложке, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Я всегда мечтала написать книгу. Примерно последние года два или три.

«Это, наверное, так здорово, – думала я, – заходить в любой книжный и кричать с порога:

– Дайте мне Николаеву Валерию! У вас есть?

А они тебе:

– Да, посмотрите в правом ряду, оставалось.

Оставалось! Значит, уже меньше, чем завезли! Значит, кто-то уже купил! Прямо добровольно! За деньги даже!»

Я понимаю, что оценивать людей в деньгах в наше время нельзя, но иногда так приятно подумать, что кто-то готов, если что, тебя выкупить. Не целиком, конечно, а только тоненькую книжечку с твоими мыслями и рассказами из твоей довольно обычной жизни.

В нашей семье всегда было принято шутить над собой и над близкими – по-доброму. Так все казусные происшествия, которые с нами происходили (или мы с ними), я начала пересказывать в соцсетях. Именно очерки о семейной жизни и стали любимыми у моих читателей. Поэтому, когда издательство предложило сделать из моих коротких документальных рассказов книгу, я очень обрадовалась. И все мои родственники обрадовались тоже. Они так прямо и сказали:

– Теперь весь позор нашей семьи будет в твердом переплете. Ура.

Не знаю, как вы, а я решительно настроилась воспринимать то унылое «ура» как поддержку.

Как читатель уже догадался, эта книга во многом автобиографична и истории тут непридуманные. А вот имена пришлось поменять (не все, но многие). Например, папа очень боялся, что над ним в деревне непременно будут смеяться после прочтения моих рассказов, потому что там, конечно же, все друг друга знают. Он сопротивлялся, как мог, – ругался и запрещал мне писать. Поэтому я придумала выход: назвала его в книге Иваном Сергеевичем. Теперь деревенские ни за что не догадаются и будут обязательно недоумевать:

– Вы не знаете, кто этот таинственный Иван Сергеевич, который все время попадает в смешные ситуации? Нет? И мы не знаем! Надо же, как интересно и загадочно!

Так что автор очень хитер и мыслит стратегически.

Вообще, конечно, в книге истории не только про папу. Но в ней большая часть семейных историй, которые, как я надеюсь, хотя бы на короткое время перенесут вас в воспоминания о счастливом детстве, в окружение большой и дружной семьи, подарят ностальгические ощущения каникул в деревне. А все это, и особенно ощущение большой и дружной семьи, невозможно без наличия настоящих пап, которые просто не могут стоять на страже своей серьезности днем и ночью из года в год и иногда действительно становятся участниками забавных ситуаций. Как и все остальные. Поэтому, папа-инкогнито, постарайся быть благосклонным к автору и не ассоциировать себя на сто процентов с персонажем этой книги – Иваном Сергеевичем.

Остальная часть семьи поддерживала меня с самого начала и дала добро писать о них всю правду, за что я бесконечно им благодарна.

Где-то я слышала, что настоящая литература отличается от беллетристики тем, что вспарывает существующие нормы и прокладывает новые нехоженые пути. Если размышлять так, то я совершенно точно не претендую на звание автора высокой литературы, хотя бы потому, что я не люблю ничего и никого вспарывать, несмотря на то что все детство провела в деревне. В жизни я предпочитаю использовать исключительно уже вспоротое другими людьми и готовое к употреблению. В литературе же хожу дорожками, протоптанными замечательными писателями, ступаю по их следам и прячусь в их тени, вдохновляюсь ими и пытаюсь пробудить в своих читателях чувства, которые родились во мне во время чтения прекрасных, смешных, добрых, удивительных и таких разных историй. Спасибо этим авторам за то, что их произведения встретились мне на пути, и за то, что показали, что литература не всегда должна оставлять глубокий отпечаток и погружать в размышления о смыслах жизни. Иногда она может быть легкой и веселой, стремиться всего лишь вызвать улыбку читателя и поднять ему настроение в трудный день.

Любую из историй, которые легли в основу глав, можно было рассказать и, самое главное, воспринять совсем по-другому. В одной и той же ситуации один человек будет жаловаться на происходящее, а другой шутить, в одной голове рождается негатив, а в другой – уникальная история на память, объединяющая смехом и согревающая компании за общим столом. И в какой реальности жить и как относиться к случившемуся – это всегда наш выбор.

Счастье не продается и не покупается, я уверена – оно примагничивается к позитивным людям. Спасибо моей семье за то, что научили меня этой магии. Теперь я передаю наши истории вам, ведь юмор, как и счастье, поодиночке не живут, их обязательно нужно с кем-то делить. Счастье и юмор – как инь и ян – одно без другого невозможно, не зря же они оба выражаются в улыбке.

Спасибо и вам за то, что взяли эту книгу в руки. Пусть в вашей жизни будут только такие проблемы, над которыми можно вдоволь похохотать!

П. С. Не волнуйся, пап. Теперь смеяться будут над всеми нами.

Если вы будете в Нижнем Новгороде и если отчего-то вы вдруг устанете смотреть красивые закаты, восторгаться архитектурой XIX века, посещать музеи и иные достопримечательности… И захотите сделать перерыв от пребывания в важном экономическом, промышленном, научно-образовательном и культурном центре России, то (бог вам судья!) езжайте непременно на юг области, часа два с половиной. Где-то там в глубине плохих дорог и живописных полей вы найдете нашу деревню. Маленькую, но такую уютную: там куры, собаки, кошки и дети гуляют вместе; там до сих пор стоят маленькие несетевые магазинчики, где от товаров вас отделяет прилавок, а все, что вы хотите купить, подает улыбчивая женщина в фартуке – продавец; там жизнь вымирает по ночам, и слышится только пение кузнечиков, лягушек и соловьев. А еще там живут славные люди, которые всегда здороваются на улице, даже если не знают вас. Тем более, если не знают вас! Потому что тогда они не только здороваются, но и уточняют: «Дочка, а ты чья? Николаева? Это Ивана или Владимира? А как звать тебя, дочк? Валерка? Хорошее мужественное имя!» Поскольку даже людей с такой банальной фамилией, как Николаевы, там наперечет, да и всех остальных тоже. Всего около трех тысяч человек на всю деревню.

Будем считать, что с местом действия я вас худо-бедно познакомила, перейдем к знакомству с действующими лицами.

Во-первых, у нас есть папа (попробуй я сказать, что папа – это не «во-первых»). Кое-какое представление о нем вы уже получили, если прочитали предисловие. Папа шутит над всеми, кто встречается ему на пути, но над собой шуток не понимает, ведь считает, что над серьезными людьми шутить не полагается. Папа очень аккуратный и обстоятельный. Он все делает сам, потому что больше таких аккуратных и обстоятельных людей не существует во всей Нижегородской области (может, и за пределами, но дальше мы не проверяли), и папа знает, что так хорошо, как он, больше не сделает никто. Поэтому папа сам построил наш дом, и, так как строил он его в одиночку в свободное от работы время, заняло у него это девять лет. Да, папа к тому же очень упрямый. А потом он еще построил баню и беседку, и я вас уверяю, вы можете прийти с любыми измерительными приборами и проверить – там тоже кирпичик к кирпичику, а досочка к досочке и вообще все идеально. И весьма серьезно.

Во-вторых, у нас, слава богу, есть мама, которая дана нам свыше для баланса – уравновешивать папину серьезность. Мама у нас мировая. Она черноволосая и очень смуглая, поэтому, когда папа на ней женился, среди родственников пошли слухи, что он привел в семью Николаевых иностранку. Вероятно, из Средней Азии. А мама из Пензы, точнее, из Пензенской области, и если у нее и есть какие-то нерусские корни, то это не корни, а так – корешки, и мы об этом ничего не знаем. И фамилия у нее до папы была тоже вполне нашенская – Топоркова. Папа у нас в семье главный, но почему-то все всегда происходит так, как хочет мама. И чувство юмора, как считается, нам тоже досталось от папы, потому что мама не шутит, она так живет на полном серьезе. Но с ней всегда смешнее, как раз потому, что она и не думала шутить.

Например, когда мама работала в государственном учреждении, у них проводили тесты на выявление антикоррупционных дыр. Мама приходила домой и жаловалась:

– Да что это такое! Я все время заваливаю эти тесты! Я уже не знаю! Там точно какие-то ловушки!

– Там, наверное, очень сложные вопросы? – участливо интересовалась я.

– Ну, например, можно ли принимать от клиентов подарки, – задумчиво поднимала к потолку глаза мама.

– И что ты отвечаешь?

– Конечно, можно, это же ПОДАРКИ!

Подарки им, конечно же, никто не дарил, поскольку в деревне и так все друг друга знают и помогают по дружбе и по-соседски. Но вопросов про соседские отношения в тестах не было, потому что бездушные федеральные тесты не учитывали менталитет сельского населения.

Вот такая у нас мама. Умная, но иногда забавная. Она выбирает в магазине корзинку наиболее гармонирующего с одеждой цвета и не способна положить трубку во время спам-звонков. Видите ли, это невежливо. Еще она очень активная, я бы даже сказала шустрая. Она не подает виду, но она единственная из нашей семьи может поймать муху в кулак, а если человек двигается быстрее мухи, то это о чем-то говорит. Мама и все решения принимает быстро, на эмоциях. И даже когда она (больше сорока лет назад) впервые увидела папу в общежитии Политехнического университета, она сразу всем объявила, что у нее «с этим Николаевым что-то будет».

Еще у нас есть Рита – моя младшая сестра. Разница у нас – целых семь лет, но почему-то один размер одежды и одно чувство юмора на двоих, а еще очень похожий голос и смех. Внешне мы тоже похожи, только я вымахала в длину аж до 175 сантиметров, а Ритка благоразумно остановилась на 160. И еще сестра все время красит волосы в безумные яркие цвета, стрижет все «под ежика», потом привязывает к голове длинные искусственные волосы нового невообразимого цвета, а потом снова ходит с короткими. И ей это все удивительно идет! А когда я высветлила несколько прядей, мне все говорили «очень хорошо, но лучше так больше не делай».

Все, кроме Саши, потому что Саша – самый заботливый в мире муж (хотя мне пока не с чем сравнивать) и по совместительству верный друг. Он меня очень поддерживает. Когда мне предложили написать эту книгу, Саша весь светился и каждому встречному-поперечному зачитывал вслух письмо от издательства. И это ему еще не нравится, как я пишу! Боюсь представить, как бы он мной гордился, если бы нравилось…

Саша совершенно неконфликтный человек, и даже в военном билете в графе военной специальности у него написано «инструктор по культурно-массовой работе клубов и библиотек». На гражданском языке это означает массовик-затейник. Это все, на что он способен в случае конфликта, поэтому обязанность устраивать семейные скандалы я ответственно беру на себя. Скандалы я, разумеется, устраивать вынуждена, потому что у моего мужа полным-полно недостатков, но прямо сейчас я их вспомнить не могу. Потом как-нибудь допишу, при случае.

У нас с Сашкой есть сын Костя (или Коська), но он пока второстепенный персонаж книги в силу своего небогатого жизненного опыта в четыре года.

А еще в книге фигурирую я. Меня зовут Лера, и должна признаться, что хоть формально я и автор этой книги, я не писатель (вдруг для вас это принципиально и вы не собираетесь тратить время на чтение написанного не пойми кем). Я совершенно не умею сочинять сюжеты и придумывать интересные повороты. Все, на что я способна, это тривиально переписывать происходящее вокруг. Иными словами, фиксировать для протокола. Мне тридцать с небольшим намеком, но пусть мой возраст вас не обманывает, он совершенно никак не связан с серьезностью или, прости господи, мудростью.

Я долго думала, как же представить вам себя. Видите ли, про себя довольно-таки сложно рассказывать так, чтобы это было естественно. Поэтому я придумала описать так. Помните, у Войновича была книга «Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина»? Даже если не помните, я напомню вам один момент. В книге был селекционер, который, вдохновленный опытом Мичурина, все мечтал скрестить родственные растения – картофель и томат. Он хотел вывести такой куст, чтобы клубни были как у картошки, а вершки как у помидора, и в итоге достиг некоторых результатов в работе: листья и стебли у нового сорта получились один-в-один картофельные, а корни точь-в-точь помидорные. Вот примерно так я себя чувствую – у родителей столько прекрасных генов было, а я, как та картошка-помидор, унаследовала спортивный энтузиазм и скорость папы, а логику от мамы.

Подробнее о нас я расскажу по ходу изложения, а также познакомлю с остальными героями наших историй. Но имейте в виду, что пусть и не все эти люди мне родственники, я за них стою горой и даже смешное рассказываю исключительно с большим уважением и радостью от того, что они в моей жизни есть.

Хотя у меня уже своя семья и мы живем в Нижнем Новгороде, домом я считаю нашу деревню, где когда-то жили бабушка с дедушкой, а потом переехали и родители. И конкретно тот самый кирпичный дом, который папа построил собственными руками, тот, который наполнен запахом живой новогодней елки, ароматом маминых пирогов и нашими с сестрой глупыми шутками. События этой книги преимущественно происходят именно там, где мы собираемся все вместе и становимся одной большой дружной семьей.

В историях, происходящих с нами, нет ничего фантастического, и в этом их истинная прелесть. Как мне кажется, такие истории происходят во всех счастливых семьях по всему земному шару испокон веков, а значит, я надеюсь, вы поймете происходящее и узнаете в нем своих родителей, а может, и себя. И почувствуете, что, несмотря на то что книга написана с юмором, она еще пропитана теплом и любовью.

Я решила начать эту книгу как полагается начинать новую жизнь – с нового года, встречать который мы традиционно приезжаем в родительский дом и остаемся на все каникулы в этом непроходящем ощущении детства. Не знаю, как понимаете детство вы, а я считаю, что детство – это место, где не существует серьезных проблем, где молодые и здоровые родители, где деньги не важны, где шум и гам, весело и вкусно, где уютно и пахнет домом. Поэтому да, приезжая в деревню, мы приезжаем в детство. По крайней мере, по ощущениям.

Была зима, и на дворе пышным цветом цвели новогодние праздники. Все длинные выходные мы с Сашкой, Костей и Ритой сыто и лениво проводили в родительском доме. Мы ели разноцветные салаты самых невообразимых вкусовых сочетаний, которые не осилили прикончить за новогодним столом, – мама дала нам возможность реабилитироваться. Мы ходили в гости, относили туда пакеты с подарками и приносили оттуда другие пакеты с подарками, выводя игру вничью. Мы вместе с гурьбой деревенских мальчишек катались на ледянке на самое дно большущего оврага, напоминающего бобслейную трассу, и лепили кривых снеговиков, которые, судя по виду, имели серьезные проблемы с позвоночником и разваливались, стоило нам отвернуться. Мы ходили на праздничную дискотеку в сельский клуб и взрывали салюты прямо рядом с домом, и ни одна автосигнализация не запищала, потому что плотность населения в нашем районе примерно девять человек на квадратный километр (согласно данным интернет-энциклопедии). А плотность машин и того меньше – примерно девять человек на один автомобиль (согласно моим личным наблюдениям).

Однажды мы даже попытались соответствовать маминым ожиданиям и все такие упитанные и неповоротливые из-за недельного превышения всех разумных норм по питанию отправились на деревенскую лыжную базу, расположенную под тем самым большущим оврагом. Лыжная база разлеглась в пойме местной реки, снабжалась фонарными столбами по всей окружности и даже имела снегоход (1 шт.), купленный жителями и администрацией вскладчину. На вершине оврага, в бывшей детской библиотеке, располагался прокат инвентаря, абсолютно бесплатно выдававшегося в пользование желающим приобщиться к спорту, как будто в деревне еще сохранился коммунистический строй. На этом положительные моменты лыжной базы заканчивались, потому что дальше зачем-то предстояло заниматься спортом. Удивительно, но такое безобразие в законные государственные каникулы до сих пор не запрещено! Впрочем, это был единственный наш выход на беговых лыжах, поскольку оказалось, что кататься на них несколько сложнее, чем с горки на попе. Мы хаотично размахивали палками и путались в ногах, обутых в длинные и неуклюжие лыжи. Мышечная память работала в паре с гравитацией, в результате чего мы то и дело обнаруживали себя все на той же попе – единственной части тела, на которой мы умели уверенно передвигаться зимой. В тот день наша семья чуть не сломала пару-тройку ног и таки поломала пару лыжных палок. Денег за порчу общественного инвентаря с нас не взяли (коммунизм!), но мама сказала, чтобы в будущем мы позорились как-то самостоятельно, не портя репутацию еще и ей.

За почти полные две недели выходных мы вконец утомились весело жить и радоваться праздникам.

Мы полулежа ленились перед новогодним телевизором в столовой (у нас в доме так называется комната с большим круглым обеденным столом, маленьким диваном и телевизором – основное место нашей дислокации) и поглощали праздничные трансляции не в силах переключить канал. Со стороны мы, наверное, походили на семью жуков, перевернутых кверху брюшками и беспомощно, но и без особого энтузиазма иногда шевелящих лапками. Из спальни высунулся только проснувшийся после дневного сна помятый папа.

– Что смотрите? – он окинул взглядом сытые и скучающие лица собравшихся.

– Да вот, – я вытянула руку в сторону экрана, светившегося голубым, – «Лебединое озеро» показывают.

На главном канале страны шло специально поставленное к Новому году ледовое шоу по мотивам известного балета Чайковского.

– А что, президент умер? – внезапно всполошился папа, услышав о трансляции, которая в уме советского человека вызывает прочно закрепленную ассоциацию, но, посмотрев на праздничную атмосферу, царившую в телевизоре, успокоился.

– А поехали в Москву гулять! – вдруг предложила мама, которая не умеет просто спокойно отдыхать. Ей обязательно нужно куда-то идти и что-то делать. Она единственная из нас, кто круглый год дважды в неделю ходит в бассейн, для чего круглый год дважды в неделю заставляет папу везти ее в другой район (в нашем нет бассейна). К тому же зимой мама катается на беговых лыжах, а летом бороздит окрестности по шестнадцать километров на велосипеде. А когда ей поменяли поочередно оба тазобедренных сустава и она не могла какое-то время заниматься спортом, она научилась плести из лозы. Сплела нам корзинки, вазы, шкатулки и даже новогоднюю гирлянду из оленей, избушек и снежинок. Если бы ее снабдили достаточным количеством бумажной лозы, она, несомненно, оплела бы и дом с забором, и баню, и беседку, и даже собачью будку.

– Может хотя бы в наш город? – лениво промямлили мы, потому что трястись в поезде до Москвы на сытый желудок совсем не хотелось.

– Ладно, – махнула на нас рукой мама, – поехали гулять в Нижний.

Поэтому в конце новогодних каникул всем нашим дружным коллективом семейного цирка шапито мы отправились в город догуливать выходные. Планов у нас было много – бесцельно шататься по украшенным улицам, умирать в голодных муках, ожидая заказ в переполненных народом ресторанах, и обязательно сходить в бильярд.

В первый день после приезда Рита уехала к себе, чтобы отдохнуть в тишине и набраться сил, а родители остались у нас с Сашей. Вечером мы договорились все вместе пойти в ресторан, расширять границы и пробовать все то, что родители до этого момента не считали съедобным: устриц, морских ежей и всяких других беспозвоночных. А до вечера, так как мы уже были в городе, на территории капиталистического мира, мама решила отправить папу в магазин покупать куртку. В деревне верхнюю одежду можно купить на рынке, но он бывает раз в неделю до обеда, и зимой почти никто не приезжает. Не только мерить одежду на улице зимой холодно, но и продавать. Есть еще второй вариант – воспользоваться маркетплейсом, но это противоречило папиным принципам – пощупать, прежде чем проявлять заинтересованность.

Мама у нас модная и ценящая стиль, а оттого она смотрит все телепрограммы, где «некрасивых» женщин переодевают в «красивых», и потом применяет полученные знания на подопытных нас. Помню, как в детстве мне до одержимости хотелось такой волнительно пушистый и абсолютно огнеопасный, потому что состоящий из стопроцентной синтетики, свитер цвета «вырви глаз». Девочки-подростки, носившие подобное, выглядели как сгустки китайской мишуры и тем самым производили на одиннадцатилетнюю меня неизгладимое впечатление, рождая где-то в глубине живота плавящую зависть. На каждом рынке я подбегала к палаткам, завешанным этим в буквальном смысле ослепительным богатством, и, смотря на маму щенячьими глазами, просила купить мне это роскошество.

– В них все ходят! – воодушевленно обосновывала я свое желание стадным инстинктом.

– Вот по этой причине и не стану покупать, – наотрез отказывалась мама, – будешь как инкубаторский цыпленок.

Сейчас я ей благодарна – мама старалась привить мне вкус, и хочется верить, что у нее хотя бы самую малость, но получилось.

Все же вернемся к событиям не столь далеким – семейным новогодним каникулам. Мама отправила папу покупать новую зимнюю куртку. Папа поехал. Папа купил. Приехал, показал.

Маме не понравилось – мы поняли это мгновенно по тому, как мама свернула губы в улитку и сдвинула вбок, к уху. И еще по тому, как она сказала, что куртка какая-то старческая и папа в ней стал похож на деда.

– И воротник дедовский, с некрасивым искусственным мехом, – вынесла мама окончательный приговор. – Я с ним никуда не пойду с этой курткой! Пусть сам с ней ходит! А я еще молодая для такого! – добавила она и по-молодецки помахала тростью, с которой вынуждена была ходить три месяца после операции по замене второго (и последнего) тазобедренного сустава.

Папа парировал тем, что он уже взаправдашный дед, а значит, имеет право покупать такие куртки на законных основаниях, и добавлял, что воротник из самой настоящей, а не искусственной нерпы. И крутился перед нами во всей красе и в своей новой дедовской куртке. Нерпа на папином воротнике сзади имела прилизанный блестящий черный пробор, как будто до своей смерти работала барменом во времена сухого закона.

Делая последние безуспешные попытки, Иван Сергеевич пытался реабилитировать куртку и себя:

– Это, конечно, не совсем то, что я хотел, но это лучшее из того, что было! А еще на нее была семьдесят пять процентов скидка! – папа чувствовал, что проигрывает, и пытался отбиться козырями.

Но мама не первый год вела такие сражения и не собиралась отступать.

– Лере тоже не нравится твоя куртка! – она показывала на меня и угрожающе махала мне тростью за папиной спиной, чтобы я поняла, что мне не нравится. – И сейчас мы все вместе поедем сдавать эту куртку обратно и покупать новую – молодежную, – окончательно перешла от уговоров к ультиматумам мама.

Судя по выражению ее лица, выбора у папы не было, поэтому Саша добровольно вызвался остаться дома с сыном, а мы втроем послушно упаковались в мою машину: я за руль, папа рядом, мама сзади. По дороге на шопинг мама периодически бросала в нас аргументы с заднего сиденья:

– Такие сто лет уже никто не носит! Года четыре точно!

– И ткань у нее какая-то неправильная! Она дешевит своего носителя!

– И воротник такой формы выглядит куце! Как будто у нас нет денег и мы настроены их просить у других!

Словом, использовала технологии НЛП, чтобы закрепить в наших умах мысль о несостоятельности купленной папой вещи.

Минут через пятнадцать мы подъехали к ближайшему от нашего дома торговому центру. Собранием акционеров куртки было принято решение сначала купить новую и только после этого сдать старую, потому что папа волновался – вдруг мы отнесем купленную им куртку в магазин, ее непременно сразу же заберет домой другой ценитель нерпы, а второй такой же великолепный предмет верхней одежды мы больше не найдем. И тогда папе придется всю зиму жить в свитере. Поэтому пакет остался в машине, а мы отправились на поиски – настроенная на победу мама, не собирающийся так быстро сдаваться папа и готовая на любые авантюры, лишь бы с покупками, старшая дочь.

Мы делегацией ходили по всему торговому центру и буквально на каждом шагу предлагали папе новые образы. Мы так настойчиво и талантливо продавали ему куртки, что их сразу же забирали мерить другие люди, а папа упрямо говорил «эта слишком теплая», «эта слишком скучная», «эта слишком неправильной простежки», «эта слишком короткая», «эта недостаточно классическая» и «эта без воротника из нерпы». И уворачивался от новых курток, как седая кунг-фу панда. А если нам все же удавалось заставить его примерить какие-нибудь экземпляры, он в них извивался ужом, показывая всем своим лицом цвета гипертонии, что они его душат.

– Надо ту куртку выкинуть из машины и сказать, что ее украли цыгане, – нарочито громким шепотом предложила мне мама.

– Я все слышу, – обиженно сказал папа.

Но, конечно, это была шутка. На самом деле мама была твердо убеждена, что ни одни уважающие себя цыгане ни за что не будут ходить в дедовских куртках с кургузыми воротниками.

Мы все вспотели и перенервничали. Мы перевыполнили дневную норму шагов, уговоров и жалоб. В итоге результаты работы нашей делегации были признаны удовлетворительными: как-то насильно мы все-таки купили для Ивана Сергеевича что-то более или менее подходящее. Вероятно, кто-то сверху, наблюдая за тем, с каким упорством и даже остервенелостью мы доводили персонал магазинов своими требованиями до исступления, решил сжалиться и послать нам компромиссный вариант – с мехом на воротнике, длины и простежки, устраивающими папу, и в стиле, соответствующем представлениям мамы. Я не удивлюсь, если эта куртка спустя четыре часа безуспешных поисков материализовалась на вешалке из ниоткуда.

– Ты посмотри, это же совсем другое дело! – восхищенно оглядывала результаты своего труда мама. – Ты же сам видишь, что она на тебе лучше смотрится! – как бы спрашивала она утвердительными предложениями.

Папа стоял в новой туго застегнутой, так чтобы не вырваться, тужурке перед зеркалом и, пытаясь оглядеть себя с тыльной стороны, приговаривал:

– Конечно, не совсем то, что я хотел, но нормально.

Но первую куртку он все равно отказался сдавать назад. Так у нас появилось целых две куртки «не совсем то, что папа хотел». И довольная мама.

Прежде чем продолжить повествование, я хочу рассказать одну историю. Есть вероятность, что вы уже слышали ее; с другой стороны, есть такая же вероятность, что вы эту историю не знаете, поэтому я на всякий случай расскажу. Все же любят занимательные факты, правда? Можете не отвечать, я не слушаю, так как уже рассказываю.

В 60-х годах прошлого века, в самый разгар холодной войны в целом и Карибского кризиса в частности, американское разведывательное управление (известное нам как ЦРУ) разработало суперсекретный шпионский проект с пугающе суровым названием «Акустическая кошечка». В рамках проекта ЦРУ на полном серьезе собиралось вербовать для шпионской службы кошек. Агента-котика планировали укомплектовывать прослушкой и отправлять туда, где русские проводят свои секретные встречи (тут автору хотелось бы отметить, что русские, похоже, даже не особо старались, раз все знали, где проходят эти «секретные» встречи). Так вот, кошек долго тренировали и обучали, и в специальной комнате кошки усиленно делали вид, что всему научились, клялись в верности Соединенным Штатам и рвались шпионить за Советами. Но в полевых условиях они плевать хотели на служебные обязанности и моментально разбредались по своим гражданским делам – по зову сердца и желудка. В итоге после потраченных за пять лет около двадцати миллионов долларов проект признали провальным и вынужденно закрыли, потому что, как объяснили разочарованные эксперты-котопсихологи, коты «не имеют ГЛУБИННОГО желания угодить своим хозяевам». На этом месте автор закатывает глаза к затылку и бурчит под нос что-то про Куклачева.

Если вы когда-нибудь решите, что потратили зря время или деньги, вспомните эту историю и выдохните. По крайней мере, вы явно не выглядели так глупо, не говоря уже о масштабах финансовых и временных потерь. Мы лично всегда себя так успокаиваем. А историй о потерянных деньгах и времени у нас предостаточно, ведь терять что-либо (вещи, деньги, время, мысль, терпение, смысл…) – это практически наше хобби.

После истории с куртками мама с папой еще немного погостили у нас в городской квартире. Родители уже слишком долго живут за городом, и потому абсолютно растеряли навыки существования в четырех стенах – без возможности выйти в огород, почистить лопатой снег или иначе развлечь себя на свежем воздухе. Мама от скуки руками перемыла всю посуду, не оставляя даже шанса посудомоечной машине, а папа настойчиво дрессировал наш телевизор, чтобы он круглосуточно показывал только новости и канал о рыбалке.

Поэтому после новогодних праздников вчетвером с куртками родители уезжали к себе в деревню такие радостные, что мы даже немного обиделись.

– Коты, которые приходят к нам кормиться, наверное, уже соскучились, – мечтательно говорила мама о диких пушных зверях, которые, как искусство, принадлежали всем и одновременно с этим никому. – Вы лучше сами приезжайте к нам, у нас и снега больше, и воздух полезнее, и тише вокруг.

И мы, одичавшие за несколько недель без маминой заботы, как коты, не заставили себя долго ждать.

Я люблю зиму, потому что она как нить, на которую плотно нанизаны бусины праздников. Сначала Новый год, потом Рождество, потом дни рождения наших родственников, День всех влюбленных, 23 Февраля и наконец 8 Марта. Да, март фактически является весенним месяцем, но это какой-то другой, европейский март. В нашем марте снежных метелей и морозов обычно больше, чем у них за всю зиму. В общем, праздничные даты сменяли друг друга, и я должна признать, что забыла, в какой именно из зимних дней это произошло. Но для полноты картины скажем, что это был мужской праздник с лишними выходными, потому что мы собирались поехать в деревню.

Мы уже собрали сумки, когда Саша с Костей ушли в магазин купить кое-каких продуктов для праздничного стола и вернулись в квартиру так шумно, как могут заходить только четырехлетний ребенок с отцом. Сначала они позвонили в дверь. Потом сами ее открыли. Потом кричали, чтобы я пришла и посмотрела, кто из них быстрее разденется. А потом кричали друг на друга, что обгонять нечестно.

– Мама, угадай, что мы тебе купили? – теперь уже в мою сторону крикнул переполненный эмоциями Костя, хотя я стояла в метре от него, и протянул мне объемный пакет, похожий на мусорный.

– Это ромашки, мама! – тут же громко ответил сам, не в силах дождаться, пока я распакую.

Я сняла пакет, и под ним действительно оказался прелестный букет полевых ромашек, разбавленный такими же белыми хризантемами.

– Ух ты, – я искренне удивилась полевым ромашкам зимой, – спасибо!

– А знаешь сколько они стоили? – продолжил счастливый сын, проходя в ванную, чтобы помыть руки. – 1710 рублей! – он только что выучил четырехзначные числа и, вдохновленный своими успехами, запоминал и повторял их практически круглосуточно.

– Не надо рассказывать прямо все, – смущенно шепнул Саша.

Но Костя запомнил и другие числа и не готов был это скрывать. Числа отчаянно искали выход наружу.

– А еще там были цветы, которые стоили 1730 рублей! – добавил он воодушевленно.

– Ну хватит, хватит, – попытался остановить его папа.

– Но мы купили тебе за 1710! – сын явно не хотел останавливаться, ему еще было что добавить.

– Ты роешь нам яму!

– Хотя знаешь, мама, у нас было 1730 денег! – закончил он свой трагичный рассказ и включил воду.

Я посмотрела на мужа прищурясь. Сашка беспомощно пожал плечами и заулыбался:

– Пойду-ка я лучше сумки в машину перетаскаю. – И он выскользнул за дверь, обвешанный рюкзаками и пакетами, как горный ослик.

Сначала мы ехали по ровной трассе федерального значения. Она была широкая, и, несмотря на большое количество сбегающих на праздники за город и грязь, рулить на такой дороге было приятно. Мы играли в слова: наш семейный детский вариант подразумевал обязанность по очереди придумывать слова на одну букву. Сейчас настал черед буквы И, четырехлетний Костя вспомнил даже «искусство», услышанное в мультике, за что был традиционно объявлен победителем. Надо сказать, победа в этой игре всегда присуждалась ему, поэтому Коська очень ее любил и каждый раз размышлял все терпеливее и старательнее.

– И почему я такой умный, да? – раздался риторический хвастливый вопрос с заднего сидения. Константин еще не умел скрывать никакие эмоции, и тем более гордость.

– Потому что интеллект ребенку передается от матери. – Я решила подколоть мужа.

– Какой еще матери? – такого слова мой сын еще не слышал.

– Видимо, божьей. – Муж не остался в долгу. Мы рассмеялись, и Костя рассмеялся тоже, просто на всякий случай.

Проехав треть пути, я свернула с широкой федеральной трассы на двухполосную – оставшуюся часть маршрута мы ехали мимо сел и деревень. Дорога была уже не такой идеальной, зато менее многолюдной и гораздо более живописной. По обеим сторонам от дороги то и дело вырастали покрытые инеем сверкающие белые деревья, создавая ощущение, что зима начинается по второму кругу. Спустя полтора часа мы припарковались у родительского дома.

На крыльце дежурили коты, за зиму накопившие жирка и отрастившие плотный подшерсток, и крыльцо выглядело как прилавок с круглыми меховыми шапками. Когда мы, навьюченные сумками, подошли к двери, шапки проснулись и окружили нас. Котов было трое, и, хоть они и были ничьи, почему-то решили поселиться на нашем участке. Зимой жили в собачьей будке, где папа постелил им для тепла соломы, катались на наших мягких качелях-диванчике и изображали голодный обморок каждый раз, когда мы проходили мимо. Голодный обморок с толстым слоем жирка вокруг талии, скажу я вам, изображается не слишком естественно, но мы все равно кормили их шесть раз в день – за старания.

Коты терлись о ноги и не давали пройти в дом, требуя обед, как жениху не дают пройти к невесте, пока он не выполнит какие-нибудь унизительные задания или не заплатит выкуп. Тут из двери показалась мама – она услышала, как подъехала наша машина, – и предусмотрительно вышла с кастрюлей борща для котов.

Папы дома не было.

– Он еще ночью уехал на рыбалку, скоро уже должен вернуться, – пояснила мама. – Сейчас я ему позвоню.

Она набрала в телефоне контакт «Муж объелся груш» и стала ждать ответа. Ответа, к нашему удивлению, не последовало. Наше удивление было вызвано тем, что папа терпеть не может, когда люди не отвечают на звонки.

– Зачем, спрашивается, вам телефоны, если вы их не слышите! – частенько ругается Иван Сергеевич. Сам он при этом отвечает ВСЕГДА. Даже когда спит.

Поэтому мы не знали, как реагировать, и на всякий случай заволновались. Сначала мы волновались активно, а потом стали пить чай, разбирать покупки и волновались теперь пассивно.

Через пару часов коты уже новым голодным обмороком встречали папу, укутанного в сто слоев, как лук, и за километр пахнущего рыбой. Почуяв аромат чревоугодия, мохнатые рэкетиры чуть не тронулись умом от ожидания, толкали папу лбами, терлись о его сапоги и путались в ногах, как будто пытались его повалить и ограбить. Он положил все снасти на крыльцо, достал специально отложенную рыбную мелочь и бросил пушистым вымогателям. Затем прошел в терраску, где снял с себя густо пахнущие рыбой слои, и только после этого зашел в дом понурый, несмотря на хороший улов. Разгадка не заставила себя долго ждать.

В прошлом году осенью на папин день рождения мама подарила ему смартфон одной очень известной премиальной марки. Правда, папа сам за него платил, но все равно считается! Любая опытная супруга вам скажет, что главное не подарок, а внимание (но не будьте детьми, разумеется, это работает только в одну сторону). Сегодня, спустя четыре месяца, папа утопил свой подарок в лунке пятнадцать на пятнадцать сантиметров.

Иван Сергеевич из тех отчаянных мужчин, которые сознательно и даже охотно встают зимой в три часа ночи, в темноте надевают на себя все, что накопилось у них в шкафу за долгие годы семейной жизни (двое штанов, три кофты и две пары носков – обычные и шерстяные), сверху запаковывают этот многослойный кочан тряпичной капусты в ватный костюм, дополняют толстыми варежками, похожими на крабьи клешни, впрыгивают в валенки или сноубутсы, венчают получившееся квадратной ушанкой на завязках и отправляются куда-то вдаль, за белый горизонт. Там вдали они делают посреди озера круглую маленькую дырку во льду, садятся на ящик и сидят так несколько часов до посинения на ветру и морозе в минус тридцать. Романтика! Если еще и удается поймать нечто чешуйчато-плавниковое, то радость заполняет мужское нутро полностью и даже слегка переливается через край из носа. Домой они возвращаются обветренные и плохо пахнущие, но в прекрасном расположении духа.

В целом, мы привыкли к папиному хобби, но не ожидали того, что оно уведет нас в финансовый минус.

– Какая поразительная меткость! – похвалили всей семьей папу. – И как же это, интересно, произошло?

– Да я поговорил и положил его в нагрудный карман, а застегнуть забыл. Тут у меня клюнуло, я наклонился к лунке, а телефон и выскользнул и прямо, – он безвольно махнул рукой куда-то вниз, в бездну, – туда.

Мама моментально вспомнила, что это был ЕЕ подарок:

– Это ж сколько денег утонуло! Надо было нырять! – сказала она так уверенно и строго, что папа на секунду засомневался в своей ценности относительно ценности смартфона.

– В том месте глубина четыре метра… – протянул он виновато.

– Да, четыре метра в ледяной воде на морозе – это вам не фиги воробьям показывать, – понимающе кивнула мама. Затем достала свой телефон, аналогичный тому, что утопил папа, и заулыбалась смешному видео, которое только что пришло в общий чат с родительскими друзьями. Показала мужу шутку, наступив на больную мозоль внезапно обретенной папой изолированности от общества, и спокойно стала смотреть сериал, оставив папу наедине со своими мыслями и совестью.

В тот же день Иван Сергеевич отправился в деревенский магазин техники и электроники и вернулся оттуда счастливым обладателем нового мобильника. Торжественно продемонстрировал всем членам семьи коробку с указанием каких-то неизвестных нам до этого времени страны и марки и гордо ошарашил нас ценой, за которую, как мне кажется, даже отнять у собак было нельзя, а тем более купить, да еще и неворованное. Но папа уверенно заявил, что нас обманывают, а он, в свою очередь, переплачивать не намерен. На одной стороне коробки с телефоном было написано 128 + 4 Гб, а на другой – 128 + 8 Гб. Папа спокойно отметил, что ему продали его как четыре, так что ничего подозрительного он не видит и претензий к качеству смартфона не имеет.

После обеда он, не вставая из-за стола, распаковал яркую коробку и приступил к настройке этого чуда вьетнамской техники. Может, и не вьетнамской. Мы до сих пор не знаем, откуда этот результат мутаций карманного фонарика был безжалостно заброшен к нам контрабандой. Допускаю, что это была диверсия, а сам гаджет – оружием деморализации населения.

Мы не поняли, какая операционная система была у этого телефона, но телефон скачивал приложения и где-то прятал. Папа ничего не понимал и на всякий случай ругался на нас.

– Нет, вы мне скажите, – восклицал он в ярости и беспомощности, – вот я скачал онлайн-банк. И где он теперь? Где, черт возьми, я должен его искать, если в меню он не появился, но высветилась надпись «установлено»?!

Мы молча, и вытаращив глаза для убедительности, пожимали плечами и старались лишний раз не отсвечивать.

– Нет, ты найди мне приложение, дочь! – яростно кидался папа в мою сторону.

– Я только в своем телефоне знаю, где искать, – виновато отвечала я, максимально печально сдвигая брови.

Два дня владелец обновленного телефона пытался перенести контакты с сим-карты, потому что иначе эта отрыжка терминатора видеть папины контакты наотрез отказывалась. Два дня он то вскакивал, то выкрикивал ругательства, то бегал мерить давление. Казалось, нервничали все, кроме телефона. Когда наконец папа разобрался в кнопках и вручную выделил шестьсот двенадцать нужных ему контактов, смартфон подло предложил нажать кнопку «подтвердить» и сразу же все стер. Градус напряженности достиг своего пикового значения, Иван Сергеевич достиг максимально возможной степени озверения. Исход был определен: остаться в живых должен только один. Либо этот бесполезный и поразительно бесстрашный сгусток проводов и алюминия доведет папу до инсульта на почве злости и отчаяния, либо папа выдавит своему врагу кнопки, вдохновенно представляя, что выдавливает глаза. Папа рассвирепел и бросил телефон об пол. Телефон бодро спружинил о паркет, но, как ни странно, выдержал. Не выдержал папа. Он вспомнил, что у него есть поисковый магнит, а утопленный смартфон был водонепроницаемым.

Прежний телефон папа так и не достал. За это время снегом замело все следы пребывания папы на берегу, и Ивану Сергеевичу пришлось учиться жить с новой абьюзивно настроенной техникой.

Несмотря на то что нам пришлось столкнуться с этим маленьким орудием пыток, мы нисколько не пошатнулись в мысли о том, что технический прогресс – это очень здорово. Мы вообще за науку, физику и все такое прочее, потому что очень любим всякие интересные и необъяснимые штуковины вроде вулканов, или магнитов, или египетских пирамид, которые строили пришельцы. Ладно, это шутка (но не про пирамиды). Просто я гуманитарий, и девиз моей жизни «чем меньше физику мы учим, тем больше вокруг нас чудес». Ближе всего к вкладу в технический прогресс я подошла в школе, когда кому-то из одноклассников купили сотовый телефон популярной в те времена марки на букву Н, известный в народе как «неубиваемый», и мы проводили эксперимент, кидая бедный мобильник со второго этажа на бетонную лестницу. Вернее даже будет сказать, что мы приняли его укрепленный корпус как вызов и вознамерились непременно его доконать, чтобы потом удовлетворенно расстроиться: «Ну вот, а говорили неубиваемый!» Владелец телефона был лидером этой научно-исследовательской группы и то и дело фонтанировал различными предложениями: «А давайте попробуем об стену бросить!» или «А может, нам на него наступить по очереди?» – и ликовал от результатов эксперимента громче всех.

Но если в развитии технического прогресса мы участие не принимаем, то пользуемся его благами по максимуму.

Например, благодаря техническому прогрессу у нас есть машинка для стрижки катышков с одежды. Однажды мама купила такую машинку, чтобы побрить любимый папин свитер, и выстригла на нем дыру.

А еще благодаря техническому прогрессу у нас есть стиральные и сушильные машины. Я в таких как-то раз уменьшила любимый свитер мужа до кукольных размеров, и Сашка до сих пор мне этого не простил. Пришлось проделать все то же самое по второму кругу, чтобы любимый свитер смог носить хотя бы четырехлетний сын. Технический прогресс вообще как-то враждебно настроен к свитерам, но в целом мы его уважаем.

Особенно здорово, что технический прогресс дополз кое-как на четвереньках до нашей деревни. Колодец хоть и выглядит как в допотопные времена – сруб бревенчатый, а сверху крыша «домиком», – но теперь ручку на нем крутить не надо, в колодце стоит насос. И люди к колодцу за водой теперь приезжают не с ведрами, а с пластиковыми бутылями.

Благодаря техническому прогрессу, в конце концов, у нас есть интернет, и поэтому вся деревня подписалась на мой блог и читала новости о том, что папа потерял телефон. Потом при встрече вся деревня папе очень сочувствовала, а папа недоумевал, как это они уже все знают, не иначе завелся какой-то шпион, который все сливает (и в целом, он был прав).

Новости тоже теперь стали разлетаться быстрее, чем раньше. Даже из Пензы однажды позвонили родственники со словами: «Мы видели на фото со спутника, что вы сделали собачью будку».

Короче, технический прогресс – это хорошо. Плохо, что нет никакой приватности с этим техническим прогрессом! Для чего, спрашивается, мы делали высокий железный забор, если под забором к нам перебираются дикие коты и соседские куры, а над забором нас фотографирует спутник и отправляет фотографии родственникам в Пензу!

Мы пытались призвать собаку на помощь в борьбе с котами и курами, но все кончилось тем, что куры ели из собачьей миски, а коты качались на мягких качелях на крыльце, хором смотрели на нас и орали, когда мы проходили мимо. Днем эта кошачья банда озверело гоняла нашу бедную свирепую охотничью лайку по огороду, а ночью спала в собачьей будке. Призвать на борьбу со спутниками мы могли только шапочки из фольги, но мы не настолько безнадежные гуманитарии, поэтому смирились.

Технический прогресс не обошел стороной и наш дом. Сначала у нас появился оптоволоконный интернет с вай-фаем, затем кабельное телевидение, а потом и автоматический котел. На всякий случай поясню для городского в нескольких поколениях читателя: в деревне нет ни центрального отопления, ни горячего водопровода. Ко всем домам подведен газ и холодная вода, и в каждом доме установлен газовый котел, который и превращает холодную воду в горячую, и ей же отапливает жилплощадь. Сначала котел был большой, как холодильник, и зажигался спичками, а тепло регулировалось размером пламени, как на газовой плите. А затем технический прогресс прогрессировал настолько, что мы решили шикануть и поменять обычный газовый котел на более современный и самостоятельный. Зажигать спичками его уже не требовалось, он все делал сам, а нам нужно было только выставлять температуру на пульте управления.

Тут стоит сказать, что у нас в семье существует четкое разделение общества по принципу высокого и низкого давления. Те, у кого давление высокое, всегда жалуются на духоту и жару, а те, у кого низкое, всегда мерзнут. Поэтому у нас на постоянной основе ведется негласная гражданская война за котел, или, вернее, за установку нужных нам значений на экране настроек отопления. Втайне от противника мы по очереди совершаем набеги и то и дело регулируем котел под себя: одни делают теплее, в результате вторым становится жарко, поэтому они переключают на «похолоднее», тогда первые начинают мерзнуть, опять крадутся все исправлять, и так по кругу.

В один из таких семейных вечеров, проведенных в попытках установить дома циклон и антициклон с переменным успехом, мама ушла на корпоратив в честь Международного женского дня. Корпоративом в привычном понимании этого слова данное мероприятие, конечно, не являлось, потому что присутствующие относились к разным юридическим лицам – у всех были свои маленькие местные магазинчики. Строго говоря, они даже были конкурентами, но за много лет работы бок о бок они сдружились, создали общий чат, помогали друг другу по бизнесу и в жизни, ходили в гости и регулярно устраивали себе корпоративы – девичники.

Мы остались дома, сидели за большим круглым столом в гостиной-столовой и лепили пельмени. Мама заботливо оставила нам, как Золушкам, четырехлитровую кастрюлю курино-свиного фарша, чтобы мы не скучали. Мы – это я, мой муж Саша, моя младшая сестра Рита и наш папа. Костя гостил у другой бабушки.

Чайными ложками подцепляли фарш и заботливо кутали его в соты металлической советской пельменницы, укрытой тонким лавашем теста.

– Меньше зачерпывай мяса, – говорила я Ритке. – У тебя мясные холмы возвышаются, потом не склеятся пельменные швы!

– Нормально я зачерпываю! – огрызалась сестра. – Моими пельменями хоть наесться можно будет! Сама лучше побольше клади, а то твои пельмени будут впалые!

– Вы лучше бы поменьше болтали и побыстрее делали, – ругался папа на нас обеих не столько оттого, что мы тормозили процесс, сколько оттого, что он вообще вынужден был это делать, пока жена веселится с подружками. Папа в нашей семье больше всех любит компании и шумные посиделки, и поэтому он был раздосадован тем фактом, что его не берут на девичник. – С нашей стороны уже фарш подсохнет, пока вы со своей все пельмени начините!

А совершенно неконфликтный Саша вертел в руках ложку и усмехался над всеми нами сразу.

Когда первая пельменница была заполнена и я стала раскатывать второй пласт теста, возник вынужденный антракт в нашем развлекательном представлении с использованием фарша. Рита воспользовалась перерывом, ушла в свою комнату и вернулась в теплой кофте.

– Опять замерзла что ли, дочь? – саркастически закатил глаза папа.

Он считал, что та температура, которая поддерживается в наших с сестрой квартирах, совершенно непригодна для человеческой жизни. Для жизни скорпионов или сурикатов – возможно, для людей – однозначное «нет». Если температура в доме поднималась выше двадцати двух градусов, папа тут же скидывал с себя все, кроме шортов, жаловался на духоту и для убедительности покрывался красными пятнами. Он и сейчас сидел за столом без футболки и как будто бы даже немного гордился своей гипертонией.

– Вы привыкли жить в двадцати шести градусах, вот вам и холодно при нормальной человеческой температуре, – ворчал он.

Я укрыла пельменницу новым одеялом из теста, и мы продолжили трудиться как пчелки и наполнять мясные соты. Через некоторое время я почувствовала, что ложку держать стало как-то неудобно, потому что пальцы на руке совсем заледенели. Поэтому я отлучилась обуться в шерстяные носки и натянула теплые штаны. Мы с Риткой подкрутили термостат на котле и стали ждать, когда потеплеет.

Еще через одну пельменницу теплее не стало, и Саша, обычно выделяющий много тепла в соответствии со своими заводскими настройками, тоже надел толстовку. В конце концов даже папа выровнял цвет туловища и признал, что можно, наверное, слегка поднять температуру в помещении.

– Ладно, идите, прибавьте на пару градусов, – снисходительно обратился он к нам с сестрой.

– Мы уже давно прибавили на пять, – горько признались мы.

– А почему не стало теплее? – засомневался в нас отец.

– Не знаем, – хором гаркнули мы с Ритой.

Папа подошел к окну и потрогал батарею.

– Да она холодная совсем! Чего вы там прибавили, наверняка что-то не то накрутили. – И он отправился к котлу разбираться самостоятельно. – Хммм… – донеслось с кухни. – Вроде все правильно накрутили… А почему же тогда не греет… Неужели опять котел сломался, черт его дери?!

Котел ломался не первый раз. Происходило это по двум причинам: на нашем краю деревни до ужаса жесткая вода, и к тому же даже такую воду то и дело отключали в связи с обстоятельствами различной степени тяжести вроде аварии, или плохой погоды, или неподходящего настроения. Увы, отношения с деревенским ЖКХ были сложные, как сейчас модно говорить токсичные, но выйти из них, как советуют современные психологи, нельзя.

Вдали от города вообще свои законы сосуществования жителей и коммунальщиков. К примеру, несколько лет назад произошла история с родником, нанесшая глубокую эмоциональную травму всему району.

Недалеко от нас есть село, все жители которого ходили за питьевой водой на родник и попутно писали жалобы на ремонт водопроводных труб, потому что «это ни в какие ворота, и вообще мы за что платим!». Воду у них тоже то и дело отключали, но даже когда ее давали – пить из-под крана, конечно, никто не пил. Все знали, что там тяжелые металлы, бактерии и хлорка. И еще вода очень жесткая! Среди местных детей вообще гуляла твердая уверенность в том, что если пить воду из-под крана, то вырастут камни в почках и горб.

Все возрасты и поколения ходили за водой к роднику и брали пару-тройку канистр ключевой воды с собой, уезжая в город. Считалось, что она и вкусная, и полезная, и чуть ли не живая. Словом, родник был чем-то навроде достопримечательности: его даже огородили маленьким декоративным заборчиком, поставили рядом лавочку и поговаривали, что его и вовсе хотят освятить. Родник! Не будет преувеличением сказать, что на нем держалось все. Здоровье! Потомство! Надежда на лучшее!

И в один прекрасный день жизнь в поселке должна была стать еще лучше. Водоканал наконец внял просьбам, жалобам и угрозам и принялся ремонтировать водопровод. В деревню пригнали синий белорусский трактор, грузовик с новыми трубами и нескольких рабочих. Работа кипела до обеда, а потом откладывалась до следующего утра. Работали они долго, накопали новые овраги по всей деревне, намесили грязи и разворотили трактором единственную дорогу.

В итоге новые трубы были с почестями и возложенными на них ожиданиями похоронены под землей, а старые и гнилые брошены рядом. Работы завершились с ужасным нарушением сроков, но что такое пара месяцев в масштабах вселенной? Миг. Так говорил бригадир деревенским, а они в ответ говорили ему такие слова, которые я не могу печатать в книге, но каким-то непостижимым мне образом эти слова означали благодарность. Хоть и завуалированную.

И тут пришла беда, откуда не ждали. После произведенного ремонта внезапно оказалось, что родник закончился. Иссяк. Израсходовался. Это произошло как-то очень неожиданно, исподтишка, когда уже никто не ждал – столько лет родник был и вдруг весь вытек.

Оказалось, что ключ был не чем иным, как потерей воды на участке ввиду прогнивших водопроводных труб. С тех пор обида на водоканал и ЖКХ расцвела в жителях района еще более пышным цветом и вспыхивала пожаром при любом удобном случае.

Впрочем, это уже отдельная история, а мы вернемся к нашей.

Центробежка в дорогом итальянском котле не выдерживала этих эмоциональных качелей с подачей воды и отключалась. Специалистов для ремонта такой сложной техники у нас не было, и приходилось вызывать их из другого района, поэтому приезжали они обычно через день или два. Предстояло пережить пару холодных суток.

– Принесу попозже из гаража обогреватели, – размышлял папа. – На ночь всем дадим по второму одеялу. Кому-то достанется пуховое, кому-то шерстяное.

– Чур мне пуховое! – сразу застолбила Ритка.

– Блин! – вырвалось у меня. Я тоже люблю пуховое одеяло – оно легкое и воздушное как облачко, а шерстяное – из верблюда – тяжелое, колючее и пахнет валенками.

– Можем пойти спать к моим, – предложил Саша. Но лучше пахнуть валенками, чем идти к Сашиным родственникам, потому что они все невысокого роста, и, соответственно, все кровати и диваны у них в доме тоже не рассчитаны на мои 175 сантиметров. И каждый раз, когда я спала у них, у меня либо свешивались ноги, как в плацкарте, либо падала подушка. И я все время просыпалась утром с затекшими ногами или опухшим лицом.

– Сегодня уже не успеем позвонить вызвать сервисников. – Папа посмотрел на часы, висевшие на стене и регулярно спешащие на десять минут. – Завтра с утра первым делом им позвоню. А сейчас продолжаем работу. – И он опять вручил нам чайные ложечки.

В самый накал наших бурных обсуждений дальнейшей судьбы выживальщиков в комнату вошла мама и застала картину маслом: четверо укутанных до предела подвижности людей сидят за столом и уныло лепят пельмени.

– Котел опять сломался, – печально объяснили мы ей.

– Сейчас я разберусь, – уверенно сказала мама и пошла в кухню.

Как бы вам объяснить отношения мамы и техники… Ну вот хотя бы так. Однажды мы подарили маме умную колонку, чтобы она слушала музыку. Мама была в восторге. Она садилась плести из бумажной лозы и просила колонку включать ей песни для настроения.

– Включи мне Юрия Антонова, – командовала мама.

– К сожалению, у меня нет этой песни, – отвечала колонка.

– Антонова Юрия! – произносила мама медленнее, громче и в другом порядке.

– Я не знаю такую песню; может, вы хотите послушать что-то другое? – заботливо предлагала колонка.

– Включи песню «Я вспоминаю» Антонова.

– Включаю песню «Я вспоминаю» Сергея Пенкина.

– Стоп! Это не та песня! – повышала голос мама, так и не начавшая плести из лозы.

– Включи песню «Мечта сбывается», – делала мама скидку.

– К сожалению, у меня нет такой песни. Может, вы хотите послушать что-то другое?

К этому моменту мама уже теряла всякое терпение, находила песню в телефоне, подносила к колонке и говорила:

– Вот послушай, вот такую песню я хочу.

Поэтому, когда эта женщина пошла разбираться с котлом, никто из сидевших за столом не испытал и грамма надежды. Мы продолжили уныло, но послушно лепить годовой запас курино-свиных пельменей.

– Я все починила! – гордо продекларировала мама спустя несколько секунд. – Скоро станет теплее.

– Как это ты все починила? – с сомнением покосились на нее восемь глаз. Брови над восемью глазами были приподняты в знак удивления и недоверия.

– А я котел в розетку воткнула. Мне розетка нужна была днем, я и отключила его, – пожала плечами она, – а потом забыла включить.

Мы до сих пор едим пельмени, коллективно налепленные за тот вечер. А вот итальянский котел продержался меньше – папа после очередного исполненного котлом каприза взвинтился и заменил его на старый добрый отечественный агрегат размером с маленькую кладовку. Все-таки лощеные продукты технического прогресса западных стран не выдерживают особенностей нашего климата, суровости системы ЖКХ и многовековой традиции чинить технику посредством точного удара под дых.

В наших широтах очень хорошо жить летом – земля у нас плодородная, жара терпимая и даже местами приятная, как физиотерапия прогреваниями. А зимой у нас так: проснулся, позавтракал, стемнело. А в перерывах между этими точками отсчета еще и замерз. И зима у нас длинная – примерно до середины весны.

Наверное, поэтому я не очень люблю весну. Точнее даже будет сказать, что весна – мое самое нелюбимое время года. Возможно, где-то в другом месте, которое расположено южнее нашей области, весна и красивая. Там, в этом счастливом месте, наверное, все цветет и вкусно пахнет, солнышко греет улыбающихся прохожих, щебечут птички и порхают первые бабочки.

Весна в нашем климате выглядит так, что хочется вернуться обратно в зимнюю депрессию. Забраться в одеяло, обнять колени и плакать до мая. Как писал великий Антон Павлович Чехов: «Замечательный день сегодня. То ли чай пойти выпить, то ли повеситься». Такой же была и та весна, о событиях которой пойдет речь.

Когда небо было пасмурным, то все вокруг выглядело словно холодная промозглая осень, которую рисовали как иллюстрацию к роману Эдгара Аллана По. Вот художник изобразил грязный, слегка подтаявший, а потом снова замерзший снег, готовый сломать мизинчик любому, кто посмеет об него споткнуться. Вот голые кусты торчат как ржавая проволока на территории старой промзоны. Вот пробирающий до костей ветер несет вдоль земли коричневые листья и прошлогодний выцветший мусор. Вот на ветке сидит одинокая ворона, бесцветно-серая и всклокоченная от сырости, и иногда орет на торопливо проходящих мимо таких же серых и всклокоченных людей, как будто выкрикивает проклятия. А на дороге мутная лужа отражает мутное небо с вороной на ветке и беспросветное настоящее, погружавшееся в сумерки еще до наступления вечера.

Но потом вдруг выходило солнце, освещало то немногое, что мы имели вокруг, и внезапно все преображалось в весну. На березках становились заметны почки, которые вот-вот распустятся молодой полупрозрачной зеленью, и внезапно окажется, что это все же было цветное, а не черно-белое кино. Сосульки на крышах начинали таять, переливаться бриллиантовым блеском и пускать солнечных зайчиков. Кое-где из-под снега выглядывали пучки еще редкой, но уже цветной травки самого позитивного оттенка зеленого. И даже над головой отчаянно смеялась как сумасшедшая какая-то одинокая птица. Она, конечно, пыталась петь, но в антураже ее пение казалось истерическим смехом.

Иначе говоря, весна в нашем климате идеально подходила для того, чтобы учиться жить с биполярным расстройством.

Одной такой темной послеобеденной весенней ночью мы сидели у бабы Тани и деда Степана и скучали. Кроме уже известных вам меня, Саши и нашего сына Кости, тут были и новые лица: Сашина сестра Оля, ее муж Андрей и дочка Тоня.

Баба Таня и дед Степан оба невысокого роста, можно даже сказать маленького (если вы хотите их обидеть, конечно). Оба шустрые, с живыми глазами и морщинками от смеха. Это молодых людей иногда сложно разгадать. Меня, например, все сначала считают чересчур серьезной. А мне просто лицо такое досталось! Может, кто-то перепутал в небесной канцелярии, когда лица раздавал, и где-то на другом краю планеты сейчас ходит очень строгий человек с очень веселым лицом и испытывает постоянный дискомфорт оттого, что с ним все желают фамильярничать и брататься. Пожилых же людей видно сразу – характер у них буквально высечен на лице добросовестно заслуженными морщинками, словно иероглифами. По морщинам всегда можно понять – хмурился человек всю жизнь или смеялся, плакал или улыбался. Вот баба Таня и дед Степан улыбались.

То и дело кто-то из присутствующих засыпал сытым сном на диване перед телевизором, и тогда остальным становилось еще более уныло и они начинали как бы случайно шуметь: роняли вещи, гремели тарелками и кричали друг другу в соседние комнаты.

– Давайте варить глинтвейн! – предложил Сашка, которого в очередной раз разбудили.

– А это еще что? – заинтересовался дед Степан. Слово «варить» сулило приятное тепло в животе, отказаться от которого мог только человек, лишенный тяги к прекрасному.

– Это такой согревающий алкогольный напиток. Очень вкусный! – ответили мы воодушевленно. Мысль о том, чтобы начать заниматься хоть чем-то веселым, нащупала в глубине наших тел залежи неиспользуемой энергии.

– Алкогольный и согревающий? – обрадовался дед. – Тогда, конечно, давайте! У нас для глин… как его там… все есть – и водка, и сало! Давайте варить! – дедовы глаза засияли, он вскочил и заметался по кухне в предвкушении.

Сашка мигом съездил в магазин за составляющими и приступил к приготовлению. Готовил он в жизни немногое, но имел в меню своего кулинарного опыта фирменные блюда: стейки говядины, стейки тунца и лосося, треска жареная, яйца пашот с хрустящим беконом и глинтвейн. Саша не считал нужным распыляться на большое разнообразие позиций и сосредоточился на качестве. Все в этом списке было доведено им до совершенства, включая глинтвейн, поэтому вопросов о том, кто именно будет его варить, у нас даже не возникло. Дед крутился рядом и с огромным интересом и явным удовольствием следил за тем, как Санька кладет в кастрюлю разные специи, а на выходе у него получается не суп, а что-то со сладким пряным ароматом, в котором все же улавливались яркие нотки спирта, дарящие надежду на прекрасный вечер.

– Лаврушку положи, – советовал дед. – А чеснок точно не нужен? С ним все ароматнее выходит.

– Нет, точно не нужен. И перец убери, – отвечал мой муж.

– Да ты посмотри, какой он свежий! Ты понюхай! – дед настойчиво совал Саше под нос баночку с черным перцем-горошком. – Бабка вчера только на базаре взяла!

– Отстань от него, и без тебя разберутся! – вставляла баба Таня, уставшая наблюдать за дедовыми вмешательствами.

Но Сашка и сам ловко уворачивался от дедовых советов, как от пуль. Когда все было готово, он разлил сладкий горячий глинтвейн в разношерстные фарфоровые кружки с цветами, найденные в буфете, и украсил апельсиновыми дольками. Мы тут же эти апельсиновые дольки вынули, облизали и съели, а потом приступили к медленному цежению алкогольного компота. Дед то и дело предлагал нам закусывать солеными огурцами и ржаным хлебом и сокрушался, что не пригодилась водка, которая хранилась на верхней кухонной полке и которую баба Таня запрещала ему открывать без достойного повода.

– Вкусно, в целом, – говорил он, – но градуса не хватает. Что это за алкоголь, если надо кастрюлю выпить для эффекту!

Вечер получился чудесным и, возможно, самым теплым за всю зимнюю часть весны. И, несмотря на жалобы деда Степана, трехлитровая кастрюля глинтвейна все же дала свой эффект – в тот вечер баба Таня решила, что пришло время сделать в гостиной и кухне ремонт.

Баба Таня с дедом Степаном жили (и слава богу, до сих пор живут) в двухэтажном четырехквартирном доме, жилье в котором в конце 80-х им выделило государство. Их квартира изначально располагалась на втором этаже, была небольшая, с весьма компактными комнатками, явно недостаточными для большой и дружной семьи. Поэтому спустя какое-то время они утеплили лестницу, ведущую вниз на улицу, сделали к крыльцу на первом этаже пристрой и организовали там просторную кухню и гостиную. Собственно, в этих двух уютных комнатах и закипела жизнь, а на второй этаж члены семьи стали подниматься, исключительно чтобы спать. С тех пор как появился этот пристрой, прошло уже много времени, выросли дети и внуки, обзавелись своими семьями, а комнаты так и оставались в практически первозданном виде.

Баба Таня, обладавшая внутри тонким художественным вкусом, давно хотела переделать отопление, по которому можно было определить эпоху строительства как по костям динозавров. Предстояло срезать старые длинные трубы и повесить современные красивые беленькие радиаторы, а каждый, кто хоть раз менял отопление, знает, что за сим действием обязательно должен следовать ремонт. Кроме того что в стенах остаются лишние дырки и по местам обитания прежних труб становится заметно, что обои давно выгорели, но и то немногое, что сохранилось еще в хорошем состоянии, неизбежно портится. Например, когда отопление меняли в доме наших с Ритой родителей и срезали батареи, искры в прямом смысле летели во все стороны. Одна из них попала в щель между стеной и деревянным полом и подожгла опилки, которые лежали там для теплоизоляции со времен строительства дефицитной эпохи 90-х. В итоге пришлось не только переклеивать обои, но и вскрывать полы и затем перестилать на новые. Хорошо еще, что этим и ограничилось и мы не превратились в семью погорельцев.

В общем, работы предстояло много, и именно поэтому, когда баба Таня оглядела собравшихся за глинтвейном и пересчитала количество рабочих рук, ее осенило – момента идеальнее может и не быть. А так как нам было а) скучно и б) хорошо на душе от глинтвейна, мы горячо поддержали предложение.

Для произведения ремонта совместными усилиями из комнат первого этажа было вынесено все, что не крепилось к стенам. Шкаф-стенку освободили от уже не молодых, но отлично сохранившихся ввиду редкого пользования сервизов посуды, многочисленных книг и одежды – все это расположилось ровными стопочками на лестнице, в результате чего ходить по ней стало возможно только большими шагами через ступеньку, пугливо прижимаясь к стеночке. Сам шкаф был разобран и приставлен к стене в прихожей. Диван тоже релоцировали в коридор, так что теперь можно было обуваться сидя и даже лежа. Кресло переместилось на второй этаж вместе с телевизором, и пространства там стало заметно меньше, зато комфорта больше. Ковер был свернут в рулон и вынесен в сени. Далее с потолка была снята люстра, а со стен оторваны обои.

Нашими руками и баб Таниными командами мы профессионально обнесли гостиную абсолютно дочиста – как опытной командой домушников. После себя оставили только драные стены, лампочку и одинокую табуретку в углу. На кухне мебель решили не трогать до покупки новой, так как она особо не мешала замене единственной трубы. Тем не менее стены вокруг гарнитура тоже освободили от обоев.

Комнаты превратились в чистый холст, и мы тут же стали предлагать свои идеи дизайна интерьера.

– Без вас решу, как должно быть! Что вы ко мне со своей чепухой лезете! – баба Таня на корню пресекала наши предложения сделать комнату в модных стилях сканди или минимализм. – Неуютно это, не для жизни! Себе эти палаты больницы с белыми стенами делайте!

Любая женщина, тянувшая на себе дом и детей в 90-е, пока ее муж целыми днями пытался заработать деньги, по праву считает этот самый дом СВОИМ и не нуждается в сборе мнений. Посему она объездила все хоть отдаленно имевшие хозяйственное назначение магазины в районе и даже уговорила деда свозить ее в соседний, придирчиво в одиночку выбирала новые обои, линолеум, краску для потолка и готовую гипсовую лепнину. Угодить ей было непросто, потому что баба Таня точно знала, чего она хочет и чего она НЕ ХОЧЕТ. И в особенности она не хотела слышать советчиков. Дед Степан, обладавший богатым опытом, задушил в зародыше свое желание участвовать в выборе и только изредка хвалил вкус супруги, восклицая «любо-дорого глядеть!», «эх ма!» или «как в Эрмитаже».

В результате продолжительных и въедливых поисков идеальный комплект отделочных материалов был собран и сложен в коридоре ожидать своей судьбы – весеннего потепления, когда можно будет приступить к смене отопления. То ли из-за охватившего нас энтузиазма, то ли из-за кастрюли глинтвейна, выпитой в самом начале, но мысль о том, что менять батареи можно только в теплое время года, посетила нас лишь после того, как от уютной комнаты остались одни воспоминания. Поэтому ремонт перешел в стадию консервации на ближайший месяц, а мы вернулись в город и уже не имели возможности контролировать происходящее, в связи с чем не несем никакой ответственности за случившееся далее.

Прежде чем продолжать, стоит сделать небольшую пометку о личности главного героя данного рассказа.

Дед Степан, как и любой мужчина, которому приходилось обеспечивать семью в 90-е, изо всех сил уважает экономию и торг. А как нам достоверно известно, главная цель всякого, кто торгуется, – подойти как можно ближе к экономии на уровне ста процентов, иначе говоря получить бесплатно. И весь опыт дедовой жизни прекрасно иллюстрирует тот факт, что он добился значительных успехов в своем деле. Азарт его так велик, что иногда он забывается, что первично – цена или польза, и приносит в дом даже то, что изначально кажется неприменимым в хозяйстве.

Вообще-то, дед Степан давно на пенсии по выслуге лет, но от скуки подрабатывает в охране вахтой – неделю охраняет, неделю отдыхает дома. Агентство, где он трудится, считает деда хорошим опытным работником и периодически перебрасывает его на новые объекты, где надо наладить систему, натаскать новичков или произвести хорошее впечатление. И везде дед Степан применяет свои таланты добытчика бесплатного имущества. Глаз его наметан и сразу примечает, какую выгоду тут можно получить.

Так, когда он охранял кондитерский склад, у нас был мешок бесплатных конфет. Как мы тогда всей родней не впали в сахарную кому, уму не постижимо. Когда он охранял колхозный склад, бабтанины куры питались исключительно колхозным зерном и раздобрели так, что неслись каждый день в неимоверных количествах, а мы все ели с яйцами: пироги, салаты и даже суп. Когда деда поставили охранять общежитие с индийскими студентами (они приезжают учиться в нижегородском медицинском университете), он стал присылать домой бесплатные специи, которые были настолько острыми, что даже сам дед не мог их есть, но и отказаться от бесплатного он тоже не мог. Это был самый тяжелый период его работы. Специй накопилось так много, что потом мы их применяли в борьбе с тлей и муравьями за огород.

А когда дед Степан охранял участок строительства газопровода, мы сначала выдохнули, что оттуда он точно ничего не привезет, но мы не приняли во внимание, с кем имеем дело, – спустя месяц дед добыл заглушки от гигантских труб, используемые при транспортировке для защиты этих самых труб от грязи. Заглушки представляли собой большие пластиковые крышки (примерно как на стаканчике сметаны, только синие) метра полтора в диаметре с логотипом главной в стране корпорации газового сектора экономики. Как дед смог их привезти, имея в распоряжении лишь маленькую легковую машинку отечественной марки, для нас до сих пор загадка. «В хозяйстве все сгниет!» – отвечал он на наши вопросы. Спустя некоторое время из этих заглушек у всех дедовых знакомых перед домом появились круглые цветочные клумбы, а у некоторых круглые песочницы для детей и внуков. Из последней невостребованной заглушки дед вырезал слоган «мечты сбываются» и повесил на уличный деревянный туалет.

Разумеется, все перечисленное дед добыл вполне законно – с помощью грамотно подвешенного языка и абсолютной уверенности в том, что ему все это необходимо. Инстинкт добытчика бесплатного имущества раскрылся в нем так широко, что перерос почти что в миссию.

Теперь, когда вы в курсе, кто стоит за всем случившимся, можно продолжить.

В хаосе вынесенных из гостиной вещей баба Таня и дед Степан прожили до настоящей полноценной весны. Наконец снег в огороде начал активно таять, намекая на скорое великое переселение рассады с подоконника в теплицу. В каждом дворе орали коты, переполненные чувствами, небо вдруг выздоровело и задышало полной грудью, сменив цвет с болезненно-серого на чистую бирюзу, а на березах появились почки и банки для сбора сока.

Как только столбик висящего на кухонном окне термометра уверенно подтянулся выше нулевой отметки, ремонт перешел в активную стадию. Для начала были срезаны старые длинные трубы, тянущиеся вдоль стен, а на их место установлены новенькие беленькие аккуратные радиаторы. Работы эти, согласно плану, сопровождались большим количеством грязи, нервов и мата. После вычистки, также сопровождавшейся нервами и матом, настала долгожданная пора производить чистовую отделку. Поклейкой обоев обычно занималась лично баба Таня, а посему все должно было быть сделано скрупулезно вплоть до стыковки рисунков на швах. Но это потом. А сначала предстояло сделать в комнатах новый потолок из гипсокартона, покрасить его белой краской и украсить лепниной. Всего этого хозяева квартиры самостоятельно выполнить не могли – нужно было искать рабочих.

Дед Степан каждый день вел переговоры со всеми имевшимися в районе рабочими и торговался с ними самозабвенно, войдя в кураж, граничивший с горячкой. А спустя несколько дней сел обедать, явно довольный собой.

– Я нашел человека, который сделает нам потолок в зале, – сказал дед и хитро прищурился.

Он отломил кусочек свежего ржаного хлеба и отправил в рот ложку жирных наваристых щей из домашнего кролика. Супы, которые готовила баба Таня, по своему обыкновению были такими густыми, что ложка стояла в кастрюле. Иногда даже было непонятно, что перед тобой – суп или гуляш.

– Сколько возьмет? – баба Таня присела за стол напротив мужа и вытерла руки вафельным полотенцем.

Дед, не торопясь, отправил в рот еще ложку супа с горкой, прожевал и гордо ответил:

– Нисколько! По старой памяти мне сделает, сказал.

Баба Таня пристально посмотрела на супруга и задумчиво сдвинула брови.

– А не будет как с тем фотографом? – недоверчиво нахмурилась она.

– Да сколько же лет ты еще будешь мне это припоминать? – фыркнул дед и закатил глаза куда-то вверх, в район одиноко повисшей голой лампочки на готовом к обновлению потолке.

– Сколько нужно, столько и буду! – отрезала супруга. – Самой бы забыть, да никак!

Речь шла о фотографе, которого дед Степан нашел для свадьбы своей внучки Ольги. Фотограф тоже был каким-то его давним знакомым и тоже согласился снимать бесплатно, что и стало для деда решающим фактором. Как мы узнали позднее, он и фотографом на самом деле не был, а всего лишь имел в своем распоряжении профессиональный фотоаппарат, выданный ему на работе. Обрадованный получившейся экономией дед Степан объявил всем членам семьи, что вопрос с фотографом он решил. Происходило это уже давненько, когда фотографов, особенно в деревне, было не так много и те редкие экземпляры, что существовали, ангажировались абсолютно на всю работу, связанную с фотосъемкой, – от портретов детей в детском саду до съемки на паспорт, обработки фотографий для посмертного памятника и фотокорреспонденции в районной газете. Выбор был невелик, да и никому тогда не пришло в голову сомневаться в профессионализме человека, привезшего с собой целых два объектива.

В процессе самой свадьбы выяснилось, что найденный дедом бесплатный фотограф избрал своей главной стратегией выпить на брудершафт с каждым из гостей и напрочь потерять всякий контроль над телом и разумом. Он отчаянно и безнадежно приударял за свидетельницей, годившейся ему в дочери, грозил ее мужу увесистым кулаком, отпускал сальные шуточки в сторону всех присутствующих женского пола, а в довершение праздника, будучи владельцем крупного телосложения, случайно выломал дверь, открыв ее в противоположную сторону. Фотографии он, конечно, тоже пытался делать: придумывал различные композиции, например как невеста улетает от жениха на зонтике; залезал на стул, чтобы снять молодых сверху; ложился в траву, снимал снизу и оставался там вздремнуть. К сожалению, ему никак не удавалось нажать на кнопку спуска затвора вовремя. Под конец праздника от фотографа, от греха подальше, бегали уже всей толпой, стараясь не попадаться ему на глаза. В итоге на счету приглашенного мастера оказались: треть выпитого алкоголя, одна дверь, одна драка и ровно четыре годящихся к печати фотографии, сделанные до первых тостов.

– В этот раз такого не будет. Этот не пьет по религиозным причинам, – заверил дед Степан по поводу найденного отделочника и доел остатки щей.

– Что-то у меня нехорошее предчувствие, – покачала головой баба Таня и забрала у мужа тарелку.

Установку потолка решили начать через неделю, когда найденный дедом работник тайком вернется со своей родины, куда он был выслан за работу в обход то ли трудового, то ли налогового законодательства. И вот тут судьба сыграла с бабой Таней злую шутку – врач деревенской поликлиники по результатам анализов на сахар отправил ее пройти обследование в стационаре городской больницы. В это время дед Степан, уверенный в том, что делает своей любимой жене приятный сюрприз, не стал ждать ее возвращения и пригласил своего дармового работника сразу же, как только тот появился в деревне.

Когда баба Таня вернулась домой просканированная врачами вдоль и поперек, гордый собой дед продемонстрировал ей обновленные комнаты. Я честно не знаю, как выглядел тот бесплатный потолок, и баба Таня до сих пор не хочет это вспоминать. Все, что мне известно, это что, увидев сделанное, она тихонечко сползла по стене на табуретку и прошептала:

– Звони в скорую, что-то мне плохо.

А когда санитары загружали ее в карету скорой помощи, таким же слабым шепотом добавила:

– Если выживу, убью.

Бабу Таню с инфарктом увезли в больницу соседнего района, где она неделю провела под капельницами, а потом, когда ее организм достаточно окреп для транспортировки, перевезли в областную клинику, где на бабтанино сердце поставили шунты. За то время, что ее не было, дед Степан с испугу нашел настоящих работников, заплатил им настоящих денег и переделал все, что было испорчено. Но в итоге он все равно получил по загривку. Не сильно, правда, потому что врачи запретили бабе Тане нервничать.

И к слову, со второго раза ремонт получился отличный.

Сначала мужчины говорят, что мы тратим деньги на всякую ерунду, а потом платят за прострочку на автоковриках в цвет подсветки салона.

Если бы мужчины уделяли своим женщинам столько же внимания, сколько они уделяют своим машинам, в мире было бы… Не знаю, не смогла придумать, что было бы в мире по-другому, но наверняка все стало бы лучше.

Это они в жены выбирают тех, кто УЖЕ красив, умен и смеется над их шутками. А машину они готовы доработать до премиальной марки самостоятельно: сделать шумоизоляцию, поменять магнитолу, переобшить сиденья, не говоря уже о всяких дисках и прочих тюнингах. И эти люди будут учить нас тому, что женщина должна быть естественной! Постыдились бы.

На носу была Пасха, поэтому мы снова сбежали из города в деревню.

Нашу семью нельзя назвать религиозной, но нельзя и отнести нас к атеистам. Мы как сборная мясная солянка, в которой переварили, казалось бы, совершенно несочетаемые ингредиенты, и в итоге получили вкусное блюдо. К примеру, папа и его брат выросли в семье советских педагогов, уважаемых членов партии, а потому остались некрещеными. Папа, имея к тому же склонность к оспариванию любого отличающегося от его мнения, всегда высказывался в отношении религии нетерпимо и резко и можно сказать, являлся ярым противником всего с ней связанного. Бабушка же с маминой стороны, наоборот, была человеком верующим, в доме у нее всегда пахло ладаном, она соблюдала посты и знала наизусть множество молитв. Споры на эту тему в семье длились столько, сколько я себя помню, но судя по тому, что нас с сестрой обеих все-таки крестили, это сражение выиграла бабуля. Она же заставила в детстве выучить «Отче наш», чтобы я могла считаться, по ее мнению, образованным человеком.

Воспитанная в очень противоречивом отношении к религии, я не выступаю ни за, ни против. Мои отношения с ней вообще поверхностные, так сказать шапочное знакомство. Как с алгеброй. Мы с религией сосуществуем параллельно, не давя друг на друга и касаясь только по необходимости.

Максимально близко к религии я подошла, когда была беременной. Я в тот период внезапно как будто помешалась на том, чтобы покреститься в католики. Если перефразировать классика (Винни-Пуха), беременный мозг – очень странный предмет, вроде и есть, а вроде и нет. Я тогда работала в Кремле (в Нижегородском Кремле находится региональное правительство и городская администрация, я трудилась в последней) и каждое утро ездила на работу мимо Площади Трех Церквей – красивое тихое место, спрятанное в самом центре города, где, как понятно из названия, соседствуют сразу три храма разных конфессий. Все три стоят на высоком откосе с видом на реку и переливаются своими золочеными деталями в бликах – зрелище завораживающее!

Меня буквально зачаровало лаконичное, но от этого не менее красивое, здание из коричневого кирпича. Каждое утро по дороге на работу я любовалась им в лучах солнца, и меня с непреодолимой силой тянуло внутрь. Мой под завязку забитый гормонами мозг воспринял это как знак.

– Мне совершенно необходимо покреститься в католичку, – однажды, не выдержав внутреннего давления, заявила я мужу.

– Чего это? – опешил он и подавился чаем. Сашка, как и я, был от церкви не то чтобы далек, скорее независим.

– Я не могу сопротивляться, я нутром чувствую, что мне это необходимо. И тебя покрестим, а потом и ребенка, когда родится. Меня этот храм тянет, понимаешь?! – я вытянула шею и выпучила глаза куда-то вверх, куда меня манило то завораживающее здание из красного кирпича.

– Нет, я знал, что беременным хочется чего-то необычного, – откашлялся Сашка, – но я думал, что речь будет идти о бутербродах с селедкой, или о персиках под майонезом, или, на худой конец, об окрошке.

– Ты не представляешь, как меня туда тянет! Это точно неспроста! – я была совершенно уверена, что не угомонюсь до тех пор, пока мы всей семьей не обратимся в католичество.

– Ты же в церкви за всю жизнь была только на экскурсии! – невозмутимо пытался обратиться к моему дремлющему разуму муж.

– Ну и что! – я смотрела на него круглыми глазами и моргала, всем своим видом намекая на то, что не способна сейчас воспринимать никакие разумные аргументы.

– Хорошо. – Саша умеет соблюдать спокойствие в случае моего крайнего беспокойства, как бы в противовес. – Давай тогда отложим этот вопрос до родов. Вот родится ребенок, и обсудим.

– Ладно, – выдохнула я, готовая к такому компромиссу, – пойдем становиться католиками через четыре месяца.

Когда родился Костя, меня ждало сразу два открытия. Первое – меня, как и ожидал Саша, отпустило принимать католичество. Как рукой сняло это беспричинное помешательство, осталось вместе с животом в роддоме. Второе – та красивая церковь из коричневого кирпича, которая меня так сильно притягивала, оказалась вовсе даже не католической, а на сто процентов армянской. Они бы, наверное, сильно удивились, если бы я все-таки пришла и сказала, что хочу стать одной из них.

Так что в церковь мы не ходим и справляем Пасху исключительно как праздник весны и пасхальных угощений. Во-первых, хозяйки красят куриные яйца в шелухе красного лука – варят их несколько часов, так что они становятся на вкус как каленые из печки – темно-бордовые снаружи и ароматно-желтые внутри. Во-вторых, готовится творожная пасха, в которую мама добавляет сухофрукты и щедро посыпает разноцветной кондитерской посыпкой. Получается практически торт, с которого Коська первым делом объедает посыпку. В-третьих, в нашей семье на праздничный стол к завтраку покупаются куличи вместо хлеба и вместо чайника ставится самовар (электрический, но на вид вполне аутентичный). И все это так ярко и аппетитно выглядит, что за один праздничный день мы набираем обратно все то, что уже успели скинуть к лету.

Но самое любимое с детства в этом дне – собирание яиц. В нашем местном варианте это вроде игры, когда дети встают рано утром, берут корзины, сумки, пакеты и идут по деревне, стучась в каждый дом и здороваясь словами «Христос воскрес!». Сонные, но довольные хозяева отвечают «Воистину воскрес!» и угощают ребятишек нарядными яйцами, разношерстными конфетами и печеньем.

Игра в кругу детей носит соревновательный характер – кто больше яиц соберет. Выигрывают, конечно, те, кому посчастливилось жить на улице с многоквартирными домами. Такие счастливчики порой приносят домой и по сотне вареных яиц, чем наносят травму матерям, вынужденным готовить все это богатство в различных вариациях. В моем детстве особенную гордость вызывали необычно выкрашенные трофеи, например специальной пищевой краской, достать которую тогда было сродни подвигу. Наиболее затейливые хозяйки пережимали яйца резиночками перед окрашиванием или обматывали марлей, предварительно приложив к скорлупе листик петрушки, или сбрызгивали растительным маслом. Тогда яйца выходили с узорами, как произведения искусства. Таким уловом мы хвастались друг перед другом и съедали в последнюю очередь.

Как вы понимаете, в деревне это событие любят все, и если в какой-то дом дети почему-то утром не заглянули (мало ли, собаку испугались или дом на окраине), то хозяева расстраиваются и сами выходят зазывать к себе маленьких собирателей с другой улицы. Костя один раз уже ходил в такой яичный «крестовый поход» и в этом году собирался повторить свой успех. На нашей улице было не так много детей, и все соседи начали его приглашать за пасхальными яйцами заранее, еще зимой, чтобы наверняка.

Саша же решил воспользоваться деревенскими выходными и вложить в свою машину еще капельку любви, чтобы посторонних шумов и вибраций было меньше, а музыку и жену было еще лучше слышно. Последнего он не говорил, но автор сама догадалась.

День был уже по-настоящему весенний, теплый. Деревья, как подростки, отрастили себе под носом пушок неуверенного зеленого цвета. Куры гуляли по молодой траве, высоко задирая коленки, как будто тренировали марш к первомайской демонстрации. Соседская собака, лежа на цепи, периодически лениво гавкала в сторону кур, а те, зная длину ее поводка, дерзко прогуливались мимо и изображали храбрость, время от времени щедро удобряя землю по пути своего следования.

Тоня, Сашкина девятилетняя племянница, которую привезли в деревню на весенние каникулы, играла с бабтаниной собакой Тимкой. Тимка был псом широкой кости, можно даже сказать жирной. Породы у него не было, но по виду он напоминал помесь корги и тюка сена – равномерно круглый со всех сторон, рыжий и с длинной шерстью вокруг задней своей части, внешне походящей на шаровары. Когда его брали щенком, хозяева обещали, что он будет маленькой собачкой, но от тех обещаний остались только короткие лапы, на которых этот бочонок и перекатывался.

Баба Таня говорила про него так: «Тьфу ты ну ты! Хотела небольшую собаку, а получился какой-то осел». Изюминки образу добавлял врожденный неправильный прикус, из-за которого пес выглядел так, как будто постоянно улыбался, бликуя на солнышке зубами.

– Ба, а дай мне какую-нибудь одежду ненужную? – забежала Тоня в дом.

– По что это? – не отрываясь от теста спросила баба Таня. Она собиралась печь свои знаменитые хлебные лепешки, которые в отличие от магазинного хлеба долго не черствели.

– Хочу Тимку нарядить.

«Хоспади, чего только не удумает», – пробормотала баба Таня себе под нос, а вслух крикнула:

– Возьми вон там у входа пакет старого тряпья стоит! Я приготовила на выброс…

Тонечка покопалась в залежах тряпок и вытянула из недр единственное, что на ее взгляд подходило собаке по фигуре – синие семейные трусы деда Степана. Она проделала в них ножницами дырку для хвоста (и кое-каких дел) и с завидной ловкостью натянула сей предмет одежды на пса, а тот как будто бы был даже рад и немножко горд. Сначала он бегал в своих новоприобретенных семейниках за проезжающими по дороге машинами и лаял на них, а водители от удивления сворачивали головы на сто восемьдесят градусов и чуть не съезжали в кювет. Потом пес влился в компанию трех пробегавших мимо собак, и они проконвоировали его по всей деревне, а затем, удовлетворенный променадом и оказанным ему вниманием, он вернулся к дому и стал крутиться вокруг Сашки. На попытку снять с него трусы огрызнулся.

Саша к тому моменту уже разложил на траве кусок линолеума, чтобы стоять на коленях на еще не прогретой земле было тепло. Вытащил из машины все, что снималось, вплоть до сидений, разобрал двери и снял покрытие с пола. Одним словом, дошел до скелета.

Он ходил вокруг машины гусиным шагом, перекатывался локтями по траве, лежал в самых разнообразных позах, вздыхал и периодически бегал домой поливать царапины перекисью водорода. Мы закатывали глаза и дирижировали друг другу бровями, что на нашем немом языке означало «не было печали – купила баба порося».

Муж долго корпел над своим седаном, оклеил багажник, двери и даже потолок. Тимка крутился вокруг машины, толкал лбом Сашку, сидящего на корточках, а потом залез внутрь открытой машины и задремал, пригретый солнышком через автомобильное стекло. Работу над шумоизоляцией пола Саша решил продолжить после передышки. Только он закончил последнюю дверь, когда из калитки вышел дед Степан:

– Бабка Шура звонила, сказала, что помирает прям сейчас и почти уже умерла. Наполовину. Поезжай, проверь ее скорее, – подозрительно спокойно сказал дед и отхлебнул крепкий чай, который вынес с собой на улицу. Чай он всегда пил только листовой, насыпая почти полкружки сухой заварки, а затем заливая кипятком. В итоге листья раскрывались и заполняли собой около восьмидесяти процентов объема. Чая в итоге получалось мало, но он оказывался такой крепкий, что можно было запустить остановившееся сердце.

Бабка Шура была родственницей деда Степана – то ли теткой, то ли сестрой. Она жила в маленькой мордовской деревне километрах в пятнадцати от нас. Давно уже осталась без мужа, но чувствовала себя еще ничего и даже держала небольшое хозяйство.

– А сам чего не съездишь? У меня машина-то вот. – И Саша показал на то, что осталось от автомобиля.

– А я уже выпил. И машину запер в гараж.

Сашка – человек очень участливый и отзывчивый, и потому мигом собрал руки в ноги и новострился тут же ехать к умирающей бабке. Сидения обратно ставить было долго, поэтому он запихнул на водительское место старенькую табуретку из гаража, сел на нее и поехал. Тимку он попытался выгнать, но тот выказал сопротивление, а бороться с ним времени не было, поэтому решено было ехать вдвоем. Машина пролетела эти пятнадцать километров со скоростью пули, и Сашка, не разуваясь, влетел в комнату бабки Шуры.

Напротив печки у окна на высокой самодельной табуретке, явно перекрашенной не менее восьми раз, за столом спокойно сидела хозяйка дома, пила чай вприкуску с украшенным глазурью пасхальным куличом и смотрела телевизор. Возможно, она была повернута другой половиной, которая не умирала, но выглядела чересчур живой.

– Что случилось, баб? Ты зачем сказала, что помираешь? – Сашка наклонился и заглянул бабушке в светлые слегка замутненные от старости глаза, но с сохранившейся ноткой хитрости. Или, как говорила баба Таня, придури.

– А то вас дождешься, если не помирать! – бросила она, не отводя взгляда от экрана, и с наслаждением громко отхлебнула чай.

– А чего звала-то? – Саша погладил ее по плечу, присел на соседний стульчик и, протяжно выдохнув, перевел взгляд на телевизор, там шел какой-то концерт.

– Ты погляди, как вырядился! Как баба, тьфу! – бабка скривилась, глядя на популярного музыкального исполнителя, но переключать канал не стала. – Да голова кружится, – сказала она Саше и посмотрела на себя в зеркало в большой резной раме, под наклоном висевшее на стене, – подай таблетку мне со шкафа. Я сама боюсь упасть со стула, пока лезть буду. Ноги уже не те, да и голова кружится еще, как назло.

Саша вскарабкался на табуретку и там на шкафу под самым потолком нащупал рукой перевернутую коробку из-под торта. В коробке россыпью лежали самые разные таблетки – большие и маленькие, белые и желтые, круглые и капсулы. Ни упаковок, ни инструкций к ним не присутствовало.

– Какую тебе таблетку-то подать? – спросил он, перебирая загадочное содержимое коробки.

– Да хоть какую! – бодро гаркнула снизу больная.

– Ты чего, баб Шур, так нельзя! Тут же непонятно ничего, что за таблетки, какой срок годности, какие противопоказания… Выкинь это все, я тебе куплю новые.

– Вот вы привыкли деньгами швыряться… – проворчала баба Шура. – Щас прям, выкинула! Чай за них деньги пло́чены! Я лучше корове отдам!

Затем встала, подошла к ошалевшему Сашке, зацепила из коробки, которую он держал в руках, горстью несколько таблеток и засыпала себе в рот.

– Вот так точно можно помереть, – попытался вразумить старушку мой муж.

– Я тебе советую – залепи газетою! До восьмидесяти пяти годов дожила без ваших советов, и не каркай мне тут!

Она забрала у него из рук коробку и поставила на телевизор.

– Пусть тут стоит пока, авось опять пригодится, – объяснила она Саше.

Сашка удостоверился, что бабкино самочувствие наладилось, напился чая с пухлым постным печеньем, которое бабка покупала из-за цены, но почти никогда не ела из-за отсутствия вкуса, и попрощался. В карманах были крашеные яйца, которые бабка Шура сказала передать «своим». У дома бурно кипела толпа деревенских собак, в центре которой гордо крутился вечно улыбающийся Тимка, подставляя под собачьи носы свое одеяние. Те обнюхивали его и отходили в сторону, вероятно, думая «ишь ты, пижон райцентровский!».

– Полезай обратно, домой поедем, – скомандовал Саша псу и пригласительно открыл дверь.

Тимка шмыгнул внутрь и уселся на месте отсутствующего пассажирского сидения. Обратно они уже не спешили, ехали осторожно, пытаясь оценить, на сколько снизился уровень шума, и, сосредоточившись, не заметили, как впереди из-за посадок вынырнул сотрудник Госавтоинспекции.

Машин между деревнями ездит немного, и от скуки тормозится почти каждая первая, и потому Сашин автомобиль не стал исключением.

Это не предвещало ничего хорошего, потому что, во‐первых, остановка сотрудниками полиции в принципе не бывает по хорошему поводу. Не бывает такого, чтобы вас остановили со словами «вы сегодня сотый нарушитель, поэтому мы дарим вам месячный абонемент на превышение скорости». Во-вторых, я не уверена, но, скорее всего, езда на табуретке запрещена правилами дорожного движения и наказывается штрафом и буксировкой автомобиля на штрафстоянку. Сашка остановился чуть впереди от полицейского и, пока тот шел, на автомате пристегнулся.

Инспектор подошел к машине и наклонился в открытое водительское окно. Картина, представшая его взору, была эффектная. Нет, поражающая. Нет, даже фееричная: абсолютная пустота, и впереди на табуретке сидит человек, но тем не менее пристегнутый ремнем безопасности. А на пассажирском собака в семейных трусах. Бедный инспектор забегал растерянными глазами по скудному интерьеру автомобиля, не зная, какой вопрос его интересует больше. Кое-как остановил взгляд на Сашке. Тот в ответ так же молча протянул ему права.

– Почему у вас собака в трусах? – подавленным голосом спросил сотрудник полиции, пытаясь сохранять самообладание.

– Мерзнет, – быстро ответил Сашка первое, что пришло в голову.

Видимо, этот ответ инспектора удовлетворил. «Действительно, что собака – не человек что ли», – вероятно, подумал он, потому что потом сотрудник полиции подержал Сашкины документы с минуту, помолчал немного внутрь автомобиля и сказал единственное, что можно сказать в ситуации, когда ты заглядываешь в окно и видишь пристегнутого человека на табуретке и рядом собаку в семейниках, которая к тому же тебе улыбается:

– Извините.

После чего вернул документы водителю и удалился в глубокой задумчивости.

А Сашка в такой же задумчивости поехал дальше. И кстати, Тимка потом ходил в тех трусах еще сутки, пока их в клочья не порвали на нем в собачьей драке. Наверное, из зависти.

В деревне невозможно быть одиноким. Честно-честно!

Вот живете вы в большом городе. Соседей своих не знаете. До работы добираетесь – тоже никого знакомого не встретите. Выйдете из дома в продуктовый магазин – и даже там никого из своих. Вроде и народу вокруг пруд пруди, а ты один – никто не замечает ни твоего присутствия, ни твоего отсутствия.

То ли дело в деревне! На улице все знакомы, а если и не знакомы, то все равно поздороваются (даже дети) – а вдруг знакомы, просто не узнали? Врачи знакомые, по памяти все твои болячки помнят и при встрече интересуются прогрессом. Учителя, естественно, знакомые, школа-то одна на весь район. Гаишники – и те знакомые, репрессируют только залетных или внаглую пьяных.

Быть одиноким в деревне совершенно невозможно. Во-первых, потому что с большей частью местного населения ты либо ходил в школу, либо работаешь, либо родственник. Знаете теорию о шести рукопожатиях? Согласно ей все люди на земле знакомы через шесть рукопожатий. Так вот в деревне своя теория рукопожатий, она гласит, что все деревенские дальние родственники. Если очень хорошо покопаться, то можно найти родственные связи пятого или шестого колена практически у всех местных. Во-вторых, тут все тебе рады, когда встречают, даже если вы не связаны кровными узами. И насквозь искренне интересуются твоими делами. И приглашают обязательно заходить в гости и настоятельно передают приветы семье. Особенно, если ты по роду своей деятельности относишься к людям, остро необходимым для общества.

В деревне всегда есть специалисты с большой буквы, которых знают все: от ползающих младенцев до самых старых стариков, которых, кажется, удерживает в этом теле только многослойная одежда. Геворг Ашотович был таким Cпециалистом – он был врачом. Как будто одного этого недостаточно, чтобы все детство вздрагивать, встречаясь с ним на улице! Геворг Ашотович к тому же был самым страшным врачом во всей поликлинике – стоматологом. Он делал уколы в рот, вырывал живым людям зубы и, не моргнув глазом, мог выдернуть из человека нерв, как торчащую ниточку из шва пальто. Иначе говоря, он был таким врачом, к которому ходили только в крайнем случае, не в силах сопротивляться неизбежному, находясь в бреду от боли.

Тем не менее если все-таки участь ваша была предрешена и без зубного врача не обойтись, то записывались исключительно к нему, хотя в поликлинике существовали и другие стоматологи. Если не было мест, то приходили без записи и ждали в коридоре, распухая щеками под конец рабочего дня. Потому что Геворг Ашотович лечил зубы просто виртуозно, даже в темноте, даже с одной рукой, даже свои. Народ, травмированный советской стоматологией, особенно восхищался тем, как Геворг Ашотович придумал собственный рецепт анестезии – секретный. Было это в перестроечные времена, когда обезболивали в основном молитвами и новокаином, который помогал слабо, медленно (надо было после укола еще сколько-то сидеть в коридоре и надеяться), и действие его проходило быстрее, чем происходило лечение. Геворг Ашотович же придумал добавлять в анестетик капельку адреналина (может, и еще чего), от которого сосуды сужались, время заморозки увеличивалось, эффективность повышалась. Уколы он тоже делал виртуозно:

– Рот открой пошире. Вот, так держи. Как у отца дела? Да не закрывай ты рот, кому говорю! На рыбалку он ездил? Поймал кого? Рот держи, а то мимо уколю! Чего дрожишь, как осиновый лист, я еще не сделал ничего! Ты давай прекращай трястись, а то дернешься, щеку ненароком просверлю, – бросался он суровыми врачебными шутками, заставляя пациента сливаться по цвету с бледным дерматиновым, местами облезлым от регулярно впивавшихся в него когтей, креслом и терять сознание.

Вся деревня улыбалась результатами его работы на протяжении уже нескольких десятилетий. Единственным его крохотным недостатком было то, что он иногда позволял себе уйти на внеплановые выходные, вызванные холостятской жизнью и неучтенным медицинским спиртом. И хотя в поликлинике его очень ценили, главврач, зная об этом его хобби, пообещал уволить сразу же на месте, если хоть раз увидит в нетрезвом виде на работе.

На улице стоял май – всеми любимый месяц, который, как пятница, предвещает что-то прекрасное, например майские шашлыки. В огородах вовсю цвели разноцветные клумбы, в воздухе сладко пахло черемухой и едва зацветавшей сиренью. Коты окончательно переселились из собачьей будки к крыльцу, в тень от декоративной извилистой ивы, прозванной в семье «электрической» за сильные изгибы ветвей, сродни молниям электрического тока. Зимнюю пушистую шубу коты тоже уже успели скинуть и выглядели весьма похудевшими в талии, но не в щеках, и то и дело пили воду из маленького декоративного прудика. Прудик был результатом отчаянных экспериментов семейного ландшафтного дизайна, красиво засаженным по берегу осокой и выложенным булыжниками, которые папа привозил смелому ландшафтному дизайнеру в лице мамы со всего района. Один раз он нашел такой большой булыжник, что в огород его затаскивали бригадой из трех человек, и до сих пор этот гранитный великан светло-розового цвета является нашей гордостью, как будто мы сами его вырастили. Все вокруг наконец окончательно ожило после зимы. Люди гуляли исключительно в легкой одежде и хорошем настроении. Все, кроме деда Степана. Нет, в футболке он ходил еще с апреля, а вот с хорошим настроением была засада ввиду застигшей его врасплох зубной боли.

Дед Степан – человек крепкий, прошедший через армию, службу в органах, службу в других органах, имевший разрешение на ношение оружия. Но все это меркло перед стоматологическим креслом, при виде которого он всегда пытался пасть замертво. Увы, это последствия психологической травмы, нанесенной всему нашему народу стоматологией прошлого. К сожалению, иногда зубная боль настигает даже вооруженных мужчин, как и случилось в нашей семье между майскими праздниками.

Сначала зуб начал ныть. Поноет, поноет, перестанет. Затаится. Потом опять поноет и опять перестанет. В надежде, что зуб сам добровольно передумает болеть, дед провел все будние дни. Когда наступили длинные праздничные выходные, таблетки уже не помогали и дед принял решение лечиться наиболее эффективным из известных ему способов – коньяком. Специально для таких случаев в «стенке», бережно хранившей семейный хрусталь, стояла бутылка хорошего армянского обезболивающего. Впрочем, от лекарства деда Степана отделяла не столько стеклянная дверца шкафа, сколько баба Таня.

– Да как будто я тебя не знаю, тебе лишь бы повод был! Даже не думай! – пресекала она любые попытки самолечения.

Дед ходил вокруг шкафа кругами, как грифы кружат над своей еще живой добычей, предсказывая ей скорую кончину. Но он понимал, что, если баба Таня застанет его за процессом, она церемониться не станет и что там до этого болело и сколько зубов было в наличии – будет уже не важно.

Тогда дед решил действовать тайно, пока хозяйка готовила на кухне ужин. Не включая свет в гостиной, дед пробрался к «стенке», подгоняемый пульсацией в щеке. В тусклом свете, исходившем из соседней комнаты, нащупал бутыль. Открыл. Так же на ощупь выбрал рюмку, налил коньяк. И быстрее, пока супруга не позвала к столу, опрокинул стопку в рот.

Кто же знал, что именно в этой рюмке баба Таня держала свое золото – серьги-гвоздики, серьги-капельки с рубинами, обручальное кольцо и крестик на тонкой цепочке.

Дед стоял в темноте и держал во рту все семейные сокровища, не имея возможности проглотить и не в силах выплюнуть дорогой коньяк. Коньяк, в свою очередь, был замечательный – крепкий, густой и жег воспаленную десну, язык и остальной интерьер дедового рта. Дед держал золото зубами и цедил алкоголь медленно, сквозь эти самые зубы, чтобы не потерять ни капли. От спиртового ожога слизистой на глазах выступили слезы.

– Степа, пошли есть, все готово! – крикнула из кухни баба Таня.

Дед-старатель, наконец отделивший драгоценное золото от не менее драгоценного напитка, вышел на свет.

– Ты чего, Степан, плакал что ли? – посмотрела на мужа баба Таня.

– Плакал, – сокрушенно кивнул тот и смахнул слезу из-под красных глаз.

– Неужели так сильно болит? – заохала супруга. – Ну что же ты не сказал-то, иди коньяка хлебни.

– Не буду, – буркнул обиженный на коньяк дед. – Завтра пойду к Ашотовичу.

На следующее утро дед, практически не спавши, понес свое тело на казнь. Щека распухла уже до той степени, что жила своей отдельной жизнью, пульсировала, горела и больно отдавалась при каждом шаге или неаккуратном вздохе. День был выходной, предпраздничный, и деревенская поликлиника работала только в формате скорой помощи и дежурного врача, на все остальные случаи висело объявление «приходите в понедельник». Дежурным врачом-стоматологом оказалась сурового вида женщина, плотно втиснутая в медицинский халат, от одного вида которой зуб заныл так, что дед чуть было не отдал душу прямо на пороге кабинета.

– Проходите, проходите, – сказала исподлобья суровая женщина тоном, не терпящим отказов, – я со своим зрением минус пять отсюда вижу ваш флюс! Заносите вашу щеку.

– Нет, спасибо, мне не срочно! – промямлил пятящийся дед, и быстро засеменил из поликлиники напрямую домой к Геворгу Ашотовичу, последней надежде умирающего. Да, в деревне все не только знают тебя по имени, они еще и в курсе, где ты живешь.

– Геворг Ашотович, родненький, спаси! – барабанил дед Степан в дверь лучшего из известных ему зубных врачей, и каждый удар отзывался у него в лице острой болью.

Спустя минуты три на пороге появился спаситель – в состоянии крайнего алкогольного опьянения в виду самого главного праздника для всех, кто был рожден в Советском Союзе.

– Степан. Здоро́во. – Геворг Ашотович пригласил нервного гостя войти движением руки. – Что у тебя, показывай.

Дед Степан подошел к окну и открыл рот. Врач последовал за пациентом неуверенной походкой и с трудом поднял тяжелые от сна веки.

– Даааа… – задумчиво выдохнул перегаром специалист, – до понедельника ты не доживешь…

Юмор, доводящий пациента до мелкой дрожи и паники, – неотъемлемая составляющая хорошего врача. Профессиональная ли это деформация, или в мединституте им преподают его как отдельный предмет, наряду с каракулевидным почерком, – неизвестно. Но факт есть факт – черный юмор изобрели люди в белых халатах.

– Сделай что-нибудь, нет сил моих больше! – умоляюще смотрел на врача пациент.

– Мне нужны инструменты… – все так же медленно, через силу протянул стоматолог. – Я сейчас напишу тебе список, сходи в поликлинику, принеси мне все.

– Так, может, ты сам сходишь?

– Сам не могу. Меня увидят – уволят на месте.

– Да кто же мне даст-то?! – восклицал из последних сил дед.

– Жить захочешь, достанешь.

Выбора не было. Дед Степан, как диверсант, пробирался по коридорам поликлиники. Благо, она практически вымерла из-за праздников, даже свет в коридорах был выключен. Дождался, пока дежурная стоматолог выйдет из кабинета, юркнул внутрь и собрал все, что значилось в списке.

– Принес, – выдохнул он, вернувшись в квартиру Геворга Ашотовича, и обнаружил врача опять спавшим. Пришлось будить снова.

– Нда-а, а клещи-то я написать забыл… – опять задумчиво протянул стоматолог и почесал затылок.

– Снова идти?

– Не надо, разберемся. – И он недрогнувшей рукой вколол больному анестезию.

Далее хозяин вышел из комнаты и вернулся с внушающим некие подозрения в данных обстоятельствах ящиком для инструментов. Раскрыв сундук, он извлек оттуда самые настоящие клещи, которые когда-то давно (возможно, в мезозойскую эру), по-видимому, были медицинскими, но явно уже давно использовались для выдирания гвоздей. Клещи были замызганные и черные от старости.

– Ты в своем уме? – ультразвуком завопил больной. – Лучше умереть сразу, без мук от заражения крови, – в ужасе закрыл рот рукой дед Степан.

– Не боись, – уверенно кивнул пациенту стоматолог и сунул клещи в стакан с медицинским спиртом. Во второй стакан он тоже плеснул спирта и выпил одним махом. Затем он вытащил клещи из спирта и поджег, для повторной дезинфекции.

Когда инструмент догорел, специалист обмотал ручки тряпкой, чтобы держать было не горячо, и приказал открыть рот. Благо, анестезия к этому моменту успела крепко схватить пациента за нервы. Боли дед Степан уже не чувствовал, лишь запах жареного мяса. Когда процедура была завершена, Геворг Ашотович выдал доведенную до автоматизма фразу «сплюнь». Дед заметался по комнате и, не найдя выхода, выплюнул в окно.

– Все. Иди. Больше не беспокой меня до понедельника. Я спать, – сказал профессионал своего дела, стоматолог от бога, и рухнул на кровать, наглядно продемонстрировав значение фразы «абонент не доступен».

Назавтра был День Победы.

День Победы – праздник, который невозможно пропустить, живя на постсоветском пространстве, а в нашей семье особенно.

Утро началось рано, и наш дом кипел бегающими из комнаты в комнату людьми, временами сталкивающимися между собой в узкой прихожей, как кегли. Мы собирались на парад. Мама гладила платье и папину рубашку, я пыталась придать волосам нерушимую форму с помощью лака, Костя решительно отказывался надевать комбинезон, аргументируя это тем, что он тоже непременно должен быть нарядным. Саша сидел за столом, обложенный носовыми платками и таблетками от аллергии, и торжественно клялся присоединиться к всеобщему празднованию через телевизор, ибо плотные посадки берез на нашей улице цвели буйным цветом и угрожали моему мужу отеком Квинке, если он только посмеет высунуть на улицу нос.

Папа сидел на диване в гостиной и надувал праздничные шарики с надписью «Ура! Победа!» красного и белого цветов. Шарики вместе с флажками мама купила специально, чтобы бесплатно раздавать их посетителям нашего маленького магазинчика в честь славной календарной даты. Надуть предполагалось полсотни шариков, и ради торжественности дня папа щедро отдавал из легких воздух, иногда бледнея и теряя ориентацию в пространстве.

– Какими-то бабками пахнет, – принюхалась ко мне мама. – Брызнись духами, что ли…

– Это и есть мои духи, – понуро промямлила я.

Наконец собравшись, мы, накрахмаленные и отглаженные, выдвинулись в центр, распространяя вокруг себя сумасшедший аромат трех разных, абсолютно не сочетающихся между собой духов (по количеству взрослых членов процессии), одни из которых, судя по всему, пахли бабками, и неся таблички с воевавшими прадедами. В деревне нет как такового отдельного Бессмертного полка, и жители несут фотографии прямо во время общего шествия – гордо, над головой, покачивая в такт праздничной музыке. За каждой из таких фотографий стоит история, и каждая из них невероятная, необъятная, не поддающаяся осмыслению в условиях сытого современного комфорта. К примеру, у нас есть прадед, который попал в концлагерь и предпринял пять (!) попыток побега. Пятая была успешной, он вернулся домой живой. Еще есть прадед, который воевал командиром танка, уничтожил огромное количество вражеской техники, за что был награжден орденом Красной Звезды. Домой он не вернулся, пропал без вести в 44-м. А еще были те, кто воевал на «катюше», кто был разведчиком… Мы всех их помним и очень гордимся. Для нашей семьи это очень важный праздник.

Митинг начался у дома культуры, перед которым играл нестройный, но душевный оркестр духовых, пока люди собирались в процессию. Во главе народного шествия двигался автомобиль с флагами и невероятно громкой музыкальной колонкой. За неимением в деревне настоящей военной техники автомобиль умело маскировался под нее с помощью темно-зеленой краски. За машиной шли представители администрации, бюджетных учреждений и представители политических партий – они несли Знамя Победы, флаг России и еще пару знамен. За ними выстроились черно-белые торжественные школьники, среди которых периодически хаотично мелькали высокие прически классных руководителей, пытавшихся расставить детей в шахматном порядке. За школьниками все остальные неравнодушные, в том числе и мы.

Костя гордо маршировал в ногах собравшихся и громко, но нескладно выводил куплеты государственного гимна Российской Федерации. Гимн детям регулярно включали в детском саду, поэтому он помнил общий мотив, но бо́льшую часть слов не понял и оттого заменял их непереводимыми и невоспроизводимыми междометиями. Впрочем, его это нисколько не смущало, как будто так и должно быть.

Сначала колонна шла ровно, но к середине пути растеклась по всей площади дороги, смешалась порядком участников, а хвост ее безнадежно растянулся и отстал, но все же плелся в верном направлении. Мы прошли от Вечного огня у мемориала погибшим воинам, расположенного в центре, до Вечного огня у памятника в конце села, по ходу возлагая венки к памятным табличкам и домам героев. Там же, в конечной точке маршрута, состоялось праздничное обращение первых лиц района к жителям: вспоминали ветеранов и подвиги земляков, пели песни военных лет, молчали и плакали. На обратном пути Костя так же громко, нескладно и без какого-либо соответствия оригинальному тексту пел «Катюшу».

После парада мы скромным семейным составом собрались на праздничный обед. С наступлением стабильного весеннего тепла мы окончательно переселились в беседку, построенную папой рядом с домом. Это была деревянная терраса с большими окнами, камином и печью для приготовления еды, удобной, плетенной из ротанга мебелью и внушительным прямоугольным столом, позволявшим уместить гораздо большее количество желающих, чем обеденный стол в столовой дома. Праздничный обед плавно перетек в ужин, сопровождавшийся рассказами из жизни, спорами о том, в какую эпоху жилось лучше, и смехом.

– На эту тему есть анекдот… – начал папа.

– Подожди, Вань, дай я расскажу! – подскочила мама. – Мужик приехал из командировки… А нет, он, наоборот, уехал в командировку… Или нет? В общем, он встал и говорит: «А я думал, это за мной!..» Ой, это в конце было. Нет, Вань, давай лучше ты!

У всех нас есть вещи, которые нам никак не даются. Кто-то поет как расстроенный рояль, кто-то рисует так, что оскорбляет своим творчеством всех, кто ему позирует. У мамы такой вещью было последовательное изложение, поэтому анекдоты она всегда рассказывает виртуозно – с конца. В итоге папа закатывает глаза и рассказывает все в нужном порядке, но в конце уже никто не смеется, потому что мама рассказала финал и необходимый эффект неожиданности был безнадежно утерян.

В завершение вечера взрывали у дома салют. По истечении залпов папа решил, что фейерверк расстрелял не весь свой потенциал, и они с Сашкой (который до отвала наелся антигистаминных) облили салют бензином и подожгли, а я бегала с другой стороны железного забора и кричала, как это опасно и вообще не по-взрослому. Но к моему удивлению, в результате этих опасных действий мы действительно выжали из салюта еще немного праздника.

Затем мы ходили на праздничный вечерний концерт в сельский клуб, и было так душевно… Деревенские праздники – яркие, шумные, задорные и особенно теплые. Никаких заборов, охранников и рамок металлоискателей, потому что тут все свои, все друг друга знают, встречаются, обнимаются, хвастают подросшими детьми и внуками. Обязательно кто-нибудь играет на аккордеоне, и кто-то обязательно танцует, потому что удержаться от танцев, когда вам так азартно и жизнерадостно играют на аккордеоне, может только человек, у которого нет сердца!

Оставшаяся боль после удаления дедстепанового зуба была нейтрализована праздничными гуляниями, застольями и эндорфинами.

В понедельник дед Степан, как штык, сидел в коридоре поликлиники и ожидал своей очереди. Щека сдулась, боль совсем прошла и только иногда, после еды, ныла десна, скучавшая по зубу мудрости.

– Следующий! – раздалось из кабинета знакомым уверенным голосом.

Дед поднялся со скамейки и втек на ватных ногах в стоматологическое кресло.

– Привет, Степа. Что у тебя? – спросил Геворг Ашотович, явно не помнящий произошедшего.

– Ты мне зуб мудрости вырвал на выходных. У меня щека размером с кулак была. Вот, пришел показаться.

– Да? – почти не удивился врач, заглядывая пациенту в рот. – Ты посмотри, как хорошо сделано, – сказал он сам себе. – Это хорошо, что мы тебе зуб вырвали, хоть я и не помню. – Теперь он обращался уже к больному. – С таким воспалением не дожил бы ты до понедельника, прорвало бы в голову, и кирдык. Ну все, зови следующего!

Так что во всей этой истории пострадала только баба Таня, которая до сих пор после того Дня Победы не может найти одну из своих сережек-капелек.

Не все города должны быть Москвой, и не все женщины должны быть Анджелинами Джоли – красота в разнообразии. Страна у нас огромная, спасибо предкам, и народов в ней огромное множество. И даже в нашей маленькой деревне живут и русские, и мордва, и татары, и азербайджанцы, и езиды, и украинцы, и беларусы, и чуваши – и все дружно живут, вместе праздники гуляют, в гости друг к другу ходят, помогают по-соседски, истории передают и вместе стариков хоронят. Наши люди только цыган сторонятся и немцев сезонно недолюбливают – преимущественно в мае. Но недолюбливают пассивно, по инерции, обещают показать, если надо, кузькину мать и расходятся.

Совсем рядом от нашей деревни – пешком дойти можно, если у вас машины нет, а сил как у коня, – деревня мордовская, а уж они свою культуру уважают так, что нам бы поучиться: в деревне все мордовский язык знают, обычаи и традиции почитают. Я не представляю, как там в полноценной Мордовии, а у нас, так скажем в филиале, ежегодно празднуется национальный праздник Овтонь каямо чи. На русский язык в вольном переводе это что-то вроде Дня купания медведя или, если дословно, Дня бросания медведя.

Праздник этот такой древний, что его проводили еще до революции, потом советская власть выступила против всего языческого, как, впрочем, и православного, заполнив, к слову, образовавшуюся пустоту религией гражданской. И обычай на добрую сотню лет канул в небытие. А в нашем веке болеющие душой за свою культуру жители села решили праздник возродить, и вот уже несколько лет успешно это делают.

Дед Степан и баб Таня – тоже чистокровная мордва (а конкретно народность эрзя), и потому каждый год по весне после окончания посевных работ сами едут «купать медведя» и нас уговаривают присоединиться.

Странно, что я решила сказать вам об этом только сейчас, но, вообще-то, дед Степан и баба Таня мне в действительности не родные – они бодрым шагом вмаршировали в мою жизнь вместе с Сашей, задолго до того, как мы с ним официально превратились в мужа и жену. Но теперь мы одна большая русско-мордовская семья, а кто чей родич по крови, уже почти забыли. Родственники в счастливом браке, как и деньги, становятся общими, и только дети иногда бывают конкретно чьи-нибудь: «Иди сам учи со СВОИМ ребенком уроки, я больше не могу!» Или: «Вот молодец! МОЙ сын!»

Впрочем, я отвлеклась.

Мордва – исторически народ лесной, медведь для них – хозяин леса и покровитель. В старину в этот день по дворам водили живых медведей – обряд такой был, чтобы удачу привлечь, урожай увеличить, надои повысить, рождаемость нарастить, преступность снизить и злых духов отпугнуть. В конце мероприятия медведей окунали в воду и отпускали. Конечно, угощали на прощание и говорили на следующий год опять приходить, а медведи и рады были – и накормят их, и помоют, и развлекут, считай. Тут автор за правду не ручается, автор передает то, что слышал от деда Степана. Якобы медведи с марта начинали ходить, а им говорили «рано!» и назад отправляли – очень много желающих среди медведей было.

С тех пор много воды утекло, медведей нынче случился дефицит, они по большей части все в кино снимаются да в цирках деньги зарабатывают, а обычай соблюдать надо. Овтонь каямо чи сам себя не проведет, удача сама себя за короткий медвежий хвост не поймает, поэтому люди научились справляться в условиях жесткой медвежьей экономии.

– Поехали, – скомандовал дед Степан как-то утром. – И вы собирайтесь давайте, а то ни разу не были, кому рассказать – стыдно! В деревню почти не ездите, тетя Аля уж и знать-забыла, как вы выглядите. Так и мордовскую речь позабыть можно. Кто Костю родному языку учить будет?

– Да я и сам понимать – понимаю, а разговаривать на нем не могу, – виновато ответил Сашка. – Поехали, только давайте хоть пообедаем на дорожку.

– Вот там и поедите. Кто ж на праздник сытым-то едет! Там наготовлено столько, что весь бывший СССР накормлен будет, а отказываться от угощений нельзя, неуважительно это, – заохала бабушка. – Одевайтесь шустрей!

Май чувствовал себя совсем уверенно и готовился вот-вот передать нас в жаркие руки июня. Одуванчики уже сменили желтые макушки на седой пух, и их семена самым наглым образом лезли во все человеческие глаза и ноздри, будто твердо вознамерясь прорасти еще и там. Сашка уже месяц без остановки чихал пыльцой и чесался от укусов всевозможных проснувшихся комаров и прочих блох. Говорят, эти неприятные личности (комары, не мужья) выбирают себе жертв по группе крови, и, видимо, Сашкина группа крови была такая как надо группа, потому что кусать его начинали еще с апреля, а заканчивали ближе к ноябрю. Я при этом, находясь от него в опасной близости, от укусов кого-либо не страдала вовсе. То ли группа крови не та, то ли костлявость повышенная – в общем и целом, неаппетитно. За более чем тридцать лет своей жизни я поняла, что комары не обратят на меня внимания даже тогда, когда у рядом стоящих людей на костях закончится мясо. А мясо непременно закончится, потому что за городом не только звезды ярче, но и комары крупнее – размером примерно с первоклассника. Если бы они жили чуть дольше (комары, не первоклассники), мы бы их ловили и на цепь сажали – дом охранять.

– Это в меня, – всю жизнь говорил папа с нескрываемой гордостью. – Меня тоже не кусают!

Говорил так уверенно и часто, что мы почти поверили, до того момента, пока не решили подарить ему смарт-часы – те, которые подключаются к телефону и вибрируют по поводу и без, беся и надоедая. Настроили, надели, сели ждать благодарностей…

– Что-то не вибрируют, – спустя сутки вынес вердикт папа. – Наверное, бракованные.

Мы тогда изрядно намучились, пробовали подключать часы к другим телефонам, меняли настройки… Аж вспотели от напряжения, когда внезапно УСЛЫШАЛИ, как часы вибрируют на папиной руке и попутно трясут большой обеденный стол из цельного массива дерева. Так что и комары его кусают, мы сами видели. Стадом кусают, лишнее с собой в карманы набирают – больным и немощным отнести. Просто папа не чувствует. Комары бракованные, наверное.

Извините, опять отвлеклась.

Дед Степан и баба Таня собрались, надели традиционные бело-красные костюмы и поехали на праздник. И мы у них на хвосте – в своем, гражданском. Я в сарафане с цветочками, а Сашка как пчеловод – ни одного открытого места, только маски не хватает. Костю оставили маме, рано ему еще медведей купать было.

До деревни дорога была хорошая, асфальтированная, в самой деревне же асфальт лежал только на центральной улице – оттого в деревнях других машин, кроме «нивы» и трактора, не принято никогда было держать. Летом еще, бывает, мальчишки втроем на одном мотоцикле проедут в сторону речки. А вообще люди вдали от городов всегда были привыкшие ходить пешком в любую погоду. И здоровые от такой привычки, и блестящие, как огурцы в теплице.

Проехали мы по главной улице, за выцветшим ларьком с надписью «Продукты» свернули на грунтовку. Остановились в поле – с одной стороны лес, с другой озеро, а посередине народ плотной кипучей кучкой, и все в национальной одежде – нарядные, точь-в-точь из сказки, снятой на советской киностудии. Женщины в честь праздника носили длинные белые платья, расшитые красной вышивкой и лентами, пояс украшал красный фартук, на волосах выделялся традиционный красный головной убор, мужчины же стояли в подпоясанных белых рубахах-косоворотках.

Пели народные песни на мордовском языке, водили шумные хороводы, устраивали показательные бои «медведей» среди мужчин и обязательно кормили гостей национальными блюдами как на убой. Посреди поляны на высоких треногах стояли четыре пузатых котла, и под каждым имелось небольшое уже потухшее пепелище от костра. Пахло в районе котелков нестерпимо сытно и жирно, так что внутри сразу начинало громко урчать и сосать под ложечкой от голода, как будто ты не нюхал настоящей еды уже несколько дней и существовал исключительно на хлебе и воде.

Гости, плотно набитые мордовскими яствами, плавно перекатывались по территории в ожидании главного действа. На берегу озера специально под него была выкошена опушка, подготовлены мостки и стоял деревянный тотем в форме фигуристой длинноволосой женщины. Снизу имелась высеченная надпись: «Ведь Ава». Кто-то из местных выточил из цельного толстого дерева. Я разглядывала женщину как завороженная. Талантливых людей в деревнях всегда много было, и пусть о них за пределами неизвестно, талант от этого меньше не становится. Стихи пишут – до слез, песни поют – аж мурашками покроешься, картины рисуют – настоящее искусство.

– «Ведь Ава» – это значит «Мать Воды», – пояснил Сашка, заметив, как я бегаю глазами по дереву, пытаясь догадаться о смысле написанного самостоятельно, то прищуриваясь, то наклоняя голову вбок от умственного напряжения.

Выйдя из машины и пройдя несколько метров по траве, Сашка, несмотря на свою укутанность и защищенность, уже начал раздуваться неравномерными розовыми шишками, в очередной раз укушенный кем-то из класса насекомых. Комары проявляли избирательность и настойчивость, кусая Александра прямо через кофту, и муж остервенело чесался, пытаясь добраться до места укуса через рукав, и проклинал всех кровососущих мира до третьего колена. Если вам представится случай выбирать себе группу крови, не советую брать третью отрицательную.

– А медведь-то где? – я стала озираться по сторонам в поисках обещанного гвоздя программы.

– Вон, – дедов палец указал на женщину в центре, – Валька Чувашка – медведь.

В центре толпы стояла приятная женщина; впрочем, лица ее я почти не видела, потому что она была с ног до головы увешана березовыми ветками и походила на высокую заросшую болотную кочку. Или на очень большой банный веник. Если вы когда-нибудь видели, как маскируется травой охотник в ожидании сложной добычи, то вы поймете, о чем я говорю. Объемный березовый костюм в соответствии с древней традицией символизировал медвежью шкуру.

– Чувашка? – решила я уточнить, не ослышалась ли. Уж не собирался ли этот прекрасный эрзянский народ бросать в пруд единственного местного жителя, относящегося к другой национальности?

– Да фамилия у нее Чувашкина, – пояснил дед. – А Валек в деревне – в каждом доме, как отличать-то.

Тут автор должен признать – в деревнях с именами гораздо проще. У автора, например, был родственник, у которого обоих сыновей звали Денисами, честное слово! Они родились в разных браках, так что формально эти Денисы из разных семей. Хотя, конечно, полные тезки. И это еще автор умалчивает историю о том, как было выбрано имя собственному ребенку автора, потому что не горит желанием пасть в глазах читателей еще ниже, чем после написания этой книги.

– А по фамилии нельзя отличать? – задумалась я вслух.

– Так у нас и Чувашкиных треть деревни! – воскликнул дед слегка раздраженно из-за того, что ему приходилось объяснять прописные истины. – Вот и есть у нас Валька Чувашка, Валька Рыжая, Валька Худая…

Как будто бы от мыслей, у меня зачесалась голова, и я поскребла ногтями темечко. Судя по многочисленным рассказам деда Степана, примерно половина его знакомых вообще не получала имен при рождении. Имена им дала сама жизнь. Особенно красочные прозвища носили представители сильной половины человечества. Среди дедовых знакомых был Копченый (за природную смуглость), Тесто (я как-то спросила почему, мне сказали «он ни рыба ни мясо»), Кенгуру (внешнее сходство), Кашляй (курит с детства), был даже Гоша (Андрей на самом деле) и еще огромное количество людей, на перечисление которых я когда-нибудь отведу второй том книги. Был еще мужчина по кличке Мужик, но тут я не знаю почему и подозреваю, что некоторым загадкам лучше оставаться неразгаданными. Прозвища в деревне иногда даже передавались по наследству, и тогда можно было встретить какого-нибудь Пряника Младшего или услышать уточнение: «Пряник, который сын Батона». Обычное дело, скажу я вам.

Поэтому стадию удивления по поводу имени я пропустила сразу и терзалась лишь любопытством, почему эта прекрасная Валентина выступает сегодня в должности исполняющего обязанности медведя.

– Я почему-то думала, что медведем будет медведь, – высказала я нелепую мысль в продолжение светского разговора.

– Ну ты скажешь тоже! – присвистнул дед. – Где ж мы тебе медведя настоящего найдем сейчас, а Валька – вот она, рядом. – Он обеими руками показал на женщину в березовой шубе. – Вот каждый год наряжам ее и в пруд бросам. Пока не подводило.

Все выглядело почти логично, и меня это вполне удовлетворило, тем более что философствовать на тему круговорота медведей в природе было уже некогда. Как только дед Степан высказался, народ веселой и шумной вереницей направился к озеру – радостно толкать в воду женщину в костюме медведя. Спели песню, оторвали от «медведя» по кусочку «шкуры» на удачу – и в озеро. Послышался негромкий плеск воды под мостками.

И в этот момент произошло то, чего никто из участников праздничного события не ожидал. Произошедшее не было запланировано программой. Как только «медведь» оказался в озере, из-за леса со стороны деревни подъехала запоздалая машина, и из нее вышли двое мужчин с одной большой видеокамерой.

– Ой, – сказал правый мужчина, который был без камеры, – а что, уже закончилось?

– А мы приехали репортаж снимать про возрождение национального праздника, только заблудились, пока искали, – добавил левый мужчина, который был с камерой. Мужчины оказались корреспондентами регионального телеканала и очень расстроились, что опоздали.

Тут надо отметить, что район у нас ничем особо не примечательный: добывать у нас нечего, производили мы всю жизнь только самое необходимое (хлебозавод, маслозавод, ликеро-водочный завод и колхоз только были), и криминала у нас тоже особо нет (ты попробуй соверши преступление, если тебя каждая собака в лицо с младых колготок знает). И потому телевизионщики к нам приезжали всего два раза.

Второй – в моем детстве, когда у нас прошел сильнейший ураган, крыши посрывало, деревья с корнями выдрало, и мы перед господами корреспондентами предстали, так сказать, в беспорядке и неглиже. Все пыльные и чумазые, в трениках и негативных эмоциях, убиравшие мусор с улиц. Тогда по причине вынужденной нефотогеничности и неухоженности никто с представителями прессы разговаривать на камеру не пожелал, и мы отдали им на растерзание моего двоюродного брата Сеньку, в то время примерно одиннадцатилетнего, который сказал какую-то совершенную ерунду, что ее потом даже не пустили в эфир.

А первый – еще в конце 1980-х, когда наш районный колхоз выделился показателями сбора пшеницы. Только вот известно это стало, когда весь урожай уже собрали и посчитали. Корреспонденты, соответственно, приехали снимать сюжет уже на следующий год, а тогда, как назло, пшеница уродилась мелкая. Я не знаю, может, она через поколение сильная получается, как люди, да и не важно, факт есть факт. Председателя установили позировать в поле для красивой панорамы, а пшеница ему едва до колен достает.

– Это не пшеница передового колхоза, это курам на смех! – подумали телевизионщики. – Если мы будем хвалить колхоз, в котором такая пшеница, нас в лучшем случае гневными письмами закидают, что своих да наших показываем.

И тогда они придумали председателя в поле поставить на колени. Сюжет снимался, пшеница председателю по пояс колосилась, председатель по полю на коленках важно расхаживал и руками в светлое сытое будущее махал…

Как вы понимаете, удачный телесюжет для нашего района был практически делом чести и незакрытым гештальтом. Этим объясняется то, что добродушные жители мордовской деревни сделали дальше. А дальше они для двух мужчин с регионального телеканала выловили из воды женщину в березовой шкуре и пошли бросать ее в пруд повторно – теперь уже на камеру. Авось в два раза лучше в этом году урожай будет.

За окном было тепло и темно. Высокое и ясное летнее деревенское небо, чистое до скрипа, сияло миллиардами звезд, яркими настолько, что даже через окно можно было примерно определить их каратность. Именно так, словно витрина дорогого ювелирного салона, выглядит настоящая летняя ночь.

О, лето в деревне прекрасно, и не только в темное время суток! Оно не совпадает с календарным летом, начинается с посадки картошки в мае и заканчивается, когда приходит пора эту картошку выкапывать.

Оно начинается с жимолости – таких вкусных вытянутых темно-синих ягод. Они растут на кустах, в которых любят вить гнезда маленькие птички и обустраивать себе жилье большие пауки. Поэтому жимолость мы обираем осторожно, чтобы ненароком не наткнуться на паука, как будто воруем в своем же огороде. Вообще-то, если верить интернету, в нашей местности ядовитых пауков не водится. Но, с другой стороны, мы слишком образованные, чтобы верить всему, что понаписано в интернетах! Там какую только ерунду не увидишь. Вы видели морды у пауков? Это ж прямо каталог «их разыскивает полиция». Вполне возможно, что дезинформация о том, что они безобидные, они же сами в интернете и распространяют. Если вы не понимаете намеков, скажем прямо – автор до смерти боится пауков. Но и жимолость автор очень уважает, поэтому продолжает лезть на рожон и играть в русскую рулетку со смертью от разрыва сердца.

Затем лето перетекает в клубничные плантации, и мы роимся над ягодными грядками как бабочки-капустницы. Это волшебное время, когда в качестве перекуса можно съесть суп из клубники. Для этого надо слегка помять ягоды ложкой до выделения ярко-красного ароматного сока, добавить немного сахара и залить все холодным молоком. Есть полагается вприкуску с румяной корочкой свежайшего, пружинящего от укусов, еще немного теплого батона.

А после наступает пора малины, и мы ходим в царапинах, с кроваво-красными пальцами, и регулярно плюемся оттого, что вместе с малиной в рот то и дело попадают вонючие клопы-диверсанты. Хотя ты внимательно осмотрел ягоду со всех сторон! Но если вы счастливые обладатели малины ремонтантной, то ягодный сезон у вас не заканчивается до самых осенних заморозков – мечта о нескончаемом лете воплотилась в реальность благодаря чуду селекции. А еще есть ежевика, слива, голубика, лесная земляника, шелковица, черника, разноцветная смородина, крыжовник!.. Автору требуется минутный перерыв на урчание в животе.

Мы сидели от звездного неба по другую сторону окна за большим круглым деревянным столом в столовой родительского дома и пили чай с халвой. В центре на блюдечке лежала свежая пахучая мята, только что сорванная на грядке, чтобы каждый мог оторвать пару листочков и утопить в своей кружке. Ломтики лимона, замоченные в сахаре, стояли рядом в стеклянной баночке и безмолвно конкурировали с мятой за право утопиться в нашем чае. Сначала мама, ближе всего к кухне, затем я, рядом со мной Саша, а за ним Рита. Где-то внизу возился с машинками Коська. Мы отправляли халву в рот чайными ложечками и запивали маленькими глоточками лимонно-мятного кипятка, а приятный аромат цитрусово-травяного единства наполнял комнату. Уши наши, незадействованные в процессе, мы подставили папе, сидевшему напротив сразу всех, заинтригованные обещанной загадкой.

– Двое одноногих мужчин, у одного не было левой ноги, а у другого правой, имели одинаковый размер обуви. В целях экономии они договорились пойти в магазин вместе и совместно выбрать одну пару ботинок на двоих. Все понятно? – папа сделал паузу и подозрительно заглянул в наши пустые глаза, обоснованно сомневаясь, что нам что-либо понятно.

– Понятно! – кивнули мы быстрее, чем подумали, оскорбленные сомнениями.

– Одноногие пришли в обувной магазин и выбрали себе пару ботинок за 15 тысяч рублей, – продолжил папа. – Они вложились по 7500, забрали ботинки и ушли. Все верно пока? – папа сделал паузу, чтобы мы могли сложить в уме 7500 и 7500 и удостовериться, что все верно.

Теоретически среди нас присутствовали приверженцы естественных наук. Например, Рита по образованию и зову души – биолог. Когда мы однажды копали картошку и выкопали вместо этого голый крысиный череп, все побежали мыть руки с мылом, а Ритка в состоянии крайнего восхищения и благоговения побежала мыть крысиный череп, чтобы потом заботливо поставить его на книжную полку рядом с другими дорогими сердцу сувенирами. А когда мы с Сашкой ездили отдыхать на Кубу и все родственники просили привезти им кубинский ром и сигары, моя сестра умоляла привезти ей скелет дохлой рыбы-шара, рядом с которой я случайно сфоткалась на пляже, не заметив. Мама, в свою очередь, вместе с папой закончила Политех по специальности инженер-конструктор автомобилей, где они учили всякие разные физики и сопроматы, попутно все пять лет производя сложные математические расчеты. А последние двадцать лет она даже ведет скромный семейный бизнес в качестве бухгалтера. Саша, хоть и историк по образованию, по работе много лет имеет дело с цифрами и так наловчился, что вполне мог бы затеряться в толпе невысоких химиков. Я, в свою очередь, – безнадежна. Но теоретически, обобщенным разумом мы были способны справиться с папиной задачкой. Практически же мы слились в одну жидкую гуманитарную субстанцию наподобие бесхребетного лизуна.

– Вроде верно, – ответили мы с недоверием и уставились в подозрительном прищуре на папу.

– Когда одноногие ушли, хозяин магазина обнаружил, что купленные ботинки, оказывается, стоили дешевле, не 15 тысяч, а всего 10. Запомнили? – папа недоверчиво осмотрел лица собравшихся.

– Запо-о-омнили… – хором наврали мы и отхлебнули чай в предвкушении финала этой во всех смыслах занимательной истории.

– Он подозвал ассистента, дал ему 5 тысяч и сказал догнать покупателей, чтобы вернуть им переплаченные деньги. А ассистент бежит и думает: «А чего это я буду отдавать им всю сумму, отдам им по тысяче, они и счастливы будут, а три оставлю себе!». Так и сделал: вернул одноногим по тысяче. Получается, что за ботинки они заплатили уже не по 7500, а по 6500, так?

– Так! – уверенно кивнули мы, повторяя окончание папиных слов как эхо.

– Ага! 6500 плюс 6500 – получается 13 тысяч. И 3 тысячи у ассистента. Итого 16 тысяч. Верно?

– Верно! – подтвердил наш гуманитарный семейный совет.

– Так было же 15. А лишняя тысяча откуда взялась тогда?

Мы напряглись. Пересчитали в голове чужие деньги. По всем нашим слабым математическим подсчетам получалось, что все верно и деньги взялись из воздуха. Прямо готовый бизнес-план!

– Наверное, тысяча была в кармане ассистента! – догадалась мама.

– Нет.

– Тогда 13 плюс 3 и правда равно 15, – с усмешкой, но недоверием предположила она.

Папа закатил глаза и тяжело вздохнул:

– И этому человеку я доверил бухгалтерию! Как мы только до сих пор не разорились в пух и перья! – шутливо пожаловался он нам.

И мы, конечно, посмеялись, но мысленно согласились с мамиными расчетами. Если все остальное в задаче было верно, значит проблема именно в математике и 13 плюс 3 должно равняться 15, и никак иначе.

Загадку мы в итоге разгадали, когда халва закончилась, а чай безнадежно остыл, но чуть не заработали аневризму мозга от умственного перенапряжения.

Вопреки тому, что вы о нас думаете, некоторые гуманитарные дисциплины все же очень полезны в жизни. Взять хотя бы историю. По крайней мере, она научит вас тому, что все, что с вами случилось, – не самый плохой вариант. Всегда может быть еще хуже!

В нашей семье жить непросто, но весело. У нас всегда то потоп, то звездопад. Если вы не умеете вносить смуту в серые будни и, самое главное, выносить из этой смуты юмор, то проходите мимо, вы у нас не приживетесь. А смутные времена у нас непрекращающиеся, потому что жизнь нас особо ничему и не учит. Она, несомненно, пытается, но тщетно. Я думаю, если бы это зависело от нас, в истории России был бы и Лжедмитрий VI, и Лжедмитрий VIII.

Поэтому это очень полезная книга – всегда лучше учиться на чужих ошибках, чем на своих. А уж ошибок мы для вас, дорогие читатели, наделали на несколько книг вперед и трудимся дальше не покладая рук.

Не прошло и года (на самом деле не прошло и полугода), как папа опять потерял телефон. Вообще-то, папа всю жизнь терял телефоны, у него многолетний опыт в этом вопросе. С тех пор как они стали помещаться в карман, делать это стало гораздо проще, и папа воспользовался новой возможностью по полной. Он топил мобильники в баке для полива, оставлял сотовые на отмостке дома под ливнем, терял их в лесу и забывал в магазинах. Добрые люди подсказывали нам, что телефоны можно привязывать к папе шнурком, но мы представили, что, если станем привязывать к нему все, что он теряет, папа станет похож на новогоднюю елку, и махнули рукой.

Если в предыдущий раз мы точно знали, что папин телефон лежит на дне озера, и все, кто может им воспользоваться, – это караси, то сейчас нас грызли подозрения относительно места утери. С высокой долей вероятности это была детская площадка рядом с деревенской администрацией, на которой Иван Сергеевич с внуком Константином провели последние два часа.

Ситуация осложнялась тем, что папа не ставил на свой новый смартфон пароль и нашедший мог абсолютно беспрепятственно (оставалась надежда на совесть) воспользоваться всем опасным содержимым мобильника – от фотографий мамы без макияжа до онлайн-банка со всеми родительскими средствами к существованию, а также доступом к счетам маленького семейного бизнеса.

Папа незамедлительно был отправлен обратно на детскую площадку. Спустя некоторое время он понуро вернулся домой:

– Нет его там. Я все осмотрел. Там школьники какие-то сидели, я у них спросил, сказали, что не видели.

– Ну все! – сокрушенно воскликнула мама. – Наверняка они его нашли и забрали себе!

Соображать нужно было быстро, и мы как раз это умеем. Мы вам не эти… Ну те, которые не умеют. К тому же логика – наш конек (горбунок). Поэтому далее следует комедия в двух актах.

Акт первый

Мама-бухгалтер тут же решила сработать на опережение и молниеносно позвонила в банк, чтобы заблокировать папину карту.

– Вы уверены, что вам необходимо блокировать карту? – уточнил сотрудник банковской техподдержки. – Понимаете, у вас не будет доступа к счетам через эту карту, пока вы не получите новую, а это может занять несколько дней.

– Нет времени! Блокируйте скорее! – сократила разговор мама.

Так карта Ивана Сергеевича была заблокирована. Мы перехитрили мошенников! Четко. Быстро. Профессионально.

Акт второй

Беда пришла откуда не ждали. План-капкан на каком-то этапе провалился, но мы не сразу поняли где. Когда мы думали, что уже все решили и основные потери позади, внезапно оказалось, что «заблокировать карту» не равно «заблокировать доступ к онлайн-банку». Два этих выхода на банковский счет существуют независимо друг от друга, и теперь, если кто-то нашел папин телефон, он все еще может воспользоваться нашими средствами и перевести их на другой счет. А вот папа уже не может пойти с картой в банкомат и предотвратить это, сняв со счета деньги. Сам, разумеется, воспользоваться своими финансами он тоже не мог. То есть родительские деньги как бы существовали, но одновременно с этим их не было. Прямо деньги Шредингера! Говоря медицинским языком, мы перевели проблему из стадии острой в неоперируемую.

Получалось, что мы сами себе мошенники, еще попробуй нас опереди!

Естественно, папе срочно приспичило заправить машину, в доме сразу же кончились продукты и родителям нестерпимо захотелось ехать что-нибудь покупать. В таком состоянии пограничья между истерическим смехом и паническими атаками мы прожили до вечера. С наступлением сумерек наши головы наконец посетила первая по-настоящему логичная мысль – позвонить на папин номер.

– Идут длинные гудки… – прошептала нам мама, крепко прижав трубку к уху, как будто боялась, что мошенники по ту сторону и у нее отберут телефон.

– Алло? – вдруг осторожно сказала она внутрь.

– Что, телефончик потеряли? – донесся хриплый мужской голос с усмешкой, по всей вероятности принадлежавший мошеннику-рецидивисту. – Ну приходите за ним в девять часов в Семейный скверик.

Папу на эту встречу собирали так, как будто ему предстояло заслужить свой телефон в драке.

– Ваня, ты там осторожнее. Предложи денег. И повежливее! Это всего лишь телефон, не так уж важно! И денег не забудь предложить! – наставляла его мама.

– Каких таких денег? – смотрел на нее сверху вниз папа. – Благодаря кое-кому у меня больше нет денег!

Мы провожали его, волнительно глядя в окно через полупрозрачную занавеску.

Папа вернулся через полчаса с безмятежной ухмылкой и телефоном в руке.

– Ну что? – накинулись мы.

– Старушка принесла! Нашла, когда полола общественную клумбу!

– А бандитский голос в трубке? – подозрительно прищурилась мама.

– Зять, говорит, ответил. Сама-то не понимает ничего в этой новой технике, – усмехнулся Иван Сергеевич.

– Ты хоть ее отблагодарил? Надо было ей купить что-нибудь за честность.

– Нет… Да я что-то растерялся и не подумал… – папа почесал затылок. – Но я ее знаю и знаю, где она живет. Я занесу ей потом благодарность! – обрадовался он.

Вечером после ужина мы по традиции снова все вместе сели пить чай. Папа залил кипятком собственноручно собранный и ферментированный иван-чай и накрыл заварник специальной тканевой грелкой в форме кошки. Мама достала из духовки открытый пирог с малиной и оставила его под слегка влажным полотенцем остывать – чтобы тесто сохранилось мягким и воздушным.

– А я знала, что все закончится хорошо, – задумчиво сказала мама. – Если ты живешь честно и смотришь на мир с оптимизмом, то и мир отвечает тебе тем же, а люди встречаются хорошие и добрые.

– А ведь прошлый телефон караси так и не вернули, – решила пошутить я.

– Но ведь и онлайн-банком не пытались воспользоваться, – ответил Сашка. – Хоть и не люди, но и не нелюди эти ваши караси!

Если вы прочитали этот рассказ, можете считать, что прошли краткий курс финансовой грамотности за наш счет. Верьте в лучшее и не откладывайте на завтра то, что можно потратить сегодня!

Места у нас в деревне очень живописные, каждое лето так и тянет переехать из города сюда на постоянку. Никакие южные моря-океаны не нужны, честное слово. Все поля вокруг села сначала разноцветными цветами цветут, аромат стоит медовый густой, хоть в баночку запечатывай, чтобы потом холодной бесцветной зимой доставать – в пироги добавлять или пшикать вместо химических ароматизаторов. Затем к цветочному аромату прибавляется ягодный – полевая клубника колосится целыми стаями, ни пройти ни проехать, так чтобы она тебе рот не испачкала.

Потом грибы начинаются – контрольный в голову. Куда ни пойдешь – везде грибы. Нельзя спокойно после дождя по лесу прогуляться, обязательно корзину, а то и две домой принесешь. В прошлом году нам с папой мама запретила домой лисички, подберезовики и подосиновики приносить: говорит, некуда уж складывать ваши лисички, только с рыжиками домой пущу. А лисички, как назло, стадами пошли. Идешь по лесу спокойно себе, а под ноги оранжевые гроздья бросаются. Мы уворачивались как могли, но одна корзинка увязалась с нами. Потом продавали ее через интернет городским – деревенские и даром не берут, у всех такая же проблема с лисичковым излишеством. Еще и доплатить придется, чтобы кто из местных твои грибы забрал.

А пейзажи у нас какие… Изрезанные голубыми зеркалами водоемов различных размеров и форм. Прудиков, озер и речушек так много, что рыбаки к нам из соседних районов ездят за уловом.

Но самая большая наша гордость – это речка Пьяна. Красоты неописуемой и такой же неописуемой извилистости. Длина ее больше четырехсот тридцати километров, а исток от устья почти рядом – вот какая кружевная. По одной версии именно благодаря вилянию Пьяна и получила свое название. Один русский этнограф в XIX веке написал о нашей речке так: «Пьяной река за то прозвана, что шатается, мотается она во все стороны, ровно хмельная баба, и, пройдя верст пятьсот закрутасами да изворотами, подбегает к своему истоку». Мы все это знаем, потому что у нас в деревне есть краеведческий музей. Это, конечно, не такой музей, которые показывают по телевизору, но это очень теплый и добрый музей, расположенный в старой школе, где наглядные материалы нарисованы на ватмане красками от руки, где половина экспонатов принесена жителями, а бивни мамонтов откопаны детьми на речном пляжике.

Есть еще и другая версия названия нашей Пьяны – но она менее привлекательная. Ее мы тоже знаем наизусть, но вам я рассказывать не буду. Это не то, чем мы хотели бы прославиться.

Как бы то ни было, речка наша называется Пьяной, а в народе ласково именуется «Пьянкой», потому что стремление выражать любовь у русского человека не отнять, он все равно будет пытаться называть дорогие сердцу вещи уменьшительно-ласкательными формами. Замечу, что, конечно, название такого рода создает некоторые сложности при общении с неместными, ведь все фразы, связанные с рекой, превращаются в двоякие: «У нас в деревне собака по Пьяне шла зимой и провалилась под лед, еле достали…» – «В смысле „по пьяни“?» – «Ой, да домой бежала, наверное, или с охотниками…» – «Собака?» – «Собака». – «По пьяни?» – «Ну да, по Пьяне». – «Вы там в своей деревне совсем дикие, что ли, – собак спаивать?!»

Или: «У нас наконец организовали прогулки на сапах по Пьяне». – «Как это, „по пьяни“?» – «Да как везде. Арендуешь сап-борд и катаешься по Пьянке». – «Так опасно же по пьянке…» – «Да не, там научат!»

Я не сразу поняла, что все это звучит как суровый деревенский экстрим – пойти сплавляться по речке после приема горячительного допинга. А не страшно? Да нет, там профессионалы. Много лет пьют и сплавляются! У нас и собаки пьют и тоже сплавляются. Если собака смогла, то и ты сможешь.

Автор выступает за относительно здоровый образ жизни, особенно среди собак, и данные строки пишет исключительно в фантазийном ключе.

Был тихий вечер, и мы сидели перед телевизором, споря о том, что смотреть.

– Я хочу мультики! – использовал свое право голоса Костя.

– Нет, давайте лучше посмотрим кино, – предлагала мама.

– Нет, мультики! – стоял на своем ребенок.

Тогда спор на время прервался, пока мама ходила включать мультики в другой комнате, а затем возобновился с новой силой уже между мной, Ритой и мамой. Сестра сидела на диване и подряд переключала каналы.

– Вот это хорошее кино! – жестом, означающим, что выбор уже сделан, мама показала в экран, где шел какой-то очередной криминальный сериал. – Доброе, смешное, про убийства!

Мама, как истинная женщина, живет эмоциями, а не логикой. И если фильм ей нравится, то совсем даже не важно, о чем он там. А если к тому же все убийства в фильме были раскрыты, а виновные получили по заслугам (по закону или по совести – дело десятое), то фильм определенно добрый.

Я сидела на стуле, согнувшись пополам, и красила ногти на ногах, накладывая красный лак прямо поверх белого геля. Пребывая в прекрасном расположении духа, меня вдруг осенило, что белый цвет как-то не соответствует моему внутреннему состоянию, которому хотелось ярких красок и впечатлений. То, что я в тот момент сама себя подставляла, я еще не подозревала. Впоследствии оказалось, что красный цвет ногтей на ногах убивает сразу двух зайцев и оба зайца – это мои нервные клетки. Во-первых, красный лак опошлил мои любимые бронзовые сандалии, и в результате этого дикого сочетания ноги стали выглядеть так, как будто до меня принадлежали цыганам. А во‐вторых, я это сделала в сезон сбора полевой клубники (это в следующей главе) и чуть не надорвала спину, постоянно наклоняясь за красными ягодами, которые в девяносто девяти процентах случаев оказывались моими пальцами в траве. Да, надеть шлепки на сбор полевой клубники тоже оказалось не самой лучшей моей идеей. Испсиховалась тогда вся. Не рекомендую, 0 из 10.

Именно в тот момент, доделав педикюр, но все еще мучаясь от жажды впечатлений, я и придумала сплавиться по Пьянке на сапах. Будучи человеком эмоций, я не стала откладывать свое решение на потом и тут же позвала присоединиться к моему сплаву мужа Сашку и двоюродного брата Сеньку, тоже гостившего во время отпуска в деревне.

Наши с братом родители уже много лет жили в соседних домах – бабушка настояла, чтобы два ее сына – папа и дядя – построили дома друг напротив друга. Она всегда собирала нашу большую семью за одним столом и хотела, чтобы семья сохранила теплое общение и после того, как ее не станет.

Брат младше меня почти на год, но уже к шестнадцати вырос выше меня на целую голову. Так иногда случается с младшими братьями, если ненадолго отвернуться.

Сенька на такое развлечение подписывался в первый раз – у него в этом году только родился ребенок, и молодой отец никуда практически не выходил – нянчился. Поэтому, когда я закончила свой сбивчивый рассказ, на сапы согласился, но с опаской уточнил:

– А надолго это?

– Да ну, – заверила я, – часа на полтора! – и пренебрежительно поморщилась в подтверждение того, что прогулка планируется ерундовая. Как за хлебом сходить.

Взяли мы в аренду три сапа, три бутылки воды и папу моего арендовали, чтобы отвез нас, а потом выловил на финише. Надо сказать, что за год до этого я уже плавала пару раз по одному маршруту и понравилось мне – до жути. Только на третий раз по тому же пути было плыть уже неинтересно. Я и предложила закинуть нас на приток Пьяны, где в детстве купались, чтобы мы могли оттуда живописно проплыть пару километров, затем влиться в Пьяну и в конце причалить в деревне – к месту, где нас будет встречать машина с папой. К тому же мне дико хотелось посмотреть знакомые окрестности из детских воспоминаний. Мы накачали сапы, дали Сеньке короткий инструктаж, какой стороной желательно плыть вперед, помахали папе на прощание рукой и отправились.

А как прелестно было вокруг! Вода прозрачная – чистоты такой, что видно все было как в океанариуме. И дно песочное, и шустрых пескарей стайками, и водоросли, похожие на длинные кудрявые волосы русалок, распущенные по течению и украшенные солнечными бликами. Плыть было невозможно красиво: то голавль с локоть под тобой проплывает, то стрекозы со стрекозлами разноцветными вертолетами кружат, то кувшинки вокруг клумбами цветут.

– Смотрите, гусиное мыло! – крикнула я и подняла со дна маленький рыжий камешек. Намылила руки густой оранжевой краской и бросила обратно в воду. Внутри меня копошилось разбуженное после многолетнего сна детство.

– Ого, сколько тут чертовых пальцев! – удивленно воскликнул Сеня, который, похоже, испытывал схожие эмоции. – Помнишь, как раньше их собирали на удачу?

– Ага. И кто придумал, что штука, которая называется «чертов палец», должна приносить удачу… – задумчиво протянула я.

Речка-приток была едва ли не живописнее Пьяны… Особенно живописной была трава, которой эта речка напрочь заросла со времен моего детства. Это мы обнаружили метров через тридцать, когда папа уже давно сидел дома и ел суп, не подозревая о том, что закинул нас как десантников в практически непролазные джунгли.

Вдобавок оказалось, что бутылки с питьевой водой мы совершенно нелепо забыли в машине, а телефоны наши на радостях от таких пейзажей впали в беспамятство и отказались ловить сеть. У нас и в деревне, правду сказать, не очень регулярная связь, а за ее границами и вообще есть глухие с точки зрения покрытия сети места. Выбора не было: если нет пути назад, надо грести вперед, решили мы. В конце концов доплывем. Никто еще тут не умирал (на самом деле, за всю историю реки, умирал, конечно, но не на сапах – в деревне засмеют). Ну чуть побольше времени уйдет – часа два. Это мелочи жизни…

Но очень скоро выяснилось, что в некоторых местах эта маленькая живописная речушка обмельчала и заросла настолько, что и воды не видно. Плыть по траве было не столько красиво, сколько невозможно… Примерно как на лыжах по асфальту. Это я вам даю свое профессиональное заключение как эксперт в передвижении на лыжах по асфальту, потому что у меня есть ребенок, который зимой хочет ехать в детский сад на велосипеде по сугробам, а весной на снегокате по чистому тротуару.

Проплыли мы часа два, местами на сапах, местами сапы на нас. Горла наши пересохли и мумифицировались. Вода была буквально вокруг, но пить на жаре было нечего. Солнце выкрутило рубильник на всю мощь и жарило так, как будто у него против нас ставка. Климат в Нижегородской области умеренно-континентальный, но местами придурошный, поэтому по ощущениям было градусов семьдесят.

– Это хорошо, – уверенно и с неугасаемым оптимизмом сказала я. – Загорим красиво! – и развалилась на сапе, подставляя нос под загар, медленно дрейфуя по течению… Сашка повторил за мной, что, в общем-то, было ошибкой, потому что я от природы смуглая в маму, а Санек розовенького поросеночкового цвета. Но об этом потом.

Кое-где с одного бока берег был очень высокий и обрывистый. В таких местах, если сильно задрать голову, то под самым верхом можно увидеть круглые норки на отвесной стене из глины – в народе они зовутся «ласточкиными гнездами», но также в народе все считают, что в них живут стрижи. Сам же глиняный берег бурого, кирпичного цвета у нас назывался «Красной Горкой» и являлся чем-то вроде ориентира на реке. Иногда мимо пролетали редкие речные чайки – камнем бросались в воду как будто ни с того ни с сего, а выныривали уже с мелкой блестящей рыбешкой в клюве и уносили ее куда-то за травяную макушку глиняной горы. Бабочки разных размеров и цветов пролетали мимо воздушными лепестками, садились на торчащую из воды тонкую упругую осоку, и их, зазевавшихся, хватали сияющие на солнце чешуей голавли, высоко выпрыгивающие из воды.

– А долго еще плыть-то, – спросил вдруг Сенька, – а то меня жена только на два часа отпустила. Да и устал я уже.

– Да скоро уже выйдем на Пьяну. – Я и сама хотела поскорее выйти в место слияния двух рек, которое здешние окрестили «Спорным». И помяла руки, ставшие за два часа нашего сплава уже ватными и тяжелыми.

А Спорного все не было и не было… А речка тем временем становилась все живописнее и живописнее, аж жуть. То узкая настолько, что ветки с берега тянулись костлявыми пальцами и царапали лицо. То до того мелкая, что сап цеплялся единственным плавником за песочное дно, заставляя нас вставать и резать пятки о мелкие камешки и створки от пустых ракушек. То приводила нас в очередной тупик из травы.

– А точно немножко осталось? – с недоверием в голосе уточнил брат и ополоснул покрасневшее от зноя лицо водой.

– Да точно, я же эти места как свои пять пальцев знаю!

Наверное, в тот момент мне стоило пересчитать свои пальцы, потому что затем мы проплыли еще два часа. В волосах запутались листья, на уши намоталась паутина, которой над водой оказалось неожиданно много, ноги были исцарапаны камнями, а спины погрызены комарами – речка оказалась чересчур живописной, сил нет. Пить хотелось ужасно, и мы были морально близки к тому, чтобы пить из речки, в которой регулярно купается стадо деревенских коров. Но мы же не дикари какие, чтобы из речки пить, мы просто так выглядели к тому моменту. Казалось, от жары и жажды даже глаза высохли и немножко уменьшились, потому что видеть мы тоже стали чуточку хуже: мы плыли, и все вокруг плыло перед глазами в обратном направлении, потом кругами, потом вбок и по диагонали. Пришлось ненадолго причалить к берегу и искупаться, чтобы не испытывать на себе все очарование контузии от солнечного удара.

– Долго еще до Пьяны-то? – опять решил спросить Сенька, но уже без особой надежды в голосе, а как бы для порядка. Как спрашивает сотрудник ГИБДД остановленного водителя: «Пили?» Он знает, что ответ в любом случае будет отрицательным так же, как знал это Сеня.

– Да совсем чуть-чуть. Я же говорила, – пробормотала я ссохшимися губами.

– Так ты два часа назад говорила, – жалобно простонал в полголоса брат. – Это уже на два часа больше, чем надо было.

К тому моменту вид собравшихся был такой, как будто мы плыли из самого Нижнего Новгорода. Причем уже не первый год.

Каждый из нас троих перевозил на своем плавсредстве в среднем пять–семь пауков, как дед Мазай и зайцы. Пауки шли в комплекте с паутиной, сквозь которую нам приходилось проплывать, и путешествовали на наших сапах, игнорируя законы субаренды, по всему маршруту. Деться от них было некуда, разве что уступить им сап, как Джек уступил Розе дверь в «Титанике» и умер ради нее (Розы, а не двери). Но я не собиралась умирать ради пауков. И если в начале путешествия я их боялась, то спустя четыре часа мне было на них наплевать. Фраза «время лечит» в действии. Периодически, когда лимит пауков на квадратный метр был исчерпан, мы раздраженно, но без особо выраженных эмоций стряхивали их в воду, и их тут же кто-то съедал.

Наконец наши неумелые молитвы были услышаны, травы в реке стало существенно меньше, а берег, наоборот, из лугов оброс кустами. Река стала немного глубже и шире, появилось даже почти заметное течение. Проплыв еще немного, мы обнаружили вокруг себя уже совсем дикий бескрайний бурелом – лес настолько заросший, что совершенно непроходимый. Если бы мы захотели сойти на берег, единственное, что можно было сделать в том месте, – добровольно наколоться на ветки, как шашлык на шампур.

В этот момент я, громко и раскатисто урча пустым животом, вспомнила, как однажды ела на юге шашлык из барашка в маленьком семейном кафе в горах – и такой вкусный и тающий во рту был тот барашек, что не иначе как именно добровольно накололся на шампур хозяина кафе и к тому же расслабился, чтобы быть еще нежнее к гостям. Растопленное сало капало с мяса на землю, корочка хрустела и пахла дымом. Автор приносит свои извинения вегетарианцам. Автор тоже любит животных, но еще автор любит мясо. Автору грустно, но вкусно.

Мы к тому моменту уже смирились со своей участью вернуться домой под вечер голодными и высохшими и медленно, насколько хватало сил, плыли по течению дальше. И вдруг в лесу совсем недалеко послышался хруст веток.

От неожиданности мы моментально притихли. Весла, губы и кишечники поджались как-то самостоятельно. Попытались направить слух в чащу, чтобы уловить подозрительный звук.

До наших расправленных по ветру ушей опять донесся подозрительный хруст. Не показалось. Через непроходимый лес совершенно точно кто-то проходил, причем уверенно шел в нашу сторону. Интуиция подсказывала, что грядет нечто страшное. Речка в том месте была шириной около двух метров и глубиной всего метра полтора. Звук все приближался и приближался… А мы все гребли и гребли, дружно и абсолютно непрофессионально, почти не двигаясь с места, и одновременно с тем седели.

Этот кто-то был уже совсем близко. Хруст веток стоял такой, как будто к нам из леса шел Кинг-Конг. На худой конец медведь. А это, в принципе, предполагало одинаково печальный финал в условиях, когда у тебя из оружия только пластиковое весло, а из защиты – только трусы.

Мы трое замерли в принятии неизбежного и в надежде, что медведь (или Кинг-Конг) брел не по наши души. Душа щекоталась клубочком где-то снизу, в пятках.

Хруст был уже совсем рядышком… Дыхание перехватило. Я вдруг почувствовала, что еще чуть-чуть и мы все трое, как опоссумы, приляжем в обморок – отдохнуть от избытка эмоций.

И тут с заросшего берега в воду рядом с нами плюхнулся здоровенный бобер.

Нет, не так. Во-о-от-такенный-бобер!

Я до этого никогда не видела бобров, да еще и так близко – на расстоянии метра. Он был красивый и страшный одновременно. Красивый, потому что блестящий, как будто моется дорогим шампунем и укладывается феном с ионизацией, а страшный потому, что с этими своими зубами наперевес, окажись он бешеным, потрепал бы нас не хуже медведя. Или даже не бешеным, а просто агрессивно настроенным. Достаточно прокусить сап, и мы, не имея других путей к отступлению, как тот же «Титаник», пойдем ко дну, не сумев справиться со стихией мохнатого айсберга.

Но бобер, на наше счастье, тоже, видимо, никогда раньше не видел людей так близко и не знал, что с нами делать. Или мы слишком неаппетитно выглядели и пахли к тому моменту. Как бы то ни было, он просто поплыл рядом, наблюдая за тремя несчастными лысыми существами, – проводил нас несколько метров и, потеряв интерес, свернул по своим бобриным делам.

Вот после этого у нас сил-то прибавилось! Дальше мы уже быстро выплыли.

Шесть часов в тот день сплавлялись. Домой мы вернулись в таком виде, как будто три года партизанили в лесу – чумазые, обгорелые, лохматые, в паутине. Загар и правда получился отменный – у меня потом целый год пробор на голове был коричневым, и мне приходилось его прятать, менять расположение и маскировать, потому что выглядело так, как будто меня пытались распилить лазером ровно посередине, но вовремя передумали. А Сашкино пузо сияло густо-розовым, и он говорил: «Делайте со мной что хотите, только не трогайте живот». И мы все хотели непременно трогать его за розовый живот, а Сашка обрывисто стонал.

Вечером, когда нас отпоили водой и голос вернулся, вся большая семья собралась в беседке жарить шашлыки и слушать о наших скитаниях.

Мама заварила душистый зеленый иван-чай, который мы с папой насушили. Тетя принесла печенье. Папа нарезал соленое домашнее сало с чесноком. В такие моменты хочется сидеть в беседке как можно дольше – пока угли в камине не превратятся в серую золу, или пока не наступит осень, или пока не кончится сало, в конце концов.

– Бобер был вот такой! – я развела руки на длину обычного барана.

– Нет, тебе просто не видно было. Он ко мне ближе всех плыл. Бобер был больше! – и Сашка показал рукой от пола рост среднестатистического теленочка.

– Глаза, – говорила я, щедро жестикулируя ватными руками, – во! Красные! Безумные! Зубы – во! Хвост – как снеговая лопата!

– Точно! – поддакивал муж. – Хоть фоторобот составляй! У него, наверное, и якоря на плечах наколоты где-то там, под шерстью. А Сеня чего не пришел на шашлыки?

– Не знаю, не берет трубку почему-то. Спит, наверное.

Я в тот день решила, что больше я по непроверенным речкам не сплавляюсь, увольте. Ищите дурака!

А Сенька потом еще два месяца на мои звонки не отвечал. Спал, наверное.

На улице в полную силу господствовал июль, выдавшийся в этом году засушливым и горячим. Жара была душная, сухая и плавящая, как будто нашу деревню накрыло какой-то гигантской теплицей. Из города регулярно звонили знакомые и жаловались на грозы, нас же тучи пугливо обходили стороной. Мы выходили из дома только рано утром, примерно до восьми утра, потому что после этого времени солнце принималось усиленно готовить нас на гриле. Окна днем категорически запечатывались, иначе спасения от этого раскаленного воздуха не было и внутри. Потом весь день мы старались прятаться в прохладе кирпичного дома, и если нужно было сходить в магазин, то делали это перебежками, прячась в тени кустарников, как лазутчики. Иногда мы выезжали искупаться на пруд, где, впрочем, яблоку негде было упасть, а вода от большого количества отдыхающих утрачивала свою естественную прозрачность и больше походила на не слишком хороший растворимый кофе. Такой, знаете, со вкусом земли, как в кофейных автоматах в бюджетных учреждениях.

Детский сад закрылся на летний ремонт, а у меня была возможность работать удаленно, поэтому мы с Костей уже полноценно и официально проводили свои летние каникулы в родительском доме. Загорали до появления копченого аромата, как тля объедали ягодные кусты и катались по вечерам на велосипедах по грунтовым полевым дорогам, вкусно пахнущим «кашкой» (у нас так называют подмаренник – пушистые полевые цветы с очень сильным медовым ароматом, внешне напоминающие горсть пшенной каши).

Несмотря на всю прелесть каникул на природе, в деревне не слишком много вариантов, чем можно заняться. Можно, конечно, ловить на себя комаров или пойти мотыжить картошку, но скажем прямо, это не помогает вырабатывать эндорфины и получать удовольствие от отдыха. Хотя я слышала, что в наше изнеженное отсутствием массовых колхозов и студенческих отработок время набирает особую популярность агротуризм – когда городские туристы, впечатленные загородной романтикой, платят деньги за то, чтобы им позволили поучаствовать в сенокосе или сборе урожая. Но сельское население, с детства вынужденное собирать урожай и заготавливать сено бесплатно, никакой романтики в этом в упор не видит и отчего-то продолжает считать все это работой. Хотя, если вам приспичит, напишите мне, мы согласимся по доброте душевной взять с вас деньги за то, что вы окучите нам картошку.

Ходить в деревне тоже особо некуда. Если исключить походы в школу и на работу, остается следующий набор:

– продуктовые магазины;

– банк;

– лыжная база (только зимой. Безобразие!);

– почта.

Поэтому, когда у нас открылся пункт выдачи товаров одного известного маркетплейса, мы гуляли всей деревней три недели. Теперь у нас в еженедельных планах красной строкой стояло паломничество за заказами.

Костя уже хорошо умел ездить на велосипеде, но его велосипед пока еще обладал довольно маленькими колесами, и сын быстро уставал крутить педали при дальних прогулках. Поэтому для важных поездок на другой конец села за покупками мы установили на раму большого папиного велосипеда маленькое детское сиденье, и я ежедневно возила на нем Костю в сторону пункта выдачи заказов и обратно.

Катать Коську на большом велосипеде мне очень нравилось. Мы специально ездили длинной дорогой, проходившей вдоль пруда, а обратно возвращались другой длинной дорогой, мимо двухэтажных домов, спортивных площадок и всяких разных собак. Я каждый раз старалась зарулить в какой-нибудь новый проулок, и он непременно будил воспоминания школьной юности, когда мы с подружкой обходили все эти места пешком, о чем я непременно рассказывала сыну, а он был благодарным слушателем – задавал уточняющие вопросы и искренне удивлялся.

– Смотри, мама, я еду без рук! – кричал по пути Коська, сидя на своем сиденье на раме и болтая ножками. – Попробуй тоже, как я, мама!

– Ветер, не дуй в нас! Кому сказал, ветер! – кричал он, когда мы ехали обратно.

– А хочешь порулить? – вдруг предложила расчувствовавшаяся от воспоминаний и родительско-сыновьего единодушия я.

– Хочу! – молниеносно воодушевился сын.

– Ну как можно было доверить ребенку управление! – восклицала потом мама, бинтуя мне ногу, после того как мы навернулись в кювет. Костю я тогда подхватила, а папин велосипед обрушился всем своим мужским весом на мою тонкую женскую лодыжку. – У тебя голова-то есть? Кому из вас тридцать? Или обоим по четыре?!

Сначала на маркетплейсе мы покупали одежду и обувь – стали очень модные, но слегка бедные. Ежедневный шопинг – удовольствие не из дешевых, это вам не на попе с горки кататься. Поэтому следом мы решили экономить и, конечно же, сразу обратили внимание на раздел, обещавший большие скидки. Тогда мы стали скупать очень нужные вещи, о существовании которых раньше не догадывались, по выгодной цене: крышки для жестяных банок с фруктами в сиропе, ложки для оливок, контейнер со щеткой для хозяйственного мыла, мешок для стирки обуви, самоклеящиеся настенные держатели для электровилок, футляр для стирки бейсболок и прочее. Наэкономили так, что чуть в долги не залезли.

В результате всех вышеперечисленных событий дома скопилось слишком много разных вещей, которые решительно негде стало хранить. И это привело к великому семейному расхламлению. Одежду и обувь, которые несколько лет заботливо пылились в шкафу и которые мы не носили по причине несоответствия нашим слегка увеличившимся в размере фигурам, но чаще по причине излишней яркости и несочетаемости между собой, мы решили отнести в соцзащиту, чтобы их забрали нуждающиеся. Нуждающиеся в ярком и несочетаемом. Собрали около пяти увесистых мешков, доверху набитых продуктами текстильной (преимущественно китайской) промышленности, и отвезли одним днем.

Спустя несколько дней мама зашла домой какая-то нервированная и озадаченная.

– Мам, что-то случилось? – поинтересовалась я.

– Пока не знаю, – сказала она задумчиво.

Потом сердито посмотрела на меня и добавила:

– Это ты все!

– А я-то чего?! – на всякий случай пообиженнее взвизгнула я, хотя понятия не имела, о чем речь.

– А то! Это же ты все ходила и говорила: «Отдай в соцзащиту вещи, которые не носишь, отдай». – Она карикатурно передразнила мой голос.

– Ну и что с того?

– А то с того! Я сейчас шла из магазина, а под кустом какая-то женщина спала!

– И что?

– В моей куртке спала! А если люди подумают, что в моей куртке там я сплю?! Все знают, что такая куртка только у меня была!

На этом история с нашим безудержным шопингом и последующим расхламлением закончилась. Мы переключились на другие, более безобидные развлечения вроде состригания колтунов с диких котов, размножения озерных улиток в декоративном прудике у крыльца или безуспешных попыток научить Костю самостоятельно раскачиваться на качелях.

Один раз, вконец изведясь бездельем, мы всей семьей даже ходили собирать полевую клубнику за старым советским аэродромом. Раньше от Нижнего Новгорода к нам регулярными рейсами летали маленькие самолеты породы Ан-2, но теперь такие полеты стали нерентабельными, аэродром давно зарос травой, а вокруг развелась клубника в каких-то просто невероятно обширных плантациях. Вся деревня ходила за ней сюда, и хватало на всех. Даже маленький Костя, воодушевленный видом и ароматом усыпанных клубникой полей, потребовал свое маленькое ведерко от майонеза и сначала терпеливо собирал в него ягоды. Потом он обнаружил, что в моем ведре концентрация клубники гораздо выше, чем в траве, и что собирать из него в разы эффективнее. А затем и вовсе достиг просветления и стал собирать ягоды из моего ведра прямиком себе в рот. Это был тот самый день, после которого я клятвенно поклялась ненавидеть красный лак для ногтей и по возможности мстить.

Так протекал день за днем, пока мы с нетерпением ждали приезда Саши, чтобы было кому передать наконец ребенка и хотя бы сутки за лето отдохнуть пассивно, например почитать. Мы делили Костю поровну между мной, Ритой и нашей мамой, и Костя ушатывал нас всех, одну за другой. Четко. Быстро. Профессионально.

Саша остался работать в городе, но скоро и у него должен был начаться отпуск. Перед заслуженными выходными ему предстояло отработать три дня на профильной всероссийской выставке, проходившей в поле без кондиционеров, водоемов и какой-либо тени. Компания, в которой трудится мой муж, ежегодно участвует в подобных мероприятиях со своей продукцией. Почему такие выставки должны обязательно проходить в июльскую жару в поле – я не знаю, надо задать этот вопрос экспертам. Возможно, это связано с психологией продаж и достаточно промаринованные на жаре участники быстрее заключают контракты. Свой стенд мужнина компания обуютила большими живыми цветами в горшках, которые по завершении выставки сотрудникам разрешили забрать домой, что Саша (дедстепановы гены!) и сделал.

Приехав из командировки прямиком к нам в деревню, муж повел меня к машине и гордо показал невероятной красоты здоровенный замиокулькас. И пока я мысленно делала в квартире перестановку, чтобы вписать туда эту красоту, сказал:

– Смотри, что я бабе Тане привез!

– А чего это вдруг бабе Тане?! – поинтересовалась я слегка обиженно на повышенных тонах. Цветок тянул ко мне блестящие толстые листья. – Я, вообще-то, давно хочу замиокулькас! – и постаралась как можно четче проморгать глазами презрение ко всей этой ситуации.

– Потому что я прочитал, что он мужегон, нам такое не надо, – ответил радостный муж, абсолютно не заметивший моего презрения. И на всякий случай побыстрее закрыл от меня дверь машины.

– А-ха-ха, – как можно увереннее и естественнее посмеялась я, – бабкины сказки! Просто надо вести себя нормально, а не сваливать ответственность на цветок. Тогда и мужегонов не будет!

Я, конечно, в мужегон не верю. Я взрослый образованный человек, у меня несколько высших образований. Но про себя подумала и согласилась, пусть увозит на всякий пожарный. Зачем нам лишний раз рисковать, если можно не рисковать. Вдруг Сашка меня из последних сил выносит, а цветок окончательно перевесит, как знать.

Так красавец-переселенец из рода Замиокулькасов отправился в баб-дедов дом, хозяйка которого с воодушевлением приняла нового жильца.

Неделю спустя с вахты вернулся дед Степан. На очередном месте работы он охранял по графику неделя рабочая, неделя выходная. Вернулся и с порога сразу объявил:

– Все! Уволился я! Надоело мне это – мотаюсь неделями туда-сюда, ни еды нормальной, ни условий. Отдохнуть хочу!

– Угу, – поддержали его мы, сидевшие в тот момент на кухне и поглощавшие холодный малиновый кисель.

– Ну что я, не заслужил на пенсию уйти, что ли! Столько лет отработал! Да у меня пенсия уже тридцать лет как по выслуге лет! И пять лет как общая.

– Ага, – поддакнули мы и вытерли кисельные усы.

– Буду дела домашние делать. Буду новый сарай строить. Буду Танечке помогать.

– Это да… – протянули мы и закусили кисель свежими вафлями.

Знаете, есть такие люди, которые выглядят и живут так, будто у них в организме вместо крови вырабатывается кофе. Чистейший кофеиновый энергетик. Если бы такие люди ко всему прочему употребляли бы кофе внутрь, они могли бы обежать вокруг Земли еще до обеда. Именно такой неуемной энергией обладал дед Степан. Он вырабатывал ее в несусветных количествах, и энергия, кипя внутри как вулкан, перманентно искала выход наружу, иногда устраивая коллапс в окружающих Помпеях. Полагаю, именно из-за таких людей в стране и повышают пенсионный возраст.

Если в выходной день ни свет ни заря нас будила смска, мы знали, что это дед Степан. Он неизменно просыпался без будильника в пять утра (и потом сохранял бодрость до самого вечера) и поздравлял всех знакомых с праздниками какой-нибудь анимированной открыткой. А праздники и открытки к ним у него находились всегда: День работников торговли, День летнего солнцестояния, Всемирный день тунца, именины Бориса, Медовый Спас… На стену кухни дед повесил отрывной толстый календарик, где каждый день был отмечен каким-нибудь поводом, а на обороте дополнен полезной информацией: рецептом засолки продовольствия, приметой о погоде или анекдотом. И каждое утро дед стабильно отрывал страницу прошедшего дня, и внимательно впитывал информацию о дне наступившем.

Если бы дед Степан был брендом, его слоганом было бы «жизнь – это движение». Зная об активности этого человека, к примеру, никто не удивился, когда однажды от скуки дед решил покрасить волосы – закрасить седину. Так как других таких активных и легких на подъем людей в семье не водилось, дед решил все сделать сам. Поехал в деревенский универмаг, купил краску благородного каштанового оттенка и вернулся домой исполнять свой план. Сам намазал краску на волосы, сам надел на голову пакет, сам сел дожидаться результата… То ли краска была неправильно подобрана, то ли процедура была выполнена с нарушениями инструкции, но дедова голова вместо каштановой стала ярко-рыжей, как у подосиновика. Что, впрочем, владельца головы нисколько не смутило, и он ходил так некоторое время, пока краска не смылась.

Результатом тех событий стало то, что после встречи с внезапно рыжим дедом Степаном сосед, любивший хорошенько выпить, завязал на несколько месяцев, потому что решил, что у него началась белая горячка.

И теперь вот такой человек – «вечный двигатель» уволился с работы. Не имея способностей к спокойному времяпрепровождению, он взялся предприимчиво и деятельно помогать по хозяйству. Баба Таня аж голос сорвала, пока за ним следила, чтобы не попортил устоявшийся порядок. Сначала он где-то набрал старых кирпичей (не удивлюсь, если сам же и разобрал какое-нибудь маленькое двухэтажное строение). Несколько дней сидел на улице в тени сливы и оббивал с них старый цемент, а потом объявил:

– Выложу ими как брусчаткой территорию от крыльца до калитки! Будет чисто и красиво!

Стало и правда красиво. Но теперь у собаки Тимки, который сидел на цепи перед крыльцом, пропала возможность закапывать продукты своей жизнедеятельности, и оттого все это лежало на белых кирпичах, как инсталляция в музее. К уходу за домашней скотиной прибавилась ежедневная чистка кирпичей от собачьего экспрессионизма.

Прошло около двух дней, когда дедов телефон громко запел какую-то модную попсовую мелодию и молодой мужской голос начал читать рэп.

– Вы посмотрите, начальник звонит! – показал нам экран дед Степан и ответил на звонок с таким видом, как будто давно был посвящен в сэры и только благодаря своей доброте снизошел до разговора с плебеями. Мы не знаем, что именно говорили ему из телефона, но дед по окончании разговора заверил нас, что начальник «молил его Христом-богом», чтобы тот вернулся, потому что вся система охраны без него вот-вот рухнет и надежда у несчастного начальника осталась только на деда Степана родненького.

– А я им сказал, что надоело мне это! – важно расхаживал перед нами дед, словно Наполеон, и сурово махал руками. – Вот им! – каркнул он и показал нам «фигу».

– И правильно, – одобрили мы хором, потому что аргументов против «фиги» у нас не было.

И дед взялся еще сильнее за домашние дела. Баба Таня за сердце схватилась – сердечно благодарна за помощь, значит. Теперь дед Степан придумал поехать в лес: нарубил молодых березок, поленца напилил пополам вдоль – чтобы полукругом были, и выложил ими дорожки в огороде. Прямой частью вниз, а полукруглой вверх.

– Чтобы тебе, Танечка, ходить было удобно! Грязь не липла, и вообще красиво!

Дорожки в огороде и правда стали очень красивые – беленькие, в черную крапинку. Не огород, а произведение ландшафтного дизайна! А потом пошел дождь, и баба Таня чуть не переломалась вся на скользких круглых поленьях. Береста была гладкая, да еще и круглая, галоши и начали выезжать из-под бабы Тани, пришлось ей рядом с новыми красивыми дорожками некрасивые тропки по грязи вытаптывать.

Через несколько дней опять раздался звонок. Вроде и без видео было, но дед клянется, что начальник с ним разговаривал стоя на коленях. И обещал две тысячи к зарплате прибавить (правда, всем сотрудникам – из-за инфляции).

– Не согласился! – пояснил нам дед, когда разговор закончился. И собрался опять идти помогать, что баба Таня за таблетками потянулась – так радостно ей было.

Теперь очередь и до гаража дошла – дед решил, что надо бы его увеличить в длину. Гараж строился еще в начале 90-х, когда семье верой и правдой служила «копейка», а сейчас хозяин обзавелся новой машиной отечественной марки, более крупного телосложения. Владелец холил и лелеял свою новую ласточку как мог – постелил на сиденья покрывало, снаружи наклеил пару наклеек для красоты, на крышу водрузил длинную телескопическую антенну. Гараж он, разумеется, тоже не мог оставить без внимания. Сделал пристрой метра полтора, обшил железом, а когда стал крыть крышу на новом пристрое, не удержался и свалился с него. Высота там небольшая, метр семьдесят где-то, а земля у гаража была мягкая, вспаханная (там картошка росла), так что обошлось без последствий, если не считать того, что дед Степан помял и поломал картофельную ботву. Этим летом урожай побили двое – град и дед.

Спустя три дня после третьего звонка от начальства дед отбыл на службу.

– Это потому, что цветок-мужегон! – я сидела на той же кухне и пила чай с мармеладом в виде апельсиновых долек, которые для меня достала откуда-то из заначки баба Таня. Дома было тихо, и даже время как будто стало течь спокойнее. – Не дал по-человечески насладиться пенсией и заслуженным отдыхом.

– Вот видишь! Работает мужегон, – засмеялся Сашка. – Нет, нам точно такого не надо!

– Вот и хорошо, – сказала баба Таня, – а то я бы не выдержала, без перерыва-то вместе жить. Реже видишь – больше любишь… – И она положила в рот мармеладную дольку, громко запив чаем.

А замиокулькас до сих пор лоснится у нее, в рост пошел и зацвел даже, хотя вроде не должен был по инструкции. Ну да у нее все вокруг цветет. Лишь бы не помогал никто!

У нас есть замечательные родственники в Пензенской области. Вообще-то, это мамины родственники, но они такие хорошие, что нам всем хочется их присвоить и хвастаться ими. Мы очень радуемся, когда они наконец к нам приезжают, и стараемся ни в коем случае их случайно не спугнуть.

Родственников в Пензе у нас много. Обычно они приезжают табором в количестве человек десяти-двенадцати, а уезжают как придется – иногда чуть больше, иногда чуть меньше. Самый старший из пензенских родственников дядя Вова – усатый инженер. У него страсть и главная потребность по пирамиде Маслоу – все чинить и, если возможно, усовершенствовать. Помню, в моем детстве он сделал так, чтобы старенький кнопочный телевизор вдруг начал слушаться дядивовиного собственноручно собранного пульта. Его жена и по совместительству мамина родная сестра тетя Люда, говорит, что это отвратительная потребность.

– Я сорок лет не могу купить в квартиру новую технику! – жаловалась она по телефону.

– О как! – поддерживала мама сестру как могла, потому что очень сложно поддерживать человека, чьих проблем никогда не испытывал.

– Он все чинит! У нас работает еще то, что дарили нам на свадьбу! – если бы разговор слышали посторонние, они бы решили, что тетя Люда хвастается.

– Ну надо же! – тут мама почти присвистывала.

– Маша, я устала… Я хочу купить новое! А он чинит и чинит, чинит и чинит!

Когда эти родственники приезжают к нам погостить, дядя Вова встает раньше всех и начинает ремонтировать все, до чего может дотянуться без завтрака. Потом он курит, завтракает и чинит все остальное. А когда чинить становится нечего, он начинает лезть от скуки на стену и собираться домой.

Кроме того что он не дает тете Люде выкинуть старую технику, у него есть еще один недостаток – дядя Вова не любит и не умеет отдыхать. Он даже в отпуск не ездит, потому что это трата времени. А когда в отделе кадров завода, на котором он всю жизнь трудится, ему таки насильно оформляют заслуженный оплачиваемый отдых, он все равно продолжает ходить на работу бесплатно. Единственное место, куда он с горем пополам соглашается отправиться, – это раз в год к нам.

И если у дяди Вовы страсть все чинить, то у нас страсть все ломать. Представляете, как мы совпали? Как две половинки одной… кхм… сердечка. Мне иногда кажется, что только поэтому он к нам и приезжает – потому что знает, что мы за год уже все сломали.

У нас целый год не работал замок на ручке входной двери, и мы целый год жили «душа нараспашку, заходи кто хочет». Только вы никому не говорите, это секрет. Слава богу, никто за этот год не решил нас обокрасть. А у дяди Вовы, у него нюх, понимаете. Он сразу заметил нашу ручку, как приехал. Мне кажется, он в ту ночь даже не спал, все ворочался и ждал, когда рассветет, чтобы можно было пойти ремонтировать.

А еще у нас дом был не до конца обшит утеплителем. Наш папа живет по принципу «если что-то делаешь, делай идеально. Если не готов идеально, то не берись вообще, пока не будешь готов». Поэтому он закрыл основные стратегически важные для сохранения тепла места, а потом ему стало некогда. Углы и всякие мелочи типа крыльца остались неутепленными. Мы смирились. Мы жили так с зимы.

А дядя Вова не смог смириться, и на следующее утро, пока мы спали, они с зятем аккуратно дообшили нам дом.

Этим летом наши многочисленные родственники из Пензы опять приехали в гости на сорокалетний юбилей свадьбы наших родителей, или, как говорит мама, «сорок лет победы над Николаевым». И остались на пару самых жарких недель года.

Мама с тетей Людой стояли у плиты и готовили на всю ораву обед: курино-рисовые «ежики» и салат из свежих домашних овощей. В большом золотисто-медном тазу на плите слабо кипело малиновое варенье. Этот таз был старше меня и переезжал с нами из дома в дом все тридцать лет, что я помню.

– Сними пока пенку с варенья! – крикнула мама Рите, пока сама нарезала ароматную зелень. Мама все на свете готова посыпать тоннами зеленого лука и укропа, искренне считая, что так вкуснее, из-за чего мы ведем с ней давнюю холодную войну, периодически угрожая применить конскую колбасу, запах которой мама не выносит.

– А зачем ее надо снимать? – спросила Ритка, которой еще ни разу в жизни не приходилось варить варенье. Она стояла с миской в руках и послушно собирала в нее ложкой розовую ароматную пенку. Но знать, ЗАЧЕМ она это послушно делает, Ритке было необходимо.

– Ну как зачем… Считается, что вся грязь и мусор поднимается в этой пенке, банка вздуется, – ответила за маму тетя Люда.

– То есть выкинуть это теперь? – Рита направилась с миской к мусорному ведру.

– Ну зачем сразу выкидывать! – повысили на нее голос хозяйки. – Поставь на стол, потом с хлебом съедим.

Когда в доме находится сразу несколько семей, каждая ложка провизии может иметь решающее значение в борьбе за несколько минут тишины и спокойствия. Мама и тетя Люда это знали, потому что только и успевали кричать из разных уголков нашего участка: «Что за бандит заплел светодиодную штору в косичку? Ну-ка, размотайте!» – «Зачем стул затащили на дерево, хулиганье? Еще не хватало, чтобы вы с дерева свалились!» – «Редиску-то хоть помойте, перед тем как грызть! Что за люди эти дети!» – «Кто покусал огурцы в теплице прямо на плети? Мы вас что, не кормим? Ну сорвите по-человечески, помойте и ешьте! Троглодиты!» – «А огурцы – это не мы! Это кот покусал!» – раздавалось с другой стороны участка. – «Как кот?» – плескала руками тетя Люда. На ее жизненном пути еще не встречались настолько неприхотливые коты, чтобы ели свежие огурцы. Да и соленые тоже.

Допускаю, что других таких всеядных котов и не существовало в природе в принципе. Вселенная по ошибке слепила одного мохнатого проглота и, не найдя более подходящего места, отправила его к нам – тем, кого уже ничем не удивишь. Сначала мама обнаруживала в теплице огуречные огрызки и думала, что завелись какие-то паразиты. А потом застала паразита с поличным. Паразит и не думал отрицать свою причастность, поэтому просто, как ни в чем не бывало, продолжил есть свисающий с плети зеленый хрустящий овощ, который мама специально не срывала и растила на семена. Есть, лежа на маминой грядке.

– Да, огурцы – это и правда кот, – отвечала мама сестре. – Пробирается в теплицу утром и грызет мои огурцы, собака. Одни попки оставляет!

Кроме того, что мы (и кот) объедали огород как саранча, мы еще и пытались развлекаться. Например, играли в бадминтон (каким-то неподдающимся осмыслению образом сломали три ракетки), запускали с детьми воздушного змея (он у нас оторвался и улетел в поле) и играли в настольные игры (закончили дракой при выборе, кому первому бросать кубик). Как вы понимаете, толк в развлечениях мы знаем, отчего тетилюдин глаз начал дергаться уже на второй день. Мамин глаз был благоразумно зафиксирован ботоксом.

– Да не переживайте вы так, мы за детьми проследим! – пытались успокоить мы с Аней (нашей двоюродной сестрой и тетилюдиной дочкой) и Ритой старших.

– Да за вами самими глаз да глаз! – неизменно слышалось в ответ.

В доме внезапно оказалось пятеро детей, и единственным способом усмирить их было окунуть в ближайший водоем, где скорость передвижения снижалась, и они все наконец попадали в поле зрение одного человека, не провоцируя развитие косоглазия. Благо погода стояла самая жаркая, и потому к обычным деревенским развлечениям добавилось ежедневное паломничество к воде.

До пруда, конечно, можно было дойти пешком, но, учитывая количество участников этого похода и особенную шилопопость некоторых его членов, решили ездить на пруд транспортом, дабы сократить человеческие и нервные потери в пути. Папа в то время как раз отдал свою машину в сервис, пензенские родственники приехали на поезде, а Саша опять работал в городе. Условия задачи были таковы, что предстояло уместить девять человек в мою машину. Если бы я владела ПАЗиком или на худой конец «Газелью», было бы проще, но я водила небольшой пятиместный кроссовер, и, к моему великому сожалению, пензенские родственники отказывались ужиматься в объеме.

Для начала мы вытащили детское автокресло, потому что оно занимало слишком много места – непозволительная роскошь. От пруда нас отделял примерно километр – всего несколько деревенских улочек, по которым в среднем проезжала одна машина в час, причем наша. В общем, риска в путешествии не было. Затем мы начали рассаживаться, или, точнее будет сказать, упаковываться. Маму с Костей на коленях засунули на переднее сиденье. Тетю и двоюродную сестру Аню мы посадили назад. На руки им вручили самого младшего из детей – Аниного сына, трехлетнего Илюху, а на сиденье в центре поместили Анину племянницу – пятнадцатилетнюю Лизу. Еще двое детей – девятилетние Ксюха и Матвей – разместились в багажнике (надо заметить, к их особенной радости). Вы, конечно, и сами представляете багажник кроссовера, но я все же скажу на всякий случай, чтобы меня не обвинили в жестокости к детям. Это не такой багажник, в котором можно ехать только лежа, связанным и с кляпом во рту. Багажник был просторным, пассажиры могли в нем транспортироваться сидя и даже смотреть в заднее окно. Уровень комфорта как в плацкарте до Нового Уренгоя. И младшие пассажиры буквально передрались между собой за право проезда в багажном отделении, потому что по возвращении в город у них вряд ли еще будет шанс так прокатиться.

Если отправить всех купаться было нетрудно, то заставить всех потом выйти на берег погреться (в том же составе) было уже сложнее.

– Нам нужна приманка! – сказала тетя Люда. – Давайте возьмем арбуз!

– И бубликов! А то в арбузе и жевать нечего, они его в два счета сгрызут, – добавила мама, складывающая в сумку большое покрывало.

Поэтому еще мы нарезали дома арбуз на кусочки, погрузили в пластмассовый тазик и поставили на колени Лизе. В принципе, когда вам нужно кормить не менее десяти человек, вся еда готовится тазиками.

Прибыв на пруд, мы посыпались из машины со всех сторон сразу и бесконечно, как тараканы разбегаются врассыпную, если ночью внезапно включить свет.

Хотела бы я сказать, что мое сравнение стереотипное и я не знаю, как разбегаются тараканы на самом деле… Но не имею такой возможности. Мне повезло, я жила в стареньком общежитии при университете, и тараканы, жившие там же, считали, что ввиду сроков проживания имеют на эту территорию гораздо больше прав, чем несчастные костлявые студенты. Поэтому, сколько бы мы их ни травили, они прекрасно себя чувствовали и вели ответную борьбу – как могли. Они забирались в наши кровати, заваривались в наш кофе и вконец присвоили себе общую на весь этаж кухню.

Поэтому я точно знаю – мы вываливались из машины точь-в-точь как тараканы – со всех сторон одновременно.

Далее мы большой и шумной цыганской толпой переместились на пляж и заняли место в тени большой ивы, расправив на траве покрывало. Дети моментально выскочили из одежды и с разбегу, с брызгами, полились в воду. Мама скинула летнее платье и пошла плавать, тетя Люда осталась нести вахту на берегу и контролировать количество голов над водой. Я осталась сидеть в тени на покрывале, защищать арбуз от наглых муравьев, бублики от чужих собак и проникаться моментом.

В паре метров от нас чья-то бабуля в белой косыночке сидела на берегу на принесенной из дома маленькой табуреточке.

– Вылазь! А то ноги как у покойника синие будут! – прокричала она кому-то из детей, толпой копошащихся у берега. – Вон губы уже синие!

Еще в метре от нее малыши устроили лягушатник: выкопали небольшую траншею, носили ведерками воду на песок, делали реку.

– Всю воду перетаскати! – пошутила другая бабушка в тонком хлопковом халате с цветами.

Чей-то дедушка громко докладывал обстановку в телефон:

– Купаемся, да! Я нет, вода холодная!

Все было так же, как в моем детстве. Тридцать лет прошло, ничего не изменилось. Как будто на каждый летний пляж таких бабуль и дедуль распределяют из года в год от государства: «Среда, деревня в двухстах километрах от Нижнего, нужны три пенсионера, чтобы кричать. Деревенский говор желателен, но не обязателен. Атрибуты (косынка, табуреточка, бидон, внуки) предоставим».

Знаете, деревенский пляж – это место, свободное от дискриминаций. Тут нет дресс-кода или фейсконтроля, любой имеет право прийти и занять свое место. Поэтому рядом с нашим покрывалом внезапно расположились две козы. Одна коза белая, а вторая с серыми пятнами. На них были ошейники, как на собаках, но никаких поводков, веревок и других признаков того, что козы до прихода на пляж были привязаны. Одна коза обгладывала те ветки дерева, что свисали пониже, а вторая вставала на задние ноги и грызла те, до которых могла дотянуться, стоя в полный рост.

– Так вот куда вы ушли! – вдруг за моей спиной закричала на коз бабка в платочке и резиновых сапогах. – А я вас ищу по всей улице! Дуры! – и она легонько хлопнула одну козу по попе прутиком.

Коза помахала маленьким хвостиком, как будто отряхнулась от мух, и продолжила есть иву.

– Я кому говорю! А ну пошли домой! – бабка уперла руки в боки.

Козы посмотрели на нее, промекали что-то в ее сторону и нехотя двинулись по направлению к домам. Бабка поплелась за ними, периодически выкрикивая «дуры». Но как-то без злости, по любви.

Слева от места купания плавала банда домашних гусей, поэтому в ту сторону никто не совался. Справа метрах в десяти-пятнадцати от нас ловил рыбу мой крестный дядя Гриша. Он стоял по колено в воде, босиком, а штаны его были закатаны выше колена. Он то и дело забрасывал удочку и с тех пор, как мы приехали, достал уже штук десять среднего размера красноперых плотвичек. На берегу, метрах в трех от него, тоже с удочкой сидел местный житель в возрасте, но тот пока из воды никого не вытащил. Он задумчиво и размеренно курил и посматривал в дядигришину сторону.

– Как тебе везет, я погляжу! – поцокал мужичок, когда крестный опять вытянул рыбешку. – Как тебе везет! – и он покачал головой.

– А у тебя что, не клюет? – обернулся к нему дядя Гриша. – Ты на что ловишь?

– А может, и клюет, – спокойно протянул мужчина, – я без очков все равно не вижу! – и продолжил неторопливо курить.

Мы провели на пляже часа два, а когда вернулись с купания домой, оказалось, что наши беспризорные коты (вот ведь свиньи!) пометили стоявшее на крыльце Костино автокресло. И потом мы всей оравой (все хотели внести свой вклад) отмывали его от кошачьего аромата – такого стойкого и едкого, что у всех слезились глаза. А коты терлись рядом и гордились проделанной работой, выпрашивая заслуженный полдник.

Вечером, сидя на коленях у бабушки, пока та пила вместе со всеми чай, Костя украдкой шепнул ей на ухо:

– А я из пруда воду попил.

– Зачем? – громко испугалась бабушка.

– Мне было интересно, вкусная она или нет.

– Ты что! Нельзя из пруда водичку пить. Там микробы. У тебя червяки в животе заведутся! – решила напугать внука впрок.

– Не заведутся, – уверенно махнул рукой четырехлетний внук, – я потом мыла поел!

И червяки в Коське и правда не завелись. Но я думаю, это не из-за мыла, а из-за того, что червякам неуютно жить там, где уже хранится шило.

Жизнь в деревне вообще ярка и разнообразна, она закаляет. В то время, когда городские дети ходят в шахматные клубы и на всякие разные акробатики, деревенские сидят на пруду с удочками, гоняют мяч, катаются на велосипеде без рук и питаются с утра до вечера подножным кормом, преимущественно растительного происхождения. И если здоровому психологическому воспитанию тут способствуют камни и палки, то крепкий иммунитет формирует вода из речки, немытая редиска, заботливо вытертая о штанину, и зелень, ополоснутая в баке для полива, откуда минуту назад пили дикие коты и где третий день плавает утопившаяся от скучной жизни муха.

Если в машину мы с горем пополам все-таки помещались, то найти всем спальные места было гораздо сложнее. В нашем доме три полноценных спальни плюс большой зал с двумя раскладывающимися диванами и еще небольшой диван в гостиной-столовой. И всего этого категорически недостаточно для комфортабельного размещения пензенских родственников. И это они еще приехали урезанным составом!

Первая спальня, служившая к тому же кабинетом, была отдана тете Люде и дяде Вове. Вторая спальня закреплялась за нашими родителями по праву владения домом. Третья спальня была Риткиной, хотя она и не жила там со школы, и она наотрез отказалась меняться со мной на надувной матрас на полу (об этом дальше). Я со своей семьей в мирное время занимала зал с двумя раскладывающимися диванами. Но отчаянные времена требуют отчаянных мер! Зал отдали Ане и четверым детям (не все из них принадлежали Ане). Саша и Костя ушли ночевать к бабе Тане, отчего я решительно отказалась из-за стеснительности и несоответствия своей длины длине спальных поверхностей в бабтанином доме.

И если совсем честно, еще немножечко из-за случившегося в одну из прошлых ночевок, когда я захотела попить ночью водички и спросонья перепутала дверные ручки. Дверь в комнату, где нас положили, была двустворчатая, одна створка была закреплена и не открывалась, ходить полагалось через вторую. Я же в ночи ухватилась именно за закрытую и упрямо, но безрезультатно нажимала на ручку. Баба Таня, спавшая в соседней комнате, слышала клацания и терпеливо ждала, когда я наконец догадаюсь уделить внимание второй створке двери. Я не сдавалась и продолжала щелкать заблокированной дверью. Тогда баба Таня встала с кровати и отправилась мне на помощь – как спала, в длинной белой ночнушке. В этот момент я, к своему несчастью, наконец смогла открыть правильную дверцу… и замерла в проеме, потому что за дверью в лунном свете на меня смотрело привидение. Бабе Тане бы сказать хоть слово, но она-то шла помогать открыть дверь, а раз дверь открылась сама, то и сказать ей больше было нечего. Так и стояла в длинной сорочке, в свете полной луны за спиной, молча. А я бы и рада была что-нибудь сказать, но у меня звук от увиденного в горле застрял. Губами шевелила, а звука не было. Контузия. Я тогда свой первый седой волос заработала.

Поэтому, исключая вариант размещения у законных родственников, мне на выбор предложили три варианта.

Первый. Диван в гостиной-столовой, уснуть на котором было решительно невозможно раньше часа ночи, по причине того, что гостиная – основное место дислокации общественности нашего дома. Именно тут до поздней ночи ведутся обсуждения завтрашнего меню, сообща громким шепотом разыскиваются чьи-нибудь потерянные носки и вершатся судьбы случайно недоеденных за день котлет. И по правде говоря, мне мягко намекнули, что никому тут в центре дома, в общей комнате без дверей, мои ночные шатания не сдались – еще детей разбужу.

Стыдно признаться, но я немного луначу. Это кара, которую, видимо, заслужили сначала родители, а теперь и муж. Ну заслужили и заслужили, значит было за что. Потому что сама я от этого не страдаю совершенно, и, вдоволь поколобродив и попугав домашних, я утром о своих ночных приключениях практически ничего не помню. Сейчас, конечно, это происходит гораздо реже, чем в детстве, и все давно уже привыкли к тому, что иногда я вскакиваю среди ночи и иллюстрирую собой слабые психические расстройства: например, тычу в мирно спящего мужа пальцем и громко смеюсь, неподвижно таращусь в темноту или в панике выбегаю из спальни, как будто меня где-то срочно ждут, а я уже опаздываю – вот прямо так, в трусах. Мама сказала, что иногородние родственники к такому подарку судьбы явно не готовы, и выразительно, по ролям, напомнила мне последний случай, когда она поймала меня в ночи на кухне с беспорядочной болтовней про наступление кур и кепки с пропеллерами. Это было смешно и унизительно одновременно.

Вторым вариантом был диван в холодном помещении бани, неформально прозванный «собачьим», потому что в сильные морозы на него из будки перебирался спать наш лайка Честер. Выяснять, живут ли в том диване блохи и выветрился ли с зимы собачий аромат, у меня сильного желания не было.

И третий. На надувном матрасе на полу террасы. Я, разумеется, выбрала матрас, о чем к утру сильно пожалела.

Нет, сначала спать на террасе показалось волшебно. Терраса была как бы пристроем к дому, и комната террасы отделялась от других комнат дома толстенной внешней стеной и не менее толстенной входной дверью. Не было слышно никаких храпов, шагов и прочих дребезжаний стаканами, горшками и суставами перед сном. Я лежала под теплым одеялом и растопыренными на всю внушительную ширину ноздрями вдыхала чистейший ночной прохладный воздух с влажным ароматом озона из открытого окна. Заснула я под гипнотическое пение лягушек на маленьком пруду в конце улицы.

Недостатки матраса обнаружились часа в четыре утра. Я проснулась от ужасной ноющей боли в районе поясницы. Пытаясь хоть как-то изменить свое положение, я повернулась боком и тотчас скатилась с накренившегося необъезженного матраса. Спать на нем надо было осторожно, равномерно распределяя вес по поверхности. Еще какое-то время я извивалась лежа на спине, прилагая все возможные усилия к разгону крови и самомассажу в районе поясницы. Не помогало. Поясница отчаянно болела и требовала сменить позу. Я пыталась лежать на животе, но матрас проминался, сгибая меня в неестественную для моей спины дугу, еще больше унижая мою поясницу.

Наверное, здорово быть гибкой, думала я. Можно свернуться в бараний рог и спать хоть на каком матрасе, не рискуя надорвать ошалевшую от таких выкрутасов поясницу. Меня, конечно, тоже можно свернуть в бараний рог, но придется приложить некоторые усилия, потому что я буду сопротивляться. И потом надо будет еще раз приложить усилия, чтобы разогнуть меня обратно. Однажды я пыталась ходить на йогу, но каждый раз чувствовала себя так, как будто я единственная пришла туда с костями.

Ближе к шести часам утра, крутя подобные мысли в голове от невозможности уснуть, методом проб и ошибок я наконец нашла положение, в котором а) я не сваливалась на пол и б) поясница перестала болеть. Положение выглядело так: я лежала на животе, поджав под себя колени (дабы выгнуть поясницу в ЕСТЕСТВЕННУЮ для моей спины дугу), лицом в подушку, вытянув длинные худые руки по бокам вдоль туловища, как плети. Именно в такой безумной позе меня и обнаружил дядя Вова, вышедший с утра пораньше покурить и починить все, что не приколочено.

– Люд, – позвал он шепотом, – иди-ка сюда.

Я слышала сквозь дрему, как он остановился в дверях моей террасы.

– Чего ты? – подошла к мужу тетя Люда.

– Посмотри, как Лерка спит. – В голосе дяди Вовы слышалось удивленное хмыкание.

– Да она с детства так спит! – отсекла со знанием дела моя крестная и пошла ставить чайник.

– Во дает! – вполголоса присвистнул дядя Вова и чиркнул зажигалкой.

В таком порядке и прошли две недели наших летних каникул совместно с любимыми пензенскими родственниками. Они уехали и обещали вернуться следующим летом. И так наше лето наполнилось еще одним теплым семейным воспоминанием (это я не о котах и матрасах).

Мы любим лето не за то, какое оно, а за то, какие мы в нем – веселые, живые, загорелые, без проблем и важных дел, и главное все вместе.

Как тяжело объяснить иностранцу выражение «снег идет, значит потеплело», так же городским жителям можно завязать мозговые извилины в узелок фразой «терпеть не могу свежие яйца». Просто городские жители яйца считают свежими, если они упакованы дня три назад, а деревенские – прямо из-под кур. Если утром ты достал из курицы яйцо и тем же утром решил сварить его на завтрак – то исплюешься весь, пока чистишь, и обязательно заработаешь нервный срыв. Свежайшие яйца ужасно плохо чистятся, скажу я вам, – хоть новые матные слова изобретай! Может быть, поэтому в деревнях всегда матом и разговаривали испокон веков, потому что кур держали и свежими яйцами себя пытали. Возможно, где-то существуют куродержатели, которые не ругаются матом, но я пока таких не встречала. Допускаю, что они живут далеко, в какой-нибудь Финляндии или Австралии, и очень страдают за неимением нашего русского мата: эмоции есть, а слов для их выражения – нет.

Но это еще ничего. А вот объяснить городским, почему мы шампиньоны за грибы не считаем, – вот это действительно сложно. Городские за них деньги платят, а в деревне у нас шампиньоны прямо под ногами растут, даже в лес идти не надо – а не собирает никто. Разве ж это грибы, если можно рыжиков набрать, груздей, маслят, белых… После жареных луговичков шампиньоны есть – все равно что губку жевать.

Вы когда-нибудь слышали о луговых опятах? Такие маленькие светло-коричневые пластинчатые зонтики на тонких ножках. Они растут в невысокой светлой траве – на стриженном газоне в огороде или на лугу, вытоптанном коровьим стадом. Многие думают, что это поганки, но эти многие ошибаются. Конечно, лучше не пытаться есть все коричневые зонтики, найденные у себя на дачном газоне. Я все же не ручаюсь, что у вас растут именно съедобные зонтики. Но знайте, нет жареных грибов ароматнее, чем луговые опята. Ножки у них жесткие, как сухая трава, поэтому надо собирать только шляпки – и потом жарить в масле на большой открытой сковороде с картошкой и репчатым полупрозрачным луком до золотистых пеночек. Приезжайте к нам в деревню в гости, мы вас обязательно угостим.

А как наш папа грузди маринует… Ммм! Мы однажды лишнего намариновали и через интернет продали – так к нам потом еще месяц паломники ходили, просили хоть маленькую баночку дать, дескать сами не заметили, как съели, и теперь им наши грибы снятся. И просили их в очередь на будущий грибной сезон записать.

Папа наш – заядлый грибник, поэтому мы грибами избалованные. Советский справочник грибов в бордовой твердой обложке с золоченой немудреной надписью «ГРИБЫ» он еще по молодости выучил наизусть, а теперь все местные грибницы в лицо знает, как грибной участковый. После хорошего дождя он всегда рвется в лес, у него инстинкты просыпаются.

В тот день, как раз после хорошего шумного летнего ливня, папа прошел по беседке и открыл маленький винный холодильник, снаружи похожий на микроволновку. Если вы когда-нибудь захотите влиться в нашу семью (мало ли, Рита, к примеру, пока еще не замужем), то вам просто необходимо знать о нас одну важную вещь: мы обожаем вино. Мы любим вино настолько, что у нас в беседке есть специальный холодильник для вина, в котором, впрочем, мы иногда еще храним майонез.

– Маш, как ты думаешь, мне сегодня открыть мерло 2021-го или шираз 2020-го? – задумчиво спросил папа, стоя перед открытой дверцей.

– Сегодня, к моей гречке, больше подойдет 2020-го, – моментально ответила мама.

Как вы понимаете, любовь к вину не означает, что мы большие гурманы.

Летом мы часто обедаем в беседке – там свежо и приятно пахнет травой, тщательно выстиранной дождем. Обедать на свежем воздухе в летней тени, когда легкое движение ветерка гладит тебя по волосам, пока ты режешь на деревянной доске еще теплую буханку ржаного хлеба, гораздо вкуснее.

Папа разлил вино по бокалам, себе традиционно налив до краев.

– Бокал красного сухого вина очень полезен для здоровья сердечно-сосудистой системы, а еще вино снижает сахар в крови, – ответил он на мой немой вопрос.

– Вообще-то, полезно не само вино, а содержащийся в нем ресвератрол. Но это вещество есть и в винограде, так что с тем же успехом можно просто есть виноград. Нас этому учили на тренерском.

– Я не знаю, какой там ерунде вас учили в этом дурацком институте, дочь… Я читал, что полезно ВИНО, – отрезал папа, явно не желая что-либо знать о всяких там веществах, которые якобы могут быть полезны и без вина (вот же свинство!).

– Ну допустим, – решила отступиться я, потому что знала, что этот разговор ни к чему не приведет. – А ты в курсе, что по винному этикету бокал заполняют примерно на треть? – я кивнула на наполненный «с горкой» фужер.

– Лекарственные дозировки – штука тонкая. Если написано «бокал», то нужно четко следовать инструкции. – И папа вдохнул аромат напитка, прикрыв от удовольствия глаза.

И только он поднес бокал к губам, как знакомый голос сказал из-за спины:

– Приятного аппетита, дядь Вань.

Это в гости заглянул Васька – местный парень двадцати с небольшим лет, он нам хоть и не родственник, но как родной давно. Мы хорошо знаем его семью. Отец у Васьки погиб уже много лет назад, когда тот был еще маленький, и Васькина мама осталась одна с четырьмя детьми. Двое старших к тому моменту, как произошла история, описанная в этой главе, построили свои семьи, а Василий и его младший брат Егор пока еще жили в родительском доме с мамой. Васька часто приходил к нам в гости, папа за неимением родных сыновей относился к парню как к своему, и, когда Васька отправился в армию, наши родители даже ездили вместе с Васькиной мамой его навещать. Из армии он вернулся в прошлом году – крупный, добрый, с ямочками на щеках, веселый и доверчивый немного лишнего. Как говорят в деревне, рубаха-парень.

Папа очень любит гостей, особенно тех, с кем можно разделить бокальчик вкусного вина. Он приветственно налил Ваське в стеклянный фужер чуть меньше, чем себе, и как бы невзначай предложил:

– Я тут завтра за грибами собрался. Что, Васек, пойдешь со мной?

Васька отхлебнул вино и попытался вежливо отказаться:

– Да нет, наверное. Сейчас ведь, дядь Вань, молодежь таким не занимается… Это больше пенсионерские развлечения-то…

Папа от своего резкого попадания в пенсионеры быстрее, чем разрешил пенсионный фонд, сначала оторопел, а потом принял как вызов. Через пару часов они уже и вино уговорили, и Ваську.

На следующий день мужчины оделись в резиновые сапоги и кепки, в руки взяли по корзинке. У папы на случай похода за грибами есть специальная везучая кепка с названием какой-то политической партии. Партии папа старался не поддерживать, но, когда дело касалось грибов, становился несколько суеверным. Если забыл счастливую кепку – считай, зря ездил. У Васьки своей корзинки не было, зато у папы был целый набор из разных размеров как раз на такой случай – для напарников разных размеров. Нож Ваське тоже Иван Сергеевич свой дал. Укомплектовались, сели в машину и поехали в лес.

– А какие грибы-то будем собирать? – спрашивал по дороге Васек, трясясь на дорожных неровностях.

– Ну смотри, в каждом лесу растут свои грибы. В березовом, например, грузди, – говорил папа, сосредоточенно, но чересчур быстро преодолевая ямы.

– А не подберезовики? – с сомнением выдал юный собиратель грибов, когда они на скорости подпрыгнули на очередной колдобине. Папина машина, привыкшая к нашим дорогам, уверенно болталась большими колесами из стороны в сторону и гремела чем-то железным, трепыхавшимся сзади по просторному полу автомобиля. У папы всегда в машине что-то или кто-то трепыхается.

– Эти тоже. Но они в смешанных лесах обычно… В хвойных растут рыжики и маслята. В том, куда мы едем, растут преимущественно лисички. – Папа на полной скорости развернулся из-за руля назад и попытался поймать то, что издавало шум, но не вышло.

– А как они выглядят? – нахмурил брови Васька, который лисички раньше видел только жареными.

– Их ни с чем не спутаешь! – успокоил напарника папа, снова повернувшийся к дороге лицом. – Они ярко-оранжевые. Шляпка является продолжением ножки, завернута внутрь. Они пластинчатые и растут полянками. Нашел лисичку – значит рядом есть еще.

Машину они оставили вдоль дороги на обочине, у лесной кромки, а сами двинулись через кусты.

– А если заблудимся? Связи-то в лесу нет, – отметил Вася, продираясь через ветки вглубь. В лесу всегда с краю бушуют заросли кустарников и почти непролазного бурелома, но, если через них пробраться, дальше идти легче. В самом лесу выживает только то дерево, которое кроной хватает солнечный свет, поэтому лес полон высоких прямых, почти безветочных деревьев, а внизу – трава и хворост.

– Чего это мы заблудимся? – удивился его планам Иван Сергеевич. – Вон смотри, видишь, где солнце? Мы от него в противоположную сторону идем, значит выходить надо, наоборот, к солнцу. За это время, что мы ходим, оно сильно не сдвинется. Все равно в нужную сторону к дороге выйдем. Я не один десяток лет за грибами хожу, не боись, не пропадем!

Время было часа три, и летний день был в самом разгаре. Солнце в небе, сиявшее как орден, наблюдало за тем, как внизу под деревьями, среди высоких лесных муравейников ходят два грибника. Папа собирал грибы, а Васька петлял за ним хвостиком. Спустя пару часов у папы набралась уже полная корзина, и он достал дополнительный пакет (у него, как у заядлого гриболова, всегда с собой пакет на случай грибного нашествия), у Василия только ножик на донышке лежал. Вышли на опушку, папа остановился, и Васька остановился рядом. Папа смерил его внимательным взглядом с головы до ног, заглянул в пустую корзинку и не выдержал:

– Ты грибы-то будешь собирать или погулять приехал?

– Да где же их собирать-то? – растеряно спросил Васька. – Я ни одного не видел пока.

– Так ты от меня отойди метров на пятнадцать хотя бы. За мной-то, конечно, уже грибов не осталось. Они все тут. – И он поднял свою тяжелую корзину с грибной горкой сверху.

Взгляд у папы и правда как у орла. Как у орла, который очень любит грибы.

– А, понял, – уверенно кивнул Вася и пошел в сторону.

– И под ноги смотри внимательно! – крикнул ему вслед папа.

– Хорошо, – заверил Васька и наступил на осиное гнездо.

Иван Сергеевич такого, конечно, не ожидал. За весь свой грибной опыт он еще ни разу не брал в лес такого опасного человека. Осы тоже, конечно, не ожидали, и на всякий случай всем роем сразу вылетели посмотреть в бесстыжие Васькины глаза. Посмотрели. Оценили врага. И, убедившись в своем абсолютном преимуществе, пошли на него тевтонской свиньей.

– Замри, – тихонько сказал папа.

– Хорошо, – ответил Васька и тут же дал деру.

Он отчаянно бежал через лес, топтал грибы и махал корзинкой, отбиваясь от ос, как настоящая ветряная мельница. Если бы в тот момент к нему удалось подключить генератор, в лесу можно было бы провести освещение. Но, чтобы подключить, его сначала догнать надо было! А его даже осы всего четыре раза догнали.

Папа, несмотря на то что еще не был пенсионером, так быстро бегать уже не умел, поэтому он просто пошел в направлении поломанных веток. Заодно уцелевшие грибы собирал. Не пропадать же им, в самом деле, пока там Васька корзинкой свою честь защищает.

К тому времени, как Иван Сергеевич нашел горе-напарника, в лесу начало темнеть. План ориентирования по солнцу, еще никогда не дававший сбой, напоролся на непредвиденные обстоятельства – Василия. Посовещавшись, они решили пойти туда, где, вроде бы, солнце было раньше. Сверху уверенно наступала ночь, по всем бокам чернел лес, внизу синхронно поскрипывали резиновые сапоги. Папины грибы были тяжелые, а у Васьки мало того что так и не оказалось грибов, он еще и нож потерял, пока бежал и корзинкой вертолетил. Поделили папин улов, чтобы легче было нести, и пошли. Шли долго, но дороги с машиной все не находилось. Наконец они выдохнули, выйдя на окраину леса. Только и там, вопреки ожиданиям, тоже дороги с машиной не оказалось – получилось, с другой стороны вышли. Пришлось обратно еще столько же идти. Грибы катали в корзинке по всему лесу то в одну, то в другую сторону. Тяжело! А бросить жалко. На трассу грибники вышли только глубокой ночью.

Василий ехал домой весь искусанный осами и комарами, исцарапанный ветками, но довольный:

– А хорошо за грибами ходить, нескучно. Мне понравилось. Может завтра опять пойдем?

– Нет, завтра не пойдем, – как-то быстро отрезал папа. – У меня столько ножей нет, чтобы каждый день с тобой за грибами ходить.

И Васька понимающе кивнул опухшим от осиных укусов лицом:

– Тогда на рыбалку!

Хоть еще и было календарное лето, незаметно к дому уже подкралась осень. За окном еще было тепло, но уже рано вечерело, и во все еще зеленой природе неотвратимо чувствовался сентябрь: сезон обмена кабачками, выкапывания картошки и запаха костров, насквозь пропитывавшего деревню из-за всеобщего единодушного сжигания ботвы.

Август выдался приятный, с красивейшими звездопадами на чистейшем высоко подвешенном небе, но уже не таком темном и контрастном, как летом, с полями желтых подсолнухов и огромными комбайнами, убирающими пшеницу в столбе пыли. В первой половине дня этот август даже вполне сошел бы за летний месяц, если бы ко всему вышеперечисленному можно было купаться. Если вам повезло и вы провели хотя бы часть детства в деревне, в окружении бабушек, то вы должны знать, что купаться можно не абы когда. Никакой самодеятельности в этом вопросе! По неофициальным законам русской глубинки купальный сезон открывается строго после третьей грозы (и ни на одну грозу меньше!), а закрывается на Ильин день – второго августа. Поймайте на улице любого деревенского ребенка (лучше, конечно, не ловить незнакомых детей, это незаконно и наказуемо. Автор сам иногда не знает, что говорит) и спросите – каждый вам скажет, что в этот день Илья в воду… кхм… справил малую нужду. Все! Кто захочет после этого купаться?

По официальной версии, разумеется, дело было в другом. В язычестве верили, что в этот день в воде прячется нечисть, которая может утащить купающегося на дно. Но я вас уверяю, официальную версию вы можете только прочитать в какой-нибудь умной книжке про языческие поверья восточных славян, а на улице вы услышите только первую, народную. И кстати говоря, от желания купаться она защищает гораздо эффективнее. По крайней мере, родители могут не бояться – дети в воду больше ни ногой до следующего лета.

На обед у нас были жареные в сливках лисички с зеленью. Они подавались в качестве соуса к картофельному пюре с жареной до хрустящей корочки куриной ножкой. Те самые лисички, которые совсем недавно заставили папу таскаться с ними через весь лес туда-обратно и водить за собой раненного осами младшего товарища.

Мы сидели в столовой. Я играла с сыном в импровизированные шашки. Когда я была маленькая, мы с братом нашли у деда старую шахматную доску и собрали нужное количество красных и белых пластиковых крышек от бутылок. Конечно, теперь уже можно было купить и настоящие шашки, но почему-то не хотелось. Наверное, из-за атмосферы. Костя уже неплохо умел продумывать ходы, но иногда ему приходилось подсказывать, и тогда я проигрывала сама себе.

– Я тут ходила на маникюр, – обратилась я к маме во время игровой паузы, пока ребенок расставлял свою команду бутылочных крышек, – и в салоне во время сеанса крутили фильм «Отец невесты». Добрый такой, семейный, поднимает настроение.

– Да? Надо будет посмотреть, – отозвалась мама. – А то я уже все посмотрела, что вы мне советовали.

Ритка сидела на диване, поджав под себя ноги, и перелистывала страницы маленькой черной книжки карманного формата.

– Мам, а ты читала эту книгу? – вдруг спросила сестра и показала маме обложку. Она привезла детективный роман с собой на выходные и продвинулась уже примерно на треть.

– Я экранизацию смотрела, – с готовностью поддержала разговор мама. Мама всегда готова поддержать хороший разговор.

– А ты помнишь, кто окажется предателем? – Риткин мозг уже строил догадки, и ей не терпелось узнать, права ли она в своих предположениях.

– Конечно, помню.

– Кто? – обрадовалась Ритка.

– Гоша Куценко, – уверенно ответила мама и продолжила резать крупные домашние помидоры сорта с кровожадным названием «бычье сердце».

У каждой хозяйки есть блюдо, которое она готовит лучше всех. У кого-то это фирменный пирог по рецепту бабушки, у кого-то жаркое. У бабы Тани это красная рыба домашнего посола в масле. У нашей мамы это соус из дикой огненной смеси хрена, чеснока, помидоров и, может быть, чего-то еще, например капельки адского пламени. В семье мы ласково называем эту смесь «хреновина» в честь основного ингредиента. Если мама готовит свой фирменный соус, насморк вылечивается сразу у всех соседей, кошки проклинают природу за свое тонкое обоняние, а птицы стараются облетать наш дом за километр, чтобы случайно не упасть замертво.

Надо сказать, что у мамы специфическая, особенно выраженная любовь к острой пище. Если она ест суши, то стандартной порции васаби ей хватает на два, максимум три ролла. И если мама делает свой любимый соус, то он должен прожигать насквозь кастрюлю и языки. Соус такой ядреный, что пугает своим видом и запахом все живое, и даже плесень считает его совершенно непригодным для жизни, отчего хреновина спокойно хранится хоть год в неплотно закрытой банке. Рецепта маминой хреновины не существует, потому что каждый раз она делает его «на глаз» и «по вкусу», ориентируясь исключительно на количество наших слез.

Как-то раз мама решила пошутить надо мной и позвала понюхать то, что она готовит. Сказала, что пахнет очень вкусно. Я, доверчивая душа, наклонилась поближе к кастрюле и вдохнула полной грудью. Кажется, на секунду я потеряла сознание, а когда очнулась, почувствовала, как будто кто-то запихнул мне в ноздри два раскаленных угля. Тогда я вытерла слезы и позвала самого дорогого и близкого мне человека – Сашку, – чтобы он испытал то же самое. Очень не хотелось быть единственной, кто попался в эту ловушку. Когда Сашке сожгло ароматом хрена всю носоглотку, он точно так же пригласил в эту западню Риту. Я, как хорошая сестра, конечно же, побежала смотреть. А потом Рита позвала Ваську, и мы наблюдали за его обмороком уже вчетвером. А после мы все сидели за столом, вытирали слезы, смеялись и изображали лица друг друга в момент принесения в жертву хреновине.

Несмотря на свое еще нерастраченное тепло, август был концом лета, и нам очень не хватало витаминов, солнца и острых ощущений.

– Нужно приготовить хреновину! – придумала мама.

Вечером папа был отправлен в магазин за нужными ингредиентами.

Август похож на осень еще и тем, что день заметно сокращается. С одной стороны в хвост деревни садилось теплое летнее солнце, окрашивая крыши и окна домов янтарным блеском. С другой стороны, прорубая себе дорогу в уже по-ночному холодно-синем небе, медленно карабкалась вверх огромная луна. Папа ехал домой из продуктового магазина и, впечатленный красотой природы, срочно позвонил нам доложить о том, что творится вокруг.

– Идите скорее смотреть на луну! – с придыханием голосил он в трубку. – Я никогда такой большой не видел! Только заберитесь повыше и смотрите в сторону прудов!

Мы с мамой полезли на чердак и уставились в окно, поверх соседских садов.

– А у меня машину недавно забрали на штрафстоянку, – задумчиво произнесла я, любуясь поразительно яркой луной.

– Да ты что?! – воскликнула мама, не отрываясь от окна.

– Да вообще! А я ведь была с ребенком! Но я так просто это не оставила! – успокоила я ее. – Я так разозлилась, что пришла потом домой и написала жалобу на гаишника. В прокуратуру и еще в какую-то службу внутренних проверок. Они очень серьезно отнеслись. Перезвонили и взяли мою жалобу в работу.

– Ну и молодец! – одобрила мама. – А то беспредел!

Когда мы, вдоволь насмотревшись на луну, спустились, папа как раз подъехал и привез нужные ингредиенты по списку. Заодно он купил маленький саженец голубой ели, который сразу же посадил у крыльца.

– Вырастет большая, будем ее зимой наряжать, а летом под ней будет тень, – мечтательно размышлял он, любуясь на елочку.

Мама разбирала пакет с покупками.

– Это что за крысиный хвост? – спросила она и помахала перед папой бледным магазинным корешком хрена.

– Последний был, – объяснил папа свою постыдную добычу.

– От такого количества даже вкуса не останется! – мама надула губы.

Надо сказать, что любому другому человеку, не пытавшему свои вкусовые рецепторы на протяжении долгих лет, вкуса бы, конечно, хватило. Но маме нужен был не просто вкус, она как дракон – жаждет пламени. И если помидоры и чеснок для приготовления этого химического оружия найти было не проблемой, то с хреном иногда случались казусы. Спрос на него, по-видимому, в деревне был невелик, а оттого привозили его очень редко и в очень умеренных количествах. Нам же в умеренных было недостаточно. Нам нужны были почти летальные дозировки!

– Я вспомнила, где можно раздобыть корешки, – заговорщицки подмигнула мне женщина с почившими рецепторами.

Улица наша, совсем небольшая, как аппендикс, является отростком от дороги, закрученным в бублик, который, пройдя мимо десяти домов, опять возвращается к дороге. Те четыре дома, находящиеся по внутреннему кольцу полукруглой улицы, стоят спинами друг к другу, и между ними образуется небольшой дворик. Маленький безлюдный закуток, как кармашек на груди детского комбинезона, в который редко что-то кладут, но если уж кладут, то оно может пролежать там до следующего ребенка, который получит этот комбинезон по наследству. Дворик этот тупиковый, а потому заросший травой, облюбленный практически дикими курами и одинокой соседской козой. И где-то тут, между хозяйственными постройками, козой и стогом сена растет единственный в округе куст хрена.

Я не знаю, откуда там взялся этот хрен. Вообще-то, это сорняк, и он может вырасти практически где угодно, но на маленькой улочке за нашим домом его явно посадил кто-то из местных, потому что рос он там уже лет пятнадцать одной компактной кучкой и не захватывал новые территории, не разрастался в ширину и высоту, не становился гуще, пышнее или увереннее в себе. Он, очевидно, чувствовал себя неуютно, как человек, вынужденно эмигрировавший в другую страну и так и не нашедший в ней свое место.

Мы с мамой нацелились добыть несколько корешков этого прекрасного растения, поэтому, когда стало смеркаться, мы надели капюшоны, шлепки (принципиальная летняя обувь), взяли одну лопату и отправились на дело. Как воры.

Сначала в сумерках мы по ошибке пытались выкопать конский щавель, но потом мама надела очки, и цель сменилась.

– Давай мне! – вызвалась я на тяжелую работу и взяла у мамы лопату.

– Давай! – с готовностью отозвалась мама.

Я засучила рукава, прицелилась штыком в землю рядом с листьями хрена, нажала ногой в носке и шлепке… и абсолютно ничего не произошло. Земля под травой была твердой, как вечные льды Антарктиды.

– Эх ты! – удивленно крякнула я и оперлась всем туловищем на лопату.

Лопата вошла в землю на два сантиметра.

«Хрен вам!» – безмолвно злорадствовал хрен.

Тогда я поставила лопату вертикально и встала на нее сверху шлепками с двух сторон, попрыгала, покачалась, держась за черенок… Могу поклясться, что где-то сзади засмеялись куры.

– Давай-ка лучше я. – Мама навалилась на лопату. Лопата ушла еще на сантиметр.

Мысли о периоде освоении целины в советской истории пришли как-то сами собой. Я представила, как эти великие сильные люди, вспахавшие миллионы гектаров степи, смотрят на нас сверху, как мы в темноте и шлепках где-то за баней не можем вдвоем выкопать один маленький сорняк. Какой позор…

– Давай по очереди, – предложила я.

Мы стали наваливаться на лопату с двух сторон. Ноги в мягких сланцах болели от нажима на острый край штыка. Сорняк сопротивлялся изо всех сил.

– Надо не так! Давай я буду как бы рычагом его поддевать, а ты тяни сверху, – скомандовала мама с образованием инженера.

– Давай! – обрадовалась я, ухватилась за куст… и оторвала хрену листья. Корень остался неподвижно сидеть в земле.

– Да что же это такое! – на кого-то из нас двоих с хреном разозлилась мама и всадила в адреналиновом порыве лопату на невероятные пять сантиметров.

Я вытаращила глаза от испуга и наступавших сумерек – вокруг становилось все темнее, как будто ночь пыталась прикрыть наше унизительное положение. Мама была гораздо опытнее меня в садово-огородных делах или, может быть, чуточку ближе к тем гранитным советским людям, но спустя минут двадцать она победно держала в руках три корешка, точь-в-точь как Илья Муромец голову Идолища Поганого.

– Мам, а может, раз уж мы его-таки раскопали, посадим один кустик у себя в огороде? Будем поливать, он разрастется. Да и выкапывать в огороде легче, там все-таки не целина. – Я пригнулась, пытаясь разглядеть в темноте непобежденную часть куста.

– Хорошая идея, – одобрила мама и спустя еще десять минут выкопала четвертый корешок с жидкими листьями сверху.

Мы победно несли хрен по огороду на вытянутых руках. Выбрали место около беседки под вишней и раскопали глубокую узкую ямку.

– Кого это вы там хороните? – спросил Сашка, когда они с Костей проходили мимо, загоняя на ночь велосипеды. Он остановился на садовой тропинке и смотрел на наши действия с нескрываемой подозрительностью. Если бы я была на его месте, я бы тоже, наверное, стояла там с недоверчивым прищуром: две женщины в темноте с лопатой что-то торжествующе закапывают под вишневым кустом.

– Хрен сажаем, – шепотом ответила я и присыпала землей только что выкопанный по другую сторону забора сорняк.

– А зачем ему крест? – Сашка недоверчиво смерил взглядом ветку, которую мы воткнули в землю.

– Это не крест, а опознавательный знак! Чтобы не забыть, где поливать, и случайно не скосить! – я закатила глаза и пошла за лейкой.

– Вот это мы здорово придумали, – рассуждали мы с мамой, унося лопату на место. – Теперь у нас всегда все будет под рукой. Ну какие же мы умные!

– Лишь бы прижился, – с надеждой протянула я, задрав голову к звездному небу. Ночной деревенский воздух такой свежий и чистый, что хотелось вдохнуть как можно больше и не выдыхать, как будто он был чуточку лечебный. Дышать им было приятно, словно он не просто насыщал легкие кислородом, но еще витаминизировал, ионизировал и очищал их.

– Куда он денется, приживется. Это же сорняк, они в лесу растут, а у нас тут вспаханный рыхлый чернозем! – мама тоже смотрела куда-то вверх и вдаль, в светлое будущее, где у нас есть целая грядка собственного хрена и где она может делать свой любимый соус хоть каждую неделю.

Вокруг было тихо, ни ветерочка, ни звука машины. Под кустами шуршал ежик. Он жил где-то совсем недалеко и по вечерам приходил доедать то, что осталось в кошачьей миске. Иногда, когда они с котами вспоминали о еде одновременно, у них случались разногласия, из которых еж всегда выходил победителем, и тогда коты, выпучив глаза от досады, орали на нас: «Люди добрые, вы посмотрите, что делается!» Во всяком случае, в их растопыренных глазах читалось именно это. Мы с мамой были грязные, уставшие и с мозолями на руках, подаренными черенком от лопаты. Подошва моего правого шлепка в районе мыска навсегда была загнута книзу по форме лопатного штыка. Но мы были довольны и горды собой, и все это не имело значения – ведь чем сложнее выполненная работа, тем приятнее послевкусие…

Следующим вечером папа стриг газон в огороде и напрочь скосил наш многострадальный только что посаженный кустик.

Папа обычно не спорит с порядками, установленными в огороде. «Если там воткнули эту палку, значит так надо», – подумал он и очень аккуратно и основательно окосил вокруг нашего опознавательного знака, оставив голую землю с торчащей из нее палкой в роли креста над маленькой могилкой. Прости, хрен, что наша семья встретилась на твоем жизненном пути. Пусть земля под нашей беседкой будет тебе пухом.

– Какой ты мне там фильм советовала для настроения? – нахмурившись, повернулась в мою сторону мама, когда мы обнаружили вокруг беседки тщательно выкошенную территорию. – «Сын отца»? «Отец народа»? Про Сталина?

К слову, саженец голубой ели, посаженный им накануне, папа тоже скосил. Не думайте, что он избирателен и враждебен именно к хрену.

А еще спустя неделю мне позвонили из службы внутренних проверок или какой другой прокуратуры.

– Мы провели проверки, – сказал мужской голос, – и по результатам выяснили, что ваш автомобиль был эвакуирован, потому что вы припарковались на пешеходном переходе.

– А еще они сказали, что единственное нарушение, которое было выявлено проверкой в тот день, – жаловалась я потом семье, – это то, что сотрудник не привлек меня к ответственности, когда я пыталась предложить ему взятку за возвращение моей машины.

– А как они это выяснили? – поднял глаза от газеты папа.

– Оказывается, в патрульной машине ведется аудиозапись, – возмущенно объяснила я. – Совсем не доверяют людям! Куда катится мир!

Социально-ответственная вставка: не предлагайте взяток, это противозаконно и наказуемо. По крайней мере, там, где ведется запись.

Скажу сразу, что эта история основана на лжи, но это не делает ее плохой. На лжи основано множество замечательных вещей: Дед Мороз, моя четвертая дипломная работа, доллар… К тому же ложь была не моя, а сама история – чистая правда, баба Таня не даст соврать.

Осень за городом имеет свой особый шарм. Она навевает романтические настроения и иногда заставляет совершать сумасбродные поступки. Не зря же именно весной и осенью случаются обострения разных психических расстройств. У нас сильных психических расстройств не наблюдается, зато сумасбродства выше крыши. Но обо всем по порядку.

Осенью у нас празднуется день села, и лучше праздника мы не знаем, ей богу. Это нечто среднее между днем города и юбилеем в очень большой семье. Ждать это событие местные жители начинают с мая, когда заканчивается еще один любимый праздник, но отмечается оно ежегодно в конце сентября, когда наступает бабье лето и люди, напитанные за три месяца летним солнцем, излучают тепло и радость.

Субботним праздничным утром народ собирается на центральной площади перед мемориалом погибшим воинам. В моем детстве в центре этой площади с высокого постамента куда-то в светлое будущее смотрел великий Ленин. Потом, с приходом капитализма, хотя и чуть позже, чем в городах (до деревни все доходит с некоторым опозданием – и мода, и новости, и общественный строй) товарища Ленина решили сдвинуть из центра в сторону краном, привязали за пояс и потянули вверх. Ленин крякнул, вскрикнул, скрипнул и разломился пополам. Ноги вождя революции остались твердо стоять на постаменте, а верхняя часть туловища наконец обрела духовность и вознеслась – иначе говоря, повисла в воздухе.

Позднее товарища, конечно, склеили, но шрам остался. И каждый, кто захочет утвердиться в правдивости этой истории, может прийти на площадь и там за мемориалом, сбоку, лицезреть выкрашенного в серебро вождя с плохо скрываемой линией разлома в материковой части. Краску выбрали настолько блестящую, что в солнечный день она буквально несет угрозу зрению. Постамент ему тоже урезали в высоту, и теперь Ленин стоит пониже – поближе к народу, так сказать. Но в наш народ очень глубоко вбиты сваи советского прошлого, и это прошлое не выскоблить оттуда ничем, даже кипяченой кока-колой. И в результате непреднамеренного осквернения памятника главному большевику в истории страны сохранившийся в деревенских людях тлеющий пиетет перед вождем вырвался наружу, будто газики из растрясенной бутылки. Отныне у постамента всегда лежат большие яркие искусственные венки как извинения и одновременно дань памяти вечно живому, разломленному пополам, хотя и не сломленному в душе стремлению к социализму.

На другой стороне площади, четко напротив Ленина, установлена боевая техника – словно держит вождя революции на мушке, на всякий случай. Мы русские, знаете ли, очень противоречивые натуры.

Автор, хоть и не заставший эпохи строительства коммунизма, все же имеет внутри себя глубокое уважение к родной истории, неотъемлемо включающее уважение к вождям большевизма, – наверное, это зашито в нашем ДНК. Таким образом, юмор автора затрагивает лишь саму конкретную ситуацию и не имеет цели оскорбить ни культового государственного деятеля, ни народ, следовавший за ним и его идеями – тоже надломленный, но не поверженный.

В общем, праздник начинается тут – между самоходной артиллерийской установкой, мемориалом и Лениным. Весь периметр небольшой по городским меркам площади уставляется столами с домашними угощениями, похлебками, пирогами, наливками, самодельным вином и наконец венчается самогоном разных видов и вкусовых свойств. Рядом жарят шашлык, и все присутствующие равномерно маринуются в смеси ароматов мяса, алкоголя и дыма. Столы ломятся от тяжести и возложенной на них ответственности подарить гостям незабываемые впечатления о нашем гостеприимстве. Люди толпятся вокруг плотной группой и рьяно пробуют все находящееся в жидком агрегатном состоянии, играя в русскую рулетку с центральной нервной системой. Над площадью, в плотном облаке исходящего амбре, пролетающие в теплые края птицы получают ожог дыхательных путей, но возвращаются, не в силах сопротивляться заразительному всепоглощающему веселью. Внизу, между ног собравшихся, бодрым шагом блуждают радостные деревенские собаки, которым то и дело перепадает упавший пирожок или кусок нестерпимо вкусного шашлыка.

Напротив, через дорогу от эпицентра чревоугодия, перед сельским клубом выступают разномастные творческие коллективы из местных: дети, пенсионеры, работники культуры. Заводная живая музыка пробирается внутрь только что вырвавшихся из сетей несварения зрителей, путается там внутри и, не найдя выхода, собирается в районе одной ноги, заставляя людей притопывать в такт выступающим. Рядом в парке вокруг деревянной церкви устанавливаются всевозможные детские аттракционы, приправляющие праздник визгами и смехом.

Если вы напряжетесь и представите себе, как масштабно в деревне играют свадьбы, то вам будет легко представить и день села – как пятнадцать свадеб одновременно, а в конце обязательно танцы и салют. Праздник начинается в девять утра и заканчивается завтра, а потом еще несколько дней все ходят нарядные, сытые и веселые. Если вас затянуло в этот круговорот всеобщей радости, не пытайтесь плыть против течения, просто доверьтесь потоку.

Вот именно в такой прекрасный осенний день и произошла эта история.

Кроме уже сказанного, требуется сделать еще одно пояснение – теперь относительно главного участника и виновника описанных далее событий. Дед Степан – большой выдумщик и весельчак, никогда не знаешь, правду он говорит или фантазирует на ходу. Свои все уже привыкли настолько, что на всякий случай не верят абсолютно ничему из сказанного дедом, если только он эмоционально не добавит: «Да пропасть мне пропадом на этом месте!» А чужие – неопытные, без иммунитета, часто принимают все за чистую монету – уши подставляют, а дед всегда рад неопытным и доверчивым ушам.

Теперь, когда все прелюдии закончены, можно перейти к самому изложению.

Накануне одного из таких праздников на стене прихожей, принадлежащей деду Степану и бабе Тане, зазвонил домашний телефон. Вдали от города до сих пор частенько звонят по-домашнему, обсудить новости и отметиться, что все живы-здоровы. В тот день по ту сторону телефонных проводов баба Таня обнаружила знакомый из далекого прошлого голос – звонила подруга молодости Галя, с которой ее связывала учеба в Ивановском институте и крепкая, несмотря на редкое общение, дружба.

– Будем завтра проездом в ваших краях, заедем на денек погостить, – предупредила Галина.

– Так вы ж в аккурат на день села попадете! Будем ждать! – радостно отрапортовала хозяйка внутрь телефонной трубки.

Повесив трубку на место, баба Таня до краев наполнилась воспоминаниями и сразу начала воодушевлено убирать дом и готовить дорогим гостям угощения. Когда баба Таня хлопочет по хозяйству, она делает все настолько основательно, что, если б это было ей под силу, она бы сместила полюса земли, дабы протереть под ними пыль. Дом в такие моменты превращается в белый холст, которому суждено стать произведением искусства, а баба Таня превращается в многорукого индуистского бога Шиву, который, да будет вам известно, ответственен за создание, защиту и преобразование Вселенной. Словом, ровно за то, что проворачивала со своим локальным мирозданием баба Таня во время каждой генеральной уборки.

Дед Степан, знакомый с тем, что предстояло пережить Вселенной, дабы не мешать мастеру ТВОРИТЬ, сам себя сослал готовить к завтрашнему дню баню. Русское гостеприимство испокон веков, как в сказках, включает три ритуальных действа:

1) накормить;

2) напоить;

3) в баню отправить.

На следующий день утром хозяева встретили двоих – Галину и ее мужа Анатолия. Галина после учебы получила распределение в городок на берегу Северной Двины, где вышла замуж за уроженца тех мест, обзавелась не менее многолюдной семьей, чем у бабы Тани, и счастливо жила последние сорок лет.

– Поедите с дороги или сначала на праздник сходим? – спросила нарядная и кудрявая от бигудей баба Таня.

– Что же мы, есть, что ли, приехали! Айда на праздник, а потом вернемся и пообедаем, – ответила не менее нарядная баба Галя. Анатолий хотел вставить слово, но засмущался и не успел.

Туристическая экскурсия началась рядом с Лениным, где неподготовленный и голодный с дороги Анатолий чуть не захлебнулся слюной от одного только запаха, которым насквозь пропиталась площадь, а потом остановил сердце стопкой шестидесятиградусного самогона и вновь его запустил второй такой же стопкой. Затем группа в составе четырех в меру пожилых людей направилась к сцене, где, пританцовывая, гостей познакомили со всеми в радиусе пятнадцати метров. Экскурсионная программа завершилась шашлыками под народные песни, талантливо исполненные со сцены хором местных жителей (песни, а не шашлыки, хотя и шашлыки были также талантливо исполнены местными жителями).

Во второй половине дня, когда туристический минимум был выполнен, угулянных вусмерть и полуобморочных от сытости и впечатлений гостей отпаивали дома чаем с пирогами. Баба Таня показывала фотографии детей и внуков, Галина не отставала и, за неимением с собой фотоальбома, описывала своих родных с применением эпитетов и жестов.

– А у внука Мишки кудри светлые, вот таки пышны! – изобразила она объем кудрей на Мишкиной голове руками. – Красавец растет! Все невесты наши будут! – с горящими глазами описала она будущее пока еще трехлетнего жениха.

– А у нас внучка медаль завоевала на соревнованиях по брык-дансу! – достала козыри баба Таня.

– Молодец какая! А наша поступила в институт на… дай бог памяти… тОргОтолога! Сама! – выпалила баба Галя.

– Это кто еще такой?

– А шут его знает! Точно знаю, что не врач! Наверное, с торговлей связано! – махнула рукой баба Галя.

– А, ну это хорошо! Торгаши всегда нужны! – резюмировала собеседница.

Они сидели и рассказывали друг другу всю свою жизнь, а попутно еще жизнь родственников и иногда даже соседей. Дед Степан в это время водил Анатолия по своим владениям.

– Вот тут я в прошлом году забор новый поставил, видишь? – Он потряс рукой железную ганку, демонстрируя прочность конструкции.

– Вижу, – кивнул Анатолий и из уважения тоже потряс ганку.

– Здесь у нас загон для цыплят. Сеткой сверху приходится накрывать, а то крупные птицы утаскивают, понимаешь? – пожаловался хозяин гостю.

– Понимаю.

– У вас там как на севере, цыплят держат? – дед с подозрительным прищуром заглянул Анатолию в глаза.

– А как же! – крякнул тот, и мужчины молча проследовали далее, к следующей экспозиции.

– А вот тут я место для отдыха сделал: кресло и гамак. Хочешь полежать? – дед Степан настойчиво предлагал свое гнездышко всем, кто оказывался в зоне видимости.

– Нет, спасибо, – смущенно ответил Анатолий. – Как-нибудь в другой раз.

Хозяин разочарованно хмыкнул.

Во время всей этой экскурсионной программы дед периодически отлучался подложить в баню дрова и наконец объявил, что баня готова. Деревенская банька деда Степана была небольшой, с низким потолком и с одной помывочной комнатой. Котел стоял тут же и ввиду тесноты периодически обжигал желающих помыться. Рядом с ним располагалась небольшая полка, на которую можно было забраться, чтобы подышать паром, погреться и попариться веником.

– Ну пошли, Галюня, напаримся с тобой, – пригласила баб Таня. – У нас и венички дубовые новые, как раз Степушка нарезал и насушил давеча.

Они собрали чистое белье, взяли под мышку полотенца и хлопнули входной дверью, утопая в разговорах. За окном разговоры слились в общий букет звуков и смеха. Мужчины остались сидеть за столом, беседовали и ели большой открытый вишневый пирог из сыпучего песочного теста цвета верблюжьей шерсти.

– Сейчас чай допьем, да и иди уж, – вдруг протянул Дед Степан так спокойно, как будто бы между делом.

– Куда идти? – не понял Анатолий.

– Ну как куда, в баню. – Дед отрезал себе еще один кусок пирога, не глядя на собеседника.

– Так они только ушли. Уж вернутся, и мы пойдем. – Анатолий все еще чувствовал себя немного смущенно в гостях и потому тоже не смотрел в глаза хозяину, а вместо этого следил за перемещением куска пирога.

– Так уважить надо бы, – не унимался дед. Теперь он смотрел гостю прямо в глаза, чтобы передать серьезность сказанного.

– Кого? – гостю все никак не удавалось уловить суть разговора.

– Ну как кого! Обычай у нас такой, мордовский! – дед откусил большой кусок крошащегося десерта и поднял указательный палец, что должно было означать «сейчас прожую и договорю». – Хозяйка должна гостя намыть в бане, напарить. В знак уважения к хозяевам дома!

– Как это «намыть»? Что, прям голышом? – опешил Анатолий.

– Ну это уж ты как знаешь, у нас принято без! Считается, что хозяйка с гостя все болезни и невзгоды смывает. Татьяна, конечно, ничего не скажет, но, если не придешь, обидится.

Дед Степан запихнул в рот остатки пирога, отряхнул руки и довольный откинулся на спинку стула. Анатолий задумчиво сдвинул брови. Почему его никто не предупредил заранее о таком откровенном обычае? Да как же это… В бане мыться с женщиной! Да еще и не со своей! С другой стороны, и обидеть гостеприимных хозяев, дружба с которыми дорога его жене, ему совсем не хотелось. Придется идти. Ну, в конце концов, раз обычай – значит не его первого будут мыть, для них это обычное дело.

– Я найду тебе полотенце, погоди. – Дед встал из-за стола и ушел в комнату. Слышно было, как он открыл дверцу шкафа. Через пару минут он вернулся в кухню с полотенцем и войлочной шапкой для парной.

Анатолий послушно взял принесенное и тоже встал из-за стола. Задумчиво вышел из дома, полотенце под мышкой, шапка банщика на голове, сигарета для смелости в зубах. Покурил на крыльце. Подумал. Подошел к двери бани.

Нет, еще покурил. Еще немного собрался с духом. Сделал еще кружок вокруг бани в раздумьях, нерешительности и шапке из войлока, заглянул в маленькое окошко, но ничего не увидел – оно запотело. Тут из входной двери высунулся дед и крикнул:

– Иди, иди! А то пар остынет! Только тебя и ждут, не выходят!

Анатолий дернул дверную ручку… Не успел сунуть внутрь голову, как тут же получил от женщин железным ковшиком за наглость. Прямо по шапке из войлока. Даже пара банного вдохнуть не успел и глаза открыть. Баб Таня хоть и не молодая была, а реакция хорошая сохранилась, и удар еще крепкий. Гость по-быстренькому захлопнул дверь и потрусил обратно домой.

Баба Таня с баб Галей вернулись из бани румяные и довольные. Посидели все вместе еще некоторое время, поговорили. Анатолий посидел отчего-то красный и молчаливый. Ближе к ночи почти бездыханные и туго набитые угощениями тела гостей были загружены в машину и отправлены восвояси.

– А чего он к нам в баню-то пошел, Степа? Вы еще, что ли, накатили, пока одни сидели? – поинтересовалась баба Таня, когда гости уехали.

– Да ну, мы чай пили. Да поди знай его! Я ему говорю – не поймет моя, а он вот свое заладил: дескать обычай у них такой на севере – хозяйка должна гостя намыть. Чудной он, Танечка!

Мужчины и дети очень похожи. Дети приносят домой палки, собирают камни, хранят разноцветные фантики и восторженно рассматривают мертвых мух на подоконнике. Мужчины, в свою очередь, приносят домой различные железяки, заботливо собирают всякие винтики и гаечки в коробочку, хранят разные проволочки и остатки изоленты и восторженно рассматривают наборы отверток и гаечных ключей в чужом гараже.

Вот примерно так абстрактно мы философствовали осенью перед папиным днем рождения.

Папа наш – Иван Сергеевич – человек большой во всех смыслах: мыслями и целями устремлен в горизонт, а головой в небо (рост у него почти два метра). Если нас засасывает и перемешивает в каком-нибудь круговороте людей, например на день села или майский парад, мы никогда не теряемся в толпе, потому что папина голова всегда возвышается над лесом других голов, как одинокий темно-русый маяк с седыми висками. Еще раньше у папы были усы, но потом он на спор их сбрил, так что из особых примет остался только рост.

У папы был юбилей, шестьдесят лет! Что ни говори, а практически треть жизни! Поэтому поздравить папу нам хотелось как-то особенно, чтобы это ему запомнилось.

Вообще-то, в деревне принято печатать информацию о важных событиях в районной газете. С одной стороны в черно-белых цветах и черной рамке печатают соболезнования семьям умерших, а с другой стороны этого же листа уже в цвете – в розовой рамочке с цветами – поздравляют именинников красивыми и торжественными стихами. Обычно такие поздравления на весь район заказывают родственники, и тогда подпись гласит: от жены, детей и внуков. Иногда соседи присоединяются. А если человек уважаемый, то его еще могут поздравить коллеги или благодарные ученики. Причем самым шиком считается, если все твои поздравители не стали подписываться под одной поэмой, а заказали отдельные стихи в отдельных рамочках. Бывает, что вся газетная полоса заполнена поздравлениями одному и тому же человеку и даже негде вставить сканворд. Сразу видно, что люди вложились. Если еще и фото именинника приложат – то вообще фурор! Но папа сказал, что если мы когда-нибудь сделаем с ним такое, то можно будет сразу же печатать и черно-белое объявление на другой стороне, потому что он в тот же миг добровольно провалится сквозь землю.

Так что этот вариант пришлось отбросить сразу и сосредоточиться на выборе подарка, так сказать, из плоти и крови.

Из того немногого, что мы знали о папе, в жизни он любит не так уж и много вещей: колбасу из конины (казы), гитару, Высоцкого, собирать грибы и рыбалку. Причем последнее из списка сначала подавало самые большие надежды в теме выбора подарка.

Кроме того, что Иван Сергеевич периодически медитировал, разматывая и сматывая удочки, пах рыбой и топил в водоемах нашего района импортные телефоны, о его увлечении рыбалкой нам говорили еще регулярно раздававшиеся из недр папы реплики по типу «какая хорошая баночка, не выкидывайте, пригодится для крючков» или «одолжи-ка мне свой лак для ногтей, мне надо подкрасить поплавок».

Папа наш воспитан советским прошлым, когда до разнообразия китайских товаров было еще целых три десятилетия дефицита и граждане ценили жестяные баночки от кофе с надписью «Пеле» и сами варили клейстер. Разнообразия рыболовных магазинов тогда не было, как и такого ассортимента в них. Это в наше время вы можете пойти в специальный магазин и купить абсолютно все – от поплавков и грузил до мотыля и даже опарыша. Если, конечно, вы интересуетесь опарышами. А в папиной молодости грузила делали сами из капель свинца, поплавки из гусиных перьев или пробок от вина, а мотыля вообще папа всю жизнь намывал в пруду, а потом хранил на полке в холодильнике рядом с сыром. Возможно, вы не знаете, что такое «мотыль», и поэтому читаете эти строчки совершенно спокойно, поедая бутерброд. Ну так я вам расскажу, чтобы вы ели неспокойно! Мотыль – это дети комаров, такие маленькие живые и крайне активные ярко-бордовые червячки, которых члены нашей семьи практически каждый день видели в своем холодильнике. Мы, люди из семьи рыбаков, знаете ли, быстро перестаем быть привередливыми. Примерно, на третьем году жизни.

Так папа, будучи рыболовом до кончиков усов (пока они у него были), и нам успешно привил эти правила. Мы никогда не выбрасываем никакие бутылечки и коробки́, ведь в них можно хранить мормышки или блесны. Баночки от крема можно использовать под опарышей, если проделать воздуховодные дырочки в крышке. В маленьких пластиковых контейнерах от соевого соуса, оставшиеся после доставки на дом японской еды, удобно размешивать манку для наживки. На самом деле практически любые штукенции могут быть чрезвычайно нужными. Даже старая бабушкина помада из Латвии с удовольствием вмешивается в тесто на карася, потому что придает этому самому тесту привлекательный цвет и запах. О, могли ли вы знать, люди не из семьи рыболовов, что караси обладают тонким, схожим с бабушкиным, вкусом на косметику? Короче говоря, судя по количеству рыболовных снастей в нашем доме и всего, что мы храним в надежде как-нибудь приспособить для рыбалки, мы должны одеваться исключительно в мех пушной форели и коллективно страдать избытком фосфора и омеги-3.

Казалось бы, зная о такой страсти Ивана Сергеевича, придумать подарок было проще пареной репы – просто заглянув в рыболовный магазин. Но! В жизни все всегда наоборот. Это малознакомым людям очень легко дарить подарки – покупаешь вазу или чай в красивой упаковке, и человек счастлив. Счастлив оттого, что ты вообще вспомнил и его поздравил. На то, что ты еще и угадаешь с подарком, он даже и не рассчитывал, планка была низкой. А ты попробуй близкому человеку подарить вазу – ну понятно все с тобой, ты даже и не старался! И передарить он ее никому не может, потому что ты же придешь потом, спросишь, где твоя ваза. Или ты знаешь, к примеру, что у человека есть хобби – вышивание там или какое другое рисование. Ни в коем случае не вздумай ничего ему покупать на эту тему, ты все равно купишь совершенно не то! Да, он любит рисовать картины, но, оказывается, он рисует пастелью, а ты масляные краски купил и бумагу для акварели! И получается, что ты хотел как лучше, а человек думает, что ты дурак. Опять ерунда какая-то. Опираясь на такую логику, мы точно знали, что все нужное для встречи с рыбой папа уже давно купил себе сам, а ненужное мы можем купить ему и просто так, без повода, от души, не тратя на это папин юбилей.

Получалось, что, хоть мы и знали папу уже довольно продолжительное время и даже несколько ориентировались в кругу его интересов, это нам совсем не помогало.

Человек уже шестьдесят лет подарки получает, у него уже все есть, а некоторое – и в нескольких экземплярах. Например, на прошлый день рождения наши любимые пензенские родственники привезли папе две большие керамические фигуры для украшения и оживления территории. Обе фигуры были размером с десятилетку, но со взглядом и фигурой пенсионеров.

Одну – фигуру голого старичка, прикрывающегося тазиком, – мы поставили в предбанник, чтобы украсить и оживить интерьер деревенской бани, которую, к слову, уже украшала репродукция Бориса Кустодиева «Русская Венера», подаренная папе еще на какой-то день рождения. Вторую фигуру – Доцента из «Джентльменов удачи», показывающего пальцами «козу рогатую», – мы приветственно уместили на крыльце, за колонной. Так, что заранее его было не видно, пока не подойдешь достаточно близко для инфаркта. Как-то так в дополнение к крыльцу оживились и все, кто через него ходил.

Доцент был выполнен очень натурально. Единственное, чего ему не хватало, чтобы сойти за оригинал, – это роста. Но он, вероятно, не был предназначен для круглогодичного использования в условиях улицы, потому что после нашей нижегородской зимы довольно пугающе облупился от краски, и стал выглядеть так, как будто планировал строить карьеру в ужастиках про оживших кукол.

Свои все, конечно, уже привыкли за год. Ну почти привыкли. Обмороков и вскриков стало мало, только по забывчивости. Собака обходила Доцента кругом с пятиметровым радиусом. А непрошеные гости почти совсем пропали. Поэтому мы переставили Доцента за тую перед крыльцом. Когда заходишь, его теперь не заметно, только когда идешь обратно. С этой поры люди стали ловить сердечные приступы на выходе из дома.

Мы смеялись над пугливыми гостями до того злополучного дня, когда мне не спалось и я решила посмотреть триллер, который зачем-то оказался ужасами. А потом я вспомнила, что не загнала на ночь велосипед, а ночью обещали дождь. Как вы понимаете, все в тот вечер сложилось неудачно.

Совершенно забыв о наличии нашего родного Доцента, бодрым шагом, чтобы чудовища из ужастика не почуяли страх взрослой тридцатилетней женщины, я вышла за дверь, спустилась по лестнице и подошла к велосипеду, стоявшему около большой яблони. На улице было уже темно, но не зря же я делала лазерную коррекцию зрения, поэтому боковым взглядом в лунном свете я не могла не заметить, что сзади стоит какой-то кошмарный белый изуродованный карлик и показывает на меня пальцем.

Тогда я в панике решила совершить какой-то неизвестный даже моему мозгу маневр. Зацепилась волосами за яблоневые ветки и запуталась намертво. Спереди карлик, сзади держат за волосы, внутри я была уже в коме. В результате на крики вышла мама, включила свет на крыльце и сказала, чтобы я прекратила ломать дерево.

А Доцент в итоге раскололся. В смысле, не на допросе, а пополам. То ли сам, доведенный до ручки нашими непредсказуемыми погодными условиями, то ли помог кто-то неравнодушный к пугающим карликам – история умалчивает. Тут автор, пользуясь случаем, делает два заявления: 1) автор к этому не причастен; 2) вы ничего не докажете.

Да, папа получал в подарок уже все, что можно, даже керамических мужчин. Наметился тупик.

Мы долго думали, совещались между собой и с интернетом, отмели все стандартное и наконец придумали подарить папе массажное кресло одной известной марки с японским названием. Не полноценное, в которое люди засовывают деньги в торговых центрах и под которое пришлось бы выделить целую маленькую комнату, а компактное – складное сиденье со спинкой. Из плюсов – такое легко переносить с места на место, можно установить в машине или на диван. Из минусов – функция массажа не всего папы, а примерно пятидесяти процентов.

Кресло было красивое, из кожи молодого, еще бежевого, дерматина – прямо в цвет нового ремонта и папиного любимого джемпера. И у папы очень удачно как раз болела спина последние несколько лет, так что подарок должен был попасть в десяточку. Коробка тоже была большая и добротная – сразу видно, что подарок достойный, передаривать не придется. Даже упаковывать не стали, а сами нарядились и отправились в деревню на праздник.

Такой солидный юбилей не комильфо отмечать в беседке, а посему праздник проходил в маленьком местном ресторане, символично расположенном в здании пенсионного фонда. Ресторан в деревне – это вам не городское пафосное местечко, куда можно зайти на бизнес-ланч или привести девушку выпить чашечку «кофЭ». Во-первых, зайти в деревенский ресторан просто так, без предупреждения, конечно же, нельзя, потому что большую часть времени он закрыт. Открывают его только под мероприятия, на заказ. Во-вторых, ресторан тут единственный и оттого специализирующийся на всем – от свадеб и юбилеев до встреч одноклассников и поминок.

Гостей было много, но по счастливой случайности все они были папиными родственниками. Столы ломились от угощений, а ушные перепонки лопались от музыки. Мы много ели, пили и танцевали, радуясь тому, что шестьдесят папиных лет собрали нас всех вместе. Вручение подарков от своих решено было отложить до дома.

– Это, – объявили мы с сестрой вечером, – тебе от нас. В магазине сказали, что после такого массажа ощущения будут, как будто заново родился. Массажируйся на здоровье и живи еще лет шестьдесят пять!

– Вот это подарок! Вот это угадали! – похвалил папа громко и радостно.

И всем своим видом показал, что теперь он очень счастлив, – как будто с детства о таком мечтал. Как будто у него радикулит с детства. В первый же день отмассажировался до боли в почках, словно его в честь дня рождения в подарок от нас сами японцы поколотили деревянными палками.

– Хорошее кресло, – одобрительно оценил Иван Сергеевич агрегат. – Завтра почки пройдут, я продолжу.

Мы на всякий случай тоже всей семьей по очереди помассажировались японцами – у кого ребра, у кого копчик болеть начали. Хорошо! Сразу видно, японское качество – хоть сейчас иди в полицию побои снимать!

Когда день рождения закончился, праздник японского массажа только начался. Родители в огороде поработают – и на кресло. Дома уберутся – и на кресло. Давление высокое – тоже сюда: вероятно, и не поможет, но хотя бы попытается. Шанс-то креслу всегда можно дать. Всех гостей в первую очередь на кресло сажают, японцами побьют, а уж потом можно и к столу вести.

Через месяц в нашей городской квартире раздался телефонный звонок. Звонила мама, и начала она как обычно:

– Как дела у вас?

И для притупления нашей бдительности добавила:

– Хотите соленых огурчиков вам отправлю?

А затем как бы между делом вставила:

– А помните вы отцу кресло массажное дарили? А гарантия есть на это ваше чудо техники?

– А что-то случилось? – спросила я, как будто бы тоже мне совсем не интересно, а просто из вежливости. Главное, не спугнуть.

– Да что-то работать перестало ни с того ни с сего. Работало-работало, а тут вдруг все.

Кресло, конечно, было фирменное, с сертификатом и родословной, и, соответственно, имело гарантию. Только для этого его надо было у родителей из деревни забрать и в город отвезти, в сервисный центр. Дождались выходных и поехали.

Зашли в дом, а у них там чуть ли не похороны. Кресло лежало на столе посередине комнаты. Не дышало. Папа сидел в печали рядом на табурете, в позе роденовского мыслителя.

– Японское качество уже не то! – констатировал Иван Сергеевич. А сам весь в волнениях и нервах, а на лице душераздирающая смесь скорби и гнева. – Меньше месяца проработало ведь! Это что за ширпотреб! И ведь недешевое наверняка! Да если бы в советское время кто-то такую ерунду продавал, его бы сначала расстреляли, а потом отправили лес валить!

Как-то сама собой вспомнилась прочитанная когда-то в детстве история о том, как на семидесятилетие Сталина ему надарили так много подарков, что их список публиковался в газетах с декабря 1949-го по март 1953-го. Интересно, сколько дарителей в итоге расстреляли и потом отправили валить лес? Как же важно иногда угадать с подарком!

Сделали и мы серьезные лица в поддержку папы, стали ходить вокруг кресла кругами, по очереди настойчиво щупать экокожу в надежде нащупать пульс. То к розетке подключим, то отключим. То кнопки разные нажмем по порядку, то все сразу, то трясем. То кресло, то Ивана Сергеевича, чтобы не терял сознание от возмущения. Кресло принципиально не подавало признаков жизни и продолжало притворяться мертвым. Ничего не поделать, пришлось его грузить в машину и везти обратно в город – сдавать в сервисный центр японского ширпотреба.

Никто не пожелал оставить это просто так, поэтому ругаться с японцами мы поехали в своем максимальном количестве. В едином порыве, как на тимбилдинг. Каждый желал высказать в глаза представителям бренда все, что мы думали о качестве их товаров. И еще, если уж начистоту, мы рассчитывали задавить их числом и коллективным возмущением, которому не было предела.

– Заберите, – с порога заявили мы, – пожалуйста, ваш отвратительный товар. Мы не за это платили!

– Дети мне на день рождения подарили, а вы мне воспоминания от праздника испортили! – обиженно сказал папа. – И как вам только не стыдно такое продавать за деньги!

– Извините, – вежливо ответили работники сервиса, как будто чувствовали, что мы жаждем устроить новую русско-японскую войну. – Мы обязательно все исправим или заменим на новое. Честное слово, у нас такой случай первый раз!

– Не надо нам от вас ничего, – пробубнили мы обиженно и гордо. – Когда приезжать?

Вышли из сервиса, сели в машину, ехали домой молча. Каждый думал о чем-то своем.

– А как сломалось-то? – решила я прервать молчание и уточнить обстоятельства трагедии.

– Так папа лег на него, – как ни в чем не бывало ответила мама, – хотел массаж лежа (а кто не хочет – прим. автора). Кто же знал, что слова «ВАЖНО: не использовать горизонтально!» в инструкции – это они серьезно…

Действительно. Предупреждать же надо! Наделают ширпотреб, а мы страдай.

Через неделю отремонтированное кресло домой забрали. Пока работает, но мы как-нибудь еще раз попробуем массаж лежа – не родилась еще такая инструкция, которая русскому человеку указывать будет!

Папа говорит, что если у вас в крови повышен сахар, то нужно есть дрожжи: тогда сахар превратится в брагу и ваша проблема станет вашим решением. Еще папа говорит, что собаки бегают за машинами, потому что в них вселились души умерших сотрудников дорожной автоинспекции – в народе «гаишников». Как вы понимаете, не всему, что говорит папа, следует верить.

Но эта история не про папу, а про деда и законы физики. А еще про то, что, когда кажется, что все идет не по плану, нужно просто довериться судьбе – и кто знает, может, все сложится даже удачнее, чем в ваших самых смелых мечтах.

В деревне, скажу я вам, жить очень весело круглый год, хотя летом чуточку веселее. В деревне всегда есть чем заняться. Весной – рассаду на подоконнике выращивать, потом картошку сажать. Летом – сорняки полоть, огород поливать, траву косить. Осенью – урожай собирать, кабачки знакомым насильно втюхивать, грибы из леса ведрами носить, заготовки на зиму делать. Зимой эти самые заготовки надо есть, потому что «я для кого это все готовила!», баню топить и снег чистить. И это самый минимум! А если вы, к примеру, отчаянные и жаждущие приключений люди, то можно еще завести скотину – кур там или какую-нибудь корову. Или на крайний случай гусей, если вы еще к тому же люди бесстрашные и любите для разнообразия в качестве легкой физической активности подраться до первой крови погожим летним деньком.

Автор считает своим долгом сделать небольшую вставку, дабы пояснить насквозь городским читателям, почему гуси им выделены в отдельную, самую скотскую скотину со скотстким характером.

Однажды я, будучи уже взрослой тридцатилетней женщиной, каталась на своем розовом велосипеде по деревне, чтобы умные часы зачли мне это приятное времяпрепровождение в качестве какой-никакой физкультуры, и в узком проходе между старенькими многоквартирными двухэтажками напоролась на двух гусей. Должна вас предупредить, что в сельской местности почти все животные гуляют сами по себе и встретить, например, собаку без хозяина, важно бегущую по своим делам, – совершенно обычное дело. Так что я была морально подготовлена к тому, что за мной какое-то время будут бежать, лаять и пытаться укусить за пятку, пока не надоест. Я даже научилась крутить педали одной ногой, а вторую – с «собачьей» стороны – задирать к рулю, чтобы сохранить свои пятки в целости и сохранности. Но гуси… Гуси – это вам не собаки (хотя, они те еще собаки!).

Если вы когда-нибудь гуляли по городскому промышленному кварталу глубокой ночью в одиночестве, неся скрипку под мышкой и отчаянно светя золотыми украшениями и такими же золотыми зубами во все стороны, когда на встречу приветственно вышли три молодых человека с арматурой и сломанными носами – то отдаленно вы можете понять, что чувствует человек, встретившись с гусями один на один в узком переулке.

Я не то чтобы катилась очень быстро, но и не очень-то медленно. В принципе, я, наверное, могла бы напугать своим уверенным приближением собаку среднего размера, задрав для безопасности ноги к рулю. Но у гусей отсутствует чувство самосохранения. В отличие от меня. Белый гусак со взглядом и фигурой Конора Макгрегора явно считал этот переулок своей территорией, поэтому, стоило мне показаться из-за угла, уверенно и проворно направился в мою сторону, что-то крича на своем бандитском и грозно маша крыльями, сложенными в кулак. Не стану описывать весь унизительный для меня процесс встречи, скажу лишь, что я улепетывала из этого проулка на всех парах после первого же раунда, добровольно отдав победу мужчине в белых перьях. А ведь я сражалась велосипедом!

Но вернемся к повествованию.

Осень окончательно взяла деревню в окружение и теперь блекло золотилась пожухлой травой и стогами сена, укрытыми от дождя брезентом. Деревня в ответ чернела убранными пашнями-огородами, щетинилась голыми деревьями и шипела отоплением и скороварками. Коричневые, желтые и бежевые краски природы сильно контрастировали с выкрашенными в синие, зеленые, голубые и красные цвета заборами и крышами домов. Все вместе выглядело так, как будто художник вытирал руки о серо-коричневый фартук и оставил яркие, небрежные, абсолютно не сочетающиеся между собой пятна краски. Мы давно вернулись в город и со всех сил влились в рабочий и детсадовский процесс, но продолжали приезжать к родителям на выходные и сливаться с местным пейзажем. Вели мы себя тут соответствующе, как будто мы Городские и мы Деревенские – это совершенно разные люди, и сами из себя могли бы повыбивать всю городскую блажь.

Много лет назад папа рассадил вокруг забора штук пятнадцать саженцев конского каштана, и каждой осенью весь периметр вокруг нашего деревенского участка в пятнадцать соток был густо усеян глянцевыми орехами, которые мы зачем-то из года в год на автомате набивали в карманы курток. Наверное, по старой памяти из детства.

На улице уже было довольно холодно для прогулок, поэтому большую часть времени из своих загородных выходных мы проводили то у родителей, то у бабы Тани дома – пили много горячего чая с пирогами, грелись у камина и подозрительно сыпались глянцевыми каштанами из карманов.

Баба Таня и дед Степан всю жизнь держат кур и уток, а еще обрабатывают большой (и очень ухоженный!) огород. Такое чувство, что раньше людей отливали из какого-то сплава. Вероятно, что-то с вольфрамом или титаном. Иначе я не знаю, как объяснить тот факт, что после ухода за всем этим большим разнородным хозяйством, у бабы Тани еще остаются силы и желание выращивать ковры цветочных клумб, солить самую вкусную красную рыбу в моей жизни, заботливо выискивая пинцетом косточки, и внимательно перебирать полевую клубнику от травяных макушек. Наша мама, например, всегда варит клубничное варенье прямо с травой, а вишневое с косточками, и мы счастливы, потому что правило нашего дома гласит: «Не хочешь варенье с косточками – значит не так уж сильно вообще хочешь варенье».

Каждую осень баба Таня собирает и консервирует все, что можно закрутить на зиму в банки – ягоды, яблоки, груши, огурцы с помидорами, грибы и прочее природно-огородное богатство. От одной мысли о ее кабачковой икре с чесночком разум мутнеет, и я плыву в тумане чертогов разума, добросовестно хранящих для меня этот божественный вкус. О нет, она не просто готовит! Она закатывает под металлические крышки частичку любви и заботы, чтобы потом холодной зимой прислать нам в город бережно обмотанную районной газетой баночку сладкого и ароматного лета, на округлом боку которой наклеена маленькая квадратная бумажка с пометкой от руки «2025 год».

И каждую осень дед Степан караулит момент, когда у нее закончатся банки или место в погребе. Это значит, что на все, не успевшее попасть в консервацию, теперь официально дано разрешение использовать в брагу. Вообще дед Степан не прочь выпить по хорошему случаю, а баба Таня «прочь», чтобы он выпивал лишний хороший случай. Но против домашней браги сильно не возражает – там градус-то слабый получался обычно, компромиссный.

Ровно так, не нарушая устоявшийся порядок, происходили события и этой осенью. Дед собрал невостребованные остатки урожая, сложил в большущую металлическую флягу, потыкал торцом скалки, чтобы содержимое дало сок, засыпал сахара с дрожжами по рецепту, добавил воды и поставил подходить, как полагается в соответствии с многовековыми традициями кустарных виноделов – с резиновой перчаткой сверху. Осень двигалась, брага зрела, перчаткой деду приветливо махала, мол, скоро-скоро.

И вот когда брага была уже готова, баба Таня решила затеять генеральную уборку. Флягу с брагой она выставила в сени, чтобы не мешала пылесосить и мыть полы, да и забыла занести обратно. Неожиданно ночью ударили первые морозы (а морозы всегда приходят неожиданно, спросите любого опытного коммунальщика), брага в сенях и замерзла.

На следующий день после обеда в гости на очередные выходные приехали мы. Опрометчиво привезли с собой безвкусно резиновые готовые закуски из супермаркета, среди которых присутствовали роллы «Филадельфия», сыр с белой плесенью «Камамбер» и сиротского вида креветки – словом, решили испытать на себе черепно-мозговые травмы от удара замороженными креветками от оскорбленной хозяйки. Стол, по своему обыкновению, ломился от домашних угощений, и мы, радостно погрязшие в чревоугодии и промасленные изнутри, с набитым ртом пели дифирамбы бабтаниному кулинарному таланту. Привезенное нами и стремительно теряющее на общем фоне статус съедобного было убрано в холодильник, а впоследствии возвращено нам в неприкосновенном виде перед отъездом.

Застолье было слабоалкогольным с доморощенным вином из деревенского зимостойкого винограда. Подозреваю, если бы итальянцы увидели те кислые черные катышки, которые мы самозабвенно называем Виноградом и из которых производим наше Вино, они бы получили глубокую психологическую травму. Из уважения к многовековой истории виноделов то морозоустойчивое нечто с костями внутри (да, это не косточки, а именно кости) не должно называться словом на букву «В», но страсть к виноделию и селекции у нас не отнять. Поэтому мы в своей полосе с тридцатиградусными морозами и количеством солнечных дней в году на уровне «кот наплакал» не оставляем попыток выращивать зимостойкие абрикосы (цветут красиво, плодов мы пока не видели), морозоустойчивые арбузы (за лето в теплице вырастает три-четыре арбузенка размером с грейпфрут с болезненно бледной розовой мякотью) и Виноград, который приходится пить, потому как есть его у нас пока не получается – мы в процессе эволюции еще не выработали достаточно антидота к кислоте. Но мы работаем над этим, закаляемся, тренируемся.

Мы сидели за столом, слушали деревенские сплетни и разговаривали, заедая салатами и домашними утками. Не слушать местные истории было невозможно, потому что ни один фильм, номинированный на «Оскар», ни одно литературное произведение, получившее «Пулитцеровскую премию», ни один спектакль, поставленный по пьесам Шекспира, не могли хотя бы отдаленно сравниться в интригах и сюжетных поворотах с теми событиями, которые происходили в деревенской жизни на регулярной основе.

В тот день мы слушали комедию с элементами трагедии, боевика и триллера в двух актах о жизни бабдедового соседа дяди Пети. Вы же помните историю о том, как дед выкрасился в рыжий, чем нечаянно закодировал соседа? Это ТОТ САМЫЙ сосед.

Дядя Петя был человеком такой наружности, что все в деревне, независимо от возраста, обращались к нему «Петьк», а он в ответ ругался.

– Какой я тебе Петька, я Петр Павлович! – требовал он уважения, задирая плохо выбритый подбородок.

Петр Павлович был известен тем, что в давние времена, когда в районе еще действовали несколько локальных производств, он работал на одном из таких предприятий вместе со своим другом. Назовем его дядей Колей. Работали они только половину дня, потому что каждый день после обеда они каким-то волшебным образом оказывались вусмерть пьяными и засыпали прямо на работе, чем подрывали авторитет директора и, как тот говорил, «всего района!»

Что это было за «одно из нескольких производств», я уточнять не стану, потому что тоже не хочу подрывать авторитет того славного, пусть и бывшего, директора теперь и за пределами района.

В те времена, о которых идет речь, увольнять людей было не принято, людей было принято перевоспитывать и возвращать на верный, социально полезный путь. События развивались нехотя и не торопясь, но в итоге все-таки привели к тому, что над дядей Петей и дядей Колей взяли шефство товарищи. Коллеги начали с того, что поставили цель насильно избавить друзей от самой возможности нанесения пагубного вреда своему здоровью. Каждое утро на проходной их обыскивали на предмет проноса алкогольной продукции, но почему-то ничего не находили. За ними следили в течение дня, но и это ни к чему не привело. Их даже сопровождали в курилку и туалет, где все их действия также не вызывали никаких подозрений. Тем не менее, как по часам, каждый день после обеда дядя Петя и дядя Коля погружались в стабильный беспробудный сон прямо на рабочем месте, источая крепкий аромат.

Директор заходил в цех и заставал Петра Павловича спящим плашмя прямо на полу.

– Что это за беспредел, я вас спрашиваю?! – возмущался директор.

– В Петропавловске-Камчатском полночь! – отвечали коллеги, и по цеху прокатывались смешки.

Директор краснел от злости, дымился ушами и вызывал на ковер главного инженера – второго по важности человека на предприятии.

– Я уже не знаю, что и думать! Это какая-то магия, Семен Семенович! – докладывал главный инженер, разводя руками и чистосердечно моргая всеми своими глазами попеременно.

– Никакой магии в советском государстве быть не должно! – обрушивался на голову несчастного главного инженера директор, которого на самом деле, конечно же, звали по-другому. – Найти и обезвредить! Кхм-кхм… – От возмущения у него в легких заканчивался воздух. – А то шкуру спущу! Ак-кха! – на лбу Семен Семеныча выступала испарина. – Где это видано, чтобы всем коллективом не могли за двумя уследить! Я себя дураком чувствую! Гхы-ы-ы! – тарахтел он слегка осипшим от негодования горлом. – И тебя заставлю дураком себя чувствовать, если не прекратится! Вот урежу всем премии к чертям собачьим за нарушение дисциплины, попляшете у меня! – сверкал он глазами на инженера из-под породистых меховых бровей.

– А всем-то за что? Вот им и урезай! Я дисциплину не нарушал! – вопил в ответ на эту тираду главный инженер производства.

– А за то, Вася, что у нас единоличников не любят! Не знаю, как у вас… – он делал небольшую, но многозначительную паузу. – А у нас практически социализм, и значит, все общее и дисциплина тоже! Двое пьют на работе, значит виноваты все! – заканчивал разговор директор и отправлял инженера наводить порядок во вверенном ему коллективе.

– Пусть катится колбаской такой социализм, – бурлил инженер, выходя из кабинета. Но так как это было сродни богохульству, то делал он это тихо, чтобы никто не слышал.

И тогда спираль производственной драмы закручивалась с новой силой: личный обыск, перманентное наблюдение, сопровождение в туалет и на перекур. И каждый день после обеда, несмотря на чиненные препятствия, двое счастливых людей чудесным образом отправлялись в царство Морфея прямо посреди цеха, распространяя вокруг себя стойкое недвусмысленное амбре с нотками спирта.

Обстоятельства хитроумного преступления выяснились только спустя несколько лет, когда заслуженная повариха столовой предприятия выходила на пенсию. Оказалось, дядя Петя и дядя Коля уговорили ее подливать «четверку» водки им в суп за символическую благодарность – окучить картошку или покрасить забор. Идеальное преступление. Смеху было на весь район.

Вот такого хитроумного склада ума и, увы, заурядных интересов был дедов сосед Петр Павлович. Он давно вышел на пенсию и весь свой склад тратил преимущественно на то, чтобы выпить рюмку-другую в условиях тотального контроля над его пенсией со стороны жены. И еще на поиск партнера для приема горячительного.

– Степан, айда ко мне, выпьем! – в очередной раз зазывал Петр Павлович к себе соседа через забор.

– А твоя ругаться-то не будет? – с подозрительным прищуром спрашивал дед Степан.

– А что ж она, инвалид, что ли, у меня? Конечно будет! – слышалось в ответ из-за забора, и в голосе улавливалась некая оскорбленность.

Слава дяди Пети шла впереди него, и мы были рады послушать об очередном происшествии, учиненном этим хитросделанным человеком. Особенно после последнего раза, когда этот прекрасный в своей уникальности человек привел домой целую живую лошадь. На улице тогда плотно стояло лето, и дядя Петя уже несколько дней пил, практически не приходя домой. А когда вернулся, то зашел в кухню не один, а, собственно, с лошадью.

– Ты чего удумал? – кричала на него жена так громко, что бабе Тане через стенку было слышно каждое слово.

– Дай попить, – обессиленно, но уверено грохотал в ответ дядя Петя. – Жарко на улице, ты попила, и она хочет!

Затем он напоил товарища ведром воды, и они опять вдвоем ушли в неизвестном направлении. Правда, коридор в дядипетиной квартире был тесным, не рассчитанным на проживание коней, поэтому развернуться лошади оказалось решительно негде и уходили эти двое задним ходом. На прощание гостья оставила посреди прихожей кучку свежего навоза.

На вопрос, где ее муж добыл в наше время лошадь, бабтанина соседка до сих пор не знает ответа.

Как вы понимаете, планка остросюжетности была поднята высоко, но дядя Петя не собирался отставать и дальше. Выяснилось, что в прошлом месяце они с тем самым приятелем дядей Колей умыкнули только что купленные дядипетиной женой новые калоши, а потом, когда она обнаружила утерю, очень удачно их же ей и продали (со скидкой для своих, разумеется, они же порядочные люди), а на вырученные деньги гуляли два дня.

А на прошлой неделе торжественно нарядный дядя Петя заявился к бабе Тане и, аргументируя своим днем рождения, попросил у нее утюг для отглаживания брюк. После трехдневного ожидания возврата своего имущества баба Таня сама направилась за ним к соседям, где и выяснилось, что аккурат три дня назад Петр Павлович материализовался дома с утюгом и объявил жене, что сей прибор ему подарили товарищи на день рождения, а следовательно, из благодарности стоит «проставиться». И тогда дядя Петя с ничем не заслужившими такой праздник товарищами гуляли еще три дня. Покуда не вскрылись утюговые обстоятельства и главный герой сей приключенческой саги не получил легкую контузию тяжелым тупым предметом, предположительно утюгом.

Пока мы слушали эти рассказы, дед Степан периодически выходил покурить и возвращался после каждого перекура все веселее. Баба Таня, наученная не одним десятилетием брака, первая заподозрила неладное:

– Чувствую, что-то ты не просто так такой радостный курить бегаешь. И как будто запах от тебя… – принюхалась она к румяному мужу.

– Танечка, да как же не просто, просто все, хорошая моя! Дети приехали, вот и радуюсь! А запах – это не от меня! – и дед поймал бегающего за кошкой внука и насильно его обнял в доказательство естественных причин своей радости. Внук, оглушенный внезапным порывом нежности, брыкался, пытаясь вырваться.

– Небось заначка у тебя там где-то? Бутылочку припрятал, – не унималась баба Таня.

– Да откуда же, Танечка? Ты же сама весь дом убрала и прошерстила! – и чтобы продемонстрировать, что он чист перед законами этого дома, пылающий счастьем дед показал пустые ладони и затем похлопал ими себе по ногам, плавно переходя в танец.

Баба Таня смотрела на него пристально, слегка наклонив голову набок и прищурив один глаз.

– Али лед от браги лижешь там? Я уж не знаю…

– Ну уж глупости-то не говори, чай я не дурак лед лизать! – оскорбленно ответил дед и, засунув в рот кусочек сутки маринованной и затем несколько часов томленной в духовке грудинки, снова пошел курить.

Перекуры у него становились все чаще, он выбегал на звенящую и бодрящую осеннюю прохладу уже без куртки и в одних тапочках, а каждый раз по возвращении у него все ярче сияли глаза.

Медленно, но верно наступал вечер. Дед – уже радостный до предела – давно спал, а мы пошли в сени обуваться, чтобы отправиться на ночевку к моим родителям. Тогда и явилась разгадка. И картина эта яркая представилась нам во всех красках.

Знаете, иногда, если вы хороший человек, Вселенная делает вам подарки. Я усвоила это еще в детстве, когда в дефицитные 90-е через наше село ехала фура, доверху набитая бананами. И эта дефицитная тропическо-фруктовая фура, не выдержав извилистости и неровности наших дорог, раскачалась, подпрыгнула на очередной кочке, попала колесом не в ту ямку и перевернулась в кювет. Водитель отделался легким испугом и быстренько ретировался, а прицеп щедро распахнул свои двери. Сначала мы всей деревней набрали зеленых бананов, потом мы всей деревней объедались желтыми бананами, а потом смотреть уже не могли на эти стремительно темневшие тонны бананов, поэтому варили банановое варенье, делали банановые пироги и сушили банановые чипсы в сушилке для овощей.

Примерно такой же подарок в тот вечер Вселенная сделала деду. Брага, конечно, замерзла, да. Замерзла, да не вся! Только вода. А спирт в браге благородно отделился и остался в приятном и располагающем к общению жидком состоянии. Градус спирта и градус мороза не совпали, осень же, не зима – морозы еще легкие. Возможно, это был первый раз в дедовой жизни, когда физика оказала ему услугу, даже царский дар. Дед, значит, выбегал в сени, кружкой черпал из фляги, лед плавал, а чистый спирт черпался. Кружка лежала на фляге гордой уликой, и место преступления добродушно раскрывало всем главную интригу вечера. Начерпался дед, в конечном счете, так, что его бездыханное, но очевидно довольное тело утонуло в мягких объятиях кресла прямо во время застолья и не выбралось из рыхлых глубин мебельной обивки и поролона уже до утра.

В том году, потом говорил дед Степан мечтательно и самоуверенно, особенно хорошая брага получилась.

А лед из фляги он и вовсе выкинул – за ненадобностью.

Легко заставить человека грустить. Это самая доступная струнка души, поэтому на ней с завидной регулярностью играют все, кому не лень: рекламщики, благотворительные фонды, политики, общественники, продавцы разных курсов и БАДов и даже умные, казалось бы, весы. Некоторые люди и без посторонней помощи грустят вообще перманентно: погода не та, работа не та, люди вокруг не такие, как надо, и даже времена неправильные. Таким стоит посочувствовать и держаться от них подальше, чтобы не заразиться.

Сложнее заставить человека смеяться. В нашем культурном коде зашито, что смех без причины – это вы и сами знаете признак чего. Такие серьезные люди, как мы с вами, обычно смеются только по уважительным причинам. Поэтому уметь вызвать смех у других людей – это очень ценный дар. К людям, которые умеют смешить, несмотря ни на что, надо, наоборот, держаться поближе – смехом можно справиться со всем, чем угодно.

Но самое трудное – вызвать смех и легкую грусть одновременно. С этим обычно справляются либо талантливые писатели (причем совершенно не обязательно писать книги, чтобы быть талантливым писателем), либо случайные стечения обстоятельств, либо дети.

– А нас сегодня в садике спрашивали, сколько лет нашим родителям! – говорит довольный ребенок.

– И ты ответил? – интересуюсь я.

– Да! Я все ответил! – гордо декларирует чадо. – Только я забыл, тебе тридцать или триста.

Смешно и немного грустно одновременно.

На дворе из последних сил трепыхался конец октября, было холодно, сыро и серо. Небо цвета дохлой мыши висело над нами так низко, что деревья царапали облака, и по утрам из них высыпался плотный бело-серый туман. Туман был настолько густой, что, казалось, можно взять прутик и намотать его как сладкую вату. Поля вокруг деревни были давно убраны и чернели ровными причесанными коврами, окаймленные желто-коричневым пожухлым бурьяном. Над полями кружили и во все горло каркали серые вороны, идеально дополняя и без того унылый пейзаж. Лес тоже облысел и торчал из земли, будто ржавая расческа.

Осень совсем осмелела, холодом трясла нас за поджилки, заставляла носить шапки и шерстяные носки, мы ершились и ходили в бейсболках и раскрасневшихся ушах, потирая ледяные руки и зарываясь глубоко в воротник куртки, как сурки в нору. До последнего не хотели мириться с приходом холодов и показательно храбрились, покрываясь мурашками. Чтобы вырабатывать тепло изнутри, мы старались есть жирное и наваристое, например густой разваренный гороховый суп, который очень вкусно готовит наша мама, вприкуску с какой-нибудь запеченной грудинкой или разной другой нарезкой. Скудность и серость заоконных пейзажей наталкивала на меланхолию и философские рассуждения.

В мире существуют некоторые вещи, которые делают людей счастливее, размышляли мы, и, как назло, их невозможно купить за деньги. Например, любящая семья. Или умение хорошо играть в шахматы. Или вкусное копченое сало. «Разве нельзя купить сало?» – спросите вы. Нет, нельзя. Вы можете купить либо соленое (оно, конечно, тоже вкусное, но это совсем другое), либо копченое «жидким дымом» на промышленном мясопроизводстве – по сути, просто вареное с добавлением ароматизатора. Но по-настоящему вкусное копченое сало можно добыть только в деревне или сделать самим.

Раньше такое сало коптил мой дедушка, а потом мы садились за большой стол, доставали замороженный кусочек, покрытый сажей, нарезали тонкими закручивающимися белоснежными ломтиками с легким чесночным оттенком и ели со свежим ржаным хлебом. Кстати, не будет преувеличением сказать, что на нашем деревенском хлебозаводе пекут самый вкусный в мире ржаной хлеб – у нас даже городские, кому посчастливилось хоть раз попробовать, просят привозить ржаной деревенский хлеб в качестве гостинцев. И вот это хлебно-сальное сочетание было так непередаваемо вкусно, что впечатления об этом деликатесе сохранились в моей памяти на почти тридцать лет.

Потом бабушка и дедушка состарились, и энергозатратное действо оказалось им не по плечу. А затем их и вовсе не стало. Но воспоминания о тех нежнейших ломтиках с ароматом костра, не оставляли нашей семье шанса не попробовать их воссоздать.

В конец исстрадавшись, родители решили самостоятельно непременно накоптить это тающее во рту сокровище по семейному рецепту. Рецепт был сложный, но, по счастью, скрупулезно записанный в бабушкиной зеленой книге рецептов с советской женщиной на обложке. Главным ингредиентом, как ни странно, указывалось сало. Так как все, кого держали наши родители, были только мы с сестрой, не отличавшиеся наличием жирка, сало предстояло купить на рынке.

О-о-о-о, рынок! По-местному, «базар». Как много эмоций в этом слове! Это вам не просто какой-то городской шопинг по супермаркетам с тележкой. Во-первых, рынок – это единственное регулярное развлечение, куда можно нарядиться. Конечно, у нас еще есть сельский клуб, но это только по праздникам, а рынок – он каждую неделю стабильно, по пятницам до обеда. Поэтому на рынок идут не только за покупками, но и чтобы «на людей посмотреть и себя показать». Во-вторых, ни с какой тележкой на нашем рынке не проедешь, если только она не на гусеничном ходу. Дело в том, что асфальта на рыночной площади в деревне нет; по сути, рыночную площадь сделали, просто выделив под это территорию в поле у дороги. И чтобы спасти местных жителей от грязи после дождя, на землю импровизированной площади насыпали крупного щебня. Булыжников.

«Это точно упростит людям жизнь! – рассуждали, наверное, в местной администрации. – Или нет. В крайнем случае усложнит. Насыплем и проверим опытным путем!»

В итоге, конечно, усложнило, но шансы на успех были равны, так что мы не жалуемся. Рынок – это всегда лотерея, потому и интересно. Если бы еще проложили тротуар, ведущий в этот эпицентр культурной жизни общества, чтобы не приходилось в любую погоду сражаться с автомобилями за право передвигаться по дороге, мы бы даже перестали ругать местную власть. На некоторое время.

Итак, рынок начинается сразу за пожарной частью. Сначала вы проходите мимо бабулечек, сидящих в тени деревьев и выставивших перед собой саженцы декоративных кустов, комнатные и уличных цветы и, разумеется, разложив разноцветные пакетики с семенами. Пройдя мимо, вы должны спуститься с дороги на пустырь, огороженный разве что бурьяном, уставленный в несколько рядов полосатыми палатками. Обычно у всех продавцов есть свое привычное место, поэтому мы давно сформировали свой маршрут, и знаем «своих» по именам и ассортименту.

– Здоро́во, Коль! – папа протянул руку азербайджанцу Намигу, который торгует обувью.

– Здорово, брат! – Намиг-Коля крепко пожал папину пятерню и улыбнулся, сверкнув булатным зубом.

– Ты сегодня без Юли торгуешь? – продолжился светский мужской разговор, теперь о жене Намига Гюльбениз (для деревенских – Юля).

– Да, уехала к старшему сыну, помочь. Вот Миша со мной сегодня, помогает. – Он повел ладонью в сторону сына Мушфига, стоявшего в полутора метрах.

– Большой парень вымахал. В каком классе-то уже?

– В девятом, еще немного и жениться его повезем! А Илью в этом году женили, уже внук на подходе! – похвастался Намиг старшим сыном Ильхамом.

Вообще-то, все местные знают настоящие азербайджанские имена этой семьи, но владельцы имен решили, что русским тяжело их выговаривать, и сами придумали себе русские аналоги.

Мы с мамой и Коськой не стали дожидаться окончания разговора и поковыляли по камням мимо палаток дальше в сторону продуктовой части рынка, зная, что папа догонит нас своим сорок шестым размером ноги в два счета. А еще потому, что каждая секунда промедления могла лишить нас возможности выбрать подходящий кусочек сала, ведь в деревне отчего-то принято вставать на рынок ни свет ни заря, и к десяти часам утра (когда торговые центры в городах только открывают свои двери) все хорошее уже распродано.

С тех пор как в нашей семье поселился Коська, в наш традиционный рыночный маршрут добавилась палатка с игрушками. Еще ни разу нам не удалось пройти мимо нее, не понеся расходы.

– Хочу трех котов! – громко заявил сын с горящими глазами и сразу вцепился в коробку, надпись на которой намекала на связь содержимого с популярным детским отечественным мультфильмом.

Упаковка была красивая, картонная, а впереди располагалось окошко из тонкого прозрачного пластика – видимо, чтобы будущие владельцы кошачьего семейства могли в окошке оценить совпадение пластиковых лиц китайского производства с аутентичными из мультика. Из похожего на оригинал имелся цвет кошачьих лиц и количество глаз, что, в принципе, нас всех удовлетворило, и мы выкупили весь пластиковый кошачий выводок.

Позднее, придя домой и распаковав, мы обнаружили некоторое упущение, которое на рынке в окошке этой самой коробки заметить не удалось – если головы у наших котов неумело, но все же пытались сродниться с известными в широких кругах котами, то туловища явно были от членов другой известной мультипликационной семьи – свиной. Так мы стали счастливыми владельцами пяти котов с поросячьими хвостами.

Посовещавшись, мы решили обратно их не сдавать – кому как не нам должны были достаться эти игрушечные пациенты доктора Моро: это же практически наши тотемные животные! Не будем далеко ходить, эта история – прямое тому доказательство.

Кроме игрушечной промышленности, в тот день мы поддержали еще одну: папа, большой любитель всяких рыболовных сокровищ, купил Косте на рынке первую удочку – сразу пятиметровую.

– Научу тебя ловить рыбу, будешь как дедушка, да? – заискивающе уговаривал он внука. – Будем с тобой вместе ездить на озеро. – Папа переходил на художественный тон и мечтательно искрил глазами.

Четырехлетний внук появление своей собственной удочки воспринял остро положительно и сразу же истыкал ей потолки в каждой комнате. Прогнал несчастного паука, опрометчиво решившего поселиться в углу на безопасной высоте в трех метрах от пола. Потрогал удочкой часы, висевшие над входом в столовую-гостиную. Запутался удочкой в занавесках и сорвал гирлянду, которую папа повесил на стену к Новому году шесть лет назад.

Сало, ко всему прочему, нам тоже удалось купить отличное: мягкое, как масло, и чистейшее, без прожилок. Сантиметров шесть толщиной – значит у порося была счастливая и ленивая жизнь. Не знаю, мои дорогие читатели, насколько хорошо вы разбираетесь в свином сале, но поверьте – заполучить такой идеальный кусочек практически так же тяжело и ценно, как самородок золота аналогичного размера. Возможно, даже ценнее, так как сало можно съесть, а золото нет.

Вернувшись домой, мы по уши погрузились в процесс приготовления нашего семейного лакомства. Между распутыванием клубка из занавесок и удочек и попытками забрать у ребенка пятиметровое орудие уничтожения дома.

Рецепт копчения сала, как я уже сказала, был сложный. Для начала необходимо было набрать ведро воды и растворить в нем пачку соли. Затем, из недоверия к ведрам и пачкам соли, необходимо было проверить идеальную концентрацию получившегося раствора: бросить в ведро очищенную картошку – если картошка всплыла, значит соли достаточно. Кусочки сала нужно было густо и с усилием натереть тертым чесноком, чтобы чеснок въелся в сальное ДНК на несколько свиных поколений вперед, а после опустить в подготовленный маринад консистенции «Мертвое море» на несколько часов. После всех этих манипуляций счастливый просоленный кусочек сала предстояло в несколько слоев плотно обернуть марлей, зашить нитками и подвесить в коптильне.

Дрова тоже необходимо было подготовить не абы какие, а специальные – например, яблоневые или грушевые. Дрова несъедобных деревьев для копчения сала абсолютно не годятся, потому что в процессе горения выделяют пары смолы, что не самым лучшим образом сказывается на вкусе нашего деликатесного блюда.

Если все остальное, изложенное в этой книге, вы можете проверить, просто приехав к нам в деревню, то тут вам придется поверить на слово сальному гурману в лице автора. Потому что ни один хотя бы слегка вменяемый владелец идеального куска сала не позволит вам портить продукт, проверяя пригодность разных дров опытным путем.

– Что ж, придется спилить яблоню перед окном гостиной, – не смог скрыть своей радости папа, уставший каждый год опрыскивать садовые деревья от вредителей, обрезать ветки и вывозить с газона упавшие и забродившие яблоки.

– А разве нельзя купить уже готовые дрова? – попыталась предложить другой вариант мама.

– Совершенно точно нельзя, – отрезал папа и счастливо побежал в сарай за бензопилой.

Яблоня была спилена в мгновение ока и расчленена на дрова. Как сказала мама, она была принесена в жертву кулинарному искусству.

Проделав все это, и, собственно, подойдя к кульминации, мы, к нашему великому удивлению, обнаружили, что у нас нет коптильни. Просто форменное безобразие, о котором нас никто не предупредил!

Пришлось экстренно искать в интернете, как сделать коптильню из подручных материалов. Спустя несколько кирпичей, одну железную трубу и, возможно, что-то еще коптильня материализовалась под сливами – напротив окон родительской спальни.

Если вы думаете, что самое сложное было уже позади, то вы точно никогда не коптили сало.

Коптить по рецепту предстояло трое суток, на медленном дыму, и, когда я говорю «суток», я имею в виду подкладывать дрова понемножку каждые пару часов, даже ночью, чтобы дым был слабый, но постоянный. Но оно точно того стоило, мы были уверены! Родители все сделали строго по рецепту. Мама заботливо пеленала каждый кусочек в марлю и терпеливо зашивала марлю со всех сторон. Папа вставал всю ночь и подкладывал дрова…

Очень важно, знаете ли, не переборщить с жаром, а то ваше сало (не ваше, конечно, а свиное) может растаять. В рецепте этого не было, но мы это выяснили опытным путем: когда под утро папе захотелось поспать на часик подольше, и он слегка увеличил количество яблоневых веток… На следующий день выспавшийся и счастливый папа обнаружил в коптильне пустые жирные тряпочки. Очень ароматные и качественно прокопченные.

Копченое сало – очень вкусное. Я помню из детства. Если вам удастся его достать, будьте добры, пришлите и нам кусочек. Мы очень хотим попробовать его еще хоть раз, но сил и вдохновения на еще один такой марш-бросок у нас не осталось. Да и яблонь не напасешься.

Дед Степан пришел из бани в одном носке.

Я знаю, обычно полагается начинать рассказ с какого-нибудь вступления, плавно подвести читателей к происходящим событиям, чтобы они успели почувствовать атмосферу и погрузиться в настроение истории, все равно что потрогать воду сначала кончиками пальцев ног, прежде чем окунаться с головой. Но считайте, что я завезла вас на середину пруда и столкнула, чтобы вы научились плавать.

Ну ладно, ладно, не хочу я вас топить в нашем веселом безумии. Так и быть, расскажу по порядку – длинную версию.

Примерно раз в два года наш сад оказывается погребен под горами яблок. Давным-давно, когда папа только строил наш дом кирпичик за кирпичиком, мы не могли решить, какие яблоки любим, поэтому мы посадили в тогда еще пустом саду десять яблонь, на каждую из которых папа привил еще несколько сортов. Среди них были: ранние, поздние, сладкие, кислые, сочные, рыхлые, долго хранящиеся и быстро поспевающие. Тогда это были малюсенькие кустики, торчащие из земли как кошачьи усы. Потом мы отвернулись, и эти безобидные крысиные хвосты разрослись до яблоневых джунглей, скрывающих наш дом от солнечного света (но не от фото со спутника для наших пензенских родственников, конечно). В мае сад выглядит великолепно – деревья стоят усыпанные белыми цветами, и, когда дует ветер, лепестки медленно и очень красиво кружатся в воздухе как хлопья снега. Остальные одиннадцать месяцев ничего великолепного нет. Представьте веник, которым пытались вымести шарики пенопласта, а те наэлектризовались и облепили прутья – именно так выглядят наши яблони раз в два года (потому что яблони обычно активно плодоносят через год).

Если вы думаете, что это прекрасно, значит у вас никогда не было яблоневого сада. Дело в том, что яблоки имеют гадкое свойство осыпаться, как только созревают, а когда у вас перед домом осыпаются десять взрослых яблонь (причем целых полгода, так как вы по глупости посадили сразу все сорта – от ранних до поздних), вы перестаете видеть землю. Упавшие же яблоки очень быстро начинают портиться, и тогда от нашего дома на всю улицу начинает пахнуть брагой, портя нашу и без того заляпанную репутацию. Сначала мы собираем яблоки руками, потом снеговой лопатой, а потом психуем и обещаем спилить все к чертовой бабушке – и так раз в два года.

У меня не очень хорошо с математикой, но, я думаю, не сильно совру, если скажу, что на стол попадает процентов пятнадцать, остальное нещадно выбрасывается. Из этих пятнадцати процентов мама делает сок, пастилу, пюре, шарлотки, компоты, варенье, а также маринует и сушит. Не говоря уже об активном коллективном поедании яблок в сыром виде. А папа делает свой знаменитый кальвадос – крепкий алкогольный напиток с чарующим яблочным ароматом.

Мне в издательстве сказали, что я не могу в книге разместить рецепт, потому что, видите ли, в договоре четко прописано – никакой рекламы алкогольной и другой вредной продукции (тут автор закатывает глаза и цокает). Поэтому вам придется поверить мне на слово – все, кого папа когда-нибудь угощал своим фирменным напитком, поют им двоим – мастеру и его творению – дифирамбы.

День был прекрасен. Темнело уже рано, но зима еще не показывала носа, осень держалась тихая, сухая и навевала романтическую высокопарную тоску. Хотелось писать стихи, носить длинные перчатки и плести интриги на балах. Вместо этого приходилось собирать и резать яблоки, с пугающим постоянством сваливающиеся на наши бедные головы в прямом и переносном смысле. Были очередные объединяющие семью выходные, и вечером планировались скромные семейные посиделки с долгими разговорами – такие, когда народ постепенно отсекается и уходит спать, но посиделки не заканчиваются, пока за столом еще остается хоть кто-то живой. На посиделки пригласили деда Степана с бабой Таней, мою тетю Соню и нас, поскольку мы приехали на выходные погостить и деться родителям было некуда.

Незадолго от описываемых в этой главе событий папа перенес операцию.

Он долгое время мучился с болью где-то вверху живота, лечился у разных врачей, опять мучился… Попробовал все известные человечеству лекарства для всех органов, имеющих ареал обитания «верх живота». Пока однажды не попал к доктору, который предложил просто вырезать папе… то ли желчный, то ли поджелудочную, я забыла. В общем, что-то внутри папы.

– А разве это мне не нужно? – озадаченно поинтересовался Иван Сергеевич.

– А вы этим что-то делаете? Подумайте сами. Пользы никакой, зато болит, – крыл козырями врач.

– Разве оно не выполняет никаких функций в организме? – не унимался папа.

– Достоверно нам с вами это неизвестно. Из того, что я знаю, оно лишнее.

– Тогда давайте вырежем, – согласился с такой логикой папа и подписал документы на операцию.

Мужская логика всегда находит лишние детали – и в машине при ремонте, и в мебели во время сборки, и в человеке в период лечения.

Операция прошла успешно – все лишние детали из организма были удалены и потому лишены возможности болеть. Папа заживал и выздоравливал и по ходу дела утверждал, что боль после пережитого хирургического вторжения уже прошла, а значит, ему все можно.

– Потому что делали методом лапароскопии, – объяснял он нам во время обеда преимущества современной медицины. – Но зато четыре дырки оставили.

– Четыре дырки? Тебя что, вилкой оперировали? – ляпнула я вслух.

Мама хихикнула, а папа в ответ мне молча постучал костяшками пальцев по голове.

В общем и целом, у папы было достаточно поводов, чтобы отпраздновать, – и выходной, и выход на поправку, и какой-то очередной праздник, открытку к которому с утра прислал дед Степан.

Дед Степан же, в свою очередь, недавно избавился от камней, непосильным трудом нажитых в каком-то из своих внутренних органах, и тоже готов был с радостью отметить этот момент. Подстегнутый витавшим в воздухе праздником, он желал выпить безобидную рюмочку для поднятия настроения еще с утра. Баба Таня как будто чувствовала мысли супруга и ласково пресекала:

– Только попробуй! Прибью на месте!

По субботам в деревне принято топить бани. Улицы в эти дни наполняются ароматом горящих дров, а люди ходят красные от длительного парения и чистые до скрипа, перекидываются фразой «с легким паром!» и выносят из магазинов запасы холодного пива. Деревенская баня – не просто гигиеническая процедура, это обряд, это церемония, это инициация! Парную топят до трехзначных чисел на градуснике, и, если ты вернулся из этой раскаленной духовки раньше, чем через час, тебя сочувственно спросят, успел ли ты хотя бы согреться. Возвращаться из бани, по правилам хорошего тона, принятого в нашей семье, надо покрывшись красными пятнами, с полопавшимися в глазах капиллярами, аритмией и прочно вбитыми в кожу листьями веника. В семье бабы Тани и деда Степана правила высвобождения из банного плена были более щадящими ввиду отсутствия отдельной парной, поэтому, когда нам хотелось немного снизить нагрузку на сердечно-сосудистую систему, мылись у них.

Та посиделочная суббота тоже не стала исключением. Сначала в баню сходили мы, всегда жившие в деревне на два дома, потом баба Таня, а после отправился дед и вернулся оттуда в одном носке. Зашел в кухню, где баба Таня пила после бани чай, и встал в дверях, демонстрируя незавершенность своего образа.

– С легким паром! – приветствовала мужа баба Таня, уже высохшая и готовившаяся отправиться в гости. – А ты чего это в одном носке?

– А нет второго, Танечка! Я все обыскал. Может, ты мне один дала только? – дед беспомощно развел руками.

– Ну как я тебе могла один носок дать, чай они парами в шкафу лежат, чего удумал! – возмутилась супруга. Ей, в принципе, было не привыкать, с дедом всегда происходило что-то подобное. Иногда она даже радовалась, что никто в семье не унаследовал эту его особенность. – Пойдем, Степушка, поищем, небось в бане лежит и ждет тебя. Ты же всю жизнь как электровеник! Пронесся волчком и не заметил.

После бани всегда очень хочется пить, поэтому мы сидели за столом, пили чай и не без интереса наблюдали за происходящим. Баба Таня надела длинную куртку, нашмыгнула утепленные фиолетовые калоши и взяла фонарик. Дед отправился за ней хвостиком.

– Да я говорю тебе, нет его там! – выкрикивал он из-за спины жены, пока бодро топтался следом в таких же калошах, только черных. На улице уже стемнело, и одна дедова нога, та, что без носка, отсвечивала в темноте светлым пятном. Второй из-за темной одежды не было видно совсем, и казалось, что дед скачет только на одной, как пират.

Вдвоем они зашли в тесную деревенскую баньку. Первым делом баба Таня проверила в предбаннике под скамейками и в углах. Носка не было. Тогда она заглянула под половичок (мало ли, сам не заметил, как затоптал туда), поискала в поленнице (годы тренировок браком с дедом напрочь выкурили из нее способность удивляться) и в помывочной. Но недостающего носка не было нигде. Чудеса, да и только!

– А может, ты его по дороге выронил? – покосилась она на мужа.

– Да вроде нет… – задумался дед.

Баня стояла в дальнем углу огорода, и кривая тропинка до нее от крыльца составляла метров двадцать. Баба Таня включила фонарик и отправилась на поиски. Небо, как назло, было безлунным и темным, все вокруг черно, хоть глаз выколи. И только голая дедова нога иногда мелькала на тропинке, озаряемая тусклым светом фонарика. Они прошли до дома согнувшись, разглядывая каждый метр пути. Затем проштудировали в позе подковы каждый метр дорожки и окрестной травы в обратном направлении. Позвали на помощь нас, в надежде, что наши глаза лучше видят в темноте.

– Говорю же тебе, не было носка! – крякнул дед одновременно победно и разочарованно. Победно – потому что он практически впервые в жизни оказался прав. Разочарованно – потому что ему уже очень хотелось надеть наконец второй носок. Раздетая щиколотка начинала подмерзать на осенней прохладе.

– Ну ладно, пошли дома поглядим, может, у шкафа где выпал, – позвала его баба Таня.

Они зашли в комнату, разделись и осмотрели все возможные места потери бойца – боец явно пропал без вести.

– Вот ведь чудеса! – выдохнула хозяйка дома. – И почему с тобой всегда что-то такое происходит? Только твой носок мог потеряться!

– А я что?! – возмущался дед необоснованным обвинениям. – Я виноват, что ли, что второго носка нет? Может, ты мне изначально один только дала. Может, второй еще до меня потерялся! У меня вообще уже нога замерзла…

Они вместе перевели взгляд на одинокую в своей наготе конечность деда. Дед наклонился и почесал пятку, как будто успокаивая ее.

– Я знаю, что надо делать! – вдруг вскочил дед. – Надо посреди комнаты встать и громко проговорить три раза: «Барабашка, барабашка, поиграй да отдай!»

– Ну-ну, иди вставай, – спокойно ответила баба Таня и села на диван смотреть. От экшена, захватившего наше внимание, мы забыли про чай и просто наблюдали.

Дед в одном носке вышел на середину гостиной и заговорщицким тоном стал уговаривать барабашку вернуть ему второй носок. Баба Таня терпеливо подождала, пока он выполнит весь ритуал и разочарованно вернется на диван, так и не выпросив носок обратно.

– Ну ладно, ладно, всякое бывает, – успокаивала баба Таня супруга и примирительно улыбалась. – Пойдем, новые носки тебе выдам.

Они поднялись на второй этаж, зашли в спальню и подошли к шкафу.

– Снимай свой носок. На, вот эти надевай. – Баба Таня протянула мужу черный клубочек.

Дед Степан присел на краешек кровати и задрал одетую ногу. Стянул носок… и тут произошло то, чего не ожидал никто из присутствующих. Ни мы, заинтригованные пропажей носка, ни баба Таня, привыкшая к деду, ни сам хозяин носков. На ноге под первым носком, к всеобщему удивлению, обнаружился второй. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга – дед на носок, носок на деда. Потом молчание прервал оглушительный переливистый хохот бабы Тани. Она смеялась так, что казалось, вот-вот начнется землетрясение. Она тряслась всем телом, сгибалась пополам и хлопала себя ладонями по ногам, в глазах блестели слезы, щеки раскраснелись, но остановиться она не могла.

– Я… – и снова хохот. – Ой не могу… – не получалась сказать и пары слов, как ее снова накрывал раскат смеха.

Спустя минут десять, когда сил смеяться у нее уже не осталось, баба Таня присела рядом с дедом и выдохнула:

– Я же говорила, Степан. Такое может случиться только с тобой!

– Да черт его знает, как так вышло, – почесал затылок дед. – Танечка, ей-богу, не было носка!

– Верни вторую пару, барабашка, – обратилась баба Таня к супругу, положила новые носки обратно в шкаф и, смеясь, пошла на первый этаж допивать чай. – Одевайся, барабашка, нас уже ждут!.. – крикнула она с лестницы и снова расхохоталась.

Вечерние посиделки выдались отличными. В камине трещали дрова, на столе все было заставлено домашней едой, коты, как, впрочем, и люди, вдоволь наелись шашлыком и купатами, играла музыка, мы разговаривали о разном и шутили. И конечно, папа угощал присутствующих за столом мужчин своим знаменитым кальвадосом.

Сначала они смаковали каждую рюмку. Поворачивали ее в руках на просвет, нюхали и восторженно мычали, пробовали с разной закуской и говорили что-то о раскрытии аромата и послевкусии. Затем пили просто, без должного уважения. Потом и вовсе проливали мимо, закусывали всем подряд. Никто не ожидал того, что случилось дальше.

– Бувала ульнесь седе паро… – вдруг проникновенно пожаловался дед. Тут автор заранее просит прощения, если немного напутал. Автор не может похвастать познаниями в эрзянском языке и записывает буквально по памяти. А памятью автора тоже особо не похвастаешь.

– Что ты говоришь? – переспросил папа.

– Мон мерлян, бувала эрямось ульнесь седе паро! – терпеливо, но чуть громче повторил свою фразу собеседник.

Если вы тоже не поняли, что произошло, я поясню. Когда дед Степан уже достаточно надегустировался, он внезапно перешел на мордовский язык. Сам он этого поворота не заметил ввиду того, что для него мордовский – такой же родной, как и русский. Он, вероятно, и думает на эрзянском. Поэтому он продолжил разговаривать с нашим папой как ни в чем не бывало.

– Я не понимаю, что ты говоришь. Говори по-русски, Степан, – попытался спокойно объяснить свое затруднительное положение папа.

– Тон раксят что ли ланксон?! – дед начал терять терпение, тон его стал немного обиженным и высказательно-предъявительным.

– Вообще ничего не понял, – констатировал итог разговора Иван Сергеевич.

В результате дед так рассердился на папу, что разругался с ним в пух и перья, наговорил в сердцах и ушел, громко хлопнув дверью. А папа не обиделся, потому что ругался дед тоже по-мордовски и папа не понял ни слова. А дед на следующий день отоспался и даже не вспомнил, что они вообще ссорились.

Мужская дружба крепкая, ее не сломать какими-то сгоряча брошенными фразами. Особенно если один не понял, а второй не вспомнил.

Это стихотворение написал местный житель – Николаев М. Л. – талантливый художник и поэт. Мне захотелось сделать его эпиграфом к последней главе (с разрешения автора, разумеется), потому что оно такое же, как эта самая глава, – напоминает о том, что время не стоит на месте, нет ничего вечного, но одновременно с тем ушедшее оставляет после себя теплые воспоминания. А воспоминания – это основа, из которой мы состоим. Те воспоминания, которые мы храним, определяют нас. И хотя порой нам грустно, что все проходит, мне кажется, никто на самом деле не хотел бы всегда оставаться в одном возрасте. Это все равно что сидеть всю жизнь на диване вместо того, чтобы путешествовать.

Собственно, это то, что я хотела сказать на протяжении всей книги: берегите воспоминания, но не забывайте жить и копить новые.

Что остается от людей после смерти? Разве можно исчезнуть полностью, как будто тебя никогда и не было? Ведь не каждому суждено войти в историю, и далеко не каждый вообще преследует такую цель, что на самом деле зачастую говорит о них лучше, чем о тех, кто в истории все же остался.

Бывает, что человек, долгое время присутствовавший в твоей жизни, уходит из нее, не оставив почти никаких следов. А бывает наоборот – ты не был с человеком близок, а он крепко осел в воспоминаниях, закрепился и запомнился на всю жизнь.

Такой зарубкой на моей памяти, например, видимо уже навсегда, останется баба Груша, которая жила в деревенской школе. Мне тогда было совсем мало лет, и я мало что помню, но ее я запомнила. Да-да, я не ошиблась, баба Груша жила в школе, прямо во время уроков и прямо во время перемен. И даже во время каникул!

Вообще-то, ее звали Агриппина, но для всех она была Грушей – щупленькая шустрая старушка в очках с толстой оправой на белой бельевой резинке прямо поверх цветочного платка. Она попала к нам в деревню после войны, уж не знаю как, но осталась. Устроилась работать в школу, топила ее дровами. Потом, когда появилось газовое отопление, она просто сторожила и носила ключи. Затем стала совсем старенькой и вышла на пенсию, но не захотела бросать школу. Тогда ей выделили маленькую комнатку на первом этаже с отдельным входом.

Моя бабушка жила рядом со школой, и баба Груша иногда ходила к ним в гости. У бабушки, как и полагается, была «стенка», а в «стенке», как и полагается, был хрусталь. Задняя панель у описываемого мебельного гарнитура была зеркальной – отражающей и приумножающей хрустальные советские сокровища. Баба Груша подходила к «стенке», смотрела через толстенные очки и говорила:

– А хрусталя-то, хрусталя! Хорошо живете!

Память человеческая – чудная штука. Мы помним имя актера из не самого удачного фильма, помним то, как опозорились во втором классе (непременно нужно найти того мальчика в сети и написать ему, что я нормальная), помним какие-то ржавые железяки в форме буквы Е из детства. Но не можем откопать среди всего этого мусора действительно важные вещи: историю прадеда, который добровольцем ушел на войну; лицо прабабушки, которая вынимала из сундука две конфетки и, улыбаясь своими морщинками, вручала маленьким нам после обеда; фамилию лучшего друга детства.

Я, к примеру, пытаюсь удержать своего дедушку Л. на земле путем отчаянного цепляния за отдельные разрозненные кусочки памяти. Это как пытаться собирать пазлы, где большая часть деталей утеряна. Я воскрешаю его снова и снова – коричневые волнистые волосы, практически не тронутые сединой вплоть до семидесяти четырех лет, теплые широкие потемневшие ладони, спокойный, но уверенный голос, запах крепких сигарет, рубашка, объятия… Разве можно сказать, что он мертв, если вот он – в моей голове? Ходит, улыбается, смеется. Говорит, что это моя жизнь и только мне решать, как ее жить. Дед мудрый.

– Дед, – окликаю я его на прощание, после того как зашла его навестить. – Ты знаешь, что я тебя люблю?

Он смотрит на меня с едва заметной улыбкой:

– Знаю.

– Откуда? – мне пятнадцать, и я, вообще-то, не говорю родным такие вещи.

– Оно же видно. – Дед приобнимает меня за плечо, и мне становится тепло внутри.

Или моя бабушка З. – шустрая и бойкая миниатюрная старушка. Настолько миниатюрная, что я доросла до ее роста и размера ноги лет в десять. Она всегда пила чай с сахаром. Кружка у нее была небольшая, бабушка наливала черную заварку, разбавляла ее кипятком, а сверху доливала холодной кипяченой воды и в довершение клала в чай столовую ложку сахара, а потом пила, не размешивая:

– Потому что я не люблю, когда слишком сладко, – объясняла она.

Бабушка жила в маленьком деревянном домике с резными наличниками на крошечных окнах. Свой домик она называла «изба», и он имел всего одну теплую комнату. Там стояла большая печка, маленький продавленный диванчик, над которым весело бархатное покрывало с оленями и бахромой по краям, стол со стульями и шифоньер (да-да, не шкаф, а именно шифоньер), отгораживающий кухонный уголок с умывальником. Спинки стульев были обиты видавшей виды коричневой кожей – эти стулья бабушка еще в молодости привезли из Киргизии, и с тех пор они путешествовали с ней. Телевизор стоял в углу, заботливо укрытый салфеткой, был черно-белый и показывал только один канал и только в хорошую погоду. Поэтому, когда темнело, сначала мы смотрели «Поле чудес», кричали в него свои версии ответов на вопросы, а потом забирались спать на теплую печку, и вместо сказок бабушка рассказывала мне ИСТОРИИ. И это было так волшебно, что я до сих пор покрываюсь приятными мурашками при этих воспоминаниях.

Мне кажется, люди живы, пока живы те, кто о них вспоминает.

Родители собирались на поминки, которые, как тут часто бывает, проходили в школьной столовой. Школьные повара давно привыкли готовить не только для детей, но и для стариков. Жирные горячие щи, сладкая кутья (рисовая каша с изюмом – традиционное блюдо на наших поминках), разные закуски и соленья, плюшки с сахаром и обязательные черный хлеб с водкой. Мама надела черное платье, папа – темно-синюю рубашку. По привычке, на автомате брызнулись духами. Поняли, что последнее было лишним.

Народу пришло много. Разные поколения, объединенные знакомством с человеком, которого вдруг не стало.

Баян Иваныч был человеком высоким, крупным и округлым по всей своей площади. Весь объем своего туловища он занимал равномерно и, можно сказать, профессионально. И даже его голова была особенно шаровидной формы, которую подчеркивало отсутствие волос. По бокам седые волосы еще оставались, как на наполовину сдутом одуванчике, а сверху голова была такой гладкой, что даже блестела на свету. На крупном покатом носу высились очки в роговой оправе с толстенными линзами. Я смутно помню этот образ из своих дошкольных лет.

Вообще-то, его звали Виктор Васильевич, и он учил сельских детей музыке, работая всю жизнь в садике и школе. Баян, на котором он играл, смотрелся на фоне его внушительной фигуры маленькой гармошкой. Несмотря на свой пугающе большой размер, человеком он был до краев наполненным добротой и любовью к детям. Он вырастил несколько поколений ребят, разучил с ними сотни песен от «Бабушка рядышком с дедушкой» до «Мы – красные кавалеристы, и про нас былинники речистые ведут рассказ», а те из чувства благодарности дали ему ласковое прозвище Баян Иваныч, которое приклеилось накрепко до самой старости.

Люди вспоминали хорошее, рассказывали случаи из жизни, в которых фигурировал уходящий в этот день. В памяти деревенских до сих пор была жива давняя история о том, как сосед позвал Баяна Иваныча заколоть поросенка. У самого соседа не поднималась рука зарезать живое существо, вскормленное с самого поросячьего детства. Тем не менее жизнь в деревне такая – животинку растят на мясо и рано или поздно, когда она начинает есть больше, чем хозяева, приходит ее час. В общем, сосед попросил сделать эту работу Баяна Иваныча.

Тот зашел в сарай и, кивнув в сторону порося, простодушно спросил:

– Этого, что ль? Да я его кулаком прибью, чо ножами-то мучать.

И в доказательство с одного удара в лоб отправил несчастного порося в последний и абсолютный нокаут. Тот и испугаться не успел.

Автор приносит свои извинения дорогому городскому читателю, который предпочитает думать, что свинок и коровок в деревнях держат исключительно ради ласки, как городских породистых кошек. Автор фанатично любит животных, но из песни, как говорится, слов не выкинешь. Описанное – неотъемлемая часть сельской жизни, не делающая человека плохим или жестоким, и если вам хочется излиться зоозащитническим гневом, то с готовностью предлагаю вам для этих целей себя, потому как изливаться гневом на Баяна Иваныча я не позволю.

Когда мама выходила замуж за папу, они жили в городе Горьком (потом он стал моим Нижним Новгородом), в студенческом общежитии, а после окончания Политехнического университета планировали уехать в одну небольшую республику работать на заводе (что, кстати, и сделали, и там же родили меня). Тем не менее свадьбу решили играть в деревне – на родине папы. Баян Иваныч, разумеется, присутствовал в числе почетных гостей, так как был:

1) коллегой и другом папиных родителей;

2) учителем папы;

3) баянистом, что на деревенских свадьбах ценилось выше первых двух пунктов.

Он тогда уже пребывал в солидном возрасте и воспринимал брачующихся не иначе как своих детишек, особенно учитывая тот факт, что жениха он знал в буквальном смысле с колготок. Баян Иваныч по-отечески приобнял невесту. Папа, заметив сие действо, ревностно втиснулся между ними и шутливо воскликнул:

– Чего это ты мою жену обнимаешь?

– Подумашь! – добродушно отозвался Баян Иваныч и примирительно предложил: – Ну хошь, иди мою обними!

Еще совсем недавно в деревне было принято хоронить людей с оркестром. Если кто-то отправлялся в последний путь, он проходил его с музыкой – живой, настоящей. В оркестре играли не профессиональные музыканты, а просто те, кто умел, – специально приходили для того, чтобы отдать дань уважения. Кто на трубе, кто на аккордеоне. Впереди процессии ехала машина, из которой по пути следования бросали хвойные ветки – устилали путь. Есть поверье, что душа умершего не видит ничего, только цветы. В нашем климате цветы превратились в вечнозеленую ароматную хвою, которой теперь и прокладывают дорогу к покою. Оркестр сажали в открытый кузов старенького УАЗика, и машина плавно следовала за ушедшим, через все село в сторону кладбища. Провожающие медленно шли следом. Мне кажется, это была очень красивая традиция, обещавшая, что, несмотря ни на что, в конце будет не тишина, а музыка. Особенно если уходит тот, кто музыкой жил.

Баяна Иваныча больше нет, но сегодня он мне вспомнился.

Люди живы, пока живы те, кто о них вспоминает.

Если вы купили эту книгу сами, за деньги, то даже не знаю, чем вам помочь. Попробуйте прочитать ее несколько раз, чтобы оправдать расходы. И прошу прощения у тех, кто получил эту книгу в подарок – по-видимому, вы сами напросились.

Ладно, есть и кое-что серьезное, что я хотела бы вам сказать.

Представьте деревню с маленькими деревянными домиками и выкрашенными яркой краской наличниками на окнах. По другую сторону окна кружевные занавесочки и цветок в горшке. Представьте лавочку у крыльца, бабушку в платочке на этой лавочке, гладящую свернувшегося рядом кота, а рядом к скамейке прислонена клюка. Перед домом медленно ходят куры и лежит собака, иногда подергивая ухом от назойливых мух, а над крышей, запутавшись в провисших проводах, садится оранжевое летнее солнце. Услышьте мычание коров, которых вот-вот погонят домой, почувствуйте, как босиком наступаете на остывшую вечернюю траву.

Или так.

Закройте глаза, вспомните, как скошенная трава на лугу колет ноги в летний зной. Чувствуете аромат высохшего на жаре разнотравья? Если присмотреться, видно, как в траве ползают жучки, а мимо пролетают бабочки-крапивницы. Солнце поднялось уже высоко, это полдень, время обеда. Женщины в белых косынках шумно идут с дневной дойки, несут бидоны густого парного молока. Сейчас бабушка зайдет в дом, отломит корочку свежего белого хлеба и нальет сладковатого молока в металлическую кружку – для вас. Погладит по голове, посокрушается, какие вы худые – кожа да кости.

А после обеда – купаться! Валяться на песчаном речном пляже, закапываться в песок, а потом с брызгами вбегать в освежающую прозрачную воду, вытряхивать песок из трусов и доставать со дна ракушки. Придумывать свой собственный, непонятный взрослым язык и обсуждать на нем свои секретики. А ночью уснуть, укутавшись в легкое одеяло и вдыхая свежий ночной воздух из открытого окна.

Помните это все? Частичка нас всегда там, где можно бегать быстрее ветра, где все на свете важнее денег, где нет проблем страшнее крапивы.

Сначала, получив предложение о написании книги, я подумывала сделать сборник никак не связанных между собой рассказов о разных, никак не связанных между собой людях. Но чем больше я писала, чем больше вспоминала, тем сильнее погружалась в ощущение бесконечной любви к деревне и семье. Для меня это место немножко волшебное, нереальное, как будто детство тут никогда и не заканчивалось. Мне хотелось и вам подарить это ощущение, напомнить то далекое, что мы потеряли во времени, но сохранили в сердце.

Эта книга – повесть о нашей жизни, сборник наших историй, где-то смешных, где-то немножечко грустных, но на которые мне все равно хочется смотреть с юмором и оптимизмом. А еще мне хочется, чтобы эта книга сохранила в себе замечательных людей, которые меня окружают или окружали, вместе с их рассказами, ведь «люди живы, пока живы те, кто о них помнит».

Как удивительно порой нас двигает жизнь! Тычет в нас палкой и погоняет в направлении, о котором ты никогда не подумал бы сам. А потом вдруг оказывается, что выбора и не стояло, это то самое место, где ты и должен был быть.

Уже работая над этой книгой, я узнала, что моя бабушка написала повесть о своей жизни. Мы не были с ней близки, и умерла она, когда я еще и школу не закончила. Мы особо не задумываемся над тем, как мало времени нам выделено на общение. Как мало времени было у нее, чтобы быть моей бабушкой, и как мало времени было у меня, чтобы быть ее внучкой. И только этот поворот в моей жизни спустя двадцать лет показал мне, насколько мы похожи. Удивительно, как порой пересекаются пути поколений…

Бабушка была учителем русского языка и литературы, и не только в работе, но и в жизни. Однажды в первом классе я забыла у нее анкету друзей (делали мы такие в школьных тетрадках), а на следующий день забрала всю в исправлениях красной ручкой. А ведь она тогда уже была на пенсии, и где она взяла красную ручку, я ума не приложу. Не иначе хранила для моих ошибок. Страшно подумать, в каком виде она вернула бы мне эту книгу, доживи бабушка до этого момента!

И все-таки как это здорово, что я неосознанно пошла по ее следам. Спасибо, ба.

Спасибо и вам за то, что взяли эту книгу в руки и провели с нашей семьей эти несколько часов. Будем считать, что сроднились.

И мне бы хотелось выразить особую благодарность за помощь в написании этой книги Николаеву М. Л. Спасибо за то, что вспомнил подробности многих историй и доверил мне их пересказать!

П. С. Дорогие читатели! Не позволяйте никому убеждать вас в том, что вы наивны, и что мир грубее, чем вам кажется. Не разрешайте им навязывать свой негативный опыт и взгляд на жизнь. Реализм у каждого собственный, в зависимости от окружающих реалий. И в каких реалиях жить – это уже выбор каждого. Ваша Лера