— Я! — тут же ответил Алексей Шуйский.

Я присмотрелся к нему, но, вопреки ожиданиям, не увидел за его спиной стражников, готовых скрутить меня по первому знаку. Я спустился с коня и, оглядевшись, окончательно понял, что задерживать или брать меня под стражу никто не собирается.

Обстановка сбивала с толку. Я внимательно посмотрел на Алексея, пытаясь прочесть хоть что-то на его осунувшемся лице.

— И зачем? — спросил я, всё еще держа руку недалеко от сабли. — Мсти…

Договорить я не успел, так как Алексей подошёл ко мне почти вплотную.

— Прости меня, — серьёзным тоном произнёс он. — Я нарушил все мыслимые и немыслимые правила гостеприимства. Ты принял меня, как родича, а я… — Он замялся, словно слова застревали в горле, но, собравшись с духом, поднял глаза и продолжил, глядя мне прямо в лицо. — Я когда вернулся, отец очень сердился. Воины, что были со мной… он изгнал их из дружины с позором. Он очень хотел, чтобы мы примирились. Потому я и приехал сюда из-под Можайска… — т Он опустил голову. — Но никак не думал, что приеду и узнаю, что отец и дядя мертвы.

Я выдохнул, чувствуя, как часть напряжения отпускает меня. Передо мной стоял уже не тот пьяный юнец, которого я хотел повесить на воротах, а мужчина, принявший на свои плечи тяжесть родового горя. Да, он всё еще был Алексеем, но смерть близких… отца… меняет людей быстрее любых наставлений.

— Я принимаю твои извинения, Алексей Васильевич, — внимательно посмотрел я на боярича… нет, уже на боярина и главу рода Шуйских. — И со своей стороны я тоже приношу извинения. В тот момент, когда я тащил тебя к воротам… я…

Шуйский перебил меня быстрым жестом руки.

— Не говори ни слова. Я же понял, что ты меня напугать решил. Правда, в тот момент я с жизнью распрощался. Это я, конечно, не сразу понял, отец мне потом объяснил, что ты слишком умный для того, чтобы меня повесить и тем самым погубить всех своих людей.

На его слова я медленно кивнул, не став разубеждать. Хотя, признаться честно, в тот момент о последствиях я думал в последнюю очередь. Видимо, Василий Федорович был мудрее нас обоих, раз сумел обернуть даже мою вспышку гнева в воспитательный урок для сына.

В этот момент подал голос кто-то из бояр.

— Почему твоя дружина стоит вместе с предателем⁈ — спросил он у меня.

Похоже, этот вопрос интересовал всех. Я заметил, как напрягся Пронский, его рука потянулась к поясу. Но Алексей сделал резкий жест рукой, и тот, скрипнув зубами, убрал ладонь с рукояти клинка.

Я почему-то повернулся к Ратибору, не желая смотреть на боярина, что задал мне вопрос.

— Меня не было, когда всё здесь началось. Я был у Великого князя, но, насколько я понял, Ярослав просто занял главенствующую высоту там, где стояли мои пушки. Это военная необходимость, а не знак моего соучастия. Однако, — сделал я паузу, обводя взглядом всех присутствующих, — я хочу разобраться, что тут произошло на самом деле.

— Разобраться⁈ — лицо Ратибора перекосилось. — Все ясно, как день!

Я же стоял на своём, продолжил.

— Потому что я не верю, что Василий Фёдорович и Андрей Фёдорович были убиты рукой Ярослава, — закончил я.

— Но мой сын лично видел… — попытался возразить Ратибор, причем голос его с каждым словом звучал всё громче, срываясь на крик.

— Ратибор, ты меня знаешь! — я примирительно поднял руки, показывая открытые ладони. Он нехотя кивнул, и я продолжил. — Так вот, я доверяю Ярославу. Он не мог этого сделать… Просто он не такой человек, чтобы резать родню.

В этот момент издалека, со стороны тракта, послышался нарастающий гул и крики: «Князь едет! Великий князь!»

Толпа бояр и дружинников заколыхалась. Все повернули головы в сторону, откуда доносились крики, многие двинулись туда, чтобы встретить правителя и первыми донести свою версию событий.

Только Алексей остался стоять на месте. Он смотрел не на дорогу, а в землю под ногами.

Я подошёл к нему ближе.

— Ты уже видел отца? — спросил я.

— Да, — тяжело вздохнув ответил он. — Я приехал в лагерь, когда тело отца ещё было тёплым… Однако, успел распорядиться, чтобы, пока не приедут надельщики и дьяки, никто нечего не трогал. Всех выгнал из шатра и поставил охрану из доверенных людей.

Я с уважением посмотрел на него.

— Алексей, — обратился я к сыну, потерявшему отца, понизив голос так, чтобы нас не слышали посторонние. — Я не верю, что Ярослав убил их. Я знаю его, как брата. Он шебутной, бывает глупым, но он не убийца и не предатель.

Шуйский поднял на меня взгляд.

— Честно признаться, Дмитрий… я тоже, — произнес он шепотом.

У меня отлегло от сердца. Если глава рода Шуйских сомневается, у нас есть шанс избежать бойни.

— Но есть Глеб, — продолжил Алексей. — И он видел, как Ярослав перерезает глотку моему дядьке Андрею. Вот этим.

Алексей медленно поднял руку. В его ладони лежала трость. Черное дерево, серебряная рукоять в виде головы змеи…

Я похолодел.

— Вот этим, — повторил он.

Он нажал на скрытую пружину, и с тихим щелчком из трости выдвинулось узкое, хищное лезвие из той самой дамасской стали, что я ковал.

А лезвие было бурым от засохшей крови.

Тем временем толпа бояр и дружинников ушла в сторону тракта, где показался стяг Великого князя. Все спешили засвидетельствовать почтение, пожаловаться, первыми выкрикнуть свою правду.

Но Алексей Шуйский даже не шелохнулся. Немного подумав, я спросил:

— Почему ты не идёшь встречать Ивана Васильевича?

Алексей медленно поднял на меня взгляд. В его глазах читалась какая-то обречённость, смешанная со стыдом.

— Потому что вызвал его гнев, — ответил он, и тяжело вздохнув продолжил. — Именно поэтому-то отец и отправил меня в Курмыш. Сказал, чтобы не показывался некоторое время при дворе. Так сказать, пока всё не уляжется.

Ещё тогда я догадывался о чем-то подобном, но первопричин так и не узнал.

— И что же ты сделал? — спросил я, ожидая услышать о какой-нибудь пьяной драке в кабаке или, на худой конец, обрюхаченной боярской дочке.

Шуйский посмотрел на меня, тяжело вздохнул и, скривившись, начал отвечать.

— На переговорах с крымским ханом Хаджи-Гиреем я… напился. И не смог договориться о том, чтобы в случае чего вместе напасть на ханство Большой Орды. — Он сделал паузу, добавил. — Если Большая Орда пойдёт на нас, крымчаки должны были бы ударить им в спину. То же самое мы должны были бы сделать если войско Большой Орды пойдёт на крымчаков.

Я мысленно присвистнул. Это был серьёзный… очень серьёзный просчёт.

— Не смог по какой причине? — уточнил я, хотя внутренне уже догадывался.

— Я же уже сказал, — ответил он. — Напился. Но, что ещё хуже… когда я возвращался, меня догнали новости, что Хаджи-Гирей скончался. И теперь его старший сын, Нур-Девлет, возглавил ханство.

— И? — произнёс я. Просто я не понимал, если хан умер, то можно было попробовать договориться с новым. И я был уверен, что Шуйский понимал это.

Но что-то было не так, ведь Алексей опустил голову ещё ниже, а плечи его ссутулились.

— Когда я напился… — выдавил он из себя, — я врезал этому Нуру. И выбил зуб.

Я замер, потеряв дар речи. Ударить чингизида? Хана? Пусть будущего, но всё же…

— Только из уважения к моему отцу Хаджи-Гирей меня не наказал и просто свернул все переговоры, — закончил Алексей убитым голосом. — А теперь Нур-Девлет на троне. И новое посольство от Великого князя он видеть не желает.

— Алексей, — я покачал головой, не в силах скрыть изумления от масштаба его идиотизма. — Сейчас не время и не место, чтобы я читал тебе нотации, но ты же сам знаешь, что теряешь голову, если пьёшь. Ты понимаешь, что ты не просто зуб выбил? Ты, возможно, войну на наши головы призвал.

— Знаю, — с печалью в голосе ответил он. Но почти сразу его голос приобрёл более живые нотки. — Дмитрий, я понимаю, что знакомство у нас не задалось, — быстро заговорил он. — Но сейчас мне нужно знать… мы на одной стороне? Пойми правильно, моё положение при дворе сейчас, мягко говоря, шаткое. Всё держалось на отце. Пока был он жив, Иван Васильевич терпел меня. А теперь… Без отца меня сожрут. Твоя поддержка мне очень нужна. Ты пользуешься благосклонностью Великого князя. Твои пушки… твоё слово имеет вес.

Я задумался. Ситуация была, мягко говоря, сложной. Шуйские… даже обезглавленный, этот род оставался мощнейшим кланом. Мне нужен союзник… Но Алексей… с ним будет сложно. И не стоит забывать, что несколько часов назад подобное предложение мне делал митрополит…

Вот только выбирая между этими двумя, всё же лучшей кандидатурой был Шуйский. Не он сам, а его род. Митрополит не вечный, умрёт Филипп, и на его должность назначат другого. И придётся снова договариваться. Тогда как Шуйские самый сильный род в Московском княжестве.

Я посмотрел прямо в глаза Алексею.

— Если мы докажем, что к убийству не причастен Ярослав, то я проблем не вижу. Мы будем союзниками. — Алексей прищурился понимая, что я ещё не всё сказал. — Но если же окажется наоборот, — продолжил я, выделяя каждое слово, — то я смею напомнить тебе, что я женат на Алёне, в девичестве Бледной. Она родная сестра Ярослава, а я своих не бросаю.

Алексей скривился, словно проглотил лимон.

— Ты же понимаешь, что доказательства… — начал он, кивнув на окровавленную трость, которую всё ещё сжимал в руке. — Всё против него. Эта трость. Слова Глеба. Бегство Ярослава. Войска, — показал он на другую сторону поля.

— Пойдём в палатку, — резко оборвал я его, кивнув на шатёр, где лежали тела его отца и дяди. — Внимательно посмотрим.

— Зачем? — удивился Алексей, невольно отшатнувшись. — Там отец… мёртвый. Надельщики ещё не приехали.

— Затем, что… — я сделал паузу, обдумывая, стоит ли озвучивать свои мысли сейчас, но решил, что тянуть некуда. — Затем, что я подозреваю, что убил твоего отца и дядю… Глеб.

Глаза Алексея расширились.

— Глеб⁈ — переспросил он, словно не веря ушам. — Но зачем? Он же… он же первым поднял тревогу! И он сам чуть не погиб, сражаясь с убийцей!

— Вот именно, — процедил я. — Слишком складно всё выходит и слишком уж удачно он оказался на месте преступления.

— И как ты хочешь доказать? — серьёзным тоном спросил Алексей. — На «Поле»* вызовешь Глеба? Божий суд?

— У меня была такая мысль, — признался я.

— И что ты предлагаешь? — спросил Алексей.

— Нужно найти среди убитых стражников того, кого можно «воскресить» в глазах окружающих, — ответил я.

Алексей тут же отстранился, быстро перекрестившись.

— Ты что несёшь⁈ — возмутился он, и рука его потянулась к нательному кресту. — Ты чародейство задумал, Строганов? Душу чёрную призвать хочешь?

Я серьёзно посмотрел на него. В другое время я бы, может, и посмеялся над суевериями наследника рода Шуйских, но сейчас времени на шутки не было.

— Лёша, нам не нужно воскрешать по-настоящему, — покачав головой сказал я. — К тому же я не Христос и не чернокнижник, а просто лекарь. И, смею надеяться, умный человек. Пойми нам нужно заманить убийцу. Скажем, что один выжил и вот-вот заговорит. Убийца испугается и выдаст себя. Понял?

В глазах Алексея медленно начало проступать понимание.

— Ты серьёзно думаешь у нас такое получится? — с сомнением спросил он.

— Не попробуем, не узнаем, — ответил я. — А другого шанса снять обвинение с Ярослава и найти настоящего душегуба у нас с тобой нет.

Алексей ответил согласием и вскоре мы дошли до шатра. Где тут же направился к телам, при этом стараясь отключить эмоции.

Я не был экспертом-криминалистом, и таким меня вряд ли можно было назвать даже с большой натяжкой. Весь мой опыт опирался на сериалы из прошлой жизни.

— «Диванный опер», — мысленно дал я оценку своих способностей. Тем не менее кое-какая картина у меня начала складываться.

Я присел на корточки и позвал Алексея.

— Смотри. — И тот неохотно подошел. — Судя по положению тел… — я указал на стражника, лежащего справа от входа. — Этот умер первым. Удар прямой, точный, в сердце. Он даже меча не достал. Видишь? Рука пуста. Наверняка, убийцу знали.

— Дмитрий, Ярослава знали все, — сказал Алексей.

— Как и Глеба, — тут же парировал я.

Потом я перешёл к следующему телу.

— Второй… он успел потянуться к ножнам. Вот, сабля наполовину вышла. Но убийца был быстрее. Удар в шею. — Я встал, представив, как вошёл убийца, и сначала он бьёт в грудь, после чего быстро разворачивается и тут же удар в шею второму. Затем я подошёл к телам князей. И сердце кольнуло, когда я увидел остекленевший взгляд Василия Фёдоровича.

— Я думал, они погибли последними, защищаясь… — пробормотал я, — но, кажется, ошибся.

Я указал на позу воеводы.

— Василий Фёдорович был убит едва ли не самым первым, одновременно с правым стражником. Он сидел, и удар прошёл сверху вниз вдоль хребта. Он даже встать не успел.

Я перевел взгляд на Андрея Шуйского.

— А вот твой дядя… — я вздохнул. — Он боролся. Видишь порезы на руках? Убийца сначала ранил его в бок, измотал, и только в конце, когда расправился с остальными, перерезал горло. Это значит…

— Что? — тихо спросил Алексей.

Я задумался.

— Да я и сам не знаю, — ответил я. — Двигался убийца очень быстро. Не понятно, почему никто снаружи ничего не услышал.

На этот вопрос у Алексея, как и у меня не было ответов. Ещё раз посмотрев на тело Алексея, я выпрямился, отряхивая колени.

— Для нашего плана будем использовать тело стражника с раной в грудь. — И, сделав паузу, продолжил. — Позови воина, которого ты взял с собой.

Алексей кивнул и подошёл к выходу из шатра, приоткрыв полог.

— Степан! Ко мне! Живо!

Через мгновение в шатер вошёл коренастый воин, как я уже знал, он был доверенным человеком из дружины Василия Федоровича.

Увидев тела господ, он побелел, стянул шапку и хотел было упасть на колени, чтобы завыть, но Алексей его остановил.

— Отставить вой! — приказал он голосом, в котором прорезались отцовские нотки. — Слушай меня внимательно. Сейчас выйдешь отсюда и побежишь к Великому князю.

— И громко, — вступил я в разговор, — так, чтобы слышали все вокруг: бояре, дружинники, слуги… Заявляешь, что тебя послал Алексей Шуйский сообщить, что один из стражников жив! И Строганов его лечить собирается.

Степан вытаращил глаза, переводя взгляд с меня на мёртвых товарищей.

— Так это ж… неправда будет, — с сомнением произнёс он. — Грех на душу брать… Перед Великим князем лгать…

— Так надо для дела! — сказал Алексей. — Убийцу хотим выманить! Ты же хочешь, чтобы тот, кто отца моего зарезал, не ушёл безнаказанным?

— Конечно де нет, боярин! — ответил Степан.

— Сделаешь?

Степан думал недолго. Он посмотрел на тело старого хозяина, потом кивнул.

— Ради того, чтобы наказать убивца батюшки твоего… сделаю. Всё сделаю.

— Беги! — похлопал его Алексей по плечу.

Как только Степан умчался исполнять поручение, я метнулся к своему медицинскому саквояжу и достал чистые тряпки, свёрнутые в рулоны и какие-то склянки для вида.

— Помогай! — позвал я Алексея.

Мы подскочили к выбранному стражнику. Один бы я не справился, ведь тело было тяжёлым и обмякшим.

— Раздеваем его, быстро! Снимай кольчугу, кафтан режь! — говорил я что надо делать.

Алексей, не брезгуя кровью, работал ножом, срезая ремни доспеха. Мы освободили торс мертвеца.

— Неси его на стол, — выдохнул я, берясь за плечи. И Алексей подхватил ноги.

Мы с натугой подняли тело и водрузили его на массивный стол, смахнув оттуда кубки и карты. Я схватил бинты и начал туго пеленать грудь покойника, закрывая рану. Обильно смочил повязку кровью, взятой с пола — благо, её тут было в избытке.

— Голову поверни набок, — бросил я Алексею. — Волосы на лицо начеши, чтобы сразу не признали, что он не дышит.

Всего через десять минут до нас донеслись приближающиеся крики.

Вход в шатёр охраняла дружина Шуйских, верная теперь Алексею. Они, скрестив копья, никого не пускали, создавая непреодолимую преграду для любопытных.

Мы с Алексеем подсмотрели через щель в пологе, что к шатру верхом на коне приближается сам Великий князь, окружённый плотным кольцом бояр. Среди них я заметил и Пронского, и Ратибора, и, конечно же, Глеба. Последний шёл, озираясь по сторонам, и всё моё нутро кричало мне, что это он.

— Алексей, здесь держи, мне нужна ещё вода и тряпки! — закричал я изнутри шатра, создавая видимость бурной деятельности. — Пора, — шепнул я Алексею и выскочил из шатра на улицу. Увидев Великого князя, я тут же низко поклонился, едва не касаясь лбом грязи. — Прошу меня простить, князь! — взволновано сказал я, не давая никому вставить слово. — Но мне срочно нужна хлебная водка! Дабы помощь оказать стражнику!

Иван Васильевич остановился в паре шагов от меня.

— Так это правда? — спросил он. — Есть выживший?

— Да, — не моргнув, соврал я. — Дышит слабо, но жив! В сознание приходит, пытается сказать что-то, да хрипит пока! Крови много потерял, но есть шансы, что выживет.

Лицо Ивана Васильевича тут же посерьезнело.

— У тебя будет всё, Дмитрий Григорьевич, — серьёзным тоном сказал он. — Что нужно, говори. Вот он, — он ткнул пальцем в сторону боярина Пронского, — всё доставит в кратчайшие сроки.

Пронский тут же кивнул, и я, не теряя времени, начал перечислять что мне понадобится.

— Водки хлебной, самой крепкой! — загибал я окровавленные пальцы. — Тряпки чистые, кипячёные! Воды, много воды, и котел, чтобы прокипятить её! Соль я сам брошу!

Пронский выслушал меня и, повернув голову, тут же рявкнул на своих людей, отправляя их исполнять приказание.

В этот момент Великий князь спрыгнул с коня и шагнул ко мне. У меня была буквально пара секунд, когда мы оказались лицом к лицу, отгороженные от толпы спиной его коня и наши взгляды пересеклись.

Я сделал едва заметное движение головой. Совсем микроскопическое отрицание.

Иван Васильевич замер на долю секунды и его брови чуть дрогнули. Он понял… или хотя бы догадался, что я сказал ему не всё, и здесь ведётся неизвестная ему игра.

Великий князь выпрямился и, не говоря ни слова, решительно направился ко входу в шатёр.

Толпа бояр тут же хлынула было за ним, толкаясь и пытаясь заглянуть внутрь.

Но Иван Васильевич резко развернулся на пороге. Он выставил руку, преграждая путь всем.

— СТОЯТЬ! — его голос громом раскатился над поляной. — Никому не входить!

Первым в шатёр вошёл Великий князь. Он шагнул через порог, увидев открывшуюся картину, замедлил шаг. Потом посмотрел на Алексея, стоявшего у стола, где лежало тело, и тот тут же низко поклонился.

— Великий князь, — тихо произнёс он.

— Поднимись, — произнёс Иван Васильевич. — Хоть я и недоволен твоими прошлыми действиями, Алексей, но горе твоё разделяю. Перед тем как отправиться сюда, я заезжал к твоей матушке, Анне Тимофеевне. Я сам сообщил ей весть скорбную. Прими мои соболезнования, Алексей Васильевич. Ты сегодня потерял отца и дядю, а я — друзей верных и соратников надёжных.

Алексей поднял голову, и я увидел, как блеснули влагой его глаза. Слова о матери, видимо, ударили в самую душу. Он лишь молча кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

Иван Васильевич больше не смотрел на нас. Он медленно подошёл к месту, где лежали тела воевод. Он замер над Василием Фёдоровичем, глядя на его застывшее, уже начавшее сереть лицо. Затем Великий князь опустился на одно колено прямо на запачканный ковёр. Он перекрестил Василия широким крестом, а затем, сняв перчатку, осторожно провёл ладонью по его волосам, поправляя выбившуюся прядь.

— Спи спокойно, друг мой, — прошептал он так тихо, что я едва расслышал. — Уверен, наверху тебя встретят хорошо. Ты заслужил покой.

Затем он поднялся, сделал шаг в сторону и склонился над Андреем Фёдоровичем.

— Мне будет тебя не хватать, — сказал он, и также провёл рукой по волосам Шуйского.

Когда Иван Васильевич выпрямился и повернулся к нам, его лицо снова стало непроницаемым.

— Ну, Строганов, — произнёс он. — Рассказывай, что ты тут устроил.

Я подошёл ближе к столу, на котором лежало тело мёртвого стражника с замотанной головой и грудью. И принялся объяснять, как мы подготовили тело, как загримировали рану, как пустили слух через Степана. Рассказал про то, что убийца, кем бы он ни был, должен испугаться свидетеля.

— Я не верю, что это сделал Ярослав. Это не он.

Иван Васильевич слушал меня очень внимательно. Он не перебивал, лишь иногда переводил взгляд с меня на «пациента», а затем на Алексея, ища подтверждения моим словам.

Когда я замолк, в шатре повисла тяжёлая пауза. Иван Васильевич подошёл к столу, брезгливо приподнял край окровавленной тряпки, закрывавшей лицо мертвеца, убедился, что тот действительно не дышит, и опустил ткань обратно.

Он долго молчал…

— Добро, — наконец-то произнёс Великий князь. — Честно признаться, это интересный ход. Весьма… неожиданный. — Он прошёлся по шатру, заложив руки за спину. — Вот только, Дмитрий, — он резко остановился напротив меня. — Разве мне не проще сделать по-другому? Твой родич Ярослав поднял мятеж против меня. И стоит мне пообещать его сторонникам, что я не буду сильно их наказывать, как они мне сами доставят Ярослава. Потом бросить его и Глеба в каменную темницу под Кремлем, а там палачи быстро развяжут им языки. Дыба… — он сделал он паузу, — с любого правду вытянет, даже с немого. И я узнаю, что здесь произошло на самом деле, без этих скоморошьих плясок.

Я выдержал его тяжёлый взгляд.

— Великий князь, — ответил я, — палачи вытянут ту правду, которую человек захочет сказать, чтобы боль прекратилась. А Ярослав сейчас на холме, за пушками. И мне тоже бы хотелось избежать кровопролития. — Я сделал паузу, оценивая реакцию государя. — Княже, дай нам сутки… всего одни сутки и, я уверен, у нас всё получится. Убийца проявит себя сам.

Некоторое время Иван Васильевич задумчиво смотрел на меня.

— Хорошо, — сказал он. — До утра у нас есть время. — Он подошёл к выходу, но остановился и добавил уже тише, словно рассуждая сам с собой. — Всё равно нужно подождать, когда в сердцах предателей умолкнут страсти и разум возьмёт верх. Тем не менее, я прикажу к утру подвезти мои орудия из Кремля.

Внезапно он обернулся и спросил.

— Ты ведь много пороха с собой брал, Строганов?

— Немного, — тут же ответил я. — На два залпа там осталось, не больше. Основной запас в обозе, а обоз… здесь, в низине.

— Ясно, — кивнул Иван Васильевич, в его глазах мелькнуло удовлетворение.

С той минуты всё закрутилось с невероятной скоростью.

По приказу Ивана Васильевича старую охрану сменили. У шатра встала личная дружина Великого князя, два десятка отборных воинов в тяжёлых доспехах, которые подчинялись только его слову.

Они быстро и без лишнего шума вынесли тела Шуйских и второго, «ненужного» нам мёртвого стражника, через задний разрез шатра, погрузив их на крытую повозку. Как я понял, тела повезли на подворье Шуйских, чтобы родные о них позаботились. К слову, я предлагал Алексею ехать домой, но он отказался.

— Я вернусь, когда убийца отца и дяди будет схвачен или убит.

И где-то глубоко внутри я понимал его.

Мы с Алексеем начали свою игру.

Я достал из припасов, принесённых людьми Пронского, свечи и расставил их по всему шатру с таким расчётом, чтобы тени падали на полотняные стенки, создавая для наблюдателей снаружи ясную, читаемую картину.

— Встань здесь, — скомандовал я Алексею, указывая место у изголовья. — Подавай мне тряпки и воду, когда я махну.

Сам же я начал представление.

Для тех, кто стоял снаружи и жадно ловил каждое движение теней. По сути, мы создавали идеальный спектакль.

— Воды! — чуть громче нужного произносил я время от времени. — Ещё чистых тряпок! Быстрее!

Алексей подыгрывал, гремя тазами и переставляя склянки.

Мы по очереди периодически выходили наружу, намеренно вытирая пот со лба рукавом, чтобы стража и снующие неподалёку соглядатаи видели мою усталость.

— Жив ещё… — бросал я короткие фразы командиру стражи, зная, что мои слова тут же разлетятся по лагерю. — Кровь никак не остановится… Крепкий мужик, другой бы уже отошёл… Молитесь за него.

И это работало… слухи ползли по Девичьему полю.

Когда наступила глубокая ночь, мы решили, что пора ставить точку в первом акте. И я вместе с Алексеем отправился к шатру Великого князя.

Нас впустили немедленно. Иван Васильевич не спал. Он сидел за походным столом, на котором стоял кубок и кувшин. По чуть затуманенному взгляду я понял, что князь решил выпить.

— Ну? — спросил он, не поднимая головы, когда мы вошли.

— Всё сделано, — доложил я. — Стражник… пережил лечение и, возможно, уже завтра к полудню придёт в себя и сможет говорить.

Иван Васильевич поднял взгляд. Он медленно кивнул, и очень тихо сказал.

— Если выгорит, брать живьём.

На что я и Алексей кивнули.

— Разреши нам отдыхать идти, Великий князь. Сил больше уже нет.

— Идите, — махнул рукой Иван Васильевич.

Но не успели мы сделать и шага к выходу, как он вдруг окликнул:

— Строганов!

Я обернулся.

— А куда ты пойдёшь? — с лёгким прищуром спросил князь. — Твой же лагерь разбит на том холме… на территории противника. А здесь у тебя ни шатра, ни угла.

— Князь, — тут же вышел вперёд Алексей. Он положил руку мне на плечо. — Он у меня остановится. Места в моём шатре хватит.

Иван Васильевич посмотрел на руку Алексея на моём плече, затем перевёл взгляд на наши лица. Уголки его губ чуть дрогнули в подобии улыбки.

— Слышал я от отца твоего, что между вами ссора была великая, — уже мягче сказал князь. — Что ж… я рад, что вы помирились перед лицом беды. Это достойно.

Он кивнул нам на прощание.

— Идите отдыхать. Своих дружинников у шатра с «раненым» я тоже снимаю. Меньше шума, больше веры у врага будет, что мы успокоились. Оставлю только двоих на охране, самых надёжных.

Разумеется, ни я, ни Алексей не пошли в его шатёр. А скрытно вернулись в шатёр, где была расставлена ловушка.

Мы сидели за импровизированной ширмой из подвешенной простыни, ожидая, когда придёт убийца.

В голове крутилась глупая строчка из будущего: «Ночь, улица, фонарь, аптека…». Только у нас тут была ночь, шатер, погасший факел и труп.

Время тянулось, и шорох раздался внезапно, но я не вздрогнул. Я ждал его. Кто-то тихо резал заднюю стенку шатра.

Я медленно, стараясь не скрипнуть ни единым суставом, начал приподниматься, поднимая с земли обнаженную саблю. Алексей рядом напрягся, я чувствовал, как дрожит его плечо, но не от страха, а от адреналинового передоза.

В образовавшуюся щель скользнула тень. Движения фигуры были плавными, хищными. Глаза, привыкшие к темноте, выхватили знакомый силуэт. Широкие плечи, характерный поворот головы… Это был Глеб.

Сердце кольнуло горечью. До последнего момента, где-то в глубине души, я надеялся, что это будет не он. Какой-то наемник, слуга, кто угодно… Но передо мной был Глеб Ряполовский. Друг. Сын Ратибора…

Глеб двигался к лавке, где лежало закутанное в окровавленные тряпки тело. Он шел уверенно, не оглядываясь, полностью сосредоточенный на своей цели. Если бы он присмотрелся, то увидел бы, что грудь «раненого» не вздымается. Но страх разоблачения и жажда закончить дело застилали ему глаза.

Он подошел вплотную и в его руке тускло блеснул кинжал.

— Прости, брат, — едва слышно шепнул он, и лезвие с чавкающим звуком вонзилось в грудь мертвеца. Раз, другой. Он бил наверняка, добивая свидетеля.

— «ПОРА!» — мысленно скомандовал я себе и чиркнул огнивом над заранее приготовленной плошкой с маслом. Искры упали на фитиль, и пламя вспыхнуло, заливая шатер светом.

— А-а-а! — взревел Алексей. Он не выдержал. По всей видимости нервы сдали. Вместо того, чтобы ждать, Шуйский бросился из-за укрытия, пытаясь сбить убийцу с ног своим весом.

Глеб среагировал мгновенно.

— Получай! — крикнул Алексей, пытаясь схватить его.

Но Глеб крутанулся на пятках, ушел в сторону отработанным движением и полоснул кинжалом.

Алексей вскрикнул, хватаясь за предплечье. Кровь брызнула темной струей, и Шуйский отскочил в сторону.

Возможно, Глеб предпринял бы попытку его добить, но я уже был рядом. Я встал таким образом, чтобы отсечь Глеба от выхода, и поднял саблю.

Глеб замер. Он понял, что попался. Он медленно вынул свой клинок, а во второй у него был кинжал, которым он бил по телу убитого стражника.

— Прошу, отпусти, — взмолился он. — Дима… Я не хотел… Дай мне уйти. Никто не узнает.

Я смотрел на него и не видел друга. Я видел человека, который зарезал двух воевод, подставил Ярослава и только что пытался добить раненого.

— Нет, Глеб, — холодно ответил я. — За смерть Шуйских ты ответишь сполна.

Его лицо изменилось, и жалобная маска тут же слетела.

— Тогда сдохни! — прошипел он и бросился в атаку.

Началась схватка.

Лязг стали о сталь разорвал тишину. Глеб дрался яростно и первое время я уходил в глухую оборону, принимая удары на сильную часть клинка, парируя, отступая на шаг, чтобы разорвать дистанцию.

В какой-то момент Глеб дернулся, показывая замах сверху. И я прочёл это движение… это была обманка, финт. Он рассчитывал, что я подниму саблю, открывая живот. На такие обманки меня часто ловил Григорий.

И я сделал вид, что клюнул, но лишь наполовину, и когда он, изменив траекторию, попытался достать меня снизу, я уже сместился влево. А моя сабля свистнула в воздухе.

— Агх! — Глеб оступился. На его бедре, чуть выше колена, расплывалось темное пятно.

Позади меня полог шатра распахнулся. Внутрь вломились стражники Великого князя с бердышами наперевес.

— Взять его! — рявкнул сотник.

Глеб затравленно оглянулся. Теперь он был в полном кольце. Я же выставил левую руку назад, останавливая стражу.

— ОН МОЙ! — рявкнул я так, что у самого в горле запершило. — Назад! Никому не вмешиваться!

Воины застыли. Мой голос, мой вид, окровавленный Алексей рядом, не знаю, что именно, а может всё вместе взятое, заставило их подчиниться.

Для меня это было дело чести. Божий суд, если хотите. Здесь и сейчас.

Глеб понял, что помощи ждать неоткуда, но и пощады не будет. Он перехватил саблю и кинжал пошёл в атаку.

— Будь ты проклят, Строганов! — выплюнул он.

Он бросился вперед в самоубийственной атаке. Сабля и кинжал сплелись в вихре ударов.

Я парировал, уворачивался, чувствуя, как свист стали проходит в сантиметрах от лица. Но и Глебу приходилось нелегко. Я понимал, что скоро он выдохнется, просто никто не сможет фехтовать на такой скорости долго. И я ждал, когда он вымотается и начнёт совершать ошибки.

И в какой-то момент Глеб, споткнувшись о стул, потерял равновесие, при этом попытался использовать это падение для коварного выпада кинжалом снизу.

Рефлексы, вбитые тренировками, сработали быстрее мысли. И я не стал отступать, а шагнул навстречу.

Моя левая рука перехватила его запястье с ножом в железный захват. Я рванул его руку на себя и вверх, одновременно вкручиваясь корпусом.

— А-а-а-а! — закричал Глеб, и мне даже показалось, что его кисть хрустнула. Но вскоре я понял, что это не так. Тем не менее, кинжал выпал из его ослабевших пальцев.

Но я уже не остановился. Не разрывая дистанцию, я коротко, без замаха, ударил его правым кулаком, в котором была зажата рукоять моего клинка, прямо в челюсть.

Глеб рухнул на ковер, и только тогда я отступил на шаг, опустив саблю.

— Все кончено, Глеб, — сказал я. — Бросай оружие.

Он зашевелился. Сплевывая кровь и выбитые зубы, начал подниматься.

— Я… я не хотел этого, Дима… — прошамкал он разбитым ртом. — Они сами… они не оставили мне выбора…

— Бросай! — крикнул я.

Но вместо этого его сабля сделала в воздухе неуверенную восьмёрку.

— Не возьмешь… — прошипел он и, шатаясь, снова пошел в атаку. Это был удар отчаяния, медленный, широкий, открывающий все тело. Наверное, он хотел, чтобы я убил его. Но… я не стал этого делать.

Я качнулся в сторону, пропуская его клинок мимо, и нанес рубящий удар.

Сталь ударила по запястью вооруженной руки и кисть Глеба, все еще сжимающая рукоять сабли, отлетела в сторону и глухо стукнулась о ножку стола.

Глеб замер, глядя на свой обрубок, из которого толчками била кровь. А потом издал такой крик, что у меня зазвенело в ушах. Он упал на колени, прижимая культю к груди.

Тут же к нему подскочил Алексей.

— За отца! — выдохнул он.

Сапог Алексея с размаху врезался в висок Глеба. Голова Ряполовского мотнулась, глаза закатились, и он мешком повалился на пол, потеряв сознание.

На некоторое время в шатре повисла тишина.

— Вот и всё, — выдохнул я.

Адреналин начал отпускать, но я заставил себя действовать.

— Огонь сюда! — крикнул я застывшим стражникам. — И веревку! Живо!

Я рухнул на колени рядом с Глебом, снимая с себя пояс.

— «Нельзя дать ему истечь кровью. Он нужен нам живым. Он должен говорить», — думал я. Одновременно с этим накладывал жгут выше локтя и затягивая его изо всех сил, пока фонтан крови не иссяк.

— Живи, скотина, — прошептал я, глядя на белое лицо бывшего друга. — Ты нам еще многое расскажешь.

Несколько минут потребовалось, чтобы Глеб начал приходить в себя. Его взгляд, мутный от болевого шока и потери крови, постепенно фокусировался. Стражники держали Глеба, но сил на сопротивление у него не осталось.

Не теряя времени, я соорудил подобие перевязи и как следует затянул ремень, который использовал в качестве жгута. Потом кивнул стражникам, чтобы чуть ослабили хватку.

— Воды… — прохрипел Глеб.

Алексей дёрнулся было, чтобы пнуть его, но я перехватил его взгляд и покачал головой.

— Не сейчас, — строго сказал я. — Он нужен нам живым.

Шуйский нехотя отступил. Тогда я взял ковш с водой, присел рядом и осторожно поднёс к его губам. Глеб жадно глотал, давясь, вода стекала по подбородку, смешиваясь с кровью и грязью.

— Дима… — с мольбой произнёс он. В его голосе не было ни злобы, ни хитрости. Только страх и боль. — Убей меня. Прошу… Не дай им увести меня в темницу.

Я замер, глядя на него. Ещё вчера мы сидели за одним столом. А сейчас… Он знал, что его ждёт. Дыба, раскалённые клещи, кнут. Уверен, в застенках Кремля есть люди, умеющие развязывать языки так, что люди будут умолять о смерти.

— Я не хочу… Я не выдержу… — слёзы покатились по его щекам. — Не хочу, чтобы меня пытали…

Мне стало его жаль… искренне, по-человечески жаль. Да, он убийца. Да, он предал всё, во что верил я и во что верили Шуйские. Но видеть, как ломается человек, которого ты считал другом… это было тяжело.

— Прости, Глеб, — покачав головой, с печалью в голосе сказал я. — Но ты подставил Ярослава. Будь это кто-нибудь другой, я бы ещё подумал. Может быть, рука бы и не дрогнула. Но там, на холме, мой друг, которого ты своим враньём подвел под плаху.

Глеб опустил голову.

— Мне приказали… — прошептал он едва слышно. — Мне приказали подставить тебя.

Я нахмурился, наклоняясь ближе.

— Что? Меня?

— Да… Тебя должны были обвинить. Сказать, что это ты убил Шуйских. Но я… я не мог так поступить, Дима. Не после того, как ты спас мне жизнь тогда, с той стрелой в шее… Не после того, как ты помог мне и отцу… ничего не прося взамен. С этими пушками… с женитьбой…

Он судорожно вздохнул, морщась от боли в руке.

— Я не смог предать тебя, Дима. Поэтому я сказал, что это Ярослав. Думал… думал, так будет легче…

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри всё холодеет.

— «Значит, целью был я? И Глеб, в извращённом понимании своей совести, решил „спасти“ меня, подставив моего шурина?» — пронеслась у меня мысль.

— Какой же ты дурак, Глеб… — выдохнул я.

В этот момент полог шатра распахнулся, и внутрь ворвался Иван Васильевич. Следом за ним влетел боярин Пронский. Увидев Глеба, он скривился, но ничего при этом не сказал.

Великий князь, тем временем, замер над поверженным Ряполовским. Его взгляд не предвещал ничего хорошего.

— Попался всё-таки… — прошипел он.

Он сделал шаг вперёд и смачно плюнул на пол рядом с головой Глеба.

— Ублюдок! В темницу его! Немедленно!

Стражники тут же подхватили Глеба под руки, собираясь волочь его прочь.

— Великий князь! — я вскочил, преграждая путь страже. — Позволь я руку обработаю! Он же истечет кровью и сдохнет по дороге! В темнице он умрёт, не успев сказать ничего!

Иван Васильевич остановился. Он посмотрел на обрубок руки, с которого капало на ковёр.

— Так прижги её просто! — прорычал он. — Чего возиться с падалью⁈

— Но, государь… — начал было я, пытаясь объяснить, что просто прижечь, это риск шока и заражения от грязного железа.

— НИКАКИХ НО! — закричал Иван Васильевич, рубя рукой воздух. — Я хочу немедленно знать, чьи приказы он выполнял! Чьи⁈ Ведь я ни за что не поверю, что этот щенок по собственной воле убил моих лучших воевод!

Я понял, что спорить бесполезно.

— Тогда, с твоего позволения, князь, я сделаю, — сказал я. — Сам прижгу.

Иван Васильевич кивнул.

— Действуй, но быстро.

Пока раздували угли в жаровне, я метнулся к своему саквояжу. Достал склянку с конопляным взваром.

— Держите его, — скомандовал я стражникам. — Голову запрокиньте.

Однако Глеб не собирался сопротивляться, и я спокойно влил ему в рот мутную жидкость.

— Пей, — сказал я. — Это немного облегчит боль.

Потом я быстро промыл культю водой из кувшина, смывая основную грязь.

— Железо! — крикнул я.

Мне подали толстый прут, напоминающий тавро для клеймения скота. Кончик его светился вишнёвым цветом. Я перехватил рукоять тряпкой и глянул на металл — и он был весь в саже, в окалине…

Великого князя уже не было в шатре, он вышел отдавать приказы о снятии осады с холма Ярослава, и это развязало мне руки.

— Воды кипячёной! — рявкнул я.

Пронский, оставшийся на некоторое время с нами, фыркнул, но промолчал. Тогда как стражник очень быстро принёс котел. Не знаю где он его взял, но я был ему благодарен за расторопность.

Я опустил раскаленный прут в воду. По шатру раздалось шипение, и небольшой столбик пара ударил в потолок.

— Ты что творишь, лекарь⁈ — возмутился Пронский. — Остудишь же!

— Надо так! — ответил я, выхватывая прут. Металл потемнел, но всё ещё был горячим. Я начал яростно тереть его грубой тряпкой, счищая нагар. И только тогда, решил прояснить, зачем это делаю. — Грязь если в рану загоню, он сгниёт за два дня! Тебе же мертвец не нужен?

Пронский недоверчиво посмотрел на меня, перекрестился, и больше ничего не сказал.

Быстро очистив рабочую часть, я вышел на улицу и снова сунул прут в угли.

— Раздувайте! Живее!

Через десять минут металл снова налился зловещим багровым светом, после чего я вернулся в шатёр. К тому времени взгляд Глеба стал немного косым, по всей видимости конопляная настойка начала действовать.

— Держите его! Крепче держите! Навались всем телом! — скомандовал я.

Трое дюжих воинов навалились на Глеба, прижимая его к полу. Алексей Шуйский не хотел на это смотреть и отвернулся.

Тогда как я подошел к Глебу.

— Прости, — одними губами произнес я. И прижал раскаленное железо к открытой ране.

Запах… этот тошнотворный запах паленого человеческого мяса заполнил шатер мгновенно. И Глеб закричал несмотря на обезболивание. Это был крик невыносимой муки. Его тело выгнулось дугой, он бился в руках стражников, пытаясь вырваться, но те держали намертво.

Я же продолжал держать железо, считая секунды, чувствуя, как дрожит в моей руке, прут. Тогда как кровь, с шипением, закипала, сосуды запаивались, превращаясь в черную корку.

— Всё! — сказал я, и отдернул прут, после чего отбросил его в сторону.

Глеб тут же обмяк и потерял сознание от болевого шока.

Я же быстро осмотрел культю. Черная, обугленная поверхность, но самое главное, что кровотечения не было. А значит дело было сделано, и я снял жгут.

— Забирайте, — сказал я, вытирая пот со лба. — Осторожнее несите, не растрясите.

Стражники подхватили бесчувственное тело и поволокли к выходу. Когда оглянулся, понял, что в шатре остались только я и Алексей.

— Жестко ты, Строганов, — тяжело вздохнув, сказал он. — Честно признаться, я думал, что ты добьёшь его, чтобы он в темницу не попал.

— Была такая мысль. Вот только он ключ к оправданию Ярослава.

Мы немного помолчали.

— Не понимаю… — нарушил тишину Алексей. Он сел на стул рядом со столом, не обращая внимание на тело стражника, которому даже после смерти пришлось принять несколько ударов кинжала. — Зачем он убил их? Зачем, Дима? Ведь они к нему, как к родному относились. Отец вернул Ратибора. Дядя собирался выдать за него свою любимую дочь Катю.

Я тяжело вздохнул, начал собирать свой медицинский саквояж в сумку.

— Скоро мы об этом узнаем, — ответил я, понимая, что в застенках Кремля Глеб расскажет всё, что знает.

Алексей лишь кивнул.

— Эх, как выпить охота-то… — выдохнул он, сглатывая слюну. — Прямо всё в груди трясётся… От осознания… что я отца больше голос не услышу. Никогда.

Я шагнул к нему положив руку на плечо.

— Не надо тебе пить, Алексей, — сказал я. — Скоро светает. Тебе к матери ехать надо. К Анне Тимофеевне. И подготовиться к прощанию. Она сейчас там одна, с этим горем, а если ты пьяный к ней заявишься, с перегаром и мутными глазами, Анна Тимофеевна ещё больше расстроится. Ей опора нужна, а не ещё одна беда.

И, кажется, мои слова ударили в цель. Алексей замер.

— Да… ты прав, — прошептал он. — Матушке сейчас ещё хуже, чем мне. Да и жене Андрея… и сёстрам моим двоюродным не лучше.

Он провёл ладонями по лицу.

— Старшим я, по сути, остался над родом, — произнёс он. — Конечно, есть родичи, такие как князь Бледный, Андрей Фёдорович, но наша-то ветвь главнее была. Все нити у отца в руках сходились. А теперь… — Алексей обвёл взглядом шатер. — Я даже не знаю, как дела делать, — признался он. — С кем говорить, кому верить, кого гнать. Отец меня… берёг… или быть может считал не готовым.

Я посмотрел на него. Передо мной стоял молодой, растерянный парень. Он был старше меня, но если присовокупить года из моей прошлой жизни… то мне уже за пятьдесят перевалило бы. И я волей-неволей чувствовал эту разницу. Не скажу, что мог бы назвать себя великим мудрецом, жизнь меня била, но не всегда учила, однако кое-что я понимал.

— Слушай меня, — привлекая его внимание сказал я. — Первое, начни с организации похорон. Это сейчас главное. Сделай всё пышно, достойно, как подобает роду Шуйских. Это покажет всем, что род не сломлен. — Алексей кивнул, запоминая. — Второе, — продолжил я, загибая палец. — Письма разошли. О горе произошедшем, о потере великой. Пиши всем… сторонникам, родичам дальним, и даже врагам пиши. Пусть все знают, кто теперь во главе рода стоит. Подпись ставь свою, полную. Алексей Васильевич Шуйский. Приучай их к своему имени.

— Врагам тоже? — удивился он.

— Обязательно, — усмехнулся я. — Вежливость, лучшее оружие. Пусть гадают, что у тебя на уме. Дальше… Казначея родового вызови. Прямо сегодня же. И пусть он все грамоты долговые поднимет, и всё толково тебе обо всех расскажет. Кому что и за что отец твой в долг давал, кто ему должен, какие обязательства висят. Ты должен знать всё о каждом, и лучше всего, если успеешь всё изучить и запомнить до похорон, на которые многие приедут. Обязательно с тобой поговорить захотят, обсудить дела, и будет плохо, если ты покажешь, что не в курсе дел. — Я сделал паузу. — Поверь, этим решат воспользоваться!

Алексей слушал внимательно, даже рот приоткрыл. Видимо, такая простая и чёткая инструкция была именно то, что ему требовалось сейчас.

Я ненадолго задумался, вспомнив одну важную деталь.

— И ещё… Помнишь, я твоему отцу трость с секретом дарил? Похожую на ту, что я Ярославу делал.

Алексей нахмурился.

— Помню… отец её очень любил. С собой возил часто.

— Так вот, советую тебе найти её и передарить Великому князю, — неожиданно для него сказал я. — Со словами, что Василий Фёдорович искал удобного случая преподнести её государю, да вот… не успел. Смерть помешала. И ты, как сын, исполняешь последнюю волю отца.

— Зачем? — тут же спросил Алексей, вытаращив глаза. — Это же память…

— Память у тебя в сердце будет, — отрезал я. — А сейчас тебе примелькаться нужно как можно чаще перед Великим князем. Понимаешь? Не прятаться в горе, и его же запивая, а быть на виду. Показать, что за голову взялся… что ты готов продолжать дело отца.

Алексей почесал затылок.

— Дело отца? — переспросил он. — Это какое? У него много дел… было! И полки водил, и судил, и в Думе сидел, и вотчины расширял…

— Не прав ты, Алексей, — возразил я. — У Василия Фёдоровича, при всей его суете, одно главное дело было — верная служба Великому князю! Именно на этом стояло и стоит величие вашего рода. Иван Васильевич должен видеть в тебе ту же опору, что и в отце. Трость, это повод зайти… повод поговорить, напомнить о верности.

Я заметил, как мои слова пробрали Алексея. Он выпрямился, и в глазах его появилось осмысленное выражение.

Он шагнул ко мне и протянул руку.

— Спасибо, Дмитрий. — Он крепко сжал мою ладонь. — Честно… спасибо. Сам бы я сейчас дров наломал или в бутылку полез. Ты… ты настоящий друг.

Как вдруг он опустил глаза.

— И прости меня ещё раз, — произнёс он, — за то, что в бане произошло. В Курмыше. С девчонкой той… кажется, ты говорил, что её Олена зовут? — Я хотел было перебить его, сказать, что мы уже всё обсудили и проехали, но он не дал. — Нет, дай сказать! — настаивал он на своём. — Я понимаю, что чуть беды не натворил. Завтра же утром я, в знак извинений, отправлю гонца той деве. Тканей лучших пошлю, серебра отсыплю. И не спорь со мной! — Он поднял руку, пресекая мои возражения. — Я это делаю от чистого сердца. И в благодарность тебе за помощь, и чтобы грех свой загладить. Не хочу я, чтобы тот случай стал камнем преткновения в нашей дружбе. Хорошо? Мы ведь теперь… союзники?

Конечно, я мог возразить. Мог сказать, что Олена не примет подарков, а Артём-кузнец и вовсе может осерчать. Но, с другой стороны… Это был жест доброй воли со стороны главы рода Шуйских. Отказывать, значит нанести обиду. Да и Олене приданое не помешает, как бы цинично это ни звучало.

— Хорошо, — кивнул я. — Делай, как считаешь нужным.

В этот момент полог шатра откинулся. Внутрь, бряцая кольчугой, шагнул воин из личной дружины Ивана Васильевича. Он окинул нас цепким взглядом и остановился на мне.

— Великий князь требует к себе дворянина Строганова.

Я кивнул стражнику и, коротко попрощавшись с Алексеем, последовал за воином. Шел я быстро, стараясь не отставать, хотя усталость после бессонной ночи и событий в шатре с Глебом давала о себе знать.

Стоило мне войти в шатер Великого князя, как Иван Васильевич, стоявший у стола с картой, даже не дав мне поклониться, обернулся.

— Ярослав, — коротко бросил он. — Привези его ко мне, сейчас же! Пора ставить точку в этом конфликте.

— Будет исполнено, Великий князь, — я склонил голову, надеясь, что скоро будет поставлена жирная точка безумию, творившемуся на Девичьем поле.

Я выскочил из шатра, и мне уже был приготовлен конь. Не мой Буран, другой. Но отказываться я не стал и, пришпорив коня, помчался к другу.

Мы неслись через ночное поле, туда, где чернел лагерь полка Бледных и воевод его поддержавших.

Вот только, как это часто бывает, радость моя оказалась преждевременной. Я еще не понимал, что справедливость Ивана Васильевича и справедливость Великого князя, это две разные монеты. И курс обмена у них, мягко говоря, грабительский.

На подступах к лагерю меня встретили, разумеется, не с хлебом и солью.

— Стоять! — рявкнул голос из темноты.

Я натянул поводья. Конь подо мной заплясал, взрывая копытами дерн. Из мрака выступили фигуры. Копья наперевес, арбалеты взведены и смотрят прямо мне в грудь.

— Свои и с миром, — крикнул я, поднимая пустые руки. — Дмитрия Строганова не узнаете?

— Знаем-знаем, — проскрипел седоусый воевода, выходя вперед. Он держал руку на эфесе сабли и сверлил меня подозрительным взглядом. — Только нынче «свои» быстро чужими стали. Чего надо, Строганов?

Минут пять мне пришлось потратить на то, чтобы убедить этого старого вояку, что я пришел без злого умысла.

— Послушай меня, воевода! — я уже начал терять терпение. — Убийца найден! Пойман он! Это Глеб Ряполовский! Он во всем сознался! С Ярослава Андреевича сняты все обвинения!

Старик нахмурился, переваривая информацию.

— Брешешь поди, — недоверчиво протянул он.

— Да чтоб мне провалиться! — с ухмылкой сказал я. — Своими ушами слышал признание, и теперь Великий князь ждет Ярослава! Зови княжича, не томи!

Наконец, воевода махнул рукой вестовому. Тот сорвался с места и исчез в лагере.

Не прошло и пяти минут, как послышался топот, и навстречу мне выбежал Ярослав. Даже при свете луны, пробивающемся сквозь тучи, я видел, как сильно он сдал за эти сутки. Лицо осунулось, глаза красные от недосыпа и скорее всего от нервов. Хотя чего ещё можно ожидать, когда из-за тебя чуть не началась междоусобная война.

Увидев меня, он подбежал. А я тут же слез с коня, оказавшись почти сразу схваченным Ярославом. Он обнял меня и тут же спросил.

— Ну? — выдохнул он мне в плечо. — Что там случилось, Дима?

Вокруг нас начали собираться дружинники, ловя каждое слово.

— Все кончено, Ярослав, — чтобы все слышали, сказал я. — Мы взяли Глеба. Это он убил их и уже во всем сознался.

Лицо Ярослава мгновенно изменилось и наполнилось радостью.

— Я же говорил! — воскликнул он, оборачиваясь к своим людям. — Говорил, что это он! Иуда!

По рядам пробежал гул одобрения.

— Великий князь требует тебя к себе, — добавил я уже тише, глядя другу в глаза. — Он тоже уже знает правду.

Ярослав кивнул, и в этом кивке была мальчишеская готовность бежать хоть на край света, раз уж честное имя восстановлено.

— Ты пойдешь со мной? — спросил он, и в голосе проскользнула нотка неуверенности. Все-таки страх перед гневом Ивана Васильевича еще не совсем отпустил его.

— Конечно, пойду, — ответил я.

Вскоре мы вскочили на коней, и меньше чем через пять минут стояли у шатра Великого князя. Ещё у входа я заметил усиленную охрану, которой не было когда я уезжал, тем не менее нас пропустили без вопросов.

Я вошел первым, Ярослав следом.

Внутри было многолюдно. Я б даже сказал, слишком многолюдно. Если в прошлый раз мы говорили с Иваном Васильевичем почти наедине, то сейчас здесь собрался весь цвет боярства и воевод. Пронские, Патрикеевы, Холмские, дьяки, писцы…

И у меня пронеслась мысль, что Иван Васильевич что-то задумал. Неспроста он созвал столько свидетелей посреди ночи. Он хотел, чтобы все видели… что?

Великий князь стоял в центре, заложив руки за спину. Почти сразу Ярослав сделал три широких шага вперед, снял шапку и опустился на одно колено прямо на ковер. Голова его была опущена, но в позе чувствовалось достоинство невиновного человека.

— Великий князь, — начал он взволнованно. — Я виноват, что сбежал… прости меня. В тот момент страх затмил разум…

Иван Васильевич даже не шелохнулся.

— Я разрешал тебе говорить? — его голос прозвучал негромко, но в шатре мгновенно повисла такая тишина, что можно было услышать жужжание комара.

Ярослав осекся и поднял глаза. Иван Васильевич смотрел на него сверху-вниз. В этом взгляде не было ни гнева, которого боялся Ярослав, ни сочувствия, на которое он надеялся. Там был только холод.

Тогда у меня похолодело внутри. Я всё понял. Черт возьми, я все понял за секунду до того, как он открыл рот.

— Ярослав Андреевич, — произнес Великий князь. — Убийство воевод моих не на твоей совести. Это уже известно и доказано. Глеб Ряполовский понесет кару.

Ярослав поднял голову выше, в его глазах вспыхнула надежда. Он даже начал подниматься с колена…

— Однако, — произнёс Великий князь и Ярослав замер. — Ты, княжич, вместо того чтобы смиренно предстать перед моим судом и уповать на мою милость… вместо того, чтобы верить в мою справедливость… ты бежал.

Иван Васильевич сделал паузу, обводя взглядом притихших бояр. Он говорил не только для Ярослава. Он говорил для них всех.

— Ты поднял полки без моего ведома, — голос князя набирал силу. — Ты расколол войско русское надвое в час опасности. Ты вывел людей на холм и изготовился к бою против своих же братьев. Ты чуть не начал междоусобицу, от которой Русь еще не оправилась, и которая стоила глаз моему отцу!

Великий князь сделал короткий, резкий жест рукой стражникам.

И не думая ни секунды, я вышел вперёд.

— Великий князь! — с возмущением сказал я. — Ярослав бежал, спасая свою жизнь! Его хотели убить без суда, без разбирательства! Василия Фёдоровича и Андрея Фёдоровича все любили, и гнев толпы был страшен… Слепой гнев! Ему просто ничего не оставалось делать, кроме как бежать! А дальше всё завертелось, и…

Я замолчал, надеясь поймать взгляд государя. Надеялся увидеть хоть искру понимания… Но Иван Васильевич даже не посмотрел в мою сторону. Он стоял неподвижно, и взгляд его был устремлён сквозь нас.

— Взять его, — коротко бросил он, показав на Ярослава. — В железо его и в темницу!

Четверо рынд в белоснежных кафтанах с тяжёлыми серебряными топорами шагнули вперёд. Они перехватили Ярослава за руки, заламывая их за спину.

Я ожидал крика, сопротивления, но Ярослав даже не дёрнулся. Он лишь повернул голову и посмотрел на меня. В этом взгляде не было ни упрёка за то, что я привёл его сюда, ни мольбы о помощи. Там читалось какое-то странное, взрослое и обречённое понимание. Словно он вдруг разом повзрослел на десять лет и понял правила этой жестокой игры раньше меня.

— Великий князь! — я сделал ещё один шаг вперёд, не в силах смириться с происходящим.

Путь мне тут же преградили скрещённые древки копий великокняжеской стражи. И из-за спин стражников вынырнул боярин Пронский.

— Знай своё место, Строганов! — прошипел он мне прямо в лицо, при этом убирая острые наконечники копий в сторону от моей груди. И я понял, что он не желает мне зла, но при этом старается остановить… достучаться до моего разума. Он продолжил. — Отступи, пока цел. Великий князь так решил. Или же, — сделал Пронский паузу, при этом отрицательно покачав головой, показывая на Ивана Васильевича, — ты хочешь встать рядом с княжичем Бледным?

Я смерил его тяжёлым взглядом, но отвечать не стал. Но так легко сдаваться я не был намерен.

— Он действовал в отчаянии! — крикнул я. — Любой на его месте поступил бы так же, когда толпа с саблями бежит тебя резать! Неужели страх за свою жизнь теперь приравнивается к измене⁈

Мои слова эхом отразились от сводов шатра. Но князь продолжал молчать.

И в этом молчании я вдруг начал понимать. До меня начала доходить страшная истина.

Иван Васильевич не был зол на Ярослава. Нет, здесь не было личной обиды. Он прекрасно понимал, что княжич просто испугался.

Но он не мог позволить подобному повториться. Он не мог оставить безнаказанным раскол армии. А Ярослав, пусть и спасая свою шкуру, сделал самое страшное, что только можно сделать в государстве, которое с таким трудом собиралось по кусочкам.

Если Иван простит его сейчас, завтра любой обиженный княжич, любой воевода, которому прищемили хвост, поднимет свой полк, уйдёт на соседний холм и будет диктовать условия.

Тогда Русь снова утонет в крови.

В моей памяти ещё раз всплыли уроки истории из прошлой жизни. Междоусобица, раздирающая страну десятилетиями. Отец Ивана, Василий Тёмный… Его ослепили. Выжгли глаза калёным железом, превратив лицо в маску боли. Иван вырос с этим. Он видел пустые глазницы отца каждый день. Он, наверняка, помнил этот ужас, когда брат шёл на брата.

— Увести, — разорвал тишину Иван Васильевич, поворачиваясь ко всем спиной.

Ярослава тут же поволокли к выходу.

Я стоял, и ничего не мог сделать. Абсолютно ничего.

— Прочь! — рявкнул Иван Васильевич, не оборачиваясь. — Все прочь! Глаза б мои вас не видели!

Бояре, пятясь и кланяясь, поспешили к выходу, стараясь стать незаметными. И мне тоже пришлось покинуть шатёр.

Выйдя на свежий воздух, я тяжело вздохнул.

— Твою мать… — произнёс я в темноту. — Твою ж мать…

Ко мне тут же подбежали Семён и Богдан. Видимо, как только я с Ярославом отправился к Великому князю, они приехали сюда.

— Что произошло, Дмитрий Григорьевич? — тихо спросил Семён, подавая поводья. — Почему Ярослава увела стража?

Я молча покачал головой и, вставив ногу в стремя, взлетел в седло.

— Едем в лагерь, — сказал я, и добавил: — Потом всё расскажу.

Обратно мы ехали молча. Каждый думал о своём.

Я правил Бурана, пытаясь уложить в голове новую реальность. Ярослав в темнице. Глеб там же, но на нём уже можно ставить крест. Шуйских нет… и всё теперь казалось очень шатким вокруг меня.

Очень хотелось вернуться домой и забыть обо всём. Чтобы было всё как раньше, вот только это уже невозможно…

За такими думами мы добрались до нашего лагеря. Большинство полков уже начало сборы, возвращаясь в общий стан, тогда как я решил оставаться там, где и был.

Почти сразу мы сгрудились у костра.

— Всё рассказывать не буду, — проговорил я, глядя на пляшущие языки пламени. — Но суть такова… Иван Васильевич схватил Ярослава. Что ним будет мне не ведомо, но я постараюсь уговорить князя простить его.

Семён тут же сплюнул в огонь.

— Значит, правда не нужна никому, — подытожил он.

— Правда у каждого своя, Семён, — ответил я устало. — Великому князю приходится думать о всем княжестве.

Богдан, сидевший напротив, вдруг поднял голову.

— А ведь могло быть и хуже, Дмитрий Григорьевич.

— Куда уж хуже? — спросил я.

— Туда, — Богдан кивнул головой в сторону, где ещё недавно стоял мятежный полк Бледных. — Когда я вернулся с тобой из Кремля… там ведь страсти кипели нешуточные.

Я насторожился.

— О чём ты?

— О воеводах, что к Ярославу прибились, — пояснил Богдан. — Они не просто так пришли. Они крови хотели. Особенно этот… из Костромы который. Лысый такой, с рассечённой губой.

— И что?

— А то, — вступил в разговор Семён, подвигаясь ближе к огню. — Когда они поняли, что назад дороги нет, этот костромской начал Ярослава подбивать. «Ударь, — говорит, — княжич! Ударь из пушек Строганова по шатру Иванову! Когда ночь настанет, всех накроем одним разом и Москву захватим. Тебя на престол посадим, ведь кровь в тебе тоже Рюриков течёт! Накроем их, а там, глядишь, и остальные к нам переметнутся!»

У меня глаза расширились от услышанного.

— А Ярослав?

— А Ярослав послал его, — с уважением в голосе сказал Семён. — Сказал: «Я сюда пришёл, чтобы жизнь спасти, а не измену творить. Не буду я в Великого князя стрелять, и в своих не буду». Костромской за саблю хвататься начал, орал, что, мол, если сейчас не ударим, то завтра нас всех на кольях рассадят. Но Ярослав упёрся. Сказал, что будет ждать гонцов от Ивана Васильевича. Хотел сдаться, поговорить…

Я закрыл глаза.

Вот оно что.

Выходит, если бы Ярослав поддался на уговоры, если бы дал команду моим пушкарям… Мои орудия, учитывая расстояние, и впрямь могли разнести ставку Великого князя в щепки. И тогда крови было бы столько, что река Москва покраснела бы.

— Спасибо, что рассказали, — произнёс я. Мы посидели ещё немного, глядя в огонь. А потом я ушёл спать и проспал до обеда.

Открыв глаза, я почувствовал тревогу. Неспокойно было на душе, и я хотел понять почему. Поэтому, пообедав, я подошёл к Богдану.

— Надо узнать, что дальше будет, — сказал я. — Не нравится мне эта тишина.

— Ты куда собрался? — спросил Богдан.

— К Пронскому. Надо узнать насчёт смотра. Будет ли он продолжен, или разгонят всех к чертям собачьим.

Я снова сел на коня и, взяв с собой только Семёна, направился в сторону основного лагеря.

Уже на подъезде я почувствовал неладное. Когда я въехал в пределы лагеря, меня никто не остановил, но провожали такими взглядами, что хотелось проверить не горит ли на мне шапка.

Вскоре, оставив Семена у коновязи, я подошел к шатру Дмитрия Андреевича Пронского. Стража, узнав меня, расступилась без лишних вопросов. Так я понял, что, судя по всему, о моём появлении уже успели доложить.

Я откинул тяжелый полог и переступил порог.

Пронский сидел за походным столом, устало потирая виски. Вид у него был, мягко говоря, помятый. Видимо, он не успел поспать, в отличие от меня.

Я сухо поклонился, так сказать без подобострастия. Не то чтобы мы успели стать врагами с новоиспеченным воеводой, но его резкость на Девичьем поле, те обвинения, которыми он бросался, осадочек оставили крепкий. Спасало его в моих глазах лишь то, что он старался мне помочь, когда Ярослава задерживали.

— Здрав будь, боярин, — произнес я ровным голосом.

Дмитрий Андреевич поднял на меня взгляд. Я ожидал увидеть в его глазах прежнюю надменность или злость, но, к моему удивлению, ничего подобного там не было.

— И ты, Строганов, здравствуй, — отозвался он. — Проходи, садись. В ногах, как говорится, правды нет.

Он кивнул на стул напротив и, немного помедлив, я сел. Тут же к нам подошёл слуга и поставил передо мной серебряный кубок, после чего наполнил его темным вином из кувшина.

Пронский взял свой кубок, посмотрел на него и сделал большой глоток.

— Мы не смогли с тобой толком познакомиться, Дмитрий Григорьевич, — начал он, глядя куда-то в сторону. — Всё на бегу, всё на крике…

— Времена такие, — осторожно ответил я.

Пронский усмехнулся, но улыбка вышла кривой.

— Времена… — протянул он. — Знаешь, Строганов, когда Иван Васильевич смотрит на тебя ледяными глазами и говорит, что от поимки убийцы зависит твоя жизнь… Когда он прямо заявляет, что если виновный не будет найден, то полетят головы тех, кто допустил бардак… — Он сделал паузу, крутя кубок в пальцах. — В общем, Великий князь слов на ветер не пускает. И я, признаться, испугался.

Я посмотрел на него другими глазами. После этих слов Пронский стал мне более понятным, и я уже не так сильно испытывал к нему раздражение.

— Наверное, я тебя понимаю, Дмитрий Андреевич, — сказал я, и это была правда. Сам не раз бывал в шкуре, когда от результата зависит всё. — Страх плохой советчик, но хороший погонщик.

— Хорошо сказал, — усмехнулся он.

Мы чокнулись, и залпом выпили содержимое кубков. У меня сложилось впечатление, что таким образом мы с ним только что выпили за мировую.

— Что будет дальше? — после спросил я, ставя кубок на стол. — С Ярославом?

Пронский посмотрел на меня долгим взглядом.

— Не знаю, — честно ответил он. — По идее, Ярослав виноват и, давай смотреть правде в глаза, виноват сильно. Увести полк, угрожать оружием своим же… За такое по головке не гладят. Измена это, как ни крути.

Он вздохнул, наливая себе еще.

— Но, — продолжил он, — сами события, вызвавшие всё это… Страх за жизнь, ложное обвинение, убийство дядьёв… В общем, всё не столь однозначно. Глеб сознался, и это меняет дело. Ярослав не убийца, а по сути, жертва обстоятельств. Но и не герой. Поэтому всё будет зависеть от настроения Великого князя. И от того, кто и что будет нашептывать ему в уши в ближайшие дни. — Пронский тяжело вздохнул. — Жаль, что отца его тут нет. Но я послал ему гонца ещё до того, как всё закончилось. Будем надеяться, что князь Бледный успеет вовремя.

Я удивленно посмотрел на Пронского.

— Зачем ты это сделал?

— Будь на месте Ярослава мой сын, я бы очень хотел, чтобы кто-то поступил точно также. Ибо дети остаются детьми, и порой от роковой ошибки их могут уберечь только родители.

Я покачал головой, и сам немного подлил себе в кубок вина.

— Выпьем за это, — и раздался звон кубков.

— А что с остальными? — задал я следующий вопрос, который мучил меня не меньше. — С Ратибором?

Лицо Пронского помрачнело, и он отвел взгляд.

— Ещё ночью был схвачен Ратибор, — произнес он тихо. — Как отец убийцы… как глава рода…

— Ты думаешь, он знал? — спросил я. — Знал, что Глеб собирается зарезать Шуйских?

— Неважно, что я думаю, — отрезал Пронский. — Важно, что думает Иван Васильевич. А он, наверняка, видит в этом заговор. Род Ряполовских поднял руку на Шуйских, на опору трона. Такое не прощают.

— И что его ждет?

Пронский поднял на меня тяжелый взгляд.

— Он казнит Ратибора, я уверен в этом. Голову ссекут, а может, и четвертуют для острастки. Иван Васильевич сейчас в гневе, а в гневе он страшен. Отец отвечает за сына, Строганов. Таков закон.

Мне оставалось только кивнуть.

Как бы дико и несправедливо это ни звучало для меня, человека из двадцать первого века, здесь это было нормой. Родовая ответственность, так сказать, система сдержек и противовесов, написанная кровью. Наказанию подвергались не только виновные, но и вся родня, особенно в делах об измене. Выкорчевывали под корень, чтобы не было кому мстить.

— И не только Ратибора взяли, — добавил Пронский, добивая меня окончательно. — Арестовали и Любаву, жену его, и слуг ближних, кто при них был. Всех в железо и под стражу.

Мне стало по-настоящему страшно. Любава… мудрая, добрая женщина, которая на свадьбе была мне посаженной матерью. Она-то в чем виновата? Я был уверен, что она ни сном ни духом не ведала о замыслах Глеба.

Но еще более ледяная игла страха кольнула сердце, когда я подумал о другом.

Марьяна. Бывшая любовница и, как я знал, мать моей дочери. Мне нужно было знать, что с ними. Я просто не смогу себя простить, если с ними что-то случится.

— А… а что со слугами? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, с ноткой простого человеческого любопытства, не более. — Они-то за что? Дворовые люди, подневольные…

Пронский пожал плечами.

— Великий князь в гневе, — повторил он, как мантру. — Может слышал, лес рубят, щепки летят. Но… — он задумался. — Если на них прямой вины не будет, если дознание покажет, что они просто горшки выносили да лошадей седлали, то, скорее всего, отпустит. Продадут с торга или раздадут другим боярам. Кому нужны лишние рты в темнице кормить?

— Ясно, — выдавил я, думая к кому обратиться, чтобы в случае чего выкупить Марьяну со всей семьёй. Но в голову ничего пока не приходило.

Мы немного помолчали.

— Что с нами? — сменил я тему. — Нам возвращаться в вотчины? Смотр окончен?

Пронский покачал головой.

— Приказа не было. Никто не расходится. Наоборот, караулы усилены, никого из лагеря не выпускают. Великий князь хочет быть уверен, что зараза мятежа не расползлась дальше. Так что сидим и ждем.

Он посмотрел на меня с прищуром.

— И тебе, Строганов, я бы не советовал дергаться. Вряд ли тебя так рано отпустят. Слишком много событий вокруг тебя крутится. Ты и свидетель, и участник, и пушки твои… Ты сейчас на виду. Любое твое движение в сторону дома могут истолковать как попытку бегства. А оно тебе надо? — с прищуром спросил он.

— Нет, конечно, — ответил я. — К тому же я пока никуда не тороплюсь. Пушки Великий князь наверняка у меня заберёт, и хотелось бы за них деньгу приличную получить. Да и с Шуйскими попрощаться по-человечески надо.

— Да, тут ты прав, — сказал Пронский. — И дел у тебя ещё в Москве полно.

На этой ноте я уже собирался уходить, и хоть разговор вышел тяжелым, но полезным.

— Спасибо за вино, Дмитрий Андреевич, — сказал я.

— Иди с Богом, — махнул он рукой.

Но не успел я сделать и шагу к выходу, как полог шатра резко отлетел в сторону. На пороге возник давешний воин из личной охраны Ивана Васильевича, тот самый, что приходил за нами в прошлый раз.

Он окинул нас взглядом, задержавшись на мне, потом перевел глаза на Пронского.

— Великий князь немедленно требует к себе, — отчеканил он. — Обоих.

Мы с Пронским переглянулись.

— Зачем? — вырвалось у него.

— Не велено сказывать, — отрезал воин. — Велено привести.

Я почувствовал, как напряглись мышцы спины. Только-только выдохнули, и вот опять.

— Едем, — коротко бросил я, выходя наружу.

Выйдя на улицу, я крикнул.

— Семен, ты со мной.

Через пять минут наш небольшой отряд уже скакал по размокшей дороге в сторону Кремля.

Тронный зал Кремля встретил меня тишиной.

Великий князь Иван Васильевич стоял у высокого узкого окна, спиной ко мне. Его пальцы, унизанные перстнями, вцепились в подоконник. Плечи его были опущены, словно кто-то или что-то давило на них.

Я остановился в десяти шагах, не смея подойти ближе, и низко поклонился спине государя.

— Великий князь, — негромко произнёс я, чтобы обозначить своё присутствие.

Он не сразу обернулся. Прошла минута, другая. Наконец Иван Васильевич медленно, словно преодолевая боль в каждом суставе, повернулся.

И на меня смотрел не собиратель земель русских. Не грозный Великий князь. Нет… на меня смотрел смертельно уставший, разбитый мужчина.

Он сделал шаг ко мне, и я невольно напрягся, ожидая удара или окрика.

— Скажи мне, лекарь… — произнёс он. И мне резануло это слово. Не «дворянин», не «Строганов», не по имени-отчеству. Лекарь. Словно он сдирал с меня все титулы и звания, возвращая к той первой встрече, когда я был никем, просто полезным человеком.

— Скажи мне, — повторил он, подходя вплотную. Я почувствовал запах вина, исходящий от него, но пьяным он не был. — Есть ли способ… Есть ли хоть какая-то возможность узнать, чей ребёнок сейчас во чреве моей жены?

У меня перехватило дыхание.

Всё стало ясно в одно мгновение. Глеб Ряполовский не выдержал. Под пытками он выдал всё, что знает. Хотя, честно, я надеялся, что если об этом спрашивать не будут, то эта тайна умрёт вместе с ним.

— «Наверное, — подумал я, — убийство Шуйских и связь с Марией Борисовной как-то связаны. Иначе я просто не понимаю, зачем Глеб об этом рассказал?»

Великий князь смотрел на меня, и в его взгляде была почти безумная надежда.

— Великий князь… — начал я осторожно.

— Отвечай! — воскликнул они и вдруг схватил меня за лацканы кафтана. В его глазах блеснули слёзы бешенства. — Ты ведь знаешь человеческое нутро! Ты видишь то, что другим не дано! Скажи! Можно ли узнать, чья кровь в младенце⁈ Моя… или этого ублюдка⁈

Он тряхнул меня, и я увидел, как дрожат его губы. Самый могущественный человек на Руси сейчас был просто обманутым мужем, которого разрывало сомнение. Для него это был позор, который не смыть кровью.

Я мягко, но настойчиво накрыл его руки своими ладонями.

— Нет, государь, — впервые я его так назвал, при этом глядел ему прямо в глаза. — Такого способа не существует. Ни один лекарь, ни один мудрец, ни один чародей на всей земле, не может определить отца ребёнка до его рождения. — Иван Васильевич замер, но его хватка не ослабла. — И даже после, — добавил я беспощадно. — Кровь людская красна у всех одинаково. Никакие приметы, никакие знаки не дадут точного ответа. Это тайна, ведомая лишь Господу Богу.

Он смотрел на меня не моргая. Словно пытался прожечь меня взглядом, чтобы понять — лгу ли я или нет.

Я не отвёл глаз.

Медленно, очень медленно Иван Васильевич отпустил меня. Он отступил на шаг, словно из него выпустили воздух. Вся та ярость, что держала его, испарилась.

Он отвернулся к стене, упёршись в неё лбом.

— Тайна… — прошептал он. — Тайна, ведомая Господу…

Несколько секунд мы стояли молча, и я слышал его тяжелое дыхание.

Затем он выпрямился. Когда он снова повернулся ко мне, передо мной опять стоял Великий князь.

— О том, что я спрашивал… — произнёс он. — Никому ни слова… Ни единой живой душе. Узнаю, что проболтался, что в кабаке заикнулся или жене шепнул… — Он шагнул ко мне, сузив глаза. — Не сносить тебе головы, Строганов. Я тебя породил, как дворянина, я тебя и уничтожу. Вместе со всем твоим родом, вместе с Курмышем твоим. Понял?

— Понял, государь, — я низко поклонился.

— Ступай, — он махнул рукой, не глядя на меня. — Ступай прочь.

Я вышел из тронного зала и тряхнул головой. Честно… было страшно. В какой-то момент мне казалось, что я могу занять соседнюю камеру с Глебом и Ярославом.

К моему удивлению в соседнем помещении от тронного зала никого кроме стражи не было, и подумав, что я могу возвращаться на Девичье поле, к своим воинам, направился по коридору ведущему на выход.

— Дмитрий Григорьевич! — окликнул меня негромкий голос.

Я вздрогнул и резко обернулся.

Из ниши в стене выступил молодой рында в белом кафтане.

— Чего тебе? — спросил я.

Рында легко нагнал меня и пошёл рядом, стараясь шагать в ногу.

— Великий князь велел передать, — проговорил он вполголоса, глядя перед собой, — что скоро соберётся Боярская дума. Малая. И тебе надлежит на ней быть.

Я остановился.

— Мне? — переспросил я. — На Боярской думе?

— Именно так, — кивнул рында.

Я прищурился.

— В качестве кого? — прямо спросил я.

Парень замялся. Он оглянулся по сторонам, проверяя пуст ли коридор, и в этом движении я уловил что-то… хитрое… или же заискивающее. Мне показалось, что он что-то знал.

И я не стал тянуть. Рука привычно нырнула в кошель на поясе. Пальцы нащупали крупную монету, серебряный рубль.

И ловким движением вложил монету ему в ладонь.

— Может, ты обронил? — тихо спросил я.

Рында, не глядя, сжал кулак, пряча серебро в рукав. Лицо его осталось невозмутимым, но в глазах мелькнула искра понимания.

Он чуть наклонился ко мне.

— Род Бледных, — зашептал он, едва шевеля губами, — хоть и носит в себе кровь Рюриковичей, но предал Великого князя. Так нынче говорят. Бегство Ярослава Андреевича, это пятно на всём роду.

Я нахмурился.

— Но Ярослав не виновен в убийстве. Это доказано.

— Убийство, одно дело, — перебил меня рында. — А бунт, другое. Великий князь гневается. Говорят, князь Андрей Фёдорович Бледный… тесть твой… будет снят с должности воеводы Нижнего Новгорода. Прямо сегодня. Указ уже пишут.

— Допустим, — сказал я, стараясь представить, чем мне аукнется опала тестя. — А я тут при чём? — спросил я.

Рында посмотрел на меня с какой-то странной смесью зависти и уважения.

— А при том, Дмитрий Григорьевич, что свято место пусто не бывает. Утром, когда Иван Васильевич вернулся с поля… слышали люди, как дьяки шептались. О твоём назначении речь шла.

— О моём? — я опешил.

— Да, — ответил рында, и тут же продолжил. — Ты же тоже родич им! Муж дочери князя Бледного. Думаю, понимать ты должен, что так просто Рюриковичей не могут задвинуть. И хоть род Бледных унижен, но уничтожать его не станет Великий князь. К тому же… пушки твои. Они Нижний Новгород от Казани прикроют лучше любой дружины. Говорят, прочат тебя на воеводство Нижегородское… или наместником назначат.

Он отстранился, снова принимая вид почтительного стражника.

— Готовься, боярин. Сегодня твоя судьба решается. Да и тестя твоего тоже.

Он развернулся и пошёл прочь по коридору, оставив меня стоять столбом.

Воевода Нижнего Новгорода? Я?

Тут было что-то не так…

Это была не просто милость. Это была классическая ловушка Ивана Васильевича. Разделяй и властвуй. По крайней мере она мне виделась именно так.

Он хотел столкнуть нас лбами. Он хотел, чтобы моё возвышение было куплено ценой падения моего же тестя. Чтобы я был обязан всем только ему, Ивану, и был отчуждён от рода, в который вошёл.

— Твою ж мать… — выдохнул я в пустоту коридора.

POV

Иван Васильевич и Мария Борисовна

Малый совет закончился, и мы с Алексеем вышли на крыльцо великокняжеского дворца. Настроение, мягко говоря, было ни к чёрту. И приговоры, произнесённые Иваном Васильевичем, ещё слышались в ушах. Жестокость Великого князя… возможно она была оправдана логикой выживания власти, но от этого не становилась менее чудовищной.

— Ладно тебе грустить, — попытался успокоить меня Алексей. — Завтра Великий князь успокоится и простит Ярослава. Сам же видел, сегодня он был зол уже с самого начала.

— Хорошо бы, — выдохнул я. — Только вот виселица, это не то место, откуда возвращаются, если князь передумает после того, как табурет из-под ног Ярослава выбьют.

— Тут ты прав, — кивнул Алексей.

У подножия ступеней нас уже ждал Всеволод.

— Нашёл, Дмитрий Григорьевич, — подошёл он к нам.

— Докладывай, — тут же сказал Шуйский.

— Утром Марьяну с дочерью в нижнюю темницу поместили, в общей камере для дворовых Ряполовских, — затараторил Всеволод. — Там и муж её, Ванька Кожемякин.

— А дитё? — спросил я.

— Жива девочка, Дмитрий Григорьевич. Я с тюремным стряпчим перемолвился… Родители не против передать девочку вам. Да и стражники препон чинить не собираются. Никто не хочет брать грех на душу если с дитём что-нибудь произойдёт.

Алексей, словно прочитав мои мысли и понимая, что сейчас творится у меня в душе, положил тяжёлую руку мне на плечо и коротко кивнул.

— Идём, я проведу в темницу.

Примерно через пятнадцать минут мы уже подошли к двухэтажному неприметному зданию. Вот только его важность подчеркивали два стражника с бердышами. Увидев Шуйского, оба низко поклонились и один произнёс.

— Прими наши соболезнования, Алексей Васильевич. Мы с твоим отцом на Казань вместе ходили…

— Спасибо, — сказал Шуйский, и тут же бросил им по серебряной монете. Те, ловко поймав деньги, тут же расступились, и один из них загремел ключами, отпирая тяжелый засов.

Вскоре мы вошли внутрь.

И первым, кого я увидел, был Ярослав. Он сидел на каменном полу у решётки первой же камеры, привалившись спиной к каменной стене.

— Как ты? — спросил я, подойдя вплотную к ржавым прутьям.

Ярослав несколько раз моргнул, привыкая к свету факела, который держал тюремщик, и поддельно весёлым тоном сказал.

— Тебя, Дима, увидел, лучше стало. Ты как здесь? Или по соседству устроиться решил?

— Алексей помог пройти, — ответил я, коротко кивнув на Шуйского.

— О, — протянул Ярослав, разглядев Шуйского. — Привет, Алексей! — Он наклонил голову, сказал: — Никогда бы не подумал, что встречу вас вместе после случившегося.

— Пути Господни неисповедимы, — ответил Шуйский и ухмыльнувшись сказал. — Да у тебя здесь царские хоромы, княжич! Только компании душевной не хватает.

Ярослав посмотрел вглубь своей камеры, но там, кроме соломы, деревянных нар и ведра под дерьмо, ничего не было. И только потом до него дошло, что Алексей пошутил.

— Ну, если тебе так кажется, то я готов поменяться, — мрачно ответил Ярослав. — Ты на моё место, я на твоё.

— Ладно, — вступил в разговор я, понимая, что времени у нас мало. — Как ты, говори только правду? Не били?

— Более-менее, никто не бил. Я ж ни в чём не отпирался, и приходившему дьяку рассказал всё, как оно было на самом деле. — Он пожал плечами с той беспечностью, которая всегда меня в нём бесила. Ярослав поднял взгляд. — Представляете, меня даже покормили! Хоть и пресной кашей, но с голода тут точно не помру.

Пока он рассказывал о том, что было когда Великий князь приказал его схватить, то я задавался вопросом стоит ли рассказать ему правду. Сказать, что через три дня, его ждёт намыленная верёвка. Сказать, чтобы он молился или готовился. Но я посмотрел в его глаза… и просто не смог. Язык не повернулся убить его надежду раньше времени.

Вместо этого я твёрдо произнёс:

— Я хлопочу за тебя перед Великим князем, Ярослав. У меня есть, что ему предложить. Пушки, порох… я всё на кон поставлю.

— Не боись, — вдруг вклинился Алексей. — Я уверен, Иван Васильевич остынет и отпустит тебя. Он горяч, но справедлив, а за тебя многие слово замолвят. Род Бледных так просто не дадут списать.

— Ладно, — сказал я, отступая от решётки. — Увидимся ещё. Держись тут.

Ярослав наклонил голову набок, и в его глазах мелькнула догадка.

— Постой, — с удивлением спросил он. — Так вы… не ко мне, что ли, пришли? Не меня проведать?

— Много будешь знать… плохо будешь спать, — усмехнулся я, стараясь, чтобы это прозвучало, как наша обычная шутка. — Дела у меня тут, Ярослав. Когда выйдешь отсюда, расскажу. Договорились?

— Договорились, — как-то неуверенно ответил он.

После чего я развернулся и пошёл дальше по коридору, чувствуя спиной его растерянный взгляд. Но не успел я сделать и десяти шагов по нижнему коридору, как заметил знакомую фигуру у решётки.

И это был Ратибор. Видимо услышав шаги, он поднял голову. В его взгляде не было страха, только усталость… я б даже сказал пустота. Я уверен, он понимал, что всё кончено…

Вот только когда я повернул голову в противоположную сторону, увидел, что в другой камере за решёткой сидит Любава.

Честно, у меня была мысль пройти мимо. Потому что хотелось быстрее сбежать от этой встречи. Но я не смог. Совесть, будь она неладна, пригвоздила меня к полу. Что же до Алексея, то он не стал останавливаться и прошёл дальше. Было бы просто странно, если бы он поступил иначе.

— Знаешь, что с нами будет? — без предисловий спросил Ратибор.

Я нахмурился. Мне очень хотелось солгать. Сказать, что есть надежда, что Великий князь остынет, что суд будет милостив… Но Ратибор заслуживал правды.

— Казнят, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Через три дня. Обоих.

Из камеры напротив раздался сдавленный всхлип, и Любава зарыдала в полный голос, сползая по стене на грязную солому.

Ратибор даже не дрогнул. Он не отвёл взгляда от моего лица.

— Глеба тоже? — почти шёпотом спросил он.

— Четвертуют, — ответил я.

Ратибор закрыл глаза. После чего медленно выдохнул и отступил от решётки, опустился на скамью.

— Иди, Дмитрий, — потерянным голосом сказал он. — Иди, делай то, зачем пришёл. За нас не казнись… ты уж точно ни в чём не виноват. Судьба такая. Видно, где-то мы прогневили Бога, раз он послал нам такое испытание через сына.

Я постоял ещё мгновение и, перед тем как уйти, передал стражнику три монеты.

— Им, — показал я на чету Ряполовских, — и княжичу Бледному принесите одеял теплых и еды горячей.

— Сделаем, господин, — ответил стражник и убрал монеты в карман.

Только после этого я на окаменевших ногах пошёл дальше. Всего за одну ночь два дорогих мне человека постарели лет на двадцать.

Мне было больно смотреть на них. И почему-то было стыдно, что я иду дальше, на свободу, а они остаются здесь в ожидании смерти.

Наконец-то мы добрались до нужной двери. К слову, она была почти в самом конце коридора, и тут, мягко говоря, было сыро. Влага скапливалась на стенах, и на полу виднелись небольшие лужи.

Стражник поднес факел, и я разглядел их.

Марьяна сидела в углу, на охапке прелой соломы, прижимая к себе сверток. Увидев меня, на её лице отразилась такая буря чувств, что я невольно замер. Она перевела взгляд на ребёнка, поцеловала и, крепко прижав, подошла к решётке.

Рядом с ней сидел Ванька Кожемякин.

— Ты зачем с ножом кинулась на воинов? — спросил я, нарушая тишину.

Марьяна вздрогнула, сильнее прижимая к груди спящую Анфису.

— Я подумала, что это тати, — ответила она дрожащим голосом. — Только начало светать, а тут крики, дверь вышибли… Я только вошла, чтобы госпожу Любаву разбудить, и испугалась. Так ещё и Анфиса закричала… Я схватила первое, что под руку попалось. А это нож оказался. И не кидалась я с ним, а просто со страха всего лишь перед собой держала.

Сказав это, она опустила глаза.

Я перевёл взгляд на Ваньку. Было видно, что ему досталось, и под глазом красовался приличных размеров фингал.

— Здрав будь, Дмитрий Григорьевич, — прохрипел он, как оказалось, разбитыми губами. — Спасибо, что пришёл. Хоть… хоть кто-то о нас вспомнил. — Он смотрел на меня с благодарностью, ведь знал, что я пришёл забрать их ребёнка из тюрьмы. Тем временем стражник, звеня ключами, открыл дверь камеры. И я шагнул внутрь.

— Дай мне её, — тихо сказал я и осторожно протянул руки к спящей Анфисе.

Девочка шевельнулась, открыла глаза и прижалась к маме… И даже в полумраке подземелья, при свете факела, я увидел… это мои глаза. Голубого цвета. У Ваньки и Марьяны были карие глаза.

Девочка замерла, разглядывая моё лицо.

— Сколько ей зим? — спросил я.

— Она родилась в конце весны, как мы переехали в Москву, — ответил Ванька.

— «Примерно полтора года», — про себя подумал я.

— Привет, — сказал я, улыбнувшись ребёнку. Девочка ничего не ответила, и тогда я предпринял вторую попытку взять её на руки и, к моему удивлению, она сделала то же самое, потянувшись ко мне крохотной ладошкой. Видимо, её часто брали на руки разные люди при дворе, раз она не испугалась чужака.

Когда я прижал её к груди, что-то перевернулось во мне, поднялось что-то, чего я не испытывал ни разу в этой жизни: ни когда ковал первый клинок из дамасской стали, ни когда выиграл первый бой с татарами, ни даже когда Алёна сказала мне «я дома».

Это была моя дочь.

Тем временем Марьяна смотрела на нас, и по её щекам текли слёзы. Но она молчала. Мне сложно было представить какие эмоции она испытывала, но уверен, она понимала, что ребёнку здесь не место, и что я уж точно не дам девочку в обиду.

Что до Ваньки… Судя по его лицу, он был просто благодарен, что я пришёл помочь им. А обо всё остальном он не догадывался.

Я прижал Анфису к себе, чувствуя, как она обхватила мою шею тонкими ручками и уткнулась носом в мое плечо.

— Я заберу её, — поднимаясь сказал я. — С ней всё будет хорошо… обещаю.

Марьяна кивнула и всхлипнула, закрыв рот ладонью. После чего я продолжил.

— А за тебя и Ваньку я буду хлопотать, слышите? — я посмотрел на них сверху-вниз. — Не сдавайся, Ваня… Марьяна. Я обещаю… сделать всё, что в моих силах…

Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. После чего я вышел из камеры, унося на руках своё дитя, которое даже не знало, что я его отец. Позади лязгнул засов, но на обратном пути я не останавливался ни перед одной камерой. Разве что перед тем, как подняться по лестнице на выход, я передал стражнику ещё две серебряные монеты, чтобы он переселил Марьяну и Ваньку в камеру посуше, и дал им еды и покрывал.

Девочка, вопреки моим опасениям, не плакала. Она лишь уцепилась пальчиками за борт моего кафтана и с любопытством озиралась по сторонам, глядя на мир с высоты седла.

Напряжение, державшее меня с той минуты как Иван Васильевич объявил приговор, начало отпускать.

Алексей ехал рядом, чуть отстав. Он молчал, но я чувствовал на себе его взгляд. Пару раз я поворачивал голову и ловил его ухмылку, прячущуюся в усах. Он знал правду, и эта правда, кажется, забавляла его.

Когда мы въехали на широкий двор подворья Шуйских, всё говорило о трауре, охватившем их дом. И не успели к нам подбежать холопы, чтобы забрать лошадей, как на крыльцо вышла Анна Тимофеевна.

На ней была глухая чёрная одежда — от платка, скрывающего волосы, до самого подола.

Увидев нас, она сделала шаг вперёд и замерла. Её взгляд скользнул по сыну, убедившись, что тот цел, и остановился на мне. Точнее, на свёртке в моих руках. В её покрасневших глазах мелькнуло искреннее удивление.

Наконец-то подбежал конюх и перехватил поводья. Мне пришлось на секунду передать Анфису подоспевшей служанке, чтобы спешиться, но едва мои сапоги коснулись земли, я тут же забрал дочь назад.

После чего мы поднялись по ступеням.

— Проходите, — сказала Анна Тимофеевна и, пропустив нас в дом, пошла следом. И стоило нам пройти через сени в горницу, спросила. — Чей это ребёнок, Дмитрий?

Анфиса почему-то именно в этот момент заворочалась и начала хныкать. У меня не было опыта общения с детьми, тем более с такими маленькими. Единственное, я мог предположить, что тряска в седле её укачала, а теперь, в тепле, голод и усталость взяли своё. Да и не стоит забывать, что событий для неокрепшей детской психики было слишком много.

— Марфа! — позвала Анна Тимофеевна одну из девок. — Забери, покормить дите надобно.

На зов явились две женщины, и тут же забрали у меня Анфису, после чего,

воркуя над ребёнком, унесли её вглубь дома. А Анна Тимофеевна жестом пригласила нас сесть.

— Так чей же? — повторила она свой вопрос, глядя мне прямо в глаза.

Я вздохнул. Врать этой женщине, я просто не мог.

— Это моя дочь, Анна Тимофеевна, — ответил я. Её брови чуть дрогнули, но она промолчала, ожидая продолжения. — Мать её — Марьяна, жена Ваньки Кожемякина, что служили Ряполовским, — продолжил я, не отводя взгляда. — Это долгая история, начавшаяся ещё в те времена, когда я только вставал на ноги в Курмыше. Ванька… он не знает. Думает, что это его кровь.

В горнице повисла тишина.

— Прошу тебя, Анна Тимофеевна, — сказал я, склонив голову в знак уважения, — сохрани эту тайну. Для всех она просто девочка, которую я взял на попечение из жалости к семье, когда-то жившей в моей вотчине.

Анна Тимофеевна долго молчала.

— Грех это, Дмитрий, — наконец произнесла она тихо, но без осуждения в голосе. — Великий грех чужую жену знать. Но… — она вздохнула, и в этом вздохе была вся тяжесть прожитых лет. — Кто я такая, чтобы судить? Бог рассудит. — Она посмотрела на меня, и взгляд её стал мягче. — Храни тебя Бог, Дмитрий. Я никому не скажу. Ребёнок невинен, а грехи отцов — не её ноша. Пусть живёт под моим кровом, пока ты не решишь куда её деть. Здесь её никто не обидит.

— Спасибо, — выдохнул я, чувствуя, как с плеч свалилась гора.

Краем глаза я заметил движение. Алексей, всё это время стоявший у окна и слушавший наш разговор, резко развернулся. Он направился к поставцу, где виднелись бока винных кувшинов.

Не раздумывая, я тут же подскочил и оказался рядом, а моя ладонь легла на его плечо.

— Не сегодня, Алексей, — негромко сказал я, но так, чтобы он понял — спорить бесполезно.

Алексей медленно повернул ко мне лицо.

— Отойди, Дмитрий, — прохрипел он. — Мне надо. Душа горит. Отца завтра в землю класть…

— Вот именно, — перебил я его, чуть сжав пальцы на его плече. — Завтра тяжёлый день, — напомнил я о похоронах. — Съедутся все… весь цвет Руси. — Я развернул его к себе, заставляя смотреть мне в глаза. — Ты хоть понимаешь, что завтра будет? Каждый боярин, каждый воевода, каждый захудалый дьяк будет смотреть на тебя. Они будут не просто скорбеть. Они будут взвешивать тебя. Кто ты? Чего стоишь? Годишься ли на место отца? Сможешь ли удержать власть рода Шуйских? Они будут искать слабину, Алексей! И не дай Бог, если они учуют перегар. Если увидят у тебя трясущиеся руки и мутный взгляд. Им только дай повод и, ты сам знаешь, они сожрут тебя, а вместе с тобой и твою мать, и память твоего отца. Поверь, тебе нужна ясная голова. Ты должен стоять у гроба так, чтобы ни у кого даже мысли не возникло, что род Шуйских ослаб.

Шуйский замер, но в конце концов он опустил руку, не взяв кувшин.

— Ладно, — выдавил он. — Ладно, чёрт с тобой, Дмитрий. Ты прав. Прав ты… будь оно неладно. — Он отошёл к лавке и тяжело опустился на неё, обхватив голову руками. Я же жестом подозвал служанку Анны Тимофеевны, которая жалась у двери.

— Корень валерьяны завари, — попросил я. — и ромашку добавь. Крепко завари, чтобы горчило. И будет хорошо если мёда ложку добавишь. — Служанка кивнула и убежала исполнять поручение. Всего через полчаса, когда Алексей выпил пахнущий травами отвар, начал клевать носом и зевать, я помог ему дойти до опочивальни.

А когда я вернулся в горницу, Анна Тимофеевна всё так же сидела под иконами. Она посмотрела на меня, и на её лице мелькнуло что-то похожее на тёплую улыбку.

— Ты хорошо на него влияешь, Дмитрий, — тихо сказала она. — Муж мой… он тоже умел так. Одним словом, остановить и направить. — Она покачала головой и снова посмотрела на иконы. — Как же жаль, что так всё вышло. Как жаль…

Ночью я лежал на кровати в отведённой мне гостевой, заложив руки за голову, и смотрел в потолок. Сон не шёл… слишком много мыслей роилось в моей голове.

Гнев, охвативший меня во время Малой Боярской Думы, отступил, и я постарался мыслить трезво. Сейчас уже казалось безумием думать о силовом освобождении близких. Поэтому я старался подумать план действий.

Марьяна… она была приговорена к смерти за то, что, защищая ребёнка и хозяйку, схватила нож. Но главное, она никому не навредила и за её деяние можно было обойтись вирой. Приговор Великого князя был слишком жесток. И я очень надеялся, что у меня получится переубедить его и вынести более мягкое решение.

Что касалось Ярослава, то ситуация тоже не была однозначной. Приговорён к петле через три дня… И за что? За то, что испугался озверевшей толпы и побежал, как побежал бы любой нормальный человек, чьей жизни угрожает опасность.

Ратибор и Любава… При мысли о них сердце сжималось. Тут я прекрасно понимал логику Ивана Васильевича. Род, поднявший руку на опору трона, должен быть выкорчеван. Здесь, в пятнадцатом веке, нет места понятиям «презумпция невиновности» или «личная ответственность». Здесь отвечает кровь за кровь. И как бы мне не было горько, я понимал, что Ратибору и Любаве, скорее всего, уже ничем не помочь. Их судьба была предрешена в тот миг, когда Глеб убил Василия и Андрея Шуйских.

— «Попытаться спасти их? Договориться? Нет, нельзя! — прокручивал я варианты. — Можно потерять всё, и не спасти никого».

Но Ярослав и Марьяна… Да, здесь, как мне казалось, ещё был шанс на спасение.

Не выдержав давления тишины, я встал, накинул на плечи кафтан и тихонько вышел в коридор.

Ноги сами принесли меня к дверям детской, которую Анна Тимофеевна распорядилась устроить рядом с моей опочивальней. Я осторожно приоткрыл дверь. В углу, на лавке, спала пожилая нянька, тихонько посвистывая носом. А в маленькой кроватке, под пуховым одеяльцем, лежала Анфиса.

Я подошёл к ней как можно тише. И некоторое время любовался ею. Девочка спала, свернувшись калачиком.

Вдруг она шевельнулась, открыла глаза и сразу же, без перехода, тихонько позвала:

— Мама… МА-МА!

Сердце моё ёкнуло.

Она увидела меня, и я ожидал испуга, слёз, но она задумчиво посмотрела на меня своими огромными глазами. Возможно, в полумраке она приняла меня за кого-то другого, я не знал ответа.

— В туалет её надо сводить, господин, — произнесла служанка, что только что спала на лавке.

Недолго думая, я достал горшок, посадил на него Анфису и, когда она сделала своё дело, помог одеться и положил обратно в кроватку.

Служанка вышла с горшком из комнаты, а я присел на край кроватки.

— Мама… — снова произнесла Анфиса.

— Тише, маленькая, — прошептал я, поправляя одеяло. — Спи. Мама… мама скоро придёт.

Анфиса смотрела на меня не моргая. Мне показалось, что девочка начала кукситься и готова расплакаться, тогда я ничего лучшего не придумал — стал рассказывать сказку.

— Слушай… — начал я, импровизируя на ходу. — Жил-был в лесу храбрый заяц. Он был маленьким, но очень смелым. Все звери его боялись, даже волк обходил стороной. Потому что у зайца был… — я запнулся, подбирая понятные реалии, — волшебный прутик…

Я плёл какую-то несуразицу про зайца, лису и медведя, который пришёл и навёл порядок.

Анфиса слушала, не отводя от меня взгляда, и веки её начали тяжелеть. Через некоторое время, она вздохнула, как умеют только дети, и её дыхание стало ровным.

— Хорошая сказка, господин, — произнесла служанка. — Никогда такую не слышала.

— Придумывал на ходу, — сказал я.

Я посидел ещё немного, глядя на спокойное лицо дочери, прошептал.

— Спи спокойно. Тебя никто не обидит. Я этого никому не позволю, — после чего вышел из комнаты, аккуратно притворив дверь.

У меня стал созревать план. Приговорил к смерти Иван Васильевич, значит с ним и надо договариваться. И я предложу ему сделку…

Я предложу ему то, от чего он, как правитель, готовящийся к большой войне, не сможет отказаться. Я отдам ему секрет дамасской стали. Я буду лить пушки для казны по себестоимости, не прося ни гроша прибыли. Я обучу его мастеров литейному делу. Конечно, орудия — это хорошо. Но с моими знаниями я мог найти другие способы хорошего заработка. Да, на них уйдёт время, но зато моя совесть будет чиста.

Ярослав и Марьяна… Ваньку-то я выкуплю, это банальный вопрос денег. А вот эти двое… с ними сложнее.

Разумеется, я понимал, что Иван может забрать всё это и так. Положение моё было шатким. Даже несмотря на то, что он меня и поставил наместником Нижнего Новгорода, однако без защиты при дворе, которую мне оказывали Шуйские, всё могло резко измениться.

И я просто надеялся, что этот аргумент… моё предложение, сработает.

Не успел я сделать и пары десятков шагов, как сзади послышался топот. Кто-то быстрым шагом нагонял меня.

Тогда я остановился и резко обернулся. И увидел перед собой Великого князя Тверского, Михаила Борисовича… брата Марии Борисовны. Было видно, что он чем-то очень сильно встревожен. Хотя, учитывая обстоятельства, это было совсем не удивительно.

Если хорошенько подумать, вопрос времени, когда Тверское княжество вольётся в Московское. И глупо думать, что брак между Марией Борисовной и Иваном Васильевичем, это политический ход по мягкому присоединению.

Вот только теперь вряд ли прошлые договорённости останутся в силе.

— Как же хорошо, что я тебя застал здесь, — выдохнул он, едва поравнявшись со мной. Он даже не пытался отдышаться, сразу переходя к делу.

Я склонил голову, после чего посмотрел ему в глаза.

— Здрав будь, княже, — произнёс я. И тут же, видя его состояние, спросил: — Что случилось?

Михаил Борисович нервно оглянулся на закрытые двери, за которыми остался Иван Васильевич, и понизил голос:

— Сестре моей, Марии Борисовне… Ей плохо. Видимо, переживания последних дней сказались, да и срок уже немалый. Она мечется в жару, стонет… Я боюсь за неё. Того и гляди, беда произойдёт с дитём нерождённым.

Он сглотнул, и я увидел, как дёрнулся кадык на его шее.

— Дмитрий, — он посмотрел на меня серьёзно. — Ты можешь осмотреть её? Прямо сейчас? Ты лекарь от Бога, ты уже спасал её однажды. Помоги и в этот раз.

Я замолчал раздумывая, чем мне может обернуться помощь. Однако, не услышав сразу ответа, Тверской воспринял молчание, как согласие.

— Жди здесь, — решительно бросил он, разворачиваясь к дверям палаты. — Я сейчас же испрошу разрешение на это у её мужа…

— Эм… — я среагировал быстрее, чем успел подумать. Шагнул вперёд и крепко схватил князя Тверского за рукав его дорогого кафтана.

Жест неслыханно дерзкий, за который можно и поплатиться, но выбора у меня не было. Он уже почти сделал шаг в сторону палаты, где бушевал Иван Васильевич.

— Михаил Борисович, — с серьёзным видом произнёс я, при этом не выпуская ткань из пальцев. — Если ты сейчас туда войдёшь, то ничего из этого хорошего не выйдет. Поверь мне. В особенности, если ты упомянешь в одном предложении меня и Марию Борисовну.

Тверской замер. Он медленно перевёл взгляд на мою руку, сжимающую его рукав, потом на моё лицо. Его брови сошлись на переносице.

— О чём ты говоришь? — прищурившись спросил он.

— О том, княже, что Иван Васильевич сейчас не в духе. И это я ещё очень мягко выражаюсь. И любое напоминание о супруге вызовет лишь новую вспышку гнева. А уж моё имя рядом с её именем… это всё равно что поднести факел к пороховой бочке.

Михаил Борисович несколько секунд сверлил меня взглядом, потом, видимо, что-то сообразил. Он огляделся по сторонам, проверяя нет ли лишних ушей в длинном коридоре.

— Я так понимаю, ты знаешь, почему моя сестра в немилость попала? — почти шёпотом спросил Тверской.

— Догадываюсь, — уклончиво ответил я, разжимая пальцы и отпуская его рукав.

Тверской хмыкнул, потирая ткань, словно стряхивая пыль.

— Хм… Ладно, оставим этот вопрос на потом. Меня другое интересует. Чем ты Ивана смог разозлить? И насколько сильно? Раз ты так боишься попасться ему на глаза.

Я криво усмехнулся.

— Сильно, княже. Очень сильно. И что хуже всего — произошло это только что. Боюсь, он не успел ещё прийти в себя. Он выгнал меня, и если я вернусь, да ещё и с просьбой лечить ту, которую он считает причиной своего позора…

Я не стал договаривать. И так всё было ясно.

— Ясно, — протянул Михаил Борисович. Размышляя, он закусил губу.

Наконец он тряхнул головой, принимая решение.

— Тогда у меня нет другого выбора. Идём за мной.

— Куда? — насторожился я.

— Проведу тебя в покои Марии Борисовны по секретным ходам. Никто не увидит. Стража у её дверей мне верна, они промолчат. Осмотришь, дашь лекарство и уйдёшь так же тихо.

— Михаил Борисович… — я остался стоять на месте, тогда как он уже сделал несколько шагов, уверенный, что я последую за ним, как послушная собачонка. — Ты понимаешь, что сейчас просишь от меня?

Тверской остановился, резко развернулся и подошёл ко мне вплотную.

— Это ты, Строганов, кое-чего не понимаешь! — прошипел он мне в лицо. — Я не прошу, а требую! Ты идёшь со мной и делаешь то, что должен делать!

Я посмотрел на него и покачал головой.

— Нет, — оставшись на месте, сказал я. Глаза князя округлились. Тогда как я продолжил. — Я клялся в верности Великому князю Московскому Ивану Васильевичу, а не тебе, князь Тверской. И требовать от меня ты ничего не можешь! Тайный проход к опальной княгине? За спиной её мужа? Это измена, Михаил Борисович, и я в эти игры играть не буду.

Я не доверял Тверскому. Если меня заметят в покоях Марии Борисовны, то это очень… очень сильно не понравится её мужу. А мне оно надо?

Скажу больше… кроме Семёна, я никому не мог доверить то, что серьёзно думаю о том, чтобы помочь сбежать Ярославу и Марьяне из темницы. И по сути, это тоже измена… Нет, она ей и была, и будет так воспринята Иваном Васильевичем. Вот только я ЗНАЛ! Настоящие друзья и семья, это самые важные на земле люди. Ни власть, ни деньги не заменят мне их. Мириться с самодурством Ивана Васильевича… нет, простите, это не про меня.

Тем временем на лице Михаила Борисовича заиграли желваки.

— Смотрю, с последней нашей встречи ты отрастил зубы! — с сильным возмущением сказал он. — И уже забыл, кем был? Грязью подножной! Я тебя возвысить помог, я за тебя слово молвил, когда ты никто был! А теперь нос воротишь?

— Разговор пустой, — отрезал я.

Как бы я ни хотел помочь Марии Борисовне, а я помнил её доброе отношение, но понимал, что на ней лежит вина за то, как всё обернулось…

Я развернулся и пошёл на выход из дворца.

— СТОЙ! — донеслось мне в спину. Голос Тверского сорвался на крик. — Я НЕ РАЗРЕШАЛ ТЕБЕ УХОДИТЬ!

Я не остановился… даже шага не замедлил.

Пройдя метров десять, я услышал позади быстро приближающиеся шаги. Рефлексы сработали мгновенно. Я тут же обернулся, чуть приседая и уходя с линии возможной атаки, готовый, если потребуется, не дать себя в обиду, невзирая на титулы.

Однако произошло то, чего я никак не мог ожидать. Вообще в этот день было слишком много неожиданностей, но такого…

Ещё ни разу передо мной не стояли на коленях Великие князья.

Михаил Борисович, правитель Тверской земли, потомок Рюрика, рухнул на колени прямо на холодные плиты коридора. Его дорогой кафтан распластался по полу, шапка съехала набок. Он поднял на меня взгляд, полный отчаяния и слёз.

— Молю… — произнёс Тверской. — Помоги сестре. Кроме неё у меня никого нет. Иван в гневе, и весь мой род сейчас зависит от того, как решится ситуация с Машей.

Я застыл… мягко говоря, ошарашенный. Вся моя злость, весь мой прагматизм и страх за собственную шкуру отступили перед этой картиной.

— Встань, — метнулся я к нему и схватил его за плечи, с силой дёрнул вверх. — Встань, Михаил Борисович! Не дай Бог нас кто-то увидит! Ты что творишь⁈

Он поднялся, опираясь на мою руку, тяжело дыша, но не отводя от меня взгляда.

— Ты поможешь? — спросил он.

Я вздохнул. Понимая, что не могу отказать… теперь я просто не мог.

— Ладно, — оглядываясь, сказал я. — Веди меня к Марии Борисовне.

— Но запомни одно, княже, — посмотрел я на него с холодом. — Если Иван Васильевич узнает, что я там был… если это всплывёт… то мне без твоей поддержки придётся худо. Ты будешь обязан защищать меня перед ним. Головой своей ответишь, но меня выгородишь. Понял?

— Договорились, — тут же сказал Тверской, и я увидел, что он не лжет. — Слово даю. Идём.

Получив моё согласие, Михаил Борисович не стал медлить. Он быстро огляделся, проверяя не следит ли кто за нами, и сделал жест рукой, чтобы я следовал за ним.

Мы прошли вдоль парадных залов, потом спустились по широкой каменной лестнице на первый этаж.

Здесь, в хозяйственной части дворца, было на удивление тихо. Стражников оказалось совсем немного. Всего двое стояли у входа в людскую, лениво переговариваясь и опираясь на бердыши. Заметив Великого князя Тверского, они тут же подобрались и низко поклонились. Мы прошли мимо них с невозмутимым видом, словно так и надо, и нырнули в тёмный коридор, ведущий к подвалам.

Внутри хозяйственных помещений никого не было. Но наш путь продолжался. И вскоре мы оказались в подвальных казематах.

В тупике одного из коридоров князь остановился перед глухой каменной стеной. Слева от нас, в кованом кольце, торчал потухший факел. Михаил Борисович оглянулся на меня, затем уверенно ухватился за подставку факела и с силой потянул её на себя.

Раздался глухой, но отчётливый щелчок где-то в недрах кладки.

Я напрягся, но тут часть каменной стены дрогнула и немного отъехала в сторону, открывая тёмную щель. Тверской упёрся плечом в камень и налёг, раздвигая проход шире, чтобы мы могли протиснуться.

Глядя на это хитроумное устройство, я невольно задумался.

— «Наверняка Глеб пользовался именно этим ходом, — пронеслась в голове мысль. — Уж больно удобно устроено для тайных визитов. И никто не видит, и стражи нет».

Но вслух я ничего не сказал.

Тверской шагнул в проём первым, и я снова последовал за ним. Мы оказались в узком, пыльном коридоре, который почти сразу переходил в крутую винтообразную лестницу, уходящую вверх. Ступени были узкими и подниматься приходилось осторожно, чтобы не оступиться в темноте.

Поднявшись, как мне показалось, до уровня второго этажа, мы вышли в ещё одну систему коридоров. Здесь было суше, но также темно. Михаил Борисович двигался осторожнее. Несколько раз он останавливался у неприметных задвижек, вмонтированных прямо в кладку. Сдвигал их буквально на толщину мизинца и приникал глазом к образовавшейся щели, всматриваясь куда-то наружу.

— Откуда ты знаешь про эти хода? — не выдержал я, когда мы в очередной раз остановились в темноте.

Великий князь Тверской обернулся.

— Мария рассказала, — коротко ответил он.

— Ясно, — кивнул я и больше вопросов задавать не стал. Хотя один так и вертелся на языке… Меня интересовало, почему Иван Васильевич, после того как узнал про связь Глеба и Марии, не поставил сюда охрану. Не хотел посвящать своих рынд в проход, который ему понадобится, если его жизни будет угрожать опасность? Хотя возможно ситуация с Марией настолько выбила его из колеи, что он пока об этом не мог думать.

Мы прошли ещё немного, петляя в лабиринте узких переходов. Наконец, Тверской остановился перед очередной, казалось бы, монолитной стеной. Он снова замер, прислушиваясь. Затем три раза, с чётким интервалом, постучал костяшками пальцев по камню.

Тишина.

Я уже начал думать, что нас никто не услышал, или план провалился, но не прошло и минуты, как раздался знакомый щелчок. Стена дрогнула и плавно отъехала в сторону.

В проёме показалось встревоженное лицо молодой девушки. Она была одета просто, но дорого, а черты лица неуловимо напоминали Марию Борисовну.

— Миша… — выдохнула она. — Почему ты здесь? Иван же запретил использовать эти ходы и…

Тверской, не отвечая, шагнул внутрь и развернулся ко мне, делая приглашающий жест.

— Заходи. Знакомься, Строганов, это моя сестра, Анна Борисовна Тверская.

Я переступил порог, и увидев молодую княжну, тут же низко поклонился, как того требовал этикет.

— Здравия желаю, княжна, — произнёс я.

Анна Борисовна смотрела на меня с любопытством, но я не стал задерживаться на ней взглядом. Я был у Марии Борисовны в тот день, когда были убиты Шуйские, и в её комнате, собственно, ничего не поменялось. Великая княгиня Московского княжества лежала на большой кровати, как и в прошлую нашу встречу.

Она выглядела… как мне показалось, плохо. И я тут же направился к ней.

— Здравствуй, Мария Борисовна, — произнёс я, подходя к ложу.

Она повернула голову. В глазах её не было прежнего огня, только бесконечная усталость и затаённый страх.

— Дмитрий… — произнесла она. — Ты пришёл…

Не теряя времени на пустые разговоры, я сел на край кровати.

— Позволь руку, княг… Мария Борисовна.

Она слабо протянула мне тонкую руку. Я обхватил её запястье пальцами, нащупывая пульс. Сосредоточился, глядя на секундную стрелку в своей голове.

Удары были частыми, но ритмичными. Слабость есть, безусловно, но угрозы жизни прямо сейчас нет. К моему удивлению, с сердцем было всё более-менее нормально для её состояния.

Я внимательно всмотрелся в её лицо. Зрачки реагировали на свет адекватно, белки глаз были чистыми, без признаков кровоизлияния или желтизны. Признаков высокого давления тоже не наблюдалось.

— Мне нужно проверить ребёнка, — сказал я. — Положу руку на живот.

Мария Борисовна слабо кивнула.

— Делай, что надо.

Я осторожно положил ладонь на её округлившийся живот. Ткань сорочки была тонкой, и я почувствовал тепло. Немного подождал, прислушиваясь к ощущениям. Живот был мягким, без опасного тонуса, который мог бы говорить о начале преждевременных родов. Ребёнок вёл себя тихо, но я чувствовал жизнь внутри.

— Ну что с ней? — раздался из-за спины напряжённый голос Михаила Борисовича.

Я убрал руку и повернулся к нему.

— Перенервничала, — вставая с кровати, ответил я. — Угрозы прямо сейчас я не вижу. Физически она здорова настолько, насколько это возможно в её положении и при таких… обстоятельствах.

Я снова посмотрел на Марию Борисовну.

— Лечение простое, — сказал я ей, — молока тёплого, мёда ложку размешать. И постараться уснуть. Сон, это для тебя сейчас самое лучшее лекарство.

Сказав это, я развернулся и направился в сторону секретного входа, через который мы пришли. Моя миссия была выполнена, я убедился, что она не умирает.

Теперь моим главным желанием было убраться отсюда как можно скорее, пока нас не накрыла стража или сам Иван.

Разумеется, моё поведение не могло остаться незамеченным. Я не стал рассыпаться в утешениях, не стал жалеть её, просто выполнил работу лекаря.

— И ты так просто уйдёшь? — голос Марии Борисовны догнал меня у самой стены. В нём, как мне показалось, звучала обида. — Не поговоришь со мной?

Я замер и медленно, очень медленно, развернулся.

Прищурившись, я посмотрел на женщину, которая лежала в постели. Женщину, из-за которой сейчас рушились судьбы.

Во мне поднялась холодная волна гнева.

— Поговорить? — переспросил я. — Скажи, о чём ты думала, Мария Борисовна?

Она вздрогнула, и глаза её расширились.

— О чём ты думала, когда ложилась с Глебом? — продолжил я, делая шаг к кровати. — Из-за твоей слабости на передок, из-за твоей похоти теперь многие дорогие мне люди скоро умрут!

— Дмитрий! — ахнула Анна Борисовна, прижимая руки ко рту. Но меня уже было не остановить. — Шуйские уже мертвы! — бросил я ей в лицо. — Василий Фёдорович и Андрей Фёдорович. Лучшие люди княжества! Глеб будет четвертован, ему будут рвать жилы и вырывать язык! Ярослав в темнице, и над ним висит петля! Ратибор с женой сложат головы на плахе! И всё это, цена твоего «удовольствия»! Ты хоть понимаешь, сколько крови ты пролила, не вставая с этой перины⁈

В этот момент взревел Тверской.

— ДА КАК ТЫ СМЕЕШЬ⁈ — он подскочил ко мне, лицо его побагровело от ярости. — Как ты смеешь так разговаривать с Великой княгиней⁈ Щенок! Да я тебя…

— Остановись! — раздался крик Марии Борисовны, заставив Тверского замереть с занесенным кулаком. Она скривилась, положив руку на живот, и зашипела сквозь зубы.

Я внимательно наблюдал за ней. Боль была, я как лекарь видел это по напряжению мышц шеи, но было в этом движении и что-то… театральное. Слишком уж вовремя этот спазм прервал надвигающуюся драку. Она всё ещё играла… Даже сейчас, находясь на краю пропасти, Великая княгиня пыталась манипулировать окружающими, дергая за ниточки привязанности своего брата.

И, судя по всему, Тверской не отличался особой проницательностью или же просто слишком любил сестру, чтобы замечать очевидное.

— Маша, тебе плохо? — он тут же забыл про меня, метнувшись к кровати.

Она сделала жест рукой, отмахиваясь от заботы брата, как от назойливой мухи. Тема с моим наказанием была закрыта, и Мария Борисовна, переведя дух, снова посмотрела на меня.

— Скажи… — начала она. — Ты можешь сказать Ивану, что ребенок, которого я ношу, от него?

Я не сдержался и присвистнул.

До меня наконец-то дошло. Весь этот спектакль с умирающей сестрой, тайный ход, мольбы Тверского на коленях, всё это было срежиссировано ею. Она, возможно, узнала через своих доверенных слуг, что я прибыл в Кремль, и отправила брата перехватить меня. Михаил Борисович был лишь инструментом… так сказать, пешкой в ее последней партии. И он, похоже, даже не догадывался об этом.

— Не могу, — твердо ответил я.

— Почему? — ее брови удивленно поползли вверх. По всей видимости она не ожидала от меня столь однозначного ответа.

— Потому что у меня уже был разговор с Иваном Васильевичем, — ответил я, глядя ей прямо в глаза. — Именно об этом. И я ему прямо сказал, что такого способа не существует.

Лицо Марии Борисовны на мгновение дрогнуло, но она быстро взяла себя в руки. Она подалась вперед, и сорочка натянулась на округлившемся животе.

— Ты можешь сказать, что вспомнил, — зашептала она, и в голосе ее зазвучали просительные нотки. — Или придумал такой способ. Уверена, с твоим умом ты сможешь придумать, как это дело обставить правдоподобно. Иван может поверить тебе. Я знаю это точно… ведь он считает тебя чуть ли не чудотворцем. Одно твое слово, Дмитрий… Одно слово, и он поверит. — Она старалась говорить уверенным голосом, но мне показалось, что сама не верит, что эту ситуацию можно как-то переиграть.

В этот момент вперед вышла Анна Борисовна.

— Если уже был разговор на эту тему, твой муж не поверит, — произнесла она.

Княгиня посмотрела на сестру, тем временем Анна продолжила.

— Ты вляпалась, Мария, по самое не балуй. И ложь сейчас только усугубит все.

— Да я и без тебя знаю, что я вляпалась! — прошипела Мария Борисовна, с ненавистью комкая простыню. — Но я не хочу всю оставшуюся жизнь провести в монастыре! Ты понимаешь это⁈ Гнить заживо в келье, пока этот… этот боров будет править⁈

Она задыхалась от ярости и… страха.

Михаил Борисович, видимо, решив, что ситуация выходит из-под контроля, попытался смягчить углы.

— Я постараюсь поговорить с Иваном, — сказал Тверской, положив руку на плечо Анны, но глядя на старшую сестру. — Возможно, когда гнев утихнет… Он позволит тебе остаться, если не здесь, то при моем дворе. В Твери.

Мария Борисовна посмотрела на него, как на умалишенного.

— Но даже если нет… — продолжил он, запинаясь, — я организую побег из монастыря. По дороге, или уже с Белоозера… и ты…

— МИ-ША! — почти взвизгнула Мария, перебивая его. — Ты идиот⁈ Если я доеду до монастыря, то больше оттуда не выйду! Никогда! На своих двоих уж точно! Иван по-любому отдаст приказ, чтобы меня убили. Тихо и без шума. Травить он будет, или ночью кого пришлют подушкой придушить, но конец мой там будет предрешен. Ты понимаешь это или нет⁈

Она откинулась на подушки и закрыла глаза рукой. На некоторое время в помещении повисла тишина. Судя по всему, родные Марии усиленно думали, как ей помочь. И в какой-то момент Тверской перевел взгляд на меня.

— Ты сказал, что разозлил Ивана Васильевича, — произнес он. — Что ты ему сказал?

Я усмехнулся.

— Это мое дело, княже, — ответил я. — И никого, кто сейчас тут находится, не касается.

Лицо Тверского потемнело. Ему явно не понравился мой ответ.

— Смотрю, ты все-таки забыл свое место, Строганов, — процедил он сквозь зубы, делая шаг ко мне.

Я же не шелохнулся.

— Я пришел помочь, — спокойно парировал я, — потому что ты умолял меня на коленях. Но получилось так, что вы меня выманили, чтобы своей ложью прикрыть свой проступок, — я повернулся к кровати, глядя на Марию Борисовну. — А теперь требуете, чтобы я лгал государю, рискуя собственной головой.

Мария Борисовна открыла глаза. Теперь в них не было ни страха, ни мольбы. Только расчетливый блеск.

— Дмитрий, — жестко произнесла она. — Я не хотела так с тобой говорить. Но, видимо, тебе следует напомнить, что тем, кем ты стал… дворянином… ты стал благодаря мне. Это я шепнула Ивану нужное слово, и уверена, ты это прекрасно понимаешь.

Я кивнул.

— Согласен и отрицать этого не буду. — Я сделал паузу, — Но и ты, видимо, забыла, Великая княгиня, что я спас тебя. Сначала от яда, которым тебя пичкал Франческо. А потом еще и от подосланных убийц, рискуя собственной шкурой. На мой взгляд, я заслужил свое дворянство по-честному.

Она оценивающе смотрела на меня и уголки ее губ дрогнули в горькой усмешке.

— Ты прав, — неожиданно легко согласилась она. — Ты прав, Дмитрий. Но послушай… Я могу сделать куда больше. И буду благодарна куда сильнее, если ты поможешь мне сейчас.

Немного подумав, я решил узнать о чём она говорит. И кто знает, может получится использовать эту ситуацию себе на пользу.

— Ты хочешь попробовать сбежать? — спросил я у Марии Борисовны

Великая княгиня смерила меня нечитаемым взглядом.

— Это один из вариантов, — уклончиво ответила она. Затем опустила взгляд на свой живот, погладив его машинальным жестом.

— Вот только в таком положении… — голос ее дрогнул. — На положительный исход я мало рассчитываю. И рисковать дитём нерождённым я тоже не собираюсь.

— И что же ты хочешь делать? — спросил я.

Я смотрел на Марию Борисовну и не верил своим ушам. Мне казалось, что я ослышался, вернее я хотел верить в это!

Но взгляд Великой княгини оставался неизменно холодным.

— Убей Ивана! — повторила она. — Убей, и я возвышу тебя до высот, о которых ты и мечтать не смел. Ты станешь не просто воеводой Нижнего Новгорода. Ты будешь править рядом со мной. Станешь регентом при моём сыне, когда я сяду на престол за малолетством наследника. Или даже… — она сделала паузу, и в её глазах мелькнул хищный блеск, — больше, чем регентом.

Я почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Не от страха перед Иваном, а от осознания того, как далеко она готова зайти. Мне было сложно поверить, что та Мария Борисовна, которую я лечил… проводил сутками на пролёт рядом с ней, помогая пройти через сложную очистку организма, и та, что сейчас передо мной, это одна и та же женщина.

Я медленно сделал шаг назад, увеличивая дистанцию между нами и перекрестился. В тот момент я на секунду поверил в бесов, которые могли вселиться в её тело. Но здравый рассудок всё-таки взял верх, и я, глядя ей в глаза, ответил.

— Я не убийца, Мария Борисовна. Я лекарь… воин. Но я не наёмный душегуб, чтобы резать глотки по заказу обиженных жён.

Мне стало ясно, что Мария Борисовна решила сыграть ва-банк. И для неё единственный шанс на спасение — это убить Ивана Васильевича.

В голове пронеслись образы из будущего. Если Иван III умрёт сейчас, не завершив объединение земель, не скинув окончательно Орду… Русь снова погрузится в хаос усобиц. Литва, Казань, Большая орда — все ринутся рвать ослабевшую Москву на куски.

— Мария, что ты такое говоришь⁈ — голос Михаила Борисовича сорвался на фальцет. Он смотрел на сестру с ужасом, словно видел перед собой призрака. — Ты сама себя слышишь⁈ Это же измена!

К растерянному князю присоединилась и Анна Борисовна. Она побледнела и судорожно вцепилась в спинку стула.

— Маша… — прошептала она, — ты меня пугаешь. Одумайся! Господи, да ты же сама виновата во всём, что с тобой происходит! Если бы ты не путалась с Глебом, если бы хранила верность, этого бы ничего не было! А теперь… теперь вместо раскаяния, вместо молитв о прощении, ты собираешься совершить ещё более страшное преступление?

Анна озвучила то, что крутилось у меня на языке. Я молча уставился на Марию, ожидая её реакции. Казалось, слова сестры должны были хоть немного отрезвить её.

Но Великая княгиня лишь криво усмехнулась.

— Раскаяние? — переспросила она с ядом в голосе. — А что мне остаётся делать, Аня? Плыть по течению, как бревно? Смиренно опустить голову и ждать, когда меня постригут в монахини и запрут в каменном мешке на Белоозере? Я не могу сидеть сложа руки! Нужно что-то делать, Аня! Миша! — Она перевела взгляд на брата. — Разве вы не понимаете, если Иван отправит меня в монастырь… — она сделала многозначительную паузу, — то и вам не поздоровится! Думаете, Иван выполнит договорённости по плавному вхождению Тверского княжества в Московское? Думаете, он оставит вас при власти? Он выжжет память о нас!

Михаил Борисович, до этого стоявший в оцепенении, вдруг побагровел. Он с силой ударил кулаком по столу, заставив подпрыгнуть серебряный кувшин.

— Ты… Маша, скажи… — прорычал он, — ты что, белены объелась⁈ Да, ты права! Я со вчерашнего вечера не могу попасть к Ивану на приём, меня дальше порога не пускают! Но виновата во всём этом ТЫ! Ты и твоя похоть! А я теперь должен расхлёбывать! И вместо того, чтобы искать пути примирения, ты толкаешь нас на плаху⁈

— А я и не спорю! — выкрикнула Мария, приподнимаясь на локтях. — Я виновата! Но теперь уже поздно искать правых! Теперь, если мы ничего не сделаем, то быть беде! Нам нужно действовать на опережение, иначе…

— БА-БАХ!

Договорить она не успела. Чудовищной силы грохот разорвал воздух. Пол под ногами качнулся так сильно, что я едва устоял на ногах. Стены дрогнули, и с потолка посыпалась штукатурка и вековая пыль. Тяжёлое трюмо у стены накренилось, и с него со звоном посыпались склянки, гребни и шкатулки.

Я инстинктивно пригнулся, закрывая голову руками.

— Что случилось⁈ — заорал Тверской, почему-то повернувшись ко мне, словно я мог знать ответ.

Я посмотрел на него, как на идиота. Откуда мне-то было знать? Ничего не говоря, я рванул к окну и с силой распахнул ставни.

Снаружи разворачивался ад.

— Ба-бах-бах-бах! — серия взрывов поменьше донеслась до нас, заставляя, звенеть слюдяные оконца в соседних зданиях.

Прямо над крышами хозяйственных построек, в стороне от княжеского терема, поднимался густой столб чёрного дыма, пронизанный языками пламени.

— Наверное, там был пороховой склад… — пробормотал я, чувствуя характерный запах серы, который ветром занесло в открытое окно. — Или пушечный двор рванул.

И тут же я услышал топот множества ног в коридоре.

— СЮДА! ЖИВЕЕ! ПОЖАР!

Мозг сработал мгновенно. Сейчас сюда ворвутся… и если меня найдут здесь, в покоях опальной княгини, да ещё и в такой момент…

В общем, я тут же метнулся к стене, где был скрыт проход. Анна Борисовна, очнувшись от оцепенения раньше других, кинулась мне на помощь.

Я нырнул в тёмный зев тайного хода. Анна тут же нажала на рычаг, и каменная плита начала медленно закрываться, отсекая меня от света и звуков комнаты.

Как только стена окончательно встала на место, я прижался к щели. И как раз в дверь начали ломиться.

— Открывайте! Именем Великого князя! — раздался грубый голос.

Дверь распахнулась, и в покои ввалились четверо рынд в парадных кафтанах.

— Нам надо вывести вас из дворца! — прокричал старший из них, даже не поклонившись. — Срочно! Взорвался пороховой погреб, огонь ветром несёт на деревянные переходы! Пламя распространяется в сторону дворца!

Мария Борисовна попыталась встать.

— Как такое могло произойти? — спросила она властным голосом.

— Не могу знать, Великая княгиня! — ответил рында, озираясь по сторонам. — Да и не время сейчас разбираться! Надо тебя вывести, а уже всё остальное потом.

Михаил и Анна подхватили сестру под руки.

— Идём, Маша, идем! — торопил Тверской. — Не хватало ещё сгореть тут заживо!

Они потащили её к выходу. Мария Борисовна не сопротивлялась, лишь бросила быстрый, затравленный взгляд на ту стену, за которой прятался я.

— Все на выход! — донеслась до меня команда рынды после чего дверь захлопнулась.

Продолжение POV

Я шёл по узкому коридору, когда до моего слуха донёсся звон стали. Этот звук отчётливо отражался от каменных стен. Замедлив шаг перед поворотом, я прижался плечом к холодной кладке и осторожно выглянул, высунув вперёд голову. Глаза уже привыкли к полумраку, и увиденное заставило меня замереть.

У стены, опираясь спиной о стену, стоял Глеб. А рядом с ним, поддерживая сына, суетилась женщина — Любава.

Честно, я не мог поверить своим глазам. Я зажмурился, спрятавшись обратно за угол, потёр веки костяшками пальцев и выглянул снова. Ошибки быть не могло. Это были они.

— Ратибор! — вдруг вскрикнула Любава, глядя куда-то вглубь коридора.

— РАТИБОР! — прогремел в ответ властный голос. И я сразу узнал этот тембр. Митрополит Филипп. — ЭТО ИЗМЕНА! ОДУМАЙСЯ!

В этот момент Глеб опустился на колени и повернулся к матери.

— Мама, помоги мне зарядить арбалет, — попросил он, кивая на валяющееся у ног оружие. Сам он, с одной рукой, был бесполезен, но механизм был слишком тугим для женщины.

— Да, сынок, сейчас… — Любава тоже опустилась на колени перед арбалетом, пытаясь упереть его прикладом в пол, чтобы Глеб мог навалиться здоровым плечом.

Медлить было нельзя и я шагнул из тени.

Они меня не заметили. Оба, мать и сын, были слишком поглощены вознёй с тетивой. Я двигался быстро… три шага, замах и я нанёс короткий, выверенный удар рукоятью кинжала по затылку Глеба. Убивать я его не хотел, а просто отключить.

Глеб охнул и кулем повалился набок, даже не успев понять, что произошло. Его голова с глухим стуком ударилась о каменный пол.

Любава вздрогнула и подняла на меня полные ужаса глаза. Она узнала меня мгновенно.

— Дима… — её губы задрожали, в голосе звучала мольба, от которой у меня внутри всё сжалось. — Прошу, не надо! Не убивай его… мы просто хотим уйти…

Она вцепилась в штанину моего кафтана, словно утопающий в соломинку.

В другой ситуации я бы, может, и остановился. Я бы выслушал. Но сейчас за моей спиной звенела сталь, и решалась судьба государства.

Я лишь прижал указательный палец к губам.

— Тш-ш-ш!

Она замерла, глядя на меня расширенными зрачками. После чего я резко дёрнул ногой, вырывая ткань из её ослабевших рук. Времени на сентиментальность у меня не оставалось.

Перешагнув через бесчувственное тело Глеба, я вышел в помещение, в котором разгоралось сражение.

Я сразу узнал широкую спину Ратибора. Дрался он отчаянно, с той яростью, на которую способен только человек, которому нечего терять. Он теснил одного из рынд и его прикрывал какой-то незнакомец в кольчуге явно не по размеру.

Чуть поодаль, припав на одно колено, третий, раненый в ногу, его штанина на бедре набухла от тёмной крови, и он лихорадочно крутил ворот арбалета.

Против них стояли всего двое рынд. Белые кафтаны были забрызганы кровью, тяжёлые топорики свистели в воздухе, отбивая удары сабель. За их спинами, вжимаясь в стену, стояли Великий князь, митрополит Филипп, держащий перед собой массивный крест, словно щит, и дьяк Василий Китай, закрывающийся какой-то книгой.

Наёмник с арбалетом уже щёлкнул фиксатором…

— Нет! — выдохнул я.

Не раздумывая, я рванул с места. Подпрыгнул, перелетая через какой-то обломок, и перекатом ушёл в сторону, оказываясь рядом с телом уже убитого стражника. Оперение болта торчало у того из горла, а рядом валялась его сабля.

Моя рука сомкнулась на рукояти, и я бросился на стрелка со спины. Сабля свистнула, описывая дугу.

Удар получился хорошим… лезвие разрубило наёмнику плечо, заставив его взвыть. Тем не менее я опоздал буквально на долю секунды.

Палец стрелка дёрнулся рефлекторно от боли и нажал на спуск.

Тетива гулко хлопнула.

Болт, который наверняка предназначался Ивану Васильевичу, ушёл чуть в сторону. Ближайший рында, закрывавший собой князя, вдруг дёрнулся, словно наткнулся на невидимую стену, и рухнул на колени, хватаясь за оперённый хвостовик, торчащий из груди.

— СТРОГАНОВ! — рявкнул Иван Васильевич. В его голосе смешались ярость и неожиданная радость узнавания. — РУБИ ИХ!

Но мне было не до приветствий.

Раненый стрелок, рыча от боли, выронил арбалет и, перехватив кинжал обратным хватом, полоснул им воздух перед моим лицом. Я отшатнулся и ударил наотмашь, оставив тонкую линию на шее противника.

— «Готов!» — пронеслась у меня мысль, а в следующую секунду на меня насел тот самый незнакомец, что прикрывал Ратибора.

Он развернулся ко мне с пугающей скоростью.

— Дзинг! — наши клинки встретились, высекая сноп искр.

Первое время он не давал мне ни секунды на передышку. Серия быстрых, колющих выпадов заставила меня уйти в глухую оборону. Я отступал шаг за шагом, парируя удары.

— Получай, сука! — прорычал он, делая ложный замах в голову и тут же меняя траекторию, метя мне в печень.

Я едва успел подставить клинок, отводя смертоносную сталь в сторону. Лезвие прошло в миллиметре от моего бока, разрезав кафтан. Тогда я контратаковал. Рубящий удар сверху, переход в боковой. Он легко отбил первый, уклонился от второго и тут же пнул меня ногой в живот.

Дыхание перехватило. Я отлетел к стене, ударившись спиной, но саблю не выпустил.

Краем глаза я видел, как Иван Васильевич, багровый от гнева, выхватил топорик у упавшего рынды.

— Пустите! — взревел он, пытаясь прорваться в бой. — Я сам разнесу им головы!

Но оставшийся рында и митрополит Филипп вцепились в него, не давая сделать шаг навстречу смерти.

— Князь, назад! — кричал митрополит, наваливаясь всем телом. — Не рискуй собой!

Мой противник снова бросился на меня. Я нырнул под его руку, пытаясь достать его в незащищённый бок, но он крутанулся юлой, и рукоять его сабли с силой врезалась мне в скулу.

В глазах потемнело. Во рту появился солёный привкус крови.

— Бегите! — заорал я, сплёвывая красную слюну и снова вставая в стойку. Я кричал Ивану и свите, надеясь, что они воспользуются заминкой. — Уводите князя!

— А ну стоять! — прорычал Ратибор.

Бывший воевода, видя, что ситуация выходит из-под контроля, одним прыжком преодолел разделяющее нас пространство и встал в проходе, отрезая путь к отступлению для группы Великого князя.

Он стоял с окровавленной саблей в руке, и теперь Иван Васильевич, митрополит и дьяк оказались в ловушке.

Бой вспыхнул с новой силой.

Воспользовавшись крошечной заминкой, пока я отбивался от яростного выпада, мой противник подловил меня. Его клинок сверкнул в свете факелов, и я почувствовал обжигающую боль в голени. Лезвие вспороло штанину и зацепило плоть. Я подавил вскрик, лишь скрипнув зубами, и, не давая ему развить успех, тут же резанул в ответ. Моя сабля нашла брешь в его защите, прочертив кровавую полосу на его предплечье.

Он отскочил на шаг, переводя дыхание, и с каким-то диким удивлением уставился на меня.

— Да кто ты такой, щенок⁈ — выплюнул он, стряхивая кровь с руки.

Я не ответил. Никогда не понимал, зачем тратить время на болтовню.

В этот момент мой взгляд на секунду встретился с глазами Ратибора. И то, что я там увидел, заставило меня похолодеть. В них не было надежды, не было страха. Только холодная решимость человека, который понимает, что он уже мертв, и единственное, что ему остается… забрать с собой как можно больше врагов. Он будет стоять до конца.

Наёмник снова двинулся на меня, занося саблю для смертельного удара.

— ПАХ!

Внезапно со стороны раздался глухой звук удара. Это митрополит Филипп, видя, что я не справляюсь, метнул в наёмника свой тяжелый посох. Дерево угодило врагу прямо в живот, но, к сожалению, скрытая под одеждой кольчуга или плотный кафтан смягчили удар. Вреда это не нанесло, но наёмник инстинктивно дернулся, сбиваясь с ритма.

Этого мгновения мне хватило. Я рванулся вперед, вкладывая весь вес тела в выпад, целясь острием ему в шею. Но опытный боец успел среагировать — дернул головой в сторону, уходя от верной смерти. Однако полностью уйти не смог. Кончик моей сабли чиркнул его по лицу, рассекая кожу и входя в глазницу.

— А-а-а-а-а! — раздался страшный вопль. Наёмник схватился за лицо, выронив оружие и кровь хлестнула сквозь его пальцы.

Я не стал ждать, пока он придет в себя и снова подымет оружие. Сделав низкий подсед, я с силой полоснул саблей по внутренней части его коленей, подрезая сухожилия. Ноги его подогнулись, он рухнул на колени, продолжая выть.

Вставая, я перехватил рукоять и с размаху опустил тяжелую гарду ему на затылок. Вопль оборвался, и тело мешком повалилось на пол.

По-хорошему надо было добить врага, но с подрезанными сухожилиями он уже не представлял опасности и, если я не пробил ему череп, станет хорошим языком, рассказывающим кто он и откуда.

Теперь оставался только Ратибор…

Бывший наставник, друг, соратник… стоял в проходе и тяжело дышал. Нас разделяло всего несколько шагов. Я и оставшийся в живых рында переглянулись и начали медленно обходить его с двух сторон, беря в клещи.

Ратибор перевел взгляд на меня. Его лицо было перекошено и в глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление.

— Дмитрий, — тяжело дыша произнес он, при этом не опуская сабли. — Я не хочу тебя убивать.

— И я тебя, Ратибор, — честно ответил я, сжимая рукоять. — Но я не позволю навредить Великому князю. То, что ты сейчас творишь… это не выход. Это хуже предательства твоего сына. Ты не такой. Опусти оружие и…

В этот момент он горько усмехнулся.

— У меня нет выхода, — сказал он и сразу же кинулся в атаку.

Он выбрал меня. Видимо, посчитал, что я опаснее рынды или, наоборот, надеялся прорваться через знакомого. Его сабля взлетела вверх, метя в разруб головы. Тогда я резко присел, пропуская клинок над собой и даже почувствовал ветер, взъерошивший мне волосы… Вот с какой силой бил Ратибор.

В ту же секунду я крутанулся на пятке, уходя в сторону и пытаясь достать его по ногам в подсечке.

И одновременно с этим рында, воспользовавшись моментом, сделал выпад, целясь Ратибору в грудь. Но наш противник был дьявольски опытен. Каким-то невероятным, почти акробатическим движением он извернулся, пропуская острие рынды мимо себя, и разорвал дистанцию, отскакивая к стене.

— ВЖИХ!

Звук спущенной тетивы заставил меня вздрогнуть.

Я стоял ближе к Любаве и был уверен, что болт предназначался мне. Я дернулся, ожидая удара, но его не последовало. Обернувшись, я увидел, как единственный уцелевший рында вдруг замер. Из его лица, прямо из переносицы, торчало короткое древко арбалетного болта.

Он покачнулся, выронил оружие и, не издав ни звука, медленно осел на пол.

— Ах ты, сука! — взревел дьяк Василий Китай, забыв про свой страх.

Схватив со стола длинный кинжал для резки бумаги, он бросился на Любаву. Женщина, отбросив разряженный арбалет, вскрикнула и инстинктивно закрыла голову руками, сжимаясь в комок.

Но удар не достиг цели.

Из угла, рыча от натуги и боли, на дьяка вылетел Глеб. Однорукий… он всё же нашел в себе силы встать на защиту матери и врезался в дьяка плечом, сбивая того с ног.

Началась свалка.

Митрополит Филипп, подобрав полы рясы, бросился на помощь дьяку. Даже Иван Васильевич, шагнул вперед, пытаясь пнуть барахтающегося на полу Глеба.

Я хотел рванутся туда, но передо мной снова выросла фигура Ратибора.

Времени у него оставалось всё меньше и меньше, охрана могла подоспеть в любую секунду. И он ускорился ещё сильнее. Его движения стали размытыми. Он больше не фехтовал, он пытался прорубиться сквозь меня, как сквозь бурелом.

— Дзинг! Дзинг! Шшшах! — искры сыпались дождем. Я едва успевал отбивать его удары. Он теснил меня, загонял в угол. Мне пришлось пару раз отпрыгивать назад, пропуская острие его клинка в опасной близости от живота.

В какой-то момент он прижал меня так, что я уперелся в тяжелый дубовый стол, заваленный свитками.

Я запрыгнул на него, опрокидывая подсвечник. Ратибор тут же рубанул по ногам, но я успел подпрыгнуть и удар ушёл в молоко. Увидев перед собой массивную бронзовую чернильницу, я, не раздумывая, пнул её ногой.

Тяжелый снаряд полетел в лицо Ратибора, но он среагировал мгновенно. Он отбил летящую бронзу клинком, даже не сбив дыхания. Чернильница со звоном отлетела в сторону и… с глухим стуком угодила точно в лоб митрополиту Филиппу, который как раз пытался оттащить Глеба.

Священнослужитель охнул и рухнул как подкошенный, весь залитый чернилами.

Тогда я спрыгнул со стола, пользуясь секундным замешательством врага, и бросил быстрый взгляд в сторону свалки у стены.

Там все было плохо.

Дьяк лежал неподвижно, и его грудь была залита кровью… видимо, Глеб успел достать его чем-то острым или просто удачно приложил. Но и сам Глеб уже не двигался, придавленный телом дьяка.

Зато я увидел другое.

Любава, с безумными глазами, вцепилась в Ивана Васильевича. Они боролись за кинжал и Великий князь, выкручивал ей руку. Он был сильнее, намного сильнее изможденной женщины, и лезвие медленно, но верно приближалось к её горлу. Но и она, в диком отчаянии, пыталась достать его своим маленьким ножичком, который невесть откуда взяла. В этот момент стал подниматься Глеб, и…

В голове пронеслось:

— «Если он умрёт — всё рухнет».

История и так уже изменилась до неузнаваемости. Но смерть Ивана III сейчас означала бы конец Московской Руси, которой она должна стать. Конец объединению… новую смуту… хаос.

Я просто не мог этого допустить и разорвал дистанцию с Ратибором, рискуя получить удар в спину, рванулся к князю.

— НЕТ! — в два прыжка я оказался рядом. Иван Васильевич уже занес кинжал для удара. Но он не видел того, что видел я, и схватив его за плечи, с силой отшвырнул в сторону, спасая от ударов Любавы и Глеба.

Князь отлетел к стене, ударившись плечом, и с удивлением уставился на меня. Но переведя взгляд на Любаву он увидел нож и пришедшего в сознание Глеба, что был рядом с тем местом, где только что он стоял. В глазах Ивана Васильевича появилось понимание, что я его спас, и он с благодарностью кивнул мне.

В этот момент за дверью послышался топот множества ног и лязг доспехов.

Дверь распахнулась, и на пороге появились пятеро свежих рынд с обнаженными саблями.

Иван Васильевич, тяжело дыша и опираясь о стену, тут же выпрямился и заорал, указывая трясущимся пальцем на нас.

— СХВАТИТЬ ИХ!!! — рынды двинулись вперед стеной. Причём телохранители и меня во враги записали.

— СТРОГАНОВА НЕ ТРОГАТЬ!!! — поняв это воскликнул князь, и двое рынд тут же развернулись в сторону Ратибора.

Я замер, закрывая собой Великого князя. Саблю я держал наготове, но, честно говоря, сил уже почти не было.

Ратибор, увидев подмогу князя, понял, что это конец. Он издал глухой рык и, вместо того чтобы бежать или сдаваться, кинулся ко мне. В его глазах читалось одно желание, если не убить князя, то хотя бы пробиться к сыну и жене. Или умереть в бою.

Сбив его клинок жестким блоком, я заставил его открыться. А в следующую секунду на него налетели рынды.

Ему пришлось сражаться сразу с пятью отборными телохранителями. И со стороны это выглядело не как битва, а как избиение.

Сначала ему подрубили ногу. Ратибор упал на колено, но попытался достать ближайшего врага снизу. Второй удар пришелся по другой ноге. Он рухнул плашмя. Кто-то наступил ему на руку, с хрустом ломая запястье, и сабля вылетела из ослабевших пальцев.

Его тут же прижали к полу, скручивая руки за спиной.

Та же участь постигла и Глеба с Любавой. Их, даже не сопротивляющихся, поволокли в разные стороны, прижимая лицами к камню.

Я стоял, тяжело опираясь на саблю, и смотрел на это.

Иван Васильевич медленно поднялся, отряхивая кафтан. Он подошел к поверженным врагам.

Ратибор, прижатый коленом рынды к полу, поднял голову. Кровь заливала ему лицо, но взгляд оставался ясным. Затем я перевел взгляд на Любаву.

Её держали двое. Волосы растрепаны, платье разорвано. Она подняла на меня глаза. И там была только черная, испепеляющая ненависть. Она смотрела на меня как на Иуду. Как на убийцу её семьи.

Этот взгляд был до того страшен, что я отвел глаза.

— Ты вовремя, Строганов, — тяжело дыша произнес Иван Васильевич, положив мне руку на плечо и сжав его, но не стараясь сделать больно, а с благодарностью, которая читалась в его глазах.

Его дыхание было сбито, видимо сказывалась борьба с Любавой, или просто откат после драки схватил. Честно, не знаю…

Главное, я верил, что ссора, произошедшая меньше часа назад, была напрочь забыта.

— Рад стараться, Великий князь, — ответил я и поклонился ему.

Один из рынд, державший саблю наготове, выступил вперед. Он смерил пленников тяжелым взглядом и с едва сдерживаемой брезгливостью спросил.

— Великий князь, что с ними делать? В темницу их?

Иван Васильевич оторвал руку от моего плеча и медленно выпрямился. Он посмотрел на Ратибора, лежащего на полу со сломанным запястьем, на Любаву, которую рында прижимал коленом к камням, на избитого Глеба.

— В темницу! — ответил он. Но тут же его лицо исказила гримаса отвращения — А впрочем… — протянул он зло. — Они уже и так много крови пролили. Слишком много.

Я скосил глаза в сторону. Там, у стены, в луже собственной крови лежал дьяк Василий Китай. Его глаза с немым удивлением застыли, смотря в каменный потолок. Грудь его больше не поднималась. Я быстро присел рядом, коснулся шеи, нащупывая сонную артерию. Под пальцами была тишина. Смерть забрала верного дьяка Великого князя.

— Мертв, — сказал я, поднимаясь и отрицательно качая головой.

Митрополит Филипп, который до этого стоял чуть поодаль, прижимая ладонь к разбитому лбу, перекрестился.

— Да пребудет раб Божий Василий в Царствии Небесном… — забормотал он молитву.

Иван Васильевич не слушал. Он шагнул к Глебу. Рынды, державшие младшего Ряполовского, подхватили его под руки и рывком поставили на колени. Глеб качался, из разбитых губ сочилась кровь, но взгляд… Взгляд его был безумным.

Иван, не говоря ни слова, набрал полный рот слюны и со смачным звуком плюнул Глебу прямо в лицо.

Я ожидал, что Глеб опустит голову. Что теперь-то он сломается окончательно, но вместо этого его лицо вдруг скривилось в усмешке. Он смотрел на князя с вызовом, с такой откровенной издевкой, словно специально нарывался. Словно хотел, чтобы его убили здесь и сейчас, избавив от позорной казни на эшафоте.

— Ну что, каково тебе бесчестье? — прохрипел Глеб. — Сладок вкус измены?

Иван Васильевич мгновенно побагровел.

— Ах ты, тварь! — взревел он.

Удар сапога опрокинул Глеба на спину. И на этом Иван не остановился. Он бил с остервенением, вкладывая в каждый пинок всю свою ярость, всю боль от предательства жены, весь страх за свою жизнь. Носок сапога глухо врезался в ребра, в живот, в лицо.

— ПРЕКРАТИ! — закричал Ратибор, пытаясь вырваться из рук рынд. — НЕ ТРОГАЙ ЕГО!

— Хватит! Хватит, прошу! — забилась в истерике Любава, царапая пол ногтями.

Но Иван Васильевич словно не слышал.

— Что, сука, нравится⁈ — хрипел он, нанося очередной удар по скорчившемуся телу. — Нравится⁈

Я дернулся вперед. Совесть требовала остановить это бессмысленное избиение. Ведь так было нельзя… неправильно.

Но не успел я сделать и шага, как мою руку перехватили. Тяжелая ладонь легла мне на плечо, удерживая на месте.

Я обернулся. На меня смотрел Митрополит Филипп. Он едва заметно покачал головой.

— Не лезь под руку, когда князь в таком состоянии, — одними губами произнес он. — А не то худо будет.

Я замер, понимая, что он прав.

И вдруг всё изменилось. Иван, тяжело дыша, отступил на шаг, чтобы перевести дух. Глеб лежал на боку, кашляя кровью. И сквозь этот кашель прорвался невнятный хрип.

— Про… сти… — разобрал я. — Кня… княже…

Иван Васильевич ненадолго застыл столбом. Он недоверчиво склонил голову. Ему, как и мне, показалось, что избитый до полусмерти враг наконец-то сломался и просит прощения.

Наверное… жадность до чужого унижения заставила князя потерять осторожность.

Он наклонился ниже, почти к самому лицу Глеба.

— Что ты там лепечешь, тварь? — спросил он, желая услышать мольбы.

Я не успел заметить, откуда Глеб достал это… может, болт застрял в складках одежды во время схватки? Или он подобрал его с пола, когда его валяли?

Движение Глеба было резким. Понимая, что другого шанса уйти на своих правилах у него больше не будет, он пошёл на хитрость, изобразив раскаяние. Его здоровая рука метнулась вверх. В кулаке был зажат короткий арбалетный болт с граненым наконечником.

Удар… и железо с чавкающим звуком вошло в шею Ивана Васильевича.

Князь дернулся, выпрямляясь. Его глаза расширились до невозможного, в них плеснулся первобытный ужас.

— НЕТ!!! — мой крик слился с воплем митрополита. В этот момент Иван Васильевич сделал худшее, что можно было сделать. В панике, он схватился за древко болта и рванул его на себя.

И мне кажется, я услышал звук разрываемой плоти.

Фонтан алой крови ударил из разорванной сонной артерии, заливая лицо Глеба, кафтан самого князя, брызгая на стены и пол.

— Руби!!! — истошно заорал старший рында.

Бердыш сверкнул в свете факелов широкой дугой. Глухой удар металла о кости, и голова Глеба, отделенная от тела, покатилась по каменному полу, оставляя кровавый след.

— Ааа-ау-Ааааа! — Любава тут же взвыла по-звериному. Ратибор закричал что-то нечленораздельное. Но мне было не до них. Я бросился к Ивану Васильевичу, который хрипя начинал оседать на пол.

— Держите его! — крикнул я рындам, подхватывая тяжелеющее тело князя. — На пол, быстро!

Мы уложили его на камни. Кровь била пульсирующим ключом, заливая мне руки, делая их скользкими и липкими.

Под моими ладонями билась жизнь. Билась и утекала. Слишком быстро. Рана была рваной, глубокой, болт, видимо, провернулся, разворотив сосуды. Крови было слишком много.

Иван Васильевич смотрел на меня. Его губы шевелились, пытаясь что-то сказать, но изо рта вырывались только розовые пузыри и хрип. А взгляд его стекленел…

— Держись! — орал я, чувствуя, как слабеет пульс под пальцами. — Не смей умирать! Слышишь, Иван! Не смей!

Вокруг царил хаос. Кричали рынды, выла Любава, молился митрополит. А я стоял на коленях в луже великокняжеской крови и понимал, что проигрываю эту битву.

Тело под моими руками содрогнулось в последний раз. Судорога прошла по мышцам, пальцы Ивана скребнули по полу и безвольно разжались.

И хрип оборвался.

Я еще несколько секунд по инерции давил на рану, хотя кровь уже перестала бить фонтаном, а лишь лениво вытекала темной струей.

Повисла оглушительная тишина.

Иван III, Великий князь Московский, собиратель земель русских… был мертв.

— Ёбанный в рот! — выругался я, чувствуя, как внутри всё леденеет.

Грубые слова сами сорвались с губ, совершенно неуместные в присутствии владыки церкви и мёртвого самодержца, но другие просто не лезли в голову.

Всё кончено. История, которую я знал, которую читал в учебниках, только что была перечёркнута арбалетным болтом, зажатым в руке однорукого мертвеца.

Больше она никогда не станет прежней.

В помещении повисла тяжёлая тишина.

Рынды замерли, опустив окровавленные сабли. Они, лучшие воины, личная охрана, пропустили удар в самое сердце княжества.

В углу, сжавшись в комок, тихо всхлипывала Любава. Её рыдания были единственным живым звуком в этом склепе. Ратибор, лежащий лицом вниз, с трудом повернул голову. Он смотрел на отрубленную голову сына, лежащую в паре метров от него. И по его грязным щекам текли слёзы.

— Боже… — прошептал митрополит Филипп. Он прижимал руку ко лбу, стараясь стереть следы чернил. — Что же нам теперь делать?

Его лицо посерело. В этот момент он не был властным иерархом церкви, он был просто перепуганным стариком, стоящим над телом помазанника Божьего.

Я медленно поднялся. Понимая, что нужно было действовать.

Я обвёл взглядом присутствующих. Взгляд зацепился за рынд.

— Эй! — чётко поставленным голосом окликнул я их. Рынды вздрогнули, поворачиваясь ко мне. Было видно, что они в растерянности, и я собирался этим воспользоваться. — Этих двоих, — я указал на Ратибора и Любаву, — в самую глухую темницу. В одиночки. Чтобы ни одна живая душа к ним не подходила. О том, что Великий князь мёртв, никому ни слова. Да, владыко? — спросил я.

— Да-да… — тут же сказал Филипп I.

— Слушаемся… — отозвался старший из них. Они подхватили пленников и без церемоний потащили их по коридору.

После этого я шагнул к телу наёмника, которого вырубил ударом рукояти в начале боя. Он лежал без сознания, раскинув руки. Я наклонился, намотал его сальные волосы на кулак и рывком дёрнул вверх. Голова мотнулась, веки дрогнули, но глаза не открылись.

— Этого в пыточную, — бросил я оставшимся рындам. — Связать, привести в чувство, но не допрашивать. И никого к нему не подпускать.

Рынды тут же поволокли бесчувственное тело прочь. И в помещении остались только мы — я, митрополит Филипп и мёртвые.

Я повернулся к владыке. Он всё ещё стоял, глядя на тело Ивана Васильевича, и губы его беззвучно шевелились в молитве.

— Владыко, — позвал я его, стараясь говорить так, чтобы он меня услышал. — Оставь молитвы на потом. Сейчас не время.

Филипп медленно перевёл на меня взгляд.

— Нам нужно идти, — сказал я, вытирая окровавленные руки о подол кафтана, хотя это мало помогало. — Мы отправляемся к Великой княгине. Прямо сейчас. Мы должны сообщить ей скорбную весть первыми. До того, как слухи поползут по дворцу, и вместе решить какую ПРАВДУ, — выделил я интонацией слово, — узнает народ.

Митрополит оглядел себя. Его руки, лицо, всё было в пятнах грязи и чернилах от моей проклятой чернильницы.

— Сын мой, — растерянно проговорил он, — я не могу предстать перед государыней в таком виде. Это… это неподобающе. Мне нужно переодеться, омыться…

Я шагнул к нему.

— Ваше Высокопреосвященство, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Думаю, наш внешний вид сейчас имеет наименьшее значение. Сейчас имеет смысл только одно! Как можно скорее поклясться в верности Марии Борисовне.

Он замер. И наконец-то в его глазах мелькнуло понимание. Он ещё раз обвёл взглядом обстановку и, кажется, его голова прояснилась.

— Ты прав, сын мой, — оценивающе посмотрел он на меня. — Ты абсолютно прав. Идём.

Он перекрестился на тело Ивана Васильевича, обошёл лужу крови, стараясь не наступить, и, перешагнув через обезглавленное тело Глеба, направился к выходу.

Шли быстро. Когда мы отошли на приличное расстояние от места бойни, шум пожара, бушующего снаружи, стал слышен отчётливее. Митрополит вдруг остановился и резко повернулся ко мне.

— Дмитрий, — спросил он почти шёпотом. — Ты кому-нибудь говорил про Марию и Глеба?

Я прищурился и огляделся по сторонам, понимая куда он клонит, как и понимал, чем вообще может грозить обладание этой тайной.

— Нет, — твёрдо ответил я, не отводя взгляда. Некоторое время Филипп буравил меня взглядом. — Но меня интересует вопрос, кто ещё знал? — нарушил я тишину, переходя в наступление. — Потому что, если этот слух… эта грязь уползёт в народ, о том, что ребёнок во чреве княгини не от Ивана… Мария не сохранит престол для сына. А значит, начнутся новые междоусобные войны.

Митрополит медленно кивнул.

— Я рад, что ты тоже это понимаешь, — проговорил он. — Княжество держится на святости власти. Если пошатнуть этот камень, рухнет всё здание. А значит… наша задача устранить всех, кто об этом может знать. И как можно быстрее.

Я посмотрел на него с невольным уважением. Церковь всегда умела хранить тайны… если потребуется.

— А ты точно священник, владыко? — не удержался я от сарказма. Уж больно по-мирскому звучали его слова.

— Точно-точно, — ответил Филипп без тени улыбки. — И пастырь обязан оберегать стадо своё. Иногда, вырывая паршивую овцу, чтобы не заразила остальных. Малой кровью нам нужно остановить большую. Это мой долг. — Он посмотрел на меня. — Наш долг.

После этого он отвернулся и зашагал дальше, бросив через плечо:

— Пойдём. Нам надо зайти в кабинет Великого князя.

— Зачем? — насторожился я.

— Забрать листы допросов Глеба, — ответил он.

Мы свернули в боковой коридор. К счастью, во дворце царила суматоха из-за пожара, и коридоры были почти пусты.

В кабинете никого не было, и митрополит действовал быстро. Он выдвинул один ящик, другой. Наконец, из третьего ящика стола он извлёк стопку пергаментов, перевязанную бечёвкой.

Он быстро пробежал глазами по верхнему листу.

— Вот они, — выдохнул он.

Филипп подошёл к большой изразцовой печи, открыл заслонку. Внутри ещё тлели угли. Он поднёс пергамент к свече, дождался, пока бумага займётся пламенем, и бросил горящий свёрток в жерло.

Мы стояли и смотрели, как огонь пожирает опасную правду.

— А если Мария Борисовна не поверит, что мы уничтожили допросные листы? — спросил я, глядя на догорающий огонь. — Если решит, что мы припрятали их для шантажа?

— Ей придётся поверить, — жёстко сказал митрополит, захлопывая дверцу печи. — У неё теперь просто нет выбора, вернее, мы не должны ей его оставить, ибо не думаю я, что тогда мы проживём долго.

— Что с палачами, что выбивали сведения у Глеба? — спросил я. — И с дьяком, что присутствовал?

— Иван Васильевич по-тихому велел их казнить ещё вчера, — спокойно ответил Филипп. — Он слишком боялся огласки. Палачи мертвы. Дьяк, который вёл запись…

— Мёртв, — закончил я.

— Знал ещё Василий Китай, — кивнул митрополит. — Но он тоже мёртв, ты сам видел его тело.

Я кивнул, и в кабинете повисла тишина. Я осознавал, как сужается круг. Список тех, кто знал тайну, стремительно сокращался. Глеб мёртв. Палачи мертвы. Дьяки мертвы. Китай мёртв.

Оставались только мы. Я и Филипп.

Я медленно повернулся к нему. Рука сама легла на рукоять подобранной сабли.

— Так получается, я следующий? — спросил я, внимательно глядя ему в глаза. Я был готов. Одно движение и старик не успеет даже вскрикнуть.

Филипп замер. Он понял. Он прекрасно понял, о чём я. Мы стояли в пустом кабинете мертвого Великого князя… два свидетеля, знающие страшную тайну.

Секунда, другая, третья… мы смотрели друг другу в глаза.

Наконец он медленно покачал головой.

— Нет, Дмитрий, — произнёс он очень серьёзно. — Я не замышляю против тебя зла.

Я не убрал руку с эфеса.

— И почему я должен тебе верить? Ты, владыко, правильно сказал про паршивую овцу, так что… — пожал я плечами.

Он горько усмехнулся.

— Потому что боюсь, что за твою смерть меня ТАМ не простят, — он поднял палец, указывая на потолок, туда, где, по его мнению, обитало высшее начальство.

Я всмотрелся в его лицо. И мне показалось, что он говорил на полном серьёзе. Он действительно в это верил!

Убивать безоружного старика не входило в мои планы.

— Хорошо, — сказал я, отпуская рукоять, и напряжение стало немного спадать. — Допустим.

— Ну, вот и отлично. А теперь, — подобрался Филипп, — давай поспешим к Великой княгине.

На улице творилось форменное безумие. Едва мы с митрополитом вышли из боковых дверей княжеского крыла во двор, как нас накрыло волной жара и гари. Пожар, начавшийся с порохового погреба, лизал крыши соседних хозяйственных построек. Но вроде бы с ним справлялись. Тем не менее, вокруг метались люди… слуги с вёдрами, дружинники, пытающиеся организовать оцепление, перепуганные конюхи, выводящие храпящих от страха лошадей.

Но стоило нам попасться кому-то на глаза, как человек переставал спешить.

Люди останавливались, забывая про огонь, и таращились на странную пару.

Впереди шёл владыка Филипп. Его золотая ряса была порвана и залита чернилами, как и всё его лицо, а на лбу наливалась красным здоровая шишка, куда прилетела чернильница. Но шествовал он с таким достоинством, будто возглавлял крестный ход, а не сбегал с места убийства Великого князя.

Мой вид был ничем не лучше. С моих рук всё ещё капала кровь, и синий кафтан был весь пропитан ею.

— Господи, помилуй… — прошептала какая-то баба, крестясь и пятясь от нас.

Никто не посмел задать вопрос. Перед нами расступались, как перед прокажёнными.

— Где Великая княгиня? — схватив за плечо, пробегающего мимо холопа с пустым ведром спросил я.

Парень дёрнулся, чуть не выронив свою ношу, и с ужасом уставился на моё окровавленное лицо.

Но тут его взгляд метнулся к Филиппу.

— Владыко… — трясясь пролепетал он.

— Где государыня Мария Борисовна⁈ — повторил вопрос Филипп. — Отвечай!

— В старом тереме она, — просипел холоп, тыча дрожащим пальцем в сторону деревянных построек, до которых огонь не должен был достать. — Туда её рынды увели.

Мы шли быстро, почти бежали. Вокруг кричали, трещало дерево, где-то ржали лошади, но я ничего этого не слышал, погрузившись в мысли, как строить разговор с Марией Борисовной.

Старый терем встретил нас усиленной охраной. У дверей стоял десяток рынд в полном вооружении. Увидев нас, они скрестили бердыши, преграждая путь.

— Стоять! — рявкнул старший. — Никому не велено… — Но тут он разглядел, кто перед ним. Его лицо вытянулось. — Владыко Филипп? — он растерянно опустил оружие. — И… Строганов? Что с вами стряслось? Откуда кровь?

— Не твоё дело, — отрезал Филипп. — Открывай двери. Срочное дело к княгине.

Старший рында замялся всего на секунду.

— Пропустите! — скомандовал он своим.

Мы поднялись по скрипучей лестнице на второй этаж. Здесь было тише, толстые стены глушили шум пожара, но запах гари проникал и сюда.

У дверей в покои княгини стояли двое личных телохранителей. Эти были, видимо, из тех, кого приставил Михаил Тверской. Они смотрели на нас волками.

— Оружие, — коротко бросил один из них, кивнув на мою саблю.

Я протянул саблю эфесом вперёд, и стражник принял её.

— Проходите, — сказал он, отворяя дверь, и мы шагнули внутрь.

Мария Борисовна полулежала на высокой кровати, обложенная подушками. Рядом, на стуле, сидел Михаил Тверской, нервно теребящий край своего кафтана. Анна Борисовна стояла у окна, с тревогой глядя на поднимающийся дым.

При нашем появлении все замерли.

Мария Борисовна резко выпрямилась, впившись взглядом в нашу жуткую парочку. Она почти не смотрела на митрополита. Её глаза были прикованы ко мне.

Возможно, в её голове пронеслась мысль о том, что я сообщил митрополиту про наш разговор, и он явился наставить её на путь истинный? Но вскоре я прочёл нечто другое… Она смотрела на мою одежду, пропитанную кровью. Видела мои руки, которые я даже не успел отмыть. И я видел, как в её расширенных зрачках вспыхнуло ложное понимание.

Ведь не прошло и часа с тех пор, как она умоляла меня убить её мужа. А я отказался. Но теперь я стоял перед ней, залитый кровью с ног до головы, и в её глазах читалась смесь ужаса и… мрачного торжества.

— Мария Борисовна… — решив не тянуть, начал я первым. Митрополит молчал, давая мне право говорить. Видимо, считал, что вестником смерти должен быть тот, на ком её следы. — У меня плохие вести, — произнёс я, глядя ей прямо в глаза. — Твой муж, Великий князь Иван Васильевич… погиб.

Тверской вскочил со стула, опрокинув его. Анна ахнула, закрыв рот ладонью.

— Прости нас, — добавил я глухо. — Мы не смогли его сберечь.

Эти слова прозвучали странно в данной ситуации, но я должен был их сказать. Это была часть игры.

Мария Борисовна медленно перевела дух.

— Как это произошло? — спросил она. Голос её дрожал, но в нём было больше напряжения, чем скорби. Видимо она всё ещё думала, что это сделал я. Что я передумал и выполнил её просьбу.

Тут в разговор вступил митрополит.

— Глеб Ряполовский убил его, — произнёс Филипп. — Он действовал не один. Ему помогли бежать из темницы.

Лицо Тверского вытянулось. Он переводил взгляд с меня на Филиппа, пытаясь осознать услышанное.

— Один из его сообщников схвачен, — продолжал митрополит. — Родители Глеба, Ратибор и Любава, тоже были там. Они пытались бежать вместе с сыном. Сейчас их ведут в темницу, в самые глубокие казематы.

Филипп сделал паузу, давая информации усесться в головах слушателей.

— Сам же Глеб мёртв, — закончил он. — Возмездие настигло убийцу на месте преступления.

Мария Борисовна медленно кивнула. Её рука рефлекторно легла на округлившийся живот, словно защищая ребёнка от той кровавой грязи, которую мы принесли с собой.

И мне показалось, что в её глазах мелькнуло облегчение. Глеб мёртв. Он погиб как предатель, поднявший руку на государя. Это был идеальный исход, но только для неё.

— Значит… всё кончено? — тихо спросила она, не уточняя, что именно имеет в виду.

— Не всё, Великая княгиня, — Филипп посмотрел на меня, потом снова на неё. — Давайте уже перейдём к главному. Времени у нас мало. Пока во дворце суматоха, мы должны решить судьбу трона. — Он сделал паузу. — Все здесь присутствующие знают правду. И все догадываются, чья кровь течёт в жилах будущего ребёнка.

Мария Борисовна напряглась, её пальцы впились в покрывало. Тверской стиснул зубы, и его рука потянулась к поясу.

— Однако, — твёрдо продолжил митрополит. — Я, как глава Церкви, и дворянин Строганов, как свидетель последних минут Ивана Васильевича, готовы позаботиться о том, чтобы никто и никогда об этом не узнал. Более того, мы сделаем так, чтобы даже тени подозрения не пало на чистоту династии.

Он шагнул ближе к кровати.

— Ты, Мария Борисовна, носишь под сердцем законного ребёнка Великого князя Ивана Васильевича. И точка. Это будет официальная истина, которую церковь подтвердит своим авторитетом.

Я видел, как расслабляются плечи Тверского. Как выдыхает Анна.

— Также, — добавил я, вступая в разговор, — мы уничтожили все сведения, которые Глеб дал под пытками. Допросные листы, записи дьяка, всё сожжено. Свидетелей больше нет. Дьяк мёртв. Палачи мертвы. Остались только мы.

Мария Борисовна посмотрела на меня изучающим взглядом. В нём была благодарность, перемешанная с опаской. Она понимала, что теперь она у нас в долгу.

— Что вы предлагаете? — спросил Михаил Тверской, наконец обретя голос.

— К престолу надо приблизить, — уверенно произнёс митрополит, словно уже давно всё обдумал, — Алексея Шуйского.

Имя прозвучало неожиданно. Мария нахмурилась.

— Шуйского? — переспросила она. — Этого пьяницу? Он же слаб!

— Именно поэтому, — кивнул Филипп. — Женщина не может управлять Боярской думой. И хоть он человек с пороками, но имеет вес. За его спиной древний и сильный род, который пострадал от тех же рук, что и твой муж. Народ его пожалеет. Бояре его примут, потому что он свой. И… — митрополит сделал многозначительную паузу, — он легко управляемый. В любом случае, править будешь ты, государыня.

Тверской переглянулся с сестрой.

— Смотрю, ты хорошо думал об этом, владыко, — произнёс князь, и в его голосе прозвучало невольное уважение.

Филипп устало потёр переносицу, размазывая пятно чернил по щеке.

— Просто я хорошо понимаю, чем всё это может кончиться, — ответил он. — Княжество на грани. Враги внешние только и ждут, когда мы вцепимся друг другу в глотки. И если мы сейчас начнём делить власть, если начнётся смута… Москва падёт.

Он набрал воздуха, чтобы продолжить свою речь о единстве и вере, но его перебили.

— Хватит! — резко произнесла Мария Борисовна. Она больше не выглядела растерянной. В ней проснулась женщина, которая способна заказать убийство мужа ради выживания.

— Миша, — она посмотрела на брата, — Филипп всё правильно говорит. Шуйский, идеальный вариант. — Затем она перевела холодный взгляд в нашу сторону. На меня и митрополита. — Вашу преданность я не забуду. Вы спасли не только меня, но и будущее моего сына. (Иван Иванович, 7 лет) Но… — её глаза сузились. — Вот только остаются Борецкие. Новгород.

— Что с ними делать? — спросил я, хотя уже догадывался об ответе.

Мария Борисовна медленно выпрямилась, опираясь на подушки.

— Я хочу, чтобы они были уничтожены, — произнесла она. — Я хочу, чтобы Марфа Борецкая захлебнулась своей кровью. Я хочу, чтобы Новгород заплатил за смерть моего мужа. И я хочу… — она посмотрела на меня, — чтобы люди, которые обманули Глеба, которые использовали его, как куклу… тоже были убиты. Все до единого.

Не прошло и получаса с момента нашего разговора, как за окнами терема, где мы укрылись, стал нарастать гул. Это был не шум пожара, который, к счастью, уже начали локализовывать. Это был звук человеческого отчаяния и страха. Крики множились и сливались в единый вопль.

— Великий князь убит!

— Иван Васильевич преставился!

— Измена!

Эти возгласы летели от одной группы людей к другой, и так далее.

Мы переглянулись. Время на размышления вышло. Новость, которую мы принесли, стала достоянием толпы.

— Мария Борисовна, — обратился я к княгине, стараясь говорить максимально спокойно. — Надо обратиться к людям. Не прямо сейчас, но это придётся сделать.

Она вздрогнула и посмотрела на меня расширенными глазами.

— Что? Я? — в ее голосе звучала неподдельная растерянность. В этот момент она была не интриганкой, готовой на убийство мужа, а просто испуганной женщиной, на плечи которой рухнула огромная ноша.

— Да, ты! — ответил я, не давая ей возможности отступить. — Есть одна простая истина… человек разумен, а толпа — нет. Толпа, это зверь, и если ты не возьмешь этого зверя за уздцы, он растопчет нас всех. Ты сама хотела взять регентство при своем сыне, Иване. Ты мать Ивана… будущего Великого князя. И тебе следует показать им силу.

Мария Борисовна тяжело вздохнула.

— Но что я им скажу? — почти шепотом спросила она. — У меня мысли путаются… Я не готова.

— Скажи правду, — я подошел ближе, глядя ей прямо в глаза. — Ту правду, о которой мы только что говорили. Скажи, что Ивана Васильевича, твоего любимого и дорогого мужа, убили подлые новгородцы. Что это удар в спину всей Москве. Скажи, что ты не успокоишься, пока род Борецких не будет уничтожен под корень. — Я сделал паузу, видя, как в ее глазах начинает разгораться огонек. — Скажи, что ты станешь опорой для сына, который, как подрастет, займет законный трон. И что до тех пор ты назначаешь своей правой рукой Алексея Васильевича Шуйского.

— Всё-таки Шуйского? — переспросил Тверской.

— Да, — кивнул я. — Потому что он, как никто другой, поймет боль княгини. Он на днях похоронил отца и дядю, убитых теми же врагами. Народ увидит в этом единство горя и жажды справедливости.

— А я что буду делать? — оскалившись спросил Михаил Тверской. Как мне показалось, в его взгляде была уязвленная гордость. — И вообще, правильнее было бы меня сделать регентом при Иване. Я брат Марии, я Великий князь, в конце концов! У меня опыт, у меня дружина, за мной тоже пойдут люди!

В комнате снова повисло напряжение. Амбиции Тверского могли всё испортить. Но тут в разговор вмешался тот, чей авторитет был непререкаем.

— Нет, — веско произнес митрополит Филипп, выходя вперед. — Ты уж прости, Михаил Борисович, но ты чужой для Москвы. Твое княжество, это Тверь! И ты правитель, хоть и союзного, но отдельного государства. Московское боярство тебя не примет. Они увидят в этом захват власти чужаком, и тогда смуты не избежать.

Тверской открыл было рот, чтобы возразить, а лицо его налилось кровью.

— Но… — начал он.

— Владыка Филипп все правильно говорит, Миша, — перебила его Мария Борисовна. — Мы не можем давать поводов для недовольства сейчас.

Тверской сжал зубы, желваки на его лице заходили ходуном, но он промолчал, понимая, что остался в меньшинстве.

Тогда Мария Борисовна перевела взгляд на меня.

— Я другого не понимаю, — прищурившись сказала она. — Почему ты отдаешь власть Алексею, а не просишь ее себе? Ведь ты, Дмитрий, спас мне жизнь, когда меня травили. Ты был рядом с моим мужем в его последние мгновения. Ты знаешь больше, чем кто-либо. Почему ты отходишь в тень?

Вопрос был ожидаем.

— Потому что мой род худороден, — даже не задумываясь ответил я. — Для старых боярских родов, для Патрикеевых, Холмских, Пронских, я просто выскочка. Если я встану рядом с троном сейчас, меня сожрут. А вместе со мной пошатнется и твое положение. Бояре, в особенности те, в ком течет кровь Рюриковичей, меня не примут как равного. Им нужен кто-то из своих. Шуйский — идеальный вариант.

— Строганов прав, — снова согласился со мной митрополит, при этом кивая своей седой головой. — Мудрые слова… не по годам мудрые.

Анна Борисовна подошла к сестре и положила руку ей на плечо.

— Они дело говорят, Маша. Нам нужны союзники, а не новые враги. А Строгонову, уверена, ты найдёшь способ воздать по заслугам.

Мария Борисовна обвела нас взглядом. Тверской, хоть и был недоволен, кивнул. Митрополит перекрестил воздух, подтверждая согласие церкви. Анна сжимала ее плечо.

— Так… — выдохнула Мария, поднимаясь с кровати. — И с чего мы начнем?

— С того, что скажем людям, — ответил я. — Нужно выйти…

— Подождите, — вдруг вмешалась Анна Борисовна. Она посмотрела на сестру. — Ты уверена, что стоит говорить про участие Новгорода, учитывая все происходящее? Ведь они знают правду, и если мы объявим их врагами, они начнут распространять слухи, и тогда ничего хорошего не выйдет.

Я шагнул вперед, отвечая вместо Марии Борисовны.

— Напротив, Анна Борисовна, это самая лучшая идея сейчас. И на мой взгляд, единственно верный ход. Если мы объявим Новгород в лице Борецких убийцами, главными виновниками всех бед, то любые их слова… — я сделал паузу, подбирая формулировку помягче, — любые их сплетни касательно Марии Борисовны и покойного Глеба Ряполовского будут выглядеть жалкой ложью врага. Клеветой, призванной очернить святое имя вдовы. Народ не поверит убийцам своего государя.

— Я согласен с тем, что говорит Строганов, — произнёс Тверской. — Внешний враг объединяет. Новгород давно кость в горле у Москвы.

— Мне тоже, кажется, эта идея разумной, — добавил Митрополит. — Церковь поддержит эту истину. Новгород погряз в ереси и сговоре с латинянами. Нужно это остановить!

Мария Борисовна тяжело вздохнула.

— Тогда этот вопрос решен, — подытожила она. Она повернулась ко мне. — С чего начнем?

— Что с пленниками? — спросил я у рынды, что только что говорил со мной. — С Ряполовскими и тем наёмником, которого я велел в пыточную отволочь? Они тоже были в этом порубе?

Рында мотнул головой.

— Нет, боярин, — ответил он. — Насколько я знаю, поруб тогда уже был в огне. Их, должно быть, сразу увели в другое место. В дальние казематы, что под западной стеной.

Я облегчённо выдохнул. Значит, ниточки не оборвались. Наёмник… Он был нужен мне живым. Очень нужен.

— Как тебя зовут? — спросил я, внимательно оглядывая парня.

— Алексей Михайлович я, — вытянулся он в струнку. — Третий сын боярина Шувалова.

Я кивнул, хотя фамилия мне ровным счётом ничего не говорила. В этом времени боярских родов много, всех не упомнишь, да и не до того мне сейчас было.

— Задание тебе будет, Алексей Михайлович, — я понизил голос, чтобы слышал только он. — Найди, где точно содержат пленных. Лично проверь. Они не должны сбежать, понимаешь? Особенно тот наёмник. Уж больно я хочу с ним… лично пообщаться. Приставь к дверям самых надёжных людей. Если надо, сам встань. Понял?

— Понял, боярин, — кивнул Шувалов. — Всё исполню. Не уйдут. — Он развернулся и быстрым шагом направился в сторону западной стены. Я же повернулся к обычным стражникам, что всё ещё топтались у тел, не зная, что с ними делать.

— Куда отнесут тела? — спросил я, кивнув на Марьяну и Ваньку.

Один из стражников, пожилой мужик, снял шапку и почесал затылок.

— Так вестимо куда, боярин. Родне раздадут, ежели придут за ними. А если никого нет… то в скудельницу, в общую яму свезут. Негоже мертвецам долго на дворе лежать…

— Нет, — произнёс я его резко. От мысли, что Марьяну свалят в общую яму с десятками других несчастных, у меня внутри всё сжалось. — Никакой скудельницы.

Стражники переглянулись.

— Унесите их в холодную, — приказал я тоном, не терпящим возражений. — В ледник. Позже я сам, либо мои люди за ними явятся. И чтобы обращались бережно. Поняли?

— Да, господин, — поспешно закивали они, видя, что спорить со мной себе дороже. После этого я подошёл к Марьяне в последний раз.

— Прости, — тихо прошептал я. Слова застревали комом в горле. — Мне очень жаль, что так всё получилось. Ты не заслужила такой смерти.

Затем я поднялся и подошёл к Ваньке. Глядя на его широко открытые, остекленевшие глаза, я протянул руку и закрыл ему веки.

— «Ты наверняка там, — я посмотрел в небо, затянутое чёрным дымом, сквозь который едва пробивалось вечернее солнце, — узнаешь правду. Если сможешь… прости. Я повёл себя, как дурак… хотя ты тоже не лучше! Митька был нормальным парнем, а вы его травили…»

Я горько усмехнулся. Странно было просить прощения у трупа за грехи прошлого, которого для меня уже почти не существовало.

— Однако это не оправдывает мой поступок перед тобой, — продолжил я шёпотом. — Я знаю, что ты любил Анфису. И обещаю тебе, я воспитаю её хорошо. Она ни в чём не будет нуждаться. Она будет помнить тебя. Спи спокойно, Иван.

Я отвернулся, чувствуя, как тяжесть на душе стала чуть легче, но не исчезла.

Повернувшись, я побрёл обратно к тому месту, где оставил Ярослава, воевод и рынд. Перед глазами всё ещё стояло лицо Марьяны. Прошло много времени с тех пор, как мы были вместе. С ней у меня было связано много счастливых моментов. И дело было не только в сексе, который был ярким и страстным, но и в простом человеческом общении. Та острота, которую добавляла нашим встречам необходимость прятаться, делала их особенными.

Но сейчас было не место для меланхолии, и я постарался настроиться на рабочий лад.

Ярослав всё так же стоял в окружении своих товарищей по несчастью, и увидев меня он шагнул навстречу.

— Ты в порядке? — спросил он, внимательно вглядываясь в моё лицо.

— Нет, — честно ответил я. Врать сейчас не было ни сил, ни смысла.

— Что случилось? — он положил руку мне на плечо.

— Сейчас не время об этом говорить, — отрезал я, убирая его руку. — Позже. Всё позже.

Осмотревшись по сторонам, я понял, что поруб почти потушен, и решил, что пора собирать толпу перед выходом Марии Борисовны и её сына Ивана Ивановича.

С этим мы справились как раз вовремя. Тяжёлые двери терема распахнулись и на крыльцо медленно вышла Мария Борисовна. Она сменила платье — теперь на ней было траурное, чёрное одеяние. Под руку её вёл брат, Михаил Тверской, а позади них, ведя за руку семилетнего Ивана, шла Анна Борисовна.

Я, вместе со всеми присутствующими, воеводами, рындами, дворовыми людьми, низко поклонился великокняжеской семье. Мария Борисовна скользнула взглядом по толпе, нашла меня и едва заметно кивнула, делая жест рукой подойти.

Я выпрямился и направился к крыльцу. В этот момент из дверей вышел митрополит Филипп. Он успел сменить грязную рясу на парадное облачение, отмыть лицо. Он нёс перед собой массивный золотой крест, и выглядел истинным пастырем, готовым вести стадо через бурю.

Филипп встал рядом с наследником и поднял крест высоко над головой.

— Православные! — его голос, усиленный эхом каменных стен, разнёсся над площадью. — Горе постигло землю Русскую! Но Господь не оставил нас!

Он повернулся к маленькому Ивану, затем ко мне. Я понял, что от меня требуется. Я подошёл ближе, встал на колено перед мальчиком, глядя в его испуганные, но старающиеся казаться взрослыми глаза.

Филипп начал читать текст присяги. Я набрал в грудь воздуха и стал повторять за ним, слово в слово.

— Целую сей святый и животворящий Крест Господень пред Тобою, Государем нашим, Великим князем Иваном Ивановичем Рюриковичем, всея Руси Самодержцем…

…и клянусь пред Богом и Святыми Его угодниками: быть мне верному слуге Твоему, Великому князю, не щадя живота своего до последнего издыхания…

— … служить Тебе верой и правдой, без лукавства и корысти, во всём помышлять о Твоей Княжеской пользе и оберегать честь и достоинство Твоего Княжеского величества.

Клятва была длинной. Филипп читал про запрет сношений с иноземными правителями, про то, что даров от них принимать нельзя, про обязательство судить верно, руководствуясь правдой и законом, собирать налоги, беречь казну…

И когда я закончил, эхо моих последних слов ещё висело в воздухе. Митрополит подставил мне тяжёлый, холодный крест. Я прижался к нему губами, ощущая вкус металла.

Иван Иванович робко оглянулся на мать. Мария Борисовна, едва заметно кивнула ему, подбадривая.

Мальчик набрал воздуха, выпрямился, стараясь казаться выше, произнёс своим звонким голосом, который, однако, прозвучал на удивление чётко.

— Встань, — произнёс Иван Иванович, стараясь подражать интонациям отца. — Я принимаю вашу службу. Займи место в моей свите, — продолжил он, как легко можно было догадаться, заученную фразу, сказанную Марией Борисовной. — Позже вместе с дядей моим проводите меня на Девичье поле, где мне дадут присягу остальные.

Затем Ярослав опустился на одно колено вслед за воеводами. Они повторили клятву, которую совсем недавно произносил и я.

Стоило им тоже поцеловать крест, как звон копыт от небольшого конного отряда, доносящегося от ближайших ворот, заставил нас обернуться.

Впереди скакал Алексей Шуйский. Увидев толпу, он пришпорил коня и, доскакав до нас, спрыгнул с коня. После чего поднялся по ступеням на крыльцо и рухнул на колени, склонив голову так низко, что казалось хотел пробить лбом камень.

— Великая княгиня… — выдохнул он. — Мне сообщили страшную весть… Неужто правда? Неужто Иван Васильевич…

Он не смог договорить.

— Да, — ответила Мария Борисовна. — Правда. Великого князя больше нет с нами.

Алексей поднял голову.

— Как… как это могло произойти? — прошептал он. — Кто посмел?

— У тебя будет время всё это узнать, Алексей Васильевич, — мягко оборвала его княгиня. — Сейчас не время для вопросов.

Она сделала шаг к нему, глядя сверху-вниз.

— Мне… вернее, моему сыну, Ивану Ивановичу, сейчас как никогда понадобится твоя помощь. Ты единственный из рода Шуйских, кто остался в силе.

Алексей встрепенулся, ожидая услышать, что скажет дальше Великая княжна.

— Я стану регентом при малолетнем сыне, — продолжила Мария Борисовна. — Но мне нужно сильное плечо. Ты, Алексей, будешь помогать мне в управлении княжеством. Возглавишь Боярскую думу и будешь передавать мою волю боярам и следить за ее исполнением. Станешь голосом трона, пока сын не войдёт в возраст. — Она сделала паузу. — Честь тебе великая и в то же время ноша тяжкая выпадет, если ты согласишься.

Шуйский замер, не веря своим ушам.

— Всё, что прикажешь, Великая княгиня! — выпалил он, снова кланяясь в землю. — Живота не пожалею!

Тень улыбки скользнула по губам Марии Борисовны. И, кажется, она поняла, почему митрополит настаивал на его кандидатуре.

Тем временем, Алексей поднялся с колен. Его лицо преобразилось, а растерянность исчезла, уступив место решимости и… гордости. Ещё вчера он был «сыном Василия Шуйского», а сегодня САМ стал вторым человеком в княжестве.

— Но прежде, — Мария Борисовна сделала паузу и кивнула на митрополита, — ты поцелуешь крест и поклянешься в верности Великому князю Ивану Ивановичу.

Филипп шагнул вперёд, поднося крест. Алексей, не колеблясь ни секунды, припал губами к распятию и громко, чтобы слышала вся площадь, произнёс слова клятвы.

Когда с формальностями было покончено, я подошёл к Марии Борисовне.

— Великая княгиня, — тихо сказал я, — нам пора. Войско ждёт на Девичьем поле. Нужно явить им нового Великого князя, и чтобы как можно людей поклялись в верности твоему сыну.

Она кивнула и сделала движение, собираясь спускаться с крыльца. И я понял, что она тоже собирается ехать на поле…

— Нет, — я преградил ей путь. — Тебе следует остаться здесь.

Мария Борисовна вскинула брови, в её глазах мелькнула вспышка гнева.

— Я должна быть там, — процедила она. — Я мать.

— Ты, регент, — возразил я, понизив голос до шёпота. — И ты носишь под сердцем ещё одного Рюриковича. Дорога, волнение, тряска в возке, всё это сейчас противопоказано. Если с тобой что-то случится или, не дай Бог, с ребёнком… Ты же сама себе этого не простишь!

Я выразительно посмотрел на её живот и вроде бы в её взгляде стало читаться понимание.

— К тому же, — добавил я уже громче, для остальных, кто стоял на крыльце, — Кремль не должен оставаться без хозяйки. Мы справимся. С нами Шуйский, твой брат и митрополит отправится.

Она секунду колебалась, потом выдохнула и отступила.

— Хорошо. Иди, Строганов и… береги моего сына.

— Иначе и быть не может, — ответил я.

Мы двинулись в путь.

Процессия получилась внушительной. Впереди ехали мы с Тверским, по бокам от маленького Ивана Ивановича, который восседал на смирном, специально подобранном коньке. Рядом, с каменным лицом, ехал Алексей Шуйский. Позади, митрополит Филипп в походной карете, Ярослав, отмывшийся от копоти, воеводы Владимира, Мурома и Костромы, старавшиеся держаться поближе к новой власти. И замыкали шествие полсотни великокняжеских рынд и дружинников Шуйского.

Пока мы выбирались из ворот Кремля, я подозвал одного из гонцов.

— Скачи вперёд, на Девичье поле, — приказал я. — Найди боярина Пронского. Скажи: «Едет Великий князь на войско своё посмотреть».

— А если спросит зачем? — уточнил гонец.

— Скажи, что не ведаешь. Твоё дело весть доставить, а не языком трепать.

Парень кивнул и, пришпорив коня, умчался.

Дорога до Девичьего поля заняла почти два часа, но мне они показались вечностью. Я всё время оглядывался на Ивана и могу сказать точно — мальчик держался молодцом.

Себя я плохо помнил в семь лет, но вряд ли я бы смог так держаться.

Когда мы выехали на поле, зрелище открылось грандиозное. Тысячи конных дружинников, копейщиков, лучников, все построили по полкам.

К нам на встречу тут же выехал боярин Пронский с небольшой свитой. Он выглядел встревоженным. Ведь ему сообщили, что едет Великий князь, но его нигде не было.

Однако, увидев ребёнка во главе процессии и траурные повязки на рукавах, он тут же побледнел.

— Что стряслось? — спросил он, не соблюдая этикета.

Вперёд выступил Михаил Тверской.

— Воины! Бояре! — его голос разнёсся над полем. — Горе пришло в наш дом! Великое горе! Наш батюшка, наш защитник, Великий князь Иван Васильевич… убит!

По толпе пронёсся единый выдох.

— Убит подло! В спину! — продолжал Тверской, и я видел, как он распаляется, как верит в то, что говорит. — Убит наймитами проклятого Новгорода! Борецкие подослали убийц в самое сердце Кремля!

Я следил за реакцией толпы по лицам ближайших воинов. Сначала был шок. Потом ропот. А затем, как я и рассчитывал, начала подниматься ярость.

— Они думали, что обезглавив нас, поставят Москву на колени! — вдохновенно кричал Тверской. — Но они просчитались! Род Рюриковичей крепок! Вот он, ваш новый Великий князь! — он сделал паузу, и ещё громче выкрикнул. — ВЕЛИКИЙ КНЯЗЬ ИВАН ИВАНОВИЧ!

Он указал рукой на мальчика. Иван, повинуясь моему чуть заметному кивку, снял шапку и поклонился войску.

— Ура! — крикнул кто-то из моих дружинников.

— Великому князю Ивану Ивановичу слава! — подхватил Шуйский.

И поле взорвалось…

Дальше всё пошло по отработанному сценарию. Началось крестоцелование. Процедура долгая и нудная, но крайне необходимая.

Войско выстроили сотнями. Посреди поля поставили походный шатёр-церковь. Митрополит Филипп, облачившись в полное одеяние, вышел с крестом и Евангелием.

Первыми были самые именитые бояре и те, в ком течёт кровь Рюриковичей, потом похудороднее, за ними дворяне. До десятников и простых дружинников очередь не дошла. За них присягу приняли их господа.

Однако, чтобы все прочувствовались моментом, митрополит Филипп поставленным голосом произносил слова клятвы, а остальные воины повторяли их. Это было задумано на случай, если кто-то из бояр решит нарушить клятву, данную перед Богом, ведь тогда у его подчинённых будет выбор идти за своим господином или нет.

— … клянусь служить верой и правдой… не щадя живота своего… — воздух дрожал от этого гула.

Я стоял рядом с Иваном, следя, чтобы никто не подошёл слишком близко с оружием, и наблюдал. Митрополит, Шуйский, воеводы, все они сейчас работали на укрепление новой власти. Даже те, кто, возможно, хотел бы смуты, видя единение войска, сейчас прикусили языки.

Когда солнце начало клониться к закату, церемония завершилась.

— Мы возвращаемся в Кремль? — спросил я Шуйского, и сделал жест головой в сторону Ивана. — Великому князю нужен отдых.

— А я? — спросил Ярослав, подходя ко мне.

— Ты остаёшься здесь, — ответил я. — Вместе с воеводами. Присматривай за ними. Настроения могут перемениться, если пойдёт хмельное. — И усмехнувшись добавил. — И постарайся больше не вляпаться в историю.

Он кивнул, понимая всю серьёзность.

— Алексей Васильевич, — обратился я к Шуйскому. — Дозволь распорядиться. Мои люди, что пришли из Курмыша… Они мне в Кремле нужны.

Шуйский, всё ещё пребывавший в эйфории от своего назначения, махнул рукой.

— Делай, как знаешь, Строганов. Ты сегодня много сделал для нас. Пусть едут. По возвращении я распоряжусь, чтобы им выделили места в казарме.

Я крикнул Семена, который крутился рядом, но не подходил, ожидая, когда позову его. Обнявшись, он тут же спросил.

— Это правда, что Иван Васильевич мёртв?

— Увы, да, — ответил я. — Но я тебя не для этого позвал, более того у нас ещё будет время поговорить. Завтра с рассветом собирай лагерь и в Кремль. — И тут же спросил. — Пушки на телегах?

— Да, — ответил Семён. — Мы их не трогали с твоего отъезда.

— Ну, вот и славно. Значит собираться меньше времени будете.

И пока все готовились к отъезду, я воспользовался шатром боярина Пронского, где быстро написал несколько писем. После чего вручил их дружиннику, за которым успел съездить в лагерь Семен.

— Поедешь в Курмыш, — сказал я, протягивая два свитка, запечатанных моим перстнем. — Гнать будешь, не жалея коней.

— Понял, боярин.

— Первый свиток князю Андрею Фёдоровичу Бледному. Наверняка ты его в дороге встретишь. Так что обращай внимание на штандарт, чтобы не пропустить его. Встретишь его и передашь послание лично в руки.

Парень кивнул, пряча свиток за пазуху.

— А второй? — спросил он.

— Это отдашь моей жене, Алёне Андреевне, — сказал я.

Я повертел в руках второе письмо. Там не было сказано прямо, что произошло. Нельзя такое доверять бумаге. Но я написал, что задерживаюсь в Москве надолго. И что, если она хочет быть рядом с мужем… может приехать.

Но была одна оговорка. Помня последнюю нашу ночь, я настоятельно просил подождать красных дней календаря. И если они настанут, то тогда отправляться в путь. А если нет, то пусть сидит дома и носочки для ребёнка вяжет.

Проводив гонца взглядом, я сел в седло рядом с юным князем. Сегодня был крайне долгий день, но я знал, что это только начало. Когда мы вернулись, Иван уже буквально носом клевал. Хорошо хоть, что Тверской пересадил его на своего коня и весь путь придерживал.

В Кремле нас уже ждала Мария Борисовна. Анна забрала Ивана и ушла вместе с ним в детскую. Я же вместе с Тверским и Шуйским последовал за Великой княгиней в малую трапезную.

— Ну? — спросила она едва двери закрылись. — Как всё прошло?

— Без сучка и задоринки, — ответил Михаил, наливая себе вина из кувшина. — Войско присягнуло.

— Это хорошо, значит, армия за нами. — Она сделала паузу. — Завтра будет прощание с Иваном Васильевичем. Тело уже омыли и облачили. Гроб выставят в Успенском соборе. Пусть народ и бояре простятся.

Времени Мария Борисовна не теряла, и когда она продолжила я, убедился этом.

— А послезавтра… Митрополит проведёт большую службу. Там он официально объявит Ивана Ивановича Великим князем Московским и помазанником Божьим. И меня регентом.

— Что по Новгороду? — спросил Шуйский. — Армия стоит на месте, а это деньги. Кампания будет в этом году?

Мария Борисовна задумалась и посмотрела на брата, ища поддержки.

— Не смотри на меня, я не знаю сколько денег в сундуках было у твоего мужа. А поверь, без них долго содержать армию невозможно. Тем более, если мы собираемся осаждать стены Великого Новгорода.

Тогда Великая княгиня перевела взгляд на меня.

— А ты что думаешь?

Я ненадолго задумался.

— Великая княгиня, Михаил Борисович правильно сказал. Без денег успешного наступления не получится. Я ведь правильно понимаю, что Иван Васильевич не начал подготавливать провиант для войны с Новгородом? Он что-нибудь об этом говорил?

— Нет, — ответила Мария Борисовна. — Иван хотел просто пугануть Новгород, чтобы они вели себя смирно. Начинать войну он точно не собирался. По крайней мере не в этом году.

— Тогда и нам не стоит её начинать, а лучше подготовиться как следует. Я продолжу в Курмыше лить орудия, и как в новом году дороги высохнут, я привезу их, и уже можно будет идти на Новгород.

Мы проговорили ещё с полчаса, а потом Мария Борисовна пожаловалась на плохое самочувствие, сказала, чтобы мы приходили завтра и продолжим этот разговор.

— Ты куда сейчас? — спросил меня Тверской, когда его сестра ушла.

Я посмотрел на Алексея.

— Примешь?

— Какие вопросы, конечно, приму, — ответил он.

Когда мы выходили, я прямо-таки спиной чувствовал на себе тяжелый взгляд Тверского. И мне этот взгляд не понравился.

Дорога до подворья Шуйских прошла в каком-то тумане. События этого бесконечного дня — смерть Великого князя, интриги с митрополитом, присяга на поле… — всё это смешалось в голове.

— Знаешь, Дмитрий, — вдруг подал голос Алексей, не поворачивая головы. — Я ведь до последнего не верил, что всё так обернётся.

Я скосил на него глаза.

— Жизнь вообще штука непредсказуемая, Алексей.

Шуйский хохотнул, но смех этот тут же перешёл в кашель.

— Твоя правда. — Он потёр лицо ладонью. — Только вот уже чувствую, что тяжела будет эта шапка… Ох, как тяжела. Отец всегда говорил, что власть это не только почёт, но и хомут на шею. А я ведь дурак был, не слушал.

Он замолчал, глядя на виднеющиеся впереди ворота своего подворья.

— Выпить бы сейчас, — с тоской протянул он.

Я помнил и, наверное, никогда не забуду, что у Алексея, мягко говоря, сложные отношения с хмельным. Как и понимал, что ему лучше бы вообще не пить. Но сейчас я и сам был не против расслабиться.

— Можно, — немного подумав сказал я. — Только в меру. Завтра дел невпроворот. И нам нужна ясная голова.

— В меру… — эхом отозвался он. — Конечно, в меру. Только чтобы черноту эту из глаз убрать.

Мы въехали на двор. Слуги, завидев хозяина, тут же бросились принимать коней.

На крыльцо вышла Анна Тимофеевна.

— Алёша… — выдохнула она, делая шаг навстречу сыну. — Правда ли, что люди говорят? Неужто Иван Васильевич…

Она не смогла договорить, словно боялась произнести это вслух.

Алексей подошёл к матери, взял её за руки.

— Правда, матушка, — ответил он. — Нет больше Великого князя. Преставился Иван Васильевич.

Анна Тимофеевна прижала ладонь ко рту, а в её глаз читался ужас.

— Господи, спаси и помилуй… — прошептала она. — Что же теперь будет?

— Мария Борисовна станет регентом при малолетнем Иване Ивановиче. А я… — Он выпрямился, расправляя плечи. — Я, матушка, назначен главой Боярской думы. Буду помогать княгине править, пока наследник в возраст не войдёт.

Анна Тимофеевна замерла. Она смотрела на сына так, словно видела его впервые.

— Ты? — переспросила она. — Главой Думы? Ох, Алёша… Ноша-то какая… Справишься ли?

— Справлюсь, — ответил он, хотя я видел, как дрогнул уголок его губ. — Справимся. Дмитрий вот поможет, — он кивнул в мою сторону. — И другие бояре. Ладно… пойдём в дом, матушка. Устал я за сегодня сильно.

Мы прошли в горницу, и Алексей рухнул на лавку, откинув голову на бревенчатую стену.

— Дуняша! — крикнул он, не открывая глаз. — Пива неси! И мяса какого-нибудь, копчёностей! Да поживее!

Анна Тимофеевна села напротив, не сводя глаз с сына, но против ничего не сказала.

Вскоре на столе появился кувшин с пенным напитком и блюдо с нарезанным окороком. Служанка разлила напиток по кружкам, и Алексей жадно припал к своей, осушив её почти залпом.

— Упокой, Господи, душу раба твоего Ивана… — пробормотал он, наливая вторую.

Разговор медленно потёк… говорили о завтрашнем дне. О похоронах. О событиях сегодняшнего дня. И Анна Тимофеевна, внимательно слушавшая нас, в какой-то момент сказала.

— Будь осторожен, сынок. С Патрикеевым будь осторожен.

Алексей хмыкнул, отламывая кусок хлеба.

— Знаю, матушка. Отец про него часто говаривал. Умный мужик, но власти хочет, как голодный пес кости.

— Вот и помни об этом, — наставительно произнесла Шуйская. — Василий Фёдорович, царствие ему небесное, всегда ухо востро держал с ним. Патрикеев своего не упустит. Если увидит слабину, сожрёт и не подавится. Теперь ты на виду, Алёша. Каждое твоё слово, каждый шаг будут взвешивать.

Судя по всему, этот Патрикеев… с ним придётся считаться. Вот только сможем ли мы договориться или придётся убирать с доски, если не выйдет, ещё предстояло выяснить.

Просидели мы так около часа. Пиво сделало своё дело — Алексей обмяк, а глаза его посоловели. Но, к его чести, он держался.

В какой-то момент он с трудом поднялся из-за стола.

— Пойду я… — пробормотал он. — На ветер надо…

Он направился к двери, слегка покачиваясь.

Едва он скрылся за порогом, Анна Тимофеевна встрепенулась. Она быстро встала и выскользнула следом. Я слышал, как скрипнули ступени крыльца, потом донёсся её приглушённый голос, отдающий кому-то приказ. Видимо, наказывала холопам проследить, чтобы Алексей не упал где-нибудь в грязь и вернулся в горницу, а не пошёл искать добавки и… приключений.

Через минуту она вернулась. Села напротив меня, поправила платок.

— Дмитрий, — начала она. — Кто предложил кандидатуру Алексея? Чья это была мысль?

Я отставил кружку.

— Митрополит Филипп, — ответил я честно.

Анна Тимофеевна прищурилась.

— Филипп… — протянула она задумчиво. — И как восприняла эту идею Мария Борисовна? Что сказала?

— Сначала мне показалось, что не очень, — признался я. — Сомневалась она. Сама понимаешь, репутация у Алексея Васильевича… сложная. Но потом, после разъяснений Филиппа, она поняла, что он хороший вариант.

— Да? — с неподдельным удивлением вскинула брови Шуйская. — И позволь узнать, что же такого сказал митрополит, что смог её переубедить?

Я задумался. Сказать правду? О том, что Филипп назвал её сына «управляемым»? Что его выбрали именно за слабость, а не за силу?

Я посмотрел на Анну Тимофеевну. Она была умной женщиной. Прожившая жизнь рядом с одним из самых влиятельных людей государства, она всё поймёт. И, возможно, именно она сможет стать тем стержнем, который не даст Алексею наделать глупостей.

— «А если она расскажет Алексею? — мелькнула мысль. — Что тогда? Обидится? Ну и пусть взбрыкнёт. Ему полезно, будет знать в какой серпентарий он попал».

— Я собирался позже рассказать об этом Алексею, — начал я, чуть покривив душой. — Так сказать, когда он немного поймёт, сколько на него навалилось, и голова прояснится. В общем… митрополит считает, что Марии Борисовне будет проще с Алексеем, потому что он легко управляем. Что за ним старый род, и это успокоит бояр, а сам он не станет тянуть одеяло на себя.

Анна Тимофеевна смерила меня долгим взглядом, в котором читалось горькое понимание.

— Ну… — наконец произнесла она, и уголки её губ тронула невесёлая усмешка. — Я нечто такое и подумала. Молодец Мария, всё хорошо продумала. Хваткая баба, ничего не скажешь.

Она помолчала, барабаня пальцами по столешнице.

— А ты что получил? — вдруг спросила она. — Тебя как-то вознаградили за верность? За то, что рядом оказался в нужный час?

— Пока нет. Но… — я сделал паузу. — Может, так даже и лучше. Сейчас всё слишком непредсказуемо. Слишком всё зыбко. Марии Борисовне самой бы усидеть на престоле.

— Ты правильно мыслишь, — сказала Анна Тимофеевна. — Вот только получается, что, если Великая княжна не выстоит, вместе с ней не станет и Алексея.

— «Ох, и умна Шуйская, — подумал я. — Сразу просекла, что я хочу остаться в тени, оставляя себе место для манёвра».

— Я не думаю, что в скором времени меня отпустят домой, — сказал я. — Так что в моих же интересах сделать так, чтобы Мария осталась у власти, а следовательно, с ней и Алексей. — Взгляд Шуйской потеплел, тогда как я продолжил. — К слову, я сегодня отправил гонца с письмом Алёне, в котором предлагал ей приехать в Москву.

— Вот это ты правильно сделал, — сказала она. — Алёна — княжна, кровь Рюриковичей и нам родня близкая. Её нахождение подле тебя повысит твой вес в глазах окружающих. Уж прости, но хоть ты и стал известен за последние годы, но изначально смотрят на родовитость. — Я кивнул, понимая о чём говорит Анна Тимофеевна, после чего она продолжила. — Ну, вот и славно. Пусть, как приедет, сразу ко мне идёт. — Она снова замолчал, глядя на меня выжидающе. — До этого времени, надеюсь, родители заберут Анфису? — спросила она.

В горле встал ком, и я отрицательно покачал головой.

— Они погибли, — произнёс я. — При пожаре… надышались дымом в порубе. Не успели их вывести.

Лицо Анны Тимофеевны помрачнело, после чего она перекрестилась.

— Царствие небесное…

— Получается, что у Анфисы есть только я, — произнёс я.

— Получается так… и это плохо, Дмитрий. — Она серьёзно посмотрела на меня. — Ты же не бросишь девочку?

— Нет, — ответил я. — Это моя дочь. Хоть и незаконная, но моя кровь, и я её не оставлю.

— Да-а-а уж… — качая головой тяжело вздохнула Шуйская. — И что ты думаешь? Как о ней будешь говорить Алёне?

Я усмехнулся, хотя веселья в этом было мало.

— А какие у меня варианты? Скажу правду. Анфиса появилась задолго до того, как был сговор о моей помолвке с Алёной. Так что, надеюсь, она поймёт и простит. — Я сделал непродолжительную паузу. — Измены ведь не было.

Анна Тимофеевна посмотрела на меня с иронией и жалостью одновременно.

— Ага, — хмыкнула она. — Это ты сейчас так говоришь. А вот когда об этом узнает Алёна… Что дитё у тебя со стороны есть, да ещё и не просто где-то в деревне растёт, а ты его к ней в дом собираешься привести, под её нос… Ох, не завидую я тебе, Дмитрий. — Она покачала головой. — Алёна слишком молода, чтоб принять чужого ребёнка… На это великая мудрость нужна. Готовься к буре, Строганов…

В этот момент дверь скрипнула, и на пороге появился Алексей.

— О чём шепчетесь? — спросил он, проходя к столу. — Небось, кости мне перемываете?

— О делах насущных, сынок, — спокойно ответила Анна Тимофеевна вставая. — О жизни, Алёша. Засиделись мы, давайте спать, у всех нас завтра будет трудный день.

Алексей кивнул, не став спорить. И я тоже поднялся из-за стола, проследовав в свою комнату.

Перед этим зашёл в комнату к Анфисе. Осторожно приоткрыв дверь, понял, что Анфиса уже спит. А в углу, на лавке, как и до этого, спала нянечка. Она всхрапнула во сне, и я вздрогнул, замирая у двери. Не хватало ещё разбудить их. После чего тихо прикрыл дверь и вернулся к себе.

После стычки с Патрикеевым поминальный обед потек своим чередом. Бояре пили, ели, поминали Ивана Васильевича, но косые взгляды то и дело скрещивались над столами. Каждый прикидывал, к кому выгоднее примкнуть в новой раскладке сил.

Когда народ начал понемногу расходиться, разбиваясь на кучки по интересам и рангам, меня нашел Семён. Он стоял у входа, сжимая в руках шапку, и, завидев меня среди знати, почтительно поклонился. По его лицу было видно, что он чувствует себя неуютно в этих раззолоченных стенах.

Я отделился от группы бояр, обсуждавших предстоящие назначения, и подошел к нему.

— Господин, — тихо произнес он, оглядываясь по сторонам. — Согласно твоему приказу мы прибыли в Кремль. Обоз с нами, пушки тоже привезли. Стоим пока на нижнем дворе, ждем распоряжений.

— Добро, Семён, — ответил я. — Жди здесь, сейчас решим куда вас определить.

Оглядевшись, я заметил Михаила Тверского и Алексея Шуйского, которые стояли в нише у окна и о чем-то негромко переговаривались.

Я направился к ним.

— Алексей Васильевич, Михаил Борисович, — обратился я, прерывая их беседу. — Мои люди с Девичьего поля прибыли. Наша договорённость в силе? Найдётся место куда разместить моих людей?

— Разумеется в силе, — ответил Тверской. — Пушки тоже привезли?

— Да, на телегах лежат.

— Хорошо, орудия — это дело нужное, — сказал Шуйский важно. — И оставлять такие вещи без присмотра нельзя.

Он огляделся и, заметив неподалеку крепкого воина с витым поясом великокняжеского десятника, махнул ему рукой.

— Эй, Игнат! Подойди-ка сюда.

Воин тут же подскочил, звякнув шпорами.

— Слушаю, боярин!

— Вот что, — Шуйский указал на стоящего у дверей Семёна. — Видишь того человека? Это сотник боярина Строганова. — Шуйский неправильно назвал должность, но я его поправлять не стал. Сотник звучало солиднее, и отношение к Семену будет лучше, чем если бы его назвали десятником. Тем временем Алексей продолжал. — С ним обоз особый прибыл. Проводи их в казармы, что у северный ворот. Выдели места людям, а груз… груз под надежный замок и караул выставить. Головой отвечаешь, понял?

— Будет исполнено, Алексей Васильевич! — гаркнул десятник. — Всё сделаем в лучшем виде.

— И, Игнат, — добавил я, глядя ему в глаза. — Люди уставшие… в поле жили. Проследи, чтобы накормили сытно и баню истопили.

— Будет сделано, боярин, — кивнул он мне и поспешил к Семёну.

Я проводил их взглядом. Семён о чем-то переговорил с десятником, кивнул мне на прощание и скрылся за дверями. Одной заботой меньше.

Теперь предстояло ещё одно нелегкое дело.

Я нашел глазами митрополита Филиппа. Он стоял в окружении клира, раздавая какие-то указания. Дождавшись, пока он освободится, я подошел ближе.

— Владыко, — поклонившись, произнес я.

— Дмитрий? — он обернулся, и я легко заметил синяки под глазами. Было очевидно, что за прошедшие дни митрополит мало отдыхал, как в принципе и остальные. Вот только не стоит забывать про разницу в возрасте. Филиппу, если мне правильно подсказали, было шестьдесят три года. И по меркам пятнадцатого века это было почтительно много. — Что-то случилось? — спросил он. — Ты выглядишь мрачнее тучи.

— Случилось, владыко, но ещё вчера, — я тяжело вздохнул. — Во время того пожара… в порубе погибли двое. Они не чужие мне люди были. Мы росли вместе в Курмыше. Ванька и Марьяна.

Филипп нахмурился.

— А, те двое, что задохнулись… что-то такое припоминаю. Вроде как, ты просил их тела в ледник снести.

— Да. Я хотел бы попросить… — я замялся, чувствуя ком в горле. — Назначь кого-нибудь из священников. Нужно службу по ним провести. Отпеть по-христиански. Хорошие они были люди.

Митрополит посмотрел на меня с пониманием. В его глазах мелькнуло сочувствие.

— Понимаю, сын мой, — кивнул он, положив руку мне на плечо. — Смерть всегда трагедия, а уж когда свои уходят… Не беспокойся. Я распоряжусь.

Он подозвал молодого иеромонаха, что-то шепнул ему, и тот, поклонившись, исчез в боковом приделе.

— Жди у западный ворот через час, — сказал Филипп. — Там вас встретит отец Никодим. Он все устроит как надо.

— Спаси Христос, владыко, — искренне поблагодарил я.

— Иди с Богом, Дмитрий. И… крепись.

Прощание вышло тяжелым. Не было ни пышных речей, ни плакальщиц.

Мы собрались на окраине, у небольшой деревянной церквушки, прилепившейся к внешней стене Китай-города*.

Утро следующего дня выдалось не менее загруженным, чем предыдущий день. По крайней мере именно такое ощущение у меня было, когда я вместе с Шуйским покинул его дом и снова отправился в Кремль.

В Успенском соборе было жарко от сотен свечей и дыхания множества людей. Прибавить к этому моду носить шубу даже летом, что тоже приносило не только спертый запах, но и жар.

Тем не менее служба шла своим чередом. Я стоял чуть позади Алексея, прямо за его спиной, и наблюдал за лицами бояр.

И вот настал момент истины. Митрополит Филипп вышел на амвон*. В руках он держал свернутый в трубку пергамент с висящей на шнурке печатью.

Выйдя из пыточной, я вдохнул полной грудью. Стражники у дверей вытянулись в струнку, но я даже не взглянул на них.

На улице было ещё светло, хотя мне казалось, что я провёл в подвалах поруба куда дольше времени. И не став его тратить ещё больше, отправился прямиком к Марии Борисовне.

Но нашёл её не в спальне и не в малой трапезной, а там, где меньше всего ожидал увидеть так скоро… в бывшем кабинете Ивана Васильевича.

Мария Борисовна сидела за массивным столом мужа. Перед ней лежал какой-то пергамент, но взгляд её был расфокусирован. Она хмурилась, покусывая губу, явно погружённая в невесёлые думы.

— Можно? — негромко спросил я, останавливаясь на пороге.

Она вздрогнула и подняла на меня тяжелый взгляд.

— Дмитрий? — в её голосе прозвучало удивление пополам с облегчением. — Ты быстро закончил. Я думала, что только к вечеру придёшь.

Я прошёл внутрь и, повинуясь её жесту, опустился на стул напротив.

— Тоже так думал, но удалось найти подход к наёмнику, и он быстро заговорил, — ответил я.

— Ну, и что ты узнал? — откладывая пергамент она подалась вперёд.

— Имя, — ответил я. — Как мы и знали, все ниточки ведут в Новгород. Приказы отдавала Марфа Борецкая, но за их исполнение отвечал некий Роман Кириллович Лапшин.

Мария Борисовна нахмурилась, перебирая в памяти имена.

— Лапшин? — переспросила она. — Никогда не слышала. Кто таков?

— Занимается её грязными делами, которые не пристало решать посаднице лично.

— И где он сейчас, этот Лапшин? — спросила она.

— В Новгороде. Сам он редко куда ездит, предпочитает действовать через посредников, — ответил я.

— Ясно, — она побарабанила пальцами по столешнице. — А что с тем, кого ты допрашивал? Как его там… Егором?

— Убит, — просто ответил я.

Мария Борисовна откинулась на высокую спинку кресла и посмотрела на меня с недовольством.

— Хмм… Наверное, ты поторопился, Дмитрий.

— Почему? — я удивлённо приподнял бровь. — Он всё рассказал. Больше он ничего не знал.

— Народ должен был видеть своими глазами, что убийца, причастный к смерти моего мужа, получил достойное наказание, — произнесла она. — Публичная казнь, Дмитрий. Толпе нужна кровь врагов, чтобы успокоиться и поверить в силу новой власти.

Я покачал головой, признавая её правоту.

— Честно, об этом не подумал, — признался я. — Моей задачей было вытрясти из него правду и заставить замолчать навеки, чтобы лишнего не сболтнул про… детали заговора. Ты понимаешь, о чём я.

Она кивнула.

— Ладно, с этим разберёмся позже. Скажем, что помер от ран при допросе или сердце не выдержало, — махнула она рукой. — Лучше скажи, какие планы у тебя на ближайшее время?

Я ненадолго задумался. Дел-то и впрямь было невпроворот.

— Если на ближайшее время, то нужно съездить в войска, к Ярославу.

— Зачем? — прищурилась она. — Боишься, он снова что-то учудит?

— Нет, дело в другом, — я наклонился ближе к столу. — Утром мне доложили, что в лагерь прибыл князь Андрей Фёдорович Бледный. Отец Ярослава.

Мария Борисовна удивлённо моргнула.

— Бледный? Он же должен быть в Нижнем Новгороде.

— Вести летят быстро. И он примчался сына выручать. — Я ненадолго замолчал, после чего продолжил. — Но не в этом суть. В общем, с твоего разрешения и повеления, я вижу, что воеводой лучше поставить именно его, князя Андрея Фёдоровича. Над всем войском, что сейчас на Девичьем поле стоит.

Она с сомнением посмотрела на меня.

— А чем тебе Пронский не угодил? Знатен, опытен…

— С нами он никак не связан кровью или долгом, — парировал я. — Сегодня он нам кланяется, а завтра переметнётся к тому, кто больше пообещает. А князь Бледный, мой тесть. — Я сделал паузу, давая ей осмыслить сказанное. — К тому же это назначение сгладит в умах людей тот факт, что ещё вчера его сын сидел в темнице по подозрению в измене. Да и отстранение Андрея Фёдоровича от управления Нижним Новгородом, которое случилось при Иване, многие бояре восприняли с ропотом. Вернув его в строй, ты покажешь милость и мудрость.

Мария Борисовна задумчиво прикусила губу, глядя куда-то поверх моего плеча.

— В принципе, я не против, — наконец произнесла она. — Звучит разумно. Мне нужны верные люди во главе армии, а Бледный… коли ты в нём так уверен, то пускай будет он.

Она решительно придвинула к себе пергамент и перо.

— Сейчас же прикажу дьяку подготовить грамоту о назначении.

Я с облегчением выдохнул. Одной проблемой меньше.

Внезапно Мария Борисовна замерла с пером в руке и посмотрела на меня как-то странно.

— Слушай, а ты когда снимешь швы? А?

Столь резкая перемена темы разговора меня немного дезориентировала.

— По большому счёту, можно и сегодня, — ответил я, вспоминая состояние швов при последнем осмотре. — Только я не захватил с собой саквояж с инструментом. Оставил у Шуйских. Так что, если потерпишь до завтра, то утром прибуду и всё сделаю. А тебя что-то беспокоит там?

— Немного тянет, — призналась она, слегка покраснев. — Это ведь ничего?

— Промываешь так, как я тебе сказал? — спросил я.

— Да, — кивнул она. — Служанки делают всё в точности. Кора дуба, ромашка…

— Ну, тогда всё хорошо должно быть. Ткани стягиваются, нервные окончания восстанавливаются. Это добрый знак.

Она кивнула, успокоенная моими словами. Отложила перо и, откинувшись в кресле, снова смерила меня внимательным взглядом.

— На сегодня я твои планы услышала. С Бледным решишь, швы завтра снимешь… А теперь я хочу послушать, что ты думаешь в грядущих временах? Что будешь делать дальше, Дмитрий?

Я склонил голову набок, разглядывая узор на скатерти. Вопрос был ожидаемым, но ответ на него мог ей не понравиться.

— Ну, по большому счёту, я хотел бы всё-таки к себе в Курмыш вернуться, — произнёс я.

Брови Великой княгини поползли вверх.

— В Курмыш? — с недоверием переспросила она. — Не в Нижний Новгород? Помнится, мой муж, царствие ему небесное, тебя над ним ставил. Даровал наместничество.

— Мария Борисовна, — мягко возразил я. — Над Нижним князь Бледный стоял. А до него его дед. Это их вотчина, их земля. И по праву, по совести, Нижний должен Ярославу достаться, когда время придёт. Негоже мне с роднёй из-за города ссориться. Да и не потяну я такой город сейчас…

Она хмыкнула, явно не ожидая такого отказа от власти.

— А ты, значит, довольствоваться Курмышом собираешься? — в её голосе зазвучала лёгкая ирония. — Серьёзно? Променять богатый торговый город на порубежный острог?

— А почему бы и нет? — я пожал плечами, чувствуя, как загораюсь, говоря о своём детище. — Там я начал своё дело. И это уже не просто острог, Мария Борисовна. Он вырос в полноценный город. У меня там пушки льются, каких ни у кого нет. Пороховое производство. Водяное колесо крутится, доменная печь пока одна, но вернусь и новые заложу. — Я подался вперёд, увлечённый своими планами. — И это только начало! Город будет расти, производство шириться. И поверь мне, со временем он ничем не хуже Нижнего будет, а может, ещё и лучше. Важнее, так уж точно.

Княгиня смотрела на меня изучающе. И как мне показалось, в её глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Честолюбив ты, Строганов, — наконец произнесла она. — Другой бы зубами вцепился в наместничество, в почести столичные. А ты… ты о печах да о колёсах думаешь.

— Железо и порох, государыня, — ответил я серьёзно, — вот что решает судьбы стран нынче. А почести… они приходящие.

— Хорошо, — она кивнула, принимая моё решение. — Будет по-твоему. Курмыш так Курмыш. Но с условием.

— Каким?

— Ты будешь поставлять пушки и порох в первую очередь Москве. И по той цене, которую мы оговорим.

— Разве я когда-то отказывал? — улыбнулся я. — Всё для блага государства. И для безопасности твоего сына.

Затем она резко вздохнула, словно что-то вспомнила.

— Но мой муж говаривал, что Курмыш слишком близко к Казани находится. Да и до Большой Орды от него не так уже и далеко. Любой набег, и всё твоё хваленое производство прахом пойдёт.

— Так что нам мешает сдвинуть их? — произнёс я, и губы мои сами собой растянулись в хищной усмешке. — Эти границы.

Мария Борисовна медленно подняла на меня глаза. Она прищурилась, словно пытаясь разглядеть, шучу я или окончательно потерял связь с реальностью.

— Знаешь, — тихо произнесла она, — если бы это сказал кто-то другой, я бы решила, что от него нужно избавиться. Слишком опасный ты, Строганов. И слова твои порой пугают даже меня. — Она отвернулась к окну, за которым сгущались московские сумерки. — Но, глядя на тебя… через всё, что нам пришлось пройти, мне просто не на кого больше опереться. Вокруг одни волки. — Она посмотрела мне в глаза. — А ты… единственный волк, который пока что не скалится в мою сторону.

— И не оскалится, пока мы в одной упряжке, — заверил я её.

Закончить мысль она не успела. В дверь постучали и стражник, просунув голову в приоткрытую створку, произнёс.

— Государыня, — обратился он. — Князь Алексей Васильевич Шуйский прибыл. Говорит, дело срочное.

Мария Борисовна мгновенно подобралась.

— Впусти его, — приказала она.

Дверь распахнулась шире, и в кабинет буквально влетел Алексей. Он на ходу поклонился княгине, кивнул мне и занял место рядом со мной у стола.

— Беда, княгиня, — выпалил он. — Князь Андрей Углицкий и князь Борис Волоцкий… Они уже в дне пути от Москвы.

В кабинете повисла тишина. И мы с княгиней переглянулись.

— Быстро они, — заметил я, прикидывая расстояния. — Словно ждали сигнала.

— Послали гонцов вперёд, — продолжил Алексей. — Требуют, чтобы их встретили со всеми почестями, как полагается удельным князьям. И… — он замялся.

— Что не так? — спросил я, видя его нерешительность.

Вместо ответа Шуйский вытащил из рукава сложенный в несколько раз пергамент с вислой печатью. Он хотел было передать его мне, но Мария Борисовна громко кашлянула.

— Кхм-кхм.

Алексей понял свою оплошность, и рука с письмом тут же сменила направление. Первым делом гонец должен отчитываться перед правителем, а не перед советником.

Мария Борисовна развернула послание. Её глаза быстро бегали по строчкам. С каждой секундой её лицо становилось всё жестче, а губы превращались в тонкую нитку. Наконец, она фыркнула и бросила пергамент на стол.

— Что там написано? — спросил я.

— То, что мы и предполагали, — ледяным тоном ответила княгиня. — Оба брата собираются потребовать созыва Боярской думы. Они хотят вернуть Лествичное право.

— Погодите… — я нахмурился, пытаясь сопоставить факты с теми обрывками знаний о престолонаследии, что у меня были. — Лествичное право? Это когда власть переходит от брата к брату, по старшинству?

— Именно так, — ответила Мария Борисовна. — Старый закон, который Василий Васильевич (Тёмный) и мой муж пытались искоренить, утверждая прямую передачу от отца к сыну.

— Но если они ратуют за возвращение Лествичного права, — я посмотрел на Марию Борисовну, — то по закону престол должен занять не Андрей Углицкий и уж тем более не Борис. Следующим по старшинству идёт Юрий Васильевич! Или, как его называют, Юрий Меньшой. Разве нет?

— И о чём же разговор был? — спросил я, но в голове крутился другой вопрос. Мне нужно было понять, договорились ли они. Вот только по лицу тестя ничего понять было нельзя.

— Они вчера прибыли, — спокойно продолжил Бледный. — Обещали мне вернуть наместничество в Нижнем Новгороде. Вернуть всё, что Иван по дурости отобрал, да и ещё земель и серебра сверху накинуть.

Разговор свернул совершенно не туда, куда я планировал. И пока он не сказал лишнего, я произнёс.

— Я сегодня говорил с Великой княгиней. И высказал ей просьбу о том, чтобы Нижний Новгород вернуть тебе.

Бледный вскинул брови.

— Да? И зачем тебе это?

— Он мне не нужен, — я пожал плечами. — У меня Курмыш есть, мне его за глаза хватает. А Нижний, это ваша родовая вотчина. И Мария Борисовна ответила согласием. Грамоту уже готовят. — Я прищурился, глядя на него. — Единственное условие — помочь ей власть удержать. Но, кажется, я ошибся, доверяя тебе войско и эту грамоту.

Я протянул руку к столу, намереваясь забрать пергамент с назначением. Мои пальцы почти коснулись бумаги, когда Бледный повысил голос.

— По-ло-жи!

Я замер. Его ладонь накрыла мою руку, прижимая её к столу.

— Отказал я послам! — выпалил он, сверкая глазами. — Ещё вчера отказал!

Я моргнул, не убирая руки.

— Что?

— Потому что уже знал! — он отпустил мою руку и откинулся назад, тяжело дыша. — Знал, что обязан тебе жизнью своего сына. Ярослава моего ты из петли вытащил, когда все отвернулись. И знал я, что ты после смерти Ивана Васильевича встал на сторону княгини. А против родни я не воюю! Свои мы, понимаешь? Свои!

Ненадолго в шатре повисла звенящая тишина.

Спрашивается, зачем он ломал эту комедию? Зачем заставил меня понервничать? Прощупывал? Или просто характер свой княжеский показывал — мол, не думай, что я у тебя на поводке?

Я не стал озвучивать эти мысли. Просто выдохнул, чувствуя, как отпускает напряжение в плечах.

— Спасибо, — сказал я, вставая и протягивая ему руку. — Отец.

Бледный крякнул, поднялся навстречу. И сгрёб меня в объятия, едва ребра не затрещали.

— И тебе спасибо, сынок, — прогудел он мне в ухо. — За всё спасибо.

Мы отстранились, и обстановка разрядилась окончательно.

— Ещё одно, — сказал Бледный. — Пронский тоже отказал послам Углицкого. Я узнавал. Не захотел он клятву нарушать, данную Ивану Ивановичу.

— Это добрая весть, — сказал я, делая зарубку на память.

— Так вот, Дмитрий, — Андрей Фёдорович взял грамоту, свернул её бережно. — Я прошу тебя, да и Великую княгиню попрошу… позволь мне его своей правой рукой сделать. Вдвоём мы это войско в узде удержим вернее.

Я задумался на секунду. И понял, что Пронский мог сильно обидеться и переметнуться… и это могло стать проблемой. И Бледный подумал об этом раньше меня.

— Добро, — согласился я. — Делай, как знаешь. И дай Бог, чтобы вскорости войско по домам разошлось.

Я вернулся в Кремль, когда солнце уже почти коснулось горизонта. И очень быстро в одном помещении оказались Мария Борисовна, митрополит Филипп, и Алексей Шуйский.

— Ну? — спросила княгиня, едва я переступил порог. — Говори, Дмитрий. С чем приехал? Армия с нами?

Я кивнул, наливая себе воды из кувшина. В горле пересохло так, что говорить было больно.

— С нами, — осушив кубок залпом выдохнул я. — Князь Бледный подтвердил верность. Пронский тоже. — Потом я рассказал о том, что они отказали послам Углицкого. И что завтра Ярослав приведет в Кремль две сотни отборных бойцов для усиления охраны.

В кабинете повисла тишина. Казалось бы, новость добрая, но лица присутствующих не просветлели. Мария Борисовна медленно поднялась, опершись руками о столешницу.

— И что нам делать с этим знанием? — нахмурившись спросил она. — Смотрите, какая ситуация выходит… — она обвела нас тяжёлым взглядом. — Получается, Пронский, Бледный и другие воеводы имели разговор с послами братьев моего покойного мужа… Они прямым текстом подбивали на заговор! — последнее слово она почти выплюнула. — Но никто! Ни один из них не доложил нам об этом вчера. Никто не прислал гонца с вестью: «Княгиня, послы твоих деверей мутят воду». А это значит, что они либо собирались переметнуться, либо хотели посмотреть, чем всё закончится. Выжидали. Чтобы встать на сторону победителя в последний момент.

Она была права. И если бы я сегодня не наведался к тестю… завтра неизвестно, как бы ситуация сложилась.

Думал ли я об этом когда разговаривал с Бледным? Конечно думал, но сейчас это не столь важно. Главное, что армия за нас! А что делать потом, решим.

Но это было не всё, и Мария Борисовна высказала претензию.

— И сейчас ты говоришь, — поворачиваясь ко мне продолжил она, — что Ярослав, тот самый, кто уже однажды поднял войско против моего мужа… завтра приведёт в сердце Кремля двести клинков? В наш дом? К моему сыну?

Алексей Шуйский и митрополит молча уставились на меня.

— Великая княгиня, — поднялся я со стула. — Ярослав не предаст. Я видел его в шатре. Я видел его глаза, когда его отец признался в разговоре с послами. Он был в ярости. Он не знал об этом разговоре, Мария Борисовна. К тому же он мой друг, и он брат моей жены.

— Дружба и родство сейчас ничего не значат. Братья Ивана этому яркий пример, — покачала она головой. И увидев, что Шуйский отошёл к окну и не слышит их, добавила. — Глеб… тоже клялся в любви…

Упоминание Глеба повисло в воздухе, как проклятие.

— Ярослав… не Глеб, — тихо сказал я. — Что касается моего тестя, то я не отрицаю… да, он хитер. Да, он выгадывал, но сделал выбор. И выбор этот в нашу пользу. Если мы сейчас оттолкнём их недоверием, если покажем страх, они могут и передумать. А других войск у нас нет.

Мария Борисовна ненадолго задумалась. Она прошлась к окну, глядя на темнеющий двор, потом резко повернулась.

— По большому счёту, у меня нет выбора, кроме как довериться вам, — произнесла она с обречённой решимостью. — Если Ярослав ударит в спину — мы все мертвецы. Если армия останется в стороне, тоже.

Она выпрямилась, расправляя плечи.

— Хорошо. Пусть ведёт людей. Но пусть знает, если хоть один волос упадёт с головы моего сына… я найду способ достать его даже с того света. Предлагайте, что мы будем делать завтра, когда явятся «родственнички».

Ночь прошла в тревожном ожидании. Спать не хотелось, да и некогда было. Мы расставляли караулы, проверяли посты и… выкатывали орудия. Ярослав, как и обещал, прибыл с рассветом, приведя две сотни молчаливых, закованных в броню ратников. Я видел, как напряглись рынды у ворот, пропуская эту силу внутрь, но приказ есть приказ.

Что касается рынд, они были верны Великому князю. Но была пара моментов, которые меня напрягали. Да, пускай честь в это время не пустой звук, и обещание крепче письменного договора. Но рынды, это такие же люди, как и все остальные. Со своими пороками и слабостями. В их ряды брали молодых мужей из самых знатных и родовитых семейств, в том числе боярских детей… И первым моментом было то, что ИМ НЕ ПЛАТИЛИ ЖАЛОВАНИЕ! Я на секунду представил чиновников из нашего времени… Хотя почему только чиновников? Вообще любого человека, любой профессии! И нужно смотреть правде в глаза, никто не работает за бесплатно… просто так. А учитывая, как в эти самые рынды рвались попасть, можно легко предположить, что там были свои каналы заработка. И их надёжность ставилась под вопрос… таким образом, мы с первого момента плавно перетекаем ко второму. Как я уже говорил, в рынды набирались из самых знатных и родовитых семейств, в том числе боярских детей… и вот главный вопрос. А если они выходцы из семей, кто служит Углицкому и Волоцкому? Что тогда? На словах все верны Великому князю и княгине-регенту. Но что будет, стоит рындам узнать, что в войске противника их родня… ох, сомневаюсь я в рындах.

Поэтому я пообещал себе, когда всё закончится, поговорить на этот счёт с Марией Борисовной.

К слову, именно из-за этого я попросил у тестя двести его дружинников. Потому что не доверял рындам. Понял ли князь Бледный мои опасения? Думаю, что да.

А уже утром, мы вышли встречать непрошеных гостей. Сцена была выстроена тщательно. На высоком Красном крыльце дворца, словно на театральных подмостках, выстроилась вся наша немногочисленная… власть.

Впереди, на шаг от остальных, стоял маленький Великий князь Иван Иванович. За его правым плечом замерла Мария Борисовна в чёрном вдовьем платье. По обе стороны от неё находились Алексей Шуйский и митрополит Филипп в полном облачении, с крестом в руках. Чуть поодаль стоял Михаил Тверской. Я тоже там был, устроился у самого края.

Внизу же, у крыльца на площади, выстроились ровные шеренги. Ближе к крыльцу дворцовые рынды в белых кафтанах с серебряными топориками. Сразу за их спинами, плотной стеной, дружинники Ярослава. А ещё дальше, у самых ворот, замерла людская толпа: бояре, дьяки, дворовые, которым было велено собраться.

Братья покойного Ивана Васильевича, Андрей Углицкий и Борис Волоцкий, не заставили себя долго ждать. Они въехали в Кремль нахраписто, не спешиваясь у ворот, как того требовал этикет. Их свита, около сотни бойцов в богатых доспехах, гарцевала следом, тесня простой люд.

Они знали себе цену. Мы знали, что за Воробьёвыми горами стоит их войско — не меньше десяти тысяч клинков. Остановились за рекой, рядом с переправой, и разбили вечером лагерь.

Серьёзный аргумент в споре. Вот только у нас была армия в три раза больше. И решить вопрос силой у них вряд ли получится.

Князья остановили коней у самого подножия лестницы. Их воины споро спрыгнули на землю, принимая поводья. И, честно, не впечатляли. Углицкому было двадцать лет. Волоцкому семнадцать. Молодые и, судя по всему, пренебрегали физическими нагрузками. Несмотря на грозный вид и черты лица, схожие с покойным Иваном Васильевичем, пока выглядели несуразно.

Повисла напряжённая тишина.

По всем неписаным правилам, по всем законам божеским и человеческим, именно они, младшие в роду перед лицом правителя, должны были первыми склонить головы и поприветствовать Великого князя.

Но они молчали. Углицкий смотрел на племянника с усмешкой, заложив руки за пояс. Волоцкий нагло разглядывал вдову брата. Пауза затянулась до неприличия.

— Да, племянник, — наконец лениво протянул Андрей Васильевич Углицкий, и голос его раскатился над площадью. — Сразу видно, что баба тебя воспитывать стала. Старшинство в роду совсем не уважаешь. Дядьев не приветствуешь, с крыльца не спускаешься…

Иван Иванович вздрогнул. Ему только исполнилось семь лет. Он растерянно моргнул, ища глазами поддержку. Он не знал, что отвечать, когда взрослые… к тому же ещё родная кровь, смотрят на тебя с таким пренебрежением. Рот его приоткрылся, он уже, кажется, готов был сделать шаг навстречу… подчиниться грубому окрику старшего…

И в этот момент вперёд шагнула Мария Борисовна.

Она была ниже Углицкого на голову. Но я видел её глаза, и знал, что сейчас будет.

— Вы забываетесь! — прошипела Мария Борисовна. — Перед вами не племянник, а Государь ваш! И мой сын, ныне Великий князь Московский, старше вас в иерархии рода!

Она выпрямилась, словно стала выше ростом.

— Поздоровайтесь! И преклоните колени перед ним! А ежели нет…

Она резко вскинула руку.

В мгновение ока все рынды, стоявшие внизу, вскинули тяжёлые бердыши, перехватив их обеими руками в боевое положение…

— «Кажется, я зря переживал на их счёт», — пронеслась у меня мысль.

Одновременно с этим за их спинами сомкнули ряды воины Ярослава, ощетинившись копьями. Свита князей дёрнулась, хватаясь за мечи, но оказалась в кольце.

Но главный сюрприз ждал впереди.

Внизу, примерно в пятидесяти метрах от строя воинов Углицкого и Волоцкого, стояло несколько телег, накрытых грубой рогожей. Никто на них не должен был обратить внимание.

Семён, Богдан и тридцать дружинников, прибывших со мной из Курмыша, стояли строем, в полном боевом облачении, как в принципе все воины, собравшиеся в Кремле.

По знаку Марии Борисовны, они откатили телеги и за ними показались хищные дула моих «рысей».

Чугунные монстры были нацеленны в упор на плотную толпу княжеской свиты, а фитили в руках канониров уже дымились. В любую секунду пять орудий заряженные картечью могли уничтожить почти всех противников.

— То будет ваш последний поклон, — закончила фразу Мария Борисовна в мёртвой тишине.

Лицо Углицкого пошло пятнами. Он перевёл взгляд с рынд на пушки, потом на Марию, и в глазах его мелькнул страх. Волоцкий побледнел и сделал шаг назад, чуть не оступившись на лестнице.

— Ты… ты не посмеешь! — хрипло выдохнул Углицкий, но уверенности в его голосе поубавилось. — Кровь родную проливать в Кремле⁈

— Я защищаю трон, — отрезала Мария Борисовна. — И волю покойного мужа.

— Преклоните колени! — вышел вперёд Алексей Шуйский. — Иначе ваши действия будут расценены, как измена!

Андрей Углицкий медленно повернул голову к главе Боярской Думы. В его взгляде читалось не просто презрение, а искреннее удивление, смешанное с яростью.

— А ты, я посмотрю, Шуйский, совсем зазнался? — спросил он, делая шаг вперёд. — Забыл, с кем говоришь? Я, брат твоего покойного господина! Я, Рюрикович! А ты кто такой, чтобы мне указывать?

— Ты наверно забыл, пёс, что во мне тоже течёт кровь Рюрика! — вскипел Шуйский, и положил руку на рукоять сабли. Но всё же он не стал её вынимать и, повернувшись, бросил красноречивый взгляд в мою сторону.

Это был сигнал.

Я стоял чуть в тени колонны, и по моему сигналу из широких двустворчатых дверей дворца высыпали ещё два десятка моих курмышских воинов. Они двигались слаженно, без лишней суеты, сразу занимая позиции на ступенях, сжимая в руках арбалеты.

Пока болты смотрели чуть в пол, но поднять и дело доли секунды.

По площади пронёсся вздох. Ситуация накалилась до предела.

Князья Углицкий и Волоцкий переглянулись. В их глазах мелькнуло понимание, шутки кончились.

Андрей Углицкий, скрипнув зубами, медленно, с нескрываемой ненавистью, стал опускаться на одно колено. За ним, глядя в пол, последовал Борис Волоцкий.

— Мы склоняем колени перед Иваном Ивановичем, — произнёс Андрей Васильевич, не поднимая глаз на племянника, — как перед Великим князем Московским.

Он сделал паузу, и я почувствовал — сейчас будет «но».

— Но тебя, Мария Борисовна, — он вскинул голову, и его взгляд буравил вдову, — мы не признаем в качестве регента! Бабье царство Руси не нужно. И этот вопрос мы собираемся выдвинуть на обсуждение в Боярской Думе немедля!

Вот оно. Они всё ещё надеялись переиграть ситуацию. Рассчитывали, что мы не посмеем пролить кровь Рюриковичей здесь… перед столькими свидетелями, и дадим им уйти, чтобы потом они собрали своих сторонников и устроили свару в Думе.

— «Наивные!» — подумал я.

— Что ж. Раз вы не признаёте воли моего покойного мужа и духовной грамоты, заверенной митрополитом… — Мария Борисовна сделала паузу, повернув голову и посмотрев прямо мне в глаза. И я понял, она решилась. Ей не оставили выбора. Отпускать братьев, которые привели под Москву десятитысячную армию, было бы самоубийством. Глупостью, за которую мы все заплатили бы головами. Она вернула взгляд к деверям. — То с этой минуты вам не рады в Кремле.

— Так мы уйдём! — дерзко бросил Борис Волоцкий, поднимаясь с колен. — И вернёмся с войском!

— Взять их! — резко крикнула Мария Борисовна.

Одновременно с её криком я махнул рукой.

— Стрелять, если дёрнутся! — тут же крикнул я так, чтобы мой голос услышали все собравшиеся.

Мария Борисовна, не теряя ни секунды, схватила маленького Ивана за руку и буквально рванула его назад, прячась за спины Шуйского и митрополита Филиппа. Те, в свою очередь, сомкнули ряды, закрывая собой наследника.

— Машка! Ты что творишь⁈ — заорал Борис Волоцкий, видя, как к ним со всех сторон приближаются рынды с топориками наперевес. — Окстись, дура! Мы кровь твоя!

Ни он, ни его брат никак не ожидали таких действий от неё. В их понимании мира женщина не могла отдать приказ об аресте деверей. Это ломало все устои.

Но Мария Борисовна словно не слышала этого вопроса. Она смотрела поверх их голов, отдавая заранее оговорённые приказы.

— Князей, в поруб! Рассадить по разным камерам. Кормить и поить согласно их статусу, но ни с кем сноситься не давать! Охрану удвоить!

Рынды, повинуясь приказу, навалились на князей. Свита попыталась было дёрнуться, хватаясь за рукояти сабель.

— Не стоит этого делать! — крикнул я им. Они замерли под прицелом моих арбалетов и пушек. Так ещё и Семён внизу выразительно поднёс фитиль к запалу, и этого хватило, чтобы остудить самые горячие головы.

Андрея Углицкого скрутили. Он пытался вырываться, сыпал проклятиями, но дюжие стражники уже волокли его прочь.

— У вас есть три дня! — крикнула им вслед Мария Борисовна, перекрывая шум. — Три дня, чтобы принять меня в качестве регента! Если же нет… то вы будете отправлены в дальние монастыри замаливать грех гордыни!

Когда князей увели, а их свиту взяли в плотное кольцо и разоружили, толпа, ставшая свидетелями этого представления, замерла в оцепенении. Бояре, дьяки, простой люд — все стояли в шоке, переваривая увиденное.

Я видел, как растерянность на лице Марии Борисовны сменяется страхом от содеянного. Она начала осознавать, что только что произошло. Народ ждал объяснений.

Я осторожно подошёл к ней сзади, стараясь не привлекать лишнего внимания. Склонился к самому уху.

— Тебе надо что-то сказать! — зашептал я. — Не молчи! Народ ждёт! Объясни им, почему ты права!

Она повернула ко мне лицо.

— Что… что я скажу? — одними губами спросила она. — Я арестовала братьев мужа…

— Говори правду, но так, как нам нужно, — быстро зашептал я, импровизируя на ходу. — Скажи про руку на государя… про волю Божью… Давай!

Я подталкивал её словами, короткими фразами, вкладывая смысл в её уста.

Мария Борисовна глубоко вдохнула, и шагнула вперёд, к краю крыльца.

— Слушайте все! — её голос сначала дрогнул, но потом набрал силу. — И запомните накрепко! Кто поднимает руку на законного Великого князя, поднимает руку на саму Русь!

Толпа внизу шевельнулась.

— Кто противится воле покойного Великого князя… — она на секунду запнулась, — тот противится воле Божией! Андрей Васильевич и Борис Васильевич забыли свой долг. Забыли кровь родную ради жажды власти! Забывчивость эта есть ни что иное, как измена!

Слово «измена» хлестнуло по площади, как кнут.

— Но я, вдова Ивана Васильевича, не хочу крови родичей, — продолжала она. — Я даю им шанс одуматься. Три дня… срок малый, но достаточный, чтобы понять. Власть не в мечах и бунте, и не в войске, что стоит за Воробьёвыми горами! Власть в законе, в верности и в благословении Святой Церкви!

Она замолчала, и тут же вперёд выступил митрополит Филипп.

Он поднял высоко над головой золотой крест, который сиял в лучах утреннего солнца.

— Благословляю решение регентши! — прогремел его старческий голос. — Ибо нет власти не от Бога! Кто противится ей, противится Церкви и Святому Престолу!

Толпа загудела.

Реакция была смешанной. Молодые дружинники и простой люд начали кричать здравицу, радуясь сильной руке. Но старые бояре, стоявшие группами, перешёптывались, хмурили брови и смотрели на это действо задумчиво… с опаской.

Никто не ожидал от Марии такой прыти. Все привыкли видеть в ней лишь тень мужа. А тут железная хватка. Арестовать Рюриковичей на их же земле, перед лицом их людей… Это вызывало страх. Вот только страх сейчас был лучшей основой, чтобы не допустить войны.

Внизу оставалась проблема — сотня воинов из свиты князей. Они стояли, окружённые, растерянные, благо что без оружия (его побросали на землю по первому требованию), не зная своей участи.

Я бы на месте Марии Борисовны поступил жёстче. Разоружил бы, поставил на колени и заставил целовать крест на верность Ивану Ивановичу здесь и сейчас. А того, кто откажется, на плаху. Показательно… чтобы другим неповадно было.

Но Мария Борисовна, видимо, решила сыграть в великодушие. Или просто испугалась перегнуть палку.

— Воины князей Андрея и Бориса! — обратилась она к ним. — Вы не виноваты в гордыне своих господ. Вы лишь исполняли приказ. Я отпускаю вас!

Я чуть не застонал вслух.

— «Дура!» — мелькнуло в голове.

— Идите к своему войску за Воробьёвы горы! — продолжала она. — И передайте всем. Великая княгиня милостива к верным, но сурова к изменникам. Пусть воеводы знают, чему свидетелями вы стали. И по истечению трех дней я жду всех, дабы они поклялись в верности Великому князю Ивану Ивановичу, и мне княгине-регенту.

Оцепление по сигналу, отданному Марией Борисовной, разомкнулось. Воины свиты, не веря своему счастью, похватали коней и оружие и поспешили к воротам.

Стоило нам покинуть крыльцо, оставив за спиной гудящую толпу и перепуганных бояр, как маски слетели. Ивана тут же передали на попечение нянек, которые увели его к детям Великой княгини. А мы, узким кругом «заговорщиков», прошли в ближайшее помещение и плотно закрыли за собой дверь.

Мария Борисовна подошла к столу и оперлась на него обеими руками, словно ноги отказывались её держать.

— Боже… — прошептала она, глядя в одну точку невидящим взглядом. — Что я наделала?

В её голосе звучал не страх, а скорее ужас от необратимости содеянного.

Я подошел ближе, но касаться её не стал.

— Ты всё правильно сделала, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно убедительнее. — Нам нужно было не допустить междоусобной войны. Они пришли сюда не договариваться, Мария. Они пришли брать своё силой. И у них это могло получиться, если бы ты промедлила хоть на миг.

— Но всё же… — подал голос митрополит Филипп. — Бросать в темницу Рюриковичей… князей удельных, — он покачал головой, и в жесте этом было столько сомнения, что мне захотелось встряхнуть его. — Я надеялся, что до этого не дойдёт. Грех это, хоть и вынужденный.

Алексей Шуйский, стоявший у окна и наблюдавший за суетой во дворе, обернулся.

— А какой у нас был выбор, владыко? — задумчиво произнёс Шуйский, скрестив руки на груди. — Отпустить их? И завтра получить штурм стен? Или того хуже, нож в спину Ивану Ивановичу?

— Никакого, — ответил Тверской за всех, подводя черту. — Теперь либо мы удержим власть железной хваткой, либо наши головы украсят пики на той же площади.

Мария Борисовна медленно выпрямилась. Она провела ладонью по лицу, стирая следы минутной слабости.

— Вы правы, — сказала она. — Жалеть будем потом. Сейчас нужно действовать.

Всего через час к воротам подлетела пятерка всадников. Бояре из войска Углицкого и Волоцкого. Видимо, те самые воины, которых мы так великодушно… или глупо, отпустили с площади.

Послы требовали аудиенции. Но всё сводилось к требованию немедленного освобождения князей и пустить их к Великой княгине.

— Гнать, — бросила Мария Борисовна, когда ей доложили о криках у ворот. — Никаких переговоров, пока их войско не присягнет моему сыну.

Ситуация оставалась крайне напряженной. И я с Шуйским решили не покидать крепость. Тверской, конечно, имел вес, но, как я уже говорил, Шуйский был тут своим. Что до меня, я просто боялся оставлять Алексея одного.

Ярослав же, с одобрения Марии Борисовны, собрал своих людей и отправился обратно на Девичье поле.

На площади перед шатром воцарилась тишина. Сотни глаз смотрели на Марию Борисовну, ожидая, что скажет вдова Великого князя, когда половина войска предала её.

— Слушайте мою волю! — её голос, усиленный эхом, прокатился над головами дружинников, воевод и тысячников. — В час смуты и предательства, когда родная кровь восстала на законного правителя, нам нужна твёрдая рука и единая воля.

Я увидел, как напряглись плечи Андрея Фёдоровича Бледного. Он ждал, что его сейчас накажут, что в принципе нужно было полагать.

— Посему, — продолжала Мария Борисовна, — я беру верховное командование на себя. Но вести войско в бой должен муж, чей род издревле стоял на страже престола. Я назначаю главным воеводой всего войска князя Алексея Васильевича Шуйского!

По рядам пронёсся глухой ропот. Бледный вскинул голову так резко, словно получил пощёчину. Его лицо пошло красными пятнами, рот приоткрылся, но слова застряли в горле. Он перевёл растерянный взгляд на меня, ища поддержки, но я смотрел прямо перед собой.

— Правой же рукой его, — не давая опомниться, рубила княгиня, — и советником в делах ратных, назначается боярин Дмитрий Строганов.

Теперь уже ропот стал громче. Назначить мальчишку Шуйского, который ещё вчера слыл гулякой, главным воеводой, а безродного лекаря — его заместителем? Это было неслыханно. Это ломало все устои местничества.

Я скосил глаза на боярина Пронского. Тот стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди. Желваки на скулах ходили ходуном, выдавая бешенство, кипящее внутри. Ещё бы! Сначала его сместили ради Бледного, а теперь, когда Бледный облажался, предпочли сопляка Шуйского.

Но они оба молчали. И Бледный, и Пронский. Молчали, потому что понимали, возразить нечего. Это их дозоры проспали переправу. Это их люди не заметили, как восемь тысяч ратников ушли к врагу. Их компетентность была подорвана этой ночью, и любой спор сейчас выглядел бы как жалкое оправдание.

Ситуация накалялась. И видимо Тверской понял, что сейчас сестра сделала не совсем мудрый поступок… хотя правильнее сказать очень глупый. Не хватало ещё Бледного и Пронского настроить против себя.

Он подошёл к сестре и что-то негромко сказал ей, наклонившись к самому уху. Я не слышал слов, но видел, как он кивнул в сторону оскорблённых воевод.

Мария Борисовна чуть заметно кивнула брату.

— Однако, — снова возвысила она голос, обводя взглядом ряды командиров, — молодость нуждается в мудрости, а горячность — в опыте. Князь Андрей Фёдорович Бледный и боярин Иван Васильевич Пронский назначаются моими личными военными советниками. Их слово будет весомым на военном совете, и без их суждения ни одно важное решение принято не будет. Вы будете при дворе, оберегая честь и жизнь Великого князя.

Несмотря на то, что мне удалось поспать, утром я чувствовал себя не отдохнувшим. И выйдя из шатра скривился от того, что сырость пробирала до костей, заставляя ёжиться даже в суконном кафтане.

По пути к шатру Шуйского я услышал разговоры воинов, что смотрели в сторону реки.

— Смори! — сказал один другому. — Что он делает?

Разумеется, я посмотрел в ту сторону и увидел, как на той стороне реки отделяется одинокая фигура всадника. Он медленно спустился к самой кромке воды. В руке его было копьё, к которому было привязано белое полотнище.

— Переговоров хотят, — произнёс подошедший ко мне сзади Алексей Шуйский. — Как думаешь, чего они хотят?

Я пожал плечами.

— Скоро узнаем, — не сводя глаз с всадника ответил я.

Гонец что-то прокричал, сложив руки рупором, но слова утонули в шуме реки и расстоянии. Тогда он воткнул копьё в песок и замер, ожидая ответа.

— Отправь кого-нибудь, Алексей, — сказал я. — Пусть спросит, с чем пожаловал.

Шуйский кивнул сотнику, стоявшему неподалёку. Тот, подхватив двоих бойцов, спустился к нашей плоскодонке. Вскоре лодка пошла по мутной воде, направляясь к середине реки. Короткий разговор, перекрикивания через водную гладь, и лодка вернулась обратно.

Сотник, запыхавшись, взбежал на пригорок.

— Князь Андрей Васильевич Углицкий желает говорить! — доложил он. — Предлагает встречу на нейтральной земле. На острове, что ниже по течению, аккурат посреди русла.

Шуйский скривился.

— Переговоры? — он сплюнул. — Наверняка ловушка. Заманят на остров, а там лучники в кустах или нож под ребро.

— Не спеши, — возразил я, положив руку ему на предплечье. — Подумай, Алексей. Почему они именно сейчас заговорили?

— Потому что боятся? — предположил он.

— Или потому, что время играет против них, — я кивнул в сторону наших полков, где у костров грелись вчерашние перебежчики. — Каждый час промедления возвращает нам людей. Вчера вернулись две сотни владимирцев. Наверняка в их лагере этот момент серьёзно ударил по силе духа. Углицкий видит, что его армия тает. А ещё они не могут не знать, что вскоре к нам подойдёт армия из Твери и баланс сил склонится ещё больше в нашу сторону.

— И ты предлагаешь дать ему этот шанс?

— Я предлагаю дать нам время, — сказал я. — Даже если мы ни о чём не договоримся, на эти переговоры надо идти.

— Зачем? — с непониманием спросил Шуйский.

— Потому что иначе Углицкий и его брат Волоцкий скажут, что наши слова про прощение — враньё.

— С чего бы им так говорить? Люди слышали и владимирские сотни вот они, — возразил Шуйский.

— Поверь, они обыграют эту ситуацию себе на пользу, если мы не явимся на переговоры, — сказал я.

Шуйский помолчал, а потом поднял на меня взгляд.

— Ладно. Твоя правда. Каковы условия? — спросил Шуйский у сотника всё ещё стоявшего рядом.

— Два человека с каждой стороны, — ответил он. — Без оружия. На виду у обоих берегов.

Алексей хмыкнул.

— Двое… Значит, я и… кого взять? Тверского? Или Бледного?

— Нет, Алексей, — я покачал головой. — Поедем мы с тобой.

— Ты? — он удивлённо вскинул брови. — Почему ты? Тверской посолиднее будет, княжеский род всё-таки.

— Ты уж прости, друг, — усмехнулся я, — но если до боя дойдёт, то, поверь, я саблю покрепче держу нежели Тверской и Бледный.

Алексей ненадолго задумался.

— Ну, если смотреть с такой стороны, то тут я даже спорить с тобой не стану.

Мы послали сотника снова на плот, чтобы он сообщил противнику, что мы согласны на переговоры. Но учитывая, что солнце ещё не поднялось, а над рекой стоял туман, и при таких условиях можно было легко просмотреть засаду, решили, что раньше обеда не стоит встречаться.

Когда сотник вернулся, он передал, что противник согласен.