Говорят, что природа не знает смерти – ей известна лишь трансформация. На самом деле ничто не исчезает, какая-то часть всегда остается: след, кусочек, видимое сходство – что-то да есть. Можно превратить воду в пар, но она не исчезнет: конденсация вернет ее к жизни.

Думая о подобных вещах, мы должны понять: если чему-то суждено случиться – родиться, заявить о себе, выйти на свет – значит, оно было всегда. Формы развиваются и приходят в упадок, но вещи не исчезают. Творения и, следовательно, разрушения не существует – есть лишь трансформация. Вся жизнь – столкновение электронов и позитронов: преобразование материи в свет, в молекулярные потоки. Вода становится паром – и снова собой.

Когда мне было двадцать три, я написал роман под названием «Океанский штиль» – о мальчике, который едва не утонул. После этого в его мозгу словно открывается дверца, высвобождаются подавленные воспоминания. Но на самом деле история была о моем мертвом брате, Кайле.

Я писал ее вечерами за маленьким столом в унылой однокомнатной квартирке в Вашингтоне, в районе Джорджтаун; на другой стороне улицы была кучка университетских корпусов (в паре кварталов оттуда много лет назад снимали «Изгоняющего дьявола»). От чашки кофе – черного, без сахара – поднимались завитки пара, каплями оседая на правой стороне экрана, а слева стояла пепельница, щетинившаяся пожелтевшими, приплюснутыми бычками. Порой вентиляция в доме работала из рук вон плохо, и время от времени мне приходилось приподнимать рамы, чтобы впустить свежий воздух. Честно говоря, чаще я вспоминаю именно эти подробности – как открывал окна, курил бесконечные сигареты и чашку за чашкой пил маслянистый кофе, – а не работу над рукописью.

Я писал в помрачении, в тумане – на меня словно опустилась марлевая пелена. Черновик был готов, но потребовалось еще два года работы над собой и долгих размышлений, прежде чем я смог к нему вернуться и превратить его во что-то настоящее. Что бы за этим ни стояло, но мне было важно рассказать эту историю предельно честно. Закончив работу над черновиком, я спрятал его в стол и занялся другими делами. Лишь много месяцев спустя я понял, что достаточно вырос – и как человек, и как писатель, – чтобы вернуться к рукописи. Написанная мною история (несомненно вымышленная, фактически роман ужасов) для меня была так же реальна, как и воспоминания детства. Возвращаться в прошлое оказалось трудно. Годы превращаются в куски криптонита и вытягивают из нас веру, как вампиры тянут кровь… Повторное чтение рукописи едва не убило меня.

Но я доработал и завершил ее, словно в лихорадке. Все кончилось, и осталось лишь облегчение. Таким же усталым и вымотанным духовно и эмоционально я чувствовал себя после смерти младшего брата. Странно, что это сравнение не приходило мне на ум во время работы над рукописью, но теперь, когда с ней было покончено, оно обрушилось на меня, словно молот на гонг. Стало ясно: я не знал, что думать о своем детище.

Я не стал проверять текст на наличие противоречий и опечаток, просто послал его редактору, принимавшему рукописи в маленьком жанровом издательстве, с представителями которого я за несколько месяцев наладил диалог, пусть и формальный. Ответ не приходил, и я начал сомневаться: не в романе – в самом себе. Размышлял, хорошо ли я сделал, написав его. Никак не мог разобраться, увековечил ли память брата или продал и запятнал ее, превратив в цирковое шоу, доступное любому, кто заплатит за вход.

Несколько недель спустя, в день, когда лило так, словно начался потоп, редактор уведомил меня, что роман опубликуют. Он предложил несколько правок, но сказал, что это хорошая, сильная история, написанная живо, ярко и самобытно. Книгу внесли в список осенних релизов.

– Один вопрос, – сказал редактор.

– Да?

– «Александр Шарп»? – Это был nom de plume, который я поставил на обложку рукописи. – Почему вы решили использовать псевдоним?

Я постарался, чтобы мой голос в трубке звучал как можно безмятежнее:

– Решил посмотреть, вдруг мистеру Шарпу с книгоизданием повезет больше, чем мне. Думаю, так и есть.

Но это была ложь.

Я не мог признаться, что псевдоним помогал мне как бы «держаться в стороне». Казалось, что выдуманному незнакомцу раскрыть историю моего мертвого брата будет куда легче: он – никто из ниоткуда, а я был пристрастен, не мог отстраниться от действия. Все рисковало утонуть в отвратительной жалости к себе, чего я не хотел.

Ведь хорошие книги – это честные книги.

Я отпраздновал продажу рукописи с друзьями. Они угостили меня выпивкой и хотели пригласить и оплатить проститутку, хотя я наконец решился (пусть и не говорил об этом) сделать предложение Джоди Морган, с которой встречался уже давно. Дальше я праздновал один – гулял по Джорджтауну с полной пачкой сигарет и фляжкой «Уайлд Терки».

Желая убедиться, что это мне не снится, я снял трубку в таксофоне у какого-то бара и нажал на кнопки. Услышал несколько гудков, а затем – голос Адама, моего старшего брата.

– Кажется, я написал книгу о Кайле, – пьяно сказал я.

– Что ж, приятель, давно пора, – ответил Адам, и я почувствовал, как за спиной появляются крылья, а ноги отрываются от асфальта.

Время от времени я мысленно возвращался в ту позднюю осень, когда сидел, курил и писал о смерти младшего брата. Я помнил смену сезонов, о которой предупреждали листья на деревьях; ветреные, дождливые ночи, полные обещаний и дышавшие болотной влагой; резь в глазах, часами устремленных на мерцающий экран. Эта книга, единственная из всех написанных, не давала мне спать. Ночами я блуждал по улицам, словно зомби, почти в состоянии кататонии, а днем работал техническим редактором в «Вашингтон Пост» (денег хватало только на то, чтобы откупиться от домовладельца и набрать богемского пива и упаковок лапши быстрого приготовления).

Как-то вечером я лавировал между машинами на углу Четырнадцатой и Конститьюшн – одинокий прохожий в самом центре города под ледяным ливнем – и наконец подошел (пьяный, с зубами, стучавшими, как зерна в маракасе) к подножию монумента Вашингтону. А потом заявил фаллической конструкции: «Я тебя съем!» – эта фраза всегда звучит потрясающе, даже если обращена к каменному памятнику. Отсалютовал обелиску, развернулся на каблуках и двинулся через лужайку на Четырнадцатую улицу. Как я вернулся тогда в квартиру – до сих пор остается загадкой.

Эта книга была моим подарком Кайлу, но сам процесс написания – карой, а часы, которые я сгорбившись провел над рукописью, – моей епитимьей. Я никогда не верил ни в каких богов, и работа над рукописью оставалась единственным доступным мне покаянием. Думая о том времени, я вспоминаю его как нескончаемую муку.

Мне было тринадцать, когда умер Кайл.

Он погиб из-за меня.

Снег начался на выезде из Нью-Йорка; когда мы добрались до Мэриленда, мир скрылся под белым одеялом. Балтимор превратился в размытое пятно. Бастионы заводов и изрисованные граффити рекламные щиты казались безжизненно-серыми. Белесые столпы дыма вздымались в небо, как средневековые тюремные башни, и их вершины терялись в метели; тем временем автомобили начали съезжать на обочину в тревожно-красном мерцании задних фар и аварийных сигналов.

– Нужно остановиться, Трэвис, – сказала Джоди с пассажирского сиденья. Обхватив себя руками, она вглядывалась в ледяную слякоть на ветровом стекле.

– Обочина слишком узкая. Не хочу, чтобы в нас кто-то врезался.

– Ты хоть что-нибудь видишь?

Дворники ритмично лязгали, но температура упала настолько, что кое-где к ветровому стеклу прилипли кусочки льда. Я щелкнул кнопкой, включая обогрев стекол. Старая хонда кашлянула, взвыла, и приборная панель испустила жаркий едкий вздох. В салоне запахло горящими потными носками. Джоди откинулась на сиденье и застонала.

– Надеюсь, это не предзнаменование, – сказала она. – Не дурной знак.

– Я не суеверен.

– Потому что ты не чувствуешь иронии ситуации.

– Включи радио, – попросил я.

Буран стих, когда Милый Город[1] превратился в стылое пятно в зеркале заднего вида. Еще через два часа, пока машина тащилась на запад по стремительно пустевшему шоссе, тучи разошлись, открывая серебристое полуденное небо. Вокруг нас лежали сугробы – укрытые снегом поля. Домов становилось все меньше, телефонные столбы сменились растрепанными елями, согнувшимися под тяжестью свежевыпавшего снега. Станция альтернативного рока, которую Джоди поймала в Балтиморе, с треском уступила волну сонному, гнусавому кантри.

Джоди выключила радио и посмотрела на дорожную карту у себя на коленях.

– Что за горы там впереди?

– Аллеганы[2].

Бледные вершины, еле заметные во мгле, напоминали хребты бронтозавров.

– Боже. Уэстлейка даже на карте нет… – Она поглядела в окно. – Спорить готова: здесь ни одной живой души на двадцать или тридцать миль.

Хотя дорога была скользкой, я отвлекся от нее и бросил взгляд на жену. С резкими чертами лица, кожей цвета мокко и кудряшками, заправленными под жаккардовую кепку, она показалась мне очень юной. Нахлынули воспоминания о нашей первой зиме в Северном Лондоне: как мы жались к дровяной печке, пытаясь согреться, когда не смогли включить отопление, и смотрели по кабельному глупый британский ситком. Лондон был к нам добр, но мы мечтали вернуться в Америку – в мой родной штат – и наконец купить там свой дом.

Десять лет борьбы с бедностью кончились, когда мой последний роман, «Вид на реку», стал бестселлером и оказался в списке возможных голливудских экранизаций. Фильм так и не сняли, но сумма, указанная в предварительном соглашении, затмила все авансы от книгоиздательств, и мы решили сменить мрачную квартирку в Кентиш-Тауне на частный домик.

До звонка Адама мы не думали о возвращении в Штаты, но он сказал, что в его районе продается подходящий дом, прежние владельцы уже переехали и отчаянно хотят его продать. Проблем со сделкой не предвиделось. Мы с Джоди посоветовались и решили довериться моему старшему брату. Купили дом вслепую.

– Нервничаешь? – спросила Джоди.

– Из-за дома?

– Из-за того, что снова увидишь брата. – Ее рука опустилась на мое правое колено.

– Теперь между нами все хорошо, – сказал я, хотя с трудом вспомнил обстоятельства нашей последней встречи. Картинка перед глазами стояла яркая, но такими бывают сны или кошмары.

– Мы уже давно не отмечали Рождество в кругу семьи.

Я промолчал, не желая говорить о прошлом.

– Похоже, ты увез нас за край земли, – заметила Джоди, к счастью поменяв тему.

– Это, должно быть…

– Там, – сказала она. Ее голос зазвенел от восторга. – Вон там!

В раскинувшейся под нами долине, словно подснежник, вставал крохотный городок. Я различал узор улиц и огоньки светофоров, висевшие в воздухе, как елочные шарики. Двухэтажные здания с кирпичными фасадами и частные лавочки сгрудились по обочинам, словно пытаясь согреться. Дорога шла через центр и вела в горы – через поля, в которых изредка встречались похожие на россыпь поганок частные домики. Городок был окружен густым сосновым лесом, но за чернотой ветвей я вроде различил блеск воды.

Джоди рассмеялась:

– Только посмотри! Это же просто игрушечная деревенька.

– Добро пожаловать в Уэстлейк, – сказал я. – Следующая остановка – Юпитер.

Я свернул с шоссе на первом же съезде и повел хонду вниз по оледеневшему холму. Мы притормозили у развилки, и Джоди, достав из бардачка листок, прочла, куда поворачивать. Взяли влево и проехали через центр, обсуждая названия заведений, мимо которых проезжали: «Прачечная Кли», «Автозапчасти Зиппи», «Гуру-видео», «Музыкальная империя Тони». Наиболее оригинальными нам показались парикмахерская «Блеск на лысине» и бар в духе Дикого Запада, с распашными дверьми и коновязью, – «Текиловый пересмешник».

Мы свернули на Уотервью-корт и поехали по улице, превратившейся в однополоску; над нами нависали ветви деревьев.

– Заметил? – спросила Джоди.

– Что?

– Уотервью[3]. Как название твоей последней книги.

– Может, это еще одно из твоих любимых предзнаменований, – ответил я. – Только на сей раз – хорошее.

Уотервью закончилась тупиком, а вернее двориком, окруженным маленькими гостеприимными домами; их крыши поскрипывали под тяжестью снега.

– Вот и он, – сказал я и дважды просигналил.

Адам стоял в центре тупика – в огромном ярко-красном пуховике, вязаной шапке и тяжелых, словно у космонавта, ботинках. Под мышкой он держал закрытый пластиковый тубус. Рядом с ним в снегу резвились два шарика – Джейкоб и Мэдисон, мои племянник и племянница.

Улыбаясь, я просигналил в последний раз, а затем развернулся, чтобы припарковаться на обочине. Днище заскрипело – хонда наткнулась на оледеневший сугроб. Не успел я остановить машину, как Джоди выскочила наружу. Она бросилась к Адаму, одной рукой обняла его за шею и легонько клюнула в левую щеку. Мой брат был очень высоким, и Джоди едва-едва доставала ему до плеча.

– Эй, извращенец! – воскликнул я, выбираясь из машины. – Убери варежки от моей жены.

– Иди сюда, – сказал Адам и стиснул меня в объятиях. От него пахло дровами и лосьоном после бритья, и у меня перед глазами сразу же возникли картины прошлого. Я вспомнил нашего отца и такой же родной запах его кожи, когда мы были детьми.

– Вот черт, – сказал он, дыша мне в шею. – Рад снова видеть тебя, братишка.

Мы разжали объятия, и я оглядел его. Он был хорошо сложен, с внимательным, мудрым взглядом, способным становиться пронзительным, что не лишало его обаяния и не скрывало врожденного дружелюбия. Он использовал эту особенность, когда сделался полицейским, как и мечтал с самого детства. Внезапно я почувствовал такую гордость за брата, что у меня подкосились ноги.

– Отлично выглядишь, – сказал я.

– Дети! – обернувшись, позвал Адам.

Джейкоб и Мэдисон, проваливаясь в снег, кое-как подошли к нему, поправляя перчатки, вязаные шапочки и теплые наушники.

– Господи, как вы вымахали, – сказал я.

– Помните вашего дядю Трэвиса? – спросил Адам.

Я наклонился, чтобы они увидели мое лицо.

Мэдисон осторожно попятилась. Она была совсем крошкой, когда мы виделись в последний раз. Вряд ли я ей запомнился.

Десятилетний Джейкоб нахмурился и пару раз кивнул. Он был посмелей.

– Помню. Ты жил в другой стране.

– Да. В Англии.

– А люди там говорят на другом языке?

– Не, на том же, что и ты, приятель, – сказал я, имитируя говорок кокни. – От нас он пошел, то-то и оно.

Джейкоб рассмеялся.

Мэдисон набралась храбрости и шагнула ко мне, улыбаясь то ли из-за моей странной фразы, то ли из-за готовности, с которой брат рассмеялся.

– Ты привез что-нибудь из Англии? – спросил Джейкоб.

Глаза Мэдисон загорелись.

– А ну-ка хватит, – оборвал его Адам. – Ни к чему это.

Джейкоб уставился на ботинки, а Мэдисон все еще смотрела на меня, ожидая ответа на вопрос брата.

Я взглянул на Адама.

Он кивнул.

– Естественно, – сказал я, опуская руку в карман парки, и вытащил два сникерса, не съеденных по дороге из Нью-Йорка. Держа их, как веер карт, я протянул батончики детям.

Они схватили угощение со скоростью молнии. Мэдисон сразу же сорвала обертку со своего сникерса. Не прошло и секунды, как батончик оказался у нее во рту.

Моя золовка, Бет, вышла из дома и устремилась к нам по расчищенной от снега дорожке – умная, целеустремленная, сиявшая зрелой красотой матери двоих детей. В последний раз мы виделись еще до моего переезда в Северный Лондон. Тогда золовка назвала меня куском дерьма и, казалось, была готова выцарапать мне глаза.

– Я так рада тебя видеть, милая, – проворковала Бет, обнимая Джоди. Она была немного старше моей жены, но в эту минуту могла бы сойти за ее мать.

Затем Бет отступила от Джоди и подошла ко мне.

– Знаменитый писатель! – Она поцеловала меня в щеку.

– Привет, Бет.

– Хорошо выглядишь.

Конечно, она кривила душой. За последние несколько месяцев я похудел и побледнел, под глазами темнели мешки, а волосы слишком отросли, так что прическа казалась неопрятной – из-за творческого кризиса и бессонницы.

– Ладно, хватит болтовни! – Джоди просто сияла. – Покажите нам дом.

– Ага, – сказал я, оглядывая тупик. У каждого дома вроде бы стояла машина. – Который?

Адам выудил из кармана ключи.

– Здесь его нет. Идем.

Он повел нас к сосновому леску. Тропинка вела к деревьям и исчезала в чаще. Хрустя снегом, мы зашагали по ней.

Я начал смеяться, а потом остановился на середине пути.

– Ты шутишь, да?

Глаза Адама сверкнули.

– Видел бы ты, как грузчики подгоняли машину к дому! – И он двинулся дальше.

Джоди, шагавшая рядом со мной, задела меня плечом и прошептала:

– Если домик окажется имбирным, твоему брату придется несладко.

А потом мы вышли на поляну.

Перед нами стоял двухэтажный дом с фронтоном. Его опоясывала веранда, а серая черепичная крыша терялась за вуалью тонких ветвей. Дом был небольшим, и все же казался настоящим дворцом по сравнению с нашей клаустрофобической квартиркой в Северном Лондоне. Даже несмотря на косметические недостатки – в черепице зияли дыры, в балюстраде, ограждавшей крыльцо, недоставало столбиков, сайдинг требовалось срочно покрасить, – это был лучший дом на свете.

Адам присылал нам имейлы с фотографиями, но только стоя здесь, перед домом – нашим домом, – мы осознали, что все это реальность.

– Ну? – Он стоял у крыльца, подбоченясь. – Как, по-вашему, я справился?

– Просто идеально, – засмеялась Джоди, а потом обняла меня и поцеловала. Я ответил на поцелуй.

Джейкоб и Мэдисон захихикали.

– Ты тоже отлично справился, милый, – прошептала Джоди мне на ухо. Я обнял ее еще крепче.

Дом стоял на трех акрах земли, и его задний двор спускался к опушке густого соснового леса. Чащоба была огромной – в таких обычно терялись беспечные туристы – и тянулась на несколько сотен акров.

Вблизи дом казался почти по-человечески печальным в своей заброшенности. Ставни на окнах перекосились, стекла стали непрозрачными от пыли. Замерзшие цветы в проволочных корзинах свисали с навеса над верандой – они так разрослись, что их корни вылезли наружу и свисали, словно щупальца какой-то доисторической морской твари. Веревки плюща – затвердевшие на морозе, точно карандаши, – поднимались по облезлому, шелушившемуся сайдингу. Его краска поблекла, а доски потемнели, намекая на насекомых, скрывающихся под гниющим деревом.

Адам кинул мне ключи от дома.

– Так и будем стоять и смотреть, пока задницы не отморозим, или заценим берлогу?

Я отдал ключи Джоди и попросил:

– Давай. Сделай милость.

Джоди взошла на порог, замирая от скрипа ступеней под ногами. На ржавых цепях к тыльной стороне навеса крепились качели. Левая цепь была на несколько дюймов длиннее правой. Плетеное сиденье, по-видимому, исчезло давным-давно, и качели словно щерились полной клыков пастью. К электрическим лампам по обеим сторонам двери лепились птичьи гнезда; на досках под ними белели пятна помета, похожие на созвездия. Джоди, может, это и заметила, но виду не подала.

Она сунула ключ в замочную скважину, а мы сгрудились на пороге у нее за спиной. Все терпеливо ждали, когда она откроет дверь. Вместо этого Джоди рассмеялась.

– Что? – спросил я. – В чем дело?

– Это просто безумие, – ответила она. – Наш первый дом.

В доме царила атмосфера семидесятых: на половицах лежал нелепый ворсистый ковер, стены первого этажа были обиты панелями. Я в любой момент ожидал, что с потолка упадет диско-шар.

На полу кухни не хватало нескольких плиток, а стены, казалось, блевали розетками – многие из них болтались на проводах, выпав из гипсокартона.

Трансатлантические перевозчики все заставили нашими вещами и коробками, и мы переходили из комнаты в комнату, маневрируя, как крысы в лабиринте.

Джоди схватила меня за руку и стиснула ее, прошептав:

– Дом прекрасный.

– Ему нужен небольшой ремонт.

Наверху были две спальни – хозяйская и гостевая – и третья комната, которая могла стать прекрасным кабинетом для работы над моими рукописями и докторской диссертацией Джоди. Здесь же находилась вторая ванная. Я недовольно оглядел покрытый трещинками кафель и раковину – та, похоже, подтекала со времен президентства Эйзенхауэра[4].

– Трэвис, – позвала Джоди. – Подойди. Ты глазам не поверишь…

Она была в хозяйской спальне на другом конце коридора. Грузчики оставили шкаф в центре комнаты и прислонили наши матрасы к стене; у противоположной стены к потолку поднималась стопка коробок с одеждой.

– Смотри, – сказала Джоди. Она уставилась в огромные окна, выходившие на задний двор. Я подошел к ней и поглядел поверх ее плеча. За белой простыней лужайки в сети голых ветвей в полуденном свете блестело озеро. На дальнем берегу чернели огромные скрученные сосны, их лапы покрывала белая пудра. Вид был захватывающий, живописный, и портила его только одна вещь в центре озера – какая-то темная странная конструкция, поднимавшаяся со льда.

– Ты знал, что здесь есть озеро?

– Нет, – сказал я. – Адам ничего мне не говорил.

– Боже, как чудесно! Поверить не могу, что оно наше.

– Конечно, наше. – Я поцеловал ее в шею и обнял сзади. – Как думаешь, что это за штуковина? Там, на льду?

– Понятия не имею, – сказала она. – Но не думаю, что она на льду. Посмотри вниз. Лед треснул, и видно воду.

– Странно, – заметил я.

И тут мы оба вздрогнули от визга, за которым последовал топот маленьких ножек по половицам. Это был не возглас играющего ребенка – в крике звучал страх и, возможно, боль.

Я метнулся на лестничную площадку второго этажа и увидел, как Мэдисон бежит к Бет. Та подхватила малышку и прижала ее к себе.

– Что случилось? – спросил я уже на середине лестницы.

Бет покачала головой: она не знала. Девочка вцепилась в нее, как обезьянка, и Бет пригладила ей волосы.

К ним подошел Адам и спросил Мэдисон, что случилось, но та не ответила. Всхлипы сделались тише, но девочка продолжала прятать лицо на плече Бет.

Адам произнес, глядя прямо на меня:

– Что такое? – Я онемел от обвинения, прозвучавшего в его голосе. – Что ты натворил?

Только когда из-за моей спины вышел Джейкоб, я понял, к кому обращался брат.

– Что случилось? – повторил он.

Джейкоб пожал плечами. Он выглядел несчастным.

– Мэдди испугалась.

– Испугалась чего?

И снова еле заметное пожатие плеч.

– Что-то ее напугало. Это был не я, клянусь!

Адам вздохнул и провел рукой по густым кудрявым волосам.

– Спускайся, Джейкоб.

Мальчик, будто автомат, запрыгал вниз по ступенькам.

Я тоже спустился, сунув руки в карманы. Остановился рядом с Бет и погладил Мэдисон по голове.

Девочка вывернулась и засучила ногами. Бет застонала, когда один из пинков угодил ей в живот.

– Прекрати немедленно, – прошептала она в волосы дочери.

– Ты не упоминал об озере позади дома, – сказал я Адаму.

– Правда?

– А подвал? Где он?

– На чердаке. Где же еще?

– Ха. Не увиливай от работы! – Я прошел мимо него по коридору – к двери, которую еще не открывал.

Адам проговорил мне вслед:

– Грузчики спустили туда все коробки с надписью кладовка.

– Спасибо за информацию. – Я открыл дверь. За ней была шаткая деревянная лестница, уводившая в бетонный подвал. Где-то внизу горела лампа, скудно освещая голые шлакоблочные стены. Я начал спускаться и на середине пути заметил голую лампочку в центре низкого потолка, висевшую на проводе. Шнур от нее покачивался, как карманные часы гипнотизера. Я перешагнул через коробки, сложенные у подножия лестницы, и потянул за него; шнур тотчас оборвался, оставшись у меня в руке. Лампочка закачалась; на стенах подвала заплясали тени.

– Проклятье.

Встав на цыпочки, я потянулся вверх и поправил ее, но не смог приладить шнур на место, чтобы выключить свет. В конце концов я просто повернул лампочку в патроне, и свет погас.

Остаток дня мы провели, перенося коробки из комнаты в комнату, собирая мебель, оттирая ванные и кухню и проникаясь теплом к нашему новому дому.

Когда спустилась ночь, все проголодались и устали. Дети начали капризничать, и Бет погнала их домой, настоятельно приглашая нас на ужин.

У них дома, собравшись на закрытой веранде с зимним подогревом, мы разделались с жареной свининой, стручковой фасолью, картофельным пюре и кукурузным хлебом. На десерт Бет поставила на стол яблочный пирог и мороженое, и дети закричали от радости. Джоди разливала кофе, а Адам рыскал по подвалу в поисках бутылки портвейна, никак не желавшей находиться. Наконец брат вернулся оттуда побежденным, с пустыми руками, и в награду за труды отрезал себе огромный кусок пирога.

Бет говорила о моем последнем романе «Вид на реку» и о том, как она познакомила с ним читателей из здешнего книжного клуба.

– С большинством из них вы встретитесь на следующей неделе – мы пригласим их на рождественскую вечеринку. Прекрасная возможность познакомиться с новыми соседями!

– Пожалуйста, Бет, – сказал я. – Не утруждайся из-за нас.

– У меня все равно назначена встреча книжного клуба. Я просто приглашу немного больше народу и велю им принести угощения. Будет весело.

– Это хороший город, – сказал Адам. – Тихий, дружелюбный.

– Ты знаешь людей, живших в нашем доме? – спросила Джоди.

– Дентмены, – ответил Адам. – Пожалуй, мы немного их знали.

– Совсем не знали, – поправила Бет. – Они были странные. Очень замкнутые…

Адам пожал плечами.

– Любовь к уединению не делает людей странными, милая.

Бет махнула на него рукой и повернулась к Джоди.

– Не слушайте его. Они были странными.

– Ну, дом мы купили удачно, – сказал я.

– Недвижимость здесь не очень дорогая, – ответил Адам с набитым ртом. – Это страшная тайна от всего остального штата. Эти лузеры в Балтиморе не знают, что упускают.

– Лузеры, – хихикая, повторила Мэдисон.

– И еще, – продолжил он, – это идеальное место, чтобы растить детей.

– Да, Адам, – пропела Джоди. – Пожалуйста, объясни это моему мужу. Похоже, он понятия не имеет, что часики тикают.

Застонав, я откинулся на спинку стула.

– Неделю назад мы ютились в двухкомнатной квартирке без центрального отопления. Каждое утро сгоняли с порога бродяг. Ты хотела, чтобы наши дети видели это?

– Оглядись. Мы уже в другом месте.

– Эй, – сказала Бет, поднимая бокал вина, и выразительно посмотрела на меня. – Хочу сказать тост. Я рада, что вы перебрались сюда, ребята. За новые начинания!

– За новые начинания, – повторил Адам.

Мы выпили.

Было почти десять тридцать, когда мы с Джоди возвращались обратно по покрытой снегом грунтовке. В воздухе пахло зимой и зерном (на окраине города была мельница). Огромные и разлапистые темные деревья склонялись к нам, как живые твари, готовые оторвать нас от земли. Облачка пара от нашего дыхания смешивались в воздухе. Я сжал плечо Джоди.

– Ты счастлива?

– Конечно! – Весь вечер после десерта она была тихой и задумчивой.

– В чем дело? – спросил я.

– Хотелось бы, чтобы ты принимал больше участия в диалоге.

Я понял, что она говорит о фразе Адама насчет беременности и детей.

– Мы только сегодня переехали. Может, разберемся сначала с одним, а потом с другим?

– Мы взрослые. А значит, способны решать несколько задач сразу. И принимать взрослые решения. – Мы остановились у крыльца. Темный дом мрачно и задумчиво смотрел на нас сверху вниз. – Разве ты не хочешь детей?

– Со временем.

– Что ж, – проговорила Джоди. – Со временем мое время выйдет.

– Можно не говорить об этом сейчас? Давай насладимся хотя бы первой ночью в новом доме… – Я потянулся к ней, но Джоди быстро сунула руки в карманы пальто.

– Здесь холодно, – сказала она. – Я захожу.

Джоди сразу же поднялась наверх. Через минуту я услышал, как лязгнули и запели трубы – в ванну, журча, потекла вода.

Стоя во тьме нашей новой гостиной в окружении россыпи картонных коробок, обступавших меня, словно куча туристов – уличного музыканта, я тяжело вздохнул. Откуда ни возьмись на мои плечи навалилась огромная тяжесть, пригибая все ниже и ниже к земле. Я все еще видел лицо Джоди, каким оно было пару минут назад, – пустое от безысходности, как у призрака. Призрака на снегу.

К черту, подумал я и вышел на улицу; с губ уже свисала сигарета.

Крыльцо скрипнуло и просело под моим весом. Я вдохнул дым; глаза слезились от холода. Голые деревья едва заметно покачивались передо мной, словно живые. За ними сверкала луна, похожая на череп в черных прядях волос-облаков.

Я услышал хруст веток, наста и мертвых листьев, а потом увидел фигуру, вышедшую из леса по извилистой тропинке. Мужчина – силуэт точно был мужским – шел ко мне; он что-то нес.

Это оказался Адам.

– Замри! – выкрикнул я.

Он остановился и прищурившись уставился во тьму, а потом заметил меня среди черных теней на крыльце. От его силуэта тянулось облачко пара.

– Боже. Какого черта ты здесь делаешь?

– Прячусь.

– Составить компанию? – Он поднял бутылку портвейна – по-видимому, ту самую, за которой охотился раньше.

– Даже не знаю. Что ты задумал?

Адам отхлебнул из бутылки и сунул свободную руку в задний карман рабочих брюк. Прислонился к перилам крыльца. Те застонали, но выдержали.

– Надеюсь, ребята, вам нравится это место.

– Конечно, в чем проблема?

– Похоже, мои слова о детях стали причиной ссоры, – сказал он.

– Все в порядке.

– Вижу, это больная тема…

– Так и есть.

Адам глотнул еще вина. Он не стал подниматься ко мне на крыльцо и не смотрел на меня, вытирая губы тыльной стороной ладони.

– Что у тебя на уме? Я знаю, ты пришел сюда не за тем, чтобы убедиться, добрался ли я до дома.

Адам помотал головой и невесело улыбнулся.

Меня снова поразило, как он похож на отца. На ум пришли воспоминания о крайслере нашего старика, въезжавшем на дорожку перед крохотным дуплексом в Истпорте, к крыше машины была привязана елка. В те времена Кайл был еще жив, и мы наряжали настоящее дерево. Воспоминание оказалось внезапным и болезненным, и на глаза едва не навернулись слезы.

– Я просто думал, что это хорошая идея, – сказал Адам, вырывая меня из задумчивости. – Вы переезжаете сюда – в новую жизнь. Мы с тобой живем через улицу… – Он постучал обручальным кольцом по бутылке. – Нам стоит серьезно поговорить? Двоим?

– Не думаю.

– Когда мы виделись в последний раз, все закончилось плохо.

Я взглянул на двор. Под луной снег сверкал так, словно вокруг нас был какой-то другой мир.

– Забудь. Мы оба были пьяны.

– Это долго меня тревожило.

– Все в прошлом.

– Ты действительно так думаешь? Не отталкивай меня, если это неправда.

На мгновение я задумался – и обнаружил: не знаю, что чувствую на самом деле. Опасаясь, что молчание прозвучит как ответ, я быстро сказал:

– Конечно.

– Мы уже потеряли так много времени. Из-за пустяка.

– Теперь можем наверстать, – сказал я.

Он небрежно кивнул.

– Хорошо. Это по мне. Я действительно очень этого хочу.

– Решено. Никаких обид. Прошлое в прошлом – его водой унесло. Ну или другая банальность, на твой выбор.

Адам хмыкнул и снова отхлебнул из бутылки, пробормотав:

– Мне, наверное, пора возвращаться. Или хочешь надраться оставшимся портвейном вместе со мной?

– Нет, спасибо.

– Хочешь надраться один? Я оставлю бутылку.

Я улыбнулся.

– Может, завтра.

Адам оторвался от перил и повторил:

– Вот правда! – Он провел длинными пальцами по заросшей щетиной шее (звук был такой, словно он поскреб наждачку). Я вдруг понял, что смелости поговорить со мной ему придала бутылка. – Ты знаешь, где я живу. Обращайся, если что.

– Рад был снова тебя увидеть, – сказал я, глядя, как он бредет по снегу к деревьям.

Не оглядываясь, он вскинул руку в ответ.

Я смотрел вслед, пока его не поглотила тьма.

Я проснулся как от толчка.

Где я?

Сердце трепетало в груди, захлестнула волна паники. Чтобы вспомнить, где я нахожусь, потребовалось несколько долгих секунд. Мы уже не в маленькой убогой квартирке в Северном Лондоне – теперь мы в нашей новой спальне в новом доме в Уэстлейке, Мэриленд.

Просто сон… дурной сон…

Рядом со мной крепко спала Джоди. Ее теплые ноги прижались под одеялом к моим. С секунду я смотрел на нее, привыкая к темноте нашей спальни.

С нами в комнате был кто-то еще.

Осознание снизошло на меня как молния – я сел, и волоски на загривке встали дыбом. Уверенность была инстинктивной, связанной с каким-то первобытным чутьем, – рационального объяснения этому чувству не было. И все же я сразу ощутил странное и незримое присутствие.

Я посмотрел на дверной проем. Было слишком темно, чтобы различить хоть что-то. Если пялиться во мрак достаточно долго, можно убедить себя в чем угодно.

Я тихо вылез из-под одеяла и выбрался из постели. Во тьме дом казался совсем чужим. Я прошел по верхнему коридору до лестницы, одной рукой держась за стену. Дом поскрипывал на ветру. Я наклонился над перилами и посмотрел вниз. На ковре мерцали призрачные прямоугольники лунного света. Где-то в глубине дома часы громко отсчитывали секунды.

Дыхание застыло в горле, когда взгляд упал на фигурку в дальнем углу прихожей – черное пятно в темноте. Я различил контуры головы, щеку, изгиб шеи. Чем дольше я смотрел на силуэт, тем менее отчетливым он становился – так бывает, когда пристально смотришь на дальнюю звезду. После дюжины ударов сердца тень превратилась в одну из нераспакованных коробок – а может, в передвинутый стул.

Спустившись, я накинул парку поверх майки и пижамных штанов, натянул кроссовки и шагнул за дверь. Одну руку запустил в карман, чтобы найти зажигалку и сигареты.

Я вышел в ночь, и мороз безжалостно набросился на меня, терзая каждую клеточку тела. Руки покрылись мурашками. Дрожа, я почувствовал, как съеживаются яички. Зажег сигарету трясущимися руками и сильно, с наслаждением затянулся.

Я смотрел на следы Адама в перламутровом снегу, а в голове крутился наш разговор. Мне не хотелось думать о нем сейчас. Я обошел вокруг дома и остановился у рощицы; угол дома на время скрыл меня от сильного ветра. Двор казался огромным, сюрреалистическим и нетронутым. Передо мной, растянувшись, как потек на снегу, лежала моя гигантская тень. Незапятнанная земля.

Мне показалось, что в темноте в нескольких ярдах передо мной мелькнуло какое-то движение: фигура быстро выступила из-под свода деревьев и прошла по лужайке. На миг ее очертания вырисовались на фоне залитого лунным светом озера. Я замер и простоял так несколько секунд, ожидая, когда она вернется. Не дождавшись, пошел к дому, решив, что мне померещилось.

Я направился на задний двор. Там было много сосен, закрывавших луну своими тяжелыми зимними накидками, но дальше, ощетинившись, стояли ряды высоких дубов с ветвями голыми и тонкими, словно кости. Отсюда я различал блеск луны на замерзшей поверхности озера.

Я пошел через рощу к воде. Ветер безжалостно вгрызался в каждый дюйм кожи, и я обнял себя, чтобы сохранить тепло. Слезы замерзали на щеках и обжигали их. У края озера – там, где берег постепенно спускался к воде – снега было меньше. Шагнув вперед, я разбил корку наста, и кроссовка на несколько дюймов ушла вниз. Через секунду в нее хлынула ледяная вода, обжигая ногу.

– Дерьмо.

Я вытащил кроссовку из шуги; она хлюпнула, словно всасывая воду. Прислонившись к дереву, чтобы не упасть, я попытался отжать штанину. Ступни уже немели. Впереди открылось озеро; его замерзшая поверхность казалась почти прозрачной. Странное строение вырастало изо льда, млечно-белое в лунном свете. Только теперь я понял, какое же оно огромное… Совершенно точно не камень или утес, а творение рук человеческих.

Оно возвышалось в двадцати ярдах от берега, и мне захотелось получше его разглядеть. Отбросив здравый смысл, я двинулся по тонкому слою снега и шагнул на поверхность замерзшего озера. Шел осторожно, проверяя толщину льда под ногами. На секунду всплыли образы гибели в черной воде, плена подо льдом, попыток вдохнуть, пока легкие содрогаются в спазмах. Я представил, как пытаюсь выплыть – почти в обмороке, бьюсь головой об лед, отчаянно желая вырваться из замерзшего озера и спастись от неминуемой смерти.

Но лед меня держал. Дюйм за дюймом я продвигался вперед, стараясь не отрывать ног ото льда, – скорее скользил, чем шел.

Когда я приблизился, кошмарное строение – десять футов в высоту, четыре в ширину – обрело форму. Огромное, прочное, оно было построено из выцветших досок; сбоку тянулся ступенчатый спуск.

Это была лестница.

Потрясенный, я остановился в нескольких футах от нее.

Лестница поднималась прямо из озера. Ее построили из таких же досок, как и дом. Пятнистые от плесени и инея, они поблекли от непогоды.

Лестница не стояла на льду, но пронзала его, как Джоди заметила вчера из окна спальни. Лед вокруг нее подтаял. Открылась пасть полыньи – четыре или пять дюймов грязной темной воды.

Я шагнул вперед, и моя нога провалилась под лед. Дыхание перехватило, и я услышал всплеск – ступня ушла под воду. Внезапно нога онемела до середины бедра. Я начал падать – вперед и вниз. Сердце сжалось. Инстинктивно я вытянул руки и схватился за выступ лестницы, чтобы не провалиться еще глубже. Держась за ее край, отдышался, а потом вытащил промокшую, онемевшую ногу из озера – и снова оказался на своих двоих.

Холодный ночной воздух сразу же заморозил воду на моей штанине, и тонкая ткань прилипла к ноге, как вторая кожа. Обжигающий холод поднялся по бедру до промежности, и яички снова попытались проделать фокус с исчезновением. Меня трясло.

По неосторожности я потерял равновесие и рухнул на левый бок, ударившись так, что лязгнули зубы. Я услышал, как что-то треснуло – то ли лед, то ли мои кости.

Окурок вылетел изо рта, и я наблюдал, как он, будто в замедленной съемке, кувыркается в воздухе. Почувствовал, как ледяная вода обжигает ребра и руку. Словно во сне, поверхность подо мной сдвинулась: лед треснул и раскалывался на части.

Выплюнув поток ругательств, я быстро перевернулся на спину, отдаляясь от расширявшегося разлома. Даже перекатываясь, я слышал, как ломался лед – так трещит костер.

Я продолжал катиться, пока инстинктивно не почувствовал, что опасности нет. Остановился. Глаза были закрыты, хотя я не помнил, что зажмурился. Дыхание с присвистом вырывалось из сжавшегося горла.

Затем непонятно отчего меня разобрал смех.

Я гребаный идиот.

Перекатившись набок, я, все еще содрогаясь от смеха, пополз к берегу. Добрался до ветки, нависшей над озером, и схватился за нее. Наконец обретя опору, я поднялся и сошел с замерзшего озера на твердую почву. Хотя рядом никого не было, чувствовал я себя крайне глупо.

Впереди среди деревьев хрустнула ветка.

Я замер. Снова показалось, что кто-то движется в сплетении сосновых лап, но точно сказать было нельзя.

– Эй! – позвал я дрожащим голосом. – Есть здесь кто-нибудь? Если да, от помощи я не откажусь.

Никто не ответил. Никто не шевельнулся.

Я уставился в просвет между деревьев, но ничего не увидел. Может, это был олень? Какой-нибудь лесной житель, пробиравшийся через подлесок… Тело онемело от холода, поднимавшегося от омертвевшей левой ноги. Дрожа, я сделал глубокий вдох и стал подниматься по заснеженному берегу, направляясь к дому.

Говорят, что природа не знает смерти: если ты существовал, то все твои части, рассеянные по ветру или сочлененные, пребудут вечно. Густая пыль может покрыть останки истории человека, но не сотрет память.

Представьте большой квадратный зал для собраний с бирюзовым ковром и алебастровыми звукоизолирующими плитками на потолке. Под яркими прожекторами темнеют скамьи красного дерева; на них сидят местные зеваки. В конце зала – большие двойные двери со скошенными медными ручками: сияющими, недавно начищенными.

У задней стены стоит группка серьезных людей, облаченных в одежду, которую они, по своему невежеству, сочли наиболее официальной из всего имеющегося в их гардеробе. Они стоят, переминаясь с ноги на ногу. Набриолиненные волосы мужчин, разделенные странным пробором, прилипли к черепам; на ладонях женщин отпечатались полумесяцы ногтей – там, где они впивались в кожу. Их прически вышли из моды, но они явно не знают об этом, что лишь подчеркивает: они из глуши. Провинциальная родня моей матери собралась в большом городе – родном городе отца – по важному случаю.

На другом конце зала – большое возвышение вроде подиума, сборное и ступенчатое; тиковое дерево в пятнах золотой и серебряной краски недавно покрыто шеллаком. Множество людей сидит на скамейках и стоит у задней стены, сбившись в кучу, словно для тепла, но нас интересуют только четверо из них. Мой отец с пустым взглядом; складки его костюма похожи на тревожные морщины. Мать, совсем не способная сконцентрироваться на происходящем, хотя и глядит не моргая. А еще пара оставшихся сыновей – два подростка. Присмотритесь к угрюмому тринадцатилетнему мальчишке с оттопыренными ушами и нервными руками.

Он, тринадцатилетний, смотрит в глаза отца. Во рту у него пересыхает, и мальчик почти не замечает, что крутит нитку, на которой держится пластиковая пуговка блейзера. Крутит, сжимая черный кругляшок в правой руке – между большим и указательным пальцем. Он тянет пуговицу ко рту, его рука дергается – и пуговица падает на ковер.

Ему становится ясно, что он тут единственный, кто знает, что уронил пуговицу. Что-то в этом откровении утешает мальчика, словно он нашел тихую и безопасную гавань вдали ото всех, даже от отца, матери, старшего брата и холодного тела младшего – их малыша в гробу перед ними. Мальчик оглядывает море мрачных, твердых деревенских лиц и чувствует, что страх чуть отступает.

Порой мы приходим, порой уходим.

После смерти Кайла я постепенно становился все более угрюмым и замкнутым. Сначала в моем горе не было ничего, что могло бы отделить меня от Адама и родителей (а если и было, никто из родных не мог бы этого заметить – не в том состоянии духа). Не то чтобы мать и отец утонули в собственном горе или отдалились от нас после смерти Кайла – просто они оба, всегда добродушные и готовые прийти на помощь, не имели достаточно жизненных сил, чтобы выполнять функции родителей, как раньше.

Маленький дуплекс в Истпорте замкнулся от мира, как что-то темное и погрузившееся в спячку… а может, как труп в могиле. Между оставшимися членами семьи Глазго образовалась трещина – слишком огромная, чтобы закрыться, когда ее обнаружили.

Мама, щедрая и душевная, не представлявшая жизни за пределами брака и дома, как и поколения женщин до нее, ударилась в религию. Каждое воскресенье она тащила меня в церковь Святого Нонната, и мы сидели на скамье, пропахшей «Пайн-Сол»[5], слушая, как священник разглагольствует с кафедры о Господней славе. Походы в Дом Божий длились чуть больше года. Не знаю, утешили ли они маму. Меня – точно нет, хотя не уверен, что они вообще должны были помочь. Я принимал их как своего рода покаяние за роль, которую сыграл в смерти Кайла, но никогда не говорил ей об этом.

Отец, прежде человек пугающей силы, настоящий великан, съеживался день ото дня, словно внутри него что-то сломалось или отказал какой-то жизненно важный орган. Он все больше напоминал мне ржавые старые машины на бетонных глыбах, вокруг которых росли только бесцветные сорняки. После смерти Кайла отец пристрастился к алкоголю и продолжал безбожно гробить себя, пока много лет спустя его не добил рак простаты.

В последние годы его жизни образ человека, некогда бывшего спортсменом и обладавшего ровным нравом, строгого, но сострадательного, хорошего мужа и отца – развалился на куски. Он превратился в пятно – в тень мужчины, сгорбившуюся в кресле перед телевизором; на полу поблизости – бутылка виски; пустой взгляд обитателя психушки.

Адам стал для меня просто незнакомцем – еще одним соседским мальчишкой, которого я не знаю, только замечаю иногда на школьной площадке. Незнакомцем, чья комната напротив моей.

На краткое время моими темными, злыми тайнами были птенцы, задушенные в гнезде за сараем, и муравьи, которых я лепил на куски липкой ленты, глядя, как они дергаются и наконец замирают.

А еще была маленькая коричневая лягушка, выпрыгнувшая из грязной лужи на улице после жестокой бури, повалившей деревья и телефонные столбы в нашем районе. Я поймал ее и, сжав в ладонях, унес за сарай на заднем дворе. Я сидел на поленнице часами, пока маленькая тварь трепыхалась в моих руках.

Когда я наконец раскрыл ладони и отпустил лягушку, упрыгавшую в подлесок, по щекам текли слезы. Моя ужасная власть над зверушками нашего района подошла к концу… и оставила по себе острое чувство вины.

Теперь я стал дерганым и нервным – проблемой не только для себя, но и для окружающих. Все ожидали, что я попаду в тюрьму, и наверняка я заслуживал ее в определенные периоды жизни, но до этого так и не дошло. По словам одного из моих психотерапевтов, меня «несло потоком неопределенности» – я постоянно менялся. Думал о метаморфозе шелковичных червей в бабочек и о жирных, склизких коконах, извергавших фосфоресцирующую зеленую дрянь в фильме «Гремлины».

Я боялся, что мстительный дух Кайла вернется из могилы. Накануне первого его посмертного дня рождения я уверил себя: он явится за мной. Той ночью уснуть мне не удалось. Я был слишком взвинчен и сидел в кровати, пытаясь уловить шлепки босых ног в коридоре и журчание воды, стекающей с его одежды. Он войдет в мою комнату – пробитая голова смята, кожа богомерзкого зеленого цвета, как плесень на хлебе, – и уставится на меня не глазами, но черными, мертвыми ямами, струящими грязные потеки по разлагающемуся лицу.

Обвиняюще ткнет в меня пальцем, стоя в дверном проеме в луже темной воды. Ты сделал это со мной, скажет он. Ты сделал это со мной, Трэвис. Старший брат, ты должен был защищать меня, а вместо этого убил. А теперь я заберу тебя с собой под воду, и ты упадешь на дно и разобьешься на сотню осколков.

Я думал: ты сделал это со мной. Когда убиваешь брата, вместе с ним умирает и часть тебя.

Я начал запирать дверь комнаты на ночь. Никто не обратил внимания и ничего не сказал. Когда отец выбирался ночью из постели и пьяно брел в ванную, дыхание замирало у меня в горле, а кожа покрывалась пленкой холодного пота: я был уверен, что это Кайл идет ко мне. А затем я слышал звук воды в туалете и понимал, что пока в безопасности. Но скоро… скоро…

Мои сны превратились в бредовую воронку калейдоскопа: я тонул в холодной воде, темной, как мертвый космос; висел в воздухе, неспособный упасть и все же терзаемый страхом падения; слушал треск костей, разбивавшихся о твердую, но невидимую поверхность.

В одном повторяющемся кошмаре я бежал по лабиринту из досок; в просветах между рейками и в дырках от сучков брезжила свобода, близкая и недостижимая. Наконец, выбившись из сил, я падал на землю, только чтобы понять: под ногами не твердая почва, а зыбучий песок, дышащий ядовитыми испарениями. Я боролся, но тщетно. Меня медленно тянуло к смерти от удушья, хотя я чувствовал, что дело не в зыбучих песках: на моих лодыжках сомкнулись маленькие руки.

Дом тоже мертвел: удушавшая атмосфера – тревожная, черная, как адская сажа, – грозно нависла над нами.

Когда мне исполнилось восемнадцать и родители больше ничего не могли со мной поделать, я ушел из дома. Дальнейшее мелькает в памяти словно снимки – проступки, которые лучше оставить во тьме. Друзья, которых я завел в тот период, как на подбор казались настоящими выродками – кожаные куртки, винтажные рубашки с широкими воротничками прямиком из семидесятых, татуировки, частично бритые черепа с пирсингом, недоверие ко всем, кто от них отличался, – с этими типами я хлебнул дерьма, и гордиться тут нечем. Уличные драки окончились для меня фингалами, сплющенными ушами и не слишком серьезной раной на левом бицепсе от ножа-бабочки в руке чересчур нервного незнакомца.

Я спал на скамейках в метро, уверенный, что любые шаги в полночь – это поступь мертвого брата. Ты сделал это со мной. Но в конце концов ничего так и не случилось, и я оставался в неопределенности – шелковичный червь в процессе постоянной трансформации, ручей, бегущий с горы на поиски реки. Ищущий ее. Ищущий океан.

Как выяснилось, этим океаном был мой родной дом. Я вернулся туда, битый жизнью, после нескольких месяцев на улице. Мама заплакала и обняла меня, а потом бросилась на кухню – разогреть еду. Отец, по-прежнему грозный, даже несмотря на слабость, поразившую его после смерти Кайла, оглядел меня в гробовом молчании – с явным и полным неодобрением. Адам, учившийся в колледже, когда я ушел из дома, теперь вернулся.

Это случилось на рождественских каникулах, и мама повесила несколько украшений в прихожей. Мы с Адамом были достаточно взрослыми и гордыми, чтобы друг друга недолюбливать. Я говорил себе, что брат скажет мне хоть что-то: как сильно его разочаровал мой побег – поступок труса, – как он ненавидит меня за все мамины тревоги… хоть что-нибудь, но он и слова не проронил за все каникулы. Просто однажды утром отправился с отцом в семейном крайслере обратно в колледж.

Из окон, выходивших на лужайку, я смотрел, как он уезжает. Мое лицо пылало, в глазах стояли слезы. Адам играл в футбол, у него были хорошие оценки, он хотел стать полицейским. Я убил нашего младшего брата и взвалил мои эмоциональные трудности на разваливавшуюся семью. Что вообще мы могли друг другу сказать?

Порой мы приходим, однажды сказала мне психотерапевт, порой уходим. Тебя несет поток, Трэвис. Ты должен бросить якорь и зацепиться за что-нибудь, прежде чем менять направление. Что ты постоянно пишешь в своих тетрадях?

Порой мы приходим, порой уходим.

Я не хотел быть бездомным и поэтому отучился два года в общественном колледже, занимаясь с энтузиазмом зомби. К моему удивлению, у меня были хорошие оценки. Этим я заслужил смутное одобрение отца – тоже самого настоящего зомби, – и он оплатил два оставшихся мне года в Таусоне. Сердце к учебе у меня не лежало, но оценки оставались хорошими, и я закончил с отличием.

Единственное, что я помнил о Таусоне, – ночи, когда мы напивались с моим соседом по комнате, вызывающим геем с торчавшими в разные стороны синими волосами и дурным запахом изо рта, а потом блевали в ванной часами напролет, пока не начинало казаться, что пищевод остался где-то в канализации… а еще посещение занятий в шлепанцах и вонючей толстовке, которую я не снимал неделю, – фокус, заслуживший мне среди вольных художников славу мученика от искусства. Благодаря ему я сумел уложить в кровать несколько чрезвычайно хорошеньких (но не сказать что ухоженных) девушек из колледжа гуманитарных наук. Одна из них, думается мне, стала потом лесбиянкой.

Между делом я почти примирился с собой. Вспомнил про тетради с дюжиной написанных мной историй и, когда закончил колледж и навсегда уехал из истпортского дуплекса, доработал некоторые из них и начал пытаться опубликовать.

Как там однажды выразился в письме Фицджеральд? Вроде того, что, создавая хороший текст, ты плывешь под водой и задерживаешь дыхание? Он не врал. Я написал «Океанский штиль», думая о Кайле, – и роман издали. Тогда я жил в Джорджтауне, встречался с Джоди и впервые за долгое время почувствовал проблеск надежды на лучшее. Писательство было для меня не просто терапией, оно оказалось отпущением грехов. Наконец я упокоил духов прошлого. Спи, старый призрак, хотя мне известно: ты все еще голоден…

Мои отношения с Адамом стали сносными, даже цивилизованными. Мы регулярно перезванивались. Кайл незримо присутствовал при наших встречах, но это происходило не слишком часто. Когда Адам женился на Бет, я был его шафером. Навещал, когда у них рождались дети. Мы вместе предали отца земле после его короткой схватки с раком простаты. Адам стал моим шафером на свадьбе в следующем году. Но все это время у меня в голове звучали слова проклятого психотерапевта: Ты должен бросить якорь и зацепиться за что-нибудь, прежде чем менять направление. Так и не бросив пресловутый якорь, я вызвал настоящую лавину на похоронах матери.

Из-за огромного количества выпитого тем вечером и искреннего желания стереть из памяти случившееся я помню только фрагменты того, что произошло между мной и Адамом. И те, что в голове задержались, я бы хотел забыть.

Дело было в доме Адама. Мы оба пили, но захмелел только я. Открыл рот и глупо пошутил насчет того, что три пятых нашей семьи мертвы и лежат в земле, а затем перешел на Адама (хотя он молчал) и обвинил его в том, что он думает, будто Кайл умер из-за меня. Онемев, Адам только покачал головой. Я продолжал: заорал во все горло и кинулся на него. Я ведь убил нашего брата. Мне хотелось знать, что он винит меня, нужно было это услышать. Адам же, напротив, потянулся ко мне, чтобы обнять. Моя дурная голова расценила это как угрозу. Я кое-как размахнулся и заехал ему в глаз.

Джоди и Бет одновременно вскрикнули. Где-то в другом измерении блюдо упало на пол и разбилось. Я размахнулся снова, на этот раз куда увереннее, и даже сквозь пьяный ступор почувствовал под костяшками твердую челюсть брата. А затем ощутил, как мне в лицо врезался его кулак; сила удара уронила меня на пол. Его крупная фигура – отцовская? – нависла надо мной в пелене слез.

Джоди помогла мне встать, а Бет, называя куском дерьма, велела катиться к черту из ее дома. Швырнув в стену стакан, я услышал, как в комнатах заплакали дети.

Джоди вывела меня в холодную ночь, твердо поддерживая за поясницу. Я шатался, словно от лихорадки. Она шептала мне на ухо, пока мы шли до машины, но слов я не помню (наверное, вообще ее не слушал). Точно так же вылетело из головы и возвращение в нашу квартиру.

Следующие две недели я провел словно на дне. Непрестанно думал о Кайле и дрожал под тяжестью собственной вины. С яростью одержимого я покрывал каракулями страницу за страницей и курил, как грузчик. Перестал менять одежду, хотя вне колледжа это больше не считалось артистичным.

Вина стала лужей, и я в ней тонул. Обычно при таком сравнении перед глазами встают машущие руки, а в ушах звучат крики о помощи… Не мой случай. Я тонул в горе с гротескным смирением, точно капитан, который непременно пойдет ко дну, привязанный к мачте корабля, уносящего жертву под воду. Меня охватила какая-то лихорадка, я не противился и провел в постели несколько дней – с мутными глазами, дрожавший, как камыш на ветру. Боялся, что Джоди меня бросит. Она этого не сделала, хотя моя депрессия утомила ее. Две недели спустя, когда я вернулся к подобию нормальности, мы оба чувствовали невысказанную усталость, точно некую недиагностированную болезнь.

После этого я не говорил с Адамом, пока много позже мы не переехали в Северный Лондон.

Порой мы приходим, порой уходим.

Раздался внезапный шелест, и лезвие солнечного луча полоснуло по глазам. Я застонал и перекатился туда, где спала Джоди, – ее сторона постели уже остыла.

– Объясни мне, – донесся голос жены из какой-то эфирной воронки. – Как это случилось?

Глупая, преступная часть меня была не в постели в нашем доме, но зависла в воздухе над блестящим озером; там была ночь, лунный свет сверкал на черной воде разрядами электричества. Пойманный в стоп-кадр, я задержал дыхание, ожидая леденящего погружения, которому не суждено было случиться. Голос Джоди – лишенный тела глас Божий – вернул меня в сознание.

Я кое-как разлепил один глаз и прищурился – в щель между шторами струился дневной свет. Джоди стояла в изножье кровати и держала в руках мои пижамные штаны.

– Доброе утро, – пробормотал я.

– Думаю, у тебя должно быть какое-то отличное объяснение всему этому. – Она встряхнула штаны обеими руками. – Они насквозь мокрые. Ковер в коридоре – тоже. Почему?

– Наверное, у меня был влажный сон. – Я опустил босые ноги на пол, и кожа пошла мурашками.

– Блестяще. Твои кроссовки у входной двери промерзли, – сказала она, смяв пижамные штаны и засунув их в корзину для грязного белья. – Можно подумать, что ты вчера участвовал в гонке на собачьих упряжках, а потом вернулся в кровать.

Я тут же вспомнил, как выбрался из дома и спустился к замерзшему озеру. Если бы не промокшие штанины, можно было бы счесть все это ярким сном. В прозаическом свете дня я понял, как неосторожен был ночью.

– Сколько времени? – спросил я, потирая глаза.

– Уже полдень.

– Почему ты не разбудила меня раньше?

– Пыталась час назад, но ты не просыпался. – Она исчезла в глубине гардероба, а через секунду появилась вновь, держа ворох одежды, которую предстояло разложить. Джоди бросила вещи на край кровати. – Оттащи стол в пустую комнату, ладно?

Грузчики не знали, где он должен стоять, и бросили его в верхнем коридоре.

– Еще разберись с коробками в подвале, если будет время. Я чувствую какую-то неустроенность…

Я вздохнул и пробормотал:

– Потому что мы еще не устроились.

– Помоги мне, ладно? – Она выбрала из вороха одежды блузку и поднесла ее к себе, поглядывая в зеркало на двери спальни. Я смотрел, как она скидывает футболку и переодевается. Ее темные волосы были заколоты, она сделала макияж.

– Куда ты?

– В колледж. Хочу узнать насчет перевода моих выдающихся баллов.

Это была единственная причина колебаний Джоди при переезде из Северного Лондона обратно в Штаты. Она училась – должна была стать доктором психологии к концу весеннего семестра – и заканчивала писать докторскую. Последнее, что ей было нужно, – потеря зачетов при переезде.

– Проблем быть не должно, но я хочу убедиться на всякий случай. Не думаю, что у меня хватит сил сдавать все заново. Скорее я все брошу. – Она заправила блузку в симпатичные черные слаксы и посмотрела на себя в зеркало.

– Ничего ты не бросишь.

– Может, стану барменом. Или стриптизершей.

– Прекрати. Все будет хорошо.

Застегнув верхнюю пуговицу блузки, Джоди подошла ко мне и чмокнула в лоб.

– Не забудь про коробки. И про стол.

– Ладно.

– Чао-какао, – сказала она и ушла.

Я с трудом перетащил стол в пустую комнату, из которой мы решили сделать кабинет. Внутри у стен стояла куча коробок. Шкаф ломился от одежды Джоди. Я убрал несколько коробок с дороги, протащил стол по ковру и поставил его у окна, смотревшего с торца дома. Из него виднелась черная вязь американских лиственниц, сбегавшая по холму к озеру.

У основания гипсокартонной стены я заметил маленькое прямоугольное отверстие – чуть больше собачьей дверцы. Мог бы упустить его из виду, если бы не сдвинул коробки, чтобы занести стол. Я встал на колени и понял, что это и правда маленькая дверь вроде той, что была в нашей квартирке в Северном Лондоне (закуток за ней мы превратили в кладовку). Дверь висела на петлях и удерживалась на магните.

Я нажал на дверь и почувствовал, как магнит поддается. Через секунду в стене появилась темная щель – дверца открылась. Ледяной воздух вырвался из отверстия, и у меня по спине побежали мурашки.

Я распахнул дверцу и заглянул внутрь. Квадратная ниша была не больше зева стиральной машинки. Пол так и не обшили до конца досками, распорки в стенах были покрыты матовым пластиком, из которого лезли клочья розового изоляционного материала, словно набивка из старого дивана.

На полу я разглядел бейсбольный мяч, ветхие комиксы про Скруджа Макдака и несколько машинок Мэтчбокс. (Меня пронзила ледяная игла страха – внезапно я вспомнил о таких же модельках, найденных мной под кроватью Кайла после его похорон. Тогда, вне себя от горя, отец отстегал меня ремнем, а потом рыдал у себя в кабинете.) Еще была картонная обувная коробка, покрытая пылью.

Это тайник какого-то малыша, подумал я, протянул руку и пододвинул коробку к себе. Поднял ее, оставив отпечаток ладони на пыльной крышке, и поставил себе на колени. Коробка была очень легкой, но не пустой. Я поднял крышку – и молниеносно смахнул коробку с колен.

Она упала на бок, и два предмета из нее вывалились на пол.

В ней была куча мертвых птиц – с глазами белыми, будто мрамор, и скрюченными, тонкими когтями, вцепившимися в воздух. Переведя дух, я наклонился вперед и рассмотрел тех, что выпали из коробки. Они окоченели – серо-коричневые перышки брызгами покрывал иней. У некоторых птичек были приоткрыты клювы.

Я потянулся за комком упаковочной бумаги и собрал в нее мертвых птиц, водворил их в коробку. Трупики были легкими, как елочные игрушки. Коробка походила на братскую могилу. В ней было девять птиц. Что за ребенок…

Конечно, я тут же вспомнил о собственной юности: о том, как прятался за сараем с лягушкой в руках, о гнезде с птенцами, которое смахнул с ветки за гаражом. Я душил каждого, пока из их анусов не полезла липкая желтая жижа, а маленькие клювы не распахнулись. Меня затошнило.

– К черту! – Я закрыл коробку и дверцу закутка, унес «сокровище» на кухню и бросил его в мусорный мешок, а мешок вынес его во двор и засунул в один из мусорных баков.

Подвал оказался шизофреническим лабиринтом стульев, коробок и случайных предметов, более не служивших своей цели. Стало ясно, что прежние владельцы, Дентманы, на скорую руку разделили его гипсокартонными стенами на несколько комнат, превратив некогда просторное помещение с низкими потолками в улей, полный закутков, поворотов и прямых углов.

Я нашел фонарик в ящике для инструментов, взял его с собой и, освещая комнатку за комнаткой – одна из них походила на крохотный шкаф, – углубился в подвал. Сначала мне показалось, что Дентманы (или кто там возвел эти стены) хотели завершить ремонт. Присмотревшись, я понял, что планировка была необычной. Всего внизу оказалось шесть комнат. Гипсокартон был старым и местами сыпался; его прибили поверх реек – прежней обшивки дома. Ни в одном из этих помещений не оказалось розеток, что убедило меня в дурной планировке.

В двух комнатах потолок был гипсокартонным. В одной из них я наклонился и посветил фонариком на куски отвалившегося гипса. Бетонный пол покрывала белая пудра. Я ощупал выбоины в стене.

– Странно, – пробормотал я, возвращаясь в центр подвала, чтобы разобраться со стопкой коробок.

И все же замер на пороге самодельной комнатки – луч фонарика высветил несколько маленьких лужиц на бетонном полу. Сразу они в глаза не бросались, но теперь были более чем заметны. Я направил луч фонарика в потолок, по которому в разные стороны разбегались медные трубы. Даже если здесь есть протечка, я понятия не имею, где перекрыть чертову воду…

Но трубы выглядели неповрежденными. Чтобы убедиться, я провел по ним рукой. Ладонь сразу же покрылась голубовато-серой пылью, но осталась сухой. Я опустил пальцы в одну из луж. Ледяная вода. Проведя лучом фонарика по бетонному полу, я заметил, что лужицы складываются в узор.

Следы. Мокрые следы.

Они тянулись по подвалу и останавливались перед листом гипсокартона, прибитым к стене. Просто исчезали.

Меня повело, как будто мир сдвинулся с места. Сразу же вспомнился детский страх: Кайл вылезает из могилы, чтобы забрать мою душу, истекая вонючей черной водой в коридоре маленького дуплекса, в котором мы так счастливо жили вместе. В голове звучал стук его пяток по доскам пола; звук походил на мертвый стук вампирьего сердца.

К своему изумлению, я пробормотал:

– Кайл? – Едва имя вырвалось у меня изо рта, кровь застыла в жилах, а тело пронзила дрожь. Конечно, я испугался без причины.

Это просто вода… просто лужи…

Я схватил полотенце в прачечной и стер влажные следы, все время пытаясь убедить себя, что их не было. Один походил на полумесяц с пятью пальчиками… но я убеждал себя, что мне привиделось.

Большую часть дня я распаковывал бессчетные коробки и раскладывал предметы по местам; кучу вещей вынес на обочину для мусорного грузовика. Через некоторое время я услышал, как наверху хлопнула входная дверь. Джоди вошла в дом и протопала по половицам у меня над головой. Посветив фонариком на наручные часы, я увидел, что уже десять минут третьего. Внезапно захотелось перекусить, и я задумался, не захочет ли Джоди съездить со мной в город – оценить местные пейзажи и заморить червячка. Я устал и больше не хотел сидеть в этом грязном подземном мавзолее.

Я протопал по узкой лестнице и пересек кухню. Дыша паром и плюясь на плиту черной гущей, там выкипал кофейник.

– Проклятье.

Схватив полотенце с кухонного стола, я обернул им руку, стащил кофейник с плиты и выключил газ. Кофе еще кипел и пенился. Я поставил кофейник в раковину и вытер плиту полотенцем.

Наверху Джоди дважды топнула, привлекая мое внимание.

– Знаю, знаю. Кофе выкипает. Ясно…

Я вытер оставшуюся гущу и бросил полотенце в раковину.

Пару минут спустя я поднялся на второй этаж, но Джоди там не было. Проверил спальни и ванную – пусто. Но я ведь слышал, как она пришла! Я спустился и подошел к входной двери; она оказалась заперта. Позвал жену, но та не ответила. Я встал у подножия лестницы, вглядываясь в колодец, ведущий на второй этаж, и понял, что в доме нет никого, кроме меня.

Позже, когда лениво пошел снег, я выбрался наружу и спустился по белому склону на заднем дворе, повторяя свою странную ночную прогулку. Несмотря на влажные пижамные штанины и пару замерзших кроссовок у двери, мне почти удалось убедить себя, что происшествие на озере было сном. И все же следы на снегу, огибавшие дом, спускавшиеся по берегу, тянувшиеся сквозь рощу к воде, были неопровержимым свидетельством. Обхватив себя за плечи, я сошел к краю озера, замерзшую поверхность которого припорошил свежий снег.

Я остановился и вытащил из кармана куртки пачку «Мальборо», глядя на плывущую лестницу, выступавшую изо льда. Она все еще казалась огромной, но дневной свет выдал ее тайну, открыв сочленения гнилого дерева, гвозди и расколовшиеся доски. Ступая осторожнее, чем прошлой ночью, я подошел как можно ближе к лестнице и рассмотрел ее серый каркас, битые непогодой вздувшиеся доски – скелет некоей твари. Я стоял, засунув руки в карманы, с сигаретой, тлевшей у губ, и вскоре ощутил вдохновение – предвкушение истории, которую напишу.

Я повернул на север и обошел озеро по краю, пока спускавшийся к нему обрыв не стал слишком отвесным. Взглянул вниз с высоты примерно в пятнадцать футов. Внизу поднимались из снега острые камни и тернистый подлесок. Деревья облетели; за ветки можно было держаться, чтобы не упасть с обрыва (острые камни внизу разорвали бы меня в клочья, как крокодилы – беззаботную газель).

Отсюда я видел озеро целиком. Оно оказалось больше, чем я думал сначала: вид из дома ограничивали высокие сосны по краям участка. Но здесь его ничто не загораживало, и он потрясал. Оставалось только гадать, как это место будет выглядеть летом, когда деревья покроются листьями, солнце вспыхнет красно-коричневым пятном на горизонте, по небу поплывут кучевые облака и птичьи стаи. Старая деревянная лестница казалась башней или подлодкой, разбивающей лед.

У озера стоял еще один дом – виднелся сквозь тонкие, длинные, сплетенные пальцы голых древесных ветвей. Это была хижина с каменной трубой – такие дома рисуют на бутылках кленового сиропа. Вокруг тянулось узорное крыльцо-веранда, глядевшее на озеро. Вид у соседей был наверняка лучше нашего. Флажок дыма, черный на фоне вечернего сероватого неба, лениво трепетал, вырываясь из каменной трубы.

Изгородь сосен тянулась вдоль дома вверх по откосу, деревья стояли как солдаты – плечом к плечу. Ветви покачивались на ветру.

…Вернувшись вечером, Джоди нашла меня на диване в гостиной – я писал в переплетенной вручную тетради.

– Как дела в колледже?

– По сравнению с профессорами Северного Лондона, эти ребята словно вышли из «Шоу Энди Гриффита»[6].

– Не может быть, чтобы все оказалось так плохо.

– Я преувеличиваю, но не сильно. Декан носит гребаный галстук «боло».

– Что с зачетами?

Она положила руку на подлокотник дивана и прижалась холодным носом к моему виску.

– Рада сообщить, что они все приняты. Я сегодня счастливая девочка, мистер Глазго. Пользуйся моментом, пока можешь.

Я закрыл тетрадь и поцеловал ее:

– Звучит как план.

– Работаешь над чем-то?

– Просто делаю заметки.

– Творческий кризис наконец позади?

– Не сглазь меня.

Она выпрямилась и сняла пальто.

– Ты добрался до коробок в подвале?

– Конечно. – Я снова вспомнил о мокрых следах, и по спине пробежал холодок.

Джоди склонила голову к моему плечу, пробежала пальцами по шее, взъерошила мне волосы.

– Хорошо пахнешь.

Я повернулся и поцеловал ее. Она опустилась на диван и притянула меня к себе. Из ниоткуда накатила звериная страсть, которая была только перед свадьбой. Уверен, Джоди тоже почувствовала ее. Через секунду мы трахались на диване. Мои джинсы болтались на лодыжке, я пытался стянуть с Джоди не до конца расстегнутую блузку – просто через голову. Секс занял три или четыре минуты, но страсть и лихорадочное желание сделали свое дело.

Когда все закончилось, Джоди села. Надела блузку, наклонилась и положила голову мне на грудь. Наше сбившееся дыхание сплеталось в мелодию из синкоп.

– Это было нечто, – заметил я, немного помолчав.

– Хммм… – Ее голос был тихим и сонным.

– Эй, – сказал я, сжимая ее плечо. – Спать после секса – моя работа.

– Извини. Я просто устала. Почти не спала вчера.

Я вспомнил о моей полуночной прогулке к озеру и ухмыльнулся:

– Серьезно?

– Мне снился странный сон.

– Какой?

– Кто-то был в нашей комнате. Просто стоял в изножье кровати и смотрел, как мы спим. Сон был таким реальным, что я очнулась. Он повторялся раза четыре… или пять.

Я почувствовал, что покрываюсь холодным потом. Вспомнив ночную прогулку к озеру, я совсем упустил из виду причину, по которой поднялся вчера ночью: ощущение, будто с нами в комнате кто-то есть. Ведь именно из-за этого я вылез из кровати и стоял в коридоре второго этажа, высматривая, не затаился ли кто в темном углу прихожей.

– Эй! – Джоди погладила мою грудь. Вытянула шею, чтобы заглянуть мне в лицо. – Ты вспотел, как жеребец.

Я снова сжал ее плечо и поцеловал в макушку.

– Ты меня заездила, дамочка.

Вечеринка у Адама и Бет стала долгожданным отдыхом от работы по дому, которой мы с Джоди занимались всю неделю. По большей части ремонт был косметическим: нам пришлось красить стены, заменять разбитую плитку и чинить розетки, шатавшиеся в стенах, как больные зубы в деснах. Конец недели мы встретили в пятнах краски и с мозолями на руках.

Джоди снова включилась в учебу и приступила к стажировке – в новом семестре ей предстояло преподавать в колледже три дня в неделю. В идеале ее отсутствие сулило мне прекрасную возможность писать… но, честно говоря, слова не приходили ко мне уже несколько месяцев. Признаюсь, мои тетради были полны набросков мультяшных животных, трахавшихся в акробатических позах.

Холли Дреер, мой редактор в «Румс оф гласс букс», начала слать мне на мобильник раздраженные сообщения по поводу обещанных ей глав. Я не проверял электронную почту уже несколько дней, но не сомневался, что во входящих было полно ее встревоженных писем. До официального дедлайна было еще два месяца, но с моей скоростью единственным выходом было ксерокопировать страницы последнего романа Стивена Кинга и выслать их ей экспресс-доставкой FedEx.

Без четверти шесть начали прибывать гости. Первыми появились Голдинги – не особо общительные, кутавшиеся в коричневые шерстяные пальто. Они принесли кастрюльку, накрытую фольгой, а потом надолго зависли у маленькой винной тележки, хотя на ней пока что были только рождественские салфетки и пластиковый стаканчик с зубочистками.

Десять минут спустя подошли еще несколько пар. Адам включил рождественский диск Элвиса Пресли, и наконец началось что-то похожее на вечеринку. Мы оказались вдвоем на кухне, где он готовил напитки для гостей.

– По большей части соседи у нас неплохие, – сказал брат. – Конечно, в каждом городке есть типы, от которых мурашки по коже…

Он нарезал лайм полумесяцами и добавил:

– Например, Гари Сандуски. Когда он начинает говорить о продаже машин, хочется воткнуть вилку для коктейля себе в глаз.

– Ладно. Значит, буду держать ее под рукой. Ясно.

– И Сандерсоны. Странная пара. Ставлю сто баксов, что муж – гей. У него компания по дизайну интерьеров, работает дома. А жена – ипотечный брокер или кто-то вроде этого… Я хочу сказать, что мы не со всеми здесь дружим, но Бет решила пригласить весь гребаный район: и для хорошей кармы, как она говорит, и чтобы ты познакомился с соседями. – Адам щелкнул языком. – Стратегически мыслит моя женушка.

Эскобары, Стерджилсы, Коупленды, Дено, Поэны, Ландгарды, де Мортезы, отец Грегори (похожий на херувима католический священник из церкви Бет), Дуглас Кордова с грудью как пивной бочонок (напарник моего брата), Туи Джонс, владелец «Текилового пересмешника» – таверны, которую мы с Джоди видели, проезжая по городу… Скоро в доме стало не протолкнуться. Везде мелькали рубашки из шамбре[7] и грубые ботинки а-ля лесник, звучал диалект округа Аллегейни.

Многие из новых соседей хотели со мной выпить. Не желая показаться грубым, я не отказывался, а потому был уже подшофе, когда мужчины обступили меня на кухне. Они оказались славными ребятами, чрезмерно дружелюбными – обычное дело для маленьких городков. Сильно захмелев, я не возражал против вопросов. Джоди болтала с дамами; их громкие и пронзительные голоса долетали до меня из коридора.

Туи что-то разлил по полпинтовым стаканам из темной бутылки без ярлыка. Сперва я решил, что это ликер (возможно, бурбон), но, пока струя текла, на поверхности напитка вскипела белая пена. Несколько человек смеялись над шуткой Туи; один даже хлопнул его по спине. Какой-то мужчина попытался схватить стакан, но Туи шлепнул его по руке.

– Терпение, терпение, терпение, – сказал он и сунул полпинты мне в руку. – Сперва раздадим всем стаканы.

– Как вышло, что ты не был барменом на моей рождественской вечеринке, Джонс? – осведомился один из мужчин.

– Может, мне стоило попробовать. Это бы ее оживило.

Все расхохотались.

– Наливай, ну же, – сказал другой мужчина.

Я повернулся к Адаму, державшему стакан темной пенной жидкости, и прошептал:

– Что это за пойло?

– «Тоник Туи», – сказал он.

– Да, но что это?

– Пиво.

– Правда? – Я поднял стакан к свету. Напиток казался зеленоватым; на дне плавали какие-то хлопья. На ум пришли хихикающие ведьмы («Закипай, варись, бурда!»), помешивающие варево в котле.

– Он меняет рецепт почти каждую неделю, – прошептал Адам мне на ухо. – Годами пытается найти дистрибьютора для этого пойла. Его бар – единственное место, где можно купить «Тоник Туи».

– Выглядит так, что его должны запретить, – сказал я (возможно, слишком громко, потому что несколько человек рассмеялись).

– Зелень лечит рак, – парировал Туи. – Зелень заставляет землю дышать. Зелень – золото.

– Зеленым быть нелегко, – добавил я.

Туи рассмеялся, причем не натужно, а искренне. У него был широкий рот, худые и впалые щеки. Он улыбался так широко, что я с другого конца кухни видел его пломбы. Одежда – фланелевая рубашка, замшевый жилет, выцветшие синие джинсы – висела на нем, как на столбе. Единственное, что можно было счесть привлекательным, – его глаза: небольшие и блекло-голубые, они были искренними и внимательными.

– Хорошо отмочил, Шекспир, – сказал он.

Назови меня так кто-нибудь другой – я бы взбесился, но во взгляде Туи Джонса читалась простота, и шутка звучала необидно, почти мило – так, наверное, придумывают друг другу прозвища старые армейские товарищи.

– Ты только попробуй. Попробуй!

Я поднес к губам стакан и немного отхлебнул. Закаменел лицом, чтобы не поморщиться.

– Ох…

Туи снова рассмеялся:

– Ну как?

– Чудесно, – сказал я.

– Давай. Говори правду.

– Я здесь новенький, – напомнил я. – Не знаю, можно ли. Сегодня надо друзей завести…

– Выкладывай уже!

Все еще гримасничая, я сказал:

– Ужасно. На вкус как моторное масло с сиропом от кашля.

– Ах! Так значит, я налил слишком много сиропа?

– Или моторного масла, – предположил я.

Вслед за мной несколько храбрецов попробовали «Тоник Туи». Все как один поморщились.

– Выпей до дна, – проговорил Адам рядом со мной. Он печально смотрел на собственный стакан. – Это традиция.

Я представил, как Туи Джонс проводит богомерзкие эксперименты в погребе «Текилового пересмешника»: кипящие пробирки и дымящиеся сосуды, поддерживаемые сетью зажимов, кронштейнов и крюков под потолком, а в пробирках варится новое зелье…

На пороге кухни появились несколько мужчин, видимо специально замешкавшихся в прихожей в ожидании, пока мы проглотим последние порции «Тоника Туи».

Митчелл Дено кивнул и шагнул ко мне.

– Не хочу вас смущать, но не могли бы вы поставить автограф? – попросил он, и за ним свитой потянулись другие местные.

Будто игрок из Вегаса, открывающий флеш-рояль, он бросил на кухонный стол книжку в мягкой обложке – мой последний роман «Вид на реку».

Парень у него за спиной, Дик Коупленд, адвокат, похлопал по нагрудному карману синей рубашки – видимо, искал ручку.

– Вижу, Адам все еще пытается заполучить пятнадцать процентов за распространение моих книг, – сказал я, поднимая «Вид на реку» и открывая его. Страницы были чистыми, корешок не помялся. Я понял, что книгу недавно купили и еще не читали. Наконец Дик нашел ручку и вручил ее мне с нетерпением десятилетки, показывающего табель с отличными оценками. Я подписал книгу и протянул ее туда, где стояли Митчелл, Дик и их приятели.

К десяти часам большая часть гостей разошлась. Я жал руки и улыбался, принимая приглашения на ужин от людей, которых не знал. Остались лишь несколько припозднившихся гостей. Дамы все еще сидели в прихожей; теперь они переговаривались тихо и таинственно, как умеют только женщины. Несколько мужчин остались на кухне, доедая остатки соуса и потягивая виски.

Я выпил слишком много и чувствовал, что ужасно захмелел, но зато это помогало терпеть даже самых навязчивых гостей, и разговор шел непринужденно.

Балансируя с тарелкой в одной руке и пивной бутылкой в другой, я шагнул к шведскому столу, чтобы перехватить что-нибудь из оставшихся кусочков, и увидел мужчину, тоже склонившегося над блюдами.

У него были аккуратные, резкие черты лица и маслянистые темные глаза под толстыми стеклами очков без оправы. Брови походили на мотки проволоки, а лицо, покрытое сеткой алых кровеносных сосудов, выдавало любителя выпить. Мне показалось, что ему лет пятьдесят пять.

– Не думаю, что мы знакомы, – сказал я, ставя пиво на стол и протягивая ему руку. Даже смертельно пьяный, я чувствовал, что должен представиться. – Я – Трэвис Глазго.

Он пожал мне руку по-женски легко и быстро отпустил (явно не любитель рукопожатий).

– Я – Айра Штейн. Вы с женой недавно приехали, так?

– Да. Мы здесь всего неделю. Раньше жили в Лондоне, а потом Адам рассказал, что дом Дентманов продается.

– Мы с Нэнси ваши ближайшие соседи. Когда деревья голые, с вашего участка виден наш дом.

– Так значит, это вы живете в хижине у озера, – сказал я. Вспомнил, как дым поднимался из трубы в серое небо во время моей прогулки вокруг озера. – Вид у вас замечательный.

Айра автоматически кивнул.

– Да, очень милый.

– Я все еще потрясен тем, как дешево мы купили дом.

– Что ж, мы рады, что вы и ваша жена…

– Джоди.

– Мы рады, что вы и Джоди переехали. Дентманы были странными – уверен, вы слышали об этом. Не хочу говорить плохо об этих несчастных и о том, что случилось, но… они были с причудами.

– Что вы имеете в виду? Что с ними произошло?

– Я говорю о трагедии. О случае с мальчиком.

Я покачал головой. Подстегнутая хмелем, по моему лицу расползлась кривая ухмылка.

– Простите. Я понятия не имею, о чем вы.

– О ребенке Дентманов. – Он поднял седую бровь.

– А что с ним?

– Ох… – Айра уставился на свою тарелку, где лежали только оливковые косточки и шпажки-зубочистки. Взглянул через комнату на худую, как наркоманка, женщину – вероятно, его жену, Нэнси. Та прислонилась к стене и глядела в темную прихожую, где разговаривали другие женщины. Она стояла совершенно неподвижно, как торшер или статуэтка.

Нэнси повернула голову и посмотрела на нас. Я думал, она улыбнется, но этого не случилось.

– Что произошло с Дентманами? – снова спросил я.

– Простите, – пробормотал он, взмахнув рукой. – Правда. Мне не стоило болтать.

– Нет, – сказал я. – Что…

– Я серьезно, – сказал Айра и протянул мне руку.

Изумленный, я не сразу пожал ее.

– Это было неразумно. Забудьте. Это не мое дело, и мне очень жаль. Трэвис, приятно… приятно с вами познакомиться.

Я глядел, как он встал рядом с женой у стены. Они говорили о чем-то – лица почти соприкасались, а изгибы их спин и шей составили контур сердечка, как у любовников в мультиках.

Джоди поспешила ко мне с подносом закусок.

– Ну и вечеринка, – ворковала она снова и снова.

Я едва слышал ее – все еще смотрел на Айру Штейна на другой стороне комнаты.

Когда все ушли, мы с Адамом курили сигары на заднем крыльце. Окруженный тьмой и вздохами ветра в ветвях сосен, я никогда еще не чувствовал себя так далеко от Лондона, Вашингтона и других мест, где жил и взрослел.

– Что случилось с Дентманами? – спросил я.

Адам странно посмотрел на меня – я не знал, улыбнется он или нахмурится. Он не сделал ни того, ни другого. Адам всегда был крепким орешком. Каким-то образом, возможно благодаря космической интуиции, он всегда знал, что делать и что говорить. Теперь же я почувствовал, что вижу другую сторону старшего брата: он так же уязвим, как и прочие земляне.

– Эй, – продолжил я. – Это что, большая местная тайна?

– Думаю, тебе кто-то что-то ляпнул на вечеринке.

– Айра Штейн упомянул это, но не вдавался в детали. Похоже, ему было неловко, что он поднял эту тему. Что стряслось?

– Айра Штейн, – пробормотал брат. Его тон подразумевал, что он этого типа недолюбливает.

– Колись, мужик.

– Этим домом миллион лет владел старый отшельник – задолго до того, как мы с Бет сюда переехали. Звали его Бернард Дентман. Не скажу, что кто-то из местных действительно его знал, хотя, думаю, Айра Штейн и его жена общались с ним больше других, пока тот не заболел. Штейны прожили здесь почти всю жизнь, и им известно, что творится за каждой дверью.

И снова смутное отвращение в голосе.

– Когда мы переехали сюда, соседские ребятишки пугали Джейкоба рассказами о том, что Дентман на самом деле двухсотлетний призрак, живущий в том доме. В конце концов мне удалось убедить его, что Бернард просто старик, и ничего больше. В последний год жизни Дентман заболел, и к нему переехали двое его взрослых детей, Дэвид и Вероника. – Адам пожал плечами. – Оба такие же странные, как их старик. У Вероники был сын, ровесник Джейкоба, но никто из местных детей с ним не водился. Его даже не видели – только когда он играл во дворе. Илайджа рос заторможенным и учился дома. Не думаю, что он был отсталым. Возможно, аутистом… В общем, Вероника и Дэвид остались в доме и ухаживали за отцом, пока тот не умер.

Адам затянулся сигарой, вытащил ее изо рта и уставился на тлеющий красный кончик.

– Прошлым летом Илайджа утонул в озере за твоим домом. Вот почему Вероника и Дэвид покинули дом в такой спешке и продали его так дешево. Думаю, им нестерпимо было здесь оставаться. Хотелось убраться отсюда ко всем чертям.

Мои ладони вспотели. Я онемел.

– Ты, наверное, заметил плывущую лестницу, поднимающуюся из озера.

Я кивнул.

– Зачем она?

– Это старый рыбацкий пирс. Несколько лет назад была буря, сорвала его с места и зашвырнула подальше. Никто не знал, чей он, поэтому трогать его не стали. Местные ребятишки собираются вокруг него летом. Веселятся, ныряют с лестницы. Прошлым летом Илайджа играл на ней, – Адам снова пожал плечами, словно мы говорили о погоде или экономическом кризисе. – Мы занимались этим делом и заключили, что он упал с лестницы, ударился головой и утонул.

Голос брата сделался жутко монотонным, как будто он изо всех сил притворялся, что эта история ему безразлична.

– Кто-то должен был следить за ним…

– Боже. Почему ты мне об этом не рассказал?

– Не хотел портить вам переезд. Последнее, что мне было нужно, – повесить на вас ужасающую историю. Это милый дом в милом районе. Случившееся с этим малышом – не ваш крест. Как бы то ни было, я знаю, о чем ты думаешь.

Он вздохнул, как столетний старик.

И снова я вспомнил отца. То, как он отстегал меня ремнем после похорон Кайла, а потом исчез в кабинете, и вскоре из-за закрытой двери донеслись его отчаянные рыдания.

– И о чем же я, по-твоему, думаю?

– Черт подери! – Адам выдернул сигару изо рта и осмотрел ее так, словно никогда раньше не видел. – Ты действительно хочешь, чтобы я это сказал?

Я не хотел. Знал: причина, по которой он умолчал об Илайдже Дентмане, – случившееся с Кайлом. Не нужно быть гением, чтобы это понять. Но меня все равно разозлила его опека. Я больше не был гребаным ребенком.

– Думаешь, я бы не купил этот дом, если бы узнал?

Он посмотрел на меня. Его взгляд был тяжелым и пронзительным. Трезвым.

– А ты бы купил?

Я раздраженно покачал головой и уставился на темный лес.

– Иногда я думаю, ты совсем меня не знаешь.

– Я за тебя волнуюсь.

– Зря.

– Я твой старший брат. Это моя работа.

– Прекрати.

На несколько ударов сердца между нами повисла тяжелая тишина.

– Пахнет Рождеством, – наконец сказал я, желая разбить молчание и сменить тему. – В воздухе. Дымком.

– Это от сосен.

– В детстве у нас всегда была настоящая елка на Рождество. Помнишь?

– Конечно.

– В Лондоне мы с Джоди каждый год наряжали искусственную. Это стало нашей традицией. Или каким-то извращением… искусственная ель!

Адам хмыкнул:

– У нас тоже такая.

– Они пахнут иначе.

– Не по-рождественски, – сказал Адам.

– Совсем не так, – потвердил я. – Не рассказывай об этом Джоди, ладно? Об утонувшем мальчике…

– Не буду.

– Ты прав. Это не наш крест.

– Рад, что ты так считаешь, – сказал он и положил руку мне на плечо.

Ночь поглотила весь мир, и могло показаться, будто мы с братом – единственные люди на холодной и темной планете.

Рождество пришло и ушло. Мы отпраздновали Новый год с семьей Адама в «Текиловом пересмешнике», баре Туи Джонса на Мэйн-стрит. В первую неделю января на Уэстлейк обрушился мощный снегопад; старожилы, полирующие стулья у Туи и в местной цирюльне, утверждали, что такой холодной зимы не припомнят с самого детства (которое, судя по их виду, закончилось лет триста назад).

За исключением не слишком надежного обогревателя в подвале, новый дом почти нас не беспокоил. На следующий день после Нового года работник газовой компании осмотрел нашу систему отопления. Повозившись с обогревателем, он сказал, что все нормально. Затем исследовал термостат, показывавший ровно шестьдесят восемь градусов.

– Наверное, проблема в нем, – предположил техник. – Вы должны вызвать кого-то еще.

«Вид на реку» продавался хорошо, несколько рецензий на сайтах и в печати, о которых договорился мой издатель, тоже радовали. Несмотря на отличные новости, я избегал общения с моим редактором, Холли Дреер, поскольку после отъезда из Северного Лондона так и не написал ни одной гребаной строчки – передо мной словно кирпичная стена стояла. Впрочем, я понимал, что не смогу юлить вечно.

Одним серым утром, когда голые ветви дрожали от порывов ветра, обещавшего бурю, мой мобильник зачирикал на кухне. Его неотвязный звонок наполнил пустой дом (Джоди уехала с Бет в город на вечерний шопинг). В этот момент я смотрел на пустую тетрадную страницу и барабанил шариковой ручкой по запястью. Поскольку Бог, как и все мы, любит иронию, я понял, что звонит Холли.

Уверенный в этом, я схватил мобильник с кухонного стола и узнал код города: 212 – Нью-Йорк.

– Привет, Холли.

– Я уж думала, что ты там умер, Трэвис. – По голосу было ясно: она знала, что я избегал ее, как заразы.

– Неа. Все еще жив и здоров.

– Я просто предположила, учитывая, сколько моих сообщений ты проигнорировал. – Холли вздохнула. Я услышал, как она прикуривает сигарету. – Как тебе новый дом?

– Ему нужен ремонт.

– Боже. Ты ведь не сносишь стены и не возводишь их, ничего такого?

– Нет, все не так серьезно.

– Еще ты не ответил на пару моих последних имейлов.

– У нас сеть не везде ловит. – Я не лгал, с этим действительно были трудности. Мы жаловались провайдеру, но в компании сказали, что проблема не в них. В любом случае, даже если я успевал войти в почту дольше чем на несколько секунд, интернет вырубался до того, как я собирался с духом, чтобы прочесть сообщения Холли: меня одолевал творческий кризис.

– Что ж, тебе стоило притащить задницу в местную библиотеку, приятель, связаться оттуда со своей подружкой и сказать ей, что с тобой все окей. Смекаешь?

– Пока не было времени изучить город. Я даже не в курсе, есть ли здесь библиотека. Сама знаешь, как бывает в глуши.

– Господи. Не говори мне об этом. Я выросла в глуши в Пенсильвании, помнишь?

Ветер усилился, стекла на кухне задребезжали. Дом издавал такие звуки, словно я был в брюхе гигантской рыбы.

– Ты читал мои имейлы, – продолжала Холли. – Я хвалила тебя за первые новые главы… – Она сделала драматическую паузу. – Мне не терпится прочитать остальное.

– Конечно, – сказал я и… осекся. Заметил движение в коридоре. Увидел (или подумал, что увидел) тень, плывшую по стене. Живот свело, а сердце внезапно превратилось в кусок гранита. Прикрыв трубку рукой, я позвал Джоди и стал ждать ответа. Его не было. Ну, если бы она пришла, я бы услышал, как хлопнула входная дверь…

– Мы вдвое увеличим тираж новой вещи, – продолжила Холли. – Во всяком случае, я на это нацелена. Но мне нужна книга.

Я прокрался по коридору как раз вовремя, чтобы увидеть, как подвальная дверь в самом его конце медленно закрывается. Защелка лязгнула, словно выстрел. Я сглотнул подступивший к горлу ком.

– Ты пугающе молчалив. Надеюсь, не будешь просить еще времени? Потому что книга уже в планах издательства…

Кое-как я заговорил:

– Нет. Это хорошо… – Слова застряли в горле: я услышал, как подвальные ступени заскрипели, словно по ним кто-то спускался. Я подошел к двери (сердце колотилось, как отбойный молоток).

– Да что с тобой, черт возьми? – рявкнула Холли. – Тебя как будто нет на линии, чувак.

– Я тебе перезвоню, – сказал я.

– В чем дело?

– Думаю, кто-то только что вломился ко мне в дом.

– Трэвис! Вломился к тебе в дом?

– Надо идти.

– Хочешь, я вызову…

– Я перезвоню, – повторил я и завершил вызов. Мобильник был мокрым от пота и казался тяжелым, как камень. Я сунул его в карман и открыл подвальную дверь. Внизу горел свет. Я его точно не включал, а Джоди, насколько я знал, вообще ни разу не бывала в подвале.

– Эй, – позвал я, тщетно пытаясь придать голосу угрожающие нотки. – Я знаю, что ты здесь. Выходи и поговорим. Вызывать полицию ни к чему.

Я целую вечность стоял наверху лестницы, обливаясь потом, словно заложник. Когда сердце начало биться ровнее, из подвала донесся приглушенный удар, за которым последовала серия отдаленных легких щелчков (падали на пол карандаши?). Пот застыл на теле ледяной пленкой. Я уж подумал, что какое-то животное забралось в дом и лазит внизу… но увидел на ковровой дорожке, бегущей по лестнице, отчетливый и темный отпечаток мокрой ноги.

Невидимые руки сомкнулись у меня на горле; стало трудно дышать. Я вытащил мобильник из кармана, чтобы набрать 911… хотя в глубине съежившейся от страха души чувствовал: гостя внизу не убить пулями и не заковать в наручники.

Нет, возразил голос на задворках разума. Это глупо. Прекрати накручивать себя.

Я мучительно медленно спустился по ступеням; доски скрипели под моим весом. У подножия лестницы я глубоко вздохнул и про себя сосчитал до пяти, а потом зашел за угол, готовясь встретить то, что могло там ждать.

Подвал был пуст. Главная его комната ломилась от наших осиротевших вещей – предметов, которые пока не нашли места в доме. Одинокая лампочка на потолке горела, отбрасывая плясавшие вокруг тени. Я замер не дыша, ожидая нового звука, чтобы понять, где сейчас незваный гость – наверняка енот или опоссум, – но не услышал ничего, кроме грохота моего сердца.

Затем что-то привлекло мой взгляд: вещь, которая не должна была здесь находиться, потому что я выбросил ее при переезде. Воспоминание о том, как я выкинул ее в мусорку за домом, было таким ярким, что я почти почувствовал тепло вечернего солнца у себя на плечах и запах деревьев на заднем дворе.

Ее здесь нет, подумал я. Я выкинул ее. Ее больше не существует.

Как бы то ни было, я подкрался к предмету. Моя тень, длинная и искаженная, упала на дальнюю стену. Я встал на колени, все еще сжимая мобильник, и уставился на…

Ты должен бросить якорь и зацепиться за что-нибудь, прежде чем менять направление, однажды сказала мне психотерапевт. И спросила: Что ты постоянно пишешь в своих тетрадях?

Передо мной, точно пуля, выпущенная из прошлого в будущее, распласталась одна из таких тетрадей. Она была раскрыта на середине, и я узнал на страницах мои детские каракули и пятна чернил. Это был рассказ о том, что случилось с Кайлом, – подсознательное стремление справиться с проблемой из моей унылой юности (так это называла врач).

Я положил на тетрадь руку, словно это прикосновение могло разрушить ее реальность и превратить в дождь конфетти и проблески стробоскопа, отправить в параллельный мир, из которого она явилась. Листы были ледяными.

Задержав дыхание, я перевернул страницу и понял, что́ увижу, прежде чем это на самом деле предстало передо мной: блеклый снимок – я, Адам и Кайл стоим на берегу реки в Истпорте, обнимая друг друга за плечи. Короткие светлые волосы Кайла контрастировали с нашими темными гривами. Мы щурились в объектив фотографа – отца, – а его тень, словно в ужасном предзнаменовании, падала на Кайла. Я вклеил снимок в тетрадь в день, когда наш старик отвез Адама в колледж; тем вечером по дому ледяной водой разлилась зловещая тишина.

Я закрыл тетрадь, но встал не сразу. Честно говоря, от ужаса у меня подкашивались ноги. Я ощущал себя словно на ходулях. Тыльной стороной ладони вытер слезы, застилавшие глаза, а когда зрение прояснилось, осмотрел комнату – и уставился на одну из гипсокартонных стен.

В первую же неделю Джоди предложила купить несколько галлонов полуматовой краски и выкрасить прихожую и гостевую залу в модный оттенок шалфея. Все дело заняло у нас почти два дня; когда мы закончили, осталось только полгаллона краски. Я заколотил банку и убрал в подвал, под лестницу. Но ее там больше не было – она обнаружилась на полу между двумя парами лыж и старым журнальным столиком. Крышка валялась рядом, а на белой гипсокартонной стене виднелся крохотный серо-зеленый отпечаток ладони.

В течение недели, снова и снова прокручивая в голове этот момент, я понял, что стоял на коленях и глядел на отпечаток всего десять или пятнадцать секунд… но тогда в гипнотической летаргии мне показалось, что прошел целый час. Я ощущал прикосновение одежды к коже, исходящий от меня жар, мурашки на загривке. У меня в глазах пляской призрачных амеб лопались кровеносные сосуды. Я чувствовал каждую судорогу бьющегося сердца, все волокна и сухожилия, сплетавшиеся в теле.

Я встал и на подкашивающихся ногах подошел к отпечатку ладони. Поднял два пальца и коснулся его. Краска все еще была липкой.

Ладонь была маленькой. Детской.

– Кто здесь? – кое-как выдавил я дрожавшим голосом. Затем, испугавшись еще сильнее, пробормотал: – Кайл?

С другой стороны комнаты донесся еще один щелчок, напугавший меня так, что я чуть из кожи не выпрыгнул. Я резко развернулся и едва не сел в открытую банку с краской; она выскользнула из-под меня, когда я перекатился набок. Словно в замедленной съемке, банка накренилась и описала полукруг по полу, оставляя на бетоне арку серо-зеленой краски.

– Господи! – Я кое-как поднялся с пола.

Щелчки продолжались, пока не завершились глубоким уханьем: это включилась печка.

– Боже правый! – Я нервно хихикнул, подошел к раковине у стены и включил воду. Трубы лязгнули, затряслись, и из крана выплеснулся поток ледяной ржавой воды. Я сунул руки под струю и сразу же вспомнил о поте, выступившем на теле. Схватил рулон бумажных полотенец и изо всех сил начал отчищать пол. Я извел почти всю бумагу, но только размазал краску. Теперь потеки на бетоне напоминали большие цветы магнолии.

Держа последнее полотенце, я подумал, стирать ли со стены отпечаток ладошки… и в конце концов решил этого не делать. Сразу понял, хотя признался себе только вечером: я хотел, чтобы Джоди его увидела и подтвердила, что я не сошел с ума.

Трель мобильника напугала меня почти до сердечного приступа. Едва я нажал на кнопку, в динамике раздался пронзительный голос Холли:

– Трэвис, ты в порядке? Мне вызвать полицию?

– Ага, – сказала Джоди, присев на корточки. – Это отпечаток ладони.

– Но чьей? – спросил я. Стоял позади нее, скрестив руки на груди, словно не хотел признавать случившееся.

Она вернулась домой всего пару минут назад – вошла с пакетами из Macy’s в руках, благоухая духами с парфюмерной стойки в торговом центре. Не успела Бет уехать (задние фары ее машины еще мерцали на нашей подъездной дорожке), как я схватил жену за запястье и потащил в подвал.

Джоди потянулась к отпечатку, чтобы потрогать его.

– Не надо! – неожиданно громко сказал я.

Джоди отдернула руку, словно отпечаток был животным, которое могло ее укусить, а затем с любопытством оглянулась на меня.

– Не стирай его. Хочу, чтобы он сохранился.

– Почему? Думаешь, его оставил снежный человек?

Я подошел к ней и опустился рядом.

– Ты не находишь это странным? Чертовски странным?

– Что на стене отпечаток ладони?

– Что отпечаток детской ладони просто появился здесь, – уточнил я, барабаня пальцем по стене на безопасном расстоянии от улики.

– И? У Дентманов был ребенок. Трудно поверить, но некоторые…

– Нет, ты не понимаешь. – Я снова побарабанил по стене. – Это наша краска – та, которой мы красили наверху. Узнаешь цвет? Ты же сама его выбрала, бога ради!

– Та же краска, что ты разлил по полу, – добавила она с мягким упреком, оглядывая комнату. – Мило.

– Забудь про пол. Что насчет отпечатка ладони?

– Совпадение?

Я не смог удержаться от смеха.

– Ты серьезно?

– Почему нет? Это распространенный цвет.

– В доме не было ни одной комнаты, выкрашенной в шалфеевый, когда мы приехали. Кроме того, я бы заметил, появись отпечаток раньше.

– Да? – спросила Джоди с раздражающим снисхождением. – Правда?

– Что ты имеешь в виду?

Она встала, вытирая руки о джинсы.

– Мои сумки разбросаны по всему коридору. Не поможешь?

– Ты шутишь? А как же все это?

Джоди вздохнула. Перевела взгляд с меня на отпечаток ладони и снова на меня. Наконец она спросила:

– Значит, у тебя есть теория, которой ты бы хотел поделиться?

Это застало меня врасплох.

– Теория?

– Да. Откуда, как ты думаешь, это взялось?

– Я… я не знаю, – выдавил я.

– Тогда пойдем наверх – поможешь мне с сумками. Я начну готовить ужин, и мы откроем бутылку вина.

Она повернулась, чтобы уйти.

– Постой, – сказал я, хватая тетрадь с пола, где оставил ее. Я протянул тетрадь Джоди и потряс, как прокурор трясет улику перед судом присяжных. – Есть еще это.

Она ничего не сказала, но выглядела смущенной. Прислонилась к стене и стала изучать тетрадь.

– Я выбросил ее в Лондоне, когда мы пытались освободить место для вещей в квартире. Помнишь?

– Трэвис…

Я зашелестел страницами.

– Я рассказывал тебе о тех тетрадях, которые исписал в детстве после смерти Кайла. Я выбросил все в Лондоне, а теперь она здесь!

– Это я сделала.

Я воззрился на нее с открытым ртом.

– Это я сделала, – повторила она. – Нашла тетради в мусорке и принесла их домой. Засунула в коробку и никогда не рассказывала тебе об этом.

– Почему?

– Я думала, ты поступаешь легкомысленно… – Джоди потерла лицо, оставив на щеке красные полоски от ногтей. – Решила, когда-нибудь ты пожалеешь, что избавился от них. А мне этого не хотелось.

Я потерял дар речи и просто пялился на черно-белую болотную рысь на обложке тетради.

– Трэвис, он был твоим братом. Я не хотела, чтобы ты сделал ошибку и потом ненавидел себя. – Она нежно дотронулась до моего плеча. – Ты поэтому так встревожился? Из-за Кайла?

Джоди произнесла его имя, и в голове словно раздался паровозный свисток. Я бросил тетрадь на стопку книг, но продолжал смотреть на руки – так, словно до сих пор ее держал.

Джоди подошла ко мне сзади и обняла. Поцеловала в загривок. Спиной я почувствовал стук ее сердца и снова уловил аромат духов из торгового центра.

– Ты ведь не сердишься на меня, да? За то, что я так сделала?

Я сжал ее руки, сомкнутые у меня на поясе.

– Нет.

– Я люблю тебя, и ты это знаешь. Я хочу заботиться о тебе, приглядывать за тобой.

– Это моя работа, – сказал я.

– Мы будем заботиться друг о друге, хорошо?

Я сильнее сжал ее руки.

– Хорошо.

– Идем! – Она разомкнула объятия и пошла к лестнице; тень тянулась за ней хвостом кометы. – Давай поужинаем. Здесь внизу жутко холодно.

Естественно, Джоди знала о Кайле: знала, что у меня был младший брат, который умер. Но она понятия не имела, что он погиб по моей вине. Насколько я знал, только пара людей была в курсе – Адам и Майкл Рен, полицейский детектив из Мэриленда… если, конечно, он еще жив.

Я рассказал Джоди о Кайле, когда мы лежали в кровати в моей джорджтаунской квартире; с момента нашей помолвки не прошло и недели. Мы были обнажены, вспотели и тяжело дышали после занятия любовью. Оба уставились в потолок, который словно приблизился к нашим лицам. «Океанский штиль» должны были скоро издать, и я – а вернее, Александр Шарп – лаконично и просто посвятил его Кайлу. Джоди читала гранки тем вечером, пока я был на работе в газете, и теперь спросила, кто это.

– Мой брат, – ответил я.

– Адам…

– Мой младший брат. Его звали Кайл. Он умер, когда мне было тринадцать.

– Ох. Трэвис…

– Все в порядке.

– Нет, – сказала она. – Не в порядке. Я не знала…

– Я тебе не говорил, – ответил я.

– Милый, мне так жаль.

– Все нормально. Это было давно.

– Хочешь об этом поговорить?

Нет, я не хотел. Но собирался провести с этой женщиной остаток жизни и понимал, что подобная связь заслуживает искренности. Джоди должна была знать о Кайле.

– Ему исполнилось десять… – Мой голос звучал как чужой и доносился словно из проржавевшей трубы, закопанной глубоко в землю. – Мы жили в Истпорте, маленьком рыбацком городке рядом с Аннаполисом (это у самого Чесапикского залива: маяки, странные разводные мостики – все такое). Вспоминая прошлое, я вижу его как на фотографии Жана Гишара[8]. Но это было хорошее место для детей…

На улице, шелестя шинами, сновали автомобили, словно гонимые приливом и отливом. Свет фонарей мерцал в каплях дождя на оконных стеклах.

– За нашим домом была река, впадавшая в залив. Летом мы в ней купались.

Я замолчал, погрузившись в печальные воспоминания, и Джоди обняла меня крепче. На моем столе лежала пачка «Мальборо». Я встал с кровати, взял ее вместе с коробком спичек и подошел к окну. Рама не поддавалась, но я наконец сумел его распахнуть. Холодный воздух потек в душную квартирку. Наполовину высунувшись из окна, я зажег сигарету и глубоко затянулся. Джоди безуспешно пыталась заставить меня бросить и постоянно отчитывала за курение, но в ту ночь она промолчала.

– Тем летом Кайл утонул в реке, – ровно сказал я. Еще до первой затяжки я решил не рассказывать Джоди подробностей о том, что я сделал и чего не сделал в ночь его смерти. В этом не было нужды; мне казалось, я просто не смогу заставить себя говорить. (Я рассказывал обо всем только раз – детективу Рену. Мне хватило с лихвой, и больше – с тринадцати лет – я эту тему не поднимал.)

Джоди еле слышно прошептала:

– Нет.

Я выбросил сигарету в окно и закрыл его. Тело было ледяным, а лицо онемело. Я понял, что плачу и замерзающие слезы обжигают мне щеки. Стерев их, я побрел к кровати и скользнул под одеяло.

– Вот и все, – сказал я, словно это ставило точку.

– Ты в порядке?

– Да.

– Почему ты ничего мне не рассказывал?

– Не знаю.

– Ты должен был.

– Ага, – сказал я, едва ее слушая.

– Если захочешь поговорить об этом снова, то я рядом.

– Спасибо, – проговорил я. – Но я в порядке.

– Просто помни об этом, милый.

– Хорошо.

– Мой милый.

– Да.

Вот и все, что я рассказал об этом Джоди, позже ставшей моей женой.

Джоди сделала на ужин такос и мексиканский рис, а я накрыл на стол, включил диск Эрика Александера[9] и открыл бутылку Шато Сен-Мишель. Хотя отпечаток в подвале все еще висел надо мной, как длань рока, я не хотел, чтобы жена сочла меня сумасшедшим, и даже зажег пару свечей, стараясь выглядеть как можно уверенней. К моему удивлению, когда Джоди дошла до середины рассказа о том, как она провела вечер, мысли об отпечатке вызывали лишь едва заметную боль в затылке. Спустя еще час и несколько бокалов вина я смогу убедить себя забыть о нем.

– Знаешь, у нас на втором этаже прекрасная комната под кабинет, а мы из нее сделали кладовку, – сказала Джоди, положив вилку на тарелку и налив себе еще вина. – Можно поставить мой ноутбук там, чтобы не оставлять его на журнальном столике в гостиной, а ты сможешь организовать работу над рукописью. Мне понадобится тихое место, чтобы закончить диссертацию, да и ты, я уверена, не захочешь сочинять на диване всю жизнь.

Конечно, я там особо и не писал.

– Дай мне пару дней, и я все устрою. Ты завтра преподаешь?

– Да. Зайди как-нибудь в кампус, осмотрись там. У них хорошая библиотека. – Она улыбнулась ласково и безмятежно, и на одну чарующую секунду я снова увидел ее юной. – Сможешь пригласить меня на ланч.

– Как долго будет идти зимний курс?

– Несколько недель. Послушай, – сказала Джоди, ставя бокал на стол. – Я хотела кое о чем с тобой поговорить.

Я поднял брови и сказал:

– Вперед.

– У них есть свободное место на эту весну. Я хотела бы попробовать.

– Учить?

– Знаю, звучит безумно, и я понимаю, что не для того проучилась еще шесть лет, чтобы вернуться в класс…

– Но как же твоя аспирантура? Клиническая работа, которой ты хотела заняться…

– Знаю-знаю! – сказала она смеясь и подперла подбородок ладонью. – Мне действительно нравится учить. Я люблю детей. И студентов.

Я почувствовал, что беседа опасным образом приближается к нашему больному месту: желанию Джоди иметь детей. Я был раздражен, приняв это за ее пассивно-агрессивную попытку коснуться старой темы. Я люблю детей. Но раздражение улетучилось, когда я увидел, какой довольной выглядит жена. Ее глаза в сиянии свечей мерцали, словно драгоценные камни.

– Что ж, – сказал я. – Если ты хочешь этого…

– То есть ты не против?

– А почему я должен быть против?

– После всех лет обучения…

– Ты должна заниматься тем, что тебе нравится. Передумаешь – вернешься к исследованиям. Думаешь, сможешь получить это место?

– Да, – прошептала она, почти задыхаясь от радости. – Я правда так думаю.

– Черт, – сказал я. – Тогда вперед.

Ночью мы снова занялись любовью – нежно, без той дикой страсти, что разгорелась в первую неделю жизни в новом доме, когда мы трахались на диване в гостиной.

– В чем дело? – сразу же после секса спросила Джоди.

– О чем ты?

– Ты словно витаешь в облаках.

– Звучит приятно, – сказал я.

– Это из-за тетрадей? Из-за того, что я вытащила их из мусорки в Лондоне?

– Нет.

– Тогда что случилось? Я чувствую: что-то не так… – Она погладила меня по груди. – Я это знаю.

Поцеловав жену в лоб, я крепко обнял ее.

– Решил отмолчаться, да? – спросила она через некоторое время.

Я ничего не сказал и в конце концов провалился в бессонную дрему, а Джоди встала, приняла душ и вернулась в постель.

Где-то перед рассветом я очнулся от ощущения, что холодная рука коснулась моей груди. Вскочил в кровати, едва подавив крик. Джоди крепко спала рядом со мной. Удивительно, что она не проснулась от моего резкого движения… На другой стороне комнаты сквозь щель в шторах я видел проклюнувшуюся в чернильном космосе половинку луны и жемчужное сияние замерзшего озера под ней.

Я сонно провел ладонью по лицу – глаза еще привыкали к темноте. Во мне нарастала тревога, требовала: вставай, вставай, вставай! Я откинул одеяло и опустил ноги на ледяные половицы. Тело пробила дрожь, и мне показалось, что яички – два сморщенных труса – съежились до размеров сушеных фиг. Я натянул пижамные штаны и выскользнул в коридор. Я так и не запомнил расположение скрипучих досок и теперь морщился всякий раз, когда одна из них стонала: боялся разбудить Джоди. Но жена ровно посапывала, и я оставил ее в стране сна; благополучно добрался до ковра на лестничной площадке.

Как и в первую ночь в доме, я посмотрел через перила на прихожую внизу. Коробок там уже не было, и лунный свет свободно струился в окна. Я замер, сжимая потные кулаки, и прислушался к тишине в доме. Слушал и слушал. Чего же я ждал? Мне это было неясно. Что меня разбудило? Я не знал.

В подвале я попытался включить лампочку – махал руками, словно дирижировал посадкой целой тучи самолетов, и наконец почувствовал, как ее шнур скользнул по лицу. Вспыхнул свет и опалил мне сетчатку. Зажмурившись, я стоял в центре подвала, пока глаза не привыкли. Затем огляделся – искал лужицы на полу. Их не было.

Мой взгляд упал на отпечаток ладони в дальнем конце комнаты. Пугливая, слишком тревожная часть моей души была убеждена, что он исчезнет или, что еще хуже, я найду новые – целые дюжины – по всей стене… но след остался на месте. Одинокая детская ладошка.

Конечно, меня по-прежнему беспокоило ее присутствие, но было еще кое-что тревожившее. Важное и упущенное, едва заметное. Я не мог сказать, что именно.

Пришлось вернуться в кровать. Меня съедала тревога: я чувствовал, что что-то проглядел, и сей факт все утро не давал мне покоя. Джоди ушла на занятия, и я попытался писать, но, ничуть не удивившись, обнаружил, что не могу сконцентрироваться. Выпил слишком много кофе, блуждая по дому и любуясь легким снежком в слуховые окна на втором этаже.

К полудню я трижды проверил отпечаток на стене. Ничего не изменилось, но в ясном свете он выглядел не так зловеще. Честно говоря, я уже на треть убедил себя в том, что Джоди права. Возможно, он был здесь все это время. Открытая банка краски? Наверное, после работы я оставил ее там, а не под лестницей, как думал… Но отпечаток был детским, а детей у нас не было.

Я решил расчистить комнату, которая станет нашим кабинетом. Там все еще стояли стопки коробок; некоторые возвышались до потолка. Я схватил одну – и едва не упал: она неожиданно оказалась совсем легкой. Побарабанив пальцами по ее боку, я вынес ее и другие пустые коробки к мусорному баку.

Какой-то винтик в моем рептильном мозге наконец встал на место. Я понял, что еще меня беспокоило в подвале. Странно, но ни со стеной, ни с отпечатком это связано не было. Стук по пустым коробкам звучал так же, как стук моих пальцев по гипсокартону прошлой ночью.

Там, внутри, была пустота.

Я постучал по стене в подвале. Конечно, звук был гулким, словно внутри ничего не было. Я прошел вдоль стены, все еще стуча, пока не услышал другой отклик – там, где гипсокартон был прибит к балкам или шлакобетону.

Подстегиваемый любопытством и тревогой, я убирал мусор от полой стены, пока не расчистил ее всю. Проверил швы, которые были не заклеены, мысленно вычисляя ее площадь. Подвал оказался меньше первого этажа, хотя я не понимал, как это может быть. Их площадь должна была быть примерно одинаковой. Конечно, это ничего не значило…

Прощупывая шов между двумя листами гипсокартона, я нашел крохотную выемку. Присмотрелся к ней, почти уткнувшись носом в стену. Это была петля. Ниже по шву – вторая, а у самого пола обнаружилась третья.

Это была не стена.

Дверь.

Но дверной ручки там не было. Я подошел к противоположному шву и попытался просунуть пальцы между листами гипсокартона, чтобы немного приоткрыть дверь. Не вышло. Возможно, она была заложена давным-давно.

Куда ведет эта дверь? В другую комнату? Я понятия не имел. Затем словно услышал голос моего психотерапевта: Порой мы приходим, порой уходим.

Я прижал ладонь к двери и легонько надавил. Она чуть сдвинулась, затем отошла от стены и со скрипом приоткрылась на три или четыре дюйма, обнажив вертикальную полосу тьмы.

Я не сознавал, насколько был возбужден, пока не попытался открыть дверь еще немного – и тут заметил, как сильно трясется моя рука. Из горла вырвался слабый смешок.

Я открыл дверь.

Когда мы с Джоди переехали на Уотервью-корт, я уже написал четыре романа в жанре сверхъестественного хоррора – про духов, привидений и злокозненных сущностей, лелеявших коварные планы. Замерев в дверном проеме, открывшемся в подвальной стене, я подумал, что создал бессчетное количество подобных сцен. В книгах мои герои всегда чувствовали трепет и страх, стоя на пороге неведомого открытия.

Но мне, в отличие от них, страшно не было. Напротив, я чувствовал прохладное, почти наркозное удовлетворение, словно наконец решил невероятно сложный кроссворд.

Моей первой мыслью было: черт, я ведь так ошибался.

Передо мной была маленькая комната без окон, забитая вещами. Огромные темные очертания вырисовывались во мраке подобно узору, но я не понимал, на что смотрю, и открыл дверь пошире, чтобы впустить свет, – однако лампочка в центре подвала была слишком далеко. Неожиданно для себя я потянулся в комнату, провел рукой по внутренней стене – и, к моему удивлению, нашел выключатель. Щелкнул им и подождал несколько секунд, чтобы понять, что вижу.

Это была детская… или некое ее подобие. Крохотная кровать в уголке; на матрасе – груда маленьких разноцветных одежек. У стены стоял письменный стол, на нем красовалась лампа с ковбоями и индейцами на абажуре. На другой стене была книжная полка, ломившаяся от игрушек и детских книжек. У стола стоял пластиковый стул в виде огромной ладони, а в изножье кровати – сундук с игрушками, из которого выглядывали плюшевые звери. Сияющие во тьме звезды и полумесяцы прилипли к потолку и дальней стене – голому некрашеному бетону. В центре комнаты стояли несколько картонных коробок вроде тех, что мы использовали при переезде; именно их темные очертания я увидел в первый момент.

Все это выглядело как музейная экспозиция «Детская 1958 года» – такую можно увидеть за стеклом в Эпкоте[10] с латунной табличкой: «Копия спальни американского мальчика».

Я вошел в комнату, собираясь с духом, словно вступая в святую святых, но почувствовал только легкое головокружение. За исключением дизайнерского коврика, наполовину засунутого под кровать, пол был голым, и мои шаги отдавались эхом в крохотном пространстве. Я изучил полки с игрушками и стопку одежды на кровати. Носком кроссовки приподнял крышку и заглянул в сундук, полный плюшевых мишек, свинок, обезьянок и незнакомых мне существ.

Я дважды обошел стопку коробок в центре комнаты. Они выглядели старыми, местами их покрывала пленка черной плесени. Я открыл верхнюю коробку и обнаружил массу ярких одежек вроде тех, что лежали на кровати. Вытащил полосатую рубашку поло, казавшуюся почти новой, и уронил ее в коробку. Поставил картонку на пол, чтобы заглянуть в следующую: снова одежда. В третьей были игрушки: плюшевый медведь, бейсболка, старый бейсбольный мяч, разлезшийся по швам. Кроссовки (шнурки связаны, на подошвах закаменела грязь). Электрическая точилка для карандашей. Ось игрушечной машинки с пластиковыми колесами на концах. Детское иллюстрированное издание «Острова сокровищ».

Я просмотрел так все коробки. Мое изумление росло, голова кружилась все сильнее. Наконец осталась одна – самая нижняя. Точнее, то была не коробка, а ярко-голубой пластиковый контейнер с красной веревочной ручкой. Я почувствовал, как какая-то важная деталь пазла становится на место, но пока не понял, в чем именно дело.

Склонился над голубым контейнером, который был не больше банки с краской, и без малейшего усилия открыл его… Говорят, обоняние больше других органов чувств связано с памятью. Не сомневаюсь, что так оно и есть. Меня настигли запахи опилок, наполнителя клеток для хомячков, тлеющих стружек и совсем слабый запах полиуретана. Вдыхая смешавшиеся запахи, я переместился в раннее детство – задолго до ужасных дней, наступивших после смерти брата.

Внутри голубого контейнера лежал конструктор: кусочки дерева разных размеров, форм и оттенков (у меня в детстве был такой же). Когда мама продала его на гаражной распродаже, все деревяшки потрескались, почти вся краска облупилась.

Но детали этого конструктора выглядели как новые. Я взял один кубик, поднес к носу, понюхал… Сладостно-горький аромат детства.

Я вспомнил рассказ Адама про Илайджу Дентмана и понял, что нахожусь в его спальне и вижу вещи Илайджи. Этот маленький склеп был ужасным… но здесь мальчик спал, играл и молился перед сном.

На шее выступил холодный пот, во рту пересохло. Что за родители держат ребенка в каморке, скрытой подвальной стеной? В комнате без окон, без дневного света…

Внезапно я вспомнил рождественскую вечеринку у Адама и слова Айры Штейна: Дентманы были странными, уверен, вы слышали об этом. Не хочу говорить плохо об этих несчастных и о том, что случилось.

– Ты должна спуститься в подвал и кое-что увидеть, – сказал я жене, когда она вернулась домой. Было полшестого, и небо уже потемнело: я целый день копался в вещах Илайджи Дентмана.

Уставшая Джоди положила книги и сумочку на кухонный стол. Посмотрела на меня так, словно я подошел к ней в темном переулке с недобрыми намерениями, направилась к холодильнику и достала пиво.

– Только не говори, что нашел новые отпечатки на стенах, – с раздражением попросила она.

– Лучше, – сказал я.

– Ты принимал душ? Выглядишь неважно.

– Идем, – позвал я, уже шагая по коридору к подвалу. – Только взгляни.

Она последовала за мной.

– До нас в доме жил маленький мальчик, – сказал я у подножия лестницы, пока Джоди плелась по ступенькам. – Илайджа приехал сюда с мамой и дядей, когда его дедушка заболел.

Я намеренно умолчал о том, что малыш утонул в озере за домом. Джоди спустилась, и я взял ее за руку и повел к проему в стене подвала.

– Ты не поверишь, но я, кажется, нашел место, где он жил.

Мы стояли плечом к плечу на пороге комнаты Илайджи Дентмана, как парочка в ожидании поезда в подземке. Я засмеялся, все еще потрясенный своей археологической находкой, шагнул в комнату и стал обходить коробки, которые расставил на полу.

Джоди замерла в дверях. На ее лице проступило полнейшее непонимание… вернее, напротив: совершенно правильное постижение. Промелькнула мысль, что сцены тревожного ожидания я описывал верно.

– Посмотри на это, – сказал я. – Они держали здесь бедного мальчишку… как пленника.

Джоди медленно подняла руку ко рту. Ее лицо побелело, как скисшее молоко.

– Похоже на подземное бомбоубежище, или капсулу времени, или укрытие на случай ядерной войны.

– Как… как ты нашел это?

– Прямо за гипсокартоном. Толкнул – и стена отъехала, как гребаная потайная дверь в гробнице фараона! – Я поманил Джоди внутрь. – Входи, взгляни на это.

– Нет.

Она не сдвинулась с места.

– Что?

– Вылазь оттуда. Мне здесь не нравится.

– О чем ты? Разве это не чертовски странно?

– Вот именно.

Я постучал кроссовкой по пластиковому контейнеру с конструктором и сообщил:

– У меня в детстве тоже такой был.

– Как мило. Пожалуйста, выходи оттуда.

Я смотрел на нее через порог. Из-за разделявшего нас расстояния казалось, что она находится в другом мире. Странное чувство рассеялось, я подошел к жене и растер ей предплечья.

Джоди подняла глаза, но взгляд был далеким, словно я превратился в дым и она смотрела сквозь меня.

– Эй, – сказал я. – Да что с тобой?

Дурацкая ухмылка поблекла, когда я понял.

– Ты знаешь про Илайджу. Ты напугана потому, что в курсе: он здесь умер. Я прав?

Мои слова удивили ее – она знала про мальчика, но не ожидала, что и мне это известно. Прежде чем я смог прочитать что-то у нее на лице, жена отвернулась. Не резко, не истерично… но мои руки соскользнули с ее предплечий.

– Ответь на вопрос, – попросил я. – Ты ведь уже знала про него?

– Мне рассказала женщина на рождественской вечеринке Адама и Бет. – Джоди подошла к стиральной машинке с сушилкой, словно заинтересовавшись ярко-оранжевой упаковкой моющего средства на одной из решетчатых полочек под ступенями лестницы. Я гадал, не была ли та женщина Нэнси Штейн. – Потом я спросила об этом у Бет, и она подтвердила: все правда.

– Почему ты ничего не говорила мне?

– А разве ты мне все рассказал?

– Я пытался защитить тебя. Говорить было ни к чему.

– И я решила защитить тебя! – Она посмотрела на меня, и я увидел слезы в ее глазах. – Не хочу, чтобы ты ругал меня за это. Не позволю. Я помню ночь в доме Адама после похорон твоей мамы. И я была рядом, когда призрак Кайла тебя преследовал. Я слышу, как ты говоришь о нем во сне. А еще знаю, как ты занимаешься самокопанием, мучаешь себя.

Она сжала бутылку пива так сильно, что я испугался, как бы стекло не треснуло.

– Да, я не знала, что ты в курсе, и не хотела тебе говорить. Если бы мне пришлось хранить эту тайну ради твоего душевного здоровья, я унесла бы ее в могилу.

– Боже. Обидно, что ты считаешь меня таким слабаком.

– Вырасти уже. Не пытайся навязать мне вину. Я не виновата.

Джоди была права. Несмотря на то что я чувствовал себя преданным, мне было понятно, почему она молчала. Я слишком хорошо помнил ночь после похорон матери, слова, сказанные в гневе, и удары.

– Ладно, – наконец проговорил я, подходя к ней. Обнял ее и почувствовал, как пивная бутылка упирается мне в живот. – Все хорошо.

Джоди вздохнула мне в плечо, и я отстранился. Думал, что в ее глазах увижу слезы, но их не было. Она выглядела смертельно уставшей.

– Хочу вызвать кого-нибудь, чтобы избавиться от всего этого. – Она кивнула в сторону комнаты Илайджи. – И я больше не желаю говорить о случившемся с мальчиком. Это печально, но не имеет к нам никакого отношения.

– Верно, – сказал я, одной рукой массируя ей плечо. – Это не имеет к нам никакого отношения…

На следующее утро я позвонил в фирму «Грузовики и перевозки Аллегейни» и поговорил с парнем с несчастливым именем Гарри Питерс – о вывозе вещей Илайджи. Нам придется ждать десять дней, и я понимал, что эта отсрочка не слишком понравится Джоди. Впрочем, если она и вспоминала о потайной комнате с детскими сокровищами, то не показывала этого.

Я же, напротив, лазил в подвальную каморку при каждом удобном случае, несмотря на обещание жене не делать этого. Меня словно магнитом тянуло к вещам Илайджи.

История о случайной смерти мальчика, которую рассказал мне Адам, и находка похожей на склеп детской комнаты раздули во мне уже угасавшую творческую искру. Писательский кризис прошел, морок рассеялся, как тяжелый морской туман, и передо мной снова засверкали яркие огни большого города.

Я потерял интерес к книге, которую пытался написать – бросил после нескольких глав, уже прочитанных и одобренных Холли, – и начал создавать образы вымышленной (а может, не такой уж вымышленной) семьи, полной отвратительных и нездоровых отношений. Мать-одиночка и ее единственный сын съезжаются с дядей мальчика и престарелым дедушкой перед самой смертью последнего. Какую жизнь ведут эти персонажи? Что происходит с мальчиком, вынужденным жить в комнате десять на десять, напоминающей о «Бочонке Амонтильядо»[11]?

Конечно, от меня не укрылось сходство обстоятельств гибели Илайджи и моего брата. Оба утонули примерно в одном возрасте. После смерти их комнаты остались нетронутыми, сохранились как жуткие экспозиции – детская Илайджи в подвале дома 111 по Уотервью-корт и детская Кайла в нашем жилье в Истпорте. Адам был старшим, а потому мы с Кайлом делили комнату на двоих. После его смерти отец вытащил из нее мои вещи, и я ютился в комнате Адама до того холодного декабрьского дня, когда все принадлежавшее Кайлу собрали и унесли в гараж.

Что случилось с его вещами, я так и не узнал. Когда отец умер, а мать переехала жить к сестре в Элликот-сити, мы с Адамом вернулись в дом детства, чтобы выполнить волю отца. Я ожидал найти вещи Кайла в гараже – столкнуться с ними, как убийца в Судный день, – но обнаружил, что они пропали. Это было даже хуже, чем увидеть их снова, поскольку означало, что родителям, пусть даже раз, пришлось разбирать вещи погибшего брата. Ужасно было думать о том, какую боль они при этом испытали.

Я понятия не имел, как выглядел Илайджа Дентман, и наградил вымышленного мальчика чертами Кайла. Тот был хрупким, светловолосым, с большими глазами, длинными ресницами и россыпью веснушек на переносице. Единственный блондин в нашей семье: улыбка фортуны. Я писал и писал, слова лились потоком и к концу каждого дня оставляли меня без сил, но в восторге.

Однажды вечером, когда Джоди уехала с Бет, я позвонил Адаму и попросил зайти. Он нарисовался на крыльце в темно-синей полицейской форме с фуражкой в руках – так он выглядел в два раза больше. Из-за бронежилета под рубашкой его тело казалось похожим на бочонок виски.

– Что стряслось? Ты задыхался, когда звонил.

Я отвел его вниз и показал ему комнату.

– Срань господня! – Адам в ужасе глядел на то, что я обнаружил. – Серьезно?

Как и Джоди, он остался на пороге, словно незримая преграда мешала ему войти в каморку.

Позже тем вечером мне снова захотелось писать. Но я устал ютиться на диване с тетрадью на коленях, а потому уселся в кресло на колесиках, которое стояло в подвале, и, вкатившись в комнату Илайджи, расположился за его письменным столом. Отрегулировал высоту сиденья, открыл тетрадь и лихорадочно начал писать.

Я в общих чертах изобразил персонажей, похожих на Туи Джонса, Айру и Нэнси Штейнов. Обрисовал рождественскую вечеринку у Адама и тайную комнату за стеной в подвале. Детально описал летящую лестницу в озере… и конечно, Илайджу Дентмана, моего главного героя, трагического персонажа. Бедного мальчика, которого держат в подземном склепе вместо детской. Каким ребенком он был? Каково это – оказаться запертым в подвале, когда тебе всего десять лет? Я вспомнил об обувной коробке с мертвыми птицами, и по спине побежали мурашки.

Творческий кризис остался в прошлом. Я летел в гавань на дирижабле цвета грозовой тучи, летел высоко-высоко над мерцающими огнями и сетью далеких улочек. Плыл. Парил.

Когда я наконец отложил ручку, кисть болела. На среднем пальце вздулась большая мозоль. Тетрадь наполняли изящные абзацы и детальные описания… И все же мне не хватало истории. Я слишком мало знал о Дентманах. Заточил моего мальчика в подвальный склеп, но понятия не имел, почему он там оказался. Кем был Илайджа? Кем были Дентманы?

Это предстояло выяснить.

На часах было всего 11:15, когда я прибыл в Уэстлейкскую публичную библиотеку; горизонт уже обложили стальные тучи, обещавшие снег.

Библиотека была невысоким кирпичным зданием на перекрестке улиц Мэйн и Глассхаус; ее обступали тонкие и голые клены. Внутри стояла мертвая тишина. Как всегда, оказываясь в библиотеке, я подошел к стеллажу с литерой Г и обнаружил на нем единственный, битый жизнью экземпляр своего романа «Тихая река». Похоже, то была чья-то книга, пожертвованная библиотеке: на форзаце стояло имя Г. Келлоу.

За стойкой пожилая женщина с лицом доброй бабушки посмотрела на меня поверх бифокальных очков и улыбнулась. Она втирала себе в руки антисептический крем.

– Привет, – сказал я. – Мне бы хотелось пролистать прошлые номера местной газеты.

– Уэстлейкской? «Чернохвостого оленя»?

– Да, городской, – ответил я, думая: восхитительное провинциальное название.

– Как далеко в прошлое вы хотите заглянуть? Если года на два, у нас есть копии в кладовой. Если дальше, то я найду вам микрофиши… – Словно извиняясь, она добавила: – Знаю, они чуточку устарели, даже для кончика дьяволова хвоста, но библиотека еще не перенесла все эти файлы в базу данных.

– Никаких проблем, – уверил я.

Хотя вокруг никого не было, она наклонилась над столом и заговорщически прошептала:

– По правде говоря, я не люблю компьютеры. Не доверяю им. Слишком много кнопок, слишком много возможных ошибок. Я старая женщина и не собираюсь учиться танго и тустепу, если вы меня понимаете! – Она улыбнулась, и ее напудренные щеки вспыхнули. – Боже… наверное, это звучит так, словно я – параноидальная дура.

– Вовсе нет. Я тоже предпочитаю писать на бумаге, – сказал я. – А микрофиши ни к чему: мне нужно в прошлое лето плюс-минус месяц.

– Что ж, – сказала она. – Вам понадобится единорог.

Я моргнул.

– Что?

Библиотекарь покопалась в обувной коробке, которую достала из-под прилавка, и выудила из нее кольцо с ключами. На брелоке болтался резиновый единорожек. Краска облупилась; на его задних ногах, похоже, отпечатались следы зубов. На вид фигурке было лет сто.

– Сюда, – сказала библиотекарь.

Я обогнул стойку и последовал за ней в лабиринт книжных полок.

– Вики почему-то настаивает, чтобы двери запирались. Никто вроде не собирается вломиться сюда и украсть у нас старые газеты.

– Что вы сказали чуть раньше? Про хвост дьявола?

– Кончик дьяволова хвоста, – повторила она. – Так говорила моя мать. Это значит – полная глушь. Как у нас в Уэстлейке.

– Мне нравится.

– Не поймите меня неправильно, – сказала она. – Это чудесный маленький городок.

Я имел в виду, что мне нравится поговорка ее матери, но решил не объясняться.

Мы дошли до непримечательной двери в задней части библиотеки. На деревянную поверхность приклеили постер с пушистым рыжим котенком, свисавшим с ветки. Надпись под картинкой – странно, но с ошибкой – гласила: Держися!

Библиотекарь выбрала нужный ключ и распахнула дверь. Заглянула внутрь и включила свет. Из темноты проступила комната не больше туалета. У стены стоял стеллаж со стопками газет. Еще здесь были стол и стул и желтый блокнот, висевший на гвоздике, вбитом в гипсокартонную стену.

– Блокнот – это каталог, – сказала она и отдала мне ключи. – Вот это ключ от здешнего туалета. Наверное, Вики думает, что кто-нибудь заявится сюда и украдет наши писсуары. Хотите кофе?

– Нет, спасибо.

– Что ж, позовите меня, если что-то понадобится. Я – Шейла.

– Спасибо вам, Шейла.

Когда она удалилась, я вошел в комнату и закрыл за собой дверь. Воздух был затхлым, пахло плесенью и опилками, а вернее – старыми газетами. Я снял блокнот с гвоздика и пролистал страницы. Потребовалась пара минут, чтобы разобраться с каталогом, но, поняв систему, я без труда нашел нужные выпуски.

«Чернохвостый олень» был еженедельником; каждый номер чуть толще меню придорожной забегаловки. Я не знал, в какой день прошлого лета утонул Илайджа Дентман, и потому начал с первой недели июня – листал и листал страницы. Газеты были немногословны, и я решил, что долго искать не придется. Такое ужасное событие, как смерть местного ребенка, предположил я, естественно попадет на первую полосу.

В Уэстлейке, Мэриленд, особо ничего не происходило. По большей части газета рассказывала о жизни людей, местных конкурсах, рекламировала здешние фирмы и изредка размещала некрологи о жителях, ушедших в мир иной. В статьях было мало стоящей информации, но они позволяли заглянуть в сердце и душу городка, ныне ставшего мне родным.

А затем мне в глаза бросился заголовок:

По спине побежали ледяные мурашки. Меня парализовала реальность случившейся трагедии. Я задержал дыхание (понимал, что это неправильно, но ничего не мог с собой поделать).

Прямо под заголовком в левой части статьи была помещена школьная фотография Илайджи Дентмана. Он оказался белокожим и светловолосым, с круглым лицом и прищуренными глазками, но на этом сходство с Кайлом заканчивалось. Это был один из кеймартовских портретов с фальшивыми задниками – простой и обыденный, но от взгляда мальчика почему-то хотелось разрыдаться.

По словам Дэвида Дентмана, дяди ребенка, тем вечером Илайджа купался в озере и играл на летящей лестнице. Дэвид присматривал за ним из окна гостиной, а мать мальчика спала наверху. Когда стало темнеть, дядя взглянул в окно и увидел, что Илайджа исчез. Он бросился к озеру и начал звать племянника, но тот не отвечал. Дядя вошел в озеро, все еще выкрикивая имя мальчика, но он не отзывался. Дэвида охватила паника, когда на ступеньках плывущей лестницы он увидел темные пятна, похожие на кровь; он поспешил домой и вызвал полицию.

Копы поверхностно обыскали берег и окружающий лес. Опросили соседей. Газета процитировала Нэнси Штейн, подтверждавшую историю Дэвида. Она гуляла с собакой и видела, как Илайджа играл на плывущей лестнице. Позже вечером она услышала громкий вскрик у воды. Тогда Нэнси не придала этому значения, но теперь…

Дочитав статью до конца, я чувствовал себя так, словно меня ударили под дых, – в ней была одна важная деталь, о которой Адам не упомянул: тело Илайджи так и не нашли. По словам начальника полиции, летом озеро было особенно глубоким, и после обильных дождей ил на дне взбаламутился, так что видимость была нулевая. Они прочесывали озеро весь вечер и все утро, но так и не обнаружили мальчика. Они его так и не нашли.

Последняя новость о нем была на первой странице следующего номера. Полиция установила, что мальчик упал с лестницы, ударился головой об одну из ступенек, потерял сознание и утонул. Тест ДНК подтвердил, что на досках была кровь Илайджи. Крик, который слышала Нэнси Штейн, тоже был его. Он свалился с лестницы и вскрикнул, ударившись головой о ступеньку. Дело закрыли.

Я перечитывал статью снова и снова, не в силах ничего понять. Конечно, озеро большое, но все же это замкнутый водоем. Как можно было не найти тело? Неужели мальчик утонул и погрузился в ил так быстро? Мне это казалось маловероятным.

– Я все же решила принести вам кофе, – сказала Шейла, и я едва не подпрыгнул от неожиданности: погрузившись в раздумья, не слышал, как открылась дверь. Шейла поставила пластиковый стаканчик на стол рядом с газетами. Посмотрев поверх моего плеча, она прочла заголовок и покачала головой, словно ее это ужасно разочаровало.

– Помню этот случай. Чудовищная трагедия.

– Они так и не нашли тела, – сказал я тонким, изумленным голосом.

– Ужасно, когда нечто подобное случается с кем-то юным. – Она нахмурилась, морщинки наползали одна на другую. – Зачем вы читаете об этом кошмаре?

– Мы с женой только что переехали в город, и я услышал об этом… – Я слабо ей улыбнулся. – Наверное, мне стало любопытно.

– Молодому человеку вроде вас не стоит интересоваться такими ужасами. Вы должны думать о рыбалке, о футболе, о жене.

– Я пишу хоррор. Интерес к ужасам – мой хлеб с маслом, Шейла, – признался я, поднимая стаканчик и отхлебывая кофе.

Когда я назвал ее по имени, она просияла гордо, как мать, ребенка которой хвалят.

– И что же вы пишете? Рассказы?

– Романы.

– Правда? Это чудесно! Издали что-нибудь?

– Все, что написал. – Я почти ненавидел этот вопрос.

– Отлично! А у нас в библиотеке есть ваши книги?

– По правде, одна из них у вас на полке. Под литерой Г – Глазго.

Внезапно я захотел избавиться от нее и решил, что это выход.

– Вот это да! Глазго, вы говорите? Как город в Шотландии.

– Именно.

Улыбка Шейлы стала такой широкой, что я испугался, как бы ее лицо не треснуло.

– Знаете, что я собираюсь сделать? Найти книгу и попросить вас подписать ее. Надеюсь, вы не против? Я поставлю у входа маленький крутящийся стеллаж с книгами местных авторов! – Она прижала руки к груди. – Чувство такое, словно в нашем городке появилась звезда.

Когда Шейла убежала, я вернул желтый блокнот на гвоздик. Прежде чем уйти, я поддался внезапному порыву и еще раз просмотрел статьи об Илайдже Дентмане. Бросил через плечо быстрый взгляд, вырвал нужные страницы и торопливо засунул их в задний карман джинсов.

– Какого черта ты не рассказал мне, что они так и не нашли тела Илайджи Дентмана?

У Адама был выходной, и мы сидели за барной стойкой «Текилового пересмешника», прихлебывая пиво. «Смешник», как его называли постоянные клиенты, представлял собой темный сельский бар с закопченными кирпичными стенами и кошмарными пузырившимися половицами. Рассохшаяся барная доска на стене, россыпь круглых столиков, старый музыкальный автомат, собиравший пыль у туалета. Голые потолочные балки, почерневшие и ненадежные, рассказывали о готовке на жире, чудовищным образом вышедшей из-под контроля. У бара были свои призраки и свои тени, и он ничем не отличался от подобных заведений по всей Америке.

Разве что стеной, представлявшей собой не закопченные кирпичи, но множество полок красного дерева, на которых стояли сотни, если не тысячи книг в кожаных переплетах.

Их корешки потрескались и расслоились, выдавленные на обложках названия стали нечитаемы. Книги были везде – занимали каждый дюйм полок, тянувшихся вдоль стены. Одни лежали горизонтально, другие торчали вертикально, вбитые между томами с такой силой, что достать их было не проще, чем вытащить гвоздь из доски голыми руками. Копии иллюстраций блейковских «Песен невинности и опыта» висели на стенах в рамках. Цвета рисунков за стеклом были яркими и чистыми и совсем не подходили грязному деревенскому бару.

– О чем ты? – спросил Адам. – Я рассказал тебе все.

– Нет. Ты говорил, что он утонул. Но не сказал, что тела так и не нашли.

Он стряхнул пенную шапку со своего пива одним пальцем и уныло подтвердил:

– Ну да. Мы его не нашли.

– Как такое возможно? Озеро ведь без притоков.

– Оно очень большое и глубокое, – вздохнул Адам и потер лицо. – Никто не видел, как мальчик упал, а значит, мы не знали точного времени смерти. Все, что у нас было, – утверждение Нэнси Штейн. Она слышала крик за пару часов до начала поисков. Ты знаешь, что происходит с телом, которое провело под водой часа два?

– Эй… – Я поднял руки, словно сдаваясь. – Я не критикую работу полиции.

Глаза брата сузились.

– А как ты узнал об этом? Расспрашивал местных?

– Сходил в библиотеку и пролистал старые газеты.

– Зачем?

Я попытался ответить непринужденно. Не хотел, чтобы он знал: я пишу об этом книгу.

– Из любопытства, наверное.

– Ага, конечно. – По его тону было ясно: он мне не поверил.

– Где ты был в тот день? Участвовал в поиске?

– Да.

– И как это было?

– Ужасно. Меня просто тошнило от всего этого! – Адам уперся ладонями в барную стойку. – Самые большие наши проблемы – это редкие случаи вандализма на Мэйн-стрит и бунтующие подростки, которые считают забавным принести на порог полицейского участка мусорный бак.

– То есть вы были не готовы расследовать то, что случилось с Илайджей?

– Мы хорошие копы, если ты клонишь к непрофессионализму. Знаем, как делать свою работу, и выполняем ее. – Он сосредоточенно смотрел в свой бокал. – Мы потеряли парня в Ираке. Он самовольно оставил часть – сказал, что ему нужно кое с кем встретиться… Черт.

Он уставился в сумрак бара.

– Мы хорошие полицейские, вот о чем я.

– Не сомневаюсь.

– Черт, – повторил он, прикончил пиво одним глотком и заказал еще бокал.

– Кто беседовал с Нэнси Штейн?

– Мой напарник, – проговорил Адам. – Дуглас Кордова. Ты видел его на рождественской вечеринке, помнишь?

В голове всплыл смутный образ: гигант с грудью как бочка и милым, почти детским лицом.

– Конечно, – ответил я. – А Дентманов не обвиняли?

– Официально – нет.

– Но у вас к ним были вопросы?

– Нет. Когда исчезает ребенок…

– …смотришь сперва на родителей, – закончил за него я. – В нашем случае – на мать и дядю.

– Такое случается: ищешь, ищешь и так и не находишь тела, – сказал Адам.

Я подумал: ага, если кто-то тонет в гребаном Атлантическом океане. У меня появилось твердое ощущение, что брат, пожалуй, пытается убедить в первую очередь себя.

– А что насчет детской? Той, что я нашел в подвале? Это же самая жуткая вещь, какую мне доводилось видеть!

– Да, – уклончиво ответил Адам. Он меня не слушал.

– Вероника Дентман специально оставила там вещи – спрятала, как грязную тайну.

– Ничего необычного, – сказал Адам.

– Детские книжки, бейсболки, вязаные перчатки, кроссовки, одежда, игрушки…

– Люди справляются со смертью как могут. Для Вероники Дентман это, возможно, был единственный путь все пережить – быстро убраться из города и оставить прошлое в прошлом.

– Думаю, это грубо и бесчувственно. Странно.

Адам застонал.

– А как же мама и папа?

Я отхлебнул пиво и спросил:

– А что с ними? Они скорбели, когда умер Кайл, но не стали стирать его из памяти. В доме все еще были его фотографии, его вещи. Им понадобился почти год, чтобы очистить его комнату, бога ради!

Со дна памяти поднялось яркое воспоминание, как я нашел игрушечные машинки под кроватью Кайла после его смерти. Пришлось несколько раз моргнуть и отхлебнуть еще пива, чтобы прочистить горло.

– Об этом я и говорю, – сказал Адам. – Все справляются как могут. Мама и папа действовали по-своему. Черт… может, я стал копом, потому что подсознательно хотел спасать беззащитных.

Я почувствовал, как он на меня смотрит, но не взглянул в ответ. Все еще думал о тех игрушечных машинках. Легче всего было пялиться в стакан.

– Ты написал о нем кучу книг, – наконец сказал Адам.

– Одну, – ответил я. – И только. Причем ее автор – Александр Шарп, а не я.

Отражение Адама в зеркале за барной стойкой ухмыльнулось. Он сжал мое плечо. Воздух потек из легких, словно я превратился в аккордеон.

– Братишка, мне ужасно неприятно это говорить, но ты написал четыре романа, и в каждом кто-то тонет, или едва не тонет, или из озера встает призрак. Хочешь сказать, что ты понятия не имел, что делал все это время?

Его слова меня потрясли. Мне это и в голову не приходило. Но когда я услышал, как он говорит правду, меня озарило, словно на горизонте взорвалась ядерная бомба. Теперь мне все стало ясно. Даже чертовы названия говорили лишь об одном, но это до сих пор от меня ускользало. «Океанский штиль», «Тихая река», «Бассейн утопленников» и «Вид на реку»… Не говоря о названии, которое я написал на первом листе рукописи, отправленной Холли перед отъездом из Лондона: «Кровавое озеро».

Черт, неужели всем, кроме меня, это было очевидно? Неужто я и правда словно ослеп? Я прикусил нижнюю губу и не стал говорить, что моя нынешняя работа – набросок истории об Илайдже Дентмане и об ужасной семье, жившей в доме до меня, – называется «Плывущая лестница».

– Ты хочешь сказать, что стал копом из-за трагедии с Кайлом? – спросил я, желая уйти от темы. Мой голос немного дрожал, но не думаю, что брат, выпивший вдвое больше меня, заметил это.

Адам вздернул одно плечо.

– Может быть. Не знаю. Странно было бы думать, что смерть Кайла не имеет к этому отношения. Все равно что сказать: на нас не влияют окружающие события и случаи. Наш младший братишка умер – конечно, это изменило нашу жизнь!

Мне хотелось спросить, просыпался ли он в поту, задыхаясь, чувствуя, как призрачные руки тянут его на дно – в речную могилу. Хотелось спросить, вскакивает ли он в постели посреди ночи, заслышав шаги в коридоре, затихающие, едва задержишь дыхание и прислушаешься, прислушаешься, прислушаешься. Такие кошмары мучили меня все детство… а потом появились вновь – вернулись, как старый призрак, чтобы сводить с ума. Я гадал, какие силы сокрыты в моем новом доме. Какие тени скользят по его коридорам?

При мысли об этом по спине у меня побежали мурашки.

– В любом случае, – продолжал Адам, – с точки зрения профессионала – то есть с моей точки зрения – ты слишком быстро сделал выводы насчет комнаты в твоем подвале.

– Да? И какие же?

– Для начала, ты предполагаешь, что это детская Илайджи, только потому, что нашел внутри кроватку и его вещи.

– И это плохое предположение?

– Не плохое, но не подкрепленное фактами. Нужно осмотреть все проулки, прежде чем делать вывод. Другой вариант: Вероника и дядя мальчика, Дэвид Дентман, перенесли все вниз уже после его смерти. Как мама и папа убрали вещи Кайла в гараж. – Он провел большим пальцем по краю своей пинты. – А у вас гаража нет.

– Вот дерьмо, – сказал я. Второй раз за пять минут Адам не напрягаясь пробивал дыры в моей картине мира. А ведь этот ублюдок выпил больше меня. – Наверное, ты прав. Я об этом не подумал.

В моем животе словно сдувался воздушный шарик. Восторг, который я почувствовал, описывая выдуманных Дентманов, почернел и съежился, и мне стало страшно, что туман творческого кризиса вернется и накроет город.

– И все же… – голос Адама оборвался.

– Что?

– Ну… – сказал он, все еще осторожный, даже под хмельком. – Даже если это не детская, остается один вопрос.

– Какой?

– Для чего изначально использовалась та комната?

Я задумался над этим. А может, и мы оба – ведь Адам молчал несколько долгих секунд.

– Мужики, – сказал Туи, проходя мимо бара и подмигивая, как заговорщик. – Все в порядке?

Я вскинул руку.

– Все путем, спасибо.

Позади нас в музыкальном автомате заиграл Джонни Кэш.

– Хочу кое в чем признаться, – сказал я после слишком длинной паузы. А потом рассказал Адаму, как после переезда в Лондон выкинул старые тетради с историями о Кайле. – Тогда я не знал, почему сделал это, но теперь, кажется, понимаю.

Я ждал от Адама каких-то слов или хотя бы вопроса о том, как я пришел к этому открытию, но он молчал. Пришлось мне откашляться и продолжить:

– Я чувствовал себя ужасно из-за того, что произошло между нами на маминых похоронах. Тогда я вел себя как засранец, ты и Бет не заслужили такого. Джоди тоже.

Не сводя глаз со своего пива, он буркнул:

– И ты не заслужил.

– Я выкинул тетради, надеясь, что все наконец забуду.

– Получилось?

Мое лицо покраснело, как раскаленный уголь. Я посмотрел в зеркало на стене бара, только чтобы убедиться, что от волос не исходят волны жара.

– Получилось? – повторил Адам.

– Как же трудно ответить…

– Почему?

– Потому что действительно получилось. Мне неприятно об этом говорить, но в Лондоне я почти не вспоминал о Кайле. Словно ничего не случилось. Я даже помню, как читал в газете о девочке, утонувшей в Хайгейтском пруду, и подумал: да, так же умер Кайл, я и забыл… – Я провел по глазам липкими от пива пальцами. – Боже, звучит ужасно.

– Ты просто пытаешься найти золотую середину, – сказал Адам, допивая пиво. – Не проклинай себя, не скорби, но и не забывай о случившемся.

Он посмотрел на часы.

– Пора по домам. Уже поздно.

Я едва не схватил его за запястье, едва не задал последний вопрос, крутившийся в голове уже много дней: Ты веришь в призраков? Но абсурдность невысказанных слов обрушилась на меня, как кувалда, и я решил оставить их при себе.

В конце концов, все знали, куда отправляются мертвые: в землю.

…Когда я вернулся, Джоди уже спала. В доме стоял ледяной холод. Я укрыл жену вторым одеялом и поцеловал в щеку. Она шевельнулась и что-то пробормотала. Ее рука выскользнула из-под одеяла и нашла мою. Сжала.

– Не хотел тебя будить, – прошептал я, садясь на край кровати.

– Хммм, – сонно выдохнула она. – Все в порядке. Ты идешь спать?

– Пока нет.

– Хочешь, расскажу кое-что забавное?

– Конечно, – сказал я все еще шепотом.

– Перед твоим приходом я встала, чтобы принять ванну.

– Да, – сказал я, гладя тыльную сторону ее ладони. – Это так непристойно.

– Я не о том, – сказала Джоди. – Слушай…

– Слушаю.

– Я пошла в ванную, включила свет и зажмурилась, потому что он был ярким, а я спросонья. Понимаешь?

– Да, – сказал я.

– Я зажмурилась, глянула в зеркало – и увидела отражение. Знаешь что? Это была не я… – Ее лицо на сугробе подушки казалось бледным, словно луна. – Угадай, в кого я превратилась?

– В кого?

– В тебя, – сказала Джоди. – Я превратилась в тебя. Пусть на секунду, но стала тобой.

Я наклонился и поцеловал ее в лоб. Она была такой теплой.

– Тебе приснилось, – сказал я.

– Нет, – ответила она. – Неправда. Я не спала. Как думаешь, что это значит?

– Не знаю, – сказал я, подтыкая ей одеяло.

Джоди перекатилась набок, и я заметил тень улыбки у нее на губах.

– Я тоже не знаю, – проговорила она, и ее веки опустились. – Думаю, в этом и есть красота тайны.

Я поцеловал ее в третий раз и выскользнул в коридор – проверить термостат. Он все еще показывал шестьдесят восемь градусов, хотя по ощущениям в спальне было не больше сорока пяти[12]. Я видел, что у меня изо рта выходит пар.

– Это чертовски странно.

Я заметил сияние в кабинете напротив спальни. Просунул голову внутрь и щелкнул выключателем. Джоди поставила свой стол у стены; на нем стоял монитор, испускавший волны аметистового сияния, доисторический принтер и стопка джазовых компакт-дисков. Всю стену над столом занимали дипломы, наградные листы в рамках, «Кто есть кто среди американских студентов», табличка «Выдающаяся женщина года» – прямиком из ее альма-матер. На полу маленьким городком возвышались стопки учебников по психологии и ксерокопий, таблиц и графиков, исчерканных разноцветными молниями ссылок. Я почувствовал себя настоящим преступником из-за того, что не помог Джоди с уборкой кабинета и она занималась этим сама.

Дрожа, я спустился вниз. Из-за нашей борьбы с вредной и ненадежной печью я приноровился колоть дрова на заднем дворе. Мы почти постоянно жгли их в камине гостиной. Я взял с парадного крыльца несколько новых поленьев и подкормил ими огонь.

Минут через пять он весело разгорелся. Я достал бутылку «Чивас» из нашего унылого маленького бара в коридоре и плеснул виски – на один палец – в граненый стакан. Сел на пол, прислонившись спиной к дивану, и стал наблюдать за игрой пламени в очаге. Виски обожгло пищевод и согрело ступни.

Я просидел у камина около часа, глядя, как огонь меркнет и постепенно угасает, и вспоминал разговор с Адамом в баре Туи. Мне удалось честно сказать ему, что я забыл о Кайле после переезда в Лондон, и признаться, как мне теперь стыдно за это. Я не врал. Но, вернувшись в Штаты, переехав в Уэстлейк, в этот старый дом с его шепотками, тайнами и холодными руками у меня на груди среди ночи, почувствовал, что прошлое возвращается. Если лондонская квартирка была убежищем, то теперь я словно барахтался в колодце, пытаясь удержать голову над водой. Меня пугало, что я не понимал, одержим ли воспоминаниями о Кайле. Казалось, что надо мной, как каменотес, трудилась какая-то сила – отщипывала по кусочку в надежде сломать.

Я подумал об Илайдже Дентмане – о том, что его тело так и не вытащили из безмолвной темной воды. Значит, он все еще там: белесый, раздутый труп с глазами, провалившимися внутрь черепа, объеденный рыбами. Внутренним взором я увидел почерневшие кончики пальцев, из которых лезут кости, и зеленые волосы, волнующиеся как водоросли на блестящем куполе черепа, погрузившемся в ил.

Проклятье, подумал я.

Встал и направился к бару. Поставил бутылку «Чивас» на место и повернулся к лестнице.

Что-то металлическое лязгнуло и загудело в глубине дома, словно кто-то специально ударил гаечным ключом по замерзшей трубе.

Я поднялся до середины лестницы; сердце бешено колотилось.

Раздался новый лязг – на этот раз пугающе громкий и исходивший из воздухоотвода. Следом послышался далекий свист, похожий на сирену приближавшейся пожарной машины. Звук медленно нарастал, пока не превратился в постоянное, ровное гудение.

Я прокрался по лестнице, встал на четвереньки в прихожей и приблизил лицо к вентиляционному отверстию в полу. Я не чувствовал поднимавшегося оттуда тепла, но звук был такой, точно печь только что включилась. Знакомое непрестанное гудение…

Оно звучало как голос.

Какая-то глубинная часть моей души, хранившая животные инстинкты, подняла тревогу. Я приложил ухо к вентиляционному отверстию и прислушался: смутное рииииии, и за ним – еле слышный шепот. Затем печь содрогнулась и вырубилась со звуком, напоминавшим угасающий смех в переполненной аудитории. Все еще прижимая ухо к металлической решетке, я не сознавал, что все это время не дышу. В следующую секунду – после глотка воздуха – мне померещилось, что на другой стороне вентиляционного отверстия тоже вздохнули.

Я вскочил на ноги. Сердце билось в груди, как дикий зверь в клетке.

Не прошло и десяти секунд, как я стоял на пороге подвала, вглядываясь в кромешную чернильную тьму, и потной ладонью сжимал дверную ручку.

– Ну хватит, – сказал я, стараясь, чтобы это прозвучало грозно. – Это должно прекратиться.

Подождал пару мгновений, опасаясь некоего ответа из темноты – тихого шелеста или появления горящих глаз у подножия лестницы. Ничего не случилось.

Замерзший, я отправился спать.

– Я хочу отвезти вещи Илайджи его матери, – сказал я.

Стояло светлое январское утро, в воздухе пахло мескитовым деревом. Мы с Адамом огибали озеро, держа в руках пластиковые стаканчики с кофе, из которых поднимался пар. Впереди Джейкоб и Мэдисон носились среди деревьев, бросаясь друг в друга грязноватыми снежками. Их смех летел в воздухе, как перезвон церковных колоколов. Сегодня было теплее, чем в прошедшие недели, но лед на озере все еще выглядел толстым и прочным. На фоне чистого, точно вымытого, неба резкими штрихами вздымалась горная цепь.

Адам отхлебнул кофе и вытер рот тыльной стороной ладони.

– Зачем? – Он глядел на замерзшее озеро и частокол черных сосен на другом берегу. Его глаза казались стальными, а взгляд был пронзительным; от обветренных губ тянулась лента пара.

– Трудно объяснить, – сказал я. – Мне кажется, так будет правильно. Для меня и для мамы мальчика.

Он прожег меня взглядом.

Я быстро добавил:

– Это насчет золотой середины, помнишь? Мы говорили о ней в баре Туи.

– Зачем ты вообще мне это рассказываешь?

– Потому что ты знаешь, где сейчас живет Вероника Дентман. А если не знаешь, то выяснишь это для меня. Ты же коп…

Звук его смеха был похож на треск шутихи.

– Что не так? Значит, я засранец, потому что хочу сделать доброе дело?

– Мы уже говорили об этом. Вероника Дентман не забрала вещи не просто так. Одобряешь ты ее решение или нет – неважно. Я думал, ты вызвал мусорщиков, чтобы все вывезти.

– Они еще неделю не покажутся, – сказал я, но солгал. Этим утром я позвонил в «Грузовики и перевозки Аллегейни» и отменил заказ. Я не сказал об этом Джоди и точно не собирался говорить Адаму… но, еще раз обдумав все случившееся после переезда в Уэстлейк, я понял, что не позволю незнакомцам забрать и, скорее всего, уничтожить вещи Илайджи.

– Думаю, это плохая идея.

– Ты ошибаешься.

– Нет. Я считаю, ты переходишь черту, лезешь не в свое дело. Эта женщина прошлым летом потеряла сына. Она прекрасно знала, что делала, оставляя здесь эти гребаные коробки.

– В том-то и дело, – возразил я. – Не уверен, что она знала. Может, тогда это казалось ей лучшим выходом, но теперь, по прошествии времени, она захочет получить вещи сына.

– Ты что, доктор Фил[13]?

– Я серьезно. Вдруг она жалеет, что оставила все здесь? Вдруг она сделала это необдуманно и теперь ненавидит себя?

– Даже если так, тебе какое дело?

Что-то в доме хотело, чтобы я нашел ту комнату, почти сказал я. Что-то в доме хотело, чтобы я нашел эти вещи.

Мы добрались до поляны у мыса озера; в сплетении голых серых ветвей виднелся дом Штейнов. Мы сели на пень, достаточно большой, чтобы на нем уместились двое, а Джейкоб и Мэдисон носились в поле. Всякий раз, когда они срывались с места, снег белой радугой летел у них из-под ботинок.

Адам предложил мне сигарету, и я взял ее. Другую он сунул себе в рот, смял пустую пачку и бросил в маленькую урну, прибитую к стволу ближайшего дерева.

Я не ответил Адаму, и вопрос повис между нами.

– Послушай, – наконец сказал брат. – Что ты будешь делать, если явишься на порог к бедной женщине с машиной, полной игрушек ее мертвого сына, и она разрыдается? Думаешь, тебе станет лучше? Думаешь, это пойдет ей на пользу?

– Ты не понимаешь.

– Прекрасно понимаю. Речь вообще не о гребаном мальчишке Дентманов.

– О чем же?

Адам отвернулся и пробурчал:

– Забудь.

– Нет, – настаивал я. – Хочу, чтобы ты мне сказал.

– Проклятье. Разве не ясно? Ты зашел в очередной тупик и, как обычно, пытаешься сделать или сказать что угодно, лишь бы почувствовать себя немного лучше, невзирая на чувства окружающих.

Адам причинил бы меньше боли, если бы врезал мне в челюсть. Думаю, он тоже это понял, потому что смотрел на меня чуточку дольше, чем надо, и немного смягчился, прежде чем отвернуться.

Я бросил сигарету на землю и встал.

– Черт, – простонал Адам. – Прости. Вышло грубее, чем я хотел.

– Вышло как надо…

Почему-то у меня начали трястись руки. Я сунул их в карманы, чтобы спрятать.

– Можешь ненавидеть меня, если хочешь, но я не стану молча смотреть, как ты ищешь неприятности.

– К черту все. Думаешь, ты гребаный супермен, защищающий нас от ужасов этого мира, или мученик в терновом венце – только потому, что ты мой старший брат? На случай, если до тебя не дошло: мне уже не тринадцать. Я могу о себе позаботиться.

– Перестань, ладно? – Адам говорил так ровно, что мне захотелось ему вмазать. – Мир не против тебя. Я – тоже. Твое «я во всем виноват» продолжается уже долгие годы.

Что-то важное сломалось внутри. Я развернулся.

– Ты просто кусок дерьма. Оттолкнул меня, когда мы были младше, из-за того, что случилось с Кайлом. Если ты со мной не согласен, ты снова и снова швыряешь в меня те же самые камни. Ты урод, Адам.

Он вскочил с яростью, которой я в нем не подозревал. Я ненавидел себя за трусость, но все же отшатнулся.

– Я никогда тебя не отталкивал и не винил в смерти Кайла, – сказал он. – Только за то, каким засранцем ты стал после его гибели.

– Ты понятия не имеешь, через что я прошел…

– Я тоже был гребаным ребенком. Это ты понятия не имеешь, как мне пришлось. – Его стальные глаза впились в мои, и я возненавидел себя за то, что не могу отвернуться. – Я тоже потерял брата, дебил.

Дрожь в руках перекинулась на предплечья. Я открыл рот, желая сказать что-нибудь… хоть что-то… но только слабо застонал. Через секунду Адам у меня перед глазами раздвоился и поплыл.

– Боже, – сказал брат и обнял меня за шею. Поцеловал в висок.

– Отвянь, – пробормотал я, на самом деле не желая, чтобы он отстранился.

– Ты мой брат. Ты все, что у меня осталось.

– У тебя есть Бет, – возразил я. Кивком указал на детей, возившихся в сугробе. Их голоса звучали как крики птиц. – И эти милашки.

Адам хмыкнул, когда Мэдисон поскользнулась и села в сугроб.

– Черт, – сказал он, все еще обнимая меня. – Может, ты и прав.

Вечером он зашел к нам с адресом, нацарапанным на тетрадном листке в линейку.

Среди ночи меня разбудили шлепки босых ног в верхнем коридоре. Я автоматически выбрался из кровати, не обращая внимания на Джоди, дремавшую рядом, и вышел в коридор. Глаза еще туманил сон. Потянулся к выключателю, но не смог его нащупать. Прислушавшись, я уловил шаги босых ног, сбегавших по лестнице.

На миг, показавшийся вечностью, я замер. Не понимал, проснулся ли, грежу ли – или хожу в полусне. Кожа была ледяной, а внутри все пылало, как в лихорадке. Я перегнулся через перила и глянул в прихожую. Сперва ничего не было видно. Присмотревшись, я заметил тень – мальчика, застывшего у стены рядом с лестницей. Не мешкая, я повернулся и начал спускаться, одной рукой скользя по перилам, чтобы не упасть в темноте.

Когда я оказался внизу, ребенок исчез. Лунный свет струился в прихожую через большие окна и ложился на ковер сияющими голубыми полыньями. Я замер, покрывшись липким потом, и не знал, что делать дальше.

– Илайджа?.. – Это был шепот. Просто вздох – ведь ничего другого не могло вырваться в ту секунду из сжавшегося горла… Маленький призрак не ответил.

Позади меня раздался шелест, или мне это просто показалось. Я развернулся. На миг забыл, где нахожусь. Странно безмятежный, зашагал по коридору, пытаясь найти мальчика, которого, я знал это точно, не могло здесь быть. Все звуки казались чрезвычайно громкими: мое дыхание, скрип и щелчки половиц, шлепки моих босых ног, ступивших с липких досок на ковер в прихожей. Ворсинки под пятками казались огромными и почти колючими. Шаги шуршали.

Здесь есть чистота, подумал я, не зная, что именно это значит.

Коридор выходил в гостиную.

Я подумал, что реальность – состояние ума, как сон и вымысел. Все на свете – выдумка. Фокус в том, чтобы зацепиться за что-то, удержаться любой ценой, пока не сможешь снова обрести себя.

Я подумал: найди якорь.

Остановился прямо в центре гостиной – замерзший, одинокий, не зная, какого черта мне здесь понадобилось. В одном из окон я видел выпуклый, пронзительный глаз луны. Чувствовал, как свет фонарей впивается в сетчатку. Мне показалось, что дверь подвала на другом конце дома открылась. Показалось, что по ступенькам, перепрыгивая по две за раз, снова зашлепали босые ножки – спускались в ледяную, забытую Богом тьму…

Но я не шевельнулся.

Мне надоело гоняться за призраками.

Вероника Дентман жила в невзрачном мэрилендском городке между Камберлендом и нагорьем реки Потомак. Ночные новости там смотрели на питтсбургском канале.

Бо́льшую часть путешествия я ехал по вьющейся ленте безымянной дороги сквозь густые, припорошенные снегом леса и бесконечные поля. Утро провел, заправляясь черным кофе и автоматически выкуривая сигарету за сигаретой – жалкая попытка успокоить взвинченные нервы. Когда я проснулся, голова пульсировала от боли, все тело ломило – верный знак, что я подхватил какую-то дрянь. Прогулка среди пустошей немного помогла, но тревога грызла мое нутро, как паразит.

Рядом со мной на пассажирском сиденье стояла картонная коробка с вещами, которые я забрал из комнаты Илайджи, чтобы вернуть его матери. Между сиденьями торчали несколько дорожных карт Западного Мэриленда; на нескольких даже не было городишки, в котором жила Вероника.

Я думал, что поездка займет примерно час, – не только потому, что так мне сказал Адам, но прикинув расстояние между Западным Камберлендом и Уэстлейком по одной из карт. Однако ближе к концу путешествия я сбавил скорость на узких, поросших лесом проселочных дорогах, заблудившись и поворачиваясь, как роза ветров, и это добавило к поездке лишнее время. Я слышал истории о людях, даже в наши дни умудрявшихся так заплутать в лесу, что живыми их больше не видели. (Или вообще больше не видели.) В общем, я привык к светофорам и дорожным знакам, а не к длинным заснеженным гравийкам и морю хвойных деревьев вокруг.

Минут через двадцать блуждания я выехал на пустые, неухоженные улицы забытого горного городка. Он оказался совсем не таким, как я думал. Уэстлейк был аккуратным, дружелюбным и чистым, даже слишком роквелловским, а это место смотрелось как его дегенеративный брат. Дома – чуть больше трейлеров с прицепами – теснились, как товарные вагоны в депо. Они были маленькими и жалкими, их цвета не сочетались между собой. Кое-где отвалились ставни или облупился сайдинг. К крышам некоторых были приколочены старые шины. Алюминиевые сушилки для белья поднимались во дворах, как миниатюрные опоры линии электропередачи, и тускло поблескивали на солнце.

Все дома были ограждены, но речь шла не о крашеном белом штакетнике, столь популярном в Уэстлейке. Эти дворы, как тюремные, оплетала ржавая сетка, немного напоминавшая колючую проволоку на окнах лечебниц для душевнобольных. У одной двери стоял остов огромной антенны, похожей на грудную клетку, объеденную стервятниками. Даже снег здесь казался грязным.

Еще через несколько минут неудачной навигации я нашел улицу Вероники. Это оказалось нелегко – табличка с названием была согнута и вылезала на дорожную часть, как шлагбаум. Я повернул вправо, огибая ее по широкой дуге, и всмотрелся в ветровое стекло, пытаясь различить номера домов. Это тоже оказалось непросто: у одних кованые железные номера у входной двери прятались в тени осыпавшихся портиков, у других от номеров остались только выцветшие пятна на деревянных почтовых ящиках.

Улица оканчивалась тупиком у подножия заросшего лесом холма. Я не нашел дома Вероники и подумал, не ошибся ли Адам. Дал задний ход и вернулся к началу улицы, ощущая каждый взгляд, направленный на меня из темных окон сквозь жалюзи. Снова доехал до тупика и остановил машину. Либо Адам дал мне неправильный адрес, либо торнадо унес дом Вероники…

Я наклонился над рулем и всмотрелся в ветровое стекло. Оно затуманилось от дыхания, и я включил обогреватель и подождал пару секунд, пока с поверхности не исчезнут призрачные узоры. В первый раз увидеть это не получилось, но теперь я заметил: изрытая колеями гравийка, расчищенная от снега, бежала сквозь сосны вверх по склону холма.

Я тронулся с места и поехал по ней. Низко висевшие сосновые лапы шлепали по капоту. Лес оказался таким густым, что на земле почти не было снега. Я катил по дороге на вершину холма, пока впереди не открылась широкая поляна.

В центре стоял модульный дом – больше, чем трейлеры с прицепом, стоявшие вдоль улицы, но почти такой же ветхий. Как и все остальные дома в Западном Камберленде, жилище Вероники выглядело так, словно его сбросили с большой высоты на эту поляну, полную замерзших сорняков и мертвых листьев, жутких и огромных искусственных подсолнухов и древних шезлонгов. Перед домом лежала старая тракторная шина – вместилище тощего, голого куста. У левой стены стояла пирамида проволочных клеток – ловушек для крабов или кроликов. Внутри до сих пор каменели бесцветные кусочки приманки.

Ветровое стекло снова затуманилось – мое дыхание стало тяжелым.

Я выключил зажигание, взял коробку с пассажирского сиденья и вышел из машины. Заметил движение справа, резко повернул голову к дому – и с облегчением обнаружил похожую на зонтик сушилку для одежды, дрожавшую на ветру. Вдалеке надрывалась злая собака.

Я поднялся на крыльцо – доски были хрупкими, дыры, зиявшие в них, казалось, жаждали поглотить мои лодыжки – и постучал в дверь, затянутую москитной сеткой.

А потом стал ждать – целую вечность. Не слышал внутри никакого шума. Машин снаружи не было.

Входная дверь открылась; теперь между нами осталась только грязная москитная сетка. За ней стояла Вероника Дентман – в этом я был уверен, хотя представлял ее совсем иначе. Она оказалась маленькой, очень хрупкой, с огромными темными глазами и неровно подстриженными черными волосами. На вид ей было лет тридцать восемь или сорок, но пожелтевшая кожа и мертвый взгляд делали ее гораздо старше.

Эти огромные беспокойные глаза смотрели на меня.

Я ждал каких-то слов, но она просто глядела.

– Мисс… эээ… Вероника Дентман?

Она нахмурилась.

– Кто вы?

Слова вырвались у нее изо рта, почти сливаясь. Я заметил, что зубы у нее плохие.

– Простите, что побеспокоил, мэм. Меня зовут Трэвис Глазго. Мы с женой переехали в ваш старый дом в Уэстлейке.

– Он принадлежал моему отцу. – Она опустила глаза на коробку у меня в руках. Черты ее лица чуть смягчились – она поняла, что внутри. А потом уставилась мне в лицо. Пронзительные черные глаза сверлили меня сквозь заплесневелую сетку.

– Простите, – повторил я. Просто не знал, что еще сказать. – Я не хотел вас тревожить.

Вероника приоткрыла дверь с москитной сеткой на несколько дюймов, и петли взвизгнули, словно кошка, которую варят заживо.

– В коробке вещи моего сына?

– Да, мэм.

Глаза-прожекторы снова уставились на меня, впитывая каждую деталь, словно внося в каталог для дальнейшего рассмотрения. Когда я решил, что она скажет мне валить с ее земли, Вероника открыла дверь с сеткой и жестом пригласила меня войти.

Гостиная оказалась маленькой и тесной. На полу лежал рыжевато-коричневый ворсистый ковер прямиком из 1975-го, разномастная мебель наводила на мысли о незнакомцах, застрявших в комнате ожидания. Стены по большей части были голыми, шторы на окнах задернуты. Я уловил слабый запах кофе из кухни. Внутренняя отделка дома – тускло освещенные деревянные панели по стенам – напомнила о церковной исповедальне.

– Не думал, что смогу вас найти, – проговорил я, пытаясь завязать беседу.

– Кто вас прислал?

Вопрос застал меня врасплох. Я промямлил:

– Ээээ… никто.

– Зачем вы здесь?

– Чтобы отдать вам это. – Коробка в моих руках с каждой секундой становилась все тяжелее – я сжимал ее, вне себя от смущения.

– Поставьте на стол, – сказала Вероника, махнув рукой в сторону круглого карточного столика у входной двери.

Я опустил коробку на несколько конвертов, адресованных Дэвиду Дентману. Только потом до меня дошло, что она все еще могла жить с братом.

Засунув руки в слишком тесные карманы джинсов, я посмотрел на Веронику. Она казалась болезненно худой; серенькое платье, по-видимому сшитое вручную, висело на ней, как на вешалке. Ее руки были длинными и худыми – под кожей синели толстые вены. Она заправила жидкие волосы за уши, и моему взгляду открылся кривой шрам, сбегавший со лба по левому виску и обвивавший ухо.

Мне оставалось только заговорить:

– Я не знал, что делать с ними. С коробками. Их было так много, и я не смог просто избавиться от них. В общем, я подумал, что вы… возможно… Мне очень жаль.

– Дэвид убрал их вниз, да? В комнату за стеной?

– Да, – ответил я. – В подвал. Что… что это за комната?

На кухне что-то зашипело. Запахло горелым кофе.

Вероника ничего не сказала. Просто развернулась, босая, и точно призрак выплыла из комнаты в кухню.

Затаив дыхание, я услышал, как звякнул кофейник и захлопали, открываясь и закрываясь, дверцы шкафчиков. Их петли оказались такими же скрипучими, как и у двери с сеткой. Пока Вероники не было, я оглядел комнату. В воздухе висел запах горя, чувствовалось, что кто-то здесь потерял ребенка: дом наполняла затхлая, затворническая атмосфера – горечь разряженных батареек. Было еще кое-что… Мне понадобилась пара секунд, чтобы понять: здесь нет ни фотографий, ни журналов, ни книг, ни безделушек – никаких отпечатков личности. Единственным предметом роскоши в комнате был телевизор – по нему с выключенным звуком шел «Магазин на диване».

Вероника вернулась, сжимая в ладонях кружку черного кофе, словно монашка – чашу для причастия. Она молча протянула ее мне.

– Спасибо, – сказал я, понимая, что почти шепчу – так, словно эта хрупкая женщина бросится прочь, услышав громкое слово.

– Вам что-то от меня нужно? – спросила она. – Вы за этим приехали?

– Нет. Я же сказал. Просто хотел вернуть вам кое-что из вещей Илайджи.

Она нахмурилась, услышав его имя.

– Я ничего не выкинул, – продолжил я. – Они все еще в подвале. Жена хочет, чтобы я от них избавился, но я приехал убедиться, что вам они не нужны.

– Я не хочу говорить об этом.

– Хорошо.

Со двора донесся рокот мотора. Голова Вероники дернулась к двери. Шум двигателя смолк, и я услышал, как хлопнула дверца машины. Женщина повернулась ко мне. На ее лице отразился такой ужас, словно она только что увидела чудовищную аварию.

– Это Дэвид? – спросил я. – Ваш брат?

– Не следовало вам сюда приходить.

– Я не хотел вас расстраивать.

– Плохо, что вы здесь! – Она выхватила у меня кружку. Кофейная гуща выплеснулась и обожгла мне руку. – Вас здесь быть не должно.

Входная дверь открылась. Я не понимал, насколько темно в этом доме, пока солнечный луч не упал внутрь, словно перст Божий. Я прищурился. Силуэт в дверном проеме был крупным и широкоплечим – фигура дровосека или ходячего цементовоза.

Я сдержанно кивнул в ее направлении.

Дэвид Дентман вошел в дом, хлопнув дверью с сеткой. У него была светлая кожа, открытое лицо, рыжеватые волосы и ясные, пронзительные глаза странного, еще не виданного мной цвета. Рубашка шамбре с закатанными до локтей рукавами открывала покрасневшие от солнца предплечья, похожие на вползающих под ткань питонов.

– Что такое? – спросил он, ни к кому не обращаясь.

– Меня зовут Трэвис Глазго, – запинаясь, сказал я. По спине градом катил пот, и болезнь тут была почти ни при чем. – Мы с женой переехали в ваш старый дом в Уэстлейке.

– Глазго, – повторил он, словно пробуя имя на вкус. Большая, как бейсбольная перчатка, ладонь исчезла за спиной – в заднем кармане его рабочих штанов.

На один жуткий миг я подумал, что он вытащит нож и порежет мне лицо. Вместо этого Дэвид достал потертый кожаный бумажник, почти такой же толстый, как книжка в мягкой обложке, и бросил его на столик рядом с коробкой.

– Дом принадлежал моему отцу, – просто сказал он, повторяя за сестрой. – Могу я вам чем-то помочь, мистер Глазго? Вы приехали сюда из самого Уэстлейка?

– Я просто привез вам вещи.

Дентман повернулся к коробке. Кажется, он сразу ее узнал – возможно, потому, что упаковывал вещи мальчика после его смерти. Я представил себе эти огромные, стальные руки, набивавшие коробки плюшевыми зверятами. Картинка могла бы быть забавной, но здесь, в этом доме, я находил ее жуткой.

– Вы – коп?

– Разве я похож на копа?

– Вас послал Штроман?

– Кто такой Штроман?

Дентман подошел к коробке, открыл крышку и заглянул внутрь. Смотрел и жевал нижнюю губу. Тусклые лучи осветили его лицо, на миг позолотили щетину на шее и щеках. Он безразлично повернулся ко мне.

– Вас сюда копы послали?

– Конечно, нет. Я нашел вещи в подвале и решил привезти их. Подумал, что это была ошибка, – добавил я, сглатывая слюну с таким усилием, словно она была гранитной.

– Вы купили дом со всем содержимым.

– Прошу прощения?

– Дом. В банке вам должны были сказать. Все, что внутри, теперь ваше, не наше.

– Вы не понимаете. Я здесь не для того, чтобы жаловаться. Просто хотел…

– Глазго… есть такой коп, – сказал он. – Я помню фамилию.

– Я не коп. Вы думаете об Адаме Глазго, который живет неподалеку от вашего бывшего дома. Он коп и мой брат.

– Это он вас сюда послал?

– Нет, – настаивал я. Моя доброжелательность сменилась гневом. – Послушайте, Дэвид. Я просто хотел…

– Думаю, это тебе лучше послушать, – сказал Дэвид, шагнув ко мне. Внезапно у меня свело живот. – Мы с сестрой переехали сюда, чтобы забыть о том, что случилось в Уэстлейке. Чертовски ясно, что нам не нужны гости с напоминаниями. Ты понял?

– Я понял, что вы напрасно меня обвиняете.

Он поднес палец к моему лицу – так близко, что я мог бы пересчитать волоски на фалангах.

– Ты сейчас стоишь в моем доме, приятель. Тебя сюда никто не приглашал. Подумай дважды, прежде чем разевать рот. – Он пинком распахнул дверь с сеткой. – Пожалуй, тебе пора. Что скажешь?

Идя к двери, я в последний раз обернулся – посмотреть на Веронику. Она молчала все это время, и я надеялся, что у нее на лице прочту объяснение странной недоброжелательности. Ее не было в гостиной. Наверное, ушла в другую комнату, пока я гадал, не разобьет ли мне лицо ее брат.

– Послушайте, – сказал я Дэвиду, замерев на пороге. – Простите. Я не хотел вас обидеть. Клянусь.

Дэвид Дентман ничего не ответил, только захлопнул дверь у меня перед носом.

Пришла лихорадка, тряская и жестокая, и пару дней я провел в мареве бреда. Сны – те, которые удалось запомнить – были отрывочными и параноидальными, словно снятые режиссером, неудачно закинувшимся кислотой.

В одном из них я бежал по темному узкому коридору. Стены, пол и потолок давили тем сильнее, чем быстрее я несся; в конце концов пришлось упасть на четвереньки и продвигаться ползком, извиваясь. Наконец я увидел крохотную дверцу, словно из «Алисы в Стране чудес». Дверца была сделана из маленьких деревянных деталек конструктора, соединенных вместе, как продолины и поперечины бамбукового плота.

Я толкнул дверь и пролез в отверстие. Стены сдавливали грудную клетку, впереди двигалась тьма. Тени то подступали, то отходили от меня, будто насмехаясь. В лучах света проступила маленькая прихожая. Прямо передо мной в паутине ветвей, мертвых листьев и старых промокших газет стояли четыре голые и слепые твари – серые, как разбухший от воды труп. Они едва заметно шевелились.

Я застрял между стен, между мирами. Застрял, словно комната, спрятанная в подвале. Здесь есть чистота. Я почувствовал тошнотворно-сладкий запах и подумал о ромашковом чае. Затем позади раздался грохот. Стены затряслись. В этот лихорадочный миг коридор, в котором я застрял, наполнился водой – такой ледяной, что она обжигала кожу.

Я утонул.

В другом сне я стоял мокрый с ног до головы и меня трясло, как в лихорадке. На плечи было накинуто полотенце, а детектив Рен спрашивал меня, что случилось той ночью у реки. У него за спиной в первых лучах рассвета полицейские в форме патрулировали лесные тропки и натягивали по периметру желтую ленту. Я слышал урчание лодок у причала и чувствовал вонь выхлопов, доносившуюся от залива.

Вдруг в руках у детектива Рена оказалась стопка книжек в мягкой обложке. Он свалил их на стол, внезапно появившийся между нами, и мы очутились в комнате для допросов с жужжащими зеленоватыми флуоресцентными лампами и бесцветными шлакобетонными стенами.

– Это твои книги? – спросил он. – Ты их написал?

Я кивнул.

– Как тебе это в голову пришло?

Я сказал, что не знаю.

– Все, что ты тут написал, случилось прошлой ночью на реке, – произнес детектив. Он был крупным. Жирная кожа лица, острый взгляд… Казалось, он видит меня насквозь.

– Все, что ты написал в этих книгах, было в точности как у реки, парень, – повторил детектив Рен. – И теперь я думаю, что, возможно, ты все спланировал.

Я зарыдал и сказал, что это не специально.

Детектив Рен посмотрел на меня с отвращением. Затем его лицо обмякло и побагровело, а глаза вылезли из орбит и оказались по бокам его стремительно сужавшейся головы. Руки утонули в рукавах мятой рубашки, а брюки обвисли и упали на пол. Под ними оказались не ноги, но конический хвост, похожий на кишку угря. Тварь скользнула вниз по грязному берегу и с плеском погрузилась в темную реку. Подняла спинной плавник, словно акула, и молнией прорезала чернильные волны.

Затем передо мной оказался разъяренный Дэвид Дентман. Обхватив мою голову ладонью, он снова и снова впечатывал ее в ступени плывущей лестницы.

Я проснулся с пересохшим горлом, липкий от пота, чувствуя на лбу холодную руку: Джоди убирала мокрые волосы с моих глаз. Солнце садилось, и деревья за окнами спальни словно пылали. Я поглядел на обочину – моя жена стояла в снегу рядом с Бет. Они разговаривали. Что-то внутри меня сжалось. Прохладная рука исчезла с моего лба, и я наконец смог закричать.

Сны…

Что-то о башенке из картонных коробок – лодочных пирсов, цеплявшихся один за другой, пока не превратятся в лестницу в небо.

В другом сне мне привиделось, что я женат на женщине, в чреве которой растет монстр. Меня звали Алан, и я жил у собственного озера в другой части страны. Даже во сне я спиной и плечами чувствовал жар лета, проникавший сквозь рубашку. Казалось, кожа вот-вот почернеет и растрескается.

Лихорадочные смутные сны.

Позже мне приснилось, что я выбрался из кровати и скользнул по коридору. Внизу послышался слабый, призрачный шепот. Я проплыл по лестничной площадке и вцепился в перила обеими руками. Посмотрел вниз и различил только неясную тень у стены. Пришлось развернуться и спуститься по лестнице в прихожую. Голос зазвучал чуть громче, и сердце подсказало мне, что это Джоди.

Я вплыл в гостиную. Даже во сне меня охватило странное чувство: я знал, что брежу. Мои ноги едва касались ковра, голова была как наполненный гелием шарик. Порывистый ветер летал по гостиной и рвал шторы на окнах. На секунду я задумался, откуда он взялся. Я видел затылок сидевшей на диване Джоди. Подошел к ней, прислушался к ее словам… и понял, что она не говорит, а нежно и ласково мурлычет знакомый мотив. Эту песенку часто пела мне мама, когда я был ребенком:

А – ты мой ангел,

Б – белоснежный,

В – волшебное дитя,

Г – гордость мамы,

Д – драгоценность…

Моя ладонь легла на плечо Джоди. Пение оборвалось. Я посмотрел ей на колени – и мальчик, которого она баюкала, тут же исчез.

– Куда он пропал? – спросил я.

– Он вернется, – тихо ответила Джоди и стала напевать без слов.

– Он?.. – начал я.

– Да, – сказала она. – Мальчик.

– Я так и думал.

Ее мурлыканье успокаивало.

– Ты так красиво поешь, – сказал я.

Она улыбнулась (мне не нужно было видеть ее лицо, чтобы это почувствовать).

– Спасибо, – сказала она.

– Жаль, что я сплю, – проговорил я.

– Нет, – ответила Джоди. – Ты не спишь.

Ускользая от мира, понимаешь, что он от тебя тоже ускользает. Затем остается Серость, Бездна – и ты пребываешь в ней. Как раковая клетка. Как кусочек зараженной плоти в чашке Петри. Ты опускаешь взор – и она там: зияющая серая дыра в центре твоего существа. И когда ты глядишь в нее, то видишь только себя, смотрящего в ответ.

Я превратилась в тебя, сказала Джоди. Разве это не забавно?

Тебя отстранили, заменили воздухом, молекулами, частичками электрического света. Тебя стерли, удалили. Когда это произошло, раздался хлопок – молекулы заполнили пространство, которое ты занимал всего миллисекунду назад, покрывая место и время, уничтожая само воспоминание о твоем бытии. Тебя больше нет.

Разве это не забавно?

Ускользая от мира, ты понимаешь, что никогда в нем и не был, ведь природа не знает умирания. В общем, если тебя больше нет – значит, ты и не существовал.

Я пришел в себя в среду. В доме царила тишина, Джоди была в колледже. Очередной буран накрыл город, и далекие сосны выглядели как остроконечные шляпы ведьм, только белые.

В доме было очень холодно. Термостат показывал шестьдесят восемь градусов[14], но я нисколько ему не доверял. Болезнь оставила меня без сил, с больной головой. Во рту пересохло, так что я пошел на кухню и поставил кофейник на плиту.

Допивая вторую кружку, я немного пришел в себя и решил сходить к Штейнам – расспросить их о Дентманах. После визита в дом Вероники и Дэвида в Западном Камберленде я понял, что с этой семьей что-то не так. Странные характеристики, которыми я наделил воображаемых Дентманов, не дотягивали до реальности. Адам рассказал мне все, что знал о них, но этого было мало. Конечно, Штейны – их ближайшие соседи – могли быть в курсе того, что творилось в этой семье. Я жаждал узнать о Дентманах как можно больше (не только из-за книги, но и из жгучего любопытства).

История, которую я набросал в тетрадях, рассказывала о несчастном ребенке – его держали в подвальном плену душевнобольная мать и дядя, находивший удовольствие в насилии над малышом. Когда мальчик становится достаточно большим, чтобы все рассказать, дядя (мой вариант Дэвида Дентмана преемственности ради сохранил реальное имя) понимает, что нужно что-то делать. Он убивает героя и выдает его смерть за несчастный случай. На этом я и остановился, заполнив своими лихорадочными каракулями три тетради. Теперь оставалось гадать, насколько верны были мои предположения…

Зазвонил телефон. Голос на другом конце линии был старым и грубым, как древний мешок с картошкой.

– Трэвис Глазго?

– Да. Кто это?

– Мистер Глазго, меня зовут Эрл Парсонс. Думаю, я уэстлейкский вариант Вудворда и Бернстайна[15]. Мне звонила Шейла Брукнер – дала наводку, так сказать. Заявила, что в нашей глуши появилась знаменитость.

– Шейла Брукнер? – протянул я, а потом понял: библиотекарь, которая проводила меня в архив. На миг мне подумалось, что этот тип звонит насчет страниц, вырванных из газет.

– Она сказала, вы занимались в библиотеке исследованием для новой книги.

– Хммм. Можно сказать и так… – Я обдумал его слова насчет Вудворда и Бернстайна и уточнил: – Вы журналист?

Эрл Парсонс рассмеялся. Звук был такой, словно старый трактор пытались завести на морозе.

– Вы так спросили, что я скоро лопну от гордости. До пенсии я работал на мельнице, а сейчас пишу для «Чернохвостого оленя», городок-то маленький. Признаться, меня смущает, что большинство моих коллег – студенты, изучающие журналистику в колледже.

– Чем я могу вам помочь?

– Нечасто знаменитость такого уровня переезжает в Уэстлейк! – И снова кашляющий смешок. – Вообще-то никогда такого и не было.

– Думаю, знаменитость – слишком громкое слово. Я написал несколько романов ужасов.

– Один из которых я читаю прямо сейчас, – сказал Эрл, возможно пытаясь произвести на меня впечатление (впрочем, не думаю, что он лгал). – Ну и страшный!

– Да, они такие, – ответил я.

– Я бы хотел написать о вас, если позволите. Ваш переезд сюда – возможно, самое большое событие в жизни города с прошлой осени, когда Долли Мерфи выиграла конкурс по поеданию пирогов.

Я подумал о Илайдже Дентмане, утонувшем в озере за моим домом (это уж точно было круче), но промолчал.

– Не хочу навязываться, – продолжал Эрл. – Но, если будет время и погода позволит, с удовольствием с вами встречусь и побеседую.

Я собирался сказать, что это не проблема, и вдруг заметил движение в гостиной. Стояла середина зимы, и все окна были закрыты… но штора на окнах, выходивших на лужайку перед домом, колыхалась, словно от ветра. В горле что-то булькнуло, и на пару секунд я лишился дара речи.

– Конечно, если вам неудобно… – Эрл принял мое молчание за отказ.

– Нет, – наконец выдавил я (скорее пропищал, но не думаю, что Эрл это заметил). – Нет, все нормально. Я польщен.

– Как насчет завтрашнего дня?

– Хорошо.

– Я работаю не дома, так что вы должны прийти…

– Просто заскочите ко мне, – сказал я, не отрывая взгляда от штор. Они были полупрозрачными и рассеивали дневной свет, превращая его в меланхоличное гало. Сквозь ткань проступали четкие очертания детской фигурки – призрачного силуэта, прислонившегося к окну за шторой, покрывавшей его, будто саван.

Его, подумал я. Илайджу Дентмана.

– Как насчет полудня? – Голос Эрла доносился издалека, будто он вещал с луны.

– Хорошо.

– Да! Отлично! Увидимся, мистер Глазго.

– До свидания, – пробормотал я и повесил трубку.

Ладони вспотели, во рту появился ужасный привкус… Я медленно пошел в гостиную. С каждым шагом детская фигурка за шторой – Илайджа Дентман или то, что от него осталось теперь – растворялась в кустах остролиста, колыхавшихся на ветру за окном. Дойдя до штор, я не раздвинул их, чтобы увидеть, что принял ветки за призрак пропавшего мальчика. Острые листья скребли по стеклам, как зубы.

Я наклонился и приложил ладонь к воздухоотводу в полу за шторами. Почувствовал, как из отверстия струится поток холода. Шторы перестали трепетать. Я затаил дыхание. Через секунду где-то позади раздался громкий шелест. Я повернул голову – и увидел, что страницы одной из моих тетрадей подрагивают, словно кто-то пытается их перелистнуть.

Я позвал Илайджу по имени и подождал.

Ответа не было.

Внутри меня что-то взорвалось, и я произнес имя Кайла – на сей раз громче. Я был в смятении. На секунду ощутил себя тринадцатилетним мальчишкой в доме родителей в Истпорте – напуганным и потерянным среди ночи… Но нет – все проиходило здесь и сейчас. Я был взрослым мужчиной в собственном доме. Призраков не существовало: ни мертвых мальчиков, ни погибших братьев.

Пять минут спустя, надев рабочие ботинки и пальто, я взял бутылку Пино-нуар и вышел в метель. Ветер кусал щеки, снег все еще падал, когда я шагал по холму к дому Штейнов. За ветвями виднелся флажок дыма, развевавшийся над каменной трубой, клонившийся, как деревце на северном ветру. Я забрался на крыльцо и стукнул замерзшими костяшками в крепкую дубовую дверь. В глубине дома, кажется, играла классическая музыка.

Бархатные шторы на окне слева приоткрылись, а затем вновь сомкнулись. Через секунду дверь открыл Айра Штейн.

– Мистер Глазго, – сказал он, без сомнения удивившись моему приходу.

На нем были брюки со стрелочками и свитер на молнии, цвета опилок. Он улыбнулся мне; его глаза за слишком толстыми линзами обезоруживали.

– Гадко гулять в непогоду, не правда ли?

– Мне было немного неловко из-за нашего разговора на рождественской вечеринке у брата. Решил принести вам это… – Я протянул Айре бутылку вина.

– Что ж, спасибо. Надеюсь, я не доставил вам хлопот тем вечером.

Эх, парень, ты даже не представляешь, подумал я, подавляя маниакальный смешок.

– Вовсе нет. Я не знал о том, что случилось с мальчиком Дентманов, но Адам мне рассказал. Все нормально. Никаких неприятностей.

– Пожалуйста, входите! – Он отступил в сторону, распахнув дверь.

Потопав, чтобы стряхнуть снег с ботинок, я шагнул в дом, и Айра закрыл за мной дверь.

Внутри было как в музее. По стенам в латунных рамках висели огромные литографии древнеримских дворцов, средиземноморских гротов, кораблей, а еще бесчисленные европейские пейзажи. Мебель выглядела стерильной и нетронутой, как в каталоге. Восточный ковер, толстый, как матрас, совершенно глушил шаги. Я оглядел каменный очаг, в котором горел огонь, и застекленные книжные полки, заполненные переплетенными в кожу томами; на корешках книг не было ни морщинки. Пахло красным деревом, стружкой и давним ароматом сигар, как в зале собраний мужского клуба.

Просто у них нет детей, раздался голос у меня в голове. (Возможно, это были слова Джоди.)

– Ух ты, – сказал я. – Прекрасный дом.

Белая мальтийская болонка, сидевшая у камина на покрытой атласом оттоманке, подняла голову и изучила меня слезившимися черными глазами. На заднем плане, потрескивая и хрипя, на старом патефоне Victrola подошла к концу одна оркестровая композиция и началась другая.

Айра сразу же направился к изящному бару и раздвинул стеклянные дверцы. Открыл бутылку Пино-нуар и налил в два бокала немного кроваво-красного вина. Один протянул мне и указал на кресло с подлокотниками и латунными гвоздиками на спинке. Я сел, и он разместился в таком же кресле прямо напротив меня.

Мальтийская болонка все еще осматривала меня, как пушистая белая королева; ее брови вопросительно поднимались и опускались.

Из коридора долетел голос Нэнси – она позвала мужа.

– Я здесь.

Женщина появилась в дверном проеме – такая же хрупкая, какой запомнилась мне на рождественской вечеринке. На ней были вельветовые брюки и свитер – к моему смущению, в точности такой, как у ее мужа. Болонка принялась тявкать, и Нэнси велела собаке замолчать: веди себя хорошо, Фаунтлерой, тихо, тихо.

– Ты помнишь мистера Глазго, нашего соседа, не так ли, милая?

Нэнси кивнула мне, холодно и не улыбаясь. Я заметил репродукции Одюбона[16] на стене у нее за спиной.

– Мистер Глазго.

– Пожалуйста, зовите меня Трэвис, – сказал я.

– На рождественской вечеринке я познакомилась с вашей женой. Чудесная женщина.

– Да, она ничего – всегда под рукой. – Конечно, я шутил, но у Нэнси, похоже, не было чувства юмора.

– Он принес вина, – проинформировал ее Айра с необычайной живостью, заставлявшей задуматься о тихом алкоголизме. – Могу налить тебе.

– Только не перед ужином, – твердо сказала она. – Оставлю это мужчинам.

Нэнси отвернулась и исчезла в коридоре.

– Ах, – сказал Айра, откинувшись на спинку кресла. Патефон заиграл новую мелодию. Точно я сказать не мог, но, похоже, это была вещь Дюка Эллингтона[17]. – Только послушайте!

Я смотрел сквозь стеклянные двери на задний двор, где сквозь голые руки деревьев поблескивал лед на озере. У дверей висело чучело большого канадского гуся. Он словно бы срывался с лакированного деревянного щита, удерживавшего его на стене.

Айра, наверное, подумал, что я восхищаюсь гусем, и спросил:

– Вы охотитесь?

– Пожалуй, нет… – На один безумный миг мне вспомнились мертвые птицы, которых я нашел в обувной коробке.

– Этого я подстрелил два лета назад на Восточном побережье, – прокомментировал Айра, оглядывая гуся через плечо. В ответ птица таращилась на нас мертвыми глазами. – Меня чертовски мучает подагра, но я все равно пытаюсь охотиться хотя бы раз в сезон.

Он поглядел на бокал.

– Хорошее вино.

Пино-нуар – дешевое столовое вино, так что эти слова человека, наверняка привыкшего к гораздо более дорогим напиткам, только подтвердили мое предположение: Айра Штейн был алкоголиком.

– Признаюсь, у меня был скрытый мотив навестить вас, – сказал я, когда Айра снова наполнил бокалы и сменил пластинку на патефоне.

– Неужели?

– Я пишу книгу об истории маленьких городков. Например, Уэстлейка. – Было неловко сразу же переходить к расспросам про Дентманов, и я выбрал дальний путь, чтобы поднять тему, не показавшись навязчивым. – Как я понимаю, вы с Нэнси живете здесь много лет.

– Почти двадцать пять. Наша семья переехала в город одной из первых – из Пенсильвании. Мы переехали сюда, когда я получил работу в университете. Английская литература… – Айра махнул в сторону камина, словно охватывая землю вокруг дома. – Я помню времена, когда на Уотервью стояли всего два дома. Везде, кроме Мэйн-стрит, рос лес.

– Полагаю, два дома – это ваш и Дентманов? – Логичное предположение: остальные дома располагались в отдалении и каждый был точной копией соседнего. Только наши жилища обладали хоть какой-то индивидуальностью.

– Тогда строили хорошие, крепкие дома. Не обшитую вагонкой дрянь… – Он понизил голос, словно планировал ограбить со мной банк. – Между нашими участками больше земли, чем у всех жителей этой улицы. Только посмотрите на них. Господи, дома просто наседают друг на друга! Нельзя посрать, чтобы сосед не пожаловался на вонь.

– Айра! – сказала Нэнси, возникнув у нас за спиной. – Боже…

Она покачала головой и ушла – судя по лязгу кастрюль и сковородок, на кухню.

– Но это правда, – заключил он, понизив голос. А затем завопил снова: – Нэн! Неси альбом! Нэн!

– Не нужно повышать голос! – крикнула она в ответ. – В чем дело?

– Парень хочет узнать об истории города. Где альбом?

– Послушайте, – начал я. – Это ни к чему.

– Внутри оттоманки, – сказала Нэнси.

– Тогда вперед! – Айра поднялся с кресла и подошел к диванчику, где потревожил прекрасный сон Фаунтлероя. – Подъем! – завопил Айра песику, хлопая в ладоши.

– Не кричи на собаку.

– Подъем!

Мальтийская болонка взглянула на Айру Штейна с отвращением (я и не подозревал, что в слезящихся собачьих глазках могут читаться такие чувства), спрыгнула на ковер и, не тратя времени даром, свернулась у камина.

Айра открыл оттоманку, порылся внутри и вытащил виниловый фотоальбом. Не церемонясь, бросил его мне на колени и снова сел.

– Что это? – спросил я, открывая обложку. Пластиковые страницы слиплись.

– Старые фотографии, сделанные, когда мы только переехали.

Я листал альбом, изо всех сил пытаясь делать вид, что это мне интересно. На многих снимках был не Уэстлейк, а молодые Айра и Нэнси, а также множество незнакомцев – возможно, друзей или родственников.

– Нам повезло, несмотря на все эти нововведения, – сказал Айра. – Мы весьма старомодны, и мне это нравится.

Он помрачнел и спросил:

– Почему, ради всего святого, вы хотите написать книгу о Уэстлейке?

– Думаю, меня привлекают его тайны.

– Какие?

– Любые. – Я подался вперед в кресле, удерживая альбом на бедре и зажав бокал коленями. – Насколько хорошо вы знали Дентманов?

– Не слишком.

– Когда они приехали в город?

– Бог знает… – Он допил вино, с трудом поднялся и поплелся к бару. – Они жили здесь задолго до нас.

– То есть они – первая семья, поселившаяся в этом районе?

– Зависит от того, что понимать под семьей. Речь только о старике и его дочери. Бернард, так его звали. Сын… был немного старше девчонки, ему тогда исполнилось шестнадцать или семнадцать. Он то появлялся, то исчезал… Когда мы с Нэн переехали в город, дочке Дентмана было не больше тринадцати.

– А что случилось с их матерью?

Айра вернулся в кресло. С тяжелым выдохом сел, словно само действие безмерно его утомило.

– Никогда о ней не слышал.

– Что за человек был Бернард Дентман?

– Отшельник. Жил в том доме, пока в прошлом году не умер. Не думаю, что за все это время выбирался на улицу больше дюжины раз. Верно я говорю, Нэн?

Я повернулся и увидел, что жена Айры снова стоит в дверном проеме, баюкая в ладонях кружку с чем-то горячим. Казалось, ей невероятно скучно.

– Моя мать сказала бы, что его мучает прошлое, – произнесла она, и от этих слов у меня закружилась голова.

– А какими были его дети? – спросил я. – Дэвид и Вероника?

Если Айру и удивило, что я знаю их имена, он этого не показал.

– Как я уже говорил, мальчишка появлялся и исчезал. Может, учился в какой-нибудь школе.

– Или влипал в неприятности, – добавила Нэнси.

Айра вяло пожал плечами, словно признавая, что, пожалуй, согласится с мнением жены.

– А девочка?

– Она была странной, – заявила Нэнси. Ее голос звучал как расстроенная скрипка. Стоило ей открыть рот, и у меня по коже бежали мурашки. – Бледная, как смерть! Редко выбиралась из дома – только в школу, но вскоре и туда ходить перестала. Как я понимаю, ее ужасно дразнили.

– Значит, дети выросли и уехали, – сказал я, стараясь не сбивать их с темы.

– Ну, – сказала Нэнси, поднеся руку к горлу. – Мальчик изредка возвращался. Помнишь, Айра? Гостил в доме. Думаю, помогал отцу растить сестру.

– А потом? – подсказал я.

– Они уехали, – заявил Айра и снова встал, чтобы наполнить стакан, хотя тот еще не опустел. У меня за спиной Нэнси неодобрительно вздохнула. – Я даже не вспоминал об этих ребятах, пока они не вернулись сюда в прошлом году. Старик тогда заболел.

– Это случилось в январе, – поправила его Нэнси. – Значит, два года назад.

Айра отмахнулся от нее, не поднимая глаз. Плеснул себе еще немного и принес бокал и вино к камину. Налил мне и поставил почти пустую бутылку на антикварный журнальный столик между нашими креслами.

– Я их едва узнал, – продолжил Айра. – Конечно, у девочки к тому времени уже был свой малыш.

– Илайджа Дентман, – сказал я так, словно читал молитву, и поставил бокал на антикварный столик, чтобы не раздавить его в кулаке.

Мальтийская болонка подняла с ковра кудлатую голову и заскулила.

– Лапка-лапка-лапка, – пропела Нэнси странным баритоном, наводившим на мысли о душевной болезни. – Фу-фу, лапка!

Айра, без сомнения привыкший к такой чуши, этого даже не заметил.

– Когда старик умер, я думал, что они скоро уедут. Продадут дом, получат деньжат. Но они этого не сделали. Остались. Наверное, так бы здесь и жили, если бы их мальчишка не…

– Будь лаской, – сказала Нэнси, и я так и не понял, обращалась ли она к Айре или к собаке.

– С этим мальчиком было что-то не так, – продолжил Штейн. – Он так и не пошел в школу. К ним приходила учительница – пыталась заниматься с ним дома, но долго это не продлилось.

– Алтея Колтер, – сказала Нэнси. – Она жила во Фростбурге. Я ее помню. Иногда мы с ней болтали при встрече.

– Она рассказывала что-нибудь о Дентманах?

Айра нахмурился и ответил за жену:

– А должна была?

– Даже не знаю. Если они действительно были такими странными, как о них говорили, – уверен, об этом ходили бы слухи. Местные шепотки.

– Ну, – сказал Айра. – Я ее об этом не расспрашивал. Думаю, Нэнси – тоже.

– Она была хорошей, – заметила его жена, глядя в исходившую паром кружку. То, как именно она это сказала, навело на мысль, что Алтея Колтер мертва.

– Профессионалкой ее не назвать, – продолжил Айра, словно его жена и не открывала рта. Наклонился ко мне так близко, что я заметил, как помутнели его глаза за стеклами очков. – Кто-то должен был следить за ним в тот день – у озера.

Разговор приближался к нюансам гибели Илайджи. Меня охватил головокружительный восторг. (Позже, прокручивая беседу в голове, я возненавидел себя за это чувство.)

– Что именно тогда случилось? – спросил я, словно выстрелил из ракетницы в ночное небо.

– Никто за ним не присматривал, – просто ответил Айра. – Он играл на этой проклятой лестнице совсем один. Упал, разбил голову и утонул.

– Неужели никто ничего не слышал и не видел? – Конечно, прочитав статьи, я уже знал ответ, но логичней было спросить, чтобы разговор продолжался.

– Нэнси слышала, как он вскрикнул.

– Я слышала, как кто-то вскрикнул, – поправила она.

Я спросил ее, что она имеет в виду.

– Вечерело. День был прохладным, и мы открыли окна. Я только начала готовить ужин, как услышала высокий… я даже не знаю… вскрик.

– Когда это было?

– Около половины шестого. Если я ужинаю позднее, мучаюсь животом.

– И вы не знаете, мальчик ли кричал?

– Честно говоря, тогда я вообще не обратила на это внимания. Как вы скоро узнаете, летом у озера довольно шумно – звери, птицы, играющие дети. Можно даже услышать шум шоссе на другом берегу. Звук отражается от воды в прохладные ночи, и помоги нам бог, когда гагары устраиваются на ночлег. Озеро искажает звуки, делает их громче, изменяет. Вы думаете, что шум идет слева, – а на самом деле он в четверти мили от вас, за соснами на другом берегу.

– И когда вы поняли, что кричал Илайджа?

– Думаю, после того как полицейские заглянули к нам и спросили, не слышали ли мы чего-нибудь странного, – ответила Нэнси. – Я долго думала и сказала, что слышала, как кто-то вскрикнул, а может, мне показалось. Никогда не утверждала, что это был ребенок, – быстро добавила она, и внезапно я осознал, что бедная женщина многие ночи провела без сна, обдумывая случившееся. – Важно, чтобы вы это поняли.

– Я понимаю, – ответил я. – Кто-нибудь из вас видел Илайджу тем вечером?

– Я, – сказала Нэнси, словно признаваясь в ужасном преступлении. Она выглядела жалко. Побледнела как снег. Я подумал, что если она уколет себя иголкой, то кровь, наверное, не потечет. – Я гуляла с Фаунтлероем у озера чуточку раньше. Илайджа забирался на лестницу и нырял с нее, как с трамплина. Помню, что покачала головой – мне это показалось опасным.

– Под водой остатки лодочного пирса, – вмешался Айра. – Если нырнуть слишком глубоко, можно разбить голову.

Он скорчил гримасу, говорившую, что его дурное предчувствие насчет плывущей лестницы стало реальностью.

– Летом мы всегда прогоняли оттуда детей.

– А вы что-нибудь видели или слышали, Айра?

– Это был рабочий день. Я вел последнее занятие в колледже.

– В котором часу?

– Урок заканчивался в шесть пятнадцать. Пришлось заскочить в кабинет и забрать свои вещи, а уже потом ехать… – Он обдумал сказанное и уточнил: – Наверное, до дома я добрался часам к семи.

Я поразмыслил над этим и снова повернулся к Нэнси.

– Илайджа играл один, когда вы его увидели? В воде больше никого не было?

– Да. – Она понизила голос, как сплетница, и добавила: – Другие дети с ним не водились.

– Почему?

Впервые за весь разговор Штейны промолчали. Нэнси смотрела в кружку, над которой больше не поднимался пар. На секунду я испугался, что она снова уйдет на кухню.

Внезапно Айра проговорил:

– Давай. Расскажи ему о собаке.

– Чемберлен был не просто собакой, – возразила Нэнси с искренней болью в голосе.

– Раньше у нас жили два таких пупсика, – сказал Айра, указав мокасином на Фаунтлероя. Песик, должно быть, почувствовал насмешку в голосе мужчины и глухо зарычал. – Чемберлен заболел раком пару лет назад и умер прошлой весной.

– Лечение не помогло, – печально сказала Нэнси.

– Доктор дал нам снотворное, чтобы подмешать ему в еду. Все кончилось легко.

– И без боли, – добавила Нэнси.

– На следующее утро я нашел его мертвым – вон там, – продолжил Айра и указал на прямоугольник света за стеклянными дверями, ведущими во внутренний дворик. – Наверное, загорал, когда ушел в лучший мир.

Нэнси шмыгнула носом. Я не смог на нее посмотреть.

– Я унес его в лес и закопал на склоне холма – там, где земля была еще не слишком каменистой. Это заняло примерно час – недооцениваешь размер комнатной собачки, когда приходится копать ей могилу. Когда я поднял глаза, уставший и потный, то увидел мальчика Дентманов. Он наблюдал за мной из-за деревьев – стоял ярдах в двенадцати. Я не придал этому значения, но через пару дней пошел к озеру на рыбалку – и по пути обнаружил, что могила разрыта, а труп собаки пропал.

– Боже, помилосердствуй! – прошептала Нэнси и, к моему удивлению, встала на колени.

В другом углу комнаты кончилась пластинка; теперь слышалось только шипение и поскрипывание иглы.

– Постойте, – сказал я. – Хотите сказать, что Илайджа Дентман выкопал вашего мертвого пса и унес его?

– Я говорю, – подчеркнул Айра. – Что только одна живая душа знала, где я похоронил собаку. А через несколько дней могилу разрыли – и оказалось, что Чемберлен пропал. Сложите в уме.

– Но… почему? – Я не знал, что еще сказать. Эта история застала меня врасплох, даже несмотря на мертвых птиц, которых я нашел в каморке месяцем раньше.

– Кто знает? – спросил Айра. – Вы мне скажите.

– Какой жуткий разговор, – проговорила Нэнси, повернулась и убежала на кухню. Мне показалось, что я услышал плач, стоило ей скрыться из виду.

– Каким образом все это связано с историей Уэстлейка? – По-видимому, Айра выпил не так уж много, чтобы не обратить внимания на странность нашей беседы.

Чтобы поддержать мою легенду, я вернулся к альбому и перевернул еще несколько страниц.

– Думаю, мы немного увлеклись. Отошли от темы.

Айра поднялся, чтобы сменить пластинку.

Я продолжил листать альбом, даже не присматриваясь к фотографиям, и пытался переварить сказанное. Могло ли это быть правдой? Неужели Илайджа действительно выкопал мертвого пса Штейнов? И если да, то зачем?

Какого мотива ты хочешь от больного ребенка? – раздался голос терапевта на задворках сознания. Я снова подумал о птенцах, которых раздавил в припадке ярости и смятения, последовавшем за смертью Кайла. Мир мог быть жестоким, болезненным местом.

Айра поставил Билли Холидэй[18] и замер перед патефоном, пьяно покачиваясь в такт песне.

Моя рука застыла, так и не перевернув страницы: я случайно взглянул на правое нижнее фото. Невозможное правое фото. По мне градом покатил пот, и я подумал, что на спинке кресла останутся пятна.

– Что это? – выдавил я, чувствуя, как слова прилипают к нёбу.

Айра подошел и глянул мне через плечо.

– Это лестница – перед тем как буря вырвала ее и забросила в середину озера. Старая рыбацкая пристань – я разве не говорил? Видите, как много теперь скрыто под водой… Детям с нее нырять опасно.

Сердце просто грохотало в груди, и я подумал, что Айра спросит об источнике звука. Капля пота сорвалась со лба, упала на фото – и клянусь, я услышал громкое плюх!

Это был снимок двойного причала. Близнеца того причала из моего детства, который более двадцати лет назад помог мне убить брата.

Летом тринадцатого года моей жизни я был настоящим бунтарем – в основном из-за беспокойства, мучившего меня с прошлого учебного года, когда уроки стали казаться скучными. Я постоянно отвлекался и набрасывал непристойные, почти порнографические рисунки на углах учебников, писал гротескные маленькие истории про зомби и оборотней на листах для сочинений. За пререкания с учителем, который пришел на замену, целую неделю оставался после уроков. Однажды по наущению друзей затопил туалет на втором этаже: забил писсуары бумажными полотенцами и направил рычажки смыва вниз, закрепив их промышленными резинками.

Это был последний год в средней школе. Потом я должен был перейти в старшие классы, где уже учился Адам, – и в основном хулиганил, чтобы заслужить негласное уважение брата и его друзей.

То лето принесло мне немыслимую ранее свободу. Домой можно было приходить позже, а еще мне наконец разрешили гонять на велике по истпортскому разводному мосту в центр города. Новые права позволили мне тусоваться с Адамом, когда он зависал то у одного, то у другого приятеля. Конечно, брат иногда грубил и говорил, чтобы я проваливал, но по большей части не возражал против моего присутствия.

Мы играли в бейсбол в парке Квайет-Уотерс и иногда, пытаясь поймать крабов, бросали куриные шеи на веревках в маслянистые воды гавани. А еще купались там или плавали в реке за домом, пока мама не позовет на ужин, когда небо на горизонте вспыхнет розово-пурпурными полосами. Иногда Кайл выходил на заднее крыльцо и смотрел на нас из-под навеса.

Тем летом ему исполнилось десять. Теперь он мог ходить с нами к реке – при условии, что Адам с него глаз не спустит. Кайл неплохо плавал. Выросшие у реки в маленьком истпортском дуплексе, мы все это умели, но течение все равно могло утащить тебя. Мы не знали никого, с кем бы такое случилось, но в местном фольклоре были истории о беспечных мальчишках и девчонках, которых унесло прямо в залив.

Джил Горман, крепкий рыжеволосый задира из класса обществоведения мисс Макензи, утверждал, что у него был кузен, которого утащило волной в Чесапик. Много месяцев спустя тело бедняги, объеденное рыбами, выбросило на берег. Джил всегда подчеркивал эту деталь: выкинуло на английское побережье, на другой стороне Атлантики! Даже в том легковерном возрасте я подозревал, что он врет, но порой, лежа в темноте в кровати, время от времени представлял его невезучего кузена, увлекаемого рекой, прыгавшего, как пробка, по кромешным волнам Атлантического океана и молившего одеяло звезд помочь, а какая-то огромная и незримая тварь тем временем лакомилась его ступнями…

Иногда летними вечерами, когда работы у отца становилось меньше и он мог чаще отдыхать с нами, мы сидели на заднем крыльце – без мамы, которая уже спала. Слушали козодоев в кронах деревьев и через сеть тонких ветвей смотрели на серебряный шар луны.

Отец курил короткие коричневые сигариллы, пахнувшие бурбоном, и, если удавалось его уговорить, рассказывал истории о призраках – самые страшные, которые мне доводилось когда-либо слышать. Привидения, говорил он, живут в лесах и реках этой местности, как и во многих старых домах, тавернах и гостиницах. Он рассказал нам про Элликот-сити, старый мельничий город в округе Хауард. Про семь его плавных черных холмов и почерневшую от пожара лечебницу – давно закрытую, стоявшую на лесистой вершине над железной дорогой. Поведал нам о вендиго[19], и мы прислушивались, стараясь уловить дыхание в ветре. Отец рассказал нам о маленьком мальчике, которого придумала одна девчонка, прямо как в сказке. Он жил где-то в северной части леса и ел мелких животных, а иногда и младенцев.

Кайлу всегда становилось страшно, а Адаму – скучно, но я готов был слушать эти истории, конечно вымышленные, пока солнце не поднимется над рекой. Потом мы отправлялись в постель, и я пугал младшего братишку историями собственного сочинения, пока в дверной проем не заглядывала голова отца, веля нам спать.

Это хорошие воспоминания. Если бы такое было возможно, я заламинировал бы их и хранил в свинцовом сейфе в темном уголке головы, защищая от всего мира. Думаю, они останутся со мной навсегда, но ужас, случившийся тем летом, затмил все остальное, разъел их красоту, опалил их края, как огонь – фотографии.

Даже теперь, двадцать лет спустя, я не могу вспомнить, как это началось и кто обнаружил двойной причал – Адам или кто-то из его длинноволосой прыщавой свиты? А может, они услышали о нем в школе? В любом случае двойной причал наконец нашли, и радость была такой, словно мы выкопали клад.

Как я уже говорил, причал был двойным: один рыбацкий пирс поверх другого образовывал навес из рассохшихся, поросших мхом досок. На верхнем пирсе стояли рычаг и лебедка. Позже один из друзей Адама, отец которого был лодочником, объяснил нам, что с двойного причала вытаскивают из воды речные суда после подготовки к зиме, чтобы лед не разрезал стекловолоконный корпус. Пацан говорил правду, но предназначение причала никого не волновало. Нас интересовала только одна его особенность, которой мы собирались воспользоваться: с этой высокой платформы можно было прыгать в ночное небо и слепо лететь во тьму, не зная, где верх, где низ, не веря, что под тобой вода, – до тех пор, пока пулей не пробьешь ее поверхность. Восторг.

Мы не знали, кто владел причалом. После смерти Кайла хозяин строения, седой старый рыбак в болотных сапогах и комбинезоне, с вечным прищуром, подошел к отцу на улице; я смотрел на них из окна гостиной. Наверное, он хотел выразить соболезнования и (как я считаю теперь) узнать, будут ли мои предки с ним судиться. Никакого разбирательства не было.

До этого мы встречались с хозяином причала лишь раз – ночью, когда мы с Адамом и его друзьями расшумелись достаточно сильно, чтобы выманить старого ворона (вероятно, хмельного и дремавшего на своем диване) из гнезда. Он вылетел из дома с метлой, при ближайшем рассмотрении оказавшейся винтовкой. Несколько друзей Адама рванули через кусты по берегу, один пацан переплыл реку и вылез на другом берегу (немалый подвиг), а мы с Адамом спрятались в воде под причалом и затаили дыхание.

Я помню, как у нас над головами стучали по доскам резиновые сапоги, а старик надрывался:

– Пацаны, чьи бы вы ни были, вернетесь – пристрелю!

Наши головы подпрыгивали на волнах, как у тюленей, а мы давились от смеха.

Через секунду прямо у нас над головами прогремел выстрел. Затем старик вернулся к себе – без сомнения, уселся под ивами с метлой, которая не была метлой, на плече.

После этого никто из друзей Адама не хотел рисковать жизнью или конечностями ради трех секунд восторга от прыжка с двойного причала.

– Они трусы, – сказал мне Адам, когда я спросил его, почему мы уже целую неделю сидим дома. – Цыплята. А ты все еще хочешь пойти?

Я был так же напуган, как и его приятели, но не желал, чтобы брат считал меня цыпленком и трусом. И сказал, что хочу на причал. Конечно. Несомненно!

– И я, – ответил Кайл, подглядывая за нами из коридора.

Мы были в комнате Адама, и оба оглянулись на младшего братишку.

– Уйди, – сказал ему Адам.

– Я тоже хочу гулять ночью.

– Тебе нельзя, – сказал Адам. – Ты слишком маленький.

– Тогда я про вас расскажу! – Это был его туз в рукаве, и чего-то подобного мы ожидали. – Расскажу папе.

– Нет, – ответил Адам. – Ты этого не сделаешь. Или мы не возьмем тебя купаться после ланча.

– Трэвис…

– Он прав, – сказал я. – Если расскажешь, мы больше не возьмем тебя купаться. И я не дам тебе спать с ночником, если испугаешься.

– Тебе уже десять стукнуло, – сказал ему Адам голосом отца. – Ночник больше не нужен.

– Я его почти не включаю, – возразил Кайл.

– Если наябедничаешь, то можешь о нем забыть, – пообещал я.

На том разговор и закончился. Ночью, когда родители уснули, Адам пришел к нам в комнату и разбудил меня. Я сел в кровати и бесшумно оделся, пока Кайл – у другой стены – ворочался в кровати, чтобы показать, что проснулся. Я велел ему спать дальше, и он тихонько заскулил, как наказанный щенок.

В плавках и кроссовках я выскользнул из комнаты и последовал за Адамом по коридору в гостиную. Мы вышли через черный ход – он был дальше всего от родительской спальни, и мама с папой ничего бы не услышали. Прежде чем шагнуть за Адамом в ночь, я оглянулся и увидел Кайла, стоявшего в дальнем конце коридора: белого и смутного в темноте, смотревшего на меня, точно призрак.

Так продолжалось почти все лето, пока Адам не слег с ветрянкой. Болезнь была просто ужасной, и он провалялся в кровати две недели, истощенный и жалкий – не кожа, а сплошные красные пятна на фоне белых простыней.

Мы с Кайлом переболели ветрянкой в глубоком детстве. Несмотря на то что мама говорила, что мы – вечно расцарапывавшие болячки – его заразили, это было не так. Никто не боялся, что болезнь перейдет на нас. Я помню, как мы с Кайлом в полдень перекусывали поджаренными сырными сэндвичами, сидя в изножье Адама, и вместе с ним смотрели маленький телевизор, который отец поставил на его шкаф. Это воспоминание, простое и приземленное, но такое яркое – одно из немногих, оставшихся со мной во взрослой жизни.

Конечно, мы перестали ходить к реке и двойному причалу по ночам, но лето близилось к концу, и мне не хватало восторга от прыжка с этих досок, от полета в ночи (вслепую – будто летучая мышь), прерываемого только ледяным, пробирающим до костей всплеском и погружением в черную, соленую воду. Я боялся, что буду тосковать до самой зимы, когда погода станет слишком холодной для ночных прогулок.

Как-то ночью, когда родители уже уснули, я сел в кровати и сбросил с ног легкую простыню.

Услышал, как скрипнули пружины кровати Кайла. Он перекатился на другой бок, подпер щеку ладонью и молча смотрел на меня в темноте.

– Ты пойдешь один?

– Тихо. Да.

– Мама и папа говорят никогда не купаться одному.

– А еще они не хотят, чтобы мы убегали из дома посреди ночи, верно?

Кайл молчал, словно не знал, серьезно я спрашиваю или просто дразнюсь.

Я сел на пол и натянул кроссовки на голые ноги. Не боялся выбираться из дома с Адамом и проделывал это множество раз, нисколько не тревожась. Думаю, в глубине души я знал: если отец нас поймает, его гнев падет на старшего – Адама, который был для меня подушкой безопасности… но только не в эту ночь. Помедлив, я спросил себя: хороший ли я брат? Если меня поймают, можно ли будет спихнуть вину на Адама, заявив, что это была его идея, а я просто подражал ему?

– Возьми меня с собой, – сказал Кайл с кровати. Лунный свет сочился в щель между шторами и призрачно серебрил его светлые волосы.

– Нет.

– Я могу покараулить.

– Не нужно.

– А если вернется мужик с ружьем?

Я замер со шнурками в руках.

– Откуда ты о нем знаешь?

Мы никогда не рассказывали Кайлу или кому бы то ни было о старом козле, стрелявшем в воздух.

– Слышел, как Адам, прежде чем заболел, говорил с Джимми Датчем во дворе.

– Ты сказал что-нибудь маме или папе? – Я знал, что он этого не сделал, (иначе нам бы не поздоровилось), но все же должен был спросить.

– Нет.

– И не думай.

– Не стану. Только возьми меня с собой. Я не буду шуметь. Стану вести себя хорошо.

Этот миг я переживаю всякий раз, когда закрываю глаза и думаю о событиях того лета. От него нет спасения. Вот она – правда.

– Ладно, – говорю я через некоторое время. – Но ты будешь молчать и делать все, что я скажу. Без вопросов. Понял?

– Ага! – Он подскочил на кровати. Даже в темноте я видел широченную улыбку на его круглом лице.

– Теперь одевайся.

Честно будет сказать, что той ночью погибли два мальчика. Это правда, и я так и сделаю. Как свидетель. Как ходячий мертвец.

…и два брата выскальзывают за дверь – тихо как мышки, шныряющие в доме священника. Они входят в лес. На них только плавки и кроссовки, у каждого на шее висит полотенце. Тени деревьев обступают их. Ребята уверены: ветви тянутся к ним, как когти чудовищ. Обернувшись и посмотрев прямо на стволы, убеждаются: те неподвижны, как статуи… то есть как деревья. Мальчишки быстро идут под луной по лесной тропинке и наконец оказываются на берегу реки. Летом она прекрасна. Летом она царит надо всем.

Впереди водная гладь ширится – река впадает в залив. У мальчиков сводит животы при мысли о том, какая она огромная. Старший, тринадцатилетний, быстро спускается по берегу к двойной спирали причала.

– Так эти истории – правда? – спрашивает младший.

– Какие истории?

– Те, что папа рассказывает.

Старший, с темными кудрями и телом ящерицы или птицы, длиннорукий и длинноногий, отвечает:

– Да. Конечно, дурачок! – Он пытается напугать младшего брата. – Иначе зачем папе их рассказывать?

– Не знаю.

– Они настоящие. Все.

– Даже про вендиго?

– Особенно про вендиго. Наверное, он сейчас здесь. Следит за нами.

– Нет, – говорит младший. – Прекрати.

– Что прекратить? – Старший хихикает.

– Ты просто хочешь меня напугать.

– А ты не будешь бояться, когда придет время прыгать?

– Прыгать откуда?

Тринадцатилетний указывает на огромный жуткий остов двойного причала.

– Оттуда. С верхнего пирса.

На лице младшего проступает ужас. Все отцовские истории он считает правдой – про чудовищ и выдуманных мальчиков, которые живут в лесу и едят детей. Ночь теплая, но он дрожит, по бледной груди бегут мурашки, а зубы стучат, словно гремучая змея перед атакой. Он выглядит бледным, белым, как смерть. Почти прозрачным.

Словно призрак, думает старший брат.

– Забирайся по ступенькам наверх, – приказывает он. – Глубоко вдохни, разбегись и сделай прыжок.

– Прыжок, – как попугай повторяет младший, и из-за сомнения в его голосе это слово застывает между вопросом и утверждением.

– Тебе ведь не страшно?

Младший брат качает головой.

– Тогда лезь наверх и прыгай. Я подержу твое полотенце.

– Первым?

– Что «первым»?

– Ты хочешь, чтобы я прыгнул первым?

– Если ты не боишься, конечно. Если ты не цыплячье дерьмо.

– Не надо так, – укоряет младший брат, но голос у него дрожит и звучит слишком тихо. – Не говори это слово.

– Дерьмо, – повторяет старший. – Дерьмо-дерьмо-дерьмо!

– Прекрати.

– А еще хрен, – говорит старший, понизив голос. Это слово – запрещенное и самое грозное из всех. В нем богохульство и мощь. – Ты что, хренов цыпленок?

Маленький мальчик смотрит так, словно вот-вот заплачет.

– Ты хотел пойти сюда, – продолжает старший брат. – Если тебе не слабо́, сделай это.

Много времени проходит в сомнениях, но парадоксальным образом, когда старший собирается отпихнуть младшего в сторону и сказать, чтобы тот тихонько сидел в кустах, мальчик протягивает ему полотенце и снимает кроссовки.

Эта смелость удивляет старшего брата: поменяйся они местами, он не знает, хватило бы ему духу.

Младший босиком обходит кустарник, оставляя в грязи маленькие следы, и поднимается по ступенькам на второй пирс. На середине лестницы он медлит, бросает взгляд на землю и продолжает идти, пока не забирается наверх. Теперь он всего лишь черное пятно, силуэт во тьме. Луна далеко, ее закрывают облака и деревья. Ночь черна, как подвал, полный утраченных надежд, и старший брат едва видит младшего.

Он шепчет ему:

– Будь осторожен.

До него доносится тоненький испуганный голос мальчика:

– Да, – и глубокий вздох.

Он действительно собирается это сделать, думает старший.

Маленькие, быстрые шаги шлепают по доскам верхнего причала – звук такой, словно вдалеке по деревянному мосту дребезжит поезд.

Ух ты, он и правда решился! Поверить не могу…

Остается только молчание. Маленький мальчик добегает до конца пирса и прыгает в пустоту. Он где-то там – висит во тьме.

Раз-Миссисипи, два-Миссисипи…

Старший ждет всплеска – предчувствует, предвкушает.

Но его не происходит.

Никаких брызг.

А звук все же есть – резкий, тошнотворный удар о воду. Старшему он напоминает стук, с каким бейсбольные мячи врезаются в перчатку кетчера. Никакого всплеска. Он зовет брата по имени, и ответа тоже нет.

Брызг нет. Нет ответа. Только тошнотворный удар, от которого кровь стынет в жилах, а ноги прирастают к земле…

– Все нормально, сынок, – сказал детектив Рен, кладя мягкую, белую руку мне на бедро, хлопая меня по плечу.

Слезы застилают мне глаза, грудь сжимается от каждого всхлипа.

– Все нормально. А теперь успокойся. Продолжим, когда ты будешь готов…

Маленький плавучий док, не больше двойного матраса, покрытый двухдюймовыми досками, тем вечером сорвался с места швартовки. Он плыл по воле волн несколько часов – вверх по реке к заливу. Когда Кайл спрыгнул с верхнего пирса двойного причала, баржа проплывала как раз под ним, невидимая во тьме.

Тошнотворный стук, услышанный мной, был от удара, с которым голова Кайла раскололась о доски. Затем, потеряв сознание, он скатился с баржи в реку и камнем пошел ко дну.

Лицо семидесятисемилетнего Эрла Парсонса напоминало морду старого бладхаунда, которого слишком часто ругали за рытье в мусорке. У него были длинные руки и ноги, как у орангутана, часами болтавшегося на дереве. Он облачился в светло-голубые брюки из полиэстера, фланелевую рубашку, звездно-полосатые подтяжки и толстую нейлоновую куртку с воротником из искусственного меха – такую мог бы носить шериф в горах Колорадо. Его серые, как графит, волосы были разделены неровным пробором и липли к скальпу – похоже, были приглажены несколькими пригоршнями геля с запахом камфары. (Я предположил, что он не часто их расчесывает.) И все же старик держался так по-деревенски радушно и открыто, что не мог не понравиться мне с первого взгляда.

– Замечательно, – сказал он. – Я очень благодарен, что вы нашли для меня время, мистер Глазго. Если бы мне пришлось писать еще одну статью о кокер-спаниелях Моры Шонси, у меня бы голова лопнула.

Мы сидели в гостиной. Эрл подался вперед в кресле с подушками, я расположился напротив – на диване. Джоди села на подлокотник рядом со мной и просто сияла. Библиотекарь, Шейла, наверняка рассказала ему, что я женат (помню, я что-то говорил ей о Джоди тем вечером в архиве). Эрл Парсонс явился к нам не только с блокнотом на спирали и камерой на шее, но и с букетом анемонов. Жена приняла их с изяществом и поставила в вазу.

– Рад, что вы находите меня интересным, – сказал я.

– Не хочу умалять вашу значимость как писателя, но в этой дыре интересен любой шум, громче пука, – сказал он, а потом с ужасом посмотрел на Джоди. – О мэм, простите. Я бестактный старый дурак и слишком много времени провожу в одиночестве. Мне очень жаль.

Джоди махнула рукой.

– Перестаньте. Разве я робкая дебютантка, никогда не слышавшая о пукании?

Он улыбнулся – его зубы были желтыми от никотина и со щербинками, – а потом утробно расхохотался.

– Нет, думаю, вы самая настоящая светская львица.

– Отлично сказано, – заметила Джоди и, повернувшись в мою сторону, добавила: – Мне нравится этот старик. Давай оставим его у нас?

Тут Эрл зашелся смехом, напомнившим мне скрежет гравия под шинами. Из глаз у него потекли слезы, большие грубые руки хлопнули по коленям, и я испугался, как бы те не рассыпались. Он хохотал несколько секунд, и мы тоже засмеялись. Под конец нам стало казаться, что мы дружим уже давно.

– Прежде всего… – сказал он, вынимая из кармана куртки книжку в мягкой обложке. – Я хотел бы, чтоб вы мне ее подписали. Если, конечно, я не слишком навязчив.

Эрл передал мне книгу. Когда по телефону он говорил, что читает один из моих романов, я думал, речь о библиотечной «Тихой реке». Но это оказался экземпляр «Вида на реку» – недавно изданный и, судя по морщинкам на корешке и мятым страницам, однажды уже прочитанный.

– Роман просто отличный, – сказал Эрл, протягивая мне ручку. – Последние тридцать страниц я проглотил залпом. Сейчас читаю «Океанский штиль» – знаю, что иду не по порядку, но если честно, не планировал читать больше одного романа. Книга меня захватила, и теперь мне хочется большего.

– Спасибо огромное. Рад, что вам понравилось.

На первой странице я написал:

Я вернул ему книгу, полагая, что Эрл прочтет надпись, но он этого не сделал. Сунул томик в карман и, ухмыльнувшись, как мальчишка, сказал:

– Я действительно вам благодарен. Никогда еще у меня не было книги с автографом.

Интервью длилось почти полчаса. Эрл задавал обычные вопросы: как я решил стать писателем, откуда беру идеи, какой из романов – мой любимый. Затем он спросил нас о причине переезда в Уэстлейк и наших первых впечатлениях от городка. Я ответил на все вопросы, и старику это понравилось.

Во время паузы в разговоре Джоди убедила его остаться на ланч. Эрл боялся показаться навязчивым, но жене удалось его уломать, и он согласился. Джоди ускользнула на кухню – делать кофе и сэндвичи.

– Она просто прелесть, – сказал Эрл после того, как та ушла.

– Вы женаты?

– Вы имеете честь видеть в вашей гостиной первоклассного холостяка. – Он подмигнул мне, блестя глазами. – Но это не значит, что я никогда не любил. Много сердец разбил на своем веку.

– Как давно вы работаете в газете?

– Боже, – сказал Эрл, откидываясь на спинку кресла. Для него оно было слишком маленьким – ноги старика торчали, как поршни, под неправильными углами. – Лет десять, наверное. Оказался там, как ушел с мельницы на пенсию.

– Вы знаете, что случилось с малышом, жившим в этом доме? С тем, что утонул в озере?

Он прижал ко лбу два пальца и, словно вспоминая стихотворение, процитировал:

– Илайджа Дентман, десять лет. Мать звали Вероникой. Отца у него не было.

– Ну и память у вас… Знаете, кто писал о том, что он утонул?

– Конечно, – сказал Эрл. – Я.

Я моргнул.

– Серьезно?

– Как я уже сказал, я местный аналог Вудворда и Бернстайна… – Он побарабанил пальцами по камере, висевшей у него на груди. – И думаю, местная Энни Лейбовиц[20] – тоже я.

– Я читал вашу статью о том, что случилось, – признался я и подался вперед в кресле.

– Знаете, я шучу, что здесь ничего не происходит, но лучше бы всю жизнь писал о конкурсах по поеданию пирогов и кокер-спаниелях, чем снова освещать что-то в этом духе.

– Вы были там, когда полицейские искали тело?

– Весь вечер и всю ночь. Ушел на следующее утро, когда ныряльщики сдались.

– Тела не было, – сказал я. Не спрашивал – проверял, как далеко могу зайти.

– Тела не было, – повторил он, и мы глядели друг на друга чуточку дольше, чем надо.

– Вы не сочли это странным? Что озеро закрытое, а тела так и не нашли?

Эрл не ответил сразу, и я подумал, не мог ли чем-то его оскорбить. Затем он откашлялся и посмотрел поверх моего плеча, вероятно желая убедиться, что Джоди нас не слышит.

– В той истории с мальчиком много странного. Тела не нашли, но это еще цветочки. Вы решили спросить меня сейчас… полагаю, ваша жена не в курсе того, что случилось?

– Знает про мальчика, утонувшего в озере. И все. Она не углублялась в детали.

– Можно спросить, почему вы этим интересуетесь? Если лезу не в свое дело – просто скажите. Я захлопну варежку.

– Думаю, некоторые детали остались без внимания, – ответил я. – Копы не знали, как вести расследование такой важности, и не перевернули все вверх дном. Мне кажется, мальчик не мог просто утонуть в озере и исчезнуть, даже если полиция начала поиски только через два часа после пропажи.

– К чему вы клоните?

– Думаю, Илайджу Дентмана убили. – Это крутилось у меня в голове уже несколько дней – не только идеей для романа, но и вполне реальным предположением. Детали не складывались. Это ощущение усилилось, когда я съездил в Западный Камберленд и посмотрел в глаза Дэвида Дентмана.

К моему удивлению, Эрл не стал меня опровергать. Напротив, мое предположение ему понравилось.

– А подозреваемый у вас есть?

– Думаю, это мог быть кто угодно. Какой-нибудь бродяга, напавший на мальчика на берегу. Или кто-то из местных знакомых Илайджи.

Старик покачал головой:

– Нет. Вы так не думаете. Скажите мне правду.

– Я полагаю, что это сделал Дэвид Дентман, – выпалил я, словно исповедуясь священнику. – Думаю, мальчика убил его дядя.

Почти легкомысленно Эрл поинтересовался:

– А у него был мотив?

– Возможно. Но я не знаю какой, если вы об этом… – Мне было известно, что в реальности мотивы не так важны, как в книгах или в кино. В жизни люди порой совершают кошмарные вещи безо всяких на то причин.

Вернулась Джоди, принесла кофе и сэндвичи с сыром и ветчиной.

Эрл просиял так, словно в комнату вошла его девушка.

– Спасибо огромное, милая. Вы слишком добры со старым дурнем, а мы только познакомились.

– А мне нравятся дураки, – сказала она с улыбкой и намотала прядь моих волос себе на палец. – Спросите моего мужа.

Сделав пару моих фотографий для газеты, Эрл по-отечески приобнял Джоди, и я проводил его до двери.

– Дам вам знать, когда газета выйдет, – сказал он, натягивая куртку шерифа и ступая за порог. За лиственницами небо уже походило на грязную марлю, и мне почему-то сделалось грустно. – Еще раз спасибо за ваше время.

– Без проблем.

– Вот, – Эрл накрыл своей ладонью мою. Его мозолистые пальцы царапнули кожу, как фрукт со щетинками. Когда он убрал руку, на моей ладони осталась сложенная записка. – Если вы не против грязных холостяцких берлог и выдохшегося пива, загляните ко мне, и я покажу вам кое-что интересное.

Он застегнул куртку и сунул руки в карманы.

– Я знаю, каково сидеть по ночам, когда в голове крутится разное…

Мне его слова показались до странности глубокомысленными.

– Берегите себя, Трэвис.

Я смотрел ему вслед и взглянул на клочок бумаги, только когда его пикап вырулил с подъездной дорожки. Старческим, паучьим и прыгающим почерком он вывел на листке свой адрес.

Холостяцкая берлога Эрла оказалась двухместным трейлером, подозрительно похожим на старый товарный вагон, со множеством телевизионных антенн и с обвисшими гирляндами на крыше (хотя на дворе была уже середина января); на лужайке ржавела пара автомобильных остовов. Трейлер стоял на вершине поросшего лесом холма в конце Олд-каунти-роуд, уже не относившейся к Уэстлейку, хотя с крыльца можно было увидеть огни Мэйн-стрит. После нашей беседы прошло два дня. Был поздний вечер, и небо на горизонте потемнело и налилось пурпуром, словно синяк.

Стоило подрулить к трейлеру, как с дальнего конца двора на меня залаяла остромордая собака. Она была привязана к бамперу винтажного шевроле, но машина выглядела так плохо, что, казалось, зверюга вот-вот сорвется и вцепится мне в горло. Наверху – в горах – ветер гремел, как тысяча барабанов.

Когда я выбрался из машины, Эрл вышел из трейлера. На нем были вылинявшие джинсы, фланелевая рубашка без воротника и коричневые сапоги дровосека – все на пару размеров больше, чем требовалось. Он махнул рукой, приветствуя меня, и что-то гаркнул дворняжке, тут же умолкнувшей, точно ее приложили розгой.

Захлопнув дверцу машины, я с рюкзаком на плечах захрустел по снегу. Под мышкой сжимал две тетради, третья же как в воздухе растворилась.

Последнюю пару дней я обшарил весь дом от пола до потолка – искал ее, но так и не смог найти. Спрашивал Джоди, не она ли убрала куда-то тетрадь, но жена клялась, что ее не видела. Я перерыл все коробки в комнате Илайджи, превратившейся в мой писательский кабинет: думал, что случайно сунул тетрадь в коробку с его вещами. Однажды, наклонившись над очередной картонкой, я, кажется, услышал шаги. Моего загривка коснулось чужое дыхание. Я развернулся, ожидая увидеть Илайджу, синекожего и раздутого, с лужей грязной воды на бетонном полу у его ног. Думал, что он будет стоять в сумраке – на расстоянии вытянутой руки от меня. Но там никого не было. Я сидел в подвале один…

Эрл кивнул мне, когда я приблизился.

– Снега стало меньше. Как доехали?

– Центр расчистили, но дорога по холмам оставляет желать лучшего.

Мы обменялись рукопожатием. Во дворе снова залаяла большая черная собака.

– Заходите, – сказал Эрл, поворачиваясь и распахивая дверь. – Погодка холоднее мертвой сиськи!

Внутри я обнаружил деревянные панели на стенах и неоновый ковер, диван, выглядевший так, словно его украли со съемочной площадки «Сэнфорда и сына»[21], и безвкусные яркие картинки с охотничьими собаками, зарослями рогоза и лупоглазыми окунями, выпрыгивающими из рек. Горы одежды поднимались к потолку и, казалось, шевелились на периферии зрения. Пустые пивные бутылки и коробки от пиццы располагались в тесной комнатке со стратегически выверенной точностью. Несмотря на кучу телевизионных антенн на крыше, крохотный доисторический «Зенит» Эрла навострил пару кроличьих ушей, покрытых алюминиевой фольгой. Это было логово прирожденного холостяка – хитрого и неуловимого зверя, которого никогда не заставляли собирать носки, гладить рубашку или мыть посуду.

– Я вас предупреждал: у меня беспорядок.

Я прошел за ним туда, где спутанный ковер уступал место загрубевшему линолеуму, и переминался с ноги на ногу, пока Эрл убирал с кухонного стола полупустые контейнеры из китайского ресторана и кипы газет.

На столешнице я заметил стопку моих романов в мягких обложках. Верхняя книга была раскрыта и перевернута, чтобы не потерять страницу.

Устало опустив руки, Эрл кивнул на два шезлонга, прислонившихся к стене. Я положил тетради на круглый столик и пододвинул кресла к нему. Бумажный фонарик, висевший над столешницей, был единственным источником света. Я сел в шезлонг, и Эрл подошел с папкой-гармошкой и двумя пивными бутылками без крышек.

Одно пиво он протянул мне и, провозгласив: «Будем!», звякнул горлышком своей бутылки о мою. С трудом уселся в кресло и положил папку-гармошку на середину стола.

– Прежде чем начать, я хочу, чтобы вы поклялись: многое из того, что я покажу вам этим вечером, останется между нами.

– Не понимаю, о чем вы, но – хорошо. Даю слово.

Эрл указал на мои тетради:

– Что там?

– Заметки по новой книге, – немного помолчав, сказал я. – И думаю, нечто большее.

Он ничего не сказал, просто смотрел на меня, потягивая пиво.

– Звучит глупо, но я пишу историю, основанную на том, что известно о трагедии Дентманов, – проговорил я, словно хотел объясниться. – У меня был жуткий творческий кризис, а потом я узнал о том, как утонул Илайджа, и творческая искра снова вспыхнула. Последние две недели я строчил, как маньяк.

И, словно извиняясь, добавил:

– Есть еще третья тетрадь, но я куда-то ее задевал.

– Я журналист-любитель из маленького городка и не понимаю, как работают мозги у творческих людей, – заметил Эрл. – Но вы хотите сказать, что действительно пишете книгу о Дентманах?

– Не совсем. Трудно объяснить… – На секунду мне захотелось рассказать ему о Кайле, и это откровение потрясло меня до глубины души. Даже Джоди не знала правды, а этот мужчина встретился мне всего пару дней назад. Я выдавил: – Сперва так и задумывалось, но потом история стала иной. Раньше герои жили в границах, которые я им очертил, а теперь…

Мой голос оборвался. Я не знал, как закончить мысль.

– Все основано на реальной истории, – сказал он, хмыкнув. – Имена были изменены, чтобы защитить невинных… и все в таком духе.

– Верно, – промямлил я, понимая, что ох как вру этому старику. Я не изменил ни одного имени. Страницы моих тетрадей чернели от фамилий добрых жителей Уэстлейка, Мэриленд. Там был даже Туи Джонс с его сводившим живот тоником.

Эрл тяжело вздохнул, раздувая ноздри.

– Прежде чем перейти к делу, хочу кое-что вам показать.

Он прошаркал к буфету, заваленному бумагами и нераскрытыми письмами. Пробурчал что-то себе под нос и, повернувшись ко мне спиной, начал рыться в одной из стопок бумаг.

Я замер, заметив ирландского волкодава, молча лежавшего у буфета. Пес был кудрявей ковра и едва ли не с человека размером. Из-под кучерявой челки на меня уставились умные черные глаза. Где-то среди теней зажужжал обогреватель.

– Ага, вот, – сказал Эрл и вернулся за столик. Кресло взвизгнуло под его задницей, словно старый велосипедный гудок.

Он протянул мне зернистую фотографию мужчины в обрезанных джинсах и майке, протирающего тряпкой ветровое стекло желтого файерберда. На вид ему было лет сорок пять, хотя снимок был размытым, так что точно определить его возраст я не мог.

– Кто это? – спросил я.

– Мой сын.

Я понятия не имел, куда он клонит, и поэтому молча вернул ему фотографию.

– Интрижка в дни юности, – сказал Эрл, забирая снимок и глядя на него со смесью тоски и сожаления. – Не хочу об этом рассказывать. Просто решил показать вам фото. Не знаю почему, но вы мне его напоминаете. Не внешне. Честно говоря, я почти с ним и не общался, так что не могу сказать, есть ли у вас схожие привычки. Может, таким он мне представляется.

Эрл положил фото на стопку бумаг на буфете.

– Простите.

– Все нормально, – ответил я, все еще не понимая, почему он показал мне снимок.

– Так окольными путями я пытаюсь объяснить, почему показываю вам это. Я чувствую с вами некое родство, а потому верю, что вы не воспользуетесь полученной информацией мне во вред. Говорите, что пишете книгу, и это круто, но то, что я собираюсь вам показать, нельзя выносить за пределы этих стен. – Он закашлялся в кулак и продолжил: – Знаю, что мы почти незнакомцы, а я, возможно, просто старый дурак, но что-то подсказывает мне: вам можно доверять, слово вы сдержите. Внутренний голос еще ни разу меня не обманывал. Надеюсь, я в вас не разочаруюсь.

– Клянусь, – сказал я. – Все, что вы скажете, останется между нами.

Эрл придвинул к себе папку-гармошку.

– Дело не в том, что я хочу вам рассказать, а в том, как я это нашел. – Он развязал тесемку и открыл папку. Наружу брызнули разноцветные листы. Он взял тоненькую стопку белой бумаги с промышленной скрепкой и протянул мне.

Поглядев на первую страницу, я сразу же заметил имя Дэвида Дентмана, его адрес в Западном Камберленде и другую личную информацию: номер страховки и телефона, дату рождения.

– Что это?

– Уголовное досье Дэвида Дентмана.

Я перелистывал страницы, проглядывая их.

– Как оно к вам попало?

– Не скажу. Наверное, даже хранить его у себя незаконно, и я не собираюсь никого подставлять.

– Тогда я не стану спрашивать… – Я остановился и пригляделся к одной из страниц. – Его трижды арестовывали. Если я правильно понимаю…

– Да, – сказал Эрл. – Все верно.

– Два ареста – за нападения с отягчающими обстоятельствами, а третий… что такое Н и П?

– Нападение и побои.

– Боже правый! – Я вчитался внимательнее. – Что значит ‘nol pros’?

– Это на латыни: nolle prosequi – он был арестован, но не судим.

– То есть все три преступления сошли ему с рук?

– Как и написано.

– Но почему?

Эрл пожал плечами и почесал заросший щетиной подбородок огромной, как у медведя, лапой.

– Мало ли почему. Не хватило улик. Или жертвы отозвали обвинения.

– А кто именно пострадал?

– Понятия не имею.

Я прочитал досье заново.

– В последний раз его арестовывали три года назад – за нападение и побои. Мы говорим о драках в баре или?..

– Трудно сказать.

– Можно ли как-то расшифровать все это? Например, узнать, кто его арестовывал?

– По этой галиматье – вряд ли, – сказал Эрл.

– Так у Дэвида Дентмана есть уголовное досье, – проговорил я. – Конечно, копы заглядывали в него после исчезновения Илайджи?

– Спорить готов, они об этом знали. Конечно.

– Значит, племянник этого типа предположительно тонет, тела так и не нашли, и все, что остается, – это слова Дентмана? Мутно как-то звучит, да?

– А еще свидетельство женщины, – добавил Эрл. – Она видела, как мальчик купался, а позже слышала крик. Не забывайте об этом.

– Верно. Нэнси Штейн. Несколько дней назад я говорил с ней и ее мужем. Она рассказала о крике, только когда ее стали расспрашивать полицейские. Вопль, так она его назвала. – Я нахмурился и покачал головой. – Но, когда мы беседовали, она добавила, что много ночей подряд думала об этом возгласе и своем свидетельстве. Думаю, Нэнси верит: копы убедили ее в том, что кричал Илайджа.

Эрл вел ногтями по заросшей щетиной шее, но остановился, услышав мои слова. Он взглянул на меня поверх залитого тусклым светом стола и уточнил:

– Вы говорите, что полиция замяла дело?

– Нет-нет, ничего подобного. Думаю, тот, кто расспрашивал Нэнси, мог случайно вложить ей в голову эту мысль. Только представьте: вы слышите шум, похожий на чей-то возглас, и не думаете о нем. Затем у вас на пороге появляются полицейские и говорят, что пропал соседский ребенок. Скорее всего, утонул в озере. Они спрашивают, слышали ли вы что-нибудь – звуки борьбы или крик. И конечно, на ум сразу приходит одинокий возглас, который раздался – а может, и нет – чуть раньше. Внезапно вам кажется, что вы точно его слышали, а полицейские уже строчат в своих маленьких блокнотах.

– Уговорили, – сказал Эрл. – Я вам верю.

– Вы беседовали с Дэвидом и Вероникой, когда писали статью?

– Нет. Полицейские не позволили.

– И кто был вашим источником?

– Копы, занимавшиеся расследованием. Позже офис Пола Штромана выпустил официальный отчет, и я проверил по нему факты.

– Пола Штромана? – Я уже слышал это имя, но не мог вспомнить где.

– Он начальник местной полиции. Постойте… – Эрл снова нырнул в папку и, пролистав несколько бумаг, вытащил вырезку из газеты.

Заметка гласила, что полицейский департамент Уэстлейка завершил расследование об исчезновении Илайджи, признав, что мальчик утонул в результате несчастного случая. Рядом было зернистое черно-белое фото начальника полиции Штромана. Даже на этой дрянной фотографии я видел, что он хорошо сложенный и привлекательный мужчина. Вместо ожидаемой полицейской формы на нем был отличного кроя темный костюм. Он улыбался, как чеширский кот или вашингтонский лоббист. Совсем не походил на начальника полиции заштатного горного городка…

В моей памяти возникло лицо Дэвида – всплыло, как корабль, разрывающий завесу тумана. Он выпаливал вопрос за вопросом, пока мы стояли в его гостиной. Вы коп? Вас послал Штроман?

– Поймите, что здесь нет ничего определенного. Это просто еще одна дверь, еще одна улика.

Еще одна улика, подумал я.

– В действительности, – добавил Эрл, вновь заглядывая в папку-гармошку, – у всех Дентманов мрачное прошлое. Яблоко от яблони недалеко падает.

Он вытащил новые листы – линованные страницы, исписанные его почерком. Сунул их себе под нос, чтобы прочитать.

– Сестра Дэвида…

– Вероника, – сказал я.

– Она провела полжизни в лечебницах для душевнобольных. Чаще всего оказывалась в Краунсвиле (это к западу отсюда), но несколько лет назад ту больницу закрыли.

– Сколько обычно она там лежала?

– Шесть месяцев, по моей информации. Но это не точно.

Я не стал спрашивать его об источниках.

– И у меня нет сведений, кто присматривал за ребенком во время госпитализаций, – ответил Эрл, прежде чем я успел задать ему этот вопрос. – Предполагаю, что Дэвид.

– А не отец ребенка?

– Не знаю, кто он. Но я попросил свой источник покопаться в прошлом Вероники. Перед законом она чиста. – Эрл похлопал по распечатке уголовного досье Дэвида.

Я положил распечатку на стол и спросил:

– Адрес в Западном Камберленде его?

– И ее тоже. А до этого они вместе жили в Дундалке. И немного в Пенсильвании…

– Дайте угадаю, – сказал я. – В одном доме.

Он уперся ладонями в виниловую столешницу и наклонился ко мне так близко, что я почувствовал запах пива в его дыхании.

– Эти двое прожили вместе всю жизнь. Она, наверное, совсем двинутая, раз брат должен за ней присматривать.

– За ней и за ребенком, – сказал я. – Так чем Дэвид зарабатывает на жизнь?

– Стройкой. Я выяснил, что он состоит в профсоюзе плотников штата.

На ум пришли самодельные комнатки в моем подвале и похожая на клетку детская за гипсокартонной стеной. Я обдумывал это, а Эрл поднялся и достал из холодильника еще пару бутылок.

– Теперь вы понимаете, почему я не хочу, чтобы мой рассказ просочился за эти стены, – сказал он, протягивая мне новую бутылку пива. – Я работаю в газете более десяти лет и, может, не стал Вудвордом и Бернстайном, как люблю шутить, но знаю, что такое быть журналистом. Все это время я заботился о своих источниках. Мне совсем не нужно, чтобы кто-то из моих близких потерял работу, удовлетворяя любопытство чокнутого старика.

Я сделал большой глоток свежего пива. Холод прокатился по пищеводу, по пояснице побежали мурашки. Внезапно я кое-что понял.

– Вы с самого начала знали, что что-то было не так, – сказал я. Сказал, а не спросил. – Иначе зачем бы вам просить свои источники проверять прошлое Дэвида и Вероники?

Теперь уже я подался вперед.

– Я верю, что вы хороший журналист. Правда. Но что-то в этом деле с самого начала вам не нравилось. Так?

Эрл поставил бутылку на стол и, по-учительски воздев указательный палец, снова встал, на этот раз с некоторым трудом. Вернулся к буфету и принялся рыться в бумагах. Бросил через плечо:

– Не молчите. Думаю, мы подбираемся к чему-то важному.

Я рассказал ему о детской в подвале и о том, что вещи Илайджи остались там, замурованные за стеной. Рассказал о тревожном предположении Айры Штейна – про то, что Илайджа мог выкопать мертвого пса Нэнси и ускользнуть с ним с места преступления, словно кладбищенский вор в старом хорроре студии «Юниверсал». Наконец, я рассказал ему про то, как навестил Дентманов в Западном Камберленде (Эрл на миг оторвался от бумаг, обернулся и наградил меня пораженной и немного завистливой улыбкой), а еще про мою стычку с Дэвидом после краткого, прохладного разговора с Вероникой.

– Меня нисколько не удивляет, что она всю жизнь провела в психушке, – сказал я. – Говорить с ней все равно что с похитителями тел Джека Финнея.

– Вы уверены, что это не скорбь по сыну?

– Сперва я так и подумал, но потом решил, что что-то… не так. Она до смерти боялась брата.

– Вот, – сказал Эрл, наконец найдя то, что искал. Он прохромал ко мне и протянул пачку цветных лакированных снимков.

Просматривая их, я почувствовал руку старика у себя на плече. Мне стало грустно, что я не знаю истории его отношений с потерянным сыном.

Через несколько фотографий я узнал место действия.

– Это мой задний двор. Я никогда не видел его летом – с зелеными деревьями, кустами и распустившимися цветами. Это ваших рук дело?

– Конечно, я ведь как Энни Лейбовиц.

На одной фотографии было озеро за моим домом – зелень обнимала его, как саван. Полицейские собрались на берегу, два ныряльщика в аквалангах поднимались из воды. На следующем фото была радиаторная решетка полицейского крузера, припаркованного на зеленом холме, спускавшемся к озеру. Еще несколько фотографий Дэвида. Он говорил с копами. Его лицо закрывали их фуражки. На последнем снимке была Вероника. Она стояла под сенью деревьев с пустым, мертвым взглядом, который я увидел, постучавшись в ее дверь.

– Вот нужное фото, – сказал Эрл у меня за спиной, глядя поверх моего плеча. – У меня от него мурашки по ночам были. Прямо как вы сказали – это хуже, чем потрясенная или скорбящая мать. Какой она вам кажется? Вы писатель. Расскажите о ней.

Я долго думал, а потом признал, что она просто в ужасе.

– Верно, – сразу же согласился Эрл. – Напугана до смерти.

В этих снимках меня беспокоило кое-что еще. Я пролистал их снова и снова, пытаясь понять, в чем же дело, но истина от меня ускользала.

– У озера тем вечером было полно людей, – сказал Эрл. – Я смешался с толпой, и меня никто не заметил. Подошел достаточно близко, чтобы подслушать разговор Дэвида с копами. Он отвечал спокойно и по делу, не злился. Потом полицейские стали расспрашивать Веронику, но она завела шарманку: я спала, я спала, я спала. Наконец Дэвид сказал, чтобы копы оставили ее в покое, потому что они ее расстраивают.

Эрл покачал головой, глядя в пустоту затуманенными глазами.

– Так и слышу: «Я спала. Я спала».

– Думаете, ее подучили?

– Дэвид?

– А кто еще?

– Возможно. Но сложно сказать. Не думаю, что хоть что-то сказанное ею может звучать естественно. Спорить на это готов.

– Хммм, – протянул я, все еще разглядывая фотографии. – Наверное, вы правы.

– Ни один из этих снимков так и не попал в газету, – сказал Эрл, все еще нависая над моим плечом. – Жируха Фиггис решила, что они слишком страшные для «Чернохвостого оленя».

– Жируха Фиггис?

– Джен Фиггис, – уточнил Эрл. – Мой редактор. В ней фунтов четыреста живого веса.

– Могу я их забрать?

– Фотографии? Блин, конечно.

– Спасибо. – Я засунул глянцевые снимки в одну из тетрадей. – Можно попросить вас об услуге?

– Выкладывай, сынок, – сказал Эрл, снова садясь напротив меня. Его обращение не осталось незамеченным.

– Я хочу проверить ваш нюх. Нужно найти женщину по имени Алтея Колтер. Я знаю только то, что она когда-то жила во Фростбурге и, наверное, работала учительницей в начальной школе.

Я вспомнил, как Нэнси говорила о женщине, и добавил:

– Вполне возможно, что она уже мертва.

– Можно спросить, кто эта Алтея Колтер?

– Илайджа Дентман, пусть и недолго, учился дома, пока жил в Уотервью. Штейны говорят, что с ним занималась Алтея Колтер. Я хочу поговорить с ней.

– Я найду ее, – пообещал Эрл. – Живой или мертвой.

Честное сочинительство, как и честные люди, не требует ничего взамен. Я обнаружил, что исследую характеры, из которых складывается история – рассказ, порождающий эмоции, пересекающий сады Эдема и поля Элизия, где мертвые мальчики резвятся босиком на росных равнинах и вечные небеса отражают кипение серых морей, а не наоборот.

Я колол дрова, когда явился Адам. Сперва захрустели по снегу его ботинки, а потом брат показался из-за деревьев.

– Привет, – сказал он.

– Привет! – Я продолжал колоть дрова. Проклятая печка все еще отказывалась работать, и нам с Джоди приходилось подкидывать по нескольку поленьев в камин в течение дня. Снега не было уже несколько дней, но холод стоял смертный.

– Не виделись уже пару дней. Заскочил вчера, но Джоди сказала, ты ушел собирать информацию для книги.

– Ага.

– Так у тебя получилось отвезти те вещи Веронике Дентман? Ты так и не рассказал, чем все закончилось.

– Получилось, – сказал я, раскалывая очередное полено.

– И?..

Я поставил топорище в снег и оперся на рукоятку. Запыхался и вспотел, несмотря на холод.

– Я привез ей коробку. Она… была не слишком общительна.

– Это и ясно. Наверное, ты шокировал ее, заявившись без предупреждения.

– Потом вернулся Дэвид и сам шокировал меня. Он решил, что я коп.

Адам пожевал нижнюю губу и поинтересовался:

– Он ведь тебе ничего не сделал?

– А что он мог сделать?

– Неважно.

– В полиции знали, что на него заведено уголовное досье?

Адам отвел глаза. Его нос был красным, ноздри блестели.

– Не говори мне, что узнал об этом от него.

– Нет. Сам выяснил.

– Как?

– Неважно, – сказал я, не желая вмешивать в дело Эрла и его тайные источники. – Так вы знали или нет?

– О прошлом Дэвида? Если ты сомневаешься в работе полиции, то это не твое дело.

– Я просто спрашиваю.

– Конечно, мы знали. Ознакомились с его историей. Думаешь, мы кучка жалких деревенщин, наступающих на собственные шнурки и простреливающих себе ноги?

– Хорошо, – сказал я. – Мне только это и хотелось узнать.

– Но зачем?

– Забудь… – Я снова вскинул топор.

– Вчера я говорил с Айрой Штейном. Поэтому и искал тебя.

Черт, подумал я, роняя топор в снег. Прожег взглядом брата.

– Что ты делаешь? Пытаешься меня подловить? Поймать на лжи? Да, я говорил с Айрой.

– Он сказал, ты пишешь книгу о том, что произошло с Дентманами.

– Я этого ему не говорил. Когда мы расстались, он был пьян. Наверное, неправильно понял.

– Он сказал, что ты много о них спрашивал. И расстроил его жену.

– Боже правый, она расстроилась, когда ее муж начал говорить о мертвой собаке. Я объяснил им, что интересуюсь историей Уэстлейка. Мы отошли от темы и начали говорить о Дентманах. Совершенно случайно.

– Так это неправда? Что ты пишешь о них книгу?

Я уставился на него, считая удары сердца. А когда заговорил, удивился, как спокойно звучит мой голос.

– Я не обязан тебе отвечать. Мы не в гребаной комнате для допросов.

– Отлично. Ты вообще ничего не обязан. Но я по-братски дам тебе совет. Это маленький город, и сплетни разлетаются быстро. Если не хочешь проблем, не лезь не в свое дело.

– Невероятно, блин, – простонал я. – Ты мне угрожаешь…

– Я не угрожаю тебе, засранец. Просто предупреждаю. Ты здесь хорошо устроился, и твоя жена заслуживает мира и покоя. Не порти жизнь глупыми поступками.

Я выпалил:

– Думаю, это Дэвид Дентман убил своего племянника.

– Правда?

– Кусочки головоломки не складываются. Все как-то не так.

– Ты серьезно? А какие у тебя доказательства, если не брать во внимание обвинения в нападениях, за которые его даже не судили?

Действительно, какие? Ощущение полной неправильности происходящего? То, что Дэвид Дентман выглядел так, словно хотел вырвать мне горло, когда пришел домой и увидел меня, печалившего его душевнобольную сестру? Я знал, что моя интуиция не лжет, но она не имела отношения к фактам.

Оставалось только промолчать.

– Мы оперируем фактами, – сказал брат. – У убийц есть мотивы, у невинных людей – алиби. Нельзя посадить кого-нибудь только потому, что «все как-то не так». Иногда в реальной жизни головоломка не складывается. Это ведь не одна из твоих книг?

А вдруг ты ошибаешься? подумал я.

– Тела не нашли, – сказал Адам. – У этих людей не было возможности оплакать мальчика. Оставь их в покое.

Все еще кипя, я скинул ботинки на крыльце, вошел в дом и бросил куртку на диван. На столике рядом с ним стояла разноцветная пирамидка из конструктора Илайджи.

Поднявшись наверх, я остановился на пороге кабинета. Джоди сгорбилась за столом перед россыпью учебников по психологии и кипами ксерокопий из журналов. Одним пальцем она подцепила ручку чашки, от которой валил пар и пахло ромашковым чаем.

– Трудишься? – спросил я.

– По горло в делах.

– Это ты поставила кубики на журнальный столик?

– Какие кубики? – Она зарылась носом в книги и даже не повернулась ко мне.

Я хмыкнул:

– Да ладно… Кубики на журнальном столе.

Она развернулась в кресле. Ее лицо без макияжа выглядело строгим, почти пуританским.

– Я тут пытаюсь работать. К чему ты клонишь?

– Кто-то оставил кучу детских кубиков на журнальном столике на первом этаже.

– Ты выглядишь как-то иначе, – сказала Джоди, поглядев мне в лицо чуть дольше, чем нужно. Она читала меня, как книгу, и я внезапно почувствовал себя голым. – Ты в порядке?

– Что ты имеешь в виду?

– Не знаю. Ты будто сам не свой в последнее время.

– А какой тогда? – спросил я и сразу же вспомнил про вечер, когда Джоди рассказала, что пошла среди ночи в ванную и увидела в зеркале мое отражение. Я была тобой.

– Ты знаешь, что я имею в виду.

– Нет. Скажи мне.

Джоди вздохнула.

– Может, примешь душ, побреешься, приведешь себя в порядок? Тебе станет лучше.

– Мне и так не плохо.

– Ты выглядишь загнанным в угол… – От ее слов у меня по спине пробежал холодок. – Может, слишком много работаешь над новой книгой… Отдохни пару дней.

– Ладно, – сказал я, не желая продолжать этот разговор.

– Ты вымотался. Вот почему у тебя кошмары.

– Какие кошмары?

– Не знаю. – Она сдвинула брови. – Во сне ты скулишь, как щенок.

– Правда?

– Это все стресс, – сказала Джоди, возвращаясь к записям.

– Так что с кубиками? – снова спросил я, обращаясь к ее загривку.

– Я не имею никакого гребаного понятия, о чем ты. Я в кубики не играю.

Я спустился и собрал конструктор. Унес кубики в подвал и убрал в пластиковое голубое ведерко. Выдохнув, сел за крохотный письменный стол, вывернув ноги под немыслимыми углами, и открыл одну из своих тетрадей.

Оттуда на меня смотрели снимки Эрла; на верхнем – Вероника под сенью можжевельника. И снова я почувствовал, что нечто пытается броситься мне в глаза, машет руками, как тонущий человек. Но, как и раньше, я не понял, что именно.

Следуй за строкой, подумал я, сжимая ручку и положив снимки рядом с одной из тетрадей на столе.

В колледже мой преподаватель творческого письма как-то сказал:

– Часто вымысел лучше реальности. Жестокость легче перенести, когда она размалевана и прыгает вокруг, точно клоун на арене.

Так что я позволил руке гоняться за недостающими кусочками головоломки, описывая увиденное на каждой из фотографий: серую, как кожа, воду, зубчатую лестницу, встающую с гладкой поверхности, полицейские машины, летнюю пышность деревьев, летящие по небу кучевые облака. Я описал пустой взгляд Вероники и размытое, почти пропавшее за козырьками полицейских фуражек лицо Дэвида.

Возможно, мне показалось, но клянусь: все время, что я писал, чувствовал, как кто-то легкий и осторожный подступает ко мне, а потом начинает играть деревянными кубиками на полу. Я ощущал это как сквозь туман – так пьяницы вспоминают кусочки своих ночных приключений, отходя от похмелья.

Я писал и вглядывался в фотографии так пристально, что не услышал, как Джоди спустилась по ступенькам в подвал. Я едва не подпрыгнул, когда она раздраженно кашлянула.

– Боже, – прохрипел я, и мое сердце ударило в ребра, как молот.

– Что здесь происходит? – Она стояла в вырубленном в стене проеме, сложив руки на груди. Осознанно или нет, в комнату не вошла.

– О чем ты? – Я быстро прикрыл снимки одной из тетрадей.

– Об этой комнате, – сказала Джоди. – Об этих вещах. Я думала, ты кого-то вызвал.

– Да.

– И что?

Я подумал, не солгать ли ей.

Но прежде, чем успел решить, она прервала поток моих мыслей.

– Ты пугаешь меня. Что-то с тобой не так.

– Милая…

– Не перебивай. Ты в зеркало смотрелся? Выглядишь просто ужасно.

– Знаю-знаю! Но я почти подобрался к сути…

– Подобрался к сути, – повторила она. – Скорее ты одержим.

– Я пытаюсь кое-что выяснить.

Джоди приложила к подбородку два пальца. Казалось, из глаз у нее вот-вот брызнут слезы. Ее голос дрожал, когда наконец она заговорила:

– Адам сказал, что ты ходишь по соседям, расспрашивая об умершем мальчике.

– Он ничего не понимает, – сказал я, хотя говорить спокойно было ужасно трудно. Мне хотелось назвать его сукиным сыном, который лезет в чужие дела. – Мальчик погиб не случайно. Его убили.

Мне не понравился взгляд Джоди. Она смотрела на меня, как на незнакомца, словно решая, почему я здесь.

– Адам беспокоился о тебе, – продолжила она, словно не слышала моих слов. – И я тоже.

– Волноваться не о чем, клянусь.

– Я просто боюсь, что это снова начинается…

– Это?

– То, что было после похорон твоей мамы. Депрессия, дни, когда ты не мог вылезти из постели. Одержимость. Ты снова становишься тем человеком! – Ее голос дрогнул. – Сидишь в этом чертовом склепе, строчишь истории о мертвых мальчиках в тетрадях… Это меня пугает.

Я как-то сумел криво и жалко ей улыбнуться.

– Ты сама говорила десять минут назад: все дело в стрессе. Думаю, я действительно устал. Ты права.

Она покачала головой, в глазах стояли слезы.

– Наверху, помнишь? Ты сказала, что мне нужна передышка от писательства. Может, выберемся в город, проведем время вместе?

Джоди замотала головой еще сильнее.

– Нет, – прошептала она. – Нет, Трэвис. Мы говорили об этом вчера, а не десять минут назад. Ты почти целый день здесь сидишь.

Я засмеялся от нелепости ее слов. Теперь же думаю, что мой смех скорее ее напугал, а не утешил. Впрочем, тогда я был сам не свой.

– О чем ты?

– Ты сидишь здесь со вчерашнего вечера.

– Это не… – Я осекся. Мысли крутились как белка в колесе. Я лихорадочно пытался вспомнить дату и время, но у меня никак не получалось. Разве это возможно?

– Джоди… – Я шагнул к ней.

Она вскинула руки перед собой и отступила.

– Нет. Остановись.

– Детка.

– Хватит! Я хочу, чтобы ты прекратил. Хочу, чтобы завязал.

– Я не…

– Меня это пугает!

Я остановился, шагнув за порог тайной детской. Джоди отошла к стиральной машине и сушилке. Ее руки были все так же трогательно подняты. Она была искренне, ужасно напугана. Боялась меня, причем неподдельно. Я никогда не бил ни ее, ни других женщин, и от ее страха у меня по спине побежали мурашки.

– Не бойся меня.

– Я не боюсь тебя. Я боюсь за тебя.

– Послушай…

– Нет. Просто остановись! – Она резко вздохнула. – Послушай меня и не сердись. Я останусь на ночь у Адама и Бет. Хочу, чтобы ты знал: я не вернусь домой, пока эта комната не будет пуста, вещи убраны, а стена замурована. Ясно?

– Ты слишком переживаешь.

– Ясно, блин?

По спине пробежал холодок.

– Да, – прохрипел я.

– Хорошо, – Джоди направилась к лестнице, остановилась на полпути и сказала: – Я люблю тебя, но не собираюсь притворяться, что все отлично.

Я слышал, как она топает по ступенькам и половицам над моей головой. Наверху что-то зашуршало, входная дверь хлопнула. Наверное, она собрала сумки заранее, и теперь они уже в доме брата.

Весь гребаный день? Я был здесь и ночью? Я засмеялся от абсурдности происходящего, но самый звук смеха напугал меня до глубины души.

В комнате Илайджи что-то двигалось. Я развернулся и сначала не заметил ничего необычного… Присмотревшись, увидел, что две цветные детальки, желтая и зеленая, теперь стояли на столе: одна вертикально, другая – горизонтально на ней. Вместе они образовывали заглавную Т.

Наверху зазвонил телефон, и я буквально вскрикнул. Бросился вверх по лестнице и схватил трубку, висевшую на кухонной стене. Думал, что услышу резкий и властный голос Адама, готового на меня накричать. Я ответил как можно холоднее.

– Трэвис? Это Эрл Парсонс.

Кашлянув, я извинился за резкость.

– Думал, это кое-кто другой. Все в порядке?

– В полном, – сказал Эрл. Его голос звучал глухо, словно он что-то жевал. – Я нашел Алтею Колтер.

Внутри поднялась волна восторга.

– Супер. Пожалуйста, скажите мне, что она все еще жива.

– Думаю, это как посмотреть. Она постоянный пациент онкологического отделения фростбургского медицинского центра. Как говорит ее сын (я общался с ним раньше, представился старым ее другом), жизнь Алтеи подходит к концу.

– Рак, – мертвым голосом сказал я. – Господи… – Меня сразу же осенило: – Я не могу беспокоить женщину на смертном одре.

– Так не беспокойте, – просто проговорил он. – Навестите, принесите цветы, полюбезничайте с ней. Сын говорит, Алтее одиноко, хотя он пытается навещать ее как можно чаще. Вдруг ваш визит пойдет ей на пользу?

Я тяжело вздохнул и вспомнил Джоди, дрожавшую между сушилкой и стиральной машиной.

– Я ужасный эгоист, да?

– Как посмотреть, – сказал Эрл. – Вы делаете это ради себя или ради Илайджи Дентмана?

– Ради нас обоих, – сказал я после чертовски долгой паузы.

Записал на ладони номер палаты Алтеи в медицинском центре Фростбурга и поблагодарил Эрла за помощь. Он попросил меня держать его в курсе, и я пообещал рассказать ему все, что узнаю.

– Вы действительно думаете, что дело нечисто, да? – поинтересовался Эрл. Интонация была вопросительной, но я понял, что он, как и я, ни капли в этом не сомневается.

Повесив трубку, я заметил кое-что на кухонном столе. Подошел к нему и увидел два вырванных из газеты куска. Я не притрагивался к этим сложенным листочкам со статьями о предполагаемом несчастном случае с Илайджей – с тех пор, как украл их из библиотеки. На них все еще были складки там, где я их свернул, убирая в карман. Наверное, забыл достать статьи из штанов, а Джоди нашла, когда готовила белье к стирке.

При виде распластавшихся на столе обрывков газет – мрачных, будто улики убийства – какое-то тяжкое и неописуемое чувство сдавило мне сердце.

Защитившись от холода тяжелой, отороченной мехом курткой и парой шерстяных перчаток, я припарковался на стоянке для посетителей перед широким кирпичным фасадом фростбургского медицинского центра. Рядом со мной на пассажирском сиденье в такт урчанию двигателя трепетал маленький цветочек в горшке.

Снаружи здание походило на древний собор: высокие шпили, архитектурная готика, крыло защищает черный забор из плетеной сетки с пиками наверху. Длинная подъездная дорожка ручейком вилась до автоматических дверей под усиленным портиком. Окна центра, маленькие и зарешеченные, покрывала сетка. Кирпичный фасад был белым и казался стерильным, как раскаленная добела кость. Позади здания виднелись огромные, припорошенные снегом сосны. С места парковки я видел гнезда больших птиц над мезонином – все из хрупких, голых веточек. Два больших сокола сидели по обоим концам надстройки.

Я выбрался из машины. В ледяном воздухе пахло снегом. Изнывая от желания покурить, я достал пачку «Мальборо», сунул сигарету в рот и поднес к ее кончику зажигалку, закрывая пламя от ветра.

Вестибюль больницы напоминал улей. Ковер на полу был делового рыжевато-коричневого оттенка (такой попадался мне только в медицинских учреждениях), над головой жужжали большие натриевые лампы.

Ориентируясь по табличкам на стенах, я свернул в длинный коридор, вызывавший клаустрофобию. Света здесь было на удивление мало, а персонала и того меньше. И никакого секретаря за стойкой в конце коридора. В этой части больницы не собирали сведений перед операцией: сюда поступали люди, знавшие, что уже не уедут. Никаких больше проверок.

Прежде чем найти нужную палату, номер которой Эрл сообщил мне вчера, я прокрался в мужской туалет и подошел к раковинам. Этим утром мне удалось быстро принять душ, но я не брился и не мыл голову. Мое лицо было бледным, щеки запали; из них, как паучьи лапки, торчали тоненькие черные волоски. Под глазами залегли пурпурные полумесяцы, а сами глаза покраснели и казались стеклянными. В коричневых вельветовых штанах, вязаной водолазке, фланелевом жилете и куртке я выглядел как бродяга.

– Мог бы и побриться, – пробормотал я отражению. Включил воду, умылся и пригладил слишком уж отросшие волосы, распутывая колтуны пальцами.

Я вздрогнул, когда кто-то вышел из кабинки у меня за спиной. Мужчина молча кивнул и вышел, не помыв рук. Наверное, он слышал, как я говорил сам с собой, и решил, что лучше не рисковать.

Глубоко вдохнув, я снова посмотрел на себя в зеркало. Вспомнил, как Джоди сказала: я была тобой, и в пояснице словно бы вспыхнул уголек.

Я была тобой.

Палата 218 оказалась последней в конце самого дальнего коридора. Держа горшок с цветком в обеих руках, я подошел к двери. Казалось, что кто-нибудь вот-вот хлопнет меня по плечу и спросит, кто я такой и что здесь делаю. Но этого не случилось.

Я нарисовал в голове образ Алтеи Колтер – старой, слабой женщины, чьи темные глаза затянуты молочными катарактами, а губы то и дело кривятся в горькой усмешке. Ее руки окажутся скрючены, с когтями, зазубренными, как у хищной птицы, а голова будет просто бездумно лежать на подушке. В палате воняет затхлым дыханием, лекарствами и немного мочой. Алтея будет спать. Я не смогу разбудить ее, задать хоть один вопрос. А если она бодрствует, то уже ушла так далеко, что сможет рассказать мне только спутанную, невероятную чушь… В общем, я представлял себе Алтею Колтер древней мумией с кожей как обрывки пергамента и лапшой вместо извилин.

Какого черта мне здесь надо?

Замерев у двери, не зная, могу ли просто войти или должен постучать, я проглотил ком в горле.

Стою на границе вымысла и реальности.

Открыв дверь, я шагнул в палату.

Женщине в постели было лет шестьдесят, но запавшие щеки, паутинки волос и бледное лицо могли бы принадлежать столетней мумии в музейной витрине.

Я вошел в палату так тихо, как только мог, стараясь не лязгнуть дверью. Комната была темной и затхлой. В тепловатом воздухе висела смесь едких больничных запахов: вонь аммиака, резкая нота мочи, холодный аромат неподвижного тела Алтеи Коултер под тонкими, как бумага, простынями. Был и другой запах – даже призрак запаха, – и я сразу понял, что это дыхание приближающейся смерти.

Алтея не спала – сидела, откинувшись на подушки. Когда я сделал еще несколько шагов в палату, она отвернулась от окна с опущенными жалюзи и одарила меня секундным взглядом – а затем снова уставилась на занавешенное окно.

– Мисс Колтер? – сказал я. Мой голос прогремел в пустоте комнаты.

Она ничего не ответила. В тишине я слышал только ее затрудненное дыхание. Шестеренки в ее груди износились и вращались все медленнее.

Я попытался снова:

– Как вы себя чувствуете?

– Я не голодна, – практически прохрипела она. Ее голос звучал напряженно и устало, словно слишком сильно натянутые гитарные струны.

– Ах да, – спохватился я. – Я не из больницы.

Медленно, как у деревянной марионетки, голова на тоненькой шее повернулась ко мне. Теперь Алтея меня изучала. Она была черной, но сейчас ее кожа цветом походила на пепел, а губы были белыми и распухшими от герпеса. Я представил, как медсестра пытается взять у нее кровь – осторожно, чтобы в шприц не набился древний прах, а игла не сломалась во плоти умирающей женщины.

Алтее не нужно было говорить – вопрос читался в ее глазах.

– Меня зовут Трэвис Глазго. Мы с женой переехали в Уэстлейк в прошлом месяце. Живем в старом доме Дентманов… – Я не знал, что еще сказать, а взгляд женщины был безжалостным. Пришлось солгать: – Штейны передавали вам привет. Они хотели, чтобы я принес вам это.

Я протянул руки с цветком, словно желая вручить ей, хотя и понимал, что взять его Алтея не сможет.

Что-то в ее лице подсказало мне: она больше не помнила Штейнов. Мне на плечи словно гора обрушилась. Вся эта поездка, похоже, была ни к чему…

Алтея нахмурилась, скривила губы, пытаясь заговорить. Когда голос наконец зазвучал, он скрипел, как крышка гроба.

– Поставь цветы сюда, сынок, чтобы я их понюхала.

Я подошел к ее кровати и поставил горшок с цветком на маленький стальной столик. Еще на нем была фотография юноши в темно-синей академической шапочке и мантии. Я подумал, что это, возможно, ее сын – парень, с которым Эрл говорил по телефону.

– Как, вы говорите, вас зовут?

– Трэвис Глазго. Надеюсь, я не помешал вам, мэм.

Высохшими ладонями она разгладила одеяло на коленях; в одной тонкой, как веточка, руке торчала капельница.

– А разве похоже, что я занята?

Я криво ей улыбнулся:

– Нет, мэм.

Ее нижняя губа дрогнула, она нахмурилась и спросила:

– Где, говоришь, ты живешь?

– В старом доме Дентманов в Уэстлейке – том, что на озере.

– В старом доме Дентманов, – повторила Алтея. Я не смог понять, вопрос ли это.

– Вы ведь учили мальчика Дентманов, да? Илайджу Дентмана?

Несмотря на болезнь, Алтея прекрасно все воспринимала. Мой вопрос чем-то задел ее, и между нами повисло молчание. Возможно, она обдумывала, что ответить, и недоумевала, почему я говорю об этом.

Наконец она спросила:

– Ты друг Дентманов?

– Не совсем, мэм. Я ничего о них не знал, пока не переехал в дом, где они жили.

– Так почему ты пришел? Я люблю общение, но этого понять не могу. Проделать такой путь только для того, чтобы привезти мне чужой цветок…

Я нервно улыбнулся, и Алтея улыбнулась в ответ. Открылись желтые, будто бы пластиковые, зубы скелета. Трупа.

Мои руки (как всегда – предатели) вытягивали из куртки нитку. Заметив это, я начал расстегивать молнию, но остановился на середине.

– Не возражаете, если мы немного поговорим?

– Майкл единственный, кто приходит меня навестить, – слабо проговорила она. – И он никаких цветов не приносит. Так что посиди со мной… если я тебя не утомляю.

Я снял куртку и повесил ее на спинку металлического складного стула, стоявшего рядом со столиком. Сел и вновь взглянул на фотографию красивого юноши в академической шапочке и мантии.

– Это Майкл?

– Да, мой сын, – сказала Алтея, и на сей раз ее голос задрожал от эмоций. – Мое единственное дитя. Хороший мальчик. У каждого есть свои демоны, но он хороший.

– Красивый. Атлетичный.

– Это фото с его выпускного. Видишь? Он первый в моей семье выучился в колледже – со стипендией. Каково, а?

– Здорово.

– Ему просто надо найти себе работу получше. Непросто это сейчас – найти место без опыта.

– Он вас навещает?

– Бывает. Ему тяжело. Я его не виню.

– Моя мама умерла несколько лет назад – от рака груди. Она боролась, хоть было и трудно. И мне, и моему брату тоже… – Конечно, мне сразу вспомнились похороны и то, как Джоди вытаскивала меня, бьющегося в истерике, из дома Адама.

– У меня рак желудка, – поведала Алтея. – Они отрезают по кусочку: то здесь, то там. Чик-чик. Но боль не так уж страшна. Тошнота хуже. По утрам меня жутко мутит. Мне трудно есть. Иногда я даже не могу спать по ночам.

– И врачи ничем больше не могут вам помочь?

– А что еще делать? Что остается? Посмотри на эти ветки, – сказала она, очень осторожно вытягивая руки. Они выглядели как втулки рулона туалетной бумаги. Сеть толстых иссиня-черных вен проступала под полупрозрачной кожей. – Кожа да кости. Они тыкают в меня иголками, дырявят, как сито.

Алтея говорила не горько, в ее голосе даже звучала усмешка. Она вздохнула:

– Мы можем отправить людей на луну и посылать радиосигналы в космос, но не разгадали земных тайн – тех, что внутри нас самих.

– Мне очень жаль, – сказал я. – Если я вам мешаю, мне лучше уйти.

Алтея посмотрела так, словно хотела от меня отмахнуться.

– Смерть – это помеха. Люди просто дорожные знаки на пути. Но послушал бы ты, как мы обмениваемся нашими историями болезни – словно бейсбольными карточками! Кто захочет говорить о раке?

– Только не я.

– И не я. – Она посмотрела на меня, потом – на фотографию Майкла, словно изо всех сил пыталась найти некое сходство. – Кажется, ты сказал, что женат. Дети есть?

– Нет, мэм.

– Если хочешь остаться и поболтать, лучше брось эту вежливость, сынок. Я не твоя мама. Это оскорбительно.

– Простите. Не хотел вас обидеть.

Алтея откашлялась. Она кашляла долго, сотрясаясь всем телом. В груди утробно хрипело, глаза заслезились, по лицу побежали слезы. Под тоненькой кожей ужасающе отчетливо проступил череп. Наконец прочистив горло, она вытерла слезы тыльными сторонами ладоней и спросила:

– Как получилось, что ты пришел к странной даме, которую в жизни не видел?

У меня наготове уже была песенка – та, что я спел Айре и Нэнси, чтобы их умаслить… но, глядя на эту женщину, вдруг понял, что она легко раскусит ложь. Она может мне в душу заглянуть, подумал я, нисколько не сомневаясь.

– Вы верите в призраков? – Я не знал, что скажу, пока слова не вырвались у меня изо рта. Это был вопрос, который мне хотелось задать с самого приезда в Уэстлейк, но до сего момента я не думал, что смогу найти человека, способного на него ответить.

– В призраков? – переспросила Алтея, словно ослышалась.

– Ага, – сказал я. – Знаю, это звучит безумно.

– Ты ведь не из полиции?

– Нет, – сказал я и вспомнил: ты коп? Тебя послал Штроман? – Я писатель.

– Писатель, который хочет спросить старушку о призраках?

Я тепло улыбнулся и потер ладони, а потом зажал их между коленями.

– Вы знаете о том, что случилось с Илайджей Дентманом? Что он утонул в озере за домом прошлым летом?

– Читала об этом в газетах. – Она уставилась на свои скрюченные пальцы на одеяле. Их костяшки белели, как узлы на петле палача.

– Меня это беспокоит, – сказал я. – То, что он погиб, а тела так и не нашли. А еще мне кажется, что расследование велось кое-как. Думаю, что-то произошло с мальчиком, и это был не несчастный случай. Я не могу ничего доказать, и потому пришел поговорить с вами.

– И что, по-твоему, я могу рассказать?

– Даже не знаю. Может, и ничего. А может, вы вспомните что-то, что не считали важным, – какую-то деталь, и я с ее помощью завершу всю головоломку.

Алтея бесстрастно смотрела на меня. Если она хоть что-то чувствовала, лицо ее эмоций не выражало.

– Будь лаской, подними эти жалюзи, – наконец сказала она тихим от лекарств голосом.

Я встал и подошел к окну. Сбоку была пластиковая ручка-трубочка шириной с карандаш. Я поворачивал ее, пока жалюзи не открылись, а потом и вовсе их отодвинул. День снаружи не мог похвастаться ни ярким солнцем, ни пронзительно-голубым небом – ничем, кроме лениво плывущих кучевых облаков. Все вокруг выцвело и походило на старую черно-белую пленку. Я увидел на парковке свою машину. Над ней кружили два сокола, прежде сидевшие на балкончике. Словно стервятники над умирающей лошадью.

Когда я отвернулся от окна, Алтея снова смотрела на фотографию сына на ночном столике.

– Что именно ты пишешь?

– Романы.

– А какие?

– Мрачные. Романы ужасов. Детективы. Про людей, преследующих старых призраков… в прямом и переносном смысле.

Не выказав интереса, она немного повернулась и села в подушках поудобнее. Я понял, что это движение причинило ей боль.

– Лично я, – сказала она, – всегда предпочитала романтику. Ты такое писал? Про любовь?

– Все истории начинаются с любви, – честно ответил я.

Алтея посмотрела в окно. Я не знал, разочаровала ли ее погода или, напротив, оправдала все ожидания. Мне стало ясно, что Алтею Колтер так просто не прочитать.

– Не знаю, что ты хочешь от меня услышать, – немного помолчав, сказала она.

– Как долго вы занимались с Илайджей?

– Всего месяц. Меня прислали из окружной службы. Видимо, кто-то выяснил, что городской ребенок не ходит в школу. В округе заинтересовались его матерью.

– Вероникой.

– Да. Вероникой.

– Вы знали отца Вероники, Бернарда Дентмана? Как я понимаю, она и ее брат, Дэвид, вернулись в Уэстлейк, чтобы заботиться о нем, пока он не умер.

– Я тоже так думаю, но не знала старшего Дентмана. Он скончался до моего приезда.

– Почему вы пробыли там всего месяц?

– Из-за болезни. Она вцепилась в меня мертвой хваткой.

– Мне очень жаль.

– А еще я почти ничего не могла сделать для этого ребенка.

– Почему?

– Он был не таким, как остальные.

Я вспомнил, как Адам говорил о мальчике в рождественскую ночь. У Вероники был сын, ровесник Джейкоба. Илайджа рос заторможенным и учился дома…

– Сомневаюсь, что ему поставили диагноз, – продолжала Алтея. – Но думаю, он был аутистом.

– Почему вы так думаете?

– Я сразу это поняла. Он с трудом общался и выражал эмоции, а его навыки были куда ниже, чем у обычных десятилеток. Илайджа говорил запинаясь. Выплевывал слова, точно трактор на морозе пытался завести. Когда у него не получались простые задачки по математике, он расстраивался и прятался под кухонный стол. Иногда я выманивала его печеньками, а порой он оставался там до моего ухода… Я приносила ему конфеты и угощала его в начале каждого урока.

– А как он общался с матерью?

– Она его очень любила, но и сама была сломленной. Мне казалось, что с ней однажды случилось что-то ужасное. Возможно, в детстве. Ей приходилось нелегко с Илайджей.

– А что насчет Дэвида Дентмана, его дяди? Как он относился к мальчику?

– Я его почти не видела, – ответила она. – Когда я приходила, он почти всегда был на работе.

– Но вы встречались с ним? – спросил я.

– Да. – Ее голос дрогнул. – Два дня подряд в конце нашего первого и последнего месяца занятий Дэвид Дентман открывал мне дверь. Конечно, я знала, кто он (малыш Илайджа несколько раз говорил о нем), но тогда впервые его увидела.

Она хрипло выдохнула, словно кто-то сжал меха старого аккордеона. Нахмурилась, и морщинки ручейками побежали по ее щекам.

– Он держался со мной очень холодно. Открыл дверь и сказал: «Илайдже сегодня нездоровится». Я открыла рот, чтобы спросить, настолько ли все серьезно, что дяде пришлось остаться дома, но он просто захлопнул дверь у меня перед носом.

– Похоже на него, – согласился я. – Вы сказали, это случилось дважды?

– На следующий день я вернулась к Дентманам и постучалась. Мне снова ответил мистер Дентман, едва приоткрыв дверь: «Илайдже нездоровится». Он сказал это так, словно цитировал себя самого, но на этот раз не застал меня врасплох. Я заговорила, прежде чем он успел захлопнуть дверь: «Уверена, вы знаете: дети, которые учатся дома, не могут пропускать много занятий». Я кривила душой: у малыша мог быть больничный, как и у остальных, но что-то в этом мужчине мне не понравилось. В первый раз я думала о мальчике весь вечер. Когда мистер Дентман не впустил меня и на второй день, стало ясно: что-то не так. Я не собиралась так легко сдаваться!

– И что он ответил?

– Оглядел меня в щелку двери. А потом открыл ее, и я поняла, какой он огромный. Широкие плечи, мощные руки. А вот лицо у него было почти детское: пухлощекое, не сочетавшееся с телом. Помню, мне даже стало его жаль. Он сказал, чтобы я приходила завтра, когда Илайджа поправится. «Конечно, я вернусь, – ответила я. – Мы с Илайджей должны наверстать упущенное». Видишь ли, я говорила обиняками. Возможно, кто-то поумнее мистера Дентмана и понял бы скрытый смысл моих слов, но не думаю, что до него дошло… Возможно, это было к лучшему: мне показалось, что он не любит намеков. Конечно, я вернулась на следующий день, и все было по-старому, словно ничего не случилось. Дэвид ушел на работу, и мне открыла Вероника. Илайджа был дома, и мы позанимались, как и всегда.

– Как он себя вел?

– Тихо. Замкнуто. Как и всегда, особенно если погода плохая… – Она поняла, куда я клоню, и ответила, не дожидаясь вопроса: – Я осмотрела его, попыталась найти синяки. Мы должны были делать это, если чувствуем что-то странное. Просто проверить.

– И вы ничего не заметили?

– Ничего, – сказала она, и мое сердце упало.

– Но мне все еще было любопытно, – продолжала Алтея. – Перед уходом я сказала Илайдже: «Рада, что тебе лучше. Ты два дня проболел?» Он просто уставился на меня своими глазищами и не ответил – это была его обычная реакция. Иногда он намеренно игнорировал людей. Это не его вина, я уже говорила, но помочь не могла. Ему нужно было заниматься со специалистом.

– Вы рассказали об этом кому-нибудь?

– Да! – Она ответила так быстро, что ей пришлось перевести дыхание. – Я отправилась прямо к начальству… А потом за меня взялся рак, и пришлось уволиться. Тогда уже началось лето, а это плохое время для решений: чиновники хотят каникул не меньше, а может, и больше, чем школьники. А на каникулах…

– Он умер, – закончил я, уже зная историю.

– Да. Помню, я читала об этом в газетах. Ужасная трагедия для ребенка, а еще для его матери. Она и сама была пропащей душой; мне казалось, что они с сыном дополняют друг друга. Как две половинки, цепляются друг за друга из страха, что исчезнут, если отпустят…

Я кивнул, потрясенный ее проницательностью.

– Вы еще о чем-то расспрашивали Илайджу тем вечером?

– Конечно. Я уже ступила на эту дорожку, и любопытство подстегивало меня. – Алтея подняла руку, схватила меня за запястье, и я представил, как рак кипит у нее в крови. – Иногда, если что-то тебя заинтересует, становишься одержимым.

Я подумал: Порой мы приходим, порой уходим.

– Я еще раз спросила, болел ли он, – продолжила Алтея. – А он опять просто смотрел на меня и молчал. Так что я решила подойти к делу иначе. Поинтересовалась, не было ли у него неприятностей в последние два дня.

Она понизила голос, словно Дентманы могли оказаться в соседней палате и подслушать наш разговор.

– Если детей учат, как надо отвечать на определенные вопросы, они так и будут делать. А если спросить по-другому – застать врасплох, – то отыщешь ответы.

– И какие же ответы вы нашли? – спросил я, тоже понизив голос.

– Он сказал, что дядя накричал на него из-за животных. У него были неприятности из-за зверьков.

– Каких зверьков?

– Мертвых, – сказала Алтея. От ее голоса у меня дернулось правое веко. – Илайджа рассказал мне о своих питомцах. Он собирал их в лесу и приносил домой. Рассказал о белке и кролике, которых нашел весной во дворе. Но отругали его из-за собаки. «Она была слишком большой, и я не смог ее спрятать», – сказал он.

– Из-за собаки… – сказал я и осекся.

– Я понятия не имела, о чем говорит бедняжка, и так ему и сказала. Тогда он встал из-за стола и очень тихо спросил, не хочу ли я посмотреть на его зверушек. Илайджа объяснил, что некоторых спрятал, и дядя их не нашел. Я согласилась, и он ушел на второй этаж. Я сидела за кухонным столом, чувствуя, что рак шевелится в животе, как что-то живое. Мать мальчика никогда не присутствовала на уроках, но была неподалеку, словно призрак. Иногда я слышала ее шаги за стеной… Вернувшись, Илайджа прижимал к груди старую коробку из-под обуви. Я спросила: «Они внутри?» Он кивнул и поставил коробку на стол. Я спросила, могу ли открыть ее, и Илайджа кивнул еще раз. Начинаете понимать, каково было с ним разговаривать?

– Да, – сказал я и вспомнил выпуски на канале «Дискавери» про детей-маугли, живущих в заброшках в Европе или в лесах Южной Америки, где их растят дикие псы.

– Я открыла коробку…

– И увидели птиц, – закончил я и почти услышал щелчок, с которым кусочек головоломки встал на место. – Мертвых птиц.

Алтея глядела на меня, словно я только что открыл ей какую-то великую тайну. Затем белесые глаза сузились, а тонкие бескровные губы вытянулись в линию. Пару ужасных мгновений я действительно слышал, как ее сердце колотится в пустоте под ребрами.

– Ты знаешь о птицах, – сказала Алтея. Она не спрашивала, а утверждала. Если ей и было любопытно, откуда мне это известно, она не поинтересовалась. – В конце концов Илайджа закрыл коробку и снова сел за стол. Я спросила, знает ли он, что птицы мертвы, но мальчик просто молчал. Спросила, где он их нашел. Илайджа рассказал, что иногда гуляет в лесу и находит их под деревьями – в траве и грязи.

– Другими словами, вы хотели убедиться, что он их не убивал, – предположил я, не в силах не думать о дне, когда раздавил птенцов. О лягушке, прыгавшей у меня в ладонях, как заводная кукла. Посещая психотерапевта после смерти Кайла, я никогда не говорил ей об этом. И теперь подумал, что бы она сказала.

– Да, – сказала Алтея. – Он и не убивал. Просто нашел их, так же как кролика и белку.

– А еще вы говорили о собаке.

– Илайджа сказал, что ее похоронили в лесу у озера, а он нашел. Когда принес домой, дядя накричал на него и велел унести обратно в лес и оставить там. «Поэтому ты попал в беду?» – спросила я. Илайджа не кивнул, не покачал головой – вообще ничего не сказал. И я спросила его в последний раз, правда ли он болел в прошедшие дни. Наконец мальчик ответил: «Я ушел». Конечно, я спросила, что это значит, но он просто повторил: «Я ушел».

– Куда? – поинтересовался я.

– Об этом я и спросила. Илайджа не говорил куда, только заладил «я ушел». Я спросила, с кем. И снова он не ответил. Ему было страшно, это совершенно точно. Я понимала: если начну давить – потеряю его, и дверь между нами, которая только начала открываться, захлопнется. Но, как вы уже слышали, иногда, если что-то тебя заинтересует, становишься одержимым. И я не собиралась отступать. Склонилась над столом, накрыла его руки своими. Даже такой простой жест был рискованным: ему не нравилось, когда его трогали… даже мама. Я понимала, что он может просто сбежать в другую комнату, но очень хотела до него достучаться.

– И он убежал?

– Нет. – В уголках губ Алтеи белесыми капельками засохла слюна. – Я спокойно спросила, не обижал ли его кто-нибудь – мама, дядя или еще кто-то. Илайджа долго-долго на меня смотрел. Я помню, что слышала, как в тишине тикают часы – минута за минутой. Затем мальчик вытащил руку из-под моей ладони и прижал к груди, растирая ее другой рукой, словно обжегся. «Дядя Дэвид разозлился, – сказал он. – Я ушел».

Я открыла рот, хотела что-то сказать – и тут на нас упала тень. Мать мальчика стояла на пороге кухни, как призрак женщины с пиратского корабля. Под глазами у нее были черные круги, на щеке – длинный шрам… – Алтея подняла руку-веточку с похожим на пенек локтем и провела по лицу, показывая, где именно. – Он казался таким ярким на бледной коже! У меня чуть удар не случился, когда она к нам подкралась.

– Что она сказала?

– Что мальчик плохо чувствует себя из-за погоды. Мол, лучше бы нам закончить с уроками, пока я и сама не заболела. «Мэм, – ответила я. – Вряд ли малыш может заразить меня чем-то страшнее того, что уже у меня внутри». А она сказала: «Вам пора», – и вышла из комнаты.

К тому времени я уже решила пойти к начальству и рассказать, что случилось. Мама Илайджи наградила меня таким взглядом, что у меня кровь застыла в жилах… и стало хуже, чем от любой химии. Я собрала вещи и ушла.

На следующей неделе желудок так скрутило, что я взяла больничный. Потом, когда поняла, что лучше не станет, – уволилась. Я больше никогда не возвращалась в тот дом…

Без сомнения, Алтея Колтер много повидала на своем веку, так что испугать ее было трудно, и все же я подумал, был ли рак истинной причиной ее увольнения или просто оправданием, чтобы не возвращаться в дом Дентманов.

– Как вы считаете, – спросил я, – кто-нибудь заявлял о предполагаемом насилии над ребенком?

– Кроме моего заявления, что в этом доме творится что-то странное? – уточнила Алтея. – Не думаю. Пойми, я никогда не намекала на возможность насилия над ребенком.

Ее маленькие глаза сузились – желтоватые как воск, испещренные красными сосудиками.

– Ты задаешь мне странные вопросы, сынок. Уже говорил, что не считаешь смерть мальчика несчастным случаем. Изволь сказать, что, по-твоему, с ним стряслось.

– Думаю, мальчика убили, – легко и без запинки проговорил я. – Не знаю, как доказать, но думаю, это сделал его дядя.

Старая женщина подняла брови – почти комично.

– Ты рассказал о своей теории полицейским?

– Пожалуй, что так, – произнес я и подумал: о какой теории? Все, что у меня есть, – несколько намеков, предчувствий и незаконченная рукопись. Ни мотива, ни улик. – Мой брат – коп, я говорил с ним об этом.

– И что он сказал?

Я ухмыльнулся.

– Велел мне забыть об этой истории. Сказал, что я сую нос не в свои дела, гоняясь за тенью безо всякой причины.

Кривая улыбка на мертвенном лице Алтеи сделала его еще более зловещим. Смерть дышала ей в затылок, и внезапно я ощутил аромат костлявой: затхлый, гнилостный, сладковатый запах мумии. Алтея повернулась в кровати.

– Ты спросил все, что хотел?

– Да, мэм.

– Хорошо. Потому что у меня тоже есть вопрос, – сказала она. – Но сперва мне нужно немного промочить горло. Стаканчики на сестринском посту в коридоре. Принесешь мне один?

Я вышел в коридор. Теперь за круглым столом стояла привлекательная медсестра средних лет, с кофейной кожей и белоснежными зубами. Я попросил стакан воды для Алтеи, и она ответила, что с радостью поможет. А потом спросила, отметился ли я в журнале для посетителей. Я сказал, что нет. Она улыбнулась шире и подтолкнула ко мне блокнот с ручкой на веревочке. Повинуясь странному импульсу, я написал в нужной строке Александр Шарп и вернул ей журнал.

– Честный обмен, – сказала медсестра, забирая блокнот и протягивая мне контейнер, наполовину наполненный водой, и маленький пластиковый стаканчик с инициалами больницы, выведенными на боку несмываемым маркером.

Вернувшись в палату, я налил Алтее воды и отдал ей стакан. Она взяла его двумя руками, как ребенок. Я с опаской наблюдал за ней, ожидая, что она либо прольет воду, либо захлебнется. Но этого не случилось.

– Ах, – выдохнула Алтея, допив до дна. Теперь она казалась еще более усталой, чем пару минут назад: стрелки часов смерти передвинулись еще ближе к концу. – Хорошо. Хорошо…

Я забрал у нее пустой стаканчик.

– Еще воды?

– Нет, если не хочешь через три минуты вызвать кого-нибудь, чтобы сменить простыни. – Алтея отмахнулась от меня рукой-веточкой, и я поставил стаканчик рядом с фотографией ее сына. – Теперь все через меня пролетает со скоростью света.

Она винила в этом лекарства, разжижавшие ей кровь.

Сидя на стуле, я зажал ладони между колен и наклонился к ней.

– О чем вы хотели меня спросить?

– Ты говорил о призраках…

– Да. Спросил, верите ли вы в них.

– Я ответила?

– Нет.

– А хочешь, чтобы ответила?

Чувствуя, что она меня дразнит, я ухмыльнулся и сказал:

– Если вы не против.

Дрожа, как новорожденный жеребенок, старуха подняла руки и расправила морщинки на одеяле. Сделала неглубокий вдох – и устремила на меня взгляд, словно пытаясь заглянуть в душу. Когда же Алтея заговорила, я понял, что она вернулась в прошлое, ушла в детские дни по еле заметным следам на тропинке.

– Летом – мне тогда было шесть, – начала она, – моя мама подрабатывала, колеся по всей округе. Видишь ли, отец сбежал прошлым летом с какой-то женщиной, работавшей в аптеке Орвилля (дело было в Луизиане, где я выросла). Мама не хотела, чтобы ее дочь голодала… Он ничего нам не оставил – только одежду и хлипкую мазанку в Камероне. Вскоре после того, как он слинял, нам понадобилась машина. Помню, как мама взяла меня в магазин подержанных авто на Бест-стрит и за сто семьдесят пять долларов купила старый крайслер цвета пожара – такой же надежный, как мужик, которого она костерила всю дорогу до Камерона.

Она убирала дома местной аристократии в лучшем районе города – огромные особняки с белыми колоннами у входа. Их сады были такими большими, что там действительно можно было заблудиться… Мама посещала каждый дом раз в неделю. Так как я была слишком мала, чтобы оставаться одна, а денег, что мама зарабатывала, наводя красоту в этих особняках, все равно не хватило бы на няню, она таскала меня с собой.

Обычно я часами просиживала в гостиной на каком-нибудь дорогом диване: руки строго на коленях, глаза – в телевизор. Мама не разрешала мне есть или пить – боялась, что испачкаю обивку. Иногда я рисовала за кухонным столом, а картинки оставляла хозяевам дома. Ты можешь думать, что они видели в нас просто прислугу, и чаще всего будешь прав, но я не совру, сказав, что, возвращаясь в некоторые из этих домов, замечала мои рисунки на холодильниках – словно была дочкой этих богачей…

Ее глаза заблестели, и я понял, что это воспоминание ей очень дорого.

– Самым любимым у меня был дом Мэйхьюзов. Они были милыми и жили вдвоем, отправив троих детей в колледж. Особняк был прекрасным, и конечно, мама убирала его весь день. Больше всего мне нравились покатая зеленая лужайка и сады вокруг, спускавшиеся к роще карликовых пальм, отрезавшей задний двор Мэйхьюзов от соседнего дома.

Как-то вечером я играла в той рощице и увидела сквозь ветви маленькую девочку, возможно, немного старше меня. Она стояла на соседнем дворе – худая, бледная, с огромными глазищами и точеным личиком. Даже такая пигалица, как я, поняла, насколько она хрупкая. На ней был тюрбан с цветочным узором, а голова под ним была лысой. Она помахала мне, я захихикала и помахала в ответ. Затем девочка прошла по двору в рощу и спряталась среди карликовых пальм. Мы весь вечер играли в прятки, пока мама не окликнула меня с крыльца – пора домой!

Однажды утром, когда мы ехали к Мэйхьюзам, мама спросила меня, почему я играю в роще весь день, а я рассказала ей о девочке – о тюрбане тоже, и о том, что голова у нее лысая. Мама сказала, что моя подруга, наверное, болеет, и мне надо смотреть, чтобы она не слишком напрягалась во время игр.

«Как ее зовут?» – поинтересовалась мама, и я поняла, что никогда об этом не спрашивала. Честно говоря, мы почти не разговаривали, только прятались за узкими стволами деревьев или за веерами листьев; много смеялись, но так и не узнали имен друг друга.

Мама разожгла мое любопытство. Тем вечером, когда девочка вбежала в рощу, чтобы найти меня за упавшим замшелым стволом, я чопорно проговорила: «Здравствуй. Меня зовут Элли Колтер. А как тебя зовут?»

Мама научила меня вежливо обращаться к нашим клиентам. Пусть она и не работала на родителей девочки, но они были соседями Мэйхьюзов, и этого мне хватило.

Девочка не ответила. Ее улыбка поблекла, а потом она просто повернулась и скрылась за деревьями. Я смотрела ей вслед, а может, звала ее… Она не остановилась… Воспоминание очень яркое, но все равно за годы некоторые детали забылись.

Перед сном я рассказала маме, что случилось, а она ответила, что, возможно, девочка застеснялась – ведь мы знакомы совсем недавно. Позже я осознала, что именно мама пыталась сказать: я – черная, а она – белая. Моя подруга могла решить, что нам не следует водиться. Впрочем, тогда я этого не понимала.

На следующей неделе я снова играла в роще. Девочка в тюрбане вышла из-за деревьев, не спуская с меня огромных печальных глаз. Я помахала ей, и она побежала – не от меня, но ко мне, как всегда; на лице – широкая улыбка, торчащие коленки ходят, как поршни. Мы играли весь вечер, и я больше не спрашивала, как ее зовут.

Глаза Алтеи затуманились, словно в стакан воды плеснули чернил.

– Как-то вечером, когда мы ехали от Мэйхьюзов, мама сказала, что спросила о девочке. «Мистер Мэйхьюз сказал, что у соседей была дочка, но она несколько лет назад умерла от лейкемии», – проговорила она. Это было так давно – много десятилетий назад, – но я помню, что мама была ужасно напугана. Костяшки ее рук на рулевом колесе побелели, как жемчуг, хотя она была куда темнее меня. «Теперь, пока я убираю у Мэйхьюзов, ты будешь сидеть дома, – сказала мама. – Если девочка захочет с тобой поиграть, пусть отыщет тебя и постучит в дверь».

Я проплакала всю ночь – не из-за того, что мама мне рассказала, а от грусти. Больше мне нельзя было бегать с подружкой в роще. На следующей неделе мы вернулись к Мэйхьюзам, и я осталась в доме. Сидела у окна и ждала. Надеялась, что девочка постучит в дверь и придет за мной. Но больше ее не видела…

Липкий страх, напоминавший морскую болезнь, накатывал на меня крохотными волнами.

– Как я уже замечала, – сказала Алтея охрипшим от долгого рассказа голосом, – память меня подводит, особенно если речь идет о детстве. Но я не забыла: девочка всегда была в одной и той же одежде. И еще: когда мы играли, то, если она пряталась, а я искала, мне никогда не удавалось ее найти. Помню, однажды я сдалась и пошла к дому, чувствуя себя маленькой и глупой. А потом заметила тюрбан с цветочным узором – на миг, но заметила! Я бросилась к нему в рощу… а когда остановилась, девочки нигде не было.

– Возможно, вы играли с другой девочкой? Вдруг ваша подруга с лейкемией никак не была связана с умершей?

– Конечно, – прохрипела Алтея. Я налил ей еще воды, но она не стала пить ее сразу. – Все возможно. Но я в это не верю.

– Если она была призраком, – спросил я, – то почему вы ее видели?

– Наверное, это загадка посерьезнее. – Костлявые руки сомкнулись вокруг пластикового стаканчика. Алтея громко отхлебнула и поставила его на прикроватный столик. – Хочется думать, что она поняла, как одиноко мне было тем летом. Как сильно я мечтала о друге.

Она слабо улыбнулась. Я с ужасом осознал, что ее лицо похоже на подгнивающую хеллоуинскую тыкву.

– Призраки – это просто одна из вещей нашего огромного мира. Почему бы им не существовать? Разве душа не дает телу жизнь? Куда-то же она отлетает после смерти. Каждый школьник знает старую научную истину: материя не исчезает, верно?

– Да, конечно… – Я выучил это в шестом классе. Вспомнил, как наш учитель биологии, старый неряха в дурацком парике, заклеивавший ботинки скотчем, кипятил воду в стакане над горелкой.

– И верно. Материя не исчезает. Так почему должна исчезать душа?

А затем Алтея сказала то, что я пронесу сквозь годы, – слова настолько простые и глубокие, что отозвались во мне как удар колокола. Она проговорила:

– Природа не знает смерти. Только превращение – метаморфозу. Жизнь угасает, душа отлетает от тела и, следовательно, куда-то идет. Если не верить в Отца небесного или в богов, или в ад и рай, где остаются души?

– Здесь, – сказал я. Она словно вытянула из меня это слово. Я даже не размышлял. – Они остаются с нами.

– Призраками, – сказала она.

– Призраками, – повторил я, улыбаясь против воли.

Улыбнувшись в ответ, Алтея закрыла глаза и опустила голову на подушку. Я понял, что ей больно, но она пытается этого не показывать. Наконец, когда мне показалось, что Алтея уснула, ее веки поднялись. Она отыскала меня взглядом, словно забыла, где я сидел.

– Мне пора, – сказал я, поднимаясь и хватая куртку. – Вы устали.

Ее слезящиеся глаза медленно закрылись.

– Вам больно? – прошептал я.

– Всегда…

– Хотите, позову медсестру?

– Зачем? Чтобы она сказала, что я умираю? Мне и без нее это известно.

Натянув куртку, я сказал:

– Спасибо, что поговорили со мной, Алтея. Хотелось бы мне, чтобы мы встретились в других обстоятельствах…

– Пообещайте, – сказала она с кровати, и ее голос был тише шелеста оберточной бумаги.

– Все что угодно, – ответил я и замолчал, ожидая ее слов. Но услышал только хриплое дыхание, ибо она провалилась в сон.

В нескольких милях от Фростбурга заходящее солнце озарило землю, роняя полосы золотого света на оледеневшие холмы. Черные птички сидели на проводах, похожие на точки с запятой. Воспоминания о встрече с Алтеей натолкнули меня на мысли о последних двух месяцах в доме 111 по Уотервью-корт. Я думал о тайне, которую начал распутывать; в центре лежало постепенное осознание того, что Дэвид убил племянника, а также необъяснимые события, случавшиеся с первой ночи в доме, когда я услышал в коридоре шлепанье босых ног.

История Алтеи о девочке-призраке напугала меня. Казалось, змея непостижимого обвилась вокруг моего желудка – сжала его горячими кольцами. Мог ли я ошибаться насчет ночных шумов, отпечатка на подвальной стене, странных луж на бетонном полу, так похожих на детские следы? Поп-культура научила нас, что призраки – беспокойные твари, желающие отомстить тем, кто их обидел. Но возможно, все это чепуха? Против воли я снова и снова крутил в голове слова Алтеи. Хочется думать, что она поняла, как одиноко мне было тем летом. Как сильно я мечтала о друге. Если это было правдой, не упускал ли я чего-то в истории Илайджи и Дэвида?

Мои мысли, естественно, вернулись к Джоди. Я была тобой. Мой интерес к Дентманам напугал ее так, что она ночевала у моего брата. Я ненавидел себя за это.

Неужели нельзя было забыть всю историю? Позвонить грузчикам, чтобы забрали из подвала вещи Илайджи, и сжечь чертовы тетради? Просто все бросить и вернуться к нашей с Джоди жизни?

Но я не думал, что у меня получится. Более того: понимал, что мне суждено во всем разобраться.

Добравшись до окраины Уэстлейка, я притормозил в маленькой пробке на светофоре. Наклонившись, открыл бардачок, порылся внутри, нашел ручку и листок – старый чек из магазина канцтоваров. На чистой его стороне я написал: говорят, природа не знает умирания – понял, что это будет идеальным началом моей «Плывущей лестницы», если я ее вообще закончу.

Светофор мигнул, и сзади мне посигналили.

Дрожа от возбуждения, я чувствовал себя пулей, вылетевшей из ружья. Казалось, мне вот-вот откроется какая-то великая и потаенная истина. Я точно знал об этом, хотя понятия не имел откуда, и жал на газ всю оставшуюся дорогу.

Дом напоминал темную оболочку. На улице потеплело, снег начал таять, и теперь по краям участка серела лужайка. Я покатил по подъездной дорожке между сосен. Какая-то часть меня надеялась, что Джоди будет дома, но я понимал: это не так. Она была упертой и не шла на уступки.

Выбравшись из машины, я поглядел на дом. Крыльцо просело под весом мокрого снега, окна казались запыленными.

Не хочу терять семью из-за этого дерьма, подумал я. Решил, что завтра позвоню мусорщикам – пусть заберут из подвала вещи Илайджи. Потом отправлюсь к Адаму и увижусь с Джоди.

Я прошел на задний двор, а оттуда – мимо голых деревьев – направился к озеру. Соседские сосны шептались вокруг, как заговорщики. Я остановился, когда впереди открылось озеро. Теперь лед на нем почти растаял, кроме куска в самом центре; очертаниями он походил на Техас. Я впервые видел воды озера. Они сверкали в лунном свете.

Найди якорь, велела психотерапевт.

– Заткнись, черт возьми, – сказал я ей, отвернулся и пошел к дому.

Внутри было холодно, как в могиле. Тьма липла к окнам. Я включил только несколько ламп. Достал из подвала фотографии Эрла с места преступления. Прикрепил их магнитами к холодильнику. Начал рассматривать снимки, прислонившись спиной к стене, держа на коленях тарелку с холодной курятиной. Что-то на этих фотографиях от меня ускользало, нечто важное оставалось в тени…

Найди якорь.

Я мог сделать только одно. Странно, но именно об этом сказал мне брат, когда я колол дрова на заднем дворе. У убийц есть мотивы, у невинных людей – алиби. Нельзя посадить кого-нибудь только потому, что «все как-то не так». Я схватил трубку и набрал номер Эрла. Раздалось несколько гудков, прежде чем сонный голос прорычал «алло».

– Простите, что разбудил, – сказал я. – Это Трэвис.

– К черту, – буркнул он. – Я не спал. Как там Алтея?

– Милая старушка… Она умирает мучительной смертью. Ужасно ее жаль.

– Что она рассказала о Дентманах?

Я поделился с ним историей загадочной двухдневной болезни Илайджи. Рассказал о словах мальчика – о том, что он тогда «ушел». А еще про мертвых животных, которых он собирал, и что дядя не одобрял такого поведения.

– Насколько не одобрял? – добавил я. – Вопрос на миллион долларов.

– Вы рассказали ей о своей теории? О том, что Дэвид убил мальчика? – Голос Эрла зазвенел, как у юноши.

– Единственное, что я смог из нее вытянуть: Дентманы были странными. Она не знала ничего определенного.

– Значит, мы в тупике?

Я все еще изучал фотографии на холодильнике.

– Не совсем. Думаю, вы можете сделать для меня еще кое-что, но, если честно, я чувствую себя настоящим засранцем, требуя этого.

– Чушь.

– Не хочу, чтобы у вас были проблемы.

– Я большой мальчик. Расскажите мне, что у вас на уме, и я решу, рисковать или нет.

И я поведал ему о своем плане.

– Не пользуйтесь настоящим именем, – предупредил я. – Если ничего не придумаете, назовитесь моим. Я не хочу, чтобы вы попали в тюрьму из-за этого.

– Черт, – протянул он, а потом присвистнул. – А ты тот еще змей, да, сынок?

– Я на это особо не рассчитываю. Честно говоря, не уверен, что вы найдете что-нибудь… или что это что-то докажет, пока не увижу своими глазами.

– Займусь этим с утра, – пообещал Эрл. Где-то в его доме заскулила одна из собак. Я вспомнил чудовищного волкодава, охранявшего буфет в трейлере с прицепом.

– Просто будьте осторожнее, – сказал я и повесил трубку.

Около восьми вечера я соорудил сэндвич с желе и арахисовым маслом, сварил кофе и отправился в подвал с пачкой снимков с места преступления.

Я что-то упускаю.

Нечто важное.

В подвале царила угольная, липкая тьма, кромешная, как толь. Лампочка на потолке перегорела, и я не смог найти новую. Вместо этого отыскал фонарь и посветил в потайную детскую Илайджи. На столе кто-то соорудил лесенку из разноцветных деревянных кубиков. Держа в руке кружку, а под мышкой – снимки, я просто пялился на конструкцию, подсвеченную фонариком. Каждый глоток, казалось, прожигал меня насквозь. Главное в кофе, подумал я, то, что он смывает все грехи.

Я сел за стол Илайджи и включил настольную лампу в уголке. Несколько минут изучал фотографии, положив их себе на колени. Пил кофе. Изо всех сил старался не замечать кубики. Под конец начал разбирать лесенку, пока конструкция не лишилась формы. Просто кубики. Чушь.

Я пододвинул к себе тетрадь, открыл чистую страницу и начал писать. Продолжал, пока изо рта на лист и на рубашку не потекла кровь. Я поднес руку к губам, и пальцы покраснели. Стало ясно: я жевал карандаш и даже не почувствовал, как в нижнюю губу впилась заноза. Неужели я проглотил ее? Перед глазами возникли сотни щепочек, плавящихся в кислоте желудка.

Затем я посмотрел на снимок озера и на страницу, по которой, как волны, бежал мой паучий почерк. Снова на фото. Подумал: порой мы приходим, порой уходим. И еще: что-то здесь не складывается.

Я сконцентрировался на фотографии Вероники Дентман, застывшей среди деревьев. Пустота. Ослепление. Ужас. Смерть. Она покойница, подумал я.

Перешел к другому снимку – полицейские шли к дому через рощу. Некоторые обернулись на фотографа, их лица размылись из-за движения, точно у пассажиров в окнах пролетающего мимо поезда.

Я взглянул на остатки лесенки. Все кубики оказались красными. Я мог поклясться, что в прошлый раз они были разноцветными! Присмотревшись, заметил под ними газетные обрывки – статьи, что я принес из библиотеки. Илайджа Дентман смотрел на меня со снимка, будто в чем-то обвиняя. Этой ночью в его пустых глазах читалась злоба.

Когда я поднялся, в спине щелкнуло. Собрав тетради и фотографии, я кое-как поднялся по ступенькам. Сначала ванна, пронеслось в голове, а потом постель. Не дойдя до второго этажа, я остановился у телефона. Смотрел на него так, словно он должен мне денег. Позади часы на микроволновке показывали 88:88. Наконец я поднял трубку и набрал номер Адама.

Телефон звонил, звонил и звонил, но никто не ответил.

Неужели у них нет определителя номера? А может, они не хотят со мной говорить?

Я остановился у бара и, как вор, вытащил бутылку водки.

Коридор наверху показался мне шахтой, в конце которой мерцали полоски голубого света из окон. Здесь все еще пахло духами Джоди. Я рассеянно подумал, не возвращалась ли она за вещами, пока меня не было.

Пройдя в ванную, щелкнул выключателем и закрыл ногой дверь. После первого глотка поставил пластиковую бутылку на раковину и вгляделся в свое отражение. Неряшливая, спутанная борода, круги под глазами, нечесаные лохмы падают на ресницы. Я отвел взгляд от мерзкой картины… но заметил на краю раковины заколки Джоди, и глаза защипало.

Повернувшись к ванной, я стал смотреть, как течет вода. Зеркало затуманилось, отвратительный монстр исчез. Я снова отхлебнул из бутылки и скинул вонючую одежду, оставив ее валяться на полу грязной кучей.

Верно, соседи и друзья. Время надраться.

Все еще с бутылкой в руке, я забрался в ванну и поморщился. Вода обжигала. Одной ногой я убавил горячую и снова сел. Кран подпрыгивал, урчал и плевался. Горячая вода расслабляла, из мышц постепенно уходило напряжение.

Снимки с места преступления лежали на полу, глянец запотел от пара. И снова я почему-то подумал о своем старом учителе биологии, кипятившем воду над горелкой. Как его звали? Джефферсон? Джонсон? Даже если б от этого зависела моя жизнь, я не смог бы вспомнить фамилию этого сукина сына…

В коридоре скрипнули половицы. Мне показалось, что у порога мелькнула тень. Рассмеявшись, я глотнул еще немного тошнотворной водки и прислонился затылком к кафелю. А потом…

А потом очутился снаружи – в ночной тьме. Ветер хлестал меня, по коже бежали мурашки, кровь стыла в жилах. Порывы были ужасно сильными, и я понял, что едва удерживаю равновесие на каком-то возвышении. Посмотрев вниз, я увидел голые ноги на верхней ступеньке плывущей лестницы. Она была огромной, как небоскреб. Перст, указующий в черное, испещренное звездами небо… Лестница оказалась не деревянной, не пирамидальной, а золотой и вертикальной, закручивавшейся штопором. В миллионе миль внизу, в серебряной бездне, я увидел мерцание огоньков Уэстлейка.

Прямо подо мной кто-то барахтался во тьме. Я прыгнул, понесся сквозь ночь – не в воздухе, но в воде. В ушах ревело, я погружался в стылую, темную глубину. Затаив дыхание, я плыл во мраке к призрачному сиянию. Мне преградили дорогу деревья. Подводные сосны. Весь лес утонул, и я плыл по нему – к водовороту света. Лапы торчали, как шлагбаумы; иголки были невероятно густыми и тяжелыми и походили на разбухшие от воды подушки.

Похожие на щупальца лозы вставали из коричневой жижи, хватая меня за лодыжки. Я обдирал лицо о грубую кору, и в воде поднимались алые облака.

Я плыл сквозь сосновую рощу, и свет теперь походил на сияние фонариков на утонувшем линкоре, вот только был жутковато-зеленым. Я прибавил ходу. Легкие горели так, словно вот-вот взорвутся, а пальцы нашарили что-то мягкое и податливое… труп. Рядом со мной плыл труп. Его глаза лезли из орбит, волосы, точно бесцветные водоросли, колыхались в потоке. Я видел изъязвленный свод гниющего лба…

Я закричал и, вздрогнув, очнулся. Сердце колотилось так, словно хотело выскочить из груди. Вода плескалась у самого края ванны. Бутылка водки плавала между колен.

Глотая воздух, я перегнулся через край ванны и собрал снимки с пола, стирая с них влагу. Посмотрел на фото с полицейскими, идущими к дому, затем на другое – с Вероникой под сенью деревьев.

Деревья.

Я чуть не рассмеялся.

А затем недостающий кусочек головоломки встал на место – с громким, почти оглушительным щелчком.

Адам – в халате и в тапочках – открыл дверь. Всклокоченные кудри свалялись на затылке, и я подумал, что разбудил его. Брат что-то пробормотал, и в его ворчании я уловил имя моей жены, но прежде, чем он закончил, я влетел в дом, оставляя на половицах влажные полумесяцы следов.

– Что ты делаешь? – спросил он уже более требовательно. У него за спиной хлопнула входная дверь.

Я направился прямиком на кухню. Мои волосы все еще были влажными после ванны, пряди смерзлись сосульками. (Я не сушил их, а только наскоро натянул старую одежду, желая как можно скорее оказаться на другой стороне улицы.)

– Где все? – спросил я, заметив, как тихо в доме.

– Джоди и Бет пошли в кино с детьми. Что ты здесь делаешь?

Выдвинув стул, я бросил снимки на кухонный стол и сел.

Адам смотрел на меня с порога.

– Садись, – сказал я. – Хочу тебе кое-что показать.

– Ты пьян. От тебя разит спиртным. Ты действительно думаешь, что это хорошая идея?

– Пожалуйста. Просто присядь.

С явной неохотой брат выдвинул стул напротив и опустился на него так, словно садился в горячую ванну. Не сводил с меня глаз.

Обеими руками я подтолкнул к нему фотографии.

– Скажи, что ты видишь?

Все еще глядя на меня, он взял снимки – такие маленькие в его огромных ладонях. Наконец он опустил глаза и всмотрелся в первую пару фотографий. Его лицо оставалось бесстрастным.

– Ты пришел, чтобы показать мне снимки твоего заднего двора?

– Просто смотри.

Он пролистал еще несколько фотографий – и на миг замер, когда понял, что именно видит: снимки с места поисков Илайджи Дентмана.

– Где ты их достал? – практически прорычал Адам.

– Не имеет значения! – Я потянулся через стол и выхватил фотографии из рук брата. Разложил между нами так, чтобы мы оба могли их видеть. – Я могу не говорить, где и когда они сделаны. Ты даже есть на одной…

Я побарабанил пальцем по фотографии.

– Вот копы идут от озера к дому – лица у всех размыты, но это ты. – Я ткнул во второго полицейского слева. – Ясно, что этот снимок сделали примерно в то же время, что и остальные. Это видно по свету.

Адам не взглянул на фотографию.

– А вот еще одна, – упорно продолжал я, переходя к Веронике с пустыми глазами. – Она смотрит на озеро. Наверное, заметила фотографа только в момент снимка. Ясно, что он стоит у воды – намного ниже. Это видно по углу, а если пройти по краю озера к моему дому…

– Трэвис…

– Просто взгляни на них! – Я развернул к нему обе фотографии, чтобы он увидел их с нужной стороны. Но он не опустил глаз.

С жутковатым спокойствием брат произнес:

– Поверить не могу. Боже правый, просто не могу поверить… – Он посмотрел на меня с таким разочарованием, что мне понадобились все силы, чтобы не вскочить из-за стола и не вылететь из его дома, как ненормальный. – Пару минут назад, когда я открыл дверь, мне казалось, что ты пришел в себя и явился за женой.

– Ты не понимаешь. Посмотри на фотографии! На деревья.

– Я не…

– Просто взгляни, черт побери!

Капельки пота выступили над верхней губой Адама. Наконец он посмотрел на снимки на кухонном столе.

Я спросил:

– Что ты видишь?

– Вижу… деревья.

– Да, – подтвердил я. – Верно. Деревья. Целый лес. Гребаную кучу. Середина лета, и весь двор в деревьях.

– К чему ты клонишь?

– К тому, что показания Дэвида Дентмана – полное дерьмо. Он говорил, что наблюдал из дома за тем, как мальчик купается. Заявлял, что, когда потерял Илайджу из вида, бросился к озеру, чтобы его найти. А затем понял, что тот исчез. – Я снова побарабанил пальцами по фотографиям. – Но это бред. За деревьями не видно гребаного дома. Готов поспорить, летом можно и не догадаться, что за ним озеро.

Адам нахмурился.

– О чем ты? Я видел его из твоего дома. Вы с Джоди восхищались озером в день переезда. Его видно из окна вашей спальни.

– Ага, – подтвердил я. – Зимой. И даже тогда надо смотреть сквозь сеть ветвей. Весной на деревьях распускаются листья – так что, скорее всего, из окна спальни не увидишь и капли воды… как и из любого другого окна.

Вздохнув, Адам откинулся на спинку стула. Я не знал, думает ли он о моих словах или хочет сказать, чтобы я выметался из его дома. Лицо его было бесстрастным.

– Ты был там в тот день! – Я подтолкнул к нему снимок с копами. – И не видел дома за деревьями, да?

– Ты спрашиваешь, помню ли я про деревья?

– Боже, почему ты такой упертый? Речь не о гребаных деревьях, а о показаниях Дентмана.

– И это делает его лжецом? – поинтересовался брат.

– Да.

– Несомненно?

– Н-ну… конечно, – выдавил я, пытаясь найти дыры в своей истории, прежде чем Адам укажет на них. – Он солгал, пытаясь скрыть то, что действительно случилось.

Адам сложил руки на груди и спросил:

– А что случилось?

Я сгорбился на стуле.

– Точно не знаю. Я… еще не прокручивал это в голове… просто…

– Просто – что? – В его голосе звучало фирменное снисхождение, а лицо оставалось бесстрастным, несмотря на все, что я ему показал. В этот момент мне стало ясно: я всегда буду чувствовать себя его младшим братом – подчиненным, слабым и виноватым.

– Ты не хочешь складывать эту головоломку! – Я стукнул по столу. Фотографии затрепетали.

– Не надо так… – сказал он, глядя на мою руку.

– На Дэвида Дентмана заведено уголовное досье, – продолжал я, не обращая на него внимания. – Дэвид Дентман солгал полиции. Тело Илайджи Дентмана так и не нашли в гребаном закрытом озере!

Ноздри Адама расширились – он громко выдохнул. Как зачарованный, я смотрел на поры на его носу, на темную поросль, словно нарисованную на его челюсти. Не мог отвести от него глаз.

– Значит, Дэвид Дентман убил племянника, – сказал брат.

– Да.

– И фотографии это доказывают? Вот эти деревья? – Он указал на снимки. – И показания человека вне себя от горя и потрясения, взятые, когда искали труп его племянника?

– Я знаю, как это звучит, – проговорил я. – Но факт остается фактом…

– Брат, нет здесь никаких фактов. – Адам изумил меня: потянулся через стол и накрыл мои руки своими. Нежно.

Потребовались все силы, чтобы не отшатнуться, как от удара.

– Выслушай меня, хорошо? Мы провели расследование. Часто бывает, что ныряльщики не находят тел даже в замкнутом водоеме. Ты хоть понимаешь, как огромно это озеро? Сколько стволов, бурелома и скал на дне? Сколько пещер и подземных проток, ведущих в сотни рек? Столько мест, где тело может застрять, исчезнуть. Навек. – Он пожал плечами – жест получился пораженческим. – Теперь о снимках. Дэвид Дентман сказал, что видел ребенка у озера, разве не так? И Нэнси Штейн тоже его видела. Неужели и она лжет?

Я вытащил ладони из-под его рук.

– Нэнси Штейн заметила Илайджу потому, что гуляла с собакой у воды. Из их дома лестницы тоже не видно. Штейны так и сказали.

– Боже, может, чертов ветер дул или листва не была такой уж густой…

– Это чушь. Брось.

– А где тогда тело, а? Если Дэвид Дентман убил мальчишку, скажи, где искать труп?

На кухне воцарилась тишина. Осталось только тиканье часов над головой брата. Оно оглушало, как грохот заводского станка.

– Я хочу, чтобы ты выслушал меня очень внимательно, братец. – Адам подался ко мне, нависая над столом. К моему ужасу, казалось, он вот-вот расплачется. – Это не книга. Это реальность. Какую бы головоломку ты ни разгадывал, говорю тебе: ничего не выйдет.

Обиженный и разгневанный, я сгорбился на стуле, сложив руки на груди, словно защищаясь, и рефлекторно стуча ногой по полу. Опять превратился в малолетнего хулигана, надувшегося в кабинете директора…

Адам жевал нижнюю губу. Всегда так делал в трудной ситуации.

– Я не хотел тебе этого говорить, – наконец сказал он. – Потому что не знал как. Но все равно мне придется… Ведь ты катишься по наклонной.

– Говоришь, словно я наркоман.

– Ты так себя и ведешь.

– Иди к черту, – сказал я, отталкивая стул и поднимаясь.

– Нет, – тихо сказал он. – Сядь. Ты хочешь померяться силами – отлично, но после того, как поговорим. Это важно.

– Меня тошнит от того, что ты мне указываешь.

Адам глубоко вздохнул и сказал:

– Тогда сядь ради Джоди.

Все еще кипя от ярости, я опустился на стул.

– Она расстроена. Я имею в виду, на самом деле расстроена. Тревожится, что у тебя новый депрессивный эпизод, как после смерти мамы…

– Джоди пролистала слишком много учебников по психологии, – прорычал я.

– …и после смерти Кайла.

– Джоди тогда меня не знала.

– А я знал. Видел, как это тебя разрушило.

Мое лицо пылало. Глаза жгло.

Адам вздохнул:

– Ты что-то придумываешь, потому что отчаянно хочешь быть героем.

Поджав пальцы ног в ботинках, я отвернулся от него… и уставился на нашу фотографию с его свадьбы, стоявшую на полке. Я не мог отвести от нее глаз. Это меня удивило.

– Ты одержим этой историей, потому что надеешься: если разгадаешь ее – искупишь вину перед Кайлом.

Я содрогнулся всем телом.

– Ты не можешь исправить того, что случилось с нашим братом, – спокойно проговорил Адам. – Сколько бы воображаемых убийств ни расследовал, сколько бы книг об этом ни написал, тебе все равно не изменить свершившегося.

Он помолчал.

– А теперь твой брак трещит по швам, потому что ты пытаешься исправить прошлые ошибки. Ты ходишь по кругу. Разве не видишь?

Я не мог ответить.

– Трэвис? – Его голос показался мне очень далеким, словно доносился с луны. Я отвернулся от снимка. В желудке кипела желчь.

Адам встал, складывая фотографии в аккуратную стопку. Посмотрел на часы на стене, снова прикусив губу.

– Иди домой. Подумай о том, что я сказал. Если решишь, что я прав, то, как протрезвеешь, позвони утром Джоди. Хорошо?

Я оглушенно кивнул. Поднялся и взял фотографии со стола. Пошел за Адамом ко входной двери, оставляя позади грязные следы. Сжимал фотографии, скатав их в трубочку. Ладони вспотели.

– Иди, – сказал брат, открывая дверь. – Поспи немного.

Я шагнул во тьму – тень вытянулась передо мной в прямоугольнике света, струящегося из дверного проема, – и потопал по оледеневшей подъездной дорожке. Хлопок двери за спиной эхом разнесся по тупику.

Меня трясло.

Было ошибкой переезжать сюда. Нам стоило остаться в Северном Лондоне. Мы с Адамом всегда лучше общались по телефону.

Я шел через улицу, кутаясь в куртку и опустив голову, пытаясь защититься от ледяного ветра. Справа от меня вспыхнули фары, и на миг я застыл посреди дороги, словно олень. Различил квадратную тень старого двуцветного пикапа, урчавшего на обочине. Подходя к водительской дверце, почувствовал в воздухе вонь выхлопных газов.

Водитель опустил стекло.

За рулем сидел Дэвид Дентман.

– Давай в машину, – бесцеремонно пробормотал Дентман.

Единственным источником света в кабине был красный кончик сигареты.

– Что вы здесь делаете? – Моей спины словно коснулись ледяные пальцы.

– Тебя жду. – Он наклонился над пассажирским сиденьем и открыл мне дверцу. В кабине зажегся свет, и по лицу Дентмана, словно вода, побежали тени.

– Нет. Можно и здесь поговорить.

– Боже, Глазго, не будь таким ссыклом! Я тебя не побью. Лезь в машину. – По его голосу было слышно, что эта затея ему порядком надоела.

Это было чертовски глупо – один из тех дурацких поступков, от которых зрители в кинотеатре начинают обзывать недалекого, но неплохого героя, – и все же у меня были свои причины. Я обошел капот пикапа, чувствуя, как меня омывает тепло фар, и забрался на пассажирское сиденье. Прекрасно помня о снимках в руках, я затаил дыхание. Свернутые в трубочку, они не выглядели бы подозрительнее, укрась я их рождественской гирляндой.

Салон пропах скипидаром, табаком, виски и потом. Теперь я чувствовал и запах водителя – сильный, мужественный, животный… почти звериный.

Дентман нажал на газ. Мотор взревел, и машина затряслась. Рев был такой, словно под капотом у него был двигатель от танка.

– Я думал, вы просто хотели поговорить, – сказал я.

Фары пикапа пронзили тьму. Мы выехали на улицу и покатили к перекрестку. Глядя, как стрелка спидометра карабкается за пятьдесят, пятьдесят пять, шестьдесят, я потянулся к ремню безопасности, но не нашел его. Да, умно.

Дентман сгорбился на водительском сиденье – огромный, занимал его целиком. Большие мясистые лапы сжимали руль, голова чуть склонилась. Его глаза под утесом неандертальского лба смотрели на черную узкую дорогу.

– Это жилой район, – напомнил я.

На его лице мелькнула ухмылка.

Ветер хлестал в открытое окно водителя, леденил воздух в салоне и выл, как в доисторической древности, пролетая сквозь свернутые в трубочку фотографии у меня в руке. Я изо всех сил пытался развоплотить их силой мысли. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…

Дентман бросил на них пустой взгляд и, видимо раздраженный звуком, закрыл окно.

– От тебя несет, как на винзаводе, – через секунду сказал он, принюхавшись, как бладхаунд.

Пикап подскакивал на дороге, под капотом ревел мотор. Я считал секунды до того, как оторвет дверцы.

– Чего вы хотите? – спросил я.

– Открой бардачок.

– Ну уж нет. Мне и так хорошо.

– Открой!

Я с неохотой подчинился. Дверца бардачка откинулась, как челюсть, и мне на колени упал оранжевый лучик. Внутри была только одна вещь, и я моргнул несколько раз, прежде чем поверил своим глазам.

– Я так понимаю, что вы не за автографом, – пробормотал я, глядя на «Океанский штиль» в мягкой обложке.

– Я подчеркнул там свои любимые абзацы, – сказал Дентман.

– Серьезно? – Мой голос сочился ядом.

Я открыл книгу и пролистал ее. Лунный свет помог разглядеть подчеркнутые строки. Я остановился на одной из страниц и прочел абзац. Затем закрыл книгу, сунул ее обратно в бардачок и уставился на профиль Дентмана в фосфорическом лунном сиянии, словно высеченный из камня.

– Мне льстит, что вы такой рьяный поклонник, но куда, черт возьми, мы едем?

– Скажи мне кое-что, – проговорил Дентман почти дружелюбно, пока мы летели по улицам. – Чья жизнь в этой книге?

– Что?

– Ты ведь это делаешь, не так ли? Воруешь чужие жизни. Принижаешь трагедии ради развлечения. Ради банковского счета…

– Я не понимаю, о чем вы.

– Ты и со мной хочешь так поступить? И с моей семьей?

– Вы сошли с ума, – сказал я.

– Посмотри под сиденьем.

– Нет. Хватит этого дерьма. К чему ты клонишь?

– Это ты мне скажи.

– Слушай, я не понимаю, на что ты намекаешь. Если все из-за коробки, которую я вам привез, я думал, мы уже…

– Посмотри под сиденьем! – повторил Дентман, и в его голосе послышалась ярость.

Нехотя я наклонился вперед и сунул руку под сиденье. Дыхание клокотало в горле. Я похлопал по грубой обивке, не зная, чего ждать и что искать… а потом нащупал что-то кончиками пальцев. Вытащил это и положил себе на колени, наконец-то прикрыв фотографии. Посмотрел вниз – и желудок скрутило. Я почувствовал, что меня вот-вот вырвет. Руки затряслись, а зубы, несмотря на все мои усилия, застучали. Дыхание застыло в горле. Я взмолился об обмороке.

У меня на коленях лежала пропавшая тетрадь.

Миллион – нет, триллион – вопросов крутился в голове, но мой рот, предательский и глупый, не мог выдавить ни слова.

Дентман пустил содрогающийся пикап по Мэйн-стрит – мимо убогих деревенских магазинчиков Уэстлейка, ныне закрытых и темных. Только розовые неоновые огоньки «Текилового пересмешника» еще горели, наполняя тьму тусклым натриевым мерцанием. Впереди к ветровому стеклу лип мрак – черный бархатный плащ, накинутый на долину.

– Г-где ты это взял? – пробормотал я, наконец обретя голос. Голова кружилась, холодный плащ страха окутал меня, когда я понял, что, переехав на Уотервью-корт, так и не сменил замки. Боже, подумал я, не в силах пошевелиться и вздохнуть. Я не мог отвести глаз от тетради – все смотрел на обложку в черных и белых пятнах, на пружинку, державшую листы, на обтрепанные края страниц.

Подпрыгивая на дороге, мы выехали из Уэстлейка. Теперь от города осталась только блеклая россыпь огоньков в зеркале заднего вида.

– Сукин ты сын, – пробормотал я, поднимая тетрадь. Казалось, она весила две сотни фунтов. – Ты вломился в мой дом!

– Ничего подобного. – Он разогнал машину до семидесяти миль в час. Я чувствовал, как шины скользят по черной наледи. – Вообще-то, ты сам оставил ее в моем доме. В коробке, которую принес.

Мир пытался вернуться в фокус.

– Ты спрашивал обо мне в городе, – сказал Дентман. – Не думай, что я не заметил.

– Я могу все объяснить.

– Можешь сказать, почему моя фамилия в твоей тетради?

– Возможно, это прозвучит странно, но да, я могу объяснить и это.

– Мне это не нравится. – Он вглядывался во тьму впереди. Там не было домов – ни света, ни признаков цивилизации. Только черные штрихи деревьев по черному небу. – Мне не нравится, что ты суешь нос в мою жизнь и мои дела.

Он замолчал – возможно, чтобы усилить эффект сказанного.

– А больше всего мне не нравится, что ты сделал с моей сестрой.

Я сглотнул ком в горле.

– Я ничего с ней не делал.

– Из-за тебя она сама не своя. – Дентман повернулся ко мне. Его глаза походили на темные дыры. Я почувствовал запах сигарет от его кожи. – Она любила своего мальчика. То, что случилось, разбило ей сердце. Каким больным ублюдком надо быть, чтобы поехать за ней в другой город и воскресить эту трагедию!

– Я не этого хотел.

– Знаю, чего ты хотел! – выплюнул он. – Понял по твоим книгам, как ты используешь чужое горе.

– Это просто истории. Они не настоящие! – Я схватился за приборную доску. – Пожалуйста, следи за дорогой.

Он покачал головой, как будто разочаровался во мне.

– Она мне все рассказала. Что ты говорил о мальчике. Сказал, что она может забрать вещи, если приедет к тебе.

– Нет. Ничего такого я не говорил. Не приглашал ее к нам.

– Ты хочешь сказать, что сестра мне врет?

– Следи, – выдавил я, – за дорогой!

Впереди была развилка. Дентман свернул направо, не мигнув фарами. Мне показалось, что мы едем на двух колесах.

– Какого черта с тобой не так? Ты псих или извращенец?

– Вы неправильно поняли.

– А что за дерьмо у тебя в тетради? Это я тоже неправильно понял?

– Дай мне объяснить…

– Ага, – пробормотал Дэвид. – Понимаю, как все вышло. Это не то, что я думаю. Ну конечно.

– Куда мы едем?

– Какая разница? – Дэвид указал на бардачок – книжка в мягкой обложке подрагивала в его раззявленной пасти, а пикап все набирал скорость. – Ты пишешь ужастики, а в реальной жизни – мерзкий мелкий хорек.

– Останови машину.

– А значит, в моей истории ты трус.

– Дэвид…

– Не можешь посмотреть правде в лицо, не бросишь ей вызов – ты жалок.

– Останови машину. Я хочу выйти.

– Выйти? Сейчас? А я думал, ты хочешь узнать о моей семье. Для своей книги.

– Я не пишу книгу. Это… просто… мое личное дело.

– Твое личное дело мешает моей жизни, – сказал Дентман, повышая голос. – И касается моей семьи.

– Просто скажи, куда мы едем.

– Хочу, чтобы ты кое-кого повидал.

– Не хочу я никого видеть! Выпусти меня из гребаной машины!

Впереди – за деревьями – замерцали огни. Во мне вспыхнула искра надежды. Я понятия не имел, где мы, но по крайней мере рядом были люди.

Если Адаму нужно было доказательство, что Дэвид Дентман – жаждущий крови маньяк, он получит его, когда найдет куски моего тела на обочине этой поросшей лесом дороги завтра утром…

– Скажу тебе, – продолжал Дентман, вдавив в пол педаль газа. – Ты не пожалел на меня красок в своей тетрадке. Назвал убийцей и еще по-всякому.

– Не тебя.

– Нет? А имя мое.

– Если ты слишком глуп, черт побери, чтобы меня услышать…

Шины завизжали, когда Дентман ударил по тормозам. Пикап завилял. Меня швырнуло на приборную доску. В голове расцвел фейерверк на День независимости. Дентман удерживал машину, пока она не выровнялась. Крутя руль, он пробормотал, что едва не пропустил поворот.

– Ты гребаный психопат, – сказал я, откидываясь на сиденье.

К моему удивлению, Дентман рассмеялся. Звук был такой, словно разом залаяла сотня собак.

– Знаешь, что я думаю? – Он побарабанил пальцами по виску. – Что ты слепец и невежа. И самодовольный сукин сын. Суешь нос в чужие дела и получаешь, что заслужил.

– Иди к черту.

– Ты понятия не имеешь, как сильно ее расстроил. Не знаешь, чего мне стоило вытащить ее из этого дерьма. Тупой ты ублюдок, она любила этого мальчишку!

– А ты? Ты его любил?

– Не хочу отвечать на твои гребаные вопросы, – огрызнулся он. – Не хочу оказаться в одной из твоих дерьмовых книжонок.

– Скажи, что ты с ним сделал?

Дентман снова притормозил, на сей раз осторожнее. Урча, пикап остановился посреди дороги; мотор стучал, наше дыхание туманило ветровое стекло. Огоньки в окнах домов, которые я заметил и в которых видел свое спасение, горели слишком далеко. Я был один на один с детоубийцей, а вокруг лишь деревья, тени, ночь и мрак.

– Вылезай, – выдохнул Дентман. Глаза у него были маленькие, широко расставленные и походили на два раскаленных уголька на каменном лике идола; зубы мелкие и ровные, а тонкие губы кривились от гнева.

– Это был несчастный случай или ты приложил руку? – спросил я, словно кто-то другой говорил моим голосом. Я просто не мог остановиться. – Может, это и правда случайность? Может, ты запаниковал?

– Да, – сказал он. – Все было так, как ты написал в своей тетрадке. А теперь вылезай из машины…

Не дожидаясь нового приглашения, я нажал на дверную ручку и вывалился на оледеневший асфальт, крепко прижимая к груди тетрадь и фотографии. Ночь была сырой и холодной, но сердце бешено билось в груди, и я, сам того не замечая, просто истекал потом.

Дентман выключил зажигание, а потом и фары. Вылез из кабины и обошел капот. Я был уверен, что он вот-вот вытащит из-за пояса пистолет и пристрелит меня прямо на обочине. Так и видел, как моя кровь пятнает снег алым, а фотографии с места преступления летят, как перекати-поле, по пустой узкоколейке – до следующего городка.

Подойдя ко мне, он схватил меня за локоть.

– Идем! – И дернул за плечо, пытаясь стащить с дороги.

– Куда?

– Ты же этого хотел, не так ли? Развязки твоей гребаной истории! Ведь этого ждут читатели?

Я не мог остановиться – ноги сами несли меня. Рядом со мной возвышался Дентман. Казалось, что меня тащит за собой гигантская каменная колокольня. Он тяжело дышал, и я кожей чувствовал, как стучит его сердце. Рука Дентмана стискивала мой локоть.

– Он был аутистом, – сказал я.

Дэвид фыркнул.

– Твой племянник. Он ведь был аутистом, так?

– Ты спятил.

– Ты поэтому его убил? Потому что он был другим и ты не понимал его? Может, даже немного боялся?

– Ты не знаешь, о чем говоришь.

– Может, тебе удалось обдурить копов, но не…

Дентман дернул меня за руку, едва не вывихнув мне плечо.

Я запнулся и чуть не уронил снимки и тетрадь на землю.

Все еще вцепившись мне в локоть, он развернул меня; теперь мы смотрели друг другу в глаза.

– Лучше… заткнись! – выдохнул он.

В голове крутились разные ответы, но ни один не был достаточно сильным, учитывая ситуацию.

Мы взобрались на снежную насыпь и скользнули под сень деревьев. Луна почти исчезла. Я остановился лишь раз, более чем уверенный, что смерть близка, но Дентман рванул меня вперед; оступаясь, я последовал за ним. Мы миновали маленькую рощу и вышли на огромную поляну, устланную зловещим туманом. Я удивился и испытал облегчение, увидев неподалеку новые огни. Прямо перед нами возвышалась кованая ограда футов в десять высотой. За ней, точно спинные плавники доисторических тварей, вставали из покатой черной лужайки полумесяцы надгробий.

Кладбище.

– Идем, – потребовал Дентман и, отпустив меня, зашагал вдоль ограды. Я некоторое время наблюдал за тем, как он уходит – повесив голову, будто сломанная марионетка, – а потом пошел следом. Мы добрались до маленькой гравийки, змеей скользившей в ворота кладбища. Не дожидаясь меня, Дентман ступил на погост и начал подниматься на небольшой холм, минуя гранитные трилистники крестов, похожие на дорожные указатели.

Я последовал за этим бегемотом, внезапно наплевав на собственную безопасность. Меня вело любопытство и ожидание разгадки. Я шел по кладбищенской траве. Воздух сделался ледяным, а мое дыхание было влажным и хриплым. Я чувствовал, как под кожей ладоней бьется пульс. Мы прошли мимо большого мавзолея и нескольких надгробных скульптур – звезд и каменных ангелов. Теперь я хотел догнать Дентмана и бросился по склону. Увидел, что он стоит под большим дубом в конце кладбища. Он глядел вниз, опираясь на кованую ограду, и вроде как совсем забыл обо мне.

Я приблизился с тяжелым сердцем. Сильный ветер качал голые ветви дуба. Перед нами стояли два надгробия с разными именами.

Первое:

И второе:

И памятные даты.

– Я не умник, Глазго. Не пишу книг, не хожу на работу в костюме и галстуке. Но я не дебил. Я знаю, кто ты. Такие, как ты, думают, что им все сойдет с рук и они получат что угодно. Любую вещь в этом гребаном мире. Ты считаешь, что вся чертова Вселенная развалится без тебя.

– Нет.

– Брось это дерьмо. Понимаешь, ты спрашивал обо мне. А я – о тебе. – Дентман подлетел ко мне, и я вскрикнул от страха. Он снова развернул меня, глядя на недавнее гранитное надгробие – слишком новое, чтобы зарасти сорняками и плющом. Любимый сын и племянник.

Кулак влетел мне в поясницу. Скривившись от боли, я уронил тетрадь и снимки с места преступления. Ветер подхватил их и раскидал по кладбищу.

– На колени перед могилой моего племянника! Я пытаюсь преподать тебе урок, внушить хоть немного почтения. Ты хоть раз хоронил пустой гроб?

– Убери… руки…

– Ты пишешь только о призраках, убийствах и мертвых детях, – проговорил он у меня за спиной. Его слова уносил ветер. С таким же успехом он мог бы кричать на меня с десятого этажа. – Давай! Задай могиле свои гребаные вопросы, ублюдок. Спрашивай!

Пытаясь вырваться, я снова велел ему отвалить.

Тщетно.

– Я не позволю тебе совать нос в дела моей семьи. У моей сестры нет сил, и я не дам тебе ее мучить. – Он склонился к моему плечу. Я чувствовал горячее дыхание у себя на шее.

– Видишь ли, – шептал он, почти касаясь губами моего уха. – Мой отец был гнилым сукиным сыном, причинившим нам столько зла, что и врагу не пожелаешь. Я забрал у него сестру и вырастил ее. До самой смерти она у меня под защитой. До самой моей смерти. Никто ее не тронет. Особенно ты. Она моя сестра, и я люблю ее, несмотря ни на что.

Я сумел извернуться и посмотреть на него. Глаза Дентмана горели, как волчьи, – голодные, отчаянные, дикие.

– Я уже рассказал о тебе копам. Мой брат полицейский. Он знает, чем я занимался. Убьешь меня – и на этот раз тебя точно поймают.

Дентман схватил меня за правое запястье. Его лицо почти прижалось к моему, изо рта несло. Он казался абсолютно бесстрастным – не улыбался, не скалился: просто смотрел, сжав губы в линию, стиснув челюсти.

В тщетной попытке освободиться я потерял равновесие и ударился виском о надгробный камень Илайджи. Перед глазами заплясали круги, мир накренился. Я подумал о фейерверках и пленке, скользящей меж шестеренками проектора. Слепо вцепился в рубашку Дентмана.

С ошеломительной легкостью он прижал мою руку к земле и наступил ботинком на запястье.

– Тупой ублюдок. Если бы я хотел убить тебя, уже бы это сделал.

Он впечатал кулак мне в лицо. Боль, от которой из глаз полились слезы, вспыхнула в носу и растеклась по всей голове, гремя, как колченогая продуктовая тележка. Я уже не пытался вырваться. Просто молился, чтобы смерть была быстрой и легкой. Зажмурился в ожидании следующего удара.

Но его не случилось. Вместо этого Дентман схватил меня за руки, дернул фута на два влево – подальше от могилы – и позволил перекатиться набок.

Я сделал глубокий вдох. Легкие и грудь обожгло. Все еще не получалось открыть глаза – сначала надо было отдышаться. Я чувствовал, что надо мной нависает крупная фигура Дентмана, и вообразил, как он достает пистолет, о котором я думал прежде, а потом делает контрольный выстрел мне в голову.

Наконец мне удалось открыть глаза и перекатиться на спину. Я кашлял. Отплевывался. Перед глазами еще плыло, но я кое-как повернул голову и посмотрел на своего недруга.

Дентман – спокойный, с ничего не выражавшим лицом – отступил от меня, как охотник, оценивающий добычу.

– Что, черт возьми, ты хочешь со мной сделать? – Такие жалкие вопросы задают в кромешном отчаянии.

Дентман ухмыльнулся.

– Срань господня. Ты отвратителен! Только послушай себя…

– Ты не можешь меня убить.

– Засранец… – Встав на колени, он снова схватил меня за запястья.

Краем глаза я заметил, как на металле блеснул лунный луч, а потом услышал лязг, словно звякнула мелочь. Посмотрел вверх и увидел, что он приковал меня к гребаной ограде.

– Ты не можешь меня здесь оставить. Я же замерзну насмерть!

Широкие плечи Дэвида поднимались с каждым вздохом. Пар струился из его ноздрей, как у быка. Он плюнул на меня и медленно зашагал прочь.

Я слушал хруст снега под его тяжелыми ботинками. Голова все еще кружилась, но я сумел сесть и смотрел ему вслед. Он скрылся за деревьями – во тьме. Исчез из виду, и я почти забыл, как он выглядит.

Думаю, я скоро вырублюсь, крутилось в голове. Думаю, я скоро вырублюсь, думаю, я скоро…

Тьма.

Легкая, смутная тень беззвучно скользнула ко мне – невесомая, забралась на грудь. Горячее дыхание коснулось моего лба. Я почувствовал ее язык, слизывавший слезы, оставившие на щеках горячие борозды.

– Кайл! – позвал я.

Молчание.

Когда я наконец пришел в себя, над кладбищенскими деревьями только занимался рассвет. Его лучи ударили мне в глаза стрелами солнца. Я скривился и отвернулся, не понимая, где нахожусь. Солнечный свет обагрил стволы деревьев, и заснеженные холмы горели сотней октябрей. Я видел вдали церковь. Ее шпиль походил на завиток раковины на фоне бледного неба.

Я попытался сесть, и в голове помутилось от тошноты. Хотел поднять правую руку, но не смог – все еще был прикован к ограде. Свободной рукой я дотронулся до головы. Снова скривился. Шишка на виске была размером с теннисный мяч.

События прошлой ночи обрушились на меня, как ураган. Я посмотрел на левую руку и увидел, что она в крови. Ладонь пересекала внушительная рана. Видимо, в том хаосе я сильно ее порезал. Кончики пальцев посинели.

Затем я понял, как страшно меня трясет. Не мог успокоиться, не мог согреться – и осознал, что лежу на снегу минимум пять или шесть часов.

Голова кружилась. Наверное, у меня было легкое сотрясение. Кровь на раненой руке высохла за ночь, спускаясь алыми лентами от запястья до локтя. Казалось, я только что выпотрошил свинью.

– Проклятье…

Собственные слова вонзились в нежное серое вещество мозга, как осколки стекла.

Далеко-далеко я услышал голоса. Заметил движение за деревьями. Ко мне шли трое мужчин. Когда они приблизились, я понял, что двое – полицейские в форме. Третий, похоже, был смотрителем кладбища.

Троица остановилась в нескольких футах от меня. В снегу рядом с парой блестящих черных ботинок валялась моя тетрадь.

– Эй! – сказал один из офицеров (тот, что был повыше). – Какого черта с тобой случилось?

– Я замерзаю, мать вашу! – стуча зубами, выдавил я.

Смотритель – низкорослый и жирный уродец с ужасными зубами, словно сошедший со страниц романа Диккенса, – указал на меня.

– Видите? Посмотрите на его руку. Я же говорил, что его приковали, а?

– М-меня з-зовут Т-т-трэв…

– Я знаю, кто ты!

Высокий коп оказался Дугласом Кордовой – напарником моего брата. Мы познакомились на рождественской вечеринке. В чистой форме, с квадратной челюстью и ярко-зелеными глазами, он мог бы сойти прямиком с постера, зазывающего на работу в полицию. Он сказал другому офицеру:

– Отстегни его.

Второй полицейский опустился на колено в снег, нашаривая на поясе ключ от наручников. Он выглядел не так внушительно, как Кордова. Лицо у него было вялое, как морда бладхаунда, подбородок – маленький и слабый. Профиль походил скорее на набросок. Надпись на бейджике гласила: Фрирз.

– Вызвать вам скорую? – спросил он мне в лицо. У него изо рта воняло луком.

– Нет.

– У вас кровь, знаете ли.

Я посмотрел на рану на ладони.

– Я про лицо, – вставая, проговорил Фрирз.

Я кое-как поднялся на ноги и прислонился к огромному дубу. Джинсы захрустели – примерзли к ногам. Если бы не куртка, эта ночь стала бы для меня последней.

– Кто это сделал? – спросил Кордова. Он положил руку на плечо смотрителя, и теперь они выглядели как гротескная пара футболистов, вздумавших обсудить стратегию на следующий тайм.

– Дэвид Д-д-дентман, – ответил я.

Кордова не изменился в лице.

– Ладно, – бросил он, оборачиваясь к напарнику. – Давай посадим его в машину, пока он в эскимо не превратился.

Фрирз взял меня за предплечье и повел мимо надгробий.

– Постойте… – Я остановился и подобрал тетрадь. Огляделся, пытаясь найти эрловы снимки, но они как сквозь землю провалились.

– Это мусор! – рявкнул смотритель кладбища. Указал на тетрадь у меня в руках и добавил: – За это взымается штраф.

– Никто здесь не мусорит, – заметил Кордова, все еще не снимая руки с плеча низенького мужчины.

– За это штрафуют! – повторил тот, но уже не так уверенно.

– Идем, – сказал Кордова, подойдя ко мне и двумя пальцами приобняв меня за пояс.

– Думаю, я и сам справлюсь, спасибо, – пробормотал я.

– А еще это незаконное проникновение, – добавил смотритель, когда мы вышли за ворота кладбища и спускались по гравийке к дороге. На обочине урчала полицейская машина. – Вторжение!

– Не обращай на него внимания, – прошептал мне на ухо Кордова.

– Береги голову, – пробормотал Фрирз, открывая заднюю дверь крузера и помогая мне забраться внутрь. Он обратился к Кордове поверх крыши: – Включи отопление в салоне для этого парня, а?

Хлопнули дверцы. Здоровяк Кордова сгорбился за рулем, а Фрирз откинулся на спинку пассажирского сиденья. Кордова включил обогреватель; хотя я почти превратился в сосульку, ноги в ботинках тут же вспотели.

– Ты там в порядке, Трэвис? – спросил Кордова. – Чувствуешь тепло?

Не зная, смогут ли непослушные губы выговорить слова, я просто несколько раз кивнул его отражению в зеркале заднего вида.

Голова гудела, как стальной барабан. Я глядел, как за окном проносится уэстлейкский пейзаж. Ряд магазинов, несколько беленых двухэтажных домиков, снующие по улицам машины. Мы проехали Уотервью-корт.

– Вы пропустили мою улицу, – сказал я в дырочки на плексигласовой перегородке.

– Мы тебя не домой везем, – сказал Кордова.

– А куда?

Фрирз наклонился к Кордове, искоса поглядывая на меня.

– Может, сперва завезем его в больницу? Он трясется, как тамбурин.

– Мы и сами о нем позаботимся, – ответил Кордова.

– Я спросил, куда вы меня везете!

Глаза Кордовы сверкнули в зеркале заднего вида.

– В участок. С тобой хочет поговорить Штроман.

– Я арестован?

– А есть за что? – спросил Фрирз, поворачиваясь ко мне и ухмыляясь, как идиот.

Мне он совершенно точно не нравился.

Кабинет Пола Штромана представлял собой квадратную камеру из шлакоблока цвета разбавленного пива. На стенах не было ни фотографий, ни наград; деревянный скособоченный стол Штромана тоже пустовал: на нем был лишь телефон и огромная кружка кофе. Единственное мозаичное окно в стене над столом (вряд ли больше университетского словаря) было затянуто сеткой. Если бы не надпись на двери матового стекла – Пол Дж. Штроман, начальник полиции, – я бы решил, что это комната для допроса.

Штроман оказался еще более привлекательным, чем на газетных фото. Высокий и представительный, с прекрасными волосами и четкими чертами лица, он обладал аурой знаменитости. На нем была белая рубашка с закатанными почти до локтей рукавами, угольные брюки со стрелками и никакого галстука. Когда Кордова втолкнул меня в дверь, он сидел, откинувшись на спинку шаткого деревянного стула, и прижимал к уху телефонную трубку.

По прибытии в участок Кордова предложил мне умыться в мужском туалете в конце коридора. Выдал грязноватое полотенце и кусочек мыла с налипшими на него песчинками, который тоже не мешало бы почистить. Смывая кровь с ладони и руки и вытирая алую ленту, струившуюся из левой ноздри по губам и подбородку, я слушал, как Кордова и Фрирз шепчутся за дверью. Они говорили отрывисто, и я различил лишь несколько слов, в том числе имя Адама. Наклонившись к испачканному, пятнистому зеркалу, я промокнул синяк на виске.

Нельзя сказать, что я выглядел прилично, входя в кабинет Штромана, но хотя бы грязным бродягой себя не чувствовал.

– Хорошо, – проговорил Штроман в трубку и указал мне на стул, стоявший перед его столом. – Спасибо, Рич… Да, никаких проблем. Конечно… Передавай Морин от меня привет… Ладно. Ты тоже.

Я опустился на стул, и Штроман повесил трубку. Все еще прижимая тетрадь к груди, я вдруг вспомнил о разговоре с детективом Реном двадцать лет назад. Тогда я сидел и трясся на скамейке у реки, с полотенцем на острых плечах, рыдал и изо всех сил пытался рассказать, что случилось. Летние сверчки щелкали в высокой траве, как попкорн; тучи мошкары вились вокруг и лезли в уши. Детектив Рен склонился ко мне, положил руку мне на плечо и говорил очень медленно, почти как гипнотизер. Я понимал, что ему трудно не повышать голоса, несмотря на богатый опыт. Было ясно: он сдерживается изо всех сил.

– Трэвис, – сказал Штроман. – Меня зовут Пол. Я начальник полиции этого городка. Работаю с вашим братом.

– Я знаю, кто вы.

Он, похоже, не удивился.

– Хорошая у вас шишка.

– Видели бы вы другого парня.

– Верно… – Я понял, что он разглядывает не только сливу, наливавшуюся у меня на лбу, но и заляпанную грязью одежду и спутанные волосы. Подняв трубку, Штроман нажал на три кнопки.

– Мэй, принеси нам кофе, хорошо? Спасибо. – Он повесил трубку. – Думаю, вам не повредит.

– Почему вы хотели со мной поговорить? Как узнали, кто я?

– Просто вчера утром я уговаривал Дэвида Дентмана не выдвигать против вас обвинений в преследовании, – спокойно сказал Штроман.

Мой смех прозвучал как крик какой-то странной птицы.

– Вы шутите. Против меня? – Мне было больно, но я все равно постучал по шишке на лбу двумя пальцами. – Он так сильно мне врезал, что, думаю, впечатал мне в голову свое ДНК.

Все еще откинувшись на стуле, Штроман, казалось, адски скучал.

– Он ворвался сюда, пыша огнем и серой, и сказал, что вы вломились в его дом в Западном Камберленде и мучили его сестру, показывая ей вещи умершего сына. Заявил, что вы написали для нее какую-то ужасную историю, в которой они выглядят как пара психов.

Он не спросил меня, правда это или нет, но я все равно почувствовал, что нужно оправдаться.

– Это просто цепь недоразумений. Я не мучил эту женщину. Мы с женой переехали в бывший дом Дентманов, но они оставили там вещи. Я просто вернул их.

Штроман вздохнул и прижал палец к темной ямочке на подбородке.

– Честно говоря, мне все равно.

– Тогда почему я здесь?

– Потому что мне нравится ваш брат, – сказал Штроман. – Он хороший человек. Я пытаюсь помочь его семье.

– Не понимаю.

– Вы переполошили городок. Обвинения в убийстве и разговоры о том, что полиция что-то скрывает…

– Я ничего не говорил о полиции!

– Неважно. – Он поднял указательный палец, чтобы подчеркнуть, насколько скучным кажется ему наш разговор. – В Уэстлейке все друг друга знают. Моя работа состоит в том, чтобы люди не волновались. Вы задавали кучу вопросов о том, что вас не касается, и потревожили горожан. Я решил, что вы можете спросить обо всем у меня лично.

– Тогда я хочу знать, почему дело о смерти предположительно утонувшего Илайджи Дентмана закрыли.

Штроман ухмыльнулся. Он походил на обаятельного жулика.

– Говорите, как Коломбо…

– Смейтесь, если угодно. Как получилось, что Дэвид Дентман так легко соскочил с крючка?

– Почему бы и нет?

– На него заведено уголовное досье с рядом эпизодов. В его показаниях говорится, что тем вечером он наблюдал за Илайджей из дома, но полицейские кое-что упустили, и я сперва – тоже.

Я рассказал о деревьях на фотографиях с места преступления, но не раскрыл, от кого получил их. А может, в городке вроде Уэстлейка был только один полицейский фотограф, и Штроман мог и не спрашивать.

– И где теперь эти снимки?

Я мысленно застонал.

– Наверное, уже разлетелись по Пенсильвании.

Штроман нахмурился.

– Я взял их с собой на кладбище. Они разлетелись, когда Дентман ударил меня по лицу, а потом приковал к ограде. – Теперь была моя очередь хмуриться. – Почему вы не спросили, как я там оказался?

– Я уже знаю.

– Но… как?

– Утром Дентман позвонил в участок и все рассказал.

– Сукин сын. Он сознался?

– Звонок был анонимный, – сказал Штроман. – Из таксофона в Западном Камберленде. Но я сразу понял, что это он.

– Вот дерьмо.

– Я хочу кое-чем с вами поделиться… – Штроман поднялся из-за стола, подошел к двери и открыл ее.

Круглая маленькая женщина с седыми волосами стояла в коридоре, держа в руках два пластиковых стаканчика с кофе. Я даже не слышал, как она постучала. Штроман взял стаканчики, поблагодарил ее и закрыл дверь ногой. Протянув мне кофе, он сел передо мной на краешек стола. Я услышал, как дерево возмущенно скрипнуло.

– Этим? – спросил я, наслаждаясь теплом стаканчика. – Кофе?

И снова Штроман ухмыльнулся. Мне вспомнился молодой Кирк Дуглас.

– В ситуациях вроде дентмановской членов семьи подозревают в первую очередь. Сначала мы всегда общаемся с родителями. В этом случае я лично поговорил с матерью мальчика и с его дядей. Она… – Штроман махнул рукой, намекая на ее психическое расстройство. – Она, скажем так, за себя отвечать не может. Конечно, – добавил он, хитро поглядывая на меня поверх стаканчика, – вы ее видели и знаете это.

Штроман отхлебнул кофе.

– Я долго беседовал с Дэвидом Дентманом. Его показания не менялись.

– Это не значит, что он невиновен.

– У нас не было трупа и улик, указывавших на убийство. Я говорю, что мы не могли даже арестовать его.

В моей груди вспыхнуло пламя надежды. Я подался вперед.

– Так вы верите, что он убил мальчика?

Штроман поставил стаканчик с кофе на стол и сложил руки на коленях.

– Я семь лет прослужил в Лос-Анджелесе патрульным и еще пару лет детективом в отделе убийств. Обожаю этот городок – здесь спокойно, а у меня жена и дети, которым здесь куда лучше, чем в Эл-Эй… но я вижу и минусы. Служу здесь уже четыре года, и за все это время случилось только две смерти. И только одна – честное убийство. В «Пересмешнике» была ссора, парни начали махать кулаками, один вытащил нож… Об этом весь город говорил. Большинство моих подчиненных никогда не видели крови, а убийства и вовсе не расследовали.

Еще одна голливудская улыбка. У него были превосходные зубы.

– Но я работал над несколькими воистину отвратительными делами. Могу рассказать вам такое, что вы до конца своих дней не заснете, не прислушавшись к каждому скрипу в доме. Я на подобных случаях собаку съел. И если мы с семьей переехали сюда в поисках лучшей жизни, это не значит, что я забыл о своем опыте и инстинктах. Такое на контрольно-пропускных пунктах в аэропорту не оставляют. Понимаете?

– Как получилось, что тела мальчика не нашли?

– Думаю, весной, когда лед растает, оно всплывет. Я говорю, что не сидел здесь, ковыряя в заднице. Я знаю, как вести расследование. И мне не нужно, чтобы вы совали нос в мои дела. Comprende?[22]

Поднявшись со стола, Штроман вернулся на стул. Колесики под ним скрипнули.

– Скажите, что мне сделать, чтобы вы успокоились?

– Кроме возобновления расследования, да?

– Это хороший город. Людям лучше забыть о случайно утонувшем мальчике, а не оказаться в центре бесплодного расследования убийства.

– Это чушь.

– Я проявляю терпение, потому что ваш брат – хороший коп и хороший человек. Другой бы на моем месте принял заявление Дентмана. Подумайте об этом… – Он посмотрел на наручные часы. – Офицер Кордова отвезет вас домой.

Когда мы добрались до тупика и Кордова резко развернул крузер, Фрирз грубовато пошутил насчет дома Дентманов – наверное, не знал, что я теперь здесь живу.

Кордова вышел из машины и открыл мне заднюю дверцу.

Я выбрался наружу, разминая ноги. Голова все еще гудела.

– Это ведь ты говорил с Нэнси Штейн, когда мальчик Дентманов утонул в озере, так? – спросил я.

– А? – Он явно не ожидал такого вопроса.

Я покачал головой.

– Забудь… – Посмотрел на дом и заметил Адама на пороге. – Господи…

– Ну ладно, береги себя, – сказал Кордова, забираясь в машину. – И лучше сходи к врачу – проверь голову.

На один безумный миг мне показалось, что он говорит о психотерапевте.

Я шагал по гравийке к дому – к брату, воплощением рока возвышавшемуся в дверях, – и слушал, как полицейская машина катила к Мэйн-стрит. Несмотря на холод, я вспотел. Рубашка прилипла к груди. Горячие струйки текли из подмышек по ребрам. Я сжал тетрадь так, что на картонной обложке остались полумесяцы от ногтей. Мир поплыл перед глазами. Здесь есть чистота. Я чувствовал, что вот-вот выпаду из реальности.

Адам стоял в дверном проеме, как часовой. На нем были джинсы и белая толстовка со звездой. Он сложил на груди мускулистые руки и смотрел на меня, будто разгневанный родитель.

Потеряв всякую надежду, я остановился у крыльца и рассмеялся. Ничего смешного в ситуации не было, но я ничего не мог с собой поделать. Горький болезненный смех – все, что мне оставалось.

– Давай в дом, – сказал Адам, развернулся и шагнул за порог.

Бет и Джоди сидели на диване в гостиной. Когда я вошел, Бет встала. Она выглядела не просто расстроенной – нездоровой, как булимичка или больная раком. Джоди подняла на меня огромные темные глаза. И снова мне захотелось расхохотаться. На этот раз я проглотил смех, прежде чем все стало еще хуже.

– Трэвис, – сказала Бет. – Какого черта с тобой стряслось?

– Долгая история. Я в порядке. Мне просто надо поговорить с Адамом.

– Чертовски верно, – откликнулся брат у меня за спиной. Его голос сочился ядом. Он подтолкнул меня, и я нехотя шагнул к жене.

– Ты в норме, детка? – спросил я.

– Твоя голова, – только и сказала Джоди. На журнальном столике перед ней деревянные кубики были сложены пирамидкой – лесенкой.

– Ничего страшного. Просто шишка… – Я чувствовал, что Адам с женой переглядываются.

Бет погладила меня по плечу и взяла Джоди за руки.

– Пойдем сделаем кофе и сэндвичи, – сказала она, поднимая мою жену с дивана, и вывела ее из комнаты.

Я остался на месте, не в силах взглянуть Адаму в лицо.

В глубине дома включилась печь.

– Пока, – сказал Адам у меня за спиной, – я знаю только то, что ты не ночевал вчера дома и что Дуг нашел тебя этим утром на кладбище, избитого в мясо. Ничего не хочешь добавить?

– Как мило, что ты обо мне беспокоишься. Я в порядке, если хочешь знать.

– Да. Я вижу. Развернись, черт возьми.

Я посмотрел ему в лицо.

– А я-то думал, что достучался до тебя вчера, – сказал он.

– Нет. Ты меня не слушал. Я пытался все объяснить… – Сил огрызаться у меня не осталось: я слишком устал. Мой голос звучал монотонно, как объявления по школьному радио.

– Ты пришел ко мне со всякой чепухой – с дерьмовой сказочкой. Я сказал тебе, что делать, но ты не прислушался.

– Нет, – сказал я. – Я слушал. А когда ушел от тебя, меня поджидал Дэвид Дентман в своем грузовике.

– Это он разбил тебе лицо?

– Пожалуй.

– Неудивительно. Я просил тебя оставить его семью в покое.

– Но кто может предсказать действия психа и убийцы?

Ноздри Адама раздулись. Он расплел руки и упер их в бока. Его щеки горели, на шее вздулись вены. Я понял, что брат хочет меня ударить.

– Это, – сказал он, – твоя вина. Ничья больше. Ты не мог бросить это дело. Я тебя предупреждал.

– Ты просто не понимаешь. Почему только я один все вижу? Как будто попал в гребаную «Сумеречную зону»…

– Нечего здесь видеть.

– Да море всего!

– Нет. Ты просто это придумал. Все в твоей голове. Ты поверил в гребаную историю, которую сам сочинил. Мальчик утонул. Это несчастный случай. Осознай это, черт возьми!

Я содрогнулся от белой ярости. Увидел над собой круглое, как полная луна, лицо детектива Рена, его руку у себя на плече. Он просил рассказать еще раз, что случилось с моим братом.

– Ты ошибаешься, и ты слеп, – прорычал я.

– К черту. Ты сошел с ума. Путаешь вымысел и факты.

– Факт, – ровно сказал я, – что Дэвид Дентман убил мальчика, но никто не хочет об этом слышать.

– Тогда докажи это! – Адам хлопнул ладонями по бедрам. – Докажи, если ты так чертовски уверен! Дай мне настоящее гребаное доказательство.

– Его характер сам по себе доказательство. И эта проклятая тетрадь. – Я подкинул ее в воздух. – И все в этом доме. И куча историй… и… – Я поглядел на журнальный столик и деревянные кубики, словно появившиеся из моего детства, пусть они и принадлежали Илайдже, – все еще составленные в подобие разноцветных ступенек. – Видишь? Лестница – это доказательство!

Мир вокруг словно замер. В моем мозгу как будто открылась дверь – из проема хлынул ослепительный белый свет. Я едва заметил, как Бет и Джоди появились в коридоре.

– Идеальное место, – пробормотал я, поворачиваясь к ним.

– Трэвис… – сказал Адам.

– Так просто. Это идеальное место, потому что оно бросалось мне в глаза с первого дня.

– Он сошел с ума, – проговорил Адам.

– О… – простонала Джоди. – О господи…

– Хочешь найти тело? – закричал я на брата. – Хочешь доказательства?

Я пронесся мимо Адама, словно товарняк, и распахнул входную дверь. Услышал, как Джоди выкрикнула мое имя, но не остановился. Меня здесь не было. Я плыл где-то наверху, наблюдая за собой, будто во сне. Я летел все быстрее – как камень с горы. Превратился в боинг с горящими двигателями, несущийся к земле на скорости миллион миль в час. Словно в бреду, я обогнул дом. На заднем дворе перешел на бег. Впереди, как шлагбаумы, стояли деревья – барьер, отделявший меня от воды.

– Трэвис! – закричал Адам у меня за спиной.

Утопая в снегу, я спускался по холму к деревьям и озеру. Немного свернул и подошел к топору, торчавшему из пня. Схватил рукоятку обеими руками и изо всех сил дернул на себя. Лезвие вырвалось из колоды так резко, что я едва не упал.

Краем глаза я увидел бегущего ко мне Адама. За ним спешила Бет. Только Джоди – моя ненаглядная девочка – осталась у дома, наблюдая за происходящим.

Я бросился в рощу с топором в руках – раздвигал по пути ветки, иногда отсекая их. Где-то совсем рядом взмыла в воздух стайка дроздов, напуганных моим появлением. Я уже не бежал и слышал, как подлесок хрустит под ногами Адама. Брат приближался. Он все еще выкрикивал мое имя.

Как одержимый, я вырвался из рощи, ломая хрупкие, замерзшие ветки; при каждом вздохе сердце было готово выскочить из груди. Передо мной было озеро. И – еще ближе – плывущая лестница. В отличие от моего первого визита на берег, льда уже не было. Это остановило меня только на миг. Я просто шагнул прямо в воду. Дно было илистым и заросло тростником. Ноги утонули в грязи. Вода была ледяной. Я почувствовал, как холод поднимается по телу и петардой взрывается в основании черепа. Но меня, одержимого, это остановить не могло.

– Трэвис! – заорал Адам. Хруст сухих веток становился все громче и ближе.

Я зашел в воду по колено, по бедра. Меня всего трясло, как грузовик Дэвида Дентмана, разогнавшийся за шестьдесят миль. Топор, как по волшебству, стал весить фунтов пятьдесят, и мне пришлось взять его обеими руками. Вода поднялась до груди, и я закинул его на плечо. Зубы стучали, как пулеметная очередь. Яички сжались и прилипли к промежности. Теперь я уже не шел, а скользил по дну озера. Насколько оно глубокое? Я понятия не имел, и мне было плевать. В эту минуту я мог бы идти по океанскому дну.

На берегу Адам наконец-то выбрался из рощи и, оступаясь, подошел к озеру. Он снова и снова выкрикивал мое имя. К нему присоединилась Бет.

Я не повернулся посмотреть, полезли ли они за мной в воду, но не думал, что это случится. В любом случае мне было все равно. Плывущая лестница, как доисторическое чудовище, вставала из мирных вод озера всего в нескольких ярдах впереди.

Позади раздался всплеск. Обернувшись, я увидел, что Адам идет ко мне, рассекая волны.

Внизу – под водой – виднелись ступеньки. Я начал подниматься, все еще держа топор на плече. Изъеденные водой и ветром доски почернели и казались хрупкими, как пораженные раком кости. По ним я выбрался из ледяной жижи. Ветер был безжалостным. В воде я его не чувствовал, но теперь открытые участки кожи сразу же онемели. Но я все равно поднимался по ступенькам – лез на самый верх.

Под водой что-то ударилось об остов лестницы. Незримое. Утонувшее. Пойманное в ловушку, подумал я. Застрявшее. Не чувствуя тела, я достиг верхней ступеньки – остановился в шаге от нее. Последняя доска рассохлась – гвозди с одной стороны выпали. В прошлом ее приподнимали.

Я вскинул топор над головой. Где-то – черт знает где – Адам выкрикнул мое имя. Словно во сне, я понял, что мочевой пузырь не выдержал: теплые струйки побежали из промежности по ногам.

Я с силой опустил топор. Доска раскололась. Тупое лезвие пробило выбеленное солнцем дерево, рассекло его посредине. Остались два кусочка доски, прибитые к корпусу, и зазубренная дыра по центру. Я встал на колени и свободной рукой отогнул деревяшки от лестницы. Пальцы не слушались, я их не чувствовал. По ладони снова потекла кровь – казалось, она везде.

– Трэвис!

Оторвав оба куска доски от остова лестницы, я отбросил их в сторону – в воду. Плюх, плюх! Вгляделся в бездну, которую открыл. Снизу – из прямоугольника черной воды – на меня смотрело мое отражение.

Найди якорь.

Сжав рукоятку топора обеими руками, я наклонился над отверстием и вогнал лезвие в воду. Я бы разломал всю эту чертову лестницу, растащил бы ее по кусочкам голыми руками, замерзшими пальцами, окровавленными ладонями – сделал бы все, чтобы спасти его, все, чтобы спасти моего…

Лезвие топора вошло куда-то – и что-то отсекло.

Что бы там ни было, я чувствовал, как оно ударяется о рукоятку, поднимаясь на поверхность. Вглядываясь в мерзкую жижу, я ждал, пока оно всплывет. Миг за мигом.

А потом оно показалось – поднялось наверх сквозь остов лестницы, закачалось на поверхности черной воды в прямоугольном колодце.

Колыхалось.

Пальцы выпустили топор, и он ушел на дно. Я не мог оторвать взгляда от вещи в воде. Окоченевший, измученный, заблудившийся в джунглях паранойи, я смотрел на нее, и никто не мог бы теперь опровергнуть, что это…

Грудная клетка.

От меня исходят нити, блестящие, словно сапфир. Я тихо наблюдаю, как рука о двенадцати пальцах стирает их следы в воздухе. Теперь я вне реальности. Сижу на кухне в доме моего детства. Гляжу, как мама готовит цыпленка с зеленым горошком и чесноком и еле слышно напевает. Она не знает, что я здесь, – ведь я призрак, тень, блик. Нарочно ушел на ту сторону, обменял свою жизнь на другую, занял место за столом ушедших и навеки проклятых.

Шлепки ног по полу. Шепот оплетает, как паутина. Назови самое ужасное, что ты когда-либо делал.

Я тащусь по пустынному шоссе. Жар волнами поднимается от раскаленного асфальта. С каждым шагом гудрон тянется, как ириска, и липнет к подошвам моих туфель. Я прищуриваюсь, глядя на горизонт. Пучки сорняков встают из центра дороги. Приблизившись, я вижу, что это не трава, а пряди волос. Внизу люди, утонувшие в горячем гудроне шоссе. На поверхности лишь макушки, будто спины горбатых китов. Можно схватить за волосы, раскаленные и ломкие от солнца, и потянуть. Я чувствую внизу движение, и липкий асфальт поддается. Трупы в вареве кипящего гудрона и метановой вони освобождаются из подземной тюрьмы.

Но в руках у меня только зазубренные скальпы, обломанные прямо над глазами. Когда они вырываются на поверхность, я падаю, пребольно ударившись об асфальт.

В голове звучит: существует великое и таинственное… люди пытаются удержаться на плаву, пока магия воды сводит их с ума.

Я иду по пустынному шоссе, собирая скальпы, как странные сокровища.

Лихорадка отступила в конце недели.

Джоди была на кухне – мыла плиту. Удивилась, увидев меня на пороге.

– А я хотела сварить тебе суп.

Я подошел и обнял ее, поцеловал в щеку. Вскоре моя шея намокла от ее беззвучных слез.

Во вторник приехали двое мужчин в синих рабочих комбинезонах. На боку их машины ярко-оранжевыми буквами высотой в фут было выведено: «Грузовики и перевозки Аллегейни».

– Что это? – спросил жирный грузчик. – Какой-то секретный проход?

Я смотрел, как они забрали все вещи Илайджи Дентмана: его книжный шкаф, стол, сундук с игрушками, маленькую кровать. Помог им вынести на улицу коробки и погрузить их в грузовик. Мне стало легче, когда комната в подвале опустела.

– Здесь живет ваш сын? – спросил помощник жирдяя. Я не ответил, и он, должно быть, подумал о самом плохом. Оба мужчины весь оставшийся час почтительно молчали.

Когда они ушли, я некоторое время смотрел на опустевшую комнату – словно глядел в собственный гроб. Подошла Джоди и встала рядом со мной. Я гадал, чувствует ли она то же самое. А может, она смотрела не в свой гроб, а в мой, как и я. Погладив меня по спине, жена протянула мне кружку горячего чая, а потом потрогала мой лоб, чтобы убедиться, что жар не вернулся. Температуры не было.

Она хотела замуровать комнату, но я придумал кое-что получше. Разрушил стены – сплошные куски гипсокартона. Особенно трудился над одной – с шалфеево-зеленым отпечатком ладони. Работа была адская, и к концу меня с ног до головы покрывала белая пудра. Джоди рассмеялась и сказала, что я похож на мима.

Мы не говорили о том, что случилось, когда копы высадили меня у дома; с того дня прошло уже две недели. Я знал: образ мужа, карабкающегося по плывущей лестнице и разбивающего топором ступеньки, надолго, если не навсегда, останется у нее в памяти, и все же она решила отбросить это в сторону и любить меня, как прежде. То, что случилось, пугало – и все же, думаю, было необходимо. Откровение того дня вернуло меня в реальность – резко и грубо, как и требовалось. Мне надо было узнать, прав я или нет.

Я ошибся.

Расчистив подвал, я взял тетради с набросками истории об Илайдже Дентмане и убрал их в один из ящиков. Я пытался, малыш, думал я. Ужасно старался. Искал то, чего вообще не было. В этот момент я не знал, с кем говорю – с Илайджей Дентманом или со своим мертвым братом.

Да, это действительно была грудная клетка. Я смотрел на нее, потрясенный собственным предчувствием, ведь был прав, прав, прав, и у меня получилось: книга написана, мальчик спасен. Я его спас. Сражался за него и отомстил.

Адам выбрался из озера. Поднялся по лестнице, дважды едва не потеряв равновесие. Подойдя ко мне, он крепко меня обнял и прижал к себе. Я чувствовал его тяжелое горячее дыхание на замерзающей шее.

– Смотри, – сказал я, даже не потрудившись показать пальцем.

Адам взглянул вниз и не произнес ни слова. Он молчал очень и очень долго. Наконец выговорил:

– Похоже… похоже… это?..

– Да, – сказал я.

Тише – мне на ухо – он произнес:

– Как ты узнал?

– Понятия не имею, – ответил я. – Просто внезапно понял. Прямо сейчас.

– Но как?

Я обернулся к нему. Наши лица почти соприкоснулись.

– Это призрак. Думаю, он мне подсказал.

Адам казался потрясенным и напуганным… но вместе с тем ему вроде бы стало легче.

– Я не сумасшедший, – проговорил я.

Адам снова посмотрел в колодец полой лестницы.

– Гляди!

Вне себя от смятения, я увидел, как на поверхность всплывает новый предмет – еще одна кость, и не просто кость, а вторая грудная клетка.

– Адам… – Слова застревали в горле, я мог только хрипеть.

Мы стояли и смотрели, как на поверхность поднимаются бессчетные кости – барахтаются в воде, как яблоки в ярмарочной бочке, теснясь в полом остове лестницы. Там были черепа. Крохотные.

…Вспоминая об этом, я закрыл ящик и поднялся наверх. Меня ждал вкусный ланч.

Животные. Кости животных. На одном из скелетов побольше даже остались клочки ошейника, почерневшие от ила. Маленький латунный бейджик тускло мерцал на свету. И все же я сумел различить надпись: Чемберлен.

– Постой, – сказал Адам. – Что это?

– Братская могила зверушек Илайджи Дентмана, – ответил я. А потом рухнул на ступеньки, не в силах держаться на ногах.

Одной рукой Адам схватил меня за плечо – не дал упасть в холодную, черную воду.

Той ночью Джоди вернулась домой. Я пообещал ей все бросить и забыть об этом. Что-то внутри у нее сломалось, и она заплакала в моих объятиях. Сначала я испугался, но потом, прижимая ее к себе, чувствуя, как она содрогается от рыданий, понял: все наладится. Джоди нужно было выплакаться, и я не стал ей мешать. В этот момент я неожиданно понял, что уже давно не обнимал жену.

(Две ночи спустя на город обрушилась ужасная гроза и разрушила хлипкую плывущую лестницу. К утру от нее остались только белые, словно кости, доски, запутавшиеся в оледеневших тростниках.)

Я несколько дней ничего не писал – якобы из-за кошмарной простуды, которую подхватил, барахтаясь в ледяной воде озера, а на самом деле – потому что хотел провести время с Джоди. Мы занимались любовью несколько ночей подряд. Ходили в кино, как влюбленные школьники. Я помогал редактировать черновик ее диссертации. В день Святого Валентина купил ей цветы и шоколад, а она приготовила мое любимое блюдо – запеченные макароны, и мы смотрели старые фильмы Вуди Аллена до самого утра. Недели после моего нервного срыва и разрушения плывущей лестницы были просто идеальными.

А потом в один из дождливых дней позвонил Эрл. Он заявил:

– Сынок, ты чертов гений!

И все закрутилось вновь…

Когда я прибыл в бар Туи, морось сменилась сильным дождем, оставлявшим кратеры в серых сугробах на обочинах Мэйн-стрит.

Вчера Эрл встретился со мной у двери своего дома и с почти детским восторгом протянул мне желтоватый, как сыр, конверт, заклеенный упаковочной лентой. Внутри трейлера лаяли собаки.

– Поверить не могу, что это сработало, – сказал я, взвешивая конверт в руке. – Мы рисковали. Я не думал, что у нас хоть что-то получится.

– Я сказал им, что состою в профсоюзе и что нам нужны документы для предстоящего аудита. Как ты и говорил. – Старик ухмыльнулся, как человек, только что разгадавший тайну. Был бы он помоложе, уверен, что он бы прыгал от радости. – Они купились.

– Попались, как рыба на крючок, – сказал я. – Слушай, я знаю: ты журналист. Могу ли я, не оскорбляя тебя…

Он меня оборвал:

– Я не напечатаю ни слова, пока ты не скажешь.

– Спасибо… – Я пристально посмотрел на конверт, который он мне дал.

– Ты знаешь, что это, – ровно сказал Эрл.

– Конечно, – ответил я. Мы оба понимали, что это значит. – Конечно…

Я прошел по посыпанному опилками полу «Текилового пересмешника» и сел за пустой стол у задней стены. С моего стула был виден выход. В музыкальном автомате звучало грустное кантри, и несколько постоянных посетителей, сидевших у бара, повесили головы. Дождь стучал по жестяной крыше и струился по стеклам. Заведение выглядело пустым и блеклым, как разоренная вандалами могила. Я посмотрел на часы.

Туи Джонс, вытиравший стакан полотенцем, подошел к столу.

– Одна из немногих заблудших душ, осмелившихся бросить вызов дождю, – заметил он. – Что будешь?

Я попросил принести стакан воды и сразу же его осушил. Заказал джин с тоником, чтобы не вызывать подозрений. Его я решил не пить – поставил рядом с конвертом, который получил от Эрла. В музыкальном автомате грустное кантри сменилось старой, но бодрой мелодией Чарли Рича[23]. На противоположной стене картины в рамках из блейковских «Песен невинности и опыта» казались иррациональной аномалией, невесть как просочившейся в весьма приземленный сон. Я задержал взгляд на репродукциях «Мальчика потерянного» и «Мальчика найденного».

Пришел Адам. Его промокшие под дождем волосы липли к голове; он подышал на руки, чтобы согреть их. Брат заказал в баре пиво, подошел и сел за стол напротив меня. Он был в штатском – штанах хаки, старомодном свитере с американским орлом, холщовом пальто с вельветовыми рукавами и воротником – и выглядел невероятно уставшим.

Я улыбнулся ему, изо всех сил стараясь вести себя непринужденно.

Притворившись, что хочу повидаться с братом, я позвонил ему утром и попросил выпить со мной пива в «Пересмешнике» после работы. Не стал ничего говорить ни о конверте Эрла (теперь он лежал у меня на коленях), ни о его содержимом. Решил, что посижу здесь, непринужденно болтая с братом, и подожду, пока не почувствую: время пришло.

Мы с Джоди пережили мой маленький кризис – «случай», как я его называл, – и нервный срыв на плывущей лестнице; брат тоже поддержал меня. Искренне или просто потому, что так надо, мы снова были братьями. Я понимал, что мои планы на вечер и конверт у меня на коленях могут разрушить наше хрупкое согласие, но надеялся, что этого не случится. Будь у меня хоть малейшие сомнения по поводу его содержимого, я бросил бы его в камин и никогда больше не говорил с братом о Дентманах.

– Ты выглядишь лучше, – сказал Адам, глядя на меня поверх своей пинты. – Как самочувствие?

Простуда прошла у нас обоих (после дня на плавучей лестнице Адам тоже заболел). А еще я побрился и подстригся.

– Теперь мне получше, – ответил я. – Чувствую себя крепче.

На миг я задался вопросом, слышит ли он нотки тревоги в моем голосе.

Минут через пять – как раз вовремя – дверь бара с грохотом распахнулась. Широкоплечая фигура Дэвида Дентмана показалась в дверном проеме на фоне грозового, стального неба. Разбрызгивая дождевую воду, Дентман шагнул внутрь; толстое вельветовое пальто подчеркивало его массивность. Дверь хлопнула у него за спиной. Кроме нас с братом никто на него не взглянул.

Сперва Адам ничего не сказал. Даже не посмотрел на меня. Впрочем, этого я и не ждал – не отрываясь глядел на Дентмана.

Он заметил меня, и его взгляд устремился ко мне, как луч тюремного фонарика. На лице Дентмана читалось то же выражение, что и в день, когда он, вернувшись домой, обнаружил меня рядом со своей сестрой. Это была ярость, закипавшая, как варево на плите.

– Трэвис, – тихо сказал Адам. Он все еще оглядывался на Дентмана.

– Он собирается ударить меня, – быстро сказал я, пока Дэвид шел к нашему столику.

Великан остановился у последнего свободного стула. Если он и узнал моего брата (а я был уверен, что узнал), то виду не подал. Прожигая меня взглядом, Дентман комкал в кулаке сложенный листок.

Мне не нужно было смотреть на него, чтобы понять: это то письмо, которое я напечатал и вложил в простой деловой конверт. Вчера я съездил к дому Дентманов в Западном Камберленде и опустил его в прорезь для почты на двери. Постучал, быстро сел в машину и уехал. До этой минуты я сомневался, объявится ли Дентман, – сомневался, даже несмотря на то, что лежало в конверте…

– Какого черта? – прогрохотал голос Дентмана. Я чувствовал, что этот же вопрос хочет задать и мой брат, пока еще молчавший.

– Присядь, – сказал я Дентману.

– Трэвис… – Адам все же обрел дар речи, хоть и говорил еле слышно.

Дентман выдвинул из-за стола пустой стул и медленно на него опустился. Руки он положил на колени, и меня посетила смутная, тревожная мысль: вдруг у него с собой пистолет? Я был уверен, что у Адама тоже есть оружие (брат носил его даже не на службе), но сумеет ли он вовремя вытащить ствол, если Дентман решит вогнать пулю мне в голову?

– Что происходит, Трэвис? – продолжил Адам.

Дентман пристально на него посмотрел. Наверное, решил, что брат тоже замешан в этом и мы оба решили за него взяться. Это было не так.

– Вот, – сказал я им обоим, положив на стол желтый, как сыр, конверт. – Вот что я нашел.

Я повернулся к Адаму.

– Ты можешь делать с этим что хочешь, но сегодня я выхожу из игры… – Подумал о своем браке и добавил: – Мне придется.

– Зря я не выдвинул против тебя обвинений, – сказал Дентман. Его лицо пылало от гнева.

Подтолкнув конверт к Адаму, я заговорил, пытаясь, чтобы голос звучал ровно:

– В прошлом месяце ты сказал мне кое-что. Сказал, что у убийц есть мотивы, у невинных людей – алиби, и я не могу сажать человека в тюрьму только потому, что картинка не складывается.

– Трэвис… – В голосе Адама была такая тревога, что меня замутило. С уверенностью ясновидящего я понял, что разбиваю ему сердце.

– Открой, – велел я.

Он взял конверт, но не стал делать этого сразу.

Дентман заерзал на стуле, словно хотел встать и уйти из бара, но все же усидел на месте. Я почти видел волны гнева, исходившие от его головы, как жар от раскаленных углей.

– Давай! – потребовал я. – Открой.

Адам поддел ленту большим пальцем и оторвал край конверта. На стол соскользнула стопка листов, удерживаемых металлической скрепкой. Он подцепил первую страницу, приподнял ее, чтобы заглянуть внутрь.

– Что это?

– Это журнал посещений в строительной фирме, где ты работаешь, – проговорил я, обращаясь к Дентману. – Число на первом листе – день, когда предположительно утонул Илайджа.

Я наклонился и ткнул пальцем в нужный столбец.

– Часы работы Дентмана.

– Где ты это нашел? – спросил Адам.

– Неважно. Здесь все.

– Я не обязан сидеть и выслушивать это, – сказал Дентман, но с места не сдвинулся.

– Тебя не было дома, когда исчез Илайджа, – продолжал я. – Ты работал. Ушел в двадцать минут седьмого. До строительной площадки больше тридцати миль, а значит, дома ты мог быть минимум в шесть тридцать, и то если гнал. А скорее всего, без двадцати семь. Это объясняет, почему ты сразу не позвонил в полицию.

– Чушь, – пробормотал Дентман, скрипнув зубами.

– Чушь – это твои показания. – Я вытащил из кармана статьи из библиотечных газет и развернул их на столе. – Нэнси Штейн утверждала, что услышала крик примерно в пять тридцать.

– Возглас мальчика, упавшего с лестницы, – проговорил Адам, изучая бумаги.

– Но это был не его голос, – сказал я. – Думаю, кричала на самом деле Вероника Дентман – на берегу озера.

Дентман встал.

– Сукин ты сын…

– Ты сам говорил об этом ночью на кладбище. Сказал, что сестра под твоей защитой и что ты не позволишь, чтобы с ней случилось что-нибудь плохое. Вот почему ты солгал полицейским. Покрывал ее.

Грудь Дентмана поднималась и опускалась, поднималась и опускалась. Его горячее дыхание долетало до меня с другой стороны стола.

– Ничего ты не знаешь!

Я повернулся к брату.

– Все в документах.

Очень медленно Адам положил бумаги на стол. Его лицо побелело. Он молчал.

– Я нахрен валю отсюда, – сказал Дентман, поворачиваясь, чтобы уйти.

– Стой, – велел ему Адам.

Удивительно, но Дентман замер. Его руки дрожали, а профиль напоминал чудовище с кормы пиратского корабля.

– Это правда? – спросил брат.

– Отвяжись. Мне вообще не стоило сюда приходить.

– Сядь, пожалуйста.

– Я не должен отвечать на твои гребаные вопросы.

Адам поднялся на ноги.

– Вы должны проследовать со мной в участок, мистер Дентман.

– У меня нет на это времени.

– Я не прошу. Мы едем в участок.

– Я хочу видеть его за решеткой, – сказал Дентман, прожигая меня взглядом. Его глаза превратились в узкие прорези на красной ткани лица. – Хочу, чтобы этого сукина сына арестовали за преследование.

Собрав со стола бумаги, я поднялся и сказал:

– Отлично. Давайте все вместе поедем в участок.

– Засранец! – Дентман бросился на меня, с грохотом уронив стол набок.

Я отшатнулся – мимо, словно шар-баба, пролетел огромный кулак. Волна воздуха откинула волосы с моего лба. Я приготовился к следующему удару – Дентман уже замахнулся, но Адам отреагировал мгновенно: заломил ему руку за спину и навалился на здоровяка всем телом. Второй удар Дентмана цели не достиг – он рухнул на колени. Адам что-то неразборчиво прокричал и надавил на плечо Дентмана, словно боялся, что великан может просто исчезнуть.

– Лицом вниз. Не сопротивляйся.

Появились наручники. Их неровные зубы лязгнули в районе поясницы Дентмана. Туи выбежал из-за барной стойки.

– Какого черта тут творится?

Он замолчал, увидев наручники.

– Вставай, – проговорил Адам, глядя на профиль Дентмана.

Сначала мужчина не шевельнулся. Его желтые глаза пронзили меня с убийственной яростью, красные щеки дрожали. Я подумал, что он не сдвинется с места, пока армагеддон не превратит нас всех в дымящиеся кучки пепла. Затем Дентман оторвал одну ногу от пола и встал с помощью Адама.

Следующим зашевелился Туи. Бросился к упавшему столику и поднял его.

Адам повернулся и подтолкнул Дентмана к двери.

– Идем, Трэвис, – сказал он, не глядя на меня. – За мной.

Нагнувшись, я собрал ксерокопии документов строительной фирмы и сунул их обратно в конверт. Пока Туи расставлял стулья вокруг стола, я заметил кое-что еще. Письмо, которое я сунул в прорезь на двери Дентманов. Дэвид мял его в кулаке, когда появился. Я поднял листок.

На нем было напечатано:

Подписи не требовалось.

Сунув письмо в задний карман джинсов, я вышел под дождь за Адамом и Дентманом.

Как выяснилось, кабинет Штромана все же служил для допросов, но только когда главная из подобных комнат была занята. Этим вечером два офицера в форме ввели Дэвида Дентмана в маленький кабинет, где ему предстояло встретиться с самим начальником полиции.

Поездка из «Пересмешника» в участок заняла всего четыре или пять минут, но они тянулись, как полчаса. Адам толкнул Дентмана на заднее сиденье и рявкнул, чтобы я сел на пассажирское. Оказавшись за рулем, он завел машину и включил сирену и мигалку. Никто не произнес ни слова, пока мы не остановились на парковке у участка. Там Адам выдохнул:

– Вылезай.

Сидя в коридоре у кабинета Штромана, я слушал, как один из офицеров зачитывает Дентману его права. Всякий раз, когда Адам проходил мимо, я вяло пытался встать, чтобы не выглядеть так неуместно. Он же снова и снова говорил мне сесть. Я подчинялся.

Один из полицейских в форме вышел из кабинета Штромана и очень удивился, увидев меня, – было очевидно, что мне здесь не место. Он комично выпучил глаза. Еще один коп подошел и молча протянул мне стаканчик кофе.

Еще двое полицейских в форме появились в конце коридора – между ними, будто живой скелет, тащилась Вероника Дентман. Они вели ее в старенькой выцветшей розовой ночнушке и грязных носках, как медбратья – пациентку психического отделения. Спутанные волосы падали на худое лицо Вероники, а глаза казались дырами в черепе. Они приближались, и я слышал, как шелестят ее носки на противопожарном линолеуме. Меня обдало кислым запахом немытого тела.

Едва не пролив кофе, я вскочил со стула. Рядом с ними я вдруг почувствовал чье-то призрачное присутствие – почти материальное, почти видимое. Холодное, как подвал в доме 111 по Уотервью-корт. Я подумал о мертвых осенних листьях и скрипящих дверных петлях в особняках с привидениями.

Дверь в кабинет Штромана распахнулась. Я мельком увидел людей внутри – в том числе и Дэвида Дентмана, – прежде чем выходивший из кабинета начальник полиции быстро закрыл ее за собой. В руке у него был журнал посещений, скрепленный в уголках латунными булавками. Заметив меня, он повернулся мне навстречу, резиновые подошвы его туфель скользнули по линолеуму.

– Кажется, я велел вам не лезть в мои дела, – сказал он, держа бумаги перед собой, как некий дар.

Прежде чем я придумал, что возразить, Штроман повернулся на каблуках и потопал по коридору. Зашел в другую комнату и рявкнул кому-то, чтобы принесли кофе.

Адам вернулся вместе с другим полицейским; тот был в лыжной шапочке и спортивной куртке, надетой поверх формы.

– Это офицер Макмаллен, – сказал брат. – Он хочет задать тебе несколько вопросов.

– Думаю, твой шеф хочет вырвать мне глотку, – заметил я.

– Зовите меня Роб, – сказал Макмаллен, не обратив внимания на мой комментарий. У него было худое вытянутое лицо и глаза, похожие на осколки серого льда. Он казался достаточно юным, про таких говорят: молоко на губах не обсохло.

– Хотите еще кофе? Нет? Тогда давайте поговорим у автоматов, ладно?

В другом конце коридора был круглый стол с прикрученными к полу стульями. Он стоял перед стеной с торговыми автоматами, выглядевшими так, словно их не тревожили со времен вьетнамской войны.

Мы сели, и Макмаллен вытащил из нагрудного кармана рубашки маленький блокнот на спирали. Казалось, парень придавал слишком большое значение своим вопросам, а они в основном были связаны с тем, как журнал посещений из строительной фирмы попал мне в руки. Я отвечал насколько мог честно, но не назвал имени Эрла Парсонса. Макмаллена, впрочем, оно не интересовало. Похоже, его беспокоило только, что карандаш тупится слишком быстро.

– Вы пишете книги, да? – задал он последний вопрос.

– Как это связано с нашей беседой?

Макмаллен пожал плечами и со скукой процедил:

– Я просто слышал об этом. Никогда раньше не встречал писателя… – Просмотрев заметки, он добавил: – Если не считать дня, когда я поехал в Филадельфию, где Памела Андерсон подписывала книги. Она потрясающая! Вы с ней встречались? В писательских клубах или на каких-нибудь междусобойчиках…

Я ответил, что нет.

– А жаль. Она вовсе не задавака. Настоящее золото. То есть порой… знаете, когда встречаешь человека лично… – Он взмахнул рукой, чтобы передать разочарование в знаменитостях, которых видел раньше. – У нее огромные сиськи.

– Дентманов арестовали?

– С ними беседуют.

– Но их не арестовали?

– Вы когда-нибудь видели допрос?

– Нет, – сказал я.

С ухмылкой, похожей на радиаторную решетку тракторного прицепа, Макмаллен проговорил:

– Идите за мной.

Попетляв по лабиринту коридоров со стенами цвета опилок, мы наконец остановились перед закрытой металлической дверью с глазком из дымчатого стекла – как в подводной лодке. Напевая, похоже, главную тему из «Маппет-шоу», офицер Макмаллен набрал код на замке и открыл дверь. Не приглашая внутрь, он просто остановился перед ней, разглядывая свои кутикулы. Я вошел в комнату. Макмаллен последовал за мной, закрыл дверь и продолжил мурлыкать песенку.

В помещении – маленьком и темном, как комната для проявки фотопленки, – нас было всего двое. Перед зеркалом, прозрачным с одной стороны, стояли складные стулья. По ту сторону стекла в комнате без окон – чуть больше кабинета Штромана – во главе растрескавшегося, покосившегося стола сидела Вероника. Я узнал офицера, сидевшего напротив и строчившего что-то в блокноте, – Фрирза.

– Давайте, – сказал Макмаллен, кивнув на складной стул. – Садитесь.

– Они нас слышат?

– Не, – ответил Макмаллен невнятно, точно жевал губу.

Фрирз задавал обычные вопросы: просил ее назвать полное имя, дату рождения, номер страхового полиса (который она не знала), адрес, номер телефона (его у Вероники не оказалось) и место работы (то же, что и с телефоном).

– Можно ли как-то послушать разговор с Дэвидом Дентманом? – через некоторое время спросил я Макмаллена.

– Он в кабинете начальника, – ответил мне парень, подразумевая, видимо, что никто не вправе туда заглядывать.

Фрирз встал и вышел из комнаты для допросов. Вернулся через минуту, принес воды – стаканчик с логотипом «Дикси». Поставил его перед Вероникой. Она наклонилась над водой. Сосульки волос закрыли лицо; несколько прядей плавали в стаканчике, как чайные пакетики.

Щелкнул кодовый замок, и металлическая дверь приоткрылась, темноту обзорной комнаты прорезала полоска света из коридора. Двое или трое мужчин, тяжело дыша, ввалились внутрь. В комнате завоняло застарелым потом и несвежим дыханием. Две большие тени плюхнулись на стулья у меня за спиной, точно крабы, а третья осталась рядом с Макмалленом. Пара копов позади еле слышно переговаривалась. Мне показалось, что один из них пустил ветры в металлическое сиденье складного стула.

– Мы собираемся спросить вас о дне, когда утонул ваш сын, – сказал Фрирз Веронике.

Она молчала.

– Нам нужны показания…

– Я спала, – сказала она, как робот. Ее голос звучал очень тихо, несмотря на громкоговорители с обеих сторон зеркала.

– Начните с последней вещи, которую помните. Что случилось перед тем, как вы легли? – предложил Фрирз.

– У меня болела голова, – сказала она. – Я спала.

– Чертовски жутко, – сказала одна из теней у меня за спиной. – Она как робот или…

– Одержимая, – предложил ее напарник. – Как в том фильме про дьявола, подчинившего девочку.

– В «Экзорцисте»?

– Нет. В новом.

– Думаю, ей мозги промыли.

Подавшись вперед, я попытался сконцентрироваться и не слышать их. За стеклом Фрирз напрасно пытался достучаться до Вероники, задавая вопросы по-другому.

Третий офицер, стоявший с Макмалленом, подошел к зеркалу. Замер прямо перед ним – так близко, что дыхание туманило стекло.

– Давай, Фрирз, – пробормотал он вполголоса. – Хватит уже.

Один из бабуинов позади начал мурлыкать мелодию из «Сумеречной зоны».

Казалось, слова копа проникли сквозь стекло, как сквозь мембрану. Фрирз отложил ручку. Вздохнул и откинулся на спинку стула. В колонках раздалась серия щелчков. Неясно, что их издавало: стул или его спина. Фрирз обратился к Веронике в последний раз, невнятно, ибо потирал нижнюю губу большим пальцем. Потом встал, схватил ручку и блокнот и вышел из помещения.

Вероника осталась одна. В тусклом освещении комнаты для допросов она казалась восковой куклой.

– Штроман тоже попробует, – сказал один из мужчин у меня за спиной. Презрение в его голосе было громким, как пушечный выстрел.

– Не поможет, – сказал другой. – Посмотри на нее. Скорее добьешься признания от телефонного столба.

– Спорить готов, она даже не понимает, что случилось… – Макмаллен, все еще стоявший у двери, зашептался с товарищами.

Через несколько минут они заскучали. Кто-то заговорил о кофе с булочкой в комнате отдыха, и эта идея их подстегнула. Я смотрел, как огромные тени поднимаются и вываливаются в коридор. Передо мной, одинокая и неподвижная, в комнате для допросов сидела Вероника.

– Что с ней будет? – спросил я Макмаллена, идущего к двери последним.

– Не знаю, – сказал он. – Прошу, идите за мной.

В коридоре словно царил сочельник. Наверное, в участке давно не было такой суеты. А может, такое вообще было впервые… В суматохе я столкнулся с проходившим мимо Адамом.

– Я позвонил Бет, велел ей звякнуть Джоди, – сказал он, оглянувшись на меня. – Сказал, что ты в участке – помогаешь мне. И что ты ей позвонишь.

Он поднес руку к уху, изображая телефонную трубку, и исчез в одной из комнат.

– Где здесь телефон? Мне надо позвонить, – сказал я Макмаллену, прежде чем он отправился за своими коллегами в комнату отдыха.

– Боже… – Он остановился, уперев руки в бока, и по-собачьи слизнул пот с верхней губы. Ему, наверное, было лет восемнадцать. – Все кабинеты заняты.

Затем его глаза вспыхнули:

– Давайте я отведу вас к Мэй!

Она оказалась коренастой низенькой женщиной, которая принесла нам со Штроманом кофе в день, когда меня подобрали на кладбище. Сидела за компьютером в кабинете, представлявшем собой помесь диспетчерской и уголка секретарши. На перевернутой скамейке стояло несколько телефонов, на каждой трубке корректором был выведен номер.

Макмаллен махнул рукой в их сторону.

– Наберите 9, чтобы позвонить в город, – сказал он и исчез.

– Привет, – проговорил я, когда Джоди сняла трубку. – Уже поздно. Захотелось тебе позвонить. Ты говорила с Бет?

– Она сказала, ты в участке с Адамом. А еще, что они арестовали кого-то в связи с убийством.

– Не знаю. Они допрашивают несколько человек.

– С чем ты ему помогаешь?

– Думаю, я кто-то вроде свидетеля.

– Это из-за утонувшего мальчика?

Я закрыл глаза и сказал:

– Да.

Долгое время она молчала. Я представил выражение ее лица. Неужели она боялась, что я снова в это влипну?

– Ты в порядке? – наконец спросила Джоди.

– Да. А ты?

– Я в норме, если ты в норме.

– Я в норме.

– Когда вернешься?

– Не знаю. Меня сюда привез Адам. Моя машина осталась у «Пересмешника». Думаю, я буду дома, когда Адам освободится.

– Хочешь, мы с Бет приедем за тобой?

– Нет, – сказал я. – Не волнуйся. Надолго я не задержусь.

– Хорошо, – ответила она. – Я тебя люблю.

– А я – тебя, – сказал я и повесил трубку.

– Как мило, – сказала Мэй, улыбаясь мне. Ее зубы были испачканы помадой, серебристые волосы убраны в пучок. – С женой говорили?

– Да. Где я могу покурить?

– На крыльце.

Замерзший и промокший, я курил сигареты – одну за другой – на ступеньках уэстлейкского полицейского участка, как преступник, ожидающий казни. При порывах ветра ветки деревьев поблизости шуршали, и звук походил на шелест волн. Небо казалось черной паутиной, в которой запутались звезды.

Было почти одиннадцать, когда Адам вышел на крыльцо и остановился рядом со мной. Его тень накрыла меня, сидевшего на бетонных ступенях. Я дрожал, хотя был в пальто, и уже докуривал пачку. Фонари на парковке бросали жутковатый оранжевый отсвет на плиты тротуара.

– Можно и мне сигарету?

– Я не курю ментоловые, – предупредил я, но отдал ему последнюю.

Он прикурил, вдохнул дым и закашлялся. Прислонившись к перилам, проговорил:

– Я много думал о том лете.

Объяснений не требовалось.

– Может, так ты пытаешься справиться с прошлым, а может, дело в том, что случилось здесь. Я не знаю.

Я смотрел, как он затянулся сигаретой. Его голову окружал холодный оранжевый нимб.

– Боже… – пробормотал Адам, раздавив недокуренную сигарету подошвой. – Поехали отсюда.

По дороге на Уотервью-корт я спросил, что будет потом.

– Мы оставим их на ночь в участке. Окружной прокурор захочет увидеть показания и только потом возьмется за дело.

– И как с ними?

– С показаниями? – в голосе брата было душераздирающее отчаянье. – Дэвид не говорит ни слова, а Вероника не в себе. Даже если она признается в чем-нибудь, без подтверждения от ее брата это не поможет. А еще нам надо затребовать журнал посещений из строительной фирмы – на это нужно время.

– Но я уже его предоставил.

– Знаю. Но нам надо действовать по закону.

– То, что я дал вам журнал, что-то испортит?

– Нет, хотя хороший адвокат такое бы не упустил. Но ты ведь не работал в полиции. Никто не заставлял тебя получать эти бумаги и отдавать их нам. В общем, все честно. Наше требование просто закроет дыры в деле.

– Думаешь, все действительно закончится судом?

– Понятия не имею. Я никогда не расследовал ничего настолько серьезного.

Как сквозь радиопомехи, у меня в голове раздался голос Пола Штромана: большинство моих подчиненных никогда не видели крови, а убийства и вовсе не расследовали, и следом – полное яда предупреждение: могу рассказать вам такое, что вы до конца своих дней не заснете, не прислушавшись к каждому скрипу в доме.

Адам петлял по темным улицам, а я смотрел, как пляшут тени деревьев на обочине.

– Предположим, Дентман покрывал сестру, – сказал я в пассажирское окно. – Допустим, она убила сына, а Дэвид не имел к этому отношения. Какие обвинения ему грозят?

– Препятствие правосудию, лжесвидетельство, заговор, пособничество и подстрекательство. Боже… даже не знаю.

– Господи, – выдохнул я.

– Не говори, что тебе его жаль. Только не после того, что ты сделал.

– Нет, – сказал я. – Просто пытаюсь все осознать.

Адам фыркнул.

– Ты шутишь? Ты единственный, кто что-то подозревал. Представь, каково сейчас гребаному Полу Штроману!

– Но я ошибся. Это была Вероника, а не Дэвид… – Я лихорадочно размышлял об этом. – Почему он не говорит ни слова?

– Он отказывается. Не хочет давать показаний. С тех пор, как мы привезли его в участок, он и рта не раскрыл.

Мы, подумал я. Мы привезли его. Гребаный сюрреализм.

– Может ли Штроман снять обвинения, если Дэвид даст показания?

Лицо Адама в свете приборной доски отливало призрачной зеленью.

– Это решит окружной прокурор, а не Штроман. Кроме того, с чего ты взял, что Дентман пойдет на сделку? В первый раз он лгал, чтобы защитить сестру. Сомневаюсь, что теперь он бросит ее в адский огонь ради смягчения обвинений.

– Я не это имею в виду, – сказал я. – Не совсем.

Он недоуменно посмотрел на меня.

– Что же?

– Просто… просто думаю. Может ли Штроман как-то вывести окружного прокурора из игры?

– Снять с Дентмана обвинения в обмен на признание, которое поставит под удар его сестру?

– Не признание, – поправил я. – Показания. Не думаю, что Дентману есть в чем признаваться.

– Ну, – с легким раздражением сказал Адам. – Похоже, ты все-таки сменил пластинку! – Он крутанул руль, и крузер поплыл по Мэйн-стрит. Свет горел только в нашем доме. – В любом случае мы говорим о преднамеренном убийстве – а значит, прокурор захочет отправить кого-то за решетку.

– Но это будет не Вероника, да? – спросил я.

– Ты ее видел, говорил с ней, – ответил Адам. – Эту женщину никакие присяжные в тюрьму не посадят, каким бы ужасным ни было ее преступление. А у нас даже трупа нет! – резко добавил он, словно это я виноват. – Учитывая ее прошлое, даже государственный адвокат будет настаивать на невменяемости и добьется своего. Единственная решетка, которую она увидит, будет на окнах психушки.

Я обдумал это.

– Как считаешь, мы когда-нибудь выясним, что же на самом деле случилось с Илайджей? – спросил я, когда мы покатили по Уотервью-корт.

Адам обдумал мой вопрос, прежде чем ответить.

– Не знаю. Но теперь мы на шаг ближе к разгадке.

Фары резали темноту. Фонари погасли – мы словно ехали по дну глубочайшего океана.

– Тогда на озере ты напугал меня до усрачки, – внезапно сказал Адам. – Когда я увидел, как ты берешь топор…

– Я и сам испугался, – признал я, удивившись своей честности. – Просто мне нужна была правда.

– Но откуда ты знал?

Алтея Колтер заговорила у меня в голове: природа не знает смерти. Только превращение – метаморфозу. Жизнь угасает, душа отлетает от тела и, следовательно, куда-то идет. Если не верить в Отца небесного или в богов, или в ад и рай, где остаются души?

– От призраков, – сказал я, когда мы остановились в тупике. – Ты в них веришь?

Жена сидела в кровати с романом Луи д’Амура в мягкой обложке. Над изголовьем горела лампа для чтения.

Сбросив туфли, я забрался в кровать. Поцеловал Джоди в шею, в подбородок, в губы.

– Что там случилось? – спросила она.

– Не знаю, что можно рассказывать…

– Просто говори!

– Они арестовали Дэвида и Веронику Дентманов, – ответил я.

– Копы узнали, что случилось с мальчиком?

– Нет, – проговорил я, уткнувшись лицом ей в грудь.

– С чем ты им помогал?

– Давал показания. – Я не мог говорить об этом, не сейчас. Внезапно меня накрыла волна усталости. – Мы обсуждали детали. То, что я узнал во время расследования.

– Умный мой писатель! – Она поцеловала меня в макушку. – Фу… И вонючий!

– Пойду в душ.

В ванной комнате я скинул одежду и стоял под горячими струями, пока вода не остыла. В спальне уже не горела лампа для чтения. Джоди посапывала, еле слышно тикали часы в коридоре.

На пороге комнаты стояла фигурка мальчика. Было слишком темно, чтобы разглядеть его как следует, но я понял: это Илайджа.

– Что такое? – прошептал я. – Что еще тебе нужно?

Тень беззвучно выплыла в коридор.

Я пошел за ней – на лестнице было пусто, если не считать лужиц лунного света, струившегося из дальних окон. Стоя наверху, я поглядел в колодец теней, в который превратилась прихожая. Часы тикали громче и громче.

Илайджа двигался в глубине прихожей – черная фигурка среди теней.

Я спустился по лестнице; половицы под ногами были ледяными. Я надел только пижамные штаны и еще не обсох после душа – по телу побежали мурашки.

– Илайджа! – громко прошептал я сквозь зубы – так взрослый мог бы ругать ребенка в церкви. – Ты где?

Мальчик растворился среди мебели – потерялся за диваном, журнальным столиком, лампами, телевизором и креслами. Наверху все еще тикали часы – единственный звук, кроме моего хриплого дыхания.

Но нет… это были не часы.

Стучали деревянные кубики на журнальном столике. Было слишком темно, чтобы их увидеть, но я слышал, как их складывали меньше чем в пяти футах от меня: тук, тук, тук. Медленно и осторожно.

Наклонившись так, что я смог различить журнальный столик в слабом свете, пробивавшемся сквозь шторы, я замер. Дыхание застыло у меня в горле. Кубики сложили в пирамидку – очертания чернели на фоне окон. Прямо у меня на глазах одна из деталек опустилась на ее вершину, словно слетела с потолка.

Я не боялся. Вместо этого по венам заструилось спокойствие; суставы покалывало, ноги подгибались. Я сел прямо на пол. Рядом со мной зажужжала подвальная вытяжка; звук был такой, словно закричала сирена на маяке.

Отчетливый детский силуэт скользнул мимо окон и тут же пропал.

Сердце колотилось у меня в горле. В голове заговорила Алтея: как-то вечером я играла в той рощице и увидела сквозь ветви маленькую девочку… Эти слова заставили меня вскочить на ноги.

Теперь я его слышал – мимо дивана, мимо высокого комода по ворсистому ковру шлепали босые ноги. Он шел быстро.

Словно в бреду, я позвал его по имени – выдохнул сквозь сжатые зубы. Как слепой, метнулся вперед навстречу звуку, но всякий раз, когда оказывался на нужном месте, шаги звучали в другой части комнаты. Он метался по прихожей, как птица, отчаянно пытавшаяся вылететь на улицу.

Никакой улицы нет, подумал я. Мы под водой.

Я замер, не зная, что делать. Прижался к стене и прислушался к шелесту шагов в комнате. Через секунду от правого плеча вниз по руке словно бы пробежала электрическая искра – легкая, как паутинка. Ток сбежал с кончиков пальцев и рассеялся во тьме.

Он только что коснулся меня, подумал я и содрогнулся.

Затем шаги раздались в другом конце коридора. Все еще не в силах пошевелиться от страха и смятения, я прислушался. Подвальная дверь распахнулась с такой силой, что я думал – ее сорвет с петель. Следом застучали шаги, направлявшиеся вниз по лестнице. Я слышал, как ступени скрипят под несуществующим весом. Сердце стучало в такт шагам призрака. Звуки в конце прихожей стихли и донеслись из вытяжки у меня под ногами: кто-то ходил там, внизу. До меня долетел глубокий и гулкий лязг – возможно, рождавшийся в утробе печи.

Наступила тишина – так внезапно, словно кто-то заткнул мне уши ватой. Словно я покинул поле боя и вдруг очутился в звуконепроницаемом бункере.

Прошло много времени, прежде чем я смог пошевелиться. Когда это случилось, я спустился в подвал, шлепая босыми ногами по ледяному бетонному полу. Включил лампочку на потолке и, прикрыв ладонью глаза, двинулся к печи. Нисколько не сомневаясь, я приблизился к ней и снял консоли, удерживавшие металлическую обшивку. Под ней был потемневший стальной котел. Железная крышка висела на петле. Я поднял ее и всмотрелся в черный зев, словно в нутро древнего автомата.

Если труп сожгли в печи, подумал я, его пришлось бы разрубить, чтобы просунуть внутрь. Если труп сожгли в печи, то, наверное, от него ничего не осталось.

Или это не так?

Когда первые лучи солнца коснулись неба, я выгреб из печи несколько пригоршней вязкой сажи. Она лежала на коврике из газет, воняя нефтью и напоминая экскременты больной лошади. Когда я начинал вытаскивать из печи это дерьмо, часть меня надеялась найти во влажной, гадкой массе кусочек кости или что-то похожее. Но, разложив все на газете, понял, что фильмы и книги врали мне: кроме отсыревшего пепла и угольков, ничего не осталось.

Измучившись и пав духом, я поднялся наверх. Будильник в спальне показывал 6:09. Забравшись в кровать, я свернулся в клубочек рядом с Джоди, надеясь, что ее ровное дыхание усыпит меня.

Этого не случилось.

В полдень зазвонил телефон.

– Нам нужна твоя помощь, – почти задыхаясь, проговорил Адам.

– В чем дело?

– Дентман сказал, что даст показания при одном условии… – Он помолчал, возможно, чтобы усилить эффект. – Сказал, что хочет сначала поговорить с тобой.

– Буду через десять минут, – ответил я и повесил трубку.

– Это полная чушь, – сказал Пол Штроман.

Мы были в его маленьком убогом кабинете. Начальник полиции сидел за столом, а Адам рядом со мной, на одном из двух стульев – лицом к шефу. Штроман закинул ноги на стол, отчего тот немного прогнулся.

– Вреда от этого не будет, – сказал Адам.

– Вот только весь участок будет выглядеть как школьный автобус с болванами.

– Он захотел увидеться именно с Трэвисом. А потом обещал дать показания.

– Да, конечно, он обещал… – Если бы Штроман не вздохнул и не провел рукой по волосам, его сарказм ранил бы меня сильнее. Обращаясь ко мне, он проговорил: – Прежде чем отправиться к нему, я хочу, чтобы вы усвоили базовые правила. Для начала: мы ничего ему не обещали. Он говорит по собственной воле. Я не хочу делать этого дурака неприкосновенным, а потом услышать, как он разрубил пацана на части и закопал в лесу.

– И не надо, – сказал я. – Обещайте только, что снимете нынешние обвинения: в заговоре, препятствии правосудию и прочем.

– Меня тошнит от необходимости давать ему поблажки, пока мы мучаемся с его отсталой сестрой.

– Так вы хотите от него показаний или нет? – спросил я. – Кроме того, она не отсталая.

Штроман подпер большим пальцем ямочку на подбородке.

– Если мои слова кажутся вам грубыми, то это потому, что все дело – большая куча дерьма, и я в него вляпался. Оттого, что вы крутитесь рядом, легче не становится.

– Я никому ничего не скажу.

– Да вы просто отличный парень. – Штроман встал, распрямившись во все свои шесть с половиной футов. – Вы пойдете и послушаете, что он скажет. Ничего не станете ему обещать. Будете говорить только о том, что ему уже известно.

– Ясно, – сказал я и тоже поднялся. – Где он?

– В одной из камер.

Дентман сидел в одиночной камере. Сгорбившийся и изможденный, он казался ребенком-переростком. Когда я вошел внутрь и Адам закрыл за мной дверь, Дэвид даже не поднял головы. Бледный полуденный свет сочился сквозь вырубленные высоко в стене окна. В камере пахло камфорой и грязными носками.

Я сел на складной стул перед решеткой и стал ждать.

Дентман сидел на краю койки и смотрел на свои большие ноги. Из его ботинок вытащили шнурки, а его кулаки, зажатые между коленей, казались огромными, как покрышки. Он повесил голову, и я заметил проплешину у него на макушке. Когда Дентман наконец взглянул на меня, его лицо было холодным, как камень, и почти таким же бесстрастным. Это удивило меня. Я думал, он плакал.

– Что еще ты знаешь? – еле слышно спросил он.

Я развел руками.

– Ничего.

– Не ври мне. Теперь все кончено.

– Почему ты думаешь, что я знаю что-то еще?

– Ты все разнюхал, не так ли?

– Я ничего больше не знаю. Я все сказал.

– Будь ты проклят.

– Объясни, что случилось.

Он снова повесил голову.

– Им нужны твои показания.

– Зачем? Чтобы посадить мою сестру за решетку?

– Вероника не попадет в тюрьму. Если будешь сотрудничать, то и ты тоже.

– Чем это мне поможет?

– Возможно, тебе это неважно, – сказал я. – Но для Вероники много значит. Может, если ты пойдешь навстречу копам, тебе сбавят срок… если расскажешь, что действительно случилось в тот день. Тогда ты выйдешь на свободу и сможешь помочь ей. Если она попадет в лечебницу, ей будет нужен кто-то, чтобы навещать и заботиться. Ты не сможешь делать этого, если сядешь.

Дэвид поднял голову и поглядел на меня. Несмотря на расстояние между нами, я мог пересчитать белесые волоски в его бровях.

– Я не верю копам, – заявил он. – Не скажу им ни слова, пока не удостоверюсь, что у них нет туза в рукаве.

– Нет. Они знают только то, что ты солгал ради сестры.

– Где она?

– Тоже в участке.

– Что она им рассказала?

Мы почти вступили на территорию, на которую Штроман не велел мне заходить.

– Она еще ничего не сказала, – все равно проговорил я. К черту Пола Штромана, промелькнуло в голове.

– И не скажет, – заметил Дентман. С удивлением я увидел тень улыбки у него на лице. Впрочем, она так и не появилась, и я был за это благодарен. Иначе его ухмылка преследовала бы меня во снах.

– Скажи, что ты знаешь, – продолжал я, наклоняясь к прутьям его камеры.

Долгое время Дентман молчал. Он потер лицо, и я подумал, что увижу в его глазах слезы, но этого не случилось. Когда он поднял голову, по спине у меня побежали мурашки – его взгляд был как удар копья.

– Скажи начальнику полиции, что я готов с ним поговорить, – произнес Дентман и отвернулся.

– Идем со мной, – сказал Адам.

Я прошел за ним по коридору в ту же темную комнату, куда Макмаллен водил меня вчера. На этот раз складные стулья перед зеркалом были заняты. Внутри было жарко и воняло несвежим дыханием. Я встал у стены рядом с Адамом, когда в комнате для допросов с жужжанием включился свет.

Звук открывающейся двери прозвучал в колонках, как скрип из радиошоу 1930-х о домах с привидениями. Дэвид Дентман вошел в комнату для допросов в сопровождении двух офицеров в форме. Его руки были скованы на груди, полицейские по бокам казались маленькими рядом с его массивной фигурой. Дентмана подвели к стулу, на котором вчера сидела его сестра.

Следом вошел Штроман и закрыл за собой дверь. На нем была та же рубашка с расстегнутым воротником и брюки, что и во время нашего прошлого разговора, но на сей раз он набросил пиджак. Выглядел Штроман так, словно его только что разбудили.

– Ладно, Дэвид, – сказал он, опускаясь на стул напротив, и положил перед собой большую папку. Офицеры в форме отступили к дальней стене.

Я ожидал, что допрос будет официальным, а вопросы окажутся умными и резкими, как в романе Элмора Леонарда[24], но бесцеремонность Штромана разочаровала меня.

Сонный и выглядевший смертельно усталым, начальник полиции сгорбился на стуле, словно на собрании Анонимных алкоголиков. Лениво открыл папку и спросил Дентмана, знает ли тот свои права.

– Да, – пробормотал Дэвид. Даже тихий, его голос завибрировал в колонках. Кто-то из полицейских встал и покрутил регулятор громкости на стене.

– Вы готовы дать показания? – спросил Штроман.

– Пока нет.

Начальник полиции выглядел глупо. Это ему не шло.

– Серьезно?

– Сперва я хочу кое-что прояснить, – сказал Дентман.

– И что же?

– Это насчет моей сестры. Она нездорова. Болеет уже долгое время. Думаю, вы и сами поняли. – Краем глаза он посмотрел на двустороннее зеркало, будто знал, что мы стоим за ним и наблюдаем. – Но я хочу, чтобы это было зафиксировано.

– Хорошо.

– Я люблю сестру. Теперь, когда Илайджа умер, она – все, что осталось от моей семьи.

– Ясно. Теперь вы готовы?

Дентман кивнул.

Штроман похлопал себя по нагрудному карману. Из теней протянулась рука – один из офицеров дал ему ручку.

– Расскажите, что случилось в день, когда исчез ваш племянник, – сказал Штроман.

– Я был на работе. Не уверен, во сколько приехал домой, но солнце уже садилось. Это я помню. Вероника сидела дома с сыном, как и всегда. Она была хорошей матерью. Старалась изо всех сил, даже когда у нее случались эпизоды.

– Что вы имеете в виду? Какие эпизоды?

– Иногда она отключалась. Просто смотрела и ничего не говорила. Думаю, она замыкалась в себе. Важно это понимать.

– Они уже метят в невменяемость, – прокомментировал один из офицеров в смотровой комнате.

По ней пролетели согласные шепотки.

– Хорошо, – сказал Штроман. – Продолжайте.

– Когда я вошел, Вероника сидела на лестнице и смотрела в стену. Я подумал, что сестра снова отключилась. Несколько раз позвал ее по имени, но она не ответила. Я подошел к ней и приподнял за плечи. – Дентман изобразил движение – странное, учитывая скованные руки. – Это ее вроде как разбудило. Она моргнула, глаза снова стали нормальными. Тогда я заметил, что она вся в грязи, а платье на ней мокрое.

Штроман поднял бровь.

– Мокрое?

– Да, насквозь. На ступеньках, где она сидела, тоже были вода и грязь. – Понизив голос, Дентман добавил: – А еще она была в крови. Я испугался до усрачки.

– Ясно.

– Спросил ее, что случилось, и она сказала: «Он исчез». Повторяла это снова и снова. «Он исчез. Он исчез». Я понял, что она говорит об Илайдже, ведь никого другого в доме не было. И он часто уходил. Был особенным, как и мама. Так что я хорошенько обыскал дом, прежде чем снова спросить Веронику, что произошло. Но она твердила свое: «Он исчез». Наконец я усадил ее за кухонный стол и ласково попросил рассказать, что случилось. Сестра ответила, что Илайджа купался вечером в озере. Она была в саду и следила за ним. Мальчик любил купаться, но за ним нужно было присматривать. Вероника сказала, что он полез на ту лестницу в воде, и она закричала ему, чтобы он спускался. Подниматься наверх такому парнишке, как Илайджа, было опасно.

И снова Штроман поднял бровь.

– Такому, как Илайджа?

– Он был особенный, я уже говорил, – огрызнулся Дентман. – Отличался от других детей.

– Хорошо. Продолжайте.

– Она сказала, что увидела его на вершине лестницы. Испугалась и закричала ему. Тогда он упал.

– Кровь на ступеньке, – пробормотал кто-то у меня за спиной.

Штроман откинулся на спинку кресла и побарабанил ручкой по подбородку. Похоже, ему нравилось сидеть в неуютной тишине, не заставляя Дентмана продолжать.

– Вероника сказала, он сильно ударился головой об одну из ступенек, – наконец заговорил Дэвид. – А потом упал в воду. Она побежала к нему – в озеро. Вот почему одежда у нее так промокла и испачкалась. Моя сестра очень хрупкая, но каким-то образом у нее получилось вытащить Илайджу на берег. Она сказала, что отнесла его в дом, что всю дорогу у него из головы лилась кровь. Ей было страшно смотреть на рану – слишком уж сильным оказалось кровотечение. Поэтому ее платье испачкалось в крови.

– Что случилось, когда Вероника принесла Илайджу домой?

– Она зашла внутрь с ним на руках. Он начал стонать, его веки задрожали. Она сказала, что положила его на пол, прислонив к стене у подножия лестницы, и побежала на кухню. Хотела найти что-нибудь, чтобы вытереть и остановить кровь.

– Почему она не позвонила в скорую?

– Ей это и в голову не пришло. Всю свою жизнь она надеялась только на одного человека.

– На вас, – сказал Штроман. Не спрашивал – просто утверждал.

– Вы бы поняли, если бы выросли в нашем доме.

– Потому что ваш отец был грубым. Жестоким… – Штроман сказал это походя, но мне показалось, что Дентман хочет вскочить со стула и удушить его цепью от наручников.

– Порой – да, – уголком рта сказал Дентман. Он заерзал на сиденье, его взгляд снова устремился к двустороннему зеркалу.

У меня по спине побежали мурашки.

– Хорошо, – сказал Штроман, заглядывая в блокнот. Ручка снова барабанила, на сей раз по краю стола. Удивительно, как он еще не взбесил всех в смотровой комнате. – Значит, она не вызвала скорую. А что потом? Вы приехали домой?

– Нет. Она сказала, что пошла за бинтами и антисептиком. Наконец нашла их под кухонной раковиной.

– Естественно, – заметил Штроман.

– Когда она вернулась, Илайджа ушел.

Ручка Штромана прекратила стучать. Он вывел несколько строчек в блокноте и посмотрел на Дентмана.

– Ушел?

– Исчез.

Нет, подумал я, дрожа у стены и глядя на то, что происходило по ту сторону стекла, как на какую-то пьесу. Нет, это неправда. Люди не исчезают просто так. Природа не знает смерти.

Тяжело вздохнув, Штроман повторил:

– Исчез…

– Когда она вернулась, там, где он сидел, осталось только мокрое пятно на ковре. Вода из озера. И кровь.

– Это она вам так сказала?

– Да.

– А говорила, что сделала потом?

Офицер, сидевший на складном стуле рядом со мной, выругался, когда его телефон запищал (рингтон подозрительно напоминал что-то из Бритни Спирс). Вскочив и ринувшись в коридор, он так шумел, что я пропустил начало фразы Дентмана.

– …его по имени, а потом начала искать в доме. Сказала: подумала, что он спустился, чтобы лечь на диван, но там его не оказалось. Она проверила второй этаж, спальни и ванную, но они были пусты.

– А его комната?

– Она была в подвале. Ему надо было пройти через кухню и по коридору, чтобы туда попасть. Сделай он это, Вероника бы его увидела.

– Но она проверила подвал?

– В последнюю очередь. Его там не было.

Штроман проглядел свои заметки.

– Его комната была в подвале, говорите?

– Ее давным-давно построил мой отец. Она нравилась Илайдже. Он мог в ней прятаться. Там было темно и тихо. Веронику злило, что он любил это место, но она не могла заставить его выйти оттуда. В конце концов мы просто поставили там его кровать и перенесли остальные вещи.

Штроман потер лоб. Казалось, он вот-вот отрубится.

В тенях у дальней стены комнаты для допросов беззвучно шевельнулись копы в форме.

– Хорошо, Дэвид. Значит, Вероника искала, но не смогла найти мальчика. Что она сделала потом? Села на лестницу и стала ждать вас? Вы ведь там ее нашли, верно?

– Нет. То есть да, там я ее и нашел, но… все было не так.

– Расскажите, как именно.

– Она сказала, что не помнит. Ненадолго все почернело.

Штроман спросил, что это значит.

– Один из ее эпизодов, – ответил Дентман. – Наверное, она изрядно вымоталась, раз он случился.

– Она отключилась, – сказал Штроман. – Словно…

Он несколько раз щелкнул пальцами и предположил:

– Свет горит, но дома никого, да?

Бесцеремонное обращение Штромана с горем задело Дэвида Дентмана. Даже из смотровой комнаты я видел, как в его глазах вспыхивают белые искры бешенства.

Может, он и не причинял вреда Илайдже, но у него глаза хладнокровного убийцы.

– Вероника не знала, долго ли была вне себя, – продолжил Дентман. – Но, когда она очнулась, его не было. Ей оставалось только сидеть на лестнице и ждать меня.

– Ясно. Вы вернулись домой. Что было потом?

– Все, как я говорил… как она говорила. Вероника рассказала мне это.

– И вы ей поверили? Что мальчик растворился в воздухе?

Дентман молчал.

– Вы собираетесь отвечать на вопрос?

– Моя сестра… она очень особенная.

– Понимаю. Вы это уже говорили. Так вы мне ответите?

– Что вы хотите услышать?

– Расскажите о том, что, на ваш взгляд, произошло.

– Не знаю. Но что бы там ни было, это несчастный случай.

– Думаю, я понимаю.

Дентман ухмыльнулся.

– Правда?

– Эти ее отключки…

– Я знаю, куда вы клоните. Она никогда не причинила бы вреда своему мальчику.

– Хорошо. Но что, если случайно…

– Хватит. Не вкладывайте слова мне в рот. Я этого не говорил.

– Тогда расскажите, почему вы здесь. Почему летом мы услышали от вас совсем другую историю – что вы были дома, присматривали за мальчиком, а Вероника лежала в постели, мучаясь от головной боли? Очевидно, вы придумали это, чтобы защитить ее, и конечно, не желали, чтобы она отвечала на наши вопросы… но смотрите, куда это привело вас обоих.

Дентман вскочил, как игрушка-попрыгунчик. Его стул отъехал по полу, и два офицера в форме столкнулись друг с другом, пытаясь его удержать. Уперев руки в наручниках в столешницу, Дэвид выглядел так, словно вот-вот начнет плеваться огнем.

Сидевший напротив Штроман выглядел так, словно смотрел черно-белое старье по кабельному.

– Сесть! – велел один из полицейских в форме, обхватывая широкие плечи Дентмана.

Его напарник быстро придвинул стул мужчине под колени.

– Сесть, живо!

Как тонущий корабль, Дентман медленно опустился на стул.

– Ваш гнев ставит под вопрос все, что вы мне рассказали, – заметил Штроман. – Я начинаю думать, что мы напрасно тратим время.

– Вы хотели гребаных показаний, и я их дал.

– Что случилось после того, как вы вернулись и ваша сестра сказала, что Илайджа исчез? После того, как вы обыскали дом и не нашли его?

– Вам надо, чтобы я это сказал, да? Вы хотите меня заставить.

– Да, – ответил Штроман. – Хочу.

Дентман наклонился к Штроману и проговорил:

– Я подумал, что она сделала ему очень больно и даже не поняла этого.

– Сделала очень больно?

– Убила его, – сказал Дентман.

Он словно исповедался.

В этот миг я понял, что задержал дыхание.

– Я продолжал расспрашивать Веронику о том, что она сделала. Сестра твердила, что не помнит. Она отключилась, когда искала его. Я спросил, могло ли с ним что-то случиться в воде. Она заплакала и сказала, что он ударился головой. Повторяла это снова и снова. Я пошел к озеру. Звал Илайджу по имени. Обыскал лес и вошел в озеро. Его найти не смог… но увидел кровь на ступеньке.

– Сколько вы искали его?

– Довольно долго. Минут тридцать. Я понятия не имел, куда он мог деться. Если Илайджа… если он утонул и застрял где-нибудь, я бы не сумел его найти и вытащить.

– И что потом?

– Я вернулся домой. Сказал Веронике идти наверх и переодеться. Она так и сделала. Я взял ее мокрое окровавленное платье и сжег его в подвальной печи.

Мое сердце подпрыгнуло. Кровь стучала в ушах, как идущий по рельсам товарняк.

– Потом я сказал ей, что нужно позвонить копам, – если Илайджа под водой, мне его не достать. Нам нужна помощь полиции, чтобы до него добраться. Она почти меня не слушала, и я подумал, что у нее начнется еще один эпизод. Усадил Веронику на диван и позвонил в полицию. Повесил трубку, сел рядом с ней и положил ее голову себе на колени. Гладил ее по волосам и объяснял, что именно нужно сказать копам, когда они приедут. Она все это время лежала в постели из-за мигрени, а я был внизу и присматривал за мальчиком. «Я обо всем позабочусь», – говорил я. Пообещал ей это.

Дентман говорил слишком быстро, и ручка Штромана за ним не поспевала. Начальник полиции просто отложил ее посреди признания Дентмана и стал слушать, закинув ногу на ногу и сложив руки на коленях. Еще через минуту Штроман заставил Дэвида повторить историю, что тот и сделал дословно, а потом велел привести Веронику, чтобы она все подтвердила.

– Пока мы с ней говорим, вас, естественно, придется увести, – сказал Штроман, закрывая блокнот.

– Тогда она не станет с вами разговаривать.

– Почему?

– Потому что я велел ей говорить, что она в тот день спала. Пока я не пообщаюсь с ней и не скажу ей отвечать иначе, вы ничего от нее не добьетесь.

Начальник полиции еле слышно хмыкнул. Такие же смешки прокатились по смотровой комнате.

– Хитро придумано, – сказал Штроман, подавив смех. – Знаете, мы не можем позволить вам двоим…

– Приведите ее. И оставьте меня в комнате. Вместе со всеми. Я буду сидеть здесь и велю, чтобы она рассказала правду.

Штроман втянул левую щеку, а затем хлопнул в ладоши, напугав всех, кроме Дентмана, и сказал:

– Хорошо. Давайте так и сделаем. Но сначала мне нужно отлить.

Несколько человек, включая меня, курили сигареты и дрожали на холоде.

– Самая холодная гребаная зима за десятилетие, – сказал Макмаллен, почесывая задницу. – Унылая, богом забытая дыра.

Пять минут спустя мы снова собрались в смотровой комнате. Веронику ввели в помещение без наручников и посадили на стул между братом и начальником полиции.

Открыв в блокноте чистую страницу и снова крутя в пальцах проклятую ручку, Штроман начал расспрашивать женщину.

Ее ответ не менялся и сначала звучал почти комично… а затем грустно и пугающе.

– Я спала.

– Вы должны понять…

Она вцепилась себе в волосы и закричала, как капризный ребенок:

– Я спала! Я спала! Я спала! – Вероника ударила руками по столу, ее ногти оцарапали дерево.

Многие из нас поморщились.

– Черт подери, – пробормотал Штроман.

– Постойте, – сказал Дентман. С удивительной нежностью он накрыл своими ладонями руку-веточку сестры. Начал гладить тыльную сторону ее кисти большими пальцами – звук походил на скрип наждачной бумаги.

– Милая, – тихо проговорил он. – Теперь пора рассказать правду.

Дрожа, как новорожденный олененок, Вероника поглядела на брата – смотрела на него несколько долгих секунд, словно он был незнакомцем. За секунду до того, как она разрыдалась, я почувствовал приближение слез. Они потекли по ее впалым, бледным щекам, ее тонкий рот дернулся, жилы на шее вздулись, как телефонные провода.

– Он… ударился головой… на лестнице… на озере… кровь… на мне, на нем… я отнесла его назад… в дом… кровь везде… я пошла… пошла… оставила его… а когда я вернулась, он… ушел…

Никто не проронил ни слова. Все смотрели на хрупкую женщину, ломавшуюся у нас на глазах. Слова Вероники внезапно перестали иметь значение. Как и показания ее брата. Все было у нее на лице. Я молился, чтобы кто-то нарушил молчание – сказал хоть что-нибудь, пока тишина меня не раздавила.

В комнате для допросов Штроман закрыл блокнот.

Тем вечером Адам подвез меня до дома. Измотанный, с разбитым сердцем, я вошел в прихожую, желая лишь одного – дотащиться до горячего душа и смыть всю усталость с костей.

Джоди стояла у подножия лестницы – затаилась в тенях.

При виде ее лица кровь застыла у меня в жилах.

– Что случилось?

– Думаю… – Она огляделась, как внезапно прозревший слепой ребенок. – Думаю, кто-то был в нашем доме.

– О чем ты? Ты спала?

– Да, но меня разбудил шум. Звуки ударов. Словно зверь на чердаке или за стеной. Я вылезла из кровати, чтобы посмотреть, в чем дело. Подумала, что это ты вернулся, а я не услышала, как хлопнула входная дверь. Позвала тебя по имени… – Она содрогнулась всем телом. – О господи…

– Что такое? Джоди…

– Я позвала тебя, а потом услышала, как кто-то пробежал через гостиную и хлопнул входной дверью.

– Детка… – Я подошел к ней, обнял. – Тебе приснилось.

– Нет. Я не спала.

– Здесь никого нет. Я только что открыл дверь. Она была заперта.

– Ты уверен?

– Клянусь.

– Боже… – Она нервно рассмеялась, прижавшись к моей ключице. – О боже…

Утром пришел Адам с документом, который я должен был подписать. Бумага выглядела очень официально – наверху значилось: Согласие на обыск.

– Штроман хочет, чтобы ты разрешил нам перекопать твой двор, когда снег растает.

– Думает, Илайджу похоронили здесь?

– Думает, что Дэвид Дентман легко промыл мозги сестре и заставил ее солгать полиции в первый раз – а значит, все сказанное вчера может быть ложью.

– Ты серьезно?

Брат протянул мне документ и ручку. Он и правда не шутил.

– Им обоим предъявили обвинение.

– В лжесвидетельстве?

– В убийстве, – сказал Адам. – Дэвид еще у нас. Обвиняется в соучастии. Веронику сегодня отправили в больницу в Камберленде. Ночью она практически впала в кататонию.

– Боже правый.

– Что? Ты плохо выглядишь.

Честно говоря, я и чувствовал себя ужасно.

– Все как-то неправильно.

Забрав у меня бумагу, Адам сложил ее пополам и сунул в задний карман слаксов.

– Наказание немного суровей, чем ты ожидал, а? – Он направился к двери.

– Эй, а ты правда думаешь, что во дворе найдут тело?

– Я не знаю, что думать, – сказал Адам и ушел.

Я позвонил Эрлу и рассказал ему обо всем. Он первым осветит эту историю.

– Что ты собираешься делать теперь? – спросил он, когда я все выложил.

– Ничего, – ответил я. – Я свою роль сыграл.

Февраль был суровым и едва не заморозил нас насмерть. Весь мир снова заледенел. Но к началу марта снег стаял – и холмы на нашем участке поднялись, словно из пепла. Порывистый ветер дул все сильнее и был уже не таким холодным. Мы отпраздновали одиннадцатый день рождения Джейкоба. Он показывал нам карточные фокусы. Джоди написала диссертацию и готовилась получить докторскую степень в мае. Она согласилась, пока на словах, преподавать полный день в университете и, хотя занятия должны были начаться осенью, отправилась с Бет по магазинам и полностью обновила гардероб.

Продажи «Вида на реку» росли. Прошел уже месяц с кошмара с Дентманами, и я снова начал чувствовать писательский зуд. Это было хорошо. Я ожидал, когда вдохновение вернется, – так отец, отправивший любимого ребенка в детский лагерь, считает дни до встречи с ним.

Джоди уступила мне кабинет на втором этаже. Я завалил его писательскими принадлежностями – теперь там были куча тетрадей, текст-процессор и моя счастливая керамическая кружка. Здесь я писал, пока Джоди не проснется, и пил чашку за чашкой крепкий кофе с Суматры. Иногда, зная, что она еще спит, открывал окно и выкуривал сигарету, высунувшись в холодное зимнее утро.

Забросив историю Дентманов и плывущей лестницы, я вернулся к незаконченной рукописи, несколько глав которой уже отослал в Нью-Йорк Холли Дреер. Писалось легко и искренне. Как и со всеми остальными книгами, мне было важно не лгать себе.

(Однажды на конференции в Сиэтле я пропустил пару стаканчиков с автором бестселлеров. Точно подростки, только начавшие открывать собственную сексуальность, его романы пересекали размытую и часто смертельно опасную грань между жанрами, а он пил дорогой скотч и слушал в своем номере джаз, надеясь, что это добавит ему писательского мастерства и шарма. Тогда в баре мы проговорили несколько часов, но я запомнил только одну его фразу. Все хорошие книги – честные, а остальные – в топку. Я согласился с первой половиной этого утверждения, сохранил ее в голове – в той части мозга, что отвечала за писательство, – и с тех пор не забывал. Все хорошие книги – честные.)

Так что я сочинял, и получалось сильно, здорово и искренне.

Как-то днем раздался стук – без сомнения такой же, как Джоди слышала вечером, когда я вернулся из полицейского участка. Я услышал его в первый раз, когда был один дома и стоял в трусах на кухне, собираясь налить себе еще кофе. Казалось, он доносится сверху. Но, когда я поднялся по лестнице, удары прекратились.

В следующий раз я услышал его ночью, лежа в постели. Рядом со мной безмятежно спала Джоди. Я слышал, как он разносится по коридору, и на один безумный миг представил дюжину крошечных эльфов, пляшущих на клавиатуре – заканчивающих роман за меня. Я поднялся, прошел по коридору и включил в кабинете свет. Стук оборвался. Я замер, затаив дыхание, и долго прислушивался, но звук не повторился.

В третий и последний раз стук раздался, когда у меня на заднем дворе появился большой желтый бульдозер, чтобы снять дерн с моего участка. Несколько офицеров ходили вокруг. Явился даже Штроман. Накинув куртку, я вышел к нему, и мы молча выкурили по сигарете. Воняло бульдозерными выхлопами.

Вернувшись в дом, я начал готовить ланч. Джоди ушла в кино с Бет и детьми, и я знал, что, несмотря на шум, сумею закончить черновик нового романа. Эта мысль меня радовала. Я перекусил в одиночестве на крыльце, пока черный бульдозерный дым не дотянулся до крыши, затягивая все вокруг, как в ядерную зиму.

Я сходил в душ, побрился и переоделся. Сидел в кабинете и строчил в текст-процессоре, чувствуя, как от него пахнет электричеством, ощущая подушечками пальцев вибрацию клавиш.

Затем стук раздался снова. Стучали прямо по стене позади стола.

Опустившись на четвереньки, я легко отодвинул стол – и внезапно почувствовал себя глупо. Хлопала, конечно, дверца закутка. Она приоткрылась и, когда ветер стучал по крыше, ударяла о заднюю стенку стола.

Я толкнул дверцу, пытаясь ее закрыть, но она не поддалась сразу. Снаружи взревел бульдозер, и кто-то закричал.

На столе стояла S-образная лампа. Я дернул ее на себя и включил. Светила она тускло, но большего и не требовалось. Одной рукой я толкнул дверцу закутка, и она со щелчком распахнулась. Изнутри дохнуло холодом.

Я вспомнил, как Илайджа сказал Алтее Колтер, что он ушел.

Вспомнил, как Вероника в комнате для допросов говорила: когда я вернулась, он… ушел…

Наклонившись, я сунул лампу в закуток и заглянул внутрь.

Это была просто крохотная клетушка – маленькая кладовка с деревянными подпорками и розовой изоляцией по стенам. Старый мячик все еще был здесь. Как и игрушечные машинки, и комикс про Скруджа Макдака. Тайное убежище для ребенка. Я вспомнил, как мы с Адамом затаились в воде под причалом, спасаясь от безумца с винтовкой, топавшего у нас над головами.

Мы прятались, подумал я. Дети прячутся.

Когда я вернулась… он ушел…

Конечно, там ничего не оказалось. Кладовка была пуста. Я знал это, знал с того дня, как открыл дверцу и нашел обувную коробку с мертвыми птицами. Что я ожидал найти?

А потом я почувствовал запах.

Тошнотворно-сладкий, как старый ромашковый чай. Он плыл в холодном воздухе и с каждым вздохом становился сильнее и неприятнее. Я просунул лампу поглубже и сумел протиснуться в кладовку по плечи. Я не был здоровяком, но дальше этого дело не пошло. Тут же вспомнились кошмары, мучившие меня несколько недель назад: стены, смыкавшиеся вокруг. У меня на лбу выступил пот.

Порой мы приходим, порой уходим.

Он пришел, подумал я. Вернее, залез внутрь.

Я протянул руку и поддел лист изоляционной бумаги. Мне в лицо хитро улыбался Розовая Пантера. Я медленно отодрал лоскут от деревянных подпорок. Думал, что за ним будет гипсокартон – задняя стена кабинетной кладовки. Но в свете S-образной лампы заметил узкую щель между скатом и задней стеной – вертикальную прорезь. Это была не просто кладовка. Это был лаз.

Поднеся лампу ближе к полоске тьмы, я затаил дыхание и почувствовал, как по лицу катится пот.

Порой мы входим, промелькнуло у меня в голове.

Не в силах вздохнуть, я увидел его.

Невероятный холод практически сохранил тело, лишил его запаха, способного отравить весь дом, – таким было заключение судмедэксперта, которое разделяли полицейские, несколько часов наводнявшие комнаты, коридоры и все закутки дома 111 по Уотервью-корт.

Я стоял на лужайке и смотрел, как копы выносят тело Илайджи Дентмана.

Чтобы погрузить его в скорую, понадобилось только два офицера. (Думаю, и один бы справился без труда.) Они несли его на ровной деревянной доске с ручками по обеим сторонам. Белая простыня скрывала иссохший остов. Его профиль выглядел как далекий горный хребет. На запах прибежало несколько соседских собак, и еще один офицер их отогнал.

На этот раз в тупике появились зеваки; самые наглые из них зашли на лужайку или толпились около дома. Все они в ужасе смотрели, как тело вынесли и увезли на скорой. Она уехала – без сирены и мигалки.

Я стоял на втором этаже в дверях кабинета. Мне сказали ничего в нем не трогать. По полицейским шоу я представлял, что места преступлений всегда чистые и аккуратные, а полицейские – строгие и бесстрастные, носят застегнутые на все пуговицы рубашки и галстуки.

В реальности, наоборот, все старались вести себя как можно проще, даже в самую мрачную минуту, когда тело извлекли из лаза сквозь отверстие, вырубленное в стене коридора. Я не видел никакой желтой ленты. Копы были в форме и не выглядели так, словно у них все под контролем и есть ответ на любой вопрос. Впрочем, никто ничего не испортил. Эти полицейские казались очень молодыми, словно учились всему вместе со мной. Они не были всемогущими и всезнающими мастерами – просто парнями, выполняющими свою работу, и эмоции читались у них на лицах. Все было по-настоящему.

Долгие годы, подумалось мне, я описывал работу криминалистов неправильно.

Рядом со мной появился Адам.

– Ты весь зеленый, – сказал он.

– Да? Ты тоже.

– Знаю. – Он оглядел комнату.

Два офицера фотографировали ковер и большое отверстие, вырубленное в стене, чтобы пробраться в лаз. В проеме кладовки возникли черные ботинки третьего полицейского – пятясь, он выбирался наружу.

– Ну и тесно же там, – сказал он, блестя от пота, как угорь. – Лаз ведет за стену и за лестницу. А еще там всякий мусор. Мальчишка, наверное, использовал это место для игр.

Нет, подумал я. Не для игр. Там он прятался, когда боялся. Или когда ему было больно.

Адам положил руку мне на плечо и произнес:

– Знаешь, а ведь ты был прав.

– Возможно, – сказал я. – Кое в чем.

– Нет, – возразил Адам. – Ты был прав от начала и до конца. Ты сказал, что доказательство под лестницей. Этот лаз проходит за стеной – за ступеньками, ведущими на первый этаж. Просто в тот день на озере ты ошибся с лестницей.

Чувствуя, что обязан это сделать, я позвонил Эрлу и велел ему принести камеру и лучший блокнот. Он прибыл на место преступления и сфотографировал дыру, прорубленную в стене копами, и даже сумел сделать несколько снимков лаза между внутренней стеной и обшивкой дома. Там и лежало тело Илайджи Дентмана.

Перед уходом Эрл от души меня обнял, а потом улыбнулся и взял за плечи.

– Теперь ты уедешь, – сказал он.

– Мы не можем остаться.

– Спасибо тебе за историю.

– Ты помог ей сбыться, – сказал я.

Казалось, Эрл хотел сказать что-то болезненное и искреннее. Возможно, он бы решился, если бы знал меня получше. Но пока мы так и остались незнакомцами, поэтому он просто крепко пожал мне руку и кивнул.

– Сохрани мой телефонный номер, – попросил он. – Звони.

Я пообещал, что так и сделаю.

– Береги себя, – сказал я, глядя, как он топает к своему олдсмобилю по неглубокому снегу.

(Его статью перепечатывали газеты по всему штату, в первый и последний раз заплатив ему за цитирование. Я поддерживал с ним связь, пока восемнадцать месяцев спустя он не умер во сне от сердечного приступа.)

Когда его не стало, я почувствовал пустоту внутри.

Адам приехал домой около полуночи. Все уже спали, Джоди посапывала на раскладном диване в гостиной брата. Я сидел в кресле на кухне, не включая свет. Во мраке мерцал экран маленького телевизора, звука почти не было.

– Ты же меня не ждал, да?

– Ты шутишь?

– А где Джоди?

– На диване. С ней все в порядке.

– А ты как?

Я поднял руку, чтобы показать ему, как сильно она дрожит.

– Готов оперировать.

Адам включил лампу над раковиной и открыл кран. Вымыл руки жидкостью для мытья посуды.

– Есть хочешь? – спросил я. – Сооружу сэндвичи.

– Ага. Отличная идея. Спасибо.

Я подошел к холодильнику и достал порезанную ломтиками индюшку, майонез, полголовки латука и две банки диетической «Пепси». На столе лежал багет. Я отрезал от него два больших куска, а потом располовинил их. Спросил Адама, сильно ли он проголодался или чуть-чуть.

– Сильно, – сказал он, вытирая руки полотенцем. – Не помню, когда последний раз ел.

Я навалил на куски хлеба нарезанное ломтиками мясо и немного его поперчил. Вымыл латук в раковине и положил несколько листьев на индейку. Затем промазал майонезом нижнюю часть хлеба. Поставил тарелки на стол и посмотрел на брата. Он глядел в окно над раковиной – на огоньки, разбросанные по тупику и среди деревьев. Копы включили фонари на всей улице.

– Это плохо, – сказал Адам, все еще глядя в окно.

– Я хочу знать.

– Причина смерти – сильная травма головы. Трещина на затылке – ее Илайджа мог получить, упав с лестницы в озеро. Мы узнаем подробности, когда придет отчет со вскрытия, но в целом картина ясна.

Он отвернулся от окна и сел за стол. Мы поели.

Через несколько минут Адам заговорил снова:

– В тот лаз ни за что бы не пробрался взрослый. Даже Вероника, не говоря о Дэвиде.

– Знаю… – Это меня не удивило. Казалось, я знал об этом с самой находки. – Наверное, он залез туда, когда Вероника принесла его домой. Она отошла, а он поднялся по лестнице и спрятался в своем особом месте.

Я говорил, но сам себя не слушал. Вместо этого вспоминал историю, которую Алтея Колтер рассказала мне в больнице. Как она два дня ходила к Дентманам и ни разу не видела мальчика. Как Дэвид открывал дверь, как странно себя вел. Как на третий день Илайджа признался Алтее, что он просто ушел.

– Прокурор снял обвинения с Дэвида и Вероники, – сказал Адам. В уголке его рта остался майонез. – Дэвид все еще обвиняется в даче ложных показаний, но и прокурор, и Штроман решили, что дело и без того грязное, и хотят просто забыть о нем поскорей.

– И что с ними будет?

– Не знаю. Думаю, вернутся к прежней жизни. Но теперь будут знать правду.

Мысль о том, что ребенок заполз в темный лаз, чтобы умереть, как раненое животное, оказалась слишком горькой. Странно, но считать, что его убили, было легче.

– Послушай, – сказал Адам, вставая и подтягивая штаны. – Почему бы тебе не поспать немного?

– Я так и сделаю. Только не сейчас.

– Вот мой младший брат. Вечно в раздумьях. – Адам потер лоб и внезапно показался мне таким старым, что я едва не заплакал. Он устало улыбнулся и вышел в коридор. Обернулся, и его лицо утонуло в тенях. – Теперь ты успокоился?

Я знал, что он говорит не об Илайдже. Немного подумал и ответил:

– Не знаю.

– Прости меня, – сказал Адам.

– За что?

Он пожал плечами.

– Даже не знаю.

– Конечно.

– Я люблю тебя, братишка.

– Ага, – сказал я. – И я тебя тоже.

Пять минут спустя я скользнул под свежую простыню на раскладном диване брата. Я старался не разбудить Джоди, но, опустив голову на подушку и прислушавшись к ее дыханию, понял, что она не спит.

– Привет, – сказал я.

– Ты ведь понимаешь, что мы не можем остаться, – прошептала она, лежа ко мне спиной.

– Да.

– Ты будешь скучать по нему.

На один безумный миг мне показалось, что она говорит об Илайдже Дентмане. О моей одержимости.

Словно прочитав мои мысли, Джоди добавила:

– По Адаму.

Я закрыл глаза.

– Да.

– Это ужасно. У вас только появился шанс снова стать ближе.

К моему удивлению, я обнаружил, что едва сдерживаю слезы.

– Джоди? – спросил я каким-то чужим голосом.

– Да?

– Я должен тебе кое-что рассказать. – Мой голос дрожал, как гаснущая звезда. – О Кайле. О том, что случилось на самом деле.

Она прижалась ко мне. Я почувствовал ее тепло.

– Хорошо, – сказала она. – Я так долго этого ждала.

Возможно, единственное событие, имевшее хоть какое-то значение в последние дни в Уэстлейке, штат Мэриленд, случилось за пару ночей до нашей поездки в Калифорнию, где нас ждала прекрасная маленькая квартира совсем рядом с Кварталом Газовых фонарей в Сан-Диего.

Последний месяц я провел, упаковывая вещи. Большинство из них оставил в арендованной комнате в хранилище. С того дня, как тело Илайджи достали из стены, Джоди отказывалась возвращаться в дом даже на минуту. Я ее не винил. До конца месяца мы оставались у Адама и Бет, пока я пытался обеспечить нам новую жизнь где-нибудь далеко-далеко от Уэстлейка и печальных воспоминаний, связанных с Дентманами.

Задействовав знакомства времен колледжа, я связался со старым приятелем. Он работал сценаристом в Лос-Анджелесе и большую часть разговора признавался, что завидует вплоть до клинической депрессии успеху его псевдонима. И все же беседа принесла пользу: он рассказал о квартире, которую недавно стали сдавать, – владелец дома был другом друга его друга. Мысль о том, чтобы уехать из холодной зимы на Западное побережье, обрадовала Джоди – а значит, и меня.

За два дня до нашей поездки через страну я в последний раз сидел в «Текиловом пересмешнике» и ждал, когда Адам придет со смены. Передо мной на стойке лежала карта, и я отмечал возможные маршруты разноцветными маркерами. План был прост: не спешить. Время поездки я хотел использовать, чтобы укрепить связь, ослабевшую между нами за последнюю пару месяцев.

– Вот, – сказал Туи, ставя передо мной свежую пинту. – За счет заведения.

– Прекрасно выглядит, – признал я, поднимая кружку и рассматривая содержимое на свет. – Думаю, ты улучшил рецепт.

Я сделал глоток.

– Ух ты. Превосходно!

– Спасибо. Это не я, а Сэм Адамс[25]. – Он оперся на барную стойку и заглянул в карту. – Калифорния, да?

– Самому не верится. Я никогда не видел Тихого океана.

– А я как-то влюбился в женщину из Калифорнии.

– Правда?

– Ее звали Чарли. Забавное имя для цыпочки… Чарли.

– И чем все закончилось?

– Она спятила.

– Серьезно?

– Ага. Была убеждена, что время меняется.

– Но времена меняются, – произнес я. – Разве Боб Дилан тебе не говорил?

– Не времена, Трэвис. Время.

– Не понимаю.

– Она верила, что каждый день короче предыдущего на тридцать секунд. Что через два дня тот же самый час наступит на минуту раньше, чем прежде. Если ты, конечно, можешь это представить.

Я присвистнул.

– Ее это очень тревожило, – сказал Туи и наклонился ко мне, как заговорщик. Он смотрел на что-то у меня за плечом. – Ты видел, что наш друг сидит у дальней стены?

Я начал поворачивать голову.

– Не так заметно, – предупредил Туи, а затем пошел по бару.

Сделав большой глоток пива, я как бы невзначай повернулся на стуле.

В углу бара в одиночестве сидел Дэвид Дентман – сгорбился над кружкой, словно стервятник. На нем была красная фланелевая рубашка, рукава которой он закатал до локтей. Казалось, обвисшая кожа слазит с его лица прямо в кружку; на подбородке чернела щетина. Почувствовав, что на него смотрят, он поднял голову и смерил меня взглядом.

Смутившись, я отвернулся.

Мне вспомнился вечер на кладбище – как Дентман выглядел, стоя над могилой племянника. Тайна была раскрыта, но я понял, что мое впечатление о человеке не изменилось. Что-то с ним было не так. Возможно, с самого рождения…

– Глазго! – Баритон Дентмана пронзил меня ледяной иглой. – Трэвис Глазго. Писатель.

Я развернулся на стуле.

– Дэвид, – сказал я и кивнул. Наверное, мы выглядели старыми знакомыми. В каком-то смысле, думаю, так и было.

– Иди сюда, – сказал он. – Присядь. Выпей со мной пива.

– Спасибо, но я кое-кого жду.

– Будь другом, Хемингуэй! – Он не отводил от меня глаз. Я не мог отвернуться. Полный отчаянья, Дентман казался оболочкой, лишенной содержимого. Пустой шелухой.

А еще он мне ухмылялся.

Мне понадобилась почти вся сила воли, чтобы слезть со стула и подойти к его столу. Это был опасный путь, точно по хребту огромной горы. Несколько дровосеков, игравших в бильярд, замерли, наблюдая за мной, а в музыкальном автомате кто-то признавался, что его девчонка – огонь.

Как специально, единственное свободное место было напротив Дентмана. Не говоря ни слова, я выдвинул стул из-за стола и плюхнулся на него.

– Вот это сила духа, – горько сказал он.

– Я проставляюсь.

Дентман смотрел на меня, как на индюшку со Дня благодарения.

– А лицо у тебя зажило.

– Да. Стало не хуже, чем прежде. – Я понял, что тру щеку, и быстро опустил руку. – В любом случае, думаю, выпивка будет моим прощальным подарком.

– Ладно, – сказал Дентман. – Виски.

Я жестом подозвал Туи к столику. Он следил за нами с тех пор, как я сел.

– Принеси нам бутылку самого крепкого и жгучего бурбона.

Через минуту Туи вернулся с двумя стопками и темной, запыленной бутылкой. Открутил крышку и поставил все на стол.

– Я принес стопки. Если, конечно, вы не хотите пить это дерьмо из пепельницы.

– Спасибо, – сказал я. – Мы справимся.

Он отошел скованной походкой человека, который ждет пули в спину.

Дентман схватил бутылку. Я думал, что она разобьется. Он наполнил стопки, расплескав виски, а затем поднял свою, словно изучая ее.

– За мир.

Мы выпили. На вкус – как моча, смешанная с жидкостью для зажигалок. Я почувствовал, как содрогаются мои внутренности.

– Мне жаль, что это случилось, – произнес я, когда жуткое послевкусие померкло.

– Не тебе об этом жалеть.

– Ты не дал мне закончить, – сказал я. – Мне жаль, что это случилось с твоей семьей. Но тебе я по-прежнему не доверяю.

– Хорошо, – сказал Дентман. – Потому что мне все еще хочется вколотить твое лицо в череп.

– Блин… – сказал я. – Надо было пить за дружбу.

К моему удивлению, Дентман рассмеялся – гулко и утробно, словно где-то включилась газонокосилка или взревел двигатель его пикапа, и все же это был смех. Когда он стих, Дентман сказал:

– Думаю, я должен сказать тебе спасибо.

– За что?

В горле у него щелкнуло.

– Я нужен сестре. Чтобы о ней заботиться. Она нездорова.

Я гадал, знает ли Дентман, что я видел, как он давал показания. Стоял за двусторонним зеркалом.

– Наша мать умерла, когда мы были еще детьми, – сказал Дентман. – Погибла в аварии. Я ее почти не помню.

Абсолютно трезвый, он смотрел мне в глаза, но меня, готов спорить, не видел.

– Мой отец был ужасным человеком… – Он медленно покачал большой головой, словно пытаясь стряхнуть воспоминания. – А твой?

Мой отец, мягкий и понимающий, иногда капризничал и докапывался, если оказывался не в духе. До смерти Кайла он был отличным родителем. Внезапно я возненавидел себя за то, что не могу вспомнить ничего, кроме дня, когда он до синяков отстегал меня ремнем.

– Мой был обычным, – сказал я.

– Наш отец, – продолжил Дентман, словно читая молитву, – был безумен еще до того, как спятил. Только сумасшедший привязывал бы детей к деревьям во дворе. Разобьешь тарелку – будешь стоять на коленях на осколках. Испачкаешь плиту – почувствуешь, как жгут раскаленные угли. Протяни руку и держи их, пока не усвоишь урок.

Дентман выпятил подбородок и поинтересовался:

– Тебя в детстве так учили?

– Нет. Не так.

– Он заставлял меня делать вещи, которых ни один взрослый, особенно отец, не должен требовать от ребенка. Веронике приходилось хуже. С ней он делал то, чего не мог со мной.

Образы, возникшие у меня в голове, были такими дикими, что из желудка поднялась волна тошноты, словно разливаясь по венам. Какой кошмар пережила Вероника в этом доме…

– Понимаешь, – бесстрастно продолжал Дентман. – Я уехал, когда стал достаточно взрослым. А потом вернулся за Вероникой. Не мог позволить ему… творить с ней все это. Пришлось вернуться. Помнишь ту комнату в подвале? Отец построил ее для Вероники. Она ужасно боялась там находиться, но он все равно запирал ее внутри на ночь.

– Боже.

– А иногда приходил к ней, – добавил Дентман. – В темноте.

– Хватит! – Я услышал свой голос – слабый и далекий, как мяуканье потерявшейся в лесу кошки.

– Однажды я вернулся за ней, и мы уехали. Вместе. Черт, она была не в себе… – Его голос звучал монотонно, и все же я услышал в нем отвращение. – Натворила дел и долго находилась в лечебнице. Конечно, влюблялась в людей, не понимавших, насколько она особенная. Так появился Илайджа.

В его голосе была странная смесь раздражения и тепла. Немного подумав, я понял: возможно, так, не отдавая себе отчета, он и любил мальчика.

Дентман налил нам еще виски. Опрокинул стопку, прежде чем я поднял свою.

– Когда она узнала, что отец заболел, сказала: надо вернуться. Сказала, что это ее обязанность дочери – заботиться о нем в старости. – Глаза Дентмана блестели, как драгоценные камни. Я внимал ему напряженно, как никогда. – Ты можешь в это поверить? После всего, что он с ней сделал?

– Зачем ты мне это рассказываешь?

Дентман посмотрел на мою стопку. Я держал ее в руке, но так и не осушил.

– Пей, – сказал он.

– Не хочу.

– Выпей, не то я вобью эту стопку тебе в голову.

Виски обожгло мне горло, как кислота. Меня замутило, и я испугался, что сейчас сблюю.

– Только посмотри на себя, – прорычал Дентман, довольный собой.

Я стукнул стопкой об стол. Глаза застилали слезы.

– Я тебя ненавижу, но должен поблагодарить. – Он уставился на свои руки. Развернутые ладонями вверх, с чуть согнутыми пальцами, они показались мне неведомыми морскими тварями, брошенными на палубу корабля. – Я ненавижу тебя, потому что она теперь ненадолго оставит меня. Доктора хотят убедиться, что она в норме, что с ней все в порядке. Ты сильно ее встревожил. Навредил моей сестренке.

Входная дверь распахнулась, и в бар влетел смех.

Я наклонил голову, чтобы посмотреть, не Адам ли это. Узнал двоих постоянных клиентов Туи, но моего брата с ними не было. Когда я обернулся к Дентману, он снова разливал.

– Боже, я не могу…

– Пей. Мы ведь это делаем, да?

– Что?

– Пьем, – сказал он.

Трясущейся рукой я опрокинул стопку. Дентман налил еще и еще. Теперь он расплывался… Я отстраненно смотрел, как его красные руки сжимаются в огромные кулаки. Мужчина опасней всего, когда ему нечего терять.

– Дэвид… – выдавил я после тяжелого молчания.

– Ты чертовски хороший писатель, – тихо и ровно сказал он. Сунул два пальца в нагрудный карман фланелевой рубашки и выудил сложенный листок. Я подумал, что он вырван из газеты, но, когда Дентман развернул его и положил на стол, увидел: это книжная страница.

– Вот мое самое любимое, – сказал Дэвид.

Он подчеркнул текст в самом центре. Только одну строчку. Ничего больше.

Безмолвно я подтолкнул вырванную страницу к нему.

Дентман подобрал ее, аккуратно сложил по сгибам и снова убрал в карман рубашки.

– Я много ночей думал, что же случилось. – Его глаза затуманились, он потерялся между реальностью и воспоминаниями. – Помнила ли Вероника, что сделала с Илайджей, или ее память была пуста? Неужели ужасы, которые творил с ней отец, все-таки сломали ее? Я не глуп. Говорят, склонность к насилию передается из поколения в поколение, как алкоголизм. Каждую ночь я засыпал, думая, что моя сестра сделала со своим сыном что-то ужасное.

Вернувшись в реальность, он посмотрел мне в глаза и заявил:

– Она моя сестра. Спасибо, что показал мне: она не чудовище, отец не до конца разрушил ее. Спасибо тебе, что прояснил это.

– Есть еще что-то, о чем ты не говоришь. Что ты скрываешь?

Мне показалось, что на его губах мелькнула тень улыбки.

– Понимаешь, ты хороший писатель, но не великий. Чтобы стать великим, тебе надо заглянуть под каждый камешек, почти как детективу. Рассмотреть все возможности. Как ни прописывай героев, они должны действовать естественно.

– А ты чертовски проницателен.

– Помнишь кладбище? Ты назвал меня убийцей. А я сказал, что не убивал племянника. – Он взял бутылку и налил нам еще виски. – Я хочу сказать, Глазго, что, возможно, мы оба правы.

Мы очень долго смотрели друг на друга. Сначала я не понял, что он имеет в виду… а потом до меня дошло. Откровение не ударило как молния, а скорее просочилось внутрь, наполняя все изгибы извилин, будто черная вода, льющаяся в легкие утопающего.

Дэвид Дентман откинулся на спинку стула. Его лоб взмок от пота. Он поднял стопку и посмотрел на нее так, словно это последний напиток в его жизни.

– За отцов, – проговорил он.

Когда явился Адам, я все еще сидел за столиком Дентмана, хотя сам он покинул бар уже давно. Брат подошел ко мне сзади и положил руку мне на плечо.

От неожиданности я подпрыгнул на стуле, едва не уронив полупустую бутылку мерзкого виски на пол, где оно бы наверняка прожгло доски.

– Кто прошел по твоей могиле? – спросил Адам.

– Забудь.

– Все в порядке?

– Все просто отлично, – сказал я, выдавив улыбку. – Садись. Выпей с младшим братом, пока он не укатил в солнечную Калифорнию.

Адам сел, взял бутылку и скривился.

– Это что за дрянь?

Я подтолкнул к нему пустую стопку. В музыкальном автомате заиграла песня Спрингстина – завыла губная гармошка.

– Просто пей.

Мы промолчали почти весь вечер: думали о многом, а в словах не нуждались.

Так и бывает у братьев.