Перелом случился в конце третьей недели.

Степан вернулся домой поздно вечером мрачный, как могильщик. Весь день он провёл в следственном изоляторе, разбираясь с парой арестованных ещё князем Платоновым бояр из числа тех, кто помогал князю Терехову прикрывать его грязные делишки. Дело было рутинным, документы собраны, протоколы подписаны, оставалось только уточнить некоторые детали, что новый ландграф решил взять на себя. В конце разговора один из арестованных, начальник городской стражи боярин Глинка, бросил через решётку:

— Пёс, которого посадили на трон хозяина, вот ты кто. Только гавкать от этого он не перестанет.

Охрана вопросительно глянула на нового господина, мол, прикажете научить его вежливости?.. Безбородко не изменился в лице, качнул головой и вышел из изолятора ровным шагом. Всю обратную дорогу он молчал, вцепившись в поводья так, что побелели костяшки пальцев.

Екатерина заметила его состояние сразу, когда он вошёл в гостиную. Степан сел в кресло у камина, не сняв пиджака, и уставился в огонь. Она налила ему чай, поставила на столик рядом и села напротив.

— Что произошло? — спросила Терехова, и голос её прозвучал иначе, чем обычно: без холодной деловитости и расчёта.

— Ничего, — отозвался пиромант, не поворачивая головы.

Екатерина не стала настаивать. Она взяла свою чашку и молча пила чай, глядя на камин. Тишина между ними длилась несколько минут. Потом Безбородко потёр лицо ладонями и заговорил сам, глухо, не глядя на жену. Пересказал произошедшее, коротко и без эмоций, словно зачитывал строчку из рапорта.

Ландграфиня слушала молча, не перебивая. Когда он закончил, ответила ровным голосом, но в словах была та тяжесть, которая приходит только с личным опытом:

— На этом троне до тебя сидели люди самых чистых кровей, и мой отец среди них. Вот только он держал людей в клетках. Так что не путай породу с добродетелью, Степан, это разные вещи.

Безбородко повернул голову и посмотрел на неё. Несколько секунд они молчали, глядя друг на друга, и Степан кивнул. Не нашёл слов для ответа и не стал их искать. Потом откинулся на спинку дивана и уставился в камин. Екатерина не ушла. Сидела рядом, грея ладонями чашку, и тоже смотрела на огонь. Минуты шли, угли оседали за каминной решёткой, рассыпая мелкие искры, и тишина между ними впервые не тяготила.

Обычно в этот час Екатерина желала спокойной ночи и уходила в свои покои. Сегодня она медлила.

Степан замечал больше, чем казалось. Он вообще замечал многое: привычка, усвоенная за годы службы.

— Поздно уже, — произнесла Екатерина, не двигаясь с места.

— Поздно, — согласился он, и тоже не двинулся.

Снова тишина. Огонь потрескивал за решёткой, мерцая красноватым отсветом на дубовых панелях. Екатерина смотрела на пламя, Степан — на неё. Она чувствовала его взгляд, но не поворачивалась.

— Степан… — начала девушка, и оборвала себя.

Он наклонился к ней. Ближе, чем когда-либо за все недели их совместной жизни. Екатерина подняла глаза. Его лицо оказалось совсем рядом: шрам через щёку, жёсткие черты, ожоги на запястьях, выглядывавшие из-под закатанных рукавов рубашки. Ничего аристократического. От него пахло дымом и оружейным маслом.

Безбородко поднял руку и убрал прядь волос с её лица. Осторожно, словно боялся, что она отстранится. Пальцы у него были грубые, с мозолями от эфеса и спускового крючка, зато прикосновение вышло мягким.

Екатерина не отстранилась.

Он поцеловал её — коротко, почти вопросительно. Она ответила.

Что произошло дальше, осталось за закрытой дверью гостиной и никого, кроме них двоих, не касалось.

Утром ландграфиня проснулась рядом с ним. Сонная, растрёпанная, без привычной ледяной брони, без собранного узла волос на затылке, без внимательного взгляда, настороженно просчитывающего каждый жест собеседника. Степан не спал. Лёжа на боку, подперев голову рукой, он смотрел на неё, и на его лице было выражение, которого Екатерина прежде не замечала.

— Что? — хриплом спросила она, щурясь от утреннего света, пробивавшегося сквозь неплотно задёрнутые шторы.

— Ничего, — ответил он, и едва заметно улыбнулся.

Ландграфиня закрыла глаза и придвинулась к нему ближе, устроившись под его рукой.

К исходу первого месяца совместной жизни Екатерина с удивлением обнаружила, что её «проект» пошёл не по плану, хотя результат оказался интереснее задуманного.

Она привыкла мыслить системно, раскладывая задачи на этапы: гардероб, манеры, речь, умение держаться на публике. Каждый пункт предполагал конкретный результат и срок исполнения. Результаты были. Безбородко носил хорошие костюмы, заказанные у выбранного ею портного. Научился не класть локти на стол, хотя иногда забывался за ужином. Читал отчёты, пусть и засыпал над ними через раз. Перестал называть казначея по должности, запомнив наконец имя-отчество

Всё это Екатерина записала бы в графу «достигнуто». Загвоздка состояла в том, что итоговый результат не совпадал с замыслом. Она мысленно рисовала отполированного, управляемого мужа-аристократа, который будет принимать гостей на приёмах, произносить заученные фразы и оставлять реальные решения ей. Вместо этого получился Степан Безбородко: грубоватый, прямой и упрямый, как баран. Просто теперь он проявлял все эти качества в хорошем костюме, который сидел на нём, как влитой. А ещё теперь его запах дыма и оружейного масла ассоциировался у неё не с казармой, а с теплом чужой кожи рядом в темноте. Это тоже не входило в планы.

Понимание, что она больше не хочет его переделывать, пришло не в спальне и не у камина, а на совещании. Леонтьев и Старицын полчаса водили ландграфа кругами по вопросу зерновых поставок, подсовывая цифры, из которых следовало, что повышение закупочных цен необходимо и неизбежно. Безбородко слушал молча, скрестив руки на груди. Тишина затягивалась, оба чиновника начали нервно переглядываться.

Потом ландграф достал из папки листок с собственными расчётами, положил на стол и ткнул пальцем в нижнюю строку. Закупочные цены в докладе Леонтьева были завышены на четырнадцать процентов по сравнению с рыночными, которые слуга, по приказу Безбородко, проверил лично у троих купцов на городском рынке. Леонтьев побагровел. Старицын уставился в свои бумаги. Екатерина, присутствовавшая на совещании в качестве советницы, сидела с невозмутимым лицом, а внутри у неё всё замерло от простого и ясного чувства: ей нравился этот человек. Не «проект», не «инструмент», не «политическая необходимость». Человек, который рубит с плеча так, что опытные бояре вздрагивают, а решение оказывается правильным.

Вечером она стояла у окна и смотрела, как Степан тренируется во дворе. Он скинул пиджак и рубашку, оставшись в нательной майке, и отрабатывал удары топором на деревянном столбе, обмотанном верёвкой. Шрам через щёку блестел от пота. Ожоги на предплечьях, которые Екатерина поначалу хотела прятать под перчатками, краснели в закатном свете. Теперь она знала эти руки иначе, знала, какими нежными они бывают. Она вспомнила гладкие лица придворных кавалеров, которых видела на балах при отце. Ухоженных, надушенных, с безупречными манерами и пустыми глазами. Ни один из них не встал бы за неё перед залом, полным враждебных дворян. Ни один не привёз бы ей книгу с рыночного развала, смущённо буркнув «подумал, пригодится». Запланированный ею «идеальный муж» был бы, пожалуй, скучнее того, который получился. Да, вышел не тот, кого она рисовала в голове, зато лучше.

Через несколько дней они устроили небольшой званый ужин, пригласив проезжего боярина из Арзамасского княжества. Дородный мужчина с внушительными седыми бакенбардами и манерами уездного барина, прибыл в Муром по торговым делам. За второй переменой блюд, когда вино развязало ему язык, гость откинулся на спинку стула, обвёл взглядом столовую с портретами прежних муромских князей и повернулся к Екатерине с выражением искреннего недоумения.

— Простите моё любопытство, Ваше Сиятельство, — начал он, покрутив бокал в пальцах, — но я до сих пор не возьму в толк, как княжна оказалась замужем за… — Селезнёв запнулся, подыскивая слово, — за человеком незнатного происхождения. Не в обиду ландграфу, разумеется.

Безбородко, сидевший во главе стола, медленно опустил вилку. Скулы его напряглись. Раньше Екатерина отреагировала бы на подобный вопрос ледяным молчанием или уклончивой фразой, не подставляя ни себя, ни мужа. Сейчас она положила ладонь на салфетку, разгладила складку и посмотрела на гостя тем самым взглядом, от которого муромские чиновники инстинктивно выпрямляли спины.

— Мой муж — ландграф Муромский, боевой пиромант ранга Мастера в шаге от становления Магистром и один из ближайших соратников князя Платонова, прошедший с ним четыре военные кампании, — произнесла Терехова ровным, спокойным голосом. — А кто, простите, вы?

Гость поперхнулся вином. Сидевший рядом с ним муромский купец уткнулся в тарелку, пряча ухмылку. Арзамасский боярин промокнул салфеткой губы и до конца ужина больше не заговаривал.

Под столом Безбородко нашёл руку Екатерины и сжал её пальцы. Жест был уже знакомым, привычным за эти дни, и от этой привычности у девушки потеплело в груди. Они переглянулись. Секунда, не дольше. Степан чуть приподнял уголок рта, Екатерина едва заметно наклонила голову. Со стороны обмен выглядел незначительным, мимолётным, но Екатерина знала, что стоит за ним: его рука на её пояснице, когда они идут по коридору, и пальцы ложатся туда сами, без вопроса и без разрешения, и она не отстраняется, потому что не хочет.

Партнёрство, выросшее из прагматизма, работало: его прямота и верность, её ум и знание людей давали вместе больше, чем порознь. Муром чувствовал это по сотне признаков. Бояре начали уважать ландграфа за честность и бояться за резкость. Купечество оценило в ландграфине предсказуемость и деловую хватку. Чиновники начали исполнять указы, потому что знали: Безбородко проверит каждую цифру лично, а если промахнётся сам, его жена заметит то, что он пропустил.

Партнёрство работало… Только теперь оно называлось иначе, и потёртый томик, подаренный ей Степаном, стоял уже не на прикроватном столике Екатерины, а на их общем.

Я догнал Ярославу на крыльце. Она шла так, словно собиралась таранить стену, и белая фата, откинутая назад, развевалась за ней, как знамя перед атакой. Платье матери, бережно перешитое и подогнанное по фигуре, мягко очертило её стройный силуэт в движении. Левая рука по-прежнему сжимала букет, стебли хрустнули ещё раз, и несколько белых лепестков упали на каменные ступени.

У подножия лестницы стояли два автомобиля. Чёрные, с хромированными решётками радиаторов, начищенные до зеркального блеска. На обеих номерах красовались родовые гербы: на щите, разделённом перпендикулярно на две равные части, справа в голубом поле ангел в серебряных одеждах с мечом и золотым щитом, слева в золотом поле чёрный одноглавый орёл в короне с распростёртыми крыльями, сжимающий в лапе золотой крест.

Действительно, Волконские.

Из первого автомобиля уже вышла женщина лет сорока пяти или пятидесяти. Высокая, статная, в платье дорогом, но сдержанном, из тех, что выбирают люди, привыкшие к богатству и не нуждающиеся в его демонстрации. Медно-рыжие волосы, тронутые сединой у висков, уложены были строго, без единого выбившегося локона. Из противоположной дверцы автомобиля показался мужчина лет сорока, чуть ниже ростом, с теми же высокими скулами, тем же оттенком волос, той же породой в лице.

Я считал их мгновенно: не муж и жена, а брат и сестра. Фамильное сходство читалось так ясно, что гадать о принадлежности к роду не приходилось. Оба несли в чертах то же, что я каждый день видел в лице Ярославы: разрез глаз, линию подбородка, посадку головы. У женщины эти черты смягчались возрастом и округлостью, у мужчины заострялись, придавая лицу выражение настороженной сдержанности. За каждым из автомобилей стояли двое охранников в тёмных костюмах, крепкие, профессиональные, державшиеся чуть позади хозяев.

Ярослава каменела. Я почувствовал это раньше, чем увидел: воздух вокруг неё уплотнился, загустел, как перед грозой. Аэромантия Засекиной сработала раньше мысли. Инстинкт, вбитый десятью годами войны и потерь.

Порыв направленного ветра обрушился на оба автомобиля. Машины заскользили по мостовой, как щепки по воде, тяжёлые корпуса скрежетали по брусчатке, высекая искры. Охранников Волконских подхватило и потащило вслед за автомобилями, двоих опрокинуло на спину, один вцепился в ручку дверцы, пытаясь удержаться, и скользил вслед за седаном. Водители жали на тормоза, колёса визжали по камню, и звук этот разносился по всей площади перед собором.

— Вас сюда не звали! — голос Ярославы сорвался на крик, хлестнув по площади так, что его наверняка услышали и внутри собора, и за оцеплением. — Вам здесь не рады!

Я заметил движение по периметру. За ограждением, расставленным людьми Федота на почтительном расстоянии от собора, расположились журналисты. Какая свадьба двух князей без репортёров на улице? Трое уже развернули записывающие кристаллы в нашу сторону, артефактные линзы мерцали голубоватым светом. Двое строчили в блокноты, сгорбившись над страницами. Один поднял магофон и снимал видео, приседая, чтобы найти лучший ракурс, и попутно комментировал происходящее. Материал был золотым: невеста князя Платонова атакует неизвестных знатных гостей магией прямо у стен Успенского собора. К вечеру запись окажется во всех выпусках новостей Содружества, к утру обрастёт комментариями и домыслами.

Ветер усилился. Ярослава сделала шаг вперёд, спустившись на одну ступень, и воздух вокруг неё завибрировал, поднимая с мостовой пыль и мелкие камешки, закручивая их в спираль. Платье матери трепетало за её спиной, как парус в шторм. Подол приподнялся, обнажив носки белых туфель, стоявших на каменной ступени с такой устойчивостью, словно вросли в неё. Я краем глаза увидел Федота у входа в собор. Командир дружины подал знак гвардейцам коротким жестом левой руки, не меняя выражения лица. Двое в штатском сместились к боковым колоннам, ещё один отошёл на шаг от стены, расстегнув пиджак, под которым пряталась кобура. Ситуация балансировала на грани.

Женщина из первого автомобиля шагнула навстречу ветру. Я почувствовал знакомый всплеск магии, прежде чем увидел результат. Она тоже была аэромантом. Вокруг неё сформировался собственный щит, спрессованный воздух загудел, гася порывы, удерживая её на ногах. Седеющие рыжие пряди даже не шевельнулись. Женщина шагала сквозь ветер, выставив перед собой невидимый барьер, и тянула за собой мужчину, прикрывая его тем же щитом. Подол её платья оставался неподвижен. Спина прямая, подбородок поднят. Её магия не уступала Ярославе, и она тоже не собиралась отступать.

— Яся! — крикнула женщина сквозь шум ветра, и голос её сорвался на последнем слоге. — Яся, успокойся! Это же я!

Моя невеста замерла. Ветер не прекратился, воздух по-прежнему гудел, закручивая пыльную спираль вокруг ступеней собора, но Засекина застыла на полушаге. Я наблюдал, как менялось её лицо. Ярость ушла из скул, из сжатых губ, из прищуренных серо-голубых глаз. На смену ей пришла растерянность, и для Ярославы Засекиной это выражение было куда страшнее гнева. Я знал его. Видел один раз, во дворце, когда она стояла перед портретом отца, возвращённым из подвалов дворца. Что-то в этом обращении пробило броню, которую Засекина выстраивала десять лет. Я видел это по тому, как дрогнуло её лицо, как на секунду исчезла ярость и проступило что-то совсем другое, беззащитное, из тех времён, когда родители были живы, а мир ещё не обрушился.

Я мягко коснулся её спины ладонью. Не надавил, не остановил, просто дал почувствовать, что я рядом. Ярослава вздрогнула, словно очнувшись от сна, и чуть повернула голову, скользнув по мне коротким взглядом. Ветер начал стихать. Не мгновенно, а как затухающий шторм: порывами, постепенно. Пыль осела на ступени. Камешки перестали кружиться и со стуком покатились по мостовой.

— Как ты меня назвала? — голос Ярославы прозвучал тихо, показавшись севшим.

Женщина сделала ещё шаг. Щит вокруг неё растаял. Глаза блестели, и я не мог понять, от ветра или от слёз. Вблизи стали заметны морщины у рта и между бровями, прорезавшие её лицо.

— Неужели ты забыла свою тётю Женю? — произнесла женщина, и губы её дрогнули. — Я качала тебя на руках, когда ты была совсем крохой. Я навещала вас с мамой, когда ты ходила пешком под стол.

Ярослава смотрела на неё. Я видел, как что-то в её глазах менялось, медленно, как оттепель на реке, скованной льдом. Прощения там не было. Скорее воспоминание, пробившееся сквозь годы боли. Детская память, запечатанная горем и предательством, осторожно выглянувшая наружу, как зверёк из норы после пожара, принюхиваясь, проверяя, безопасно ли.

Мужчина выпрямился рядом с женщиной. Поправил костюм, стряхнув пыль с лацкана невозмутимым жестом, и одёрнул рукава. Держался с достоинством, спина прямая, руки спокойны, однако я заметил, как дёрнулся мускул на его челюсти. Нервничал.

— А я — твой дядя Тимофей, — проговорил он голосом ровным и негромким — осторожно, как разговаривают с вооружённым человеком. — Мы, к сожалению, пока не знакомы. Надеюсь, это ещё можно исправить.

Повисла тишина. Площадь перед собором словно замерла. Я слышал, как потрескивает остывающий двигатель одного из автомобилей, сдвинутого ветром на добрых пятнадцать метров от ступеней. Журналисты не шевелились. Профессиональное чутьё подсказывало им, что прямо сейчас происходит нечто более ценное, чем скандал: семейная драма двух аристократических родов. Я насчитал четыре записывающих кристалла, направленных на нас, и ещё два магофона, поднятых над головами.

Оценив обстановку, я обвёл рукой площадь, спокойным, неторопливым жестом, привлекая внимание Ярославы к репортёрам. Десятки глаз, записывающие кристаллы, открытое пространство. Любое слово, сказанное здесь, станет достоянием Содружества к утру. Любая реплика превратится в заголовок. Любая гримаса окажется на обложке.

— Дамы и господа, предлагаю продолжить в ином месте, — сказал я негромко, обращаясь к Ярославе.

Она на секунду заколебалась. Уходить с крыльца, где она стояла в позиции силы, на своей территории, на своей свадьбе, в помещение, где придётся разговаривать, а не атаковать. Ярослава мельком взглянула на журналистов, и я увидел, как за серо-голубыми глазами мелькнул расчёт. Засекина была прямолинейной, но вовсе не дурой.

— Идёмте, — бросила она коротко и резко, повернувшись к дверям собора.

Я пропустил Волконских вперёд, мягко указав жестом на боковой вход. Евгения прошла мимо, чуть склонив голову в мою сторону. Тимофей кивнул мне сдержанно, поравнявшись на ступенях, и в его взгляде я прочёл благодарность пополам с настороженностью. Охрана Волконских осталась у автомобилей, и Федот проследил за этим молча, одним взглядом дав понять своим людям, что незнакомцам с оружием вход в собор закрыт.

Они прошли через узкий боковой коридор в ризницу, тесноватую комнату с дубовыми шкафами вдоль стен, заставленными церковной утварью и облачениями. Здесь пахло старым деревом и лампадным маслом. Через высокое окно с витражным стеклом падал цветной свет, расчертив каменный пол красными и синими полосами. Федот прикрыл за ними тяжёлую дверь, оставшись на той стороне. Выражение его лица не оставляло сомнений: мимо командира гвардии не проскользнула бы и мышь.

Снаружи, за стенами ризницы, приглушённо доносился гул собора. Савва наверняка уже взял ситуацию в свои руки. Мажордом знал свою работу: успокоит гостей, заверит, что церемония пройдёт по плану, что задержка незначительная. Ярослава мельком подумала о Голицыне, которого видела внутри. Князь Московского Бастиона наверняка обменялся взглядом с Оболенским. Оба поняли, кто приехал, и оба промолчали, потому что знали: в чужие семейные дела лезть не следует, особенно когда одной из сторон является разгневанная и способная вызвать ураган невеста, чья свадьба под угрозой срыва.

Засекина встала посреди ризницы, повернувшись лицом к Волконским. Покалеченный букет она положила на край дубового шкафа, рядом с позолоченным потиром. Выпрямила спину, расправила плечи, подняла подбородок. Руки, секунду назад сжимавшие стебли с силой, способной раскрошить кость, скрестились на груди, и тут же сжались в кулаки. Она намеренно не ослабляла хватку, потому что себя нужно было чем-то занять. Если бы она разжала кулаки, они бы задрожали, а дрожь Засекина не могла себе позволить. Не здесь. Не перед ними.

Прохор встал чуть позади, у дверного косяка, сложив руки перед собой. Он не касался её, не говорил ни слова, не пытался направить разговор. Просто был рядом, как скала за спиной, о которую можно опереться, если ноги подведут. Ярослава ощущала его присутствие кожей, и это присутствие удерживало её на плаву, не давая сорваться ни в ярость, ни в ту другую пропасть, которая разверзлась внутри, когда голос тёти произнёс забытое детское имя.

Евгения и Тимофей стояли напротив, у стены с дубовыми шкафами, заставленными церковной утварью. Цветные полосы витражного света падали на их лица, расчерчивая красным и синим знакомые скулы, знакомый оттенок волос, знакомую посадку головы. Сходство с матерью било под дых. Ярослава отвела взгляд, уставившись в каменный пол, пересчитывая выбоины на плитах, пока не почувствовала, что голос слушается.

Тишина длилась пять секунд, шесть, семь. Каждая из них весила как год.

— Говорите, — произнесла Ярослава первой, и собственный голос показался ей чужим: ровный, спокойный, ничего не выдающий. — У вас мало времени. Меня ждут в соборе.

Евгения вздохнула, словно набираясь сил, и начала рассказывать.

— Ты знаешь, каким был наш отец и твой дед? — спросила она, и Ярослава не ответила, только чуть сузила глаза. — Христофор Волконский. Тульский оружейник до мозга костей. Человек, который гнул сталь голыми руками и считал, что людей можно гнуть точно так же. Когда Лиза влюбилась в твоего отца, он вызвал её к себе в кабинет и поставил ультиматум. Семья или, — Евгения горько усмехнулась, — «этот ярославский щегол. Он именно так и сказал. Князь Засекин, глава древнего рода, а для нашего отца — 'щегол». Лиза, как ты знаешь, выбрала Фёдора.

Ярослава слушала и чувствовала, как что-то внутри неё, давно запертое и заваленное камнями, шевельнулось. Мать рассказывала ей эту историю по-другому. Короче, суше, без подробностей. «Я выбрала твоего отца, и они вычеркнули меня из рода». Мать говорила об этом так, словно резала ножом, быстро и точно, чтобы кровь шла недолго.

— Мой отец не просто отлучил её, — продолжала Евгения, и голос её, дрожавший поначалу, обрёл горькую устойчивость человека, который пересказывал эту историю много раз, хотя бы самому себе. — Он запретил всем в семье поддерживать с ней связь. Для Волконских Лиза перестала существовать. Её имя не произносилось за столом. Её портрет убрали из гостиной. Её комнату отдали под библиотеку.

— Я приезжала к вам дважды, — продолжила Евгения, и голос её стал глуше. — Первый раз, когда тебе не было и полугода. Лиза положила тебя мне на руки, а ты вцепилась мне в косу и орала, пока не заснула. Второй раз тебе было четыре. Ты уже бегала по дворцу, как ураган, и вовсю командовала прислугой.

— Я тогда был подростком, — добавила Тимофей, — и не мог ослушаться отца. Физически не мог. Ты не знала нашего отца, Яся. Он не терпел неповиновения ни от кого. Ни от рабочих на мануфактуре, ни от собственных детей.

Ярослава стиснула зубы при звуке детского имени, подавив рефлекторное желание оборвать дядю. Тимофей заметил её реакцию и опусти глаза, умолкнув. Пиджак на нём сидел ровно, руки висели вдоль тела, но Ярослава видела, как подрагивал мускул на его скуле, выдавая напряжение.

— Когда отец узнал о моих поездках, он не кричал. Христофор Волконский никогда не кричал, он считал это ниже своего достоинства. Он вызвал нас обоих, меня и Тимофея, в мастерскую и связал магической клятвой. Если кто-то из нас ещё раз свяжется с Лизой или с кем-либо из её семьи, мы будем отлучены от рода. И не только мы, — она сжала губы. — У меня к тому времени росли двое детей. Сын и дочь. У Тимофея появилась молодая жена. Отец всегда знал, куда бить, чтобы мы не ослушались.

Евгения замолчала, давая словам осесть. Ярослава молчала тоже. Лицо княжны оставалось каменным, только желваки ходили под кожей, перекатываясь у скул, как живые.

— Значит, вы знали, — проговорила она наконец, и под ровностью голоса пролегли трещины, тонкие, как разломы на стекле, которое вот-вот лопнет. — Знали, что мама умерла. Знали, что я осталась одна в шестнадцать лет. Знали, что Шереметьев назначил награду за мою голову. И ничего не сделали.

Евгения побледнела. Краска отхлынула от щёк разом, и веснушки, рассыпанные по скулам, проступили отчётливее. Тимофей опустил голову ещё ниже, уставившись в пол, и его руки сжались в кулаки.

— Мы не могли сделать это открыто, — ответила Евгения. Голос дрожал, как натянутая до предела струна, но она не прятала глаз, глядя на племянницу прямо, без уловок, без попытки спрятаться за словами. — Любой контакт, и мы теряли всё. Наших детей выбросили бы из рода. Как мусор. Как выбросили твою мать. Отец был жесток, Яся. Клятва не оставляла лазеек.

— Вы могли бы помочь хотя бы удалённо, — Ярослава не уступала, и её злость разгоралась заново. — Передать деньги через посредника. Нанять охрану. Послать кого-нибудь. Что угодно!

Евгения горько усмехнулась, и морщины у её рта прорезались глубже.

— А кто, по-твоему, — произнесла женщина, чуть подавшись вперёд, — сделал так, что на тебя не было покушений от каждого охотника за наградой в Содружестве?

Ярослава запнулась. Заготовленная фраза, уже лежавшая на языке, застряла на полпути. Впервые за весь разговор она сбилась не от гнева, а от неожиданности. Руки, сжатые в кулаки, чуть ослабили хватку.

— На меня нападали, — возразила она, подбирая слова осторожнее, чем секунду назад. — Несколько раз, за пределами Твери. А основную защиту мне давала Варвара Разумовская.

— Да, — кивнула Евгения, — мы не смогли остановить всех. Были те, до кого мы не дотянулись, и были те, кто оказался слишком упрям, несмотря на деньги и угрозы. Ты сама знаешь, как устроен рынок наёмников: всегда найдётся дурак, которому плевать на предупреждения. Отвадить всех невозможно, — она сделала паузу, подбирая слова. — Зато очень многих мы отвадили. Тульские оружейные артефакты покупают большинство ратных компаний и наёмников-одиночек в Содружестве. Через наши мануфактуры проходят тысячи заказов в год. Когда кто-то из клиентов брал контракт на рыжеволосую девушку из Ярославля, мы узнавали об этом раньше, чем охотник успевал собрать дорожную сумку. Одних предупреждали. Другим предлагали более выгодный контракт в другом направлении. Третьим, — она помедлила, и в её голосе прозвучала тульская сталь, наследственная и холодная, — объясняли, что с Волконскими лучше не связываться.

Ярослава молчала. Внутри неё что-то перестраивалось, медленно и болезненно, как кость, сросшаяся неправильно и ломаемая заново, чтобы срастись ровно.

— Мы работали с Разумовской, — добавил Тимофей негромко, подняв наконец голову. Глаза у него оказались светлее, чем у сестры, но взгляд всё таким же прямым, не бегающим. — Вместе. Координировали усилия. Мы сами попросили, чтобы ты никогда не узнала о нашем участии. Знали, что к тому моменту ты затаила на нас обиду и из гордости откажешься от нашей помощи.

Последнее предложение попало точно в цель, и Ярослава это понимала. Она бы отказалась. Десять лет назад, семь, пять, даже два года назад она швырнула бы их деньги им в лицо и сказала бы, что Засекина не нуждается в подачках от рода, который бросил её мать. Она знала это о себе, и они, оказывается, тоже знали.

Руки, скрещённые на груди, медленно разжались. Ярослава опустила их вдоль тела, потому что скрещённые руки были бронёй, а броня мешала думать. Она стояла перед Волконскими открыто и пересматривала десять лет убеждений, которые выстроила вокруг себя, как крепостную стену. Княгиня всегда была уверена, что выжила одна. Что семья матери не пошевелила для неё и пальцем. Узнать, что это не так, оказалось не облегчением. Облегчение было бы простым, понятным, почти приятным чувством. То, что она испытывала сейчас, напоминало ожог: больно, горячо, и непонятно, заживёт или останется рубец.

А под ожогом, глубже, в том месте, куда Ярослава старалась не заглядывать, шевельнулось другое. Голодное. Рядом с Прохором она обрела мужчину, которого полюбила, и дом, куда хотелось возвращаться. Рядом с Северными Волками она обрела братьев по оружию, готовых умереть за неё и друг за друга. Этого должно было хватать. Она убеждала себя, что этого хватает, каждый раз, когда видела, как её заместитель Марков звонит матери, или как Василиса Голицына ссорится с отцом по магофону и потом полчаса жалуется на него, сияя от счастья, что он есть.

Чужие семьи, чужое тепло, чужие ссоры, в которых никто не боится потерять друг друга навсегда. У Засекиной ничего этого не было. Прохор заполнил пустоту, огромную, зияющую пустоту одиночества, заполнил так, что стало можно дышать. Княгина любила его за это так сильно, что иногда пугалась собственных чувств. И всё равно оставалось место, которое Прохор не мог заполнить. Место для тех, кто помнит тебя ребёнком. Для тех, кто знает, как смеялась твоя мать и какую еду она любила больше всего на свете. Для тех, у кого такие же скулы, такой же цвет волос, такой же наклон головы, когда они задумываются. Кровь. Род. Семья. Не та, которую ты выбираешь сам, а та, в которую рождаешься и которая остаётся с тобой, даже когда всё остальное рушится.

Ярослава злилась на Волконских. Злилась так, что зубы сводило, злилась десять лет, каждый день, каждый раз, когда вспоминала, как стояла одна на пороге тверской казармы в шестнадцать лет, без гроша, без родни, с мёртвыми родителями за спиной и наградой за собственную голову. И под этой злостью, если копнуть достаточно глубоко, лежало не презрение, а тоска. Тоска по тому, что должно было быть и чего её лишили. По семейным ужинам, по тётке, которая приезжает на праздники, по дяде, который учит фехтовать или рассказывает смешные истории. По людям, которым ты не «командир» и не «княжна», а просто Яся, маленькая девочка.

Эти двое стояли перед ней и предлагали именно то, чего ей не хватало. И Ярослава ненавидела себя за то, как сильно ей хотелось всё это принять.

— Ваш отец умер? — спросила Ярослава.

Она произнесла «ваш отец», а не «мой дед», и Евгения это услышала. Тимофей тоже. Оба промолчали, приняв границу, которую княжна провела одним словом.

— Три месяца назад, — ответил Тимофей. — И клятва умерла вместе с ним.

— Мы узнали о помолвке и ждали свадьбу, — продолжила Евгения, голос которой стал тише, осторожнее, словно она ступала по тонкому льду и прислушивалась к треску под ногами. — Надеялись получить приглашение. Когда не получили, поняли, что ты нас не простила. Имеешь полное право. Мы не станем оспаривать твоё решение, каким бы оно ни было. Приехали, потому что решили попробовать. Мы одна семья. Были и остаёмся.

Снова тишина. Ярослава стояла неподвижно, глядя в каменный пол ризницы, в выбоины между плитами, отполированными столетиями шагов. Она считала трещины и думала о том, как странно устроена жизнь: десять лет она ненавидела Волконских за молчание и предательство, а оказалось, что всё это время они помогали ей единственным способом, который не уничтожил бы их собственных детей. Скверный и недостаточный способ, но единственный, который оставил им их собственный отец.

Евгения выпрямилась, и в её голосе впервые за весь разговор прозвучала не мольба и не оправдание, а тихая твёрдость.

— Яся, наша семья расколота больше двадцати лет. Из-за глупого упрямства и уязвлённой гордости одного человека, который решил, что его воля важнее родной крови. Христофор Волконский был великим оружейником и скверным отцом. Он разорвал нас на куски ради принципа, который не стоил ни одной слезы твоей матери. Мы не должны оставаться порознь из-за мертвеца, которому уже всё равно.

Тимофей негромко добавил, глядя на Ярославу прямо, без той осторожности, с которой держался до сих пор:

— Лиза не простила бы нам, если бы мы позволили отцовскому упрямству пережить его самого. Она выбрала любовь, а не род. А мы двадцать лет жили так, словно род важнее всего. Хватит.

Не дожидаясь ответа, Евгения заговорила снова, и голос её стал ещё тише, почти шёпотом. Она говорила уже не о клятвах и не о политике. Она говорила о другом. О двух своих визитах в Ярославль. О том, как грудная Яся тыкала маленьким пальчиком в веснушки на её лице и хватала её за косу, а Лиза смеялась и говорила: «Это она тебя запоминает, Женя. У неё хватка, как у отца».

О том, как Елизавета пекла яблочный пирог в день приезда сестры. Единственный рецепт, который она выучила сама, без прислуги, и пирог каждый раз получался чуть другим, потому что мать никогда не следовала рецептам точно, всегда добавляла что-нибудь от себя: корицу, или мёд, или горсть орехов.

О том, как четырёхлетняя Ярослава притащила тёте свою деревянную лошадку и протянула обеими руками, серьёзная, с нахмуренными бровями, и сказала: «Тётя Женя, это тебе, потому что ты грустная».

Ярослава закрыла глаза. Она вспомнила лошадку. Отец вырезал её сам и покрыл лаком. Одна нога была чуть длиннее других, потому что князь Засекин, при всех своих достоинствах, был посредственным резчиком. Ярослава не помнила, как дарила её тёте. Не помнила саму тётю. Воспоминание о деревянной лошадке всплывало в памяти отдельно от всего остального, как обломок корабля в пустом море, без контекста и привязки. А теперь Евгения вложила этот обломок обратно в историю, и он встал на место, как кусок мозаики, двадцать лет пролежавший в кармане.

Евгения рассказывала, какой была Елизавета: весёлой, тёплой, невыносимо упрямой. Как смеялась, запрокидывая голову, так что медно-рыжие волосы рассыпались по плечам. Как пахла цветами, потому что настаивала делать духи сама, вместо покупных.

Ярослава помнила этот запах. Она пронесла его сквозь всю свою жизнь. Полевые цветы. И чуть-чуть что-то ещё, сладковатое, что она так и не смогла определить и что больше нигде не встречала.

— Она тебя очень любила, — сказала Евгения, и голос её сломался. — Она говорила мне, что ты — лучшее, что случилось в её жизни. Даже лучше, чем твой отец, хотя его она тоже любила. Невыносимо.

Подбородок Ярославы дрогнул. Едва заметно, на долю секунды, и княжна стиснула зубы, пытаясь остановить эту дрожь, как останавливала её сотни раз, на поле боя, на похоронах своих бойцов, в ночи, когда просыпалась от кошмаров и лежала в темноте, вцепившись в подушку. Она справлялась. Она всегда справлялась. Дочь князя Засекина не плачет на людях.

Одна слеза скатилась по щеке. По той, где белел шрам от сабельного удара, полученного в стычке с наёмниками под Ростовом, когда ей было двадцать. Слеза прошла по рубцу, как по руслу, и упала с подбородка на белую ткань платья матери.

Евгения плакала открыто, не стесняясь, не вытирая лицо, и слёзы оставляли мокрые дорожки на её щеках, стекая к подбородку. Тимофей держался, стиснув челюсти, побелевшими пальцами вцепившись в рукав собственного пиджака, и только часто моргал, глядя в потолок.

Ярослава сделала шаг вперёд. Один шаг, и расстояние между ней и Евгенией перестало существовать. Тётка обхватила её руками, крепко, по-женски, прижав рыжую голову племянницы к своему плечу, и Ярослава позволила себе то, чего не позволяла годами: не сопротивляться. Тимофей шагнул к ним через секунду, неловко обхватив обеих длинными руками, пристроив подбородок на макушке сестры. Три рыжие головы, три оттенка одного цвета, от тёмной меди Евгении через яркий огонь Ярославы до приглушённого каштана Тимофея. Три Волконских.

Ярослава стояла в этих руках и думала о том, что объятие не означает прощения. Что она обязательно поговорит с Варварой, чтобы проверить озвученные ей факты, что доверие придётся заслужить, долго и трудно, и что одного разговора мало, чтобы стереть десять лет. Она впустила их на шаг ближе, не дальше. Дверь приоткрыта, а не распахнута. Этого на сегодня достаточно.

Объятие распалось. Все трое отступили друг от друга и стояли, шмыгая носами и делая вид, что ничего не произошло. Евгения торопливо промокнула глаза тыльной стороной ладони. Тимофей поправил лацкан пиджака, одёрнул рукава, кашлянул. Ярослава провела пальцами по щеке, стирая мокрый след, и выпрямила спину.

Прохор ждал у двери. Не торопил, не комментировал, не отводил глаз, но и не пялился. Просто стоял, как стоял всё это время, скала за спиной, тихая и надёжная. Когда Ярослава повернулась к нему, она увидела на его лице лёгкую улыбку, едва заметную, тёплую, без тени насмешки или снисхождения.

— Я попрошу слуг поставить ещё два стула, — сказал он негромко.

Все вместе мы вышли из ризницы. Перед дверью в основной зал Ярослава остановилась, вытащила из рукава платья маленькое зеркальце и придирчиво осмотрела лицо. Глаза были чуть покрасневшими, и она промокнула их краем платка, аккуратно подправила тушь на ресницах, одёрнула корсаж платья матери. Спина у неё уже была прямой, подбородок — поднят. Всё это заняло секунд двадцать, и вскоре она снова стала непроницаемой. Я наблюдал за ней молча, привалившись плечом к дверному косяку. Евгения смотрела на племянницу с выражением, в котором смешались гордость и что-то похожее на грусть.

Я толкнул тяжёлую дубовую дверь и придержал её, пропуская Ярославу вперёд. Волконские пошли за ней. Тимофей держался ровно, но мускул на его челюсти мерно подёргивался. Евгения оправила воротник платья, выдавая, что ей неуютно, хотя выглядела она безупречно.

Гул в соборе стих. Двести с лишним пар глаз повернулись к нам, как по команде. Я поймал взгляд Саввы и показал два пальца, кивнув в сторону гостевых рядов Ярославы. Мажордом не переспросил, не кивнул даже — просто мягко двинулся к левому нефу, и через полминуты двое слуг уже несли дополнительные стулья. Вот за что я ценил этого человека: он умел читать жесты быстрее, чем иные читали приказы.

Пока мы шли по центральному проходу к алтарю, я считывал зал. Привычка, которая въелась в меня ещё в прошлой жизни и в этой не собиралась отпускать. Голицын, сидевший в первом ряду справа, коротко скользнул взглядом по Волконским и отвернулся к Мирону, поправляя мальчику воротник. Расчётливое безразличие: он уже всё понял и решил, что не его дело. Оболенский рядом с ним поступил точно так же — поджал губы и уставился на алтарь, словно всю жизнь мечтал изучить именно этот иконостас. Разумовская, сидевшая в ряду Ярославы, при виде Волконских чуть приподняла бровь, но тоже промолчала.

Потёмкин — другое дело. Князь Смоленского Бастиона сидел через проход, чуть откинувшись на спинку стула, и разглядывал родственников моей будущей жены с тем ленивым вниманием, с каким кот рассматривает новую мышь. Тульские оружейники, контролирующие значительную долю рынка артефактного оружия в Содружестве, только что оказались за одним столом с человеком, который четыре месяца назад уничтожил две армии. Я видел, как Потёмкин мысленно перекладывает фигуры на своей шахматной доске.

Интересное наблюдение пришло мне в голову, пока я занимал место у алтаря. Магическая клятва, связавшая Евгению и Тимофея, умерла вместе с Христофором Волконским. А ведь до этого момента для всех, кого я связывал магической клятвой, они казались здесь чем-то неслыханным. Даже многие представители знати принимали их как новшество. А оказывается, некоторые рода всё же хранили эту практику веками, передавая знание от поколения к поколению. Тульские оружейники, работающие с металлом и рунами каждый день, наверняка сохранили больше, чем дворцовая знать, растерявшая прикладные навыки за столетия.

Евгению и Тимофея усадили рядом с Разумовской. Удачно: если Ярослава собиралась проверять их историю, лучшего свидетеля было не найти. Варвара координировала защиту Ярославы от наёмников вместе с Волконскими, значит, знает о тайном покровительстве из первых рук. Княгиня Тверская уже что-то тихо говорила Евгении, и та отвечала, чуть наклонив голову. Выглядело это как светская беседа между давними знакомыми, что, собственно, так и было.

Ярослава встала рядом со мной, лицом к алтарю. Я почувствовал, как её плечо едва ощутимо коснулось моего. Она не смотрела в зал, не проверяла реакцию гостей, не оглядывалась на Волконских. Она смотрела вперёд, на митрополита, который поднимался с кафедры, опираясь на посох чёрного дерева с серебряным навершием.

Филарет начал обряд. Голос старика звучал неожиданно мощно для его лет, заполняя пространство собора до последнего свода. Седая борода до пояса, худощавое лицо с глубоко посаженными глазами, массивный золотой крест с изумрудами на груди — он стоял прямо, по-военному, и слова венчального чина ложились из его уст весомо, как кирпичи в стену. Я ловил обороты церковного языка и невольно сравнивал с тем обрядом, который помнил из прошлой жизни.

Тысячу лет назад, на берегу Ладожского озера, волхв обвязал наши с Хильдой руки кожаным ремнём, смоченным в медвежьей крови, и произнёс семь слов, которых я не понимал даже тогда. Хильда смеялась. Вокруг стояли три сотни дружинников, гудели факелы, и Синеус по пьяни чуть не упал в костёр. Всё было проще, грубее и честнее. Здесь — мрамор, позолота, хоровое пение и двести гостей, половина из которых прикидывала, как использовать этот брак в собственных интересах.

Филарет читал, я слушал вполуха и наблюдал. Сигурд Эрикссон, расположившийся через два места от Голицына, смотрел не на нас с Ярославой, а на Василису. Та сидела с идеально прямой спиной, сложив руки на коленях, и, кажется, не замечала его взгляда, хотя я в этом сомневался. Далёкий потомок Хакона и дочь московского князя — будет занятно, если из этого всё-таки что-нибудь выйдет. Мне потребовалось усилие, чтобы не усмехнуться.

Отец стоял в третьем ряду, рядом с Захаром. Игнатий Платонов был непривычно неподвижен. Он смотрел на меня так, словно не мог до конца поверить, что всё это происходит. Что его сын, за которого он заложил дом, продал фамильные драгоценности и сел в долговую тюрьму, стоит сейчас у алтаря Успенского собора и женится на княгине. Захар, напротив, лучился самодовольством, будто сам всё это устроил.

На карнизе колокольни, в узком окне, виднелся знакомый чёрный силуэт. Скальд сидел нахохлившись и молчал, что случалось с ним примерно никогда. Обычно ворон комментировал всё подряд — от моего внешнего вида до качества местного мяса.

— Обменяйтесь кольцами, — произнёс Филарет, и его голос вернул меня к настоящему.

Ярослава повернулась ко мне и протянула левую руку. Пальцы у неё чуть дрожали — совсем немного, заметно лишь тому, кто стоял вплотную. Не так давно в ризнице по её щеке скатилась слеза, и она обнималась с тётей, которую не видела двадцать лет. Броня была на месте, спина прямая, лицо спокойное, а вот пальцы её выдавали.

Я взял её руку обеими ладонями и задержал на секунду дольше, чем требовал обряд. Ощутил тепло её кожи, едва заметную вибрацию магического резерва под поверхностью — аэроманты всегда чуть «гудели» на ощупь, как натянутая струна, которой коснулся ветер. Дрожь прекратилась. Ярослава посмотрела мне в глаза, и что-то неуловимое прошло между нами — что-то, для чего слов не требовалось.

Кольцо из белого золота с бриллиантом, которое я сотворил сам, легло на её безымянный палец. Белое золото — упрямый металл, требующий терпения и точности. Бриллиант я приобрёл в Москве во время недавней поездки.

Ярослава взяла второе кольцо — простой, крепкий ободок из белого золота без камней — и надела мне на палец. Металл лёг плотно, прохладно. Я сжал и разжал пальцы, привыкая к ощущению. Кольцо было хорошей работы, с правильно распределённым весом.

— Объявляю вас мужем и женой перед Богом и людьми, — голос Филарета прозвучал как колокол.

Собор ответил сдержанным гулом. Аристократы хлопали ладонями мягко, почти беззвучно — не от равнодушия, а от привычки. Такова была манера. Голицын хлопнул дважды и остановился, что для него означало высшую степень одобрения. Игнатий в третьем ряду вытирал глаза тыльной стороной ладони, не стесняясь и не скрываясь. Захар хлопнул себя по коленям и что-то сказал ему на ухо.

Федот стоял у колонны, скрестив руки на груди, и улыбался — широко, по-настоящему. Гаврила рядом с ним скалился во все зубы. Евсей кивнул мне, коротко и точно, как на построении. Для людей, которые ходили со мной на Кощеев, держали щиты над моей головой под градом пуль и видели, как я ронял десятиэтажное здание, этот кивок значил больше любых оваций.

Мы вышли на крыльцо собора, и я сразу оценил работу Саввы. Площадь перед Успенским собором, где полчаса назад Ярослава ударом направленного ветра откатила два тяжёлых автомобиля и опрокинула охранников, выглядела так, словно ничего не произошло. Оба чёрных седана Волконских были аккуратно отогнаны в дальний угол площади, развёрнуты капотами к стене — чтобы вмятины на корпусах не бросались в глаза. Выбоины в брусчатке, оставленные сдвинувшимися машинами, были прикрыты тремя цветочными корзинами, расставленными так, словно они стояли здесь всегда. Импровизация, выполненная за то время, пока мы были в ризнице. Савва заслуживал премии.

Журналисты по-прежнему стояли за оцеплением. Записывающие кристаллы на треногах были нацелены на крыльцо, репортёры с магофонами прижимали их к ушам, передавая прямые включения в эфир. Я насчитал семь кристаллов — семь углов съёмки, семь редакций, которые к вечеру выпустят материал. Вопрос был в том, какой именно материал: «Свадьба князя Платонова» или «Невеста князя Платонова атакует гостей у стен собора». Нужно было решить эту проблему быстро, но сейчас — не время.

Гости выходили за нами, рассыпаясь по широким ступеням. За оцеплением стояла толпа горожан, пришедших поглазеть на свадьбу. Гвардейцы в парадных мундирах держали линию оцепления, но без напряжения, просто обозначая границу.

Ярослава остановилась на верхней ступени, рядом со мной, и повернулась к площади. Рыжие волосы горели в солнечном свете, платье матери из шёлка цвета слоновой кости с серебряной вышивкой сидело великолепно. Шрам на щеке, обычно почти незаметный, сейчас побледнел на фоне чуть раскрасневшейся кожи.

Повисла короткая пауза, и Ярослава улыбнулась. Не той каменной улыбкой, которую она натягивала для официальных мероприятий. Не вежливой гримасой, которой одаривала дипломатов и просителей. Это была настоящая улыбка — немного растерянная, немного удивлённая, как у человека, который не может поверить, что всё это происходит с ним. Я видел такую улыбку у неё раз пять за всё время, что мы знали друг друга.

Толпа за оцеплением замерла на секунду, потом вздохнула на выдохе — единый, невольный звук, и следом посыпались аплодисменты. Не придворные хлопки, а настоящие, громкие, с криками и свистом. Кто-то бросил в воздух шапку. Бойцы в оцеплении переглянулись и заулыбались, нарушая уставную невозмутимость.

Я смотрел на Ярославу и думал, что эта улыбка на крыльце стоит дороже любого пресс-релиза. Семь записывающих кристаллов поймали её — и к вечеру именно этот кадр пойдёт в заголовки, а не история с автомобилями. Уж я об этом позабочусь.

Банкетный зал владимирского дворца гудел приглушённым многоголосьем. Слуги разносили закуски, гости рассаживались по местам, сверяясь с именными карточками на столах. Я перехватил Святослава в тот момент, когда кузен направлялся к своему месту с бокалом игристого в руке. Волков выглядел непривычно торжественно — тёмный костюм вместо его обычного полуделового стиля, волосы зачёсаны назад.

— Есть минута? — я взял его за локоть и отвёл к нише за колонной, подальше от ближайших столов.

Святослав мгновенно перестроился. Бокал опустился, плечи чуть подобрались, взгляд стал цепким. Журналист в нём включился быстрее, чем погас гость.

— Мне нужен пресс-релиз в Эфирнете, — я говорил негромко, контролируя, чтобы голос не уходил дальше метра. — В ближайший час, лучше — в ближайшие тридцать минут. Княгиня Платонова воссоединилась с родственниками по материнской линии, Волконскими. Встреча была эмоциональной, семейный конфликт, длившийся более двадцати лет, завершился примирением. Точка.

Кузен прищурился, перебирая в уме то, что видел на площади перед собором.

— Эмоциональная встреча — это мягко сказано, — протянул он. — Ярослава откинула два автомобиля ветром. Там были журналисты.

— Именно поэтому мне нужен твой текст раньше, чем выйдут их записи, — я загнул палец. — Первый тезис: Волконские приехали мириться. Они не были приглашены, потому что конфликт между родами тянулся с девяностых. Они приехали по собственной инициативе в попытке забыть старые обиды. Второй тезис: Ярослава не видела родню матери с четырёхлетнего возраста. Двадцать лет разлуки. Любой человек в такой ситуации отреагировал бы сильнее, чем следовало. Третий: конфликт исчерпан, род воссоединился, и на свадебном ужине они сидят рядом с княгиней Разумовской.

Святослав уже доставал магофон, набирая заметки одной рукой.

— Не «нападение невесты на гостей», а «бурная встреча после двадцати лет разлуки», — повторил он, убеждаясь, что уловил тональность. — Подам через «Голос Пограничья», продублирую в Пульс через наши каналы. У Листьева есть контакт в «Содружестве-24», они возьмут перепечатку, если подать быстро.

— Действуй.

Кузен кивнул и исчез за колонной, прижимая магофон к уху. Я проводил его взглядом и двинулся обратно к залу, на полпути перехватив Коршунова. Родион стоял у стены, держа бокал с водой и изображая скучающего гостя, хотя скучающим этот человек не бывал ни секунды в жизни. Его глаза методично сканировали зал.

— На площади работали семь съёмочных групп, — сказал я, остановившись рядом и не поворачивая головы. — Записывающие кристаллы на треногах. Выясни, кто из них готов продать запись или хотя бы задержать публикацию на сутки.

Коршунов не стал переспрашивать и уточнять. Он слегка наклонил голову, что означало «принято», и через десять секунд растворился среди гостей. Я вернулся за свой стол, где Ярослава обсуждала что-то с Голицыным, и занял место рядом с женой.

Женой… Чудное слово, к которому ещё предстояло привыкнуть.

Банкет набирал обороты. Жан-Пьер Дюбуа, княжеский повар дворца, превзошёл себя: четыре перемены блюд, каждое — маленький шедевр. Тосты следовали один за другим. Голицын произнёс первый, как и полагалось главному союзнику, коротко и ёмко, упомянув «начало новой главы». Оболенский был теплее и чуть многословнее. Разумовская, вопреки обыкновению, обошлась без цифр и процентов: она говорила о Ярославе — о девушке, которую знала шестнадцатилетней, потерявшей всё, и о женщине, которая заслужила этот день. Голос княгини Тверской не дрогнул ни разу, но Ярослава рядом со мной на секунду опустила взгляд, и я почувствовал, как её пальцы сжали мою ладонь под столом.

Вибрация магофона во внутреннем кармане пиджака застала меня между вторым и третьим блюдом. Я скользнул взглядом по экрану: входящий вызов, Новосибирск. Номер я знал.

— Прошу прощения, — я коснулся плеча Ярославы, давая ей понять, что отлучусь ненадолго, и поднялся из-за стола.

Коридор за банкетным залом был пуст, если не считать двух гвардейцев у дверей. Я прошёл несколько шагов, остановился у высокого окна, выходившего во внутренний двор, и принял вызов.

— Прохор Игнатьевич, — голос Светлоярова звучал ровно, с лёгкой интонацией человека, привыкшего разговаривать с экранами, а не с людьми. — Примите мои искренние поздравления. Жаль, что не смог присутствовать лично.

— Благодарю, Артур Сергеевич. Ваши цветы и подарок доставлены, мы их видели утром.

Корзина экзотических растений, которые я не смог опознать, и артефактная музыкальная шкатулка тёмного дерева с инкрустацией серебром, способная играть широкий перечень композиций.

— Увы, дела не отпускают, — продолжил новосибирский затворник. — Инфраструктурное обновление восточного узла, плановые работы, которые нельзя перенести. Как прошла церемония?

— Достойно, — ответил я, не раскрывая подробностей. — Митрополит провёл обряд, гости в сборе. Сейчас банкет.

Пауза. Светлояров ждал деталей, я их не давал. Обычная игра.

— Рад слышать, — наконец сказал он. — Передайте княгине мои наилучшие пожелания.

— Обязательно, — я опёрся плечом о стену и перешёл к делу. — Артур Сергеевич, раз уж мы на связи. У меня к вам вопрос, который не терпит отлагательства.

— Слушаю.

— Мне нужны магофоны. Партия в несколько сотен единиц.

Тишина на линии продлилась две секунды дольше, чем требовалось для обычного осмысления.

— Несколько сотен — это серьёзный объём, — голос Светлоярова не изменился, но за нейтральной интонацией я уловил расчёт. — Для каких целей, если не секрет?

— Не секрет. Стрельцы, патрульные взводы, администрация четырёх территорий. У меня люди в поле без связи, командиры взводов передают приказы через посыльных, потому что магофонов не хватает. Так нельзя управлять, и так нельзя воевать. Мне нужна связь, и мне нужна она сейчас, а не через полгода.

— Понимаю вашу ситуацию, — ответил Светлояров. — Проблема в том, что объёмы такого масштаба регулируются квотами. Бастионы подписали соглашения о распределении, существуют логистические ограничения, очереди на производство…

Я слушал, как он перечислял причины, по которым продать мне магофоны было «сложно», и отделял зёрна от плевел. Квоты — реальная проблема. Соглашения между Бастионами — тоже реальная, Голицын мне это объяснял. Логистические ограничения — вежливая ложь. Светлояров производил магофоны тысячами и поставлял их по всему Содружеству. Моя потребность для него были каплей в море. Он не отказывал, он торговался. Хотел что-то получить взамен и ждал, пока я сам предложу.

— Артур Сергеевич, — перебил я его на середине фразы о «сезонных перегрузках производственных линий». — Давайте начистоту. У вас есть возможность поставить мне хотя бы триста магофонов, и мы оба это знаем. Вопрос в том, на каких условиях. Я готов обсудить.

Пауза. На этот раз совсем короткая — он оценил прямоту.

— Что вы готовы предложить? — спросил Светлояров, и его голос прозвучал с оттенком неподдельного любопытства.

— Три образца захваченных дронов. В относительной целости, включая мнемокристаллы и аркалиевые сердечники.

Тишина. Длинная, осмысленная тишина. Я практически слышал, как на другом конце линии гениальный артефактор просчитывает ценность предложения. Эти дроны использовали нестандартный протокол подключения к его сети, что означало одно: кто-то имел доступ к закрытой документации «Сибирского Меридиана». Для человека, построившего монополию на телекоммуникациях целого континента, утечка такого рода была угрозой экзистенциальной.

— Припоминаю, мы с вами говорили о них ещё во время войны, — медленно произнёс Светлояров. — Я просил предоставить образцы для изучения.

— Верно. Сейчас образцы лежат в хранилище в Угрюме, и я готов организовать их доставку в Новосибирск в течение недели. Три единицы с полной начинкой. Если кто-то добрался до вашей документации, эти машины могут помочь вычислить источник утечки.

Ещё одна пауза. Я ждал, глядя через окно на внутренний двор, где охранники Волконских курили в стороне от моих гвардейцев.

— Триста магофонов по специальной цене, — сказал Светлояров. — Существенно ниже рыночной. Поставка в течение недели. Техническое обслуживание включено в стоимость первого года.

— Образцы дронов отправлю курьером, как только получу адрес точки приёмки в Новосибирске.

— Я пришлю координаты сегодня до полуночи.

Мы попрощались вежливо и коротко. Я убрал магофон и постоял ещё секунду у окна, прежде чем вернуться в зал. Триста магофонов не закроют все потребности, но закроют самые критичные. Стрельцам и патрульным — в первую очередь. Командирам гарнизонов — во вторую. Администрации — в третью. Остальное буду решать по мере поступления.

Двери банкетного зала я открыл и сделал три шага к своему столу, прежде чем меня перехватили.

— Прохор Игнатьевич, — знакомый голос, дружелюбный и обволакивающий, раздался справа. — Позвольте украсть у вашей супруги минуту вашего времени.

Потёмкин стоял с бокалом красного вина, в безупречном тёмно-сером костюме, с выражением лица, которое можно было бы принять за дружелюбие, если не знать, кому оно принадлежит. Князь Смоленского Бастиона улыбался — открыто, широко, располагающе. Так улыбаются продавцы, предлагающие дрянной товар, в котором ты не нуждаешься.

Я улыбнулся в ответ. Два хищника, обнаживших зубы и называющих это вежливостью.

— Илларион Фаддеевич. Конечно.

Мы отошли на несколько шагов от ближайшего стола, остановились у каминной ниши, где огонь не горел — лето, камин был заложен сухими цветами. Два человека с бокалами, разговаривающие в непринуждённой манере. Ни один наблюдатель в зале не заподозрил бы, о чём шла речь.

— Прежде всего — мои поздравления, — Потёмкин приподнял бокал. — Искренние. Княгиня Засекина — выдающаяся женщина. Ваш союз усиливает обе стороны, что в наше время — редкость.

— Благодарю.

— И позвольте заметить, — продолжил он, наклонив голову с лёгкой доверительностью, — какой впечатляющий путь вы проделали. От воеводы Пограничья до правителя четырёх территорий за два года. Как говорил Сэмюэл Джонсон, великие свершения достигаются не силой, а упорством. Хотя в вашем случае, пожалуй, и тем и другим.

Я молчал и ждал. Потёмкин не из тех, кто тратит слова на пустые комплименты. Каждая фраза вела куда-то, и мне было любопытно, куда именно.

— Знаете, о чём я думаю иногда? — князь Смоленска покачал бокал, наблюдая, как вино оставляет тёмные следы на стенках. — Трое из тех, кто выразил несогласие с вашими методами на том экстренном совете, уже… покинули сцену. Шереметьев, Щербатов, Терехов. Вадбольский… впрочем, Астрахань далеко, думаю, у него ещё есть время на размышления. Остался только я. Согласитесь, тенденция прелюбопытнейшая.

— Это значит, что вы умнее покойников, Илларион Фаддеевич, — ответил я спокойно.

Потёмкин рассмеялся — коротко, оценивающе, принимая и комплимент, и предупреждение, упакованные в одну фразу.

— Пожалуй, — он кивнул. — Я никогда не разделял их подход. Силовое урегулирование разногласий с вами — это… скажем так, стратегия с отрицательной рентабельностью. Вы это доказали на практике, причём весьма наглядно. Однако даже Ахиллес имел своё уязвимое место, не правда ли?

— Например?

— Например, снабжение. — Потёмкин посмотрел мне в глаза, и улыбка сделалась чуть жёстче. — Быть может, вы способны в одиночку разбить любую армию. Ваши солдаты могут стать лучшими в Содружестве. Однако что вы будете делать, когда деловые партнёры… утратят интерес к сотрудничеству? Когда запчасти к технике и станкам перестанут находить дорогу к вашим складам? Когда выяснится, что вашим шахтам требуется оборудование, которое производят только в Бастионах?..

Он сделал паузу и добавил с нарочитой задумчивостью:

— Впрочем, до меня доходили слухи, что нечто подобное уже наметилось.

Лицо я не менял. Внутри отметил точность удара — Потёмкин знал о блокаде поставок, а значит, либо участвовал в ней, либо имел информатора среди участников. Скорее всего, и то и другое. Смоленск контролировал средства массовой информации, а через них — информационные потоки Содружества. Для Потёмкина знать было так же естественно, как для меня — воевать.

— Проблемы решаемы, — сказал я ровно.

— Решаемы, возможно, — Потёмкин позволил себе лёгкую усмешку, обнажив ряд ровных белых зубов. — Вопрос — в какие сроки? И какой ценой? Вы строите империю, Прохор Игнатьевич. Замечательное начинание. Вот только история учит, что империи гибнут не от внешних врагов, а от перенапряжения собственных ресурсов. У меня есть каналы, контакты, возможности для взаимовыгодного посредничества. Я мог бы поспособствовать вам.

— Не бесплатно, разумеется, — закончил я за него.

— Разумеется, — Потёмкин развёл руками, не выпуская бокал. — Безвозмездность — привилегия святых, а мы с вами люди практичные.

Я сделал глоток из своего бокала, давая себе три секунды на выверенный ответ.

— Суворин уже пытался меня завербовать, Илларион Фаддеевич. В пентхаусе своей медиабашни, за шахматной партией и виноградом. Рассказывал мне притчи о людях, которые отказались от покровительства Смоленска и плохо кончили. С тех пор ничего не поменялось. Я тогда сказал, что готов к партнёрству, а не к вассалитету. Моя позиция осталась прежней.

Потёмкин не дрогнул, но я заметил, как едва ощутимо сузились его зрачки — микродвижение, которое невозможно контролировать. Упоминание Суворина и конкретных деталей той встречи дало ему понять, что я помню всё.

— Партнёрство — это прекрасно, — протянул он, покачивая бокал. — Главное, чтобы обе стороны трезво оценивали… ландшафт. Видите ли, технологические затруднения — это, если позволите, лишь увертюра. У вас четыре территории, растянутые коммуникации, армия, которая не успевает за вашими амбициями. Достаточно одного неудачного месяца, одного непредвиденного обстоятельства, чтобы конструкция начала терять устойчивость и посыпалась, как карточный домик. Было бы… огорчительно наблюдать за этим со стороны, располагая средствами для решения этой ситуации.

Фраза прозвучала мягко. Почти заботливо. Именно так Потёмкин предпочитал угрожать — словами, которые при желании можно было списать на дружеское участие.

Я поставил бокал на каминную полку, освобождая обе руки. Привычка, оставшаяся с тех времён, когда разговоры подобного рода заканчивались иначе.

— Раз уж мы говорим начистоту, Илларион Фаддеевич, — я смотрел ему прямо в глаза, не повышая голоса, — то вот вам моё наблюдение в ответ. В документах Гильдии Целителей было много чего интересного. И полигон «Чёрная Верста» никуда не делся из моей памяти. Вы знаете, что там происходило. Я тоже знаю. Возможно, однажды я приду в ваш Бастион, чтобы спросить с вас за эту мерзость. Приду без приглашения.

Потёмкин не моргнул. Улыбка осталась на месте, неизменная, как нарисованная. Он кивнул — медленно, отмеряя вес моих слов — и поднял бокал в мою сторону, как будто я произнёс особенно удачный тост.

— Талейран говорил, что язык дан людям, чтобы скрывать свои мысли, — произнёс он. — Приятно иметь дело с человеком, который этим инструментом пренебрегает.

— Если мне не изменяет память, он же говорил, что некоторые должности похожи на крутые скалы: на них могут взобраться лишь орлы и пресмыкающиеся.

Спасибо Прохору Платонову, который задолго до моего появления в его теле читал по верхам множество самых разных книг, и потому оказался всесторонне недоразвитой личностью.

Улыбка собеседника стала более натянутой.

— Наслаждайтесь вечером, Прохор Игнатьевич. Передайте княгине мои наилучшие пожелания.

Развернувшись, князь Смоленска прошёл между столами обратно к своему месту, кивая знакомым по пути, обмениваясь улыбками. Со стороны — светский человек, вернувшийся после дружеской беседы с хозяином торжества.

Я забрал бокал с каминной полки и медленно допил вино, наблюдая за его спиной. Потёмкин сел, что-то сказал соседу по столу, рассмеялся. Превосходный актёр. Опасный, умный, терпеливый. Он не станет нападать в лоб — это не его стиль. Он будет давить экономически, информационно, через посредников и обходные манёвры. Именно поэтому его нельзя было игнорировать, и именно поэтому наш конфликт однажды станет неизбежен.

Разговор не закончился. Он только начался, и мы оба это понимали.

Не успел я вернуться к фаршированной перепёлке, как от дальнего стола поднялись двое мужчин и направились ко мне. Они шли рядом, и контраст между ними бросался в глаза сразу.

Первый — высокий, поджарый, загорелый до темноты, какую не получишь ни в солярии, ни на курорте. Такой загар наживается годами на открытом ветру, под палящим солнцем и резким морозом вперемешку. Лицо обветренное, с сеткой мелких морщин у глаз, короткий ёжик тёмных волос с ранней сединой на висках. Он двигался, как военный — прямая спина, экономные шаги, руки свободно свисают вдоль тела, готовые в любую секунду к действию. Маркграф Невельский из Благовещенска. Дальний Восток — граница с Маньчжурской префектурой.

Второй — полная противоположность: кряжистый, широкоплечий, на полголовы ниже спутника, с основательностью человека, привыкшего стоять крепко. Тёмный костюм сидел на нём ладно, но натягивался в плечах, выдавая мощь, не свойственную кабинетным чиновникам. Ладони у него были крупные, с характерными утолщениями на пальцах — я видел такие руки у кузнецов, оружейников и артефакторов, работавших с молотом ежедневно. Маркграф Татищев. Уральскоград.

Оба — маркграфы. Оба — те, кем я сам был год назад, когда жил в Угрюмихе и отбивался от Бездушных с парой сотен охотников. Между людьми, которые стоят на рубеже, существует особая связь, не требующая ни объяснений, ни доказательств. Ты либо знаешь, каково это — считать патроны перед ночной атакой, либо нет. Эти двое знали.

— Князь Платонов, — Невельский первым протянул руку, и пожатие у него оказалось жёстким, сухим, без показной силы. — Геннадий Невельский. Позвольте без долгих предисловий — не мой стиль.

— И не мой, — ответил я, кивнув на свободные стулья у стены. Мы отошли от стола на несколько шагов, но ни один из нас не сел. — Слушаю.

— Я следил за вашей карьерой с тех пор, как вы получили титул, — Невельский говорил негромко, без дипломатической обёртки. — Сначала из любопытства. Потом с интересом. Потом с уважением. Вы начали с того же, с чего начинаем все мы: деревня, частокол, нехватка патронов и толпа вечноголодных тварей за периметром. Только вы из этой точки дошли до четырёх княжеств.

— У меня были обстоятельства, которые это ускорили, — заметил я.

— У всех есть обстоятельства, — отрезал Невельский. — Не все ими пользуются, — его серые глаза, выцветшие от солнца и ветра, смотрели прямо, без маневрирования. — Благовещенск — далеко, и большинству князей в Содружестве плевать на то, что происходит за Уралом. Маньчжурская префектура давит на границу третий год подряд. Теневой тарселит, месторождение на нашем рубеже, — лакомый кусок. Маньчжурцам нужен ресурс, нам нужно его удержать. Мне нужны союзники, Прохор Игнатьевич. Настоящие. Не покровители, которые пришлют вежливое письмо и забудут, а люди, которые понимают, что значит держать оборону, когда за спиной тысяча вёрст пустого поля и ни одного подкрепления.

Я молча смотрел на него. Невельский не просил помощи, не искал защиты и не пытался произвести впечатление. Он оценивал меня, как один боевой командир оценивает другого, и говорил вещи, которые считал важными, без упаковки. За полтора года в этом мире я наговорился с дипломатами, интриганами и торговцами до оскомины. Маркграф с Дальнего Востока был как глоток свежей воды.

— Вы — единственный правитель в Содружестве за последние несколько лет, — добавил он, — кто получал маркграфский титул и знает, каково это. Остальные — наследники. Им достались стены, гарнизоны и бюджеты. Вам досталась деревня и сотня мужиков с охотничьими ружьями. И вы из этого сделали что-то боеспособное.

— Союзники — это взаимные обязательства, — ответил я. — Что вы можете предложить Благовещенску?

— Политическую поддержку, — Невельский ответил без паузы, как человек, давно сформулировавший ответ, — а при случае — обмен опытом. Ваши люди знают, как воевать с Бездушными. Мои знают, как воевать с маньчжурцами. Есть чему поучиться друг у друга. Остальное обсудим в рабочем порядке.

Татищев, молчавший до этого, переступил с ноги на ногу и вступил в разговор. Голос у него оказался глубоким, чуть хрипловатым, шуршал как гравий, и говорил он размеренно, взвешивая каждое слово.

— Позвольте и мне, — маркграф Уральскограда чуть наклонил голову. — Мой коллега — человек военный и мыслит категориями рубежей. Я, с вашего позволения, мыслю категориями дорог. Уральскоград, несмотря на постоянную опасность от Бздыхов, живёт торговлей. Сырьё с Урала идёт на запад, товары из Москвы — на восток. Караваны проходят через Муром, через Владимир, дальше на Москву. Раньше эти пути контролировали два разных княжества с разными пошлинами, разными правилами и разным уровнем безопасности. Теперь всё это контролируете вы.

— Верно, — подтвердил я.

— Мне нужны гарантии, — Татищев говорил прямо, хотя и осторожнее, чем Невельский. — Что торговые пути останутся открытыми. Что пошлины не вырастут произвольно. Что караваны не будут стоять на заставах по три дня, пока чиновник изволит проверить документы. При Сабурове во Владимире досмотр мог занять неделю, если приказчик не давал взятку. При Терехове в Муроме было лишь чуть лучше.

— При мне этого не будет, — сказал я. — И я готов предложить больше, чем просто гарантию статус-кво.

Татищев приподнял бровь, скрестив массивные руки на груди.

— Единый торговый коридор от Уральскограда до Москвы, — продолжил я. — Фиксированная пошлина, одинаковая на всём протяжении маршрута. Никаких дополнительных сборов на внутренних границах между моими территориями. Безопасность перевозок обеспечивается патрулями Стрельцов на всём участке от Мурома до владимирской заставы, дальше — по договорённости с Голицыным. Караваны, идущие по этому коридору, получают приоритет на заставах. Досмотр — стандартный, по утверждённому регламенту, без самодеятельности на местах. Если ваш приказчик простоит на моей заставе дольше четырёх часов без объективной причины, начальник заставы ответит лично передо мной.

Невельский, слушавший молча, повернулся к Татищеву. Уральский маркграф расцепил руки и потёр подбородок, раздумывая. Я видел, как за его глазами работает калькулятор: фиксированная пошлина убирала риск внезапного повышения ставок, единый коридор сокращал время доставки, патрулируемый маршрут снижал потери от бандитизма. Для человека, чей город жил торговлей, это была привлекательная схема.

— Вы хорошо подготовились, — заметил Татищев после паузы.

— Я управляю четырьмя территориями, через которые идут основные сухопутные пути между Москвой и Уралом. Было бы странно не думать об этом.

— Формальное соглашение потребует времени, — сказал маркграф, и в его голосе не было отказа, только привычная основательность. — Мне нужно вернуться, обсудить условия с местными торговыми гильдиями, просчитать объёмы. Через месяц я пришлю делегацию для переговоров. Людей с полномочиями.

— Угрюмский дворец будет для вас открыт, — кивнул я.

Невельский хлопнул Татищева по плечу — привычный жест человека, для которого физический контакт означал одобрение.

— Видишь, Алексей Дмитриевич, — обронил он. — Я же говорил, что стоит приехать.

Татищев фыркнул, однако без раздражения. Они обменялись со мной рукопожатиями — крепкими, деловыми, означавшими начало чего-то конкретного, а не ритуальную вежливость. Оба маркграфа вернулись к своим местам.

Провожая их взглядом, я отпил из бокала и позволил себе секунду удовлетворения. Невельский — военный союзник с общим пониманием того, что значит стоять на рубеже. Татищев — торговый партнёр с выходом на уральские ресурсы и восточные рынки. Ни тот, ни другой не были подданными или просителями, но, возможно, могли бы в будущем стать вассалами.

Остаток вечера превратился в работу. Тосты отзвучали, музыканты играли что-то негромкое, гости разбились на группы, и банкетный зал стал тем, чем он всегда был на мероприятиях такого уровня — торговой площадкой, где вместо товаров выкладывали обещания и ожидания. Я перемещался от стола к столу, от группы к группе, с бокалом, который почти не пил, и вежливой улыбкой, которую надевал по мере необходимости.

Первым перехватил меня Вяземский. Князь Арзамаса, знакомый ещё по московскому балу у Голицына, держался дружелюбно, даже чуть теплее, чем требовал протокол. Невысокий сухопарый старик с орлиным носом, он говорил оживлённо, жестикулировал, шутил. За этой лёгкостью, однако, просматривался расчёт: Арзамас был зажат между моими территориями с севера и запада и Нижним Новгородом с востока. Вяземский прекрасно понимал, что при желании я мог бы поглотить его княжество за неделю — у него не было армии или союзников, способных этому помешать. Он искал гарантий, и я ему их дал.

— Мне нужны торговые партнёры, — сказал я, глядя ему в глаза, — а не новые территории, которые нужно кормить и обустраивать. У меня четыре княжества и головной боли от них хватает на десятерых. Арзамас мне интересен как сосед, а не как добыча. Впрочем, если когда-нибудь вы решите, что проще быть частью единого целого, чем выживать в одиночку, мои двери открыты. Каждый выбирает для себя сам.

Вяземский вздохнул с облегчением, которое не сумел скрыть, и перевёл разговор на пошлины за транзит через Муром. Арзамасский князь ушёл настороженным, но успокоенным — на ближайшие полгода этого достаточно.

Следом подошёл делегат из Вологды. Не сам князь, а присланный представитель, что говорило о том, что маленькое северное княжество не считало мою свадьбу событием, требующим личного присутствия правителя. Человек средних лет, в добротном, однако провинциальном костюме, он интересовался одним: можно ли купить оружие из Сумеречной стали для защиты от Бездушных. Пограничье подступало к Вологде с севера, и последний Гон основательно ударил по ним, едва выстояли. Я передал его Белозёрову для обсуждения деталей. Стандартная сделка, не требующая моего участия.

Бабичев из Черноречья оказался куда интереснее. Князь, который открыто поддержал меня на экстренном совете, когда четвёрка во главе с Потёмкиным пыталась продавить коллективное осуждение, подошёл с двумя бокалами и протянул мне один.

— За продолжение дружбы, — произнёс он без затей.

Мы чокнулись. Черноречье специализировалось на взрывчатых веществах, а мои солдаты и шахты, потребляли боеприпасы в количествах, заставлявших Германна хвататься за голову при виде квартальных счетов. Расширение поставок из Черноречья закрывало критический пробел. Бабичев был согласен увеличить объёмы, но взамен хотел доступ к Сумеречной стали по сниженной цене. Я не отказал, но и не согласился на его первоначальные условия: скидка в двадцать процентов была избыточной. Мы сторговались на двенадцати, обменялись рукопожатием и договорились подписать контракт в течение месяца.

Савва Демидов, глава Палата Промышленников Нижнего Новгорода, подошёл сам. Узкое лицо с высокими скулами, тонкий нос, карие глаза за стёклами очков, аккуратная серебристая полоска усов. С нашей последней встречи в переславском ресторане он не изменился ни на волос. В ту ночь мы заключили сделку, и к утру его старший брат Никита «скоропостижно скончался от инсульта». Савва не стал медлить ни часа. Прагматик, связанный со мной магическими узами, которые не позволяли ему злоумышлять против меня, моего рода и моих владений. С таким я мог работать, хотя поворачиваться к нему спиной не собирался.

— Прохор Игнатьевич, — Демидов чуть наклонил голову, и в этом коротком жесте не было ни подобострастия, ни вызова. Два человека, знающих друг о друге слишком много, чтобы тратить время на притворство. — Позвольте поздравить вас и княгиню.

— Благодарю, Савва Акинфиевич.

— Мои мануфактуры готовы к расширению, — негромко продолжил он, поправив очки и перейдя сразу к делу. — Вы отстраиваете четыре территории одновременно. Это дороги, мосты, казармы, укрепления. Металл, арматура, трубы, крепёж, строительное литьё, инструмент — всё это нужно вам в количествах, которые ваши собственные кузни не потянут ещё несколько лет. Нижегородские мощности простаивают на треть после того, как Кострома и Ярославль перестали размещать заказы. Мне нужна загрузка, вам нужен металл. Арифметика простая.

Предложение было ожидаемым и разумным. Магическая клятва гарантировала, что Демидов не подложит мне бракованные товары и не сорвёт поставку в критический момент, а собственное производство в моих землях покрывало потребности лишь частично. Развернуть полноценные мануфактуры с нуля — дело нескольких лет. Нижегородские мощности могли закрыть разрыв уже сейчас. Мы условились, что Демидов пришлёт представителя с конкретными цифрами по ценам и срокам. Рукопожатие вышло деловым и коротким — двое людей, которых связывала не дружба, а нечто более надёжное.

Князь Тюфякин из Суздаля нашёл меня у десертного стола. Суетливый, нерешительный, с мягким одутловатым лицом, без жены, которая, по устойчивым слухам, и была настоящим правителем Суздаля. Тюфякин подтвердил союзнические обязательства скороговоркой, как школьник, отвечающий заученный урок, и попытался ускользнуть. Я его задержал.

— Яков Никонорович, — сказал я тихо, придвинувшись на полшага. — Суздаль — маленькое княжество, зажатое моими владениями с двух сторон. Вас тревожит будущее, и я это понимаю.

Тюфякин замер, прижав бокал к груди обеими руками.

— Если когда-нибудь вы решите, что управление княжеством приносит вам больше тревог, чем удовольствия, мы можем обсудить вхождение Суздаля в мои земли. Вы сохраните положение, комфортный уровень жизни и избавитесь от головной боли. Я обеспечу безопасность и возьму на себя администрирование. Подумайте. Мне не нужен ответ сейчас или завтра. Просто подумайте.

Суздальский князь моргнул, поглядел на меня, открыл рот, закрыл и кивнул, после чего ретировался к своему столу. Я видел, как он сел и уставился в тарелку, не замечая еды. Задумался. Это хорошо.

По существу, у Тюфякина не было выбора, и он это понимал. Суздаль со всех сторон окружён моими территориями. Торговля идёт через мои дороги, безопасность обеспечивают мои патрули, караваны досматривают мои заставы. Князья Дулов в Иваново-Вознесенске и Ковров в одноимённом городе не станут тянуть на себя чужой буфер, а больше Тюфякину не к кому прислониться. Можно было, конечно, просто подождать, пока Суздаль сам дозреет под давлением обстоятельств. Через год-другой экономика маленького княжества окончательно завязалась бы на мои инфраструктуры, и формальное присоединение стало бы вопросом бухгалтерии, а не политики. Я предпочёл предложить это сейчас, открыто, без принуждения. Добровольный вассал полезнее покорённого, а Тюфякин, избавленный от необходимости принимать решения, к которым не был приспособлен, мог оказаться на удивление лояльным.

Представитель Касимова — осторожный, немолодой чиновник в хорошем костюме — интересовался торговыми условиями для караванов, идущих через мои земли. Небольшое юго-восточное княжество не имело ни амбиций, ни ресурсов для самостоятельной политики. Я предложил стандартные пошлины и охрану караванов, обеспеченную силами регулярных патрулей. Чиновник записал условия, поблагодарил и откланялся.

Представитель Иваново-Вознесенска оказался живее и тревожнее. Текстильный центр к северо-востоку от Владимира, зажатый между моими территориями и Костромой, страдал от набегов Бездушных с востока. Окраинные мануфактуры теряли рабочих, караваны с тканями грабили то бандиты, то твари. Я предложил обучить их Стрельцов по угрюмской системе в обмен на льготные поставки текстиля для армии. Представитель оживился: форма, палатки, перевязочные материалы — мои бойцы потребляли ткань в промышленных объёмах. Договорились о визите инструкторской группы в течение двух недель.

Ковровский делегат говорил о холодном оружии. Ковров славился клинковым производством, и заказы от моей армии могли загрузить их мастерские на годы вперёд. Меня интересовали не столько готовые изделия, сколько возможность размещать заказы на ковровских мощностях, предоставляя Сумеречную сталь в качестве сырья. Делегат ухватился за идею мгновенно: работа с редким металлом поднимала репутацию их оружейников на совершенно другой уровень. Мы договорились о визите делегации с мастерами-оценщиками для обсуждения технологических возможностей.

Последней встречей вечера стали братья Мальцовы из Гусь-Мальцевского. Иван и Сергей — крепкие бородачи, деловитые, без тени аристократической спеси, которая так раздражала меня в большинстве местных правителей. Вольный торговый город на юге от Владимира управлялся купеческим советом, а не князем, и братья Мальцовы были его фактическими хозяевами. Они говорили быстро, по существу, перебивая друг друга и тут же дополняя. Их интересовало одно: стабильность и предсказуемость.

— При вас правила понятны, — сказал старший, Иван, прямо глядя мне в лицо. — Пошлины фиксированные, коррупцию караете, дороги патрулируете. Нам большего не нужно.

Они предлагали сделать Гусь-Мальцевский торговым хабом между моими территориями и южными княжествами. Город стоял на перекрёстке дорог, имел развитую складскую инфраструктуру и репутацию нейтральной площадки. Идея была здравой, и нейтральный статус города мог пригодиться для переговоров, на которые другие правители не поехали бы ко мне в Угрюм. Я согласился обсудить детали в рабочем порядке.

К полуночи я вернулся к нашему столу, где Ярослава разговаривала с Евгенией Волконской. Жена подняла на меня вопросительный взгляд, и я чуть качнул головой: всё в порядке.

Откинувшись на спинку стула, я позволил себе минуту, чтобы свести воедино всё, что произошло за вечер. Карта вокруг меня перестраивалась.

Откровенных врагов среди ближайших соседей не осталось. Щербатов лежал в земле под Владимиром. Шереметьев и Терехов исчезли с доски. Вадбольский сидел далеко, в Астрахани, и не представлял угрозы. Потёмкин — другое дело: далеко, опасен, умён, располагает ресурсами и терпением. Для прямого удара у него пока не было повода, и после сегодняшнего разговора у камина он знал, что у меня есть документы по «Чёрной Версте», где этот ублюдок проводил эксперименты над Бездушными и людьми. Страховка, не абсолютная, но рабочая.

Главной проблемой оставалась технологическая блокада. Бастионы контролировали производство всего, от станков до шахтного оборудования, и кто-то целенаправленно перекрывал мне доступ к этим товарам. Первый шаг к решению был сделан сегодня — триста магофонов от Светлоярова в обмен на образцы дронов. Это латало дыру, а не решало проблему, и я отдавал себе в этом отчёт. Необходимо было либо наладить собственное производство, либо найти обходные каналы, либо заставить тех, кто организовал блокаду, отступить. Желательно — всё одновременно. Этим предстояло заняться завтра.

Сегодня у меня была свадьба.

Совещание я назначил на раннее утро, пока июльская жара не превратила кабинет в парную. Окна цитадели были распахнуты, и тёплый ветер с канала, где всё ещё ходили баржи с камнем, шевелил бумаги на столе, придавленные чернильницей и рукоятью ножа.

Крылов явился первым, как всегда. Григорий Мартынович сел по левую руку, разложив перед собой три папки с аккуратными ярлычками: «Кострома», «Ярославль», «Муром». Следом подтянулся вернувшийся из поездок Артём Стремянников с кожаным портфелем, набитым сводными таблицами. Захар примостился у дальнего края стола, положив перед собой блокнот с загнутыми углами страниц. Он всегда записывал от руки, не доверяя ни скрижалям, ни памяти.

— Начинайте, Григорий Мартынович, — кивнул я, откинувшись на спинку кресла.

Крылов открыл первую папку и заговорил размеренным голосом человека, привыкшего излагать факты без прикрас. Аудит трёх территорий, запущенный сразу после победы в войне, дал результаты, которые даже меня заставили приподнять бровь.

— Ярославль, — начальник стражи провёл пальцем по строке. — Двести шестнадцать доносов от жителей за первые две недели. Из них сто сорок три подтвердились полностью или частично. Арестованы шестьдесят восемь человек: чиновники Приказов, таможенные инспекторы, двое судей, начальник городской стражи, семеро купцов, связанных с казнокрадством при Шереметьев. Осуждены на каторгу двадцать четыре человека из числа самых закоренелых.

Крылов перевернул страницу и продолжил, не меняя тона:

— Кострома. Ситуация хуже, потому что Щербатов правил дольше и корни гнили глубже. Триста с лишним доносов. Арестованы девяносто один человек. Среди них начальник порта, трое глав торговых гильдий и заместитель командира гарнизона, который продавал казённые боеприпасы на сторону. Осуждены тридцать девять.

— Муром?

— Муром чище, — Крылов позволил себе подобие улыбки, едва тронувшей уголок губ. — Безбородко при поддержке Екатерины навёл кое-какой порядок ещё до нашего аудита. Доносов сто семьдесят, подтверждённых случаев восемьдесят шесть, арестованы сорок два человека. Осуждены шестнадцать. Остальные оказались мелкой рыбой, не заслуживающей тюремной койки.

Я молча кивнул. Цифры укладывались в ту картину, которую я ожидал. Три территории, отошедшие мне за последние полгода, были насквозь проедены коррупцией, выстроенной при прежних правителях. Щербатов, Шереметьев и Терехов оставили после себя целую систему кормушек, которая продолжала работать по инерции, даже когда хозяева этих кормушек уже лежали в земле.

— Программа амнистии? — спросил я.

Крылов раскрыл четвёртую папку, потоньше.

— Схема та же, что отработали во Владимире. Чиновникам и купцам, попавшим в поле зрения, было предложено добровольно вернуть украденное в обмен на снятие уголовного преследования. Основной поток пришёлся на Кострому, — начальник стражи провёл пальцем по итоговой строке. — Щербатов правил почти сорок лет, и за эти годы его люди обросли кормушками как днище корабля ракушками. Костромские чиновники вернули в казну около миллиона двухсот тысяч рублей. Ярославль дал значительно меньше: порядка двухсот тысяч. Шереметьев, при всех его недостатках, управлял финансами жёстко, и масштаб хищений там оказался скромнее. Муром добавил ещё шестьсот двадцать тысяч. Итого по трём территориям — больше двух миллионов.

— А те, кто не воспользовался предложением?

— Сорок три человека решили рискнуть, — начальник стражи перелистнул страницу, сверяясь с записями. — Тридцать один арестован на месте. Двенадцать попытались бежать в соседние княжества. Одиннадцать из двенадцати перехвачены. Восьмерых задержали на заставах, двоих поймали уже за пределами наших территорий благодаря людям Коршунова. Один добрался до Вологды, и вологодский князь выдал его по нашему запросу через двое суток.

— А двенадцатый?

— Некий Порфирий Ботвин, бывший начальник таможенного поста на костромской границе. Исчез бесследно, — Крылов поджал губы. — Коршунов полагает, что ему помогли выбраться через Волгу ночью на лодке. Ищем.

Один сбежавший из четырнадцати. По меркам моей прошлой жизни это выдающийся результат для операции такого масштаба. По меркам этого мира, где границы между княжествами напоминали решето, результат был близок к идеальному.

— Реформа местных органов, — продолжил Крылов, закрывая папку. — Правоохранительные и судебные структуры всех трёх территорий проходят переквалификацию по владимирским стандартам. Из ярославской стражи отсеяно семнадцать человек: четверо имели непогашенные судимости, скрытые при найме, шестеро получали мзду систематически, остальные занимали должности, не выполняя никакой работы. Назначенные мной инспекторы работают на местах, проверяют каждого. Через месяц смогу доложить о полном завершении первого этапа.

— Хорошо, — сказал я. — Артём Николаевич, ваша очередь.

Стремянников поднялся, расстегнул портфель и с характерной для него педантичностью разложил на столе три сводных листа. Молодой финансист выглядел довольным, хотя старательно это скрывал за деловой невозмутимостью. Цифры, которые он собирался озвучить, были хорошими. Я это видел по его пальцам, по тому, как он разглаживал бумагу ладонью, прежде чем заговорить. Люди, привыкшие работать с числами, испытывали к удачным показателям то же чувство, что кузнец испытывал к хорошо откованному клинку.

— Про результаты аудитов уже всё рассказал мой коллега, поэтому озвучу иную тему. Единое экономическое пространство функционирует второй месяц, — начал Стремянников. — Результаты превзошли мои прогнозы по нескольким направлениям. Начну с таможенных сборов.

Он положил перед собой первый лист.

— Совокупные таможенные сборы на внешних границах нашей территории удвоились по сравнению с суммой отдельных таможенных доходов четырёх княжеств за аналогичный период прошлого года. Границы с Сергиевым Посадом, Арзамасом, Иваново-Вознесенском, Ковровым, Касимовым, Ростовом Великим — по всем направлениям фиксируется кратный рост товарооборота.

Стремянников поправил очки и посмотрел на меня, убедившись, что я слушаю.

— Налицо мнимый парадокс. Мы полностью отменили внутренние пошлины между Владимиром, Костромой, Ярославлем и Муромом. По логике, доход должен был упасть. На деле произошло обратное, потому что снятие барьеров увеличило сам объём торговли. Раньше купец из Ростова вёз товар в Ярославль и на этом останавливался. Дальше начиналось другое княжество с другими пошлинами, другими правилами, другой системой досмотра и другими рисками. Теперь тот же купец за одну поездку проходит от Ярославля через Кострому и до Мурома, торгуя на каждой остановке без дополнительных сборов. Его выручка растёт, и внешняя таможня фиксирует увеличение потока.

— Конкретные примеры, — попросил я.

— Три крупных рязанских купца открыли постоянные представительства во Владимире, — финансист загнул пальцы. — Текстиль, зерно, скобяные изделия. Двое из Нижнего Новгорода, оба по металлическим изделиям, сделали то же самое. Ещё полдюжины мелких торговцев из Арзамаса и Касимова начали регулярные рейсы по новым маршрутам. Посредники, которые годами зарабатывали на разнице пошлин, теряют клиентуру, — Стремянников произнёс это без сочувствия. — На их место приходят настоящие торговцы. Те, кто создаёт реальную стоимость, а не паразитирует на перепаде цен.

Он отложил первый лист и взял второй.

— Внутренняя торговля. Здесь картина ещё интереснее. Десятилетиями торговые потоки между нашими территориями были заперты на границах. Костромской текстиль не попадал ни в Муром, ни во Владимир, потому что мануфактуры Костромы либо продавали внутри своего княжества, либо отправляли товар через перекупщиков в Ярославле с двойной наценкой. Сейчас пошли прямые поставки. Объём продаж костромского сукна во Владимире за месяц вырос втрое.

— Зерно? — уточнил я.

— Ярославское зерно начало двигаться на юг, — Стремянников кивнул. — Ярославль был и остаётся житницей региона. При Шереметьеве вывоз зерна шёл по Волге на север, в Череповец, или по дорогам в Вологду. Там перекупщики задирали цену и продавали его втридорога. Южное направление, то есть Владимир и Пограничье, было закрыто наглухо: запредельные пошлины на границе, убитые дороги и нулевая безопасность перевозок. Мы убрали первые два препятствия, а патрули Стрельцов закрыли третье. Результат: цена ярославской пшеницы на владимирском рынке снизилась на четверть за месяц.

— Гаврилов Посад, — напомнил я.

Финансист позволил себе почти незаметную улыбку, уголками губ.

— Отдельная история. Воевода Молчанов наладил эффективную систему: Стрельцы патрулируют окрестности, методично зачищают территорию и собирают Реликтовые растения и материалы с зачищенных участков, разбирают разрушенные участки города. Всё отправляется во Владимир для переработки и продажи. Параллельно в Посад потянулись вольные охотники, алхимики, артефакторы. Скупают Реликты прямо на месте, до отправки во Владимир, конкурируют между собой за лучшие образцы. Доход от Реликтов уже покрыл сорок пять процентов расходов на последнюю военную кампанию, а многие участки ещё даже не обследованы.

Я кивнул. Молчанов оправдывал доверие. Жилистый, молчаливый офицер, назначенный воеводой полуразрушенного острога на месте мёртвого города, делал свою работу так, как делают её настоящие военные: без лишних слов, с отменным результатом.

— Бюджетный эффект, — Стремянников взял третий лист и развернул его ко мне. — Предварительная экстраполяция. Если текущая тенденция сохранится на протяжении года, совокупный доход четырёх территорий превысит то, что они приносили раньше в четыре-пять раз. И не потому, что мы подняли налоги. Ставки стандартизированы, по большинству позиций они даже ниже, чем были при Шереметьеве или Щербатове. Выросла налоговая база. Объём экономической активности, торговый оборот, количество действующих предприятий и ремесленных мастерских.

Захар, молчавший всё совещание и только скрипевший пером по блокноту, вдруг поднял голову.

— Можно добавлю, барин? — пробасил мой управляющий, почесав клочковатую бороду.

— Говори.

— На владимирском рынке впервые за много лет появилась свежая волжская рыба по нормальной цене, — Захар сказал это с таким выражением, словно речь шла о величайшем достижении цивилизации. — Стерлядь, судак, щука. Раньше рыба проходила через трёх посредников и два таможенных поста, прежде чем добиралась до прилавка. Стоила как заморский шёлк. Сейчас рыбаки поставляют улов напрямую с торговыми караванами. Охлаждающие артефакты творят чудеса, сами знаете. Люди на рынке не поверили сначала, когда увидели цены.

Стремянников чуть поморщился от этой бытовой детали посреди серьёзного экономического доклада, но я подавил усмешку. Захар, сам того не подозревая, попал в самую суть. Рыба на рынке по доступной цене. Вот что люди чувствовали на собственной шкуре, и вот что запоминали надолго. Никакие сводные таблицы Артёма не стоили столько, сколько стоила стерлядь за полтора алтына вместо прежних пяти.

Я дал себе несколько секунд, чтобы осмыслить услышанное. Экономика четырёх территорий работала, причём работала лучше, чем я рассчитывал на этом этапе. Снятие внутренних барьеров запустило процесс, который набирал инерцию самостоятельно, без постоянных вливаний из казны. Купцы ехали сюда не потому, что я их звал, а потому что здесь было выгоднее торговать, чем где-либо ещё. Деньги текли туда, где правила были понятны, дороги безопасны и чиновник не требовал подношений за каждую бумагу.

Всё это было хорошо. Всё это было правильно. Вот только это не решало главной проблемы.

— Артём Николаевич, — произнёс я, и Стремянников, уже собиравший бумаги, замер. — Что с поставками оборудования?

Финансист медленно опустил портфель на стол. Лицо его изменилось.

— Ситуация не улучшилась, — ответил он ровным голосом, из которого ушло всё прежнее удовольствие от цифр. — Бастионы продолжают отказывать нам в прямых поставках. Ни одна заявка на шахтное оборудование не одобрена. Ни одна заявка на промышленные станки не прошла. Оптические приборы, химические реактивы, медицинское оборудование, инструментальная сталь специальных марок — везде одно и то же.

— Что удалось?

— Частично закрыли потребности обходным путём, — Стремянников говорил осторожно, подбирая слова. — Княжества, которые сами закупают оборудование у Бастионов для собственных нужд, оказались готовы перепродать нам излишки. Стоимость, разумеется, выше рыночной. В полтора-два раза по большинству позиций. Мы закупили четыре токарных станка через Тверь, два фрезерных через Сергиев Посад, комплект шахтных подъёмников через Нижний Новгород. Общий перерасход составил около шестидесяти тысяч рублей.

— Коршунов?

— Родион Трофимович провёл расследование по каналам, доступным Тайному приказу, — Григорий Мартынович раскрыл отдельный лист из своей папки. — Результаты неоднозначные. Формально каждый Бастион отказывает нам по собственным основаниям: квоты, производственная загрузка, технические регламенты, сезонные ограничения. Формулировки разные, сроки совпадают. Коршунов не смог установить, кто именно сподвиг Бастионы на блокаду. Более того, он не смог найти подтверждений, что за этим вообще кто-то стоит. Возможно, координатор существует и прячется настолько умело, что его не видно. Возможно, Бастионы действуют каждый по собственным мотивам, и совпадение сроков — не заговор, а общая реакция на наше усиление. Родион Трофимович честно признаёт: на данный момент у него нет ответа.

Я встал и подошёл к окну. Внизу, во дворе цитадели, двое дружинников разгружали телегу с мешками, пока третий отмечал что-то в списке. Обычная жизнь, обычная работа. За стенами Угрюма тянулись дороги, связывавшие четыре территории, по которым ехали торговые караваны, патрулировали Стрельцы и скакали фельдъегеря с почтой. Всё это функционировало, и функционировало хорошо.

А под всей этой механикой лежала трещина, которую не могли закрыть ни удвоившиеся таможенные сборы, ни ярославское зерно, ни костромское сукно.

Голицын сдержал обещание. Москва передала технологии и право на полномасштабное производства пороха, снарядов и артиллерийских орудий. Мастерские Угрюма уже выпускали первые тестовые партии боеприпасов. По качеству они уступали московским, но разрыв сокращался с каждой неделей. Арсеньев и Сазанов работали с одержимостью людей, которым впервые дали делать настоящее дело вместо бесконечной починки чужого оборудования.

На бумаге это выглядело как прорыв. На практике я менял одну петлю на другую.

Станки, на которых мои мастера точили стволы и нарезали гильзы, были произведены в Москве. Запасные части к этим станкам поставлялись из Москвы. Подшипники, резцы, калибровочные приспособления, охлаждающие системы — каждый компонент носил клеймо московских мануфактур. Сломался подшипник — жди шесть недель и плати втридорога. Лопнул резец — та же история. Каждая поломка превращалась в напоминание о том, кто на самом деле контролирует моё производство.

Раньше я зависел от всех Бастионов разом. Теперь в оружейной области зависел от одного. Голицын был моим союзником, и союзником надёжным, насколько надёжными вообще бывают союзники в этом мире. Он дал мне технологии, которые не давал никому за пределами своих стен. Он рисковал отношениями с остальными Бастионами ради этого шага.

И при всём этом он держал поводок. Не потому что хотел, возможно. Не потому что планировал дёрнуть его в неподходящий момент, может быть. А потому что сама структура зависимости давала ему эту возможность, а я не мог позволить себе строить стратегию на допущении, что союзник никогда не воспользуется рычагом давления. За свою жизнь я видел слишком много союзов, рассыпавшихся при первом столкновении интересов.

Для настоящей независимости мне нужен был полный производственный цикл. Станки, которые делают станки. Оборудование, способное воспроизводить само себя. Инструментальное производство, замыкающее цепочку от сырья до готового изделия без единого звена, контролируемого извне.

Москва не даст этого. Ни мне, ни кому-либо другому. В этом заключалась суть системы, которую описывал Голицын при нашей последней встрече. Бастионы контролировали технологии, княжества поставляли сырьё. Тот, кто производил станки, определял, кто будет производить всё остальное. Передать мне технологию пороха означало дать мне чертовски длинный меч. Передать технологию станкостроения означало дать мне кузницу, в которой я мог ковать любые мечи по своему усмотрению. Ни один Бастион в здравом уме не пойдёт на это добровольно.

Совещание закончилось на минорной ноте. Люди разошлись. Я остался у окна, глядя вниз, на двор, где телегу уже разгрузили и дружинники вели лошадь к конюшне.

Экономика работала. Торговля росла. Казна наполнялась. А я стоял на фундаменте, в котором не хватало ключевого камня, и знал, что рано или поздно без этого камня всё остальное окажется бесполезным, как и угрожал мне Потёмкин.

Мои мысли вернулись на месяц назад. Именно тогда, сразу после свадьбы, я начал анализировать ситуацию с технологической зависимостью, когда масштаб проблемы окончательно оформился в голове. Бессонными ночами в кабинете цитадели, пока Ярослава спала за стеной, я раскладывал варианты на столе, как карты на военном совете, и один за другим отбрасывал в сторону.

Перекупать чужие излишки? Временная мера, которая раздувала расходы и ставила меня в зависимость от доброй воли посредников. Стоило кому-то из княжеств решить, что перепродажа техники Платонову вредит отношениям с Бастионами, и канал закрывался в одночасье. Переманивать инженеров поодиночке? Отдельный специалист без оборудования, без заводской базы, без привычной среды стоил примерно столько же, сколько плотник без топора. Организовать промышленный шпионаж, украсть чертежи и технологическую документацию? Коршунов мог бы попытаться, у него хватило бы людей и наглости. Результатом стала бы стопка бумаг, которые некому было воплотить в металл, потому что для воспроизводства станка нужен другой станок, а для того другого — третий, и цепочка уходила вниз до самого фундамента, который контролировали Бастионы.

Каждый из этих путей вёл в тупик по одной и той же причине. Пока я покупал запчасти, я оставался зависим. Пока зависел, любой поставщик мог в любой момент сжать кулак и перекрыть кислород. Сегодня наши интересы с Москвой совпадают, завтра — разойдутся, послезавтра кто-нибудь из его советников положит на стол записку с убедительными цифрами, и дружба уступит место арифметике. Я видел множество примеров подобного, чтобы не строить иллюзий.

Единственный путь к настоящей независимости лежал через собственный Бастион с полным доступом к технологиям. Производственные мощности полного цикла, от выплавки стали до сборки готовых станков. Инженерная школа. Конструкторские бюро. Испытательные лаборатории. Всё то, что отличало Бастион от княжества, всё то, что давало одному городу за высокими стенами больше реальной власти, чем десятку княжеств с их армиями, полями и лесами.

Мысль была чертовски амбициозной. Построить Бастион с нуля — дело десятилетий, если не столетий. В настоящий момент я даже до конца не понимаю, как княжества меняют свой статус, получая доступ в этот закрытый кружок. Развернуть полноценное производство станков, наладить выпуск комплектующих, обучить тысячи специалистов — на это ушла бы целая жизнь. У меня не было ни десятилетий, ни права на ошибку. Мои четыре территории росли быстрее, чем я успевал подводить под них инфраструктуру, и каждый месяц промедления увеличивал разрыв между потребностями и возможностями.

Через неделю после свадьбы я вызвал Коршунова и поставил задачу. Родион выслушал молча, лишь один раз приподняв бровь, когда я произнёс слово «Бастион». Потом потёр щетину на подбородке, хмыкнул и ушёл работать.

Задание я сформулировал тремя вопросами. Какие Бастионы существуют в пределах досягаемости? Какие из них уязвимы? И главное: какие можно взять под контроль без войны со всей системой?

Последний вопрос был ключевым. Бастионы, при всём своём соперничестве, держались вместе, когда дело касалось внешних угроз. Коллективная безопасность, подкреплённая взаимной зависимостью в цепочках поставок и десятками соглашений о взаимопомощи. Атака на любой Бастион внутри системы автоматически превращалась в войну со всеми остальными. Самоубийство, даже для человека моих возможностей. Я мог разнести стены одного города, мог перебить его гарнизон, мог даже удержать захваченное какое-то время. Удержать его против объединённых сил Москвы, Смоленска, Новосибирска, Берлина и всех прочих я не мог. Никто бы не смог.

Значит, нужен Бастион вне системы. Захваченный кем-то, потерянный, заброшенный, забытый. Город, который выпал из общей сети договоров и обязательств, который не находился под защитой коллективных гарантий и чей захват не запустил бы цепную реакцию.

Коршунов потратил три недели на сбор информации. Его агенты рылись в архивах, расспрашивали купцов, подкупали мелких чиновников в дюжине канцелярий. Результаты приходили фрагментами, обрывками, противоречивыми слухами, которые Родион терпеливо сортировал и сшивал в общую картину.

А я тем временем думал. Вспоминал лица, разговоры, мимолётные детали, которые откладывались в памяти, казалось бы, без причины, но всплывали потом, когда приходило их время.

Неделю назад, сидя за ужином с Ярославой, я машинально перебирал в уме впечатления от московского юбилея. Двести пятьдесят лет Московского Бастиона, Большой Кремлёвский дворец, бесконечные приёмы, тосты, танцы. Среди гостей мелькала делегация Княжеств Белой Руси. Они держались вместе, не смешиваясь с остальными гостями, и улыбались напряжённо, как улыбаются провинциалы на столичном балу, где каждый костюм стоит больше, чем их годовое жалованье.

Именно о них я вспомнил, задавшись одним простым вопросом. Княжества Белой Руси — огромная территория. Семь независимых княжеств, объединённых Княжеской Радой, со столицей в Полоцке. Православные славяне, близкие по языку и культуре. Население, армия, ресурсы. Достаточная территория, чтобы веками поддерживать собственную экономику. И при этом — полная зависимость от Москвы в войне с Ливонской конфедерацией. Оружие, боеприпасы, транспорт, броня, порох — всё из рук Голицына. Как когда-то разъясняла мне Елена Строганова, Белорусские князья расплачивались сырьём и продовольствием, получая взамен возможность защищаться от ливонских набегов, и выглядели при этом благодарными вассалами, а не равноправными партнёрами.

Почему? Вот что не давало мне покоя. Огромная территория, а собственного Бастиона нет. Никакого тяжёлого производства, никаких мануфактур, способных выпускать хотя бы патроны. Аграрная экономика с развитым ремесленничеством, и всё. Как будто кто-то вырезал из этой земли промышленное сердце, оставив лишь мышцы и кости.

Я задал этот вопрос Коршунову. Родион записал и ушёл копать.

И вот сейчас, через двадцать минут после того, как Крылов, Стремянников и Захар покинули кабинет, дверь открылась снова.

Начальник разведки сел напротив меня, положив на стол тонкую папку с единственным листом бумаги внутри. Лицо у него было сосредоточенным, щетина темнела на скулах сильнее обычного. Мне показалось, что он не спал минимум сутки.

— Нашёл? — спросил я.

— Нашёл, — Коршунов раскрыл папку и придвинул лист ко мне. На бумаге был схематичный набросок карты с пометками, сделанными его характерным угловатым почерком. — Минск. Княжество Минское, одно из крупнейших в союзе Белой Руси.

Я посмотрел на карту, потом на него.

— В Минске был Бастион, — произнёс Коршунов негромко, и в его голосе звучало удовлетворение охотника, вставшего на след. — Полноценный, с производственным кварталом, защитными стенами, инженерными школами. Работал примерно до середины прошлого века. Потом перестал.

— Что случилось?

— Ядрёна-матрёна, кому сказать, не поверят, но это чистая правда. Вот как всё было…

Коршунов потёр щетину на подбородке, сверился с записями и заговорил:

— Доклад неполный, сразу предупреждаю, — начальник разведки постучал пальцем по карте. — Глубже копать пока не получилось, тема больная, белорусы о ней говорят неохотно, а документы засекречены так, будто речь идёт о государственной измене. Собственно, речь о ней и идёт. Короче, слушайте. Минский Бастион существует, только он не работает. Законсервирован примерно полвека назад, и с тех пор ни одного станка не запускали.

— Кем законсервирован?

Коршунов откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.

— А вот тут начинается самое вкусное. Бастион захвачен. Его контролирует ливонский Орден Чистого Пламени. Их штаб-квартира сейчас как раз в нём и находится. Рыцари расселись по корпусам, устроили казармы, молельни, тренировочные залы. Производственные помещения заперли на замок и не трогают.

Я молча переварил услышанное. Захваченный Бастион. Полвека назад. Стены целы, оборудование на месте, только хозяева другие. Первый вопрос, который возникал в голове, был очевидным, и Коршунов ждал его, судя по тому, как подобрался, готовясь к длинному объяснению.

— Захват Бастиона — это война с системой, — произнёс я. — Коллективные гарантии, соглашения о взаимопомощи. Любой, кто тронет Бастион внутри периметра, получает объединённый ответ от всех остальных. Голицын сам мне об этом рассказывал. Так каким образом Ордену всё сошло с рук?

Собеседник усмехнулся одним уголком рта, без особого веселья.

— Потому что Орден провернул номер, от которого у нормального человека мозги набекрень встанут. Давайте по порядку. Орден Чистого Пламени — структура старая, уже несколько столетий существует. Военно-религиозная организация магов с антитехнологической, — он запнулся на заковыристом слове, — доктриной. Проще говоря, фанатики-луддиты. Возникли в Ливонской конфедерации, ядро ордена по-прежнему ливонское, хотя рекрутов набирают по всей Европе.

Родион перевернул лист и ткнул пальцем в записи, сделанные характерным угловатым почерком.

— Их модель уникальная. Они не ищут магов среди аристократии, как все прочие. Они выращивают своих. Выкупают детей с магическим даром у бедных семей, забирают из приютов, иногда родители сами отдают. Для безродного мальчишки из глуши стать рыцарем Ордена — единственный путь наверх. Еда, кров, обучение, статус. В результате у них армия магов, которые не связаны ни с одним родом, ни с одним княжеством. Их единственная семья — Орден. Их единственная лояльность — Ордену.

Я слушал, и внутри медленно проворачивалось странное ощущение. Кривое зеркало. Искажённое отражение моей собственной идеи, вывернутой наизнанку. Кадетский корпус, который я строил во Владимире, а также Академия Угрюма были задуман ровно для того же: дать безродным детям шанс подняться через службу, сломать монополию аристократии на военное образование, на магию, на будущее. Орден Чистого Пламени делал то же самое, только не ради людей, а ради себя. Вместо того чтобы дать воспитанникам свободу выбора, их превращали в послушных болванчиков. Благородная на первый взгляд идея, поставленная с ног на голову и доведённая до логического уродства.

— А теперь к главному, — продолжил Коршунов, заметив, что я молчу дольше обычного. — Почему сошло с рук. Ответ, ядрёна-матрёна, прост до неприличия. Орден не собирался пользоваться Бастионом. Их доктрина прямо запрещает всё, что связано с технологиями. Магия против машин, истинная сила — в даре, а станки и мануфактуры — костыль для немощных. Поэтому после захвата они законсервировали всё производство и не тронули ни единого агрегата. С них взяли обязательство: технологии не использовать, не распространять, не передавать третьим лицам. Формально принцип нераспространения не нарушен. Бастионам плевать, кто сидит за стенами, пока технологии не расползаются. Орден это гарантировал, благо связи в высоких кругах у них имелись, и организацию оставили в покое.

Коршунов помолчал секунду, позволив мне осмыслить сказанное, и добавил тише, жёстче:

— А Белая Русь без Бастиона подыхает. Медленно, тихо, незаметно для остального мира. Москва кормит их оружием с ложечки, как кормят малахольного ребёнка кашей, и белорусские князья благодарно кивают, потому что альтернативы нет. Была когда-то, а теперь уже нет.

Я встал из-за стола, прошёлся до окна и обратно. Детали укладывались в цельную картину с неприятной ясностью. Бастионы не вмешались не потому, что не могли, а потому, что им было выгодно. Во-первых, одним соперником на мировой арене стало меньше. Во-вторых, Орден гарантировал консервацию. В-третьих, Белая Русь потеряла шанс на независимость, а Москва получила зависимого клиента, которому больше некуда было обратиться за помощью. Красивая схема, если смотреть на неё сверху, и весьма печальная, если бултыхаться в этом болоте самому.

— Как именно произошёл захват? — спросил я.

Родион снова потёр щетину, на этот раз медленнее, обдумывая формулировки.

— Вот тут у меня пока негусто. Белорусы зажимаются, когда разговор заходит об этом. Для них тема болезненная, как свежий ожог. Копать приходится осторожно, иначе источники закрываются наглухо. Из того, что удалось выяснить через открытые источники и агентуру: захват произошёл без штурма. Никакой осады, никаких пробитых стен и сожжённых кварталов. Орден каким-то образом обработал тогдашнего Минского князя, и тот сдал Бастион добровольно. Орден вошёл как «освободитель от технологической скверны».

Я невольно сжал челюсть. Добровольная сдача Бастиона. Если бы кто-то из моих воевод в прошлой жизни совершил нечто подобное, я бы лично отрубил ему голову перед строем, и вряд ли летописцы нашли бы хоть одно слово осуждения.

— Причины? Мотивы? — уточнил я.

— За пределами того, что я смог раскопать, — Коршунов развёл руками, и в жесте этом не было ни капли показного сожаления, лишь профессиональная констатация. — Механика орденской обработки, личные мотивы князя, кто именно стоял за операцией — всё это пока в тумане. Знаю факт: Бастион сдан без боя. Подробности нужно копать дальше, а для этого нужно время и люди на месте.

Я остановился посреди кабинета, глядя на схематичную карту с пометками Родиона. Линии границ, штриховка, обозначавшая территорию Минского княжества, маленький прямоугольник Бастиона в центре.

Полвека простоя. Полвека, за которые оборудование стояло законсервированным, инженерные школы пустовали, а мастера, умевшие работать на станках, старели и умирали, не передав знания ученикам.

Насколько устарели технологии, хранящиеся за теми стенами? Сохранилась ли документация, чертежи, инженерные записи? Остался ли в Минском княжестве хоть один человек, способный объяснить, как запустить законсервированный станок, или последний такой специалист давно лежит в земле? Впрочем, даже устаревшие знания и ржавеющие станки полувековой давности были лучше того, что имелось у меня сейчас, а именно — ничего. Мои территории не располагали вообще никакой промышленной базой, способной производить хотя бы подшипники без оглядки на московские поставки. Устаревший фундамент, на котором можно строить, всё равно предпочтительнее голой земли.

Вопрос стоимости восстановления даже не возникал пока — до него было рано. Сперва следовало понять, можно ли вообще добраться до этого Бастиона, не развязав войну со всем миром.

И ответ складывался сам собой.

Если Орден Чистого Пламени не является частью системы коллективных гарантий Бастионов, если он захватил Минск извне, как внешний агрессор, то отбить Бастион у Ордена — не атака на систему. Формально это освобождение Бастиона от оккупанта, который не имеет на него прав в рамках межбастионных соглашений.

— Что известно об устройстве самого Ордена? — спросил я.

Коршунов покачал головой.

— Мало. Закрытая лавочка. Извне туда не заглянешь, изнутри никто не болтает. Известна их доктрина, и я её уже озвучил: магия против технологий. Рыцарь Ордена полагается только на свой дар, никаких протезов в виде автоматов, пулемётов и артиллерии. Моим соколикам нужно больше времени, чтобы залезть глубже.

Я кивнул, принимая к сведению, и задал следующий вопрос. Логичный вопрос, от ответа на который зависело, имеет ли вся эта конструкция практический смысл или останется красивой, но бесполезной теорией.

— Каковы отношения Ливонской конфедерации с Орденом?

Потому что Орден формально возник на их территории. Удар по Ордену мог быть воспринят как удар по Ливонии. А война на два фронта, против религиозных фанатиков и против целого государства одновременно, не входила в мои планы.

Родион удивил меня. Он фыркнул, коротко и отрывисто, так что на мгновение исчезло обычное выражение сосредоточенной серьёзности и проступил человек, услышавший хорошую солдатскую байку.

— Натянутые, — ответил он с кривоватой ухмылкой. — Мягко выражаясь. В самой Ливонии членов Ордена за глаза зовут блаженными фанатиками и чокнутыми экстремистами. Ливонская конфедерация — это союз пяти мелких княжеств, и у них нет своего Бастиона. Они ведь и без Ордена технологически отстают на полвека. Представьте их отношение к организации, которая принципиально отвергает технологии, при том что Ливонии этих технологий самой не хватает. Орден силён магически, это верно, и ливонские князья его побаиваются, потому что армия подготовленных придурковатых боевых магов — аргумент серьёзный. Терпят, но не любят. Есть высокий шанс, что в случае удара по Ордену ливонское государство просто пожмёт плечами и отвернётся.

Я вернулся к столу и сел, положив обе руки на столешницу. Перед глазами лежала карта с пометками Коршунова, и за простыми линиями проступали контуры чего-то значительно большего, чем разведывательный доклад.

Бастион вне системы. Захваченный организацией, которую не любят даже собственные соотечественники. Законсервированный, но не разрушенный. Отбить его — не война с коллективной системой Бастионов, а война с фанатиками, за которых никто не вступится. Белорусские княжества, лишённые промышленного сердца полвека назад, станут естественными союзниками в операции по «освобождению» их собственного Бастиона. Москва, поставляющая Белой Руси оружие и получающая взамен сырьё, может отнестись к этому по-разному, но прямо воевать против возврата Бастиона законным хозяевам — дипломатически невозможный ход.

Улыбка, которую я ощутил на собственном лице, была скупой и жёсткой, совсем непохожей на ту, которой я улыбался Ярославе или друзьям за обеденным столом. Так улыбался полководец, разглядевший на карте брешь в построении противника, через которую можно было ударить.

— Родион, — сказал я, — мне нужно знать об Ордене всё. Численность, структура командования, расположение гарнизонов, боеспособность, слабые звенья. Отдельно — Белая Русь. Кто из тамошних князей реально правит, кто кому должен, кто ненавидит Орден открыто, кто молча терпит, а кто и вовсе испытывает глубокие финансовые симпатии, — я потёр большим пальцем указательный. — Если мы туда полезем, мне нужно понимать, на кого можно опереться. Сроки?

Коршунов прищурился, прикидывая объём работы.

— Если подключить людей на месте и попробовать зайти через купеческие каналы по Двине, недели две на первичную картину. Для полной — не меньше месяца.

— У тебя три недели, — отозвался я. — Приоритет выше среднего.

Начальник разведки кивнул, собрал бумаги обратно в папку и поднялся. У двери он обернулся, и в его прищуренных глазах мелькнул азарт. Настоящий, охотничий азарт человека, почуявшего крупную дичь.

— Так точно, — бросил он и вышел, притворив за собой дверь.

Я остался один. За окном над крышами цитадели догорал закат, окрашивая небо над Угрюмом в тяжёлые багровые тона. На столе лежала карта с наброском Минского княжества, и маленький прямоугольник Бастиона в его центре казался тем самым недостающим камнем, который я безуспешно искал в фундаменте собственных территорий.

Путь до него был длинным. Через чужие земли, через армию фанатиков, через дипломатические минные поля, где каждый неверный шаг грозил объединить против меня силы, которым я пока не мог противостоять. Предстояло собрать разведданные, выстроить союзы, подготовить армию и выбрать момент.

Сегодня достаточно было знать, что камень существует. Остальное — вопрос времени и работы.

Дождь хлестал по витражным окнам кабинета, размывая вид на Даугаву, превращая её в мутную серую полосу. Князь Густав фон Рохлиц стоял спиной к двери, скрестив руки за спиной, и наблюдал за каплями, стекавшими по стеклу. Каждая из них прочерчивала собственную дорожку, сливаясь с другими или исчезая, прежде чем добраться до подоконника. Государь любил дождь. В такие дни замок пустел, придворные разбегались по своим покоям, и можно было думать, не отвлекаясь на бесконечный поток посетителей с прошениями и жалобами.

Сегодня, впрочем, думать не хотелось. Хотелось ругаться и, возможно, даже топать ногами.

На столе из тёмного ореха лежали три листа. Первый — рапорт графа фон Хассельдорфа из приграничного Креслау, написанный нервным, прыгающим почерком человека, которого трясёт от злости. Второй — жалоба старшины торгового каравана, составленная куда аккуратнее, с приложением описи конфискованного товара и перечнем убытков. Третий — короткая, в четыре строки, записка от комтура Ордена Чистого Пламени, в которой сообщалось, что «означенный подданный задержан в соответствии с внутренним уставом Ордена до выяснения обстоятельств» и что «Конфедерация будет уведомлена о результатах дознания в установленном порядке».

Густав перечитал записку дважды. «В установленном порядке». Порядок, разумеется, устанавливал сам Орден. И сроки тоже.

Негромкий стук в дверь оторвал князя от созерцания дождя.

— Войдите.

В кабинет вошёл Янис фон Ланге, канцлер Рижского княжества. Худощавый мужчина лет пятидесяти пяти, с узким лицом и тонкими бесцветными губами, которые, казалось, никогда не складывались в улыбку. Фон Ланге служил ещё отцу Густава и за тридцать лет на посту канцлера выработал привычку входить в кабинет бесшумно, садиться без приглашения и говорить только по существу. Густав ценил все три качества.

Чиновник опустился в кресло напротив стола, положив перед собой кожаную папку, и молча посмотрел на три листа, лежавших перед князем. Его взгляд задержался на записке комтура чуть дольше, чем на остальных.

— Креславский инцидент, — произнёс фон Ланге без вопросительной интонации.

— Креславский инцидент, — подтвердил Густав, отходя от окна и садясь за стол. — Плюс караван Штольберга. Плюс арестованный инженер. Три подарка за одну неделю.

Аккуратно подстриженная седеющая бородка князя дёрнулась, когда он стиснул зубы. Раздражение копилось с утра, с того момента, как фельдъегерь доставил рапорт Хассельдорфа, и к полудню превратилось в тупую головную боль, засевшую за правым глазом.

— Начнём с детей, — канцлер раскрыл папку и извлёк несколько листов. — Я связался с графом по магофону час назад. Уточнил детали. Орденские вербовщики явились в три деревни на границе Креславского графства. Забрали семерых детей в возрасте от шести до одиннадцати лет. У всех обнаружен магический дар, у двоих, по словам графа, весьма перспективный. Родителям заплатили. Немного, по пятнадцать талеров за ребёнка, но для тамошних крестьян это полугодовой доход.

— Разрешение Хассельдорфа?

— Разумеется, никто не спрашивал. Вербовщики вообще не заходили в графский замок. Явились в деревни напрямую, поговорили с родителями, забрали детей и ушли. Хассельдорф узнал постфактум от старосты.

Густав побарабанил пальцами по столешнице. Вербовка на чужой территории без согласия местного правителя формально нарушала третий параграф Рижского соглашения о разграничении полномочий между Конфедерацией и Орденом, подписанного восемнадцать лет назад. Формально. На практике Орден нарушал этот параграф регулярно, а Конфедерация регулярно делала вид, что этого не замечает.

— Хассельдорф хочет компенсации, — продолжил фон Ланге, перелистывая страницу. — Возврат детей, публичные извинения, выплату штрафа в размере двухсот талеров. Написал мне, что в противном случае поднимет вопрос на ближайшем Ландтаге[1].

— Пусть поднимает, — князь потёр переносицу. — Съезд проголосует за формальный протест, протест отправят гранд-командору, а тот… — Фон Рохлиц хотел сказать: «подотрётся им», но подобающее воспитание не позволило, отчего пришлось выбирать выражение аккуратнее, — положит его в ящик стола. Хассельдорф это понимает не хуже нас. Он пишет, потому что должен писать, иначе его собственные бароны спросят, почему сюзерен позволяет чужакам забирать детей с его земли.

Канцлер кивнул, не возражая. Процедура была знакомой. Густав повернулся к окну, за которым дождь усилился, и подумал о тех семерых детях. Крестьянские дети из нищих приграничных деревень, где магический дар — не привилегия, а обуза, лишний рот, который нечем кормить. Для их родителей пятнадцать талеров и обещание, что ребёнок будет сыт и одет, перевешивали любые сомнения. Что ждало этих детей в Ордене, Густав знал. Их вырвут из родной почвы, отсекут от семьи, от языка, от привязанностей. Через пять лет они забудут лица матерей. Через десять будут готовы убивать по приказу. Орден умел превращать голодных сирот и деревенских мальчишек в идеальных солдат, лишённых корней и привязанностей, кроме одной — к самому Ордену. Это касалось не только ливонских детей. Вербовщики работали в белорусских деревнях на оккупированных территориях, в Речи Посполитой, в германских землях. Мальчишки из-под Полоцка и Витебска, забранные у матерей за горсть монет, через несколько лет шли в бой за организацию, которая, по существу, оккупировала их родину. Других врагов у Ордена в их глазах не существовало, потому что Орден заменял им весь мир.

— Теперь караван, — Густав повернулся обратно к столу.

Фон Ланге извлёк из папки второй комплект бумаг.

— Караван Штольберга. Двенадцать подвод, шёл из Риги через Двинск в Киевский Бастион. Стандартный маршрут, все пошлины оплачены, сопроводительные документы в порядке. На участке дороги, контролируемом Орденом, караван остановили рыцари. Полный досмотр. Вскрыли тюки, проверили каждый ящик. Конфисковали партию оптических линз, якобы «предметы технологической ереси», и три ящика с измерительными инструментами. Общий убыток Штольберг оценивает в четыреста талеров.

— Линзы и инструменты… — глухо повторил Густав, и головная боль за правым глазом пульсировала в такт его раздражению. — Товар, за который уплачены пошлины в казну Конфедерации.

— Именно. И в ходе того же досмотра был арестован один из попутчиков каравана. Некий Петерис Озолс, инженер из Митавы. Ехал в Киевский Бастион наниматься на работу. При себе имел набор чертёжных инструментов, справочники по механике и рекомендательное письмо от кузнечной гильдии. Рыцари Ордена изъяли всё перечисленное и задержали Озолса, сославшись на внутренний устав о противодействии «распространению технологической скверны».

Густав медленно выдохнул через нос. Подданный Конфедерации, инженер, ехавший по торговому тракту через территорию, которую Орден контролировал де-факто, не имея на неё никаких суверенных прав де-юре. Арестованный за то, что умел чертить и разбирался в механике.

— Они охотятся на инженеров, — произнёс князь, и собственный голос прозвучал устало, — как на чёртовых ведьм!

— По их доктрине всякий, кто воспроизводит технологии, совершает преступление против миропорядка, — фон Ланге ответил ровным, бесстрастным тоном, каким обычно излагал факты, не требующие эмоциональной окраски. — Озолс не состоит в Ордене и не подчиняется его уставу, но это, очевидно, никого не беспокоит.

Густав откинулся на спинку кресла, уперев локти в подлокотники и сцепив пальцы перед собой. За окнами ветер гнал по Даугаве тёмные волны, и мачты торговых судов у причалов раскачивались, вычерчивая дуги на фоне серого неба.

— Янис, — заговорил он после паузы, — я устал делать вид, что каждый такой случай — отдельный инцидент. Это не инцидент. Это система. Вербовка без разрешения, досмотр караванов, арест подданных Конфедерации. Они ведут себя так, будто Ливония — их территория, а мы — бесправные арендаторы.

Канцлер сложил бумаги обратно в папку с аккуратностью человека, привыкшего к порядку в документах.

— Потому что у них нет причин вести себя иначе, — ответил он. — Мы протестуем, они игнорируют. Мы грозим санкциями, они знают, что мы не решимся. Механизм принуждения отсутствует.

— Механизм принуждения, — повторил Густав с горечью. — Скажи прямо: мы не можем заставить их подчиниться, потому что боимся.

Фон Ланге не стал спорить. Он молча смотрел на князя, ожидая продолжения, и в этом молчании Густав прочитал согласие. Да, боимся. Две причины, каждая из которых делала силовое решение невозможным.

Князь встал и прошёлся вдоль стены, увешанной старыми картами Конфедерации. Остановился перед той, на которой были отмечены границы орденских владений, включая Минский Бастион. Тёмно-красное пятно посреди белорусских земель, окружённое зелёной штриховкой княжеств Белой Руси. Штриховка давно выцвела.

Обе причины, по которым силовое решение оставалось невозможным, были известны каждому в этом кабинете, и произносить их вслух не требовалось. Первое, гражданская война. Орденские рыцари-маги, натасканные на бой с детства, мотивированные фанатичной верой, не имевшие семей, которые можно было бы взять в заложники, и не боявшиеся смерти. Попытка сломать их силой обескровила бы обе стороны, а белорусы и поляки воспользовались бы моментом и ударили в спину.

Вторая причина была хуже первой. Бастионы. Допустим, Орден разбит, Минский Бастион захвачен. Что дальше? Оживить его, запустить производство? Через неделю к границам Конфедерации подтянутся эмиссары из Гамбурга, Берлина, Смоленска и Москвы с вопросом, какого дьявола Ливония нарушает баланс сил. Система терпела ситуацию ровно потому, что Бастион не работал. Орден гарантировал его мёртвое состояние, и всех это устраивало. Всех, кроме самых ливонцев.

Подойдя к столу, князь налил себе воды из серебряного кувшина и сделал несколько глотков. Вода, увы, оказалась тёплой и невкусной.

А хуже всего была ирония. Орден, душивший Конфедерацию изнутри, одновременно был ей необходим. Рыцари воевали на границе вместе с ливонскими войсками, и без них белорусы, вооружённые московскими автоматами и бронемашинами, давно перешли бы Двину. Орден служил щитом на юге Ливонии. И ошейником на шее.

Фон Ланге задумчиво провёл пальцем по краю папки.

— Экстремистское крыло Ландтага продолжает оказывать Ордену поддержку, — заметил канцлер. — Фон Визинг, фон Кеттлер, ещё трое-четверо. Они разделяют орденскую доктрину о превосходстве магии над технологиями и жертвуют значительные средства на содержание приоратов. Пока у Ордена есть союзники внутри нашей собственной элиты, любые попытки ограничить его влияние будут наталкиваться на сопротивление в Совете.

— Фон Визинг — фанатик, каких мало, — отмахнулся Густав. — Его поддерживает горстка таких же сумасшедших, уверенных, что магический дар делает их избранными, а технологии оскорбляют волю Господню. Пускай остальные бароны за глаза называют орденских рыцарей блаженными и чокнутыми, проблема в том, что эти чокнутые дерутся лучше, чем наши регулярные полки. И все это знают.

Канцлер слегка наклонил голову, признавая довод.

— Тупик, — подытожил Густав, садясь за стол и упираясь лбом в сцепленные пальцы. — Мы не можем отнять у Ордена Бастион, потому что гражданская война уничтожит нас раньше, чем мы его одолеем. Даже если одолеем, запустить Бастион не дадут Бастионы. Мы не можем избавиться от Ордена, потому что без него нечем прикрыть южную границу. И мы не можем продолжать терпеть, потому что с каждым годом они залезают всё глубже. Вербуют наших детей, грабят наши караваны, арестовывают наших подданных. Через десять лет, Янис, они будут диктовать нам условия, а не мы им.

Фон Ланге молчал, давая князю возможность выговориться. Густав ценил и это качество. Канцлер никогда не пытался утешать или предлагать лёгких решений. Он умел молчать так, что тишина не давила, а давала пространство для мысли.

— Можно поднять вопрос на Совете Конфедерации, — произнёс наконец Густав, хотя голос его звучал без особого энтузиазма. — Совокупность инцидентов, системное нарушение Рижского соглашения, требование пересмотра условий. Мы имеем право созвать внеочередную сессию.

— Совет обсудит и примет резолюцию, — ответил фон Ланге. — Резолюция будет направлена гранд-командору. Тот ответит, что Орден действовал в рамках своих полномочий по защите магического порядка. Фон Визинг и его фракция выступят в поддержку Ордена. Остальные бароны поворчат и разъедутся. Результат нулевой.

Густав знал, что канцлер прав. Знал ещё до того, как произнёс слова о Совете. Была и другая возможность. Обсудить ситуацию с покровителем. Тот обладал ресурсами и связями, недоступными ни одному князю Конфедерации. Возможно, он увидел бы выход там, где Густав видел стену.

Мысль об этом тут же вызвала неприятное ощущение в желудке. Покровитель не любил жалоб. Каждый разговор с ним требовал подготовки, конкретных предложений, чётко сформулированных вариантов действий. Прийти и сказать «у нас проблема с Орденом, что делать?» означало расписаться в собственной беспомощности. А беспомощных покровитель не ценил. Густав слишком хорошо помнил его тон в последнем разговоре. Глубокий, хриплый голос, от которого кровь холодела в жилах, и слова о том, что неудачи не прощаются дважды. Нет. Звонить без плана было нельзя.

— Подготовь досье по всем инцидентам за последний год, — распорядился Густав, выпрямляясь в кресле. — Вербовки, досмотры, аресты, конфискации. Хронология, суммы ущерба, нарушенные параграфы. Мне нужна полная картина, прежде чем я решу, куда с ней идти.

Фон Ланге кивнул, закрыл папку и поднялся.

— И отправьте Хассельдорфу ответ, — добавил князь. — Формальный протест будет направлен. Пусть подождёт с Ландтагом, пока мы не определимся с форматом.

Канцлер вышел так же бесшумно, как вошёл. Густав остался один. Дождь за окном начал стихать, и сквозь прорехи в тучах пробилась полоска бледного северного света, скользнувшая по поверхности Даугавы. Князь смотрел на реку, по которой ливонские торговые суда ходили в Балтику, и думал о Минском Бастионе, запертом, молчащем, стоящем посреди чужой земли, как памятник чужой глупости.

Полвека Конфедерация жила без собственного производства, покупая технологии у Бастионов втридорога через посредников и слушая проповеди орденских рыцарей о том, что магия выше станков. Каждый год разрыв увеличивался. Белорусы получали от Москвы автоматы и бронемашины, поляки модернизировали армию через связи с Варшавским Бастионом, а Ливония оставалась почти что с арбалетами и молитвами, потому что Орден, вёл себя, как собака на сене, считая технологии грехом.

Густав фон Рохлиц, правитель Рижского княжества, провёл ладонью по лицу и тяжело вздохнул. Плана у него не было. Пока не было.

[1] Ландтаг — название дворянского собрания в немецких и прибалтийских землях.

Когда Коршунов ушёл, я не вернулся к остальным делам. Вместо этого достал из ящика стола записную книжку, положил рядом карту Содружества и несколько минут молча разглядывал расстояние между Владимиром и Минском, водя пальцем по дорогам, рекам, княжеским границам.

Стратегия звучала красиво на бумаге: Бастион вне системы, захваченный фанатиками, за которых никто не вступится; белорусские князья, с распростёртыми объятиями готовые подставить плечо; Ливония, которая скорее выпьет за здоровье освободителей, чем полезет мстить; формальный повод, юридическая чистота, потенциальные союзники.

Да, всё это выглядело стройно и убедительно, пока, как говорится, не начинаешь считать вёрсты.

А расстояние между Владимиром и Минском составляло около тысячи километров. И именно здесь, в сухой арифметике расстояний, фуража и дневных переходов, любая блестящая стратегия либо обретала плоть, либо рассыпалась в прах. Я знал это ещё в прежней жизни, когда водил армии через горные перевалы и степные пустоши. Ведь полководца гораздо чаще губит не противник на поле боя, а пустой обоз за спиной.

Первый и наиболее очевидный вариант я записал и тут же перечеркнул, едва дописав последнее слово. Дипломатический коридор через Москву. Голицын являлся союзником, его территория покрывала значительную часть маршрута, и теоретически можно было договориться о проходе войск под благовидным предлогом. Совместные учения, помощь братской Белой Руси, экспедиция против Бездушных. Звучало гладко. На практике же тысячи солдат на марше через чужие земли невозможно скрыть. Караульные на каждой заставе, купцы на каждом перекрёстке, шпионы каждого княжества в каждом придорожном трактире. Информация расползётся по Содружеству за считанные дни. Орден узнает о приближении армии задолго до того, как она пересечёт белорусскую границу, и успеет подготовиться.

Вдобавок за Москвой лежал Смоленск, а с Потёмкиным у меня были отношения, которые дипломаты описали бы словом «непростые», а я предпочитал более короткое и точное определение: паршивые. Просить у Потёмкина разрешения на проход армии значило вручить ему козырь, которым он непременно воспользуется. Секретность при таком раскладе умирала ещё на стадии планирования.

Второй вариант требовал терпения, которого у меня было в обрез. Дробление армии на мелкие группы по пятьдесят-сто человек. Отправлять отряды под видом наёмников, караванных охранников, паломников, переселенцев. Оружие и снаряжение переправлять отдельно, через торговые караваны. Точка сбора где-нибудь на территории Белой Руси. Скрытно? Относительно да, если всё пойдёт гладко. Занимает месяцы? Без сомнения. И при этом сложнейшая координация, где провал любого звена обнуляет всю операцию. Один перехваченный отряд, один арестованный караван с разобранными пулемётами, один болтливый сержант в кабаке, и вся конструкция разваливается. Слишком много переменных, слишком мало контроля. Я провёл карандашом косую черту через второй пункт, обозначив его как запасной, и двинулся дальше.

Третий путь шёл севером. Владимир, затем Тверь, откуда через Новгородские земли на Псков и Полоцк, а оттуда к Минску. Маршрут длиннее, зато полностью обходил Смоленск. Разумовская была союзницей, и проход через Тверь не составил бы проблемы. Новгород и Псков не являлись врагами, с ними можно было договориться за разумные деньги или политические уступки. Выход на территорию Белой Руси получался с севера, через Полоцк, что давало определённое тактическое преимущество. Вариант выглядел жизнеспособным, если бы не всё та же проклятая арифметика: расстояние увеличивалось, а вместе с ним и сроки марша. Тысячи солдат, двигающихся через четыре-пять чужих княжеств, всё равно оставались тысячами солдат, и спрятать их было негде.

Четвёртый вариант я обдумывал дольше остальных. Не тащить армию из Владимира вовсе. Перебросить ядро, командиров, магов, специалистов, человек двести-триста, а основную массу набрать на месте. Белорусские князья были заинтересованы в освобождении Бастиона сильнее кого бы то ни было. Они могли предоставить пехоту, проводников, базы снабжения. Я дал бы магов, командование и тяжёлую ударную силу. Красиво на бумаге. На деле это означало вести в бой людей, которых я не знал, не обкатывал в совместных учениях, не говоря уж про реальные войны, и чью выучку и стойкость не мог оценить. Белорусские ополченцы и партизаны годились для рейдов и засад, для диверсий на коммуникациях. Штурм Бастиона, обороняемого магами-фанатиками, требовал другого уровня подготовки. Я пометил этот пункт звёздочкой. Частично использовать можно, полностью полагаться нельзя.

Отложив карандаш, я откинулся на спинку кресла и уставился в потолок. Главная проблема всех перечисленных вариантов заключалась в одном: времени. Смешанный конный и пеший отряд делает двадцать пять, от силы тридцать километров в день по хорошим дорогам. По плохим, а в Содружестве плохих дорог было куда больше, чем хороших, двадцать считалось удачей. Тысяча километров давала пять-шесть недель чистого марша без учёта задержек, переправ и непогоды. С ними получалось реалистичнее семь-восемь недель. Плюс фураж, обозы, ночлег, припасы для солдат, переправа артиллерии через реки, на которых не было ни мостов, ни паромов нужной грузоподъёмности. Через чужие княжества ещё и дипломатия на каждом этапе: кто пропустит, кто потребует плату, кто задержит на границе ради торга за политические уступки.

Я прикинул календарь. Сейчас стоял июль. С учётом времени на подготовку и разведку, даже при идеальных условиях марш армии до Минска сдвигал начало военных действий на конец сентября, а то и на октябрь. Осенние дожди превращали просёлочные дороги в месиво из грязи, температура падала, ночёвки в поле становились испытанием на выносливость, а не отдыхом. Мокрые солдаты, скользящие в жиже лошади, увязшие по ступицу повозки с артиллерией. Всё это я видел достаточно раз, чтобы знать: осенняя кампания на чужой территории превращается в войну не столько с противником, сколько с погодой и расстоянием. Двух месяцев на переброску армии у меня попросту не было.

Мысль о портале мелькнула и задержалась. Из Московского Бастиона можно было прыгнуть в Варшавский, это сэкономило бы примерно триста километров из изначальной тысячи. От Варшавы до Минска оставалось около пятисот. В Речи Посполитой можно было попробовать договориться о платной транспортировке до белорусской границы: поляки издревле воевали с Ливонской конфедерацией, и общий враг делал их если не союзниками, то как минимум заинтересованными нейтралами. Деньги решали многое, а у меня они имелись.

Вариант экономил время, позволял выиграть пару недель, и был бы хорош, если бы не всё тот же роковой изъян. Армия оказывалась засвечена дважды. Сперва в Москве при входе в портал, затем в Варшаве при выходе. Информация о крупном воинском контингенте, прыгающем через порталы, разлетелась бы по дипломатическим каналам мгновенно. Орден Чистого Пламени получил бы предупреждение за недели до моего появления. Рыцари-фанатики, засевшие в укреплённом Бастионе, получили бы время подтянуть резервы, подготовить оборону и, что ещё опаснее, нанести превентивный удар по моим силам на марше, когда колонна растянута и уязвима. Штурмовать подготовленную крепость, предупреждённую за недели до начала осады, стоило бы крови, которую я не готов был платить.

Я встал, подошёл к карте на стене и провёл пальцем по синим ниткам рек, пересекавших Содружество с востока на запад. Палец остановился на Оке.

Речной маршрут.

Ока начиналась практически под боком, от Мурома. По ней можно было спуститься до Волги, пройти мимо Ярославля и Костромы — моих собственных территорий, где не требовалось ни разрешений, ни дипломатии, попутно при необходимости добрав некоторое количество солдат. Затем подняться по Волге до Верхневолжского озера, к маленькому укреплённому поселению Пе́но. Оттуда существовал канал до озера О́хват с одноимённой деревней, переходящий в Западную Двину, которую ливонцы именовали Да́угавой. А уж она шла вниз по течению до самого Витебска.

Я перечитал этот маршрут дважды, мысленно пройдя по каждому участку. Исторически именно так ходили войска, и не случайно. Речной транспорт был быстрее пешего марша и куда менее зависим от качества дорог. Не нужен фураж для лошадей, а значит, из обоза вычёркивалась самая тяжёлая и медленная часть. Лодки несли на себе и людей, и грузы, не требуя привалов через каждые двадцать километров. Солдаты прибывали к месту назначения отдохнувшими, а не измотанными двухмесячным пешим переходом.

Минусы лежали на поверхности: потребуется большое количество лодок, и нанимать их придётся скрытно, не привлекая внимания. Сезонность тоже играла роль, хотя до ледостава оставалось достаточно времени. Артиллерию нужно разобрать, погрузить и собрать уже на месте, что потребует инженеров и дополнительных дней подготовки.

Зато секретность была достижима. Экспедиционный корпус можно замаскировать под купеческий караван, разбив на несколько частей. Десять-пятнадцать больших лодок с товаром вниз по Волге не вызовут подозрений. Ещё столько же по Двине. Солдаты в гражданской одежде, оружие в запечатанных ящиках, упакованные артиллерийские стволы лежат на дне трюма под мешками с зерном. Не идеально, при досмотре на любой пристани обман раскроется, но кто будет досматривать купеческий караван на Волге, идущий по территориям, принадлежащим мне самому?..

Я обвёл речной маршрут карандашом и поставил рядом жирную галочку.

Оставался вопрос, который не имел отношения к картам и лодкам, а касался того, что я оставлял за спиной. Увести всю армию в поход за тысячу километров означало оголить собственные территории. Владимир, Ярославль, Кострома, Муром, Угрюм — всё это оставалось без прикрытия, и желающие воспользоваться моим отсутствием нашлись бы непременно. Потёмкин, Гильдия Целителей, кто-нибудь ещё из тех, кому я перешёл дорогу за последний год. Да и Бездушные не имели привычки атаковать по расписанию, удобному для моих военных планов.

Всю армию в поход брать было нельзя. Да она вся на лодки и не влезла бы, если на то пошло. Я прикинул цифры. Экспедиционный корпус: две тысячи самых опытных и проверенных солдат, гвардейцы и лучшие боевые маги. Те, кого я знал в деле, на кого мог положиться в чужой земле, вдали от баз снабжения и подкреплений. Командиры, способные действовать самостоятельно, если связь оборвётся. Маги, обкатанные в реальных боях, а не на учебных полигонах.

Остальные останутся на местах, обеспечивая оборону территорий под общим командованием кого-то из старших офицеров. Буйносова-Ростовского, например. Надёжен, толков, не станет лезть в авантюры без приказа. С ним оставлю Ярославу для гражданского управления. Всё же полноправная княгиня теперь, а опытные советники не дадут её неопытности стать проблемой.

Подкрепление предстояло искать на месте. Белорусские князья должны были стать не просто союзниками, а полноценными участниками операции, предоставив пехоту, проводников и базы снабжения. Договариваться об этом следовало лично и на месте, а не через посредников, зашифрованные письма или созвоны. Любые предварительные переговоры на расстоянии убили бы секретность так же надёжно, как марш армии через Москву. Это означало риск: я прибуду на территорию Белой Руси с двумя тысячами бойцов и лишь тогда начну выяснять, готовы ли местные князья драться. Если не готовы, воевать придётся в одиночку. Неприятная перспектива, но заранее предупредить Орден о своих намерениях через утечку с переговоров было бы куда хуже.

Я сел обратно за стол и подвёл черту под записями. Предстояло провести громадную подготовительную работу. Нанять или купить лодки. Подготовить артиллерию. Отобрать людей для корпуса. Обеспечить прикрытие для оставшихся территорий. Проработать маршрут по участкам, заготовив провизию на ключевых точках маршрута, выяснить глубины, пропускную способность каналов, наличие причалов, возможные засады. Отправить разведку вперёд, чтобы к моменту выдвижения я знал о каждом повороте каждой реки на этом пути.

Времени до холодов оставалось впритык. Если я не хотел откладывать кампанию до весны, а откладывать не хотел, потому что каждый лишний месяц давал Ордену возможность узнать о моих намерениях и подготовиться, нужно было начинать прямо сейчас. Сегодня.

Я взглянул на закатное небо за окном и потянулся к стопке чистой бумаги. Списки, расчёты, приказы. Война начиналась не с первого выстрела. Война начиналась с первой строчки в ведомости на закупку необходимых припасов.

Тренировочный плац располагался у внутренней стены Бастиона, между бывшими литейными корпусами и длинным каменным зданием, которое полвека назад служило инженерной школой, а теперь вмещало казармы второго капитула. Минский Бастион вообще был местом странным, если задуматься. Толстые стены из потемневшего от времени бетона, усиленного древними рунами, тянулись на десятки километров, охватывая территорию целого города, который полвека назад был одним из крупнейших в Белой Руси. Внутри стен когда-то кипело производство: мануфактуры, кузницы, сборочные цеха, склады готовой продукции. Сейчас всё это стояло мёртвым. Производственные корпуса были заперты, окна забиты, ворота опечатаны орденскими печатями с гравировкой креста и пламени.

Рыцари Ордена обжили жилые здания, переделав бывшие общежития рабочих и инженерные лаборатории в казармы, трапезные, тренировочные залы и молельни. Штаб-квартира Ордена занимала административный корпус в одном из районов Бастиона — массивное четырёхэтажное строение с колоннадой у входа, на фронтоне которого когда-то красовался герб Минского княжества, а теперь висел чеканный крест Чистого Пламени в два человеческих роста, выкованный из белого серебра. Мимо этого креста каждое утро проходили сотни рыцарей, послушников и слуг, торопившихся на общую молитву, и каждый склонял голову. Дитрих фон Ланцберг тоже следовал местным обычаям. Привычка стоила ему ровно одну секунду в день, а выгода от неё была бесценной.

Маршал стоял на каменной галерее второго этажа казарменного корпуса, откуда тренировочный плац просматривался целиком, от стены до стены. Утреннее солнце прогревало камень под ладонями, лежавшими на парапете, и Дитрих чувствовал это тепло кожей, а ещё глубже, на уровне дара пироманта, ощущал его температуру с точностью до десятых долей градуса. Двадцать два и шесть. Хороший день для тренировки.

Внизу на плацу работали четыре десятка молодых рыцарей, разбитых на пары. Отработка ближнего боя: клинок и щит, магические усиления минимальны, только базовые барьеры, чтобы не покалечить друг друга. Наставник, пожилой рыцарь из второго капитула, расхаживал между парами, поправляя стойки и рявкая на нерасторопных. Дитрих смотрел не на технику, а на лица. Лица рассказывали больше, чем любой рапорт.

Вон тот высокий светловолосый парень лет семнадцати, работающий левой рукой, это ливонец. Родители отдали добровольно, скорее всего, из обедневших мелких дворян, у которых хватает гордости, чтобы назвать это «служением», и не хватает денег, чтобы обеспечить сыну другое будущее. Рядом с ним, заметно ниже ростом и коренастее, отбивался от напарника крепкий черноволосый мальчишка, перебравший с замахом и едва удержавший равновесие. Белорус, скорее всего. Таких в Ордене хватало.

Вербовщики ходили по деревням вдоль Двины и южнее, по землям, которые формально принадлежали белорусским князьям, а на практике контролировались орденскими патрулями. Родителям платили сумму, достаточную, чтобы заглушить сомнения, а мальчишке обещали сытую кормёжку и крышу над головой. Для ребёнка, выросшего в доме, где зимой делили одну миску каши на четверых, этого хватало с избытком.

Хорошая сделка, если не задумываться о цене.

Дитрих задумывался. И находил цену приемлемой, хотя по другим причинам, чем глава Ордена.

Дальше, у дальнего края плаца, тренировалась пара, в которой оба говорили по-немецки: один саксонец, второй, кажется, из Баварских Марок. Ещё дальше, отрабатывая удары с левой стойки, двигался смуглый подросток с резкими чертами лица, явно южанин. Итальянец или южный француз. Орден набирал рекрутов по всей Европе, и в этой географической пестроте заключалась одна из его сильных сторон: рыцари не принадлежали ни одному народу и ни одному государству. Единственной общей родиной для них становился сам Орден.

Дитрих отметил про себя, что белорусские рекруты работали усерднее остальных. Ливонец двигался лениво, привычным жестом отбивая атаки, словно выполняя надоевшее упражнение. Германцы поглядывали друг на друга с приятельской ухмылкой, превращая тренировку в полусерьёзную игру. Белорусский мальчишка бил так, словно от каждого удара зависела его жизнь. Ему вдолбили нужные истины раньше и глубже остальных. Ребёнок, забранный из нищей деревни на территории, оккупированной Орденом, не имел альтернативы. Орден давал ему всё: еду, крышу, смысл существования, семью вместо той, которую он почти не помнил. Через пять лет этот мальчишка забудет белорусский язык. Через десять будет готов убивать тех, кого когда-то звал соседями. Система работала с механической надёжностью. Не из жестокости, а из эффективности, и Дитрих ценил её именно за это, не испытывая при этом ни капли сентиментальности по поводу тех, кого система перемалывала.

Над Бастионом стояла иерархия, выстроенная столетиями. Гранд-Командор на вершине: Конрад Эберхард фон Штауфен, шестьдесят три года, Архимагистр второй ступени, человек, которого Дитрих уважал и которого при необходимости был готов уничтожить. Ступенью ниже три должности: Маршал, то есть сам Дитрих, командующий военными силами Ордена; Трезорьер, управлявший финансами и снабжением; и Сенешаль, отвечавший за административное хозяйство, от казарменного довольствия до дипломатической переписки. Ещё ниже шли комтуры, около дюжины человек, каждый из которых командовал крупным подразделением или гарнизоном. Под ними — командиры отрядов, рыцари, послушники, слуги и крестьяне.

Стройная вертикаль, в которой каждый знал своё место и не задавал лишних вопросов. Конрад любил повторять, что Орден подобен клинку: сталь должна быть цельной, иначе лезвие разлетится при первом ударе. Красивая метафора. Проблема заключалась в том, что клинок, неспособный гнуться, ломается первым.

Шаги на галерее заставили Дитриха обернуться. К нему приближался комтур фон Эшенбах, грузный мужчина за пятьдесят с тяжёлой челюстью и маленькими настороженными глазами, посаженными близко к переносице. Генрих командовал гарнизоном Кальзбергской крепости и принадлежал к фракции ортодоксов. Истинный верующий, преданный доктрине до мозга костей, с непробиваемой убеждённостью, которая встречается у людей, не привыкших подвергать сомнению услышанное от старших.

— Маршал, — комтур остановился в двух шагах, коротко кивнув, — утро доброе. Я гляжу, вы наблюдаете за молодыми?

— Привычка, — отозвался Дитрих, слегка повернувшись к собеседнику и опёршись локтем о парапет. — По тренировке видно больше, чем по рапорту. Рапорт врёт, а тело нет. Как обстоят дела в вашем секторе, Генрих?

Фон Эшенбах подошёл к парапету и тоже посмотрел вниз, на плац. Его лицо приняло выражение сосредоточенного одобрения, с каким старый служака оценивает работу подчинённых.

— Порядок. Белорусы на границе тихо себя ведут. Две стычки за месяц, обе мелкие, партизаны из леса постреляли и разбежались. Потерь нет.

— Рогволодовы люди?

— Скорее всего. Они всегда по одной схеме действуют: ударили, отступили, растворились. Ни одного пленного за полгода, — комтур покачал головой с тяжёлым неодобрением. — Трусы. Воевать не умеют, только из кустов кусать.

Дитрих промолчал. Он думал иначе. Рогволодов, нынешний Минский князь без княжества, был кем угодно, только не трусом. Двадцать лет партизанской войны с противником, превосходившим его в магической мощи многократно, требовали особого склада характера. Человек, который проводит сорок с лишним рейдов, не добиваясь стратегического результата, и всё равно продолжает, либо безумен, либо упрям до такой степени, которая граничит с безумием. Впрочем, упрямство и безумие часто соседствовали в одном человеке, и недооценивать такого противника Дитрих не собирался. Однако делиться этим наблюдением с фон Эшенбахом не стоило. Тот всё равно не оценит.

Комтур, не дождавшись ответа, продолжил сам, переводя взгляд на мальчишек внизу:

— Хорошая смена растёт, — он одобрительно кивнул в сторону плаца. — Гранд-Командор вчера на совете говорил, что следующее поколение должно стать самым сильным в истории Ордена. И я с ним согласен. Посмотрите на них, маршал. Ни один из этих мальчишек не держал в руках отвёртки, не видел изнутри мануфактуры, не дышал угольной пылью. Чистые. С малых лет воспитаны правильно, в понимании того, что дар — единственная настоящая сила, а всё остальное — костыль для немощных, — комтур выпрямился, расправив плечи. — Бастионы приманивают Бездушных, как костёр приманивает мотыльков. Каждый станок, каждая проклятая линза увеличивает вероятность Гона. И если для того, чтобы это доказать миру, нужно ещё полвека держать эти цеха запечатанными, мы их продержим. Гранд-Командор так сказал, слово в слово.

— Он прав, — кивнул Дитрих.

Два слова, произнесённые ровным, спокойным тоном, без малейшего усилия, без тени колебания. Он произносил их сотни раз. За годы практики ложь сделалась настолько привычной, что перестала ощущаться ложью и превратилась в рабочий инструмент, такой же надёжный, как клинок на поясе.

На самом деле Конрад заблуждался. По мнению маршала тот был так далёк от правды, что расстояние между его убеждениями и реальностью можно было измерять в километрах.

Дитрих изучал вопрос. Осторожно, по крупицам, на протяжении нескольких лет. В Ордене подобные исследования граничили с ересью, и фон Ланцберг не собирался предоставлять ортодоксам повод для обвинений, а потому работал через третьи руки: контрабандные книги из Рейнского Союза, записки пленных инженеров, которых допрашивал лично, прежде чем передать в ведение Сенешаля, случайные разговоры с купцами на приграничных заставах. Картина, сложившаяся из этих разрозненных кусков, была однозначной.

Деревни без единого станка опустошались во время Гона так же исправно, как города с мануфактурами. Московский Бастион, набитый технологиями от подвалов до крыш, раз за разом переживал Гон лучше любого княжества. Доказательная база доктрины не выдерживала критики, и главы Бастионов это знали. Доктрина Ордена являлась инструментом контроля, выдуманным для того, чтобы организация могла обосновать своё существование чем-то возвышеннее банального захвата чужой территории.

Гранд-командор действительно верил в эту ложь. Искренне, без притворства, без цинизма. Верил так, как верят люди, посвятившие жизнь одной идее и неспособные признать, что идея оказалась пустой, потому что это обесценило бы всё, что они сделали. Дитрих уважал его за эту цельность. Уважал за железную дисциплину, за магическую мощь Архимагистра, за то, что Конрад жил в той же келье, что рядовой рыцарь, ел ту же пищу и каждое утро тренировался с молодыми наравне. Уважал и одновременно видел, с хирургической ясностью, что именно эта цельность ведёт Орден к гибели.

Мир менялся. Княжества вооружались. Московский Бастион поставлял автоматическое оружие белорусам, и белорусские партизаны Рогволодова, которых фон Эшенбах презрительно называл трусами, стреляли из винтовок, против которых магический барьер рядового рыцаря держался секунды. Бронемашины, артиллерия, магофоны, обеспечивавшие мгновенную координацию на поле боя. Мир, в котором одной магии хватало для победы, заканчивался на глазах, если вообще когда-либо существовал. Рано или поздно кто-то придёт с достаточной силой, чтобы проверить орденскую доктрину на прочность. И магия проиграет. Не потому что слаба сама по себе, а потому что одной магии мало против противника, который владеет и магией, и технологиями одновременно.

Дитрих не собирался позволить этому случиться.

Для маршала Орден не являлся ни храмом, ни семьёй. Орден был структурой: инструментом контроля, боевой машиной, источником силы. Структурой, которая могла быть эффективной или неэффективной, и Дитрих оценивал её ровно по этому критерию. Сейчас она была неэффективной, потому что ей управляли люди, путавшие инструмент с пропагандой. Конрад спрашивал «что правильно?». Дитрих спрашивал «что работает?». Ответы на эти два вопроса совпадали всё реже.

— Маршал?

Голос фон Эшенбаха вернул его к действительности. Комтур смотрел на него выжидающе, видимо, задав вопрос, который Дитрих пропустил мимо ушей.

— Простите, Генрих, задумался, — фон Ланцберг улыбнулся легко, открыто, тем обезоруживающим образом, который давно стал его визитной карточкой. — Повторите?

— Я спросил, будете ли вы на вечерней проповеди Гранд-Командора. Он обещал говорить о новом этапе Очищения.

— Разумеется, — ответил Дитрих. — Ни за что не пропущу.

Фон Эшенбах удовлетворённо кивнул и зашагал по галерее обратно, тяжёлые подошвы стучали по камню размеренно и уверенно. Звук человека, знающего своё место в мире.

Оставшись один, фон Ланцберг снова посмотрел вниз, на плац. Белорусский мальчишка только что свалил своего напарника-ливонца подсечкой и стоял над ним, сжимая деревянный тренировочный меч обеими руками, тяжело дыша. Наставник одобрительно хлопнул его по плечу. Мальчишка не улыбнулся. Через семь-восемь лет из него выйдет отличный рыцарь. Преданный, безжалостный, не помнящий ни лица матери, ни запаха родного дома. Идеальный солдат.

Идеальный солдат для войны, которую Орден проиграет, если ничего не изменить.

Маршал положил руку на парапет, и камень под его ладонью нагрелся на два градуса, едва заметно, рефлекторно. Дар отзывался на мысли раньше, чем сознание успевало их оформить. Дитрих усмирил тепло, вернув камень к прежней температуре.

В Ордене были люди, которые думали так же, как он. Молодые рыцари и несколько командиров отрядов, комтур Зиглер из четвёртого капитула, ещё двое-трое из тех, кто видел мир за стенами Бастиона достаточно ясно, чтобы понимать направление, в котором тот двигался. Модернистами их называли за глаза, шёпотом, в тех разговорах, которые обрывались при появлении ортодоксов. Они смотрели на Дитриха не как на заговорщика, а как на голос разума. Пока.

Маршал не торопился. Он наблюдал, расставлял фигуры, укреплял позиции. Рыцарю, который сомневался в доктрине, он говорил: «Ты не один». Рыцарю, который был предан Ордену, он говорил: «Я тоже предан, я просто хочу, чтобы Орден выжил». Каждому свой ключ, и Дитрих подбирал их с терпением, отточенным годами.

Момент действовать ещё не настал. Конрад был слишком силён, слишком уважаем, слишком укоренён в сознании рыцарей как образец. Попытка сместить его сейчас расколола бы Орден, и обломки не стоили бы ничего. Нужно было ждать. Ждать, пока внешнее давление не обнажит трещины настолько, что даже ортодоксы начнут сомневаться. Ждать, пока Конрад сам не совершит ошибку, достаточно очевидную, чтобы её невозможно было списать на козни врагов.

Дитрих фон Ланцберг опустил руки с парапета и повернулся к лестнице. Его ждали дела: рапорты гарнизонов, сводка патрулей на границе, запрос Трезорьеру на утверждение расходов по следующему набору рекрутов. Рутинная, незаметная работа, из которой складывалось управление армией. Работа, в которой маршал разбирался лучше кого бы то ни было в Ордене, включая Гранд-Командора.

Спускаясь по лестнице, он услышал, как наставник на плацу скомандовал смену пар, и деревянные мечи снова застучали друг о друга. Звук был мерным, настойчивым и напоминал тиканье часов. Дитрих подумал, что это подходящее сравнение. Часы тикали. Вопрос заключался лишь в том, кто первым услышит, как они остановятся.

Князь Рогволодов Данила Глебович проснулся за полчаса до рассвета, как просыпался каждый день последние двадцать лет. Привычка, вбитая в тело юностью, проведённой в сражениях, давно перестала требовать будильника или чужого окрика. Он лежал несколько секунд с открытыми глазами, глядя на низкий потолок с тёмным пятном сырости в углу, которое не удавалось вывести третий год, потом сел на койке, опустив босые ноги на холодные доски пола.

Три комнаты в боковом крыле полоцкого княжеского дворца. Спальня, кабинет, крохотная прихожая, служившая одновременно гардеробной и складом. Мебель казённая, старая, крепкая: шкаф с покосившейся дверцей, письменный стол с чернильными пятнами на столешнице, два стула, из которых один скрипел при малейшем движении. Чужие стены, чужой дворец, выделенное крыло, предоставленное из милости полоцким князем его предкам, когда те оставили Минск. Три поколения Рогволодовых населяли эти комнаты. Три поколения князей без столицы, и каждый утром смотрел на то же пятно сырости на потолке.

Одевшись, Данила прошёл в кабинет, где на стене висела подробная карта, утыканная цветными булавками. Красные обозначали постоянные гарнизоны Ордена: четырнадцать точек, от северных застав до Минского Бастиона в центре. Синие — маршруты патрулей, менявшиеся каждые две-три недели, хотя закономерность в ротации Данила вычислил ещё восемь лет назад. Жёлтые — имена комтуров и примерная численность подразделений, записанные мелким почерком на крохотных бумажных клочках, приколотых рядом с булавками. Он знал каждое из этих имён. Знал, кто из командиров осторожен, а кто горяч и склонен к необдуманным вылазкам. Знал, в какое время суток меняются караулы на южных заставах, и сколько минут занимает пеший переход между двумя ближайшими дозорными вышками на восточном участке.

Двадцать лет разведки, спрессованных в булавки на чужой стене.

На столе лежала серебряная фибула. Небольшая, размером с половину ладони, потемневшая от времени, с чеканным изображением зубра на фоне крепостной стены. Герб Минского Бастиона. Данила взял её привычным движением, повернул пару раз в пальцах, разглядывая знакомый до мельчайших царапин рисунок, и приколол к лацкану куртки. Ритуал, который он выполнял каждое утро уже двадцать лет, с того дня, когда отец снял фибулу с собственной груди и передал ему. Отец получил её от деда. Дед получил её от старшего брата, князя Всеслава Брячиславича, до того как тот повредился умом. Вместе с фибулой передавалось и негласное обязательство: вернуть Минск. Три поколения носили эту реликвию, и ни одному не удалось выполнить обязательство, которое она несла.

Данила натянул армейские ботинки, проверил шнуровку и вышел из комнаты. По коридору бокового крыла до парадного зала, откуда местный князь должен был подключиться к заседанию Княжеской Рады, было три минуты пешком. Он шёл, не торопясь, тяжёлой ровной походкой, от которой поскрипывали старые половицы. Два дворцовых служителя, попавшихся навстречу, посторонились, молча опустив глаза. К потомкам Чародея в Полоцке относились с опаской. Их обходили стороной, опасаясь, что чужое несчастье может оказаться заразным, как холера.

Нужный ему зал располагался на втором этаже дворца, в просторном помещении с высокими окнами и длинным дубовым столом посередине. Полоцкий князь уже сидел во главе стола, перебирая бумаги, когда Данила вошёл. Невысокий, полноватый мужчина лет шестидесяти с аккуратной седой бородой и привычкой говорить медленно, взвешивая каждое слово. Хороший хозяин, рачительный управленец, абсолютно никудышный военный. Впрочем, от него военных талантов никто и не ждал.

— Рано ты сегодня, Данила Глебович, — заметил Казимир, подняв голову от бумаг.

— Как всегда, Казимир Адамович, — в тон ему ответил Данила, опускаясь на свой стул.

Остальные участники заседания присутствовали через магофоны и скрижали, расставленные вдоль стола. Небольшие экраны светились голубоватым светом, высвечивая лица князей, каждый в своём кабинете, за сотни километров друг от друга. Семь княжеств, семь голосов. Когда-то над ними стоял восьмой — глава Минского Бастиона, предок Данилы, чей голос имел право вето. Теперь восьмого голоса не было, а стул Данилы в Раде считался скорее данью традиции, чем обладающим реальным политическим весом.

Повод для созыва заседания был рутинным. Разведка зафиксировала перемещение орденских патрулей на южной границе: два дополнительных разъезда появились на участке между Слуцком и Бобруйском, чего раньше не наблюдалось. Данила не пропускал ни одного заседания, где обсуждался Орден, даже если речь шла о перемещении отары плешивых овец на нужды рыцарей с одной заставы на другую.

Казимир начал с доклада о военных закупках. Голицын увеличил объёмы поставок после прошлогоднего скандала с ливонским послом, арестованным в Москве за попытку отравить самого московского князя. Партия автоматов прибыла в срок, бронежилеты и боеприпасы тоже. Казимир перечислял цифры ровным голосом, время от времени заглядывая в бумаги. Данила слушал молча, положив тяжёлые ладони на стол. Привычные числа, привычный итог: поставок хватало для обороны границ, и не более того. Московские винтовки помогали отбиваться от ливонских рейдов. Для чего-то большего их было недостаточно, и Данила знал, что так будет всегда. Голицын торговал зависимостью. Давал ровно столько, чтобы белорусы не погибли, и ни патроном больше, потому что Белая Русь с собственным Бастионом стала бы независимой, а независимая Белая Русь Содружеству нужна была, как пловцу якорь на шее.

Дело ясное, не для них старались.

Витебский князь Станислав Юрьевич, полноватый мужчина с рыжеватой щетиной и привычкой перебивать собеседника на полуслове, предложил расширить контакты с Речью Посполитой. Поляки тоже воевали с Ливонией, у них имелись оружейные мастерские и подготовленные наёмные роты. Голос из скрижали звучал бодро, энергично. Данила смотрел на экран и ждал, когда витебский князь закончит. Идея была старой, обсуждавшейся не менее десяти раз за последние пять лет. Поляки действительно враждовали с ливонцами, однако они с такой же регулярностью пробовали на прочность западные границы самой Белой Руси. Покупать оружие у соседа, который при случае сам охотно пустит его в ход против тебя, было затеей сомнительной.

Мстислав Давыдович, князь Гродненский подал голос следующим — негромко, рассудительно, как обычно говорят люди, привыкшие улаживать чужие споры:

— Станислав Юрьевич дело говорит. С поляками можно работать, тем более что у нас общий противник. Ливония сейчас куда опаснее для наших границ, чем Орден. Рыцари сидят за стенами и не высовываются, а ливонские рейды каждую весну обходятся нам в десятки жизней. Может, стоит сосредоточиться на том, что горит прямо сейчас, а не на том, что горело полвека назад?

Когда Мстислав замолчал, Данила заговорил, проигнорировав сказанное. Коротко, без предисловий, так, как привык говорить в штабных палатках перед рейдами.

— Дело ясное, что московского оружия не хватает, — произнёс он, чуть подавшись вперёд. — И не хватит. На нашему счету сорок операций за двадцать лет. Ноль стратегических результатов. Четыре тысячи двести семнадцать убитых и покалеченных. Я помню статистику по каждому году, по каждому рейду, если кому интересно. Партизанские стычки, диверсии, засады, и ни один орденский гарнизон за это время не пал. Дело ясное, что ни москвичи, ни поляки за нас эту войну не выиграют. А мы можем ещё двадцать лет просидеть на московских подачках, и уже мой сын зачитает ту же статистику, только цифры потерь в ней будут больше.

Тишина повисла в зале и в каждом из пяти голубоватых экранов. Полоцкий князь чуть нахмурился, побарабанив пальцами по столу. Гомельский молодой князь опустил взгляд. Могилёвский государь разглядывал что-то за пределами экрана.

Прямота Данилы раздражала членов Рады. Он знал это и давно перестал переживать. Казимир предпочитал обтекаемые формулировки и дипломатические экивоки, Станислав любил говорить о «перспективах» и «горизонтах возможностей». Данила резал по живому: голые цифры потерь, названия рейдов, в которых погибали конкретные люди с конкретными именами, и никаких красивых слов.

Витебский князь, выслушав чужую тираду, побагровел, и тут с экрана магофона раздался раздражённый голос солигорского князя Всеволода:

— Легко считать чужие потери, сидя в чужом дворце. Мои люди гибнут на этих рейдах не меньше твоих. Нет стратегического результата? А что ты предлагаешь взамен, кроме того, чтобы ткнуть нас носом в цифры⁈ И вообще, потомку Чародея следует дважды подумать, прежде чем раскрывать свой рот на Раде.

Пальцы Данилы на столешнице дрогнули. Лицо его окаменело, превращаясь в ту хмурую, непроницаемую маску, которую носил на переговорах, допросах и похоронах. Он не ответил. Не потому что нечего было сказать, а потому что ответа на эти слова не существовало. Любой ответ выглядел бы оправданием, а оправдываться означало признать за собеседником право судить. Рогволодов промолчал, и тишина после его молчания была красноречивее любой реплики.

— Господа, мы здесь не для того, чтобы сводить счёты, — вмешался Мстислав Давыдович, и голос его из гродненской скрижали прозвучал с мягкой укоризной. — Данила Глебович прав в одном: того, что есть, недостаточно. Вопрос в том, как распорядиться тем, что имеем. Орден сидит в Минске полвека и простоит ещё столько же, если мы будем тратить силы на взаимные пикировки. Давайте лучше обсудим патрули и разойдёмся — у каждого из нас хватает забот в собственном княжестве.

Казимир кашлянул, переводя разговор на технические вопросы по злосчастным патрулям, и заседание потекло дальше. Обсуждали перемещения рыцарских разъездов, согласовывали графики наблюдения, распределяли расходы на содержание приграничных дозоров. Данила участвовал, отвечал на вопросы, давал рекомендации. Голос его был ровным, деловитым.

Внутри было привычно пусто. Давно знакомая пропасть, которая ощущалась каждый раз, когда кто-то произносил имя Чародея в его присутствии, обращая это имя в упрёк.

Всеслав «Чародей» Брячиславич. Двоюродный дед, могущественнейший метаморф Белой Руси, князь, под чьей рукой Минский Бастион был сильнейшим в союзе. Потом пришёл Гон. Семья Всеслава по несчастливой случайности оказалась за пределами Бастиона, в Гродно, у родни. Бездушные прорвали оборону города. Жена, двое детей — все погибли.

Всеслав, находившийся в это время в Минске, узнал о гибели семьи и сломался. Горе переплавилось в одержимость: найти причину, найти виноватого. Кто-то должен был ответить за смерть жены и детей, и безумный разум требовал объяснения, которое можно ухватить и к которому можно прибить свою ненависть. Орденские проповедники нашли его в этом состоянии. Были терпеливы, неотступны, ласковы. Всеслав искал виноватого — они дали ему виноватого. Их яд сочился медленно и неуклонно: технологии Бастиона приманили Бездушных, как мёд приманивает мух. Твоя семья погибла из-за машин и станков. Откажись от технологий — и Гон не вернётся.

Всеслав поверил.

Сломленный горем, некогда великий маг сдал Бастион без боя, убеждённый, что спасает свой народ от следующей волны тварей. Орден вошёл в Минск «освободителем от технологической скверны», и народ, потрясённый решением князя, не сопротивлялся. Кто поднимет руку на Чародея?

Во время следующего Гона Всеслав умер. Одни говорили, от горя. Другие — от осознания чудовищной ошибки, ведь Гон пришёл снова, несмотря на запечатанный Бастион, и доктрина Ордена оказалась ложью. Орден к тому моменту укрепился так, что выбивать его стало некому. Род Рогволодовых не уничтожили. Оставили в живых, что было хуже. Позволили потомкам Чародея сохранить титул «князей Минских» в насмешку. Князья без столицы, правители без города.

Данила не оправдывал Всеслава. Не искал утешительных объяснений вроде «его обманули» или «он не виноват». Обманули — да. Потерял разум от горя — да. Однако князь, сдающий свой город, виновен при любых обстоятельствах. Даже безумный. Потому что князь обязан быть сильнее безумия, сильнее горя, сильнее любой пропаганды, или не быть князем вовсе. Эта вина рода была не абстракцией. Данила жил с ней каждый день, прикалывая фибулу к куртке. Каждый белорус знал, почему Минский князь не улыбается на пирах.

Дед, брат Всеслава, пытался исправить ошибку силой. Собрал дружину и повёл в лобовой рейд на орденский гарнизон. Бессмысленная атака, о которой Данила знал всё, включая каждую тактическую ошибку. Дед погиб, половина людей погибла, гарнизон устоял.

Отец пошёл другим путём: двадцать лет писал письма в Москву, просил аудиенции, составлял меморандумы, заключал союзные договоры. Умер с пониманием, что Голицыны никогда не помогут в той мере, в какой это необходимо Белой Руси.

Данила извлёк уроки из обоих примеров: ни героизм в лоб, ни дипломатия по отдельности не работают. Нужна внешняя сила, которой у Белой Руси нет и никогда не было. Нужен союзник, у которого она есть. Двадцать лет он ждал такого союзника. Пока — безрезультатно.

Заседание Рады закончилось ничем, как заканчивалось всегда. Согласовали финансирование дозоров, отметили перемещение патрулей, поручили разведке уточнить данные. Привычные слова, привычные решения, за которыми не стояло ничего, способного изменить расклад сил. Экраны скрижалей погасли один за другим, и зал опустел.

Данила вернулся в свои три комнаты, снял куртку и повесил её на крючок у двери. Серебряная фибула тускло блеснула в свете настольной лампы. Зубр на фоне крепостной стены. Он посмотрел на неё, постоял секунду, отвернулся и сел за стол, придвинув к себе карту с булавками. Красные, синие, жёлтые точки. Четырнадцать гарнизонов, восемнадцать маршрутов, десятки имён. Данила провёл пальцем по южному участку, где появились два новых разъезда, и взял карандаш, чтобы отметить изменения.

Делать то, что делал каждый день. Готовиться к войне, которую его предок проиграл без боя. Ждать союзника, который, возможно, никогда не придёт. Ждать и не сдаваться, потому что сдаваться в его роду уже пробовали, и ничего хорошего из этого не вышло.

Месяц. Целый месяц ушёл на то, чтобы превратить замысел в действие, и за этот месяц я убедился в старой истине: война зачастую выигрывается не на поле боя, а на складах и в кабинетах, где считают бочки с солониной и подковы для лошадей.

Первой задачей стали суда. Две тысячи человек с оружием, припасами и артиллерией не посадишь на пяток рыбацких лодок. Коршунов через своих людей начал скупать и фрахтовать речной флот. Работал осторожно, через подставных купцов и доверенных посредников, никогда не нанимая больше двух судов у одного владельца.

За три недели собрали то, что требовалось: пятнадцать крупных судов: расшивы, широкие грузовые плоскодонные посудины, и баржи двух видов. Изначально планировалось брать только плоскодонные суда — они безопаснее на мелководье. Однако в сжатые сроки собрать необходимое количество таких оказалось невозможно, пришлось фрахтовать в том числе килевые баржи. Получилась разношёрстная флотилия, зато укомплектованная

Каждая расшива и баржа с относительным комфортом вмещала до ста двадцати человек или до двухсот при сверхплотной посадке. Кое-кто из офицеров предлагал набить туда по сто восемьдесят бойцов, но это превратило бы для них всё путешествие в настоящую муку. И к конечной точке вместо боеспособной армии я получил бы вымотанных и выжатых досуха доходяг.

Также зафрахтовали шесть средних ладей по пятьдесят пять мест. Четыре быстроходных струга для офицерского состава, магов, гвардейцев и разведки, по сорок человек на каждом. И шесть буксиров, которые потянут тяжелогружёные баржи вверх по течению, где оно будет работать против нас.

Суда стягивались к Мурому поодиночке, с интервалом в два-три дня, чтобы внезапное скопление флота у пристаней не вызвало вопросов. Каждое судно приходило под торговым флагом с грузом зерна, льна или строительного леса, и разгружалось на складах, арендованных через купеческую гильдию. Со стороны всё выглядело как обычная летне-осенняя навигация, когда торговцы спешат перебросить товары до ледостава.

Секретность я строил в несколько слоёв. Коршунов запустил через надёжных людей слух о том, что я уеду инспектировать южные границы, а затем планирую визит к Разумовской в Тверь для переговоров о поставках кристаллов Эссенции. Эта легенда объясняла моё отсутствие на публике минимум на три недели, а Разумовская, предупреждённая заранее, согласилась подтвердить визит, если кто-то станет наводить справки.

На случай, если поход затянется дольше, Коршунов подготовил вторую ступень: двойник, офицер примерно моего роста и телосложения, должен был «вернуться» во владимирский дворец и показываться в окнах кабинета с достаточной нерегулярностью, изображая князя, занятого делами после поездки. Это давало ещё несколько недель, прежде чем кто-то заподозрит подмену.

Погрузка двух тысяч бойцов заняла четверо суток. Людей выводили из казарм не ротами, а мелкими группами по двадцать-тридцать человек, переодетых в гражданское. Выходили через разные ворота, в разное время, по разным маршрутам и стягивались к пристаням у Муромского затона, расположенным ниже города, где баржи стояли борт о борт у глинистого берега. Каждая группа знала только свой маршрут и номер судна. Командирам рот я отдал приказ: кто заговорит о цели похода за пределами своего судна, будет судим по законам военного времени.

Легенда для оставшихся гарнизонов была проста: отборные подразделения переведены на учебные сборы в Угрюм. Отсутствие двух тысяч человек в четырёх городах, где общая численность армии превышала десять тысяч, заметить было непросто, тем более что Буйносов-Ростовский по моему приказу произвёл ротацию гарнизонов, перебросив подразделения между городами, чтобы замаскировать убыль.

Экспедиционный корпус я собрал из лучших людей. Больше сотни гвардейцев в полных доспехах из Сумеречной стали. Первый и второй полки — ветераны владимирской, муромской и ярославской кампаний. Три десятка магов боевого профиля, включая шестерых гидромантов, без которых весь замысел терял смысл. Дюжина орудий полевой артиллерии, разобранных и уложенных в длинные деревянные ящики с маркировкой «хозяйственный инвентарь». Ящики со снарядами значились как «чугунные сковородки». Любой таможенник, сунувший нос в трюм за пределами моих территорий, увидел бы аккуратно сложенный груз, подкреплённый безупречными торговыми грамотами с печатями муромской купеческой гильдии.

Припасы я распределил по маршруту. Грузить всё в Муроме означало посадить баржи по ватерлинию и сделать их неуправляемыми на мелководной Оке. В Муроме загрузили сухари, солонину и боеприпасы на первые несколько дней пути. В Костроме Черкасский заготовил вторую партию: крупы, вяленое мясо, медикаменты. В Ярославле ждала третья закладка, организованная людьми Коршунова. Основную же массу припасов, рассчитанную на всю оставшуюся дорогу до Витебска и дальше, я приказал сосредоточить в Твери. Разумовская, к которой я обратился с просьбой о содействии, выделила складские помещения и помогла закупить провиант через местных поставщиков. Всё, что потребуется для полноценной кампании, я рассчитывал приобрести уже в Витебске, у белорусских князей.

Оборону территорий, как и собирался, я поручил Буйносову-Ростовскому. Генерал получил полномочия главнокомандующего всеми оставшимися силами, чёткие инструкции на случай нападения со стороны Смоленска или иного противника и подробный перечень действий при обострении обстановки на любом из направлений. Гражданское управление всеми четырьмя территориями легло на Ярославу. Безбородко оставался в Муроме, Черкасский в Костроме, Игнатий Платонов в Угрюме, каждый со своими полномочиями и планами действий на разные случаи, прописанными мной лично. Связь предлагалось поддерживать через магофоны.

Накануне отплытия я нашёл Ярославу в нашей спальне. Жена сидела за письменным столом, перебирая бумаги, и подняла на меня прищуренный взгляд, который означал, что она уже знает, зачем я пришёл, и заранее этим недовольна.

— Если Потёмкин двинет войска, — начал я без предисловий, опустившись на край кровати, — Буйносов отведёт основные силы к Владимиру. Костромское направление закроет Черкасский с местным гарнизоном и ополчением. Ярославское — Ленский со вторым полком. Твоя задача — координация, политические решения и связь с Москвой. Голицын обещал не допустить прямой агрессии Смоленска, этим обещанием можно пользоваться, напоминая ему через Василису.

— Я помню, — ровным голосом отозвалась Ярослава, не отрываясь от бумаг.

— Если возникнут проблемы с боярами — действуй жёстко. У тебя есть Крылов и полномочия княгини. Суды, аресты, конфискации — на твоё усмотрение. Если кто-то попытается воспользоваться моим отсутствием для мятежа, не жди моего возвращения, подавляй сама.

— Я помню, — повторила она с чуть заметным нажимом на каждом слове.

— Если я не вернусь…

Ярослава, наконец, подняла голову. Серые глаза смотрели на меня без испуга, со спокойной твёрдостью, за которую я полюбил её ещё тогда, когда она была командиром наёмников, а не княгиней.

— Если ты не вернёшься, — закончила она за меня, — я удержу всё, что ты построил. Буйносов подчинится мне, Безбородко и Черкасский тоже. Угрюм не сдам. Владимир не сдам. И когда вырастет наш сын, он получит княжество, а не руины. Всё верно?

Я открыл рот и закрыл. Открыл снова.

— Наш сын? — переспросил я, чтобы чем-то заполнить тишину.

Ярослава посмотрела на меня с тем выражением лёгкого превосходства, которое появилось у неё оттого, что она знала нечто, чего не знал я, что случалось нечасто.

— Четыре недели, — сказала она спокойно. — Светов подтвердил вчера. Я собиралась сказать тебе сегодня вечером, за ужином, но раз уж ты пришёл раздавать инструкции на случай своей гибели…

Четыре недели… Я смотрел на неё, и мысли, только что выстроенные в чёткий порядок маршрутов, графиков и резервных планов, рассыпались, как строй новобранцев при первом залпе. Ярослава. Мой ребёнок. Наш ребёнок…

Во второй жизни, которую я даже не просил, в теле, которое досталось мне случайностью или чьей-то волей, мне дали то, чего я не ждал и не смел просить. И вот эта женщина, сидя за столом с отчётами в руках и с тем же решительным прищуром, с каким отдавала приказы Северным Волкам, сообщила мне это между выслушиванием пунктов инструкций на случай осады.

— Почему ты решила, что сын? — спросил я, потому что всё остальное, что рвалось наружу, было слишком большим для слов.

— Чутьё, — ответила она, и уголок её рта дрогнул в сдержанной улыбке. — Светов говорит, на таком сроке ещё нельзя определить, но я-то знаю.

Я обошёл стол. Положил ладонь ей на живот — осторожно, будто прикасался к чему-то хрупкому. Ничего. Только тепло кожи под тканью платья. Слишком рано для того, чтобы почувствовать. Ярослава накрыла мою руку своей, и я ощутил, как холодны её пальцы.

Через миг её лицо стало серьёзным, и я увидел в серых глазах то, что она никогда не позволяла себе показывать на людях. Страх. Не за себя, а за меня, за нас, за то крохотное существо под моей ладонью, у которого пока не было ни имени, ни лица, а только зародившаяся жизнь и отец, уходящий на очередную войну.

Я смотрел на неё. На прямую спину и на чуть закушенную нижнюю губу. Злилась. Не на опасность — на то, что снова остаётся в тылу. Княгиня, Магистр и командир Северных Волков, прошедшая десятки сражений, но ей поручена бумажная работа, пока муж рискует жизнью. Теперь к этой злости примешивалось ещё кое-что: она носила нашего ребёнка и не могла пойти со мной, даже если бы я позволил.

Я встал, забрал ручку из её пальцев и положил на стол. Ярослава подняла голову, собираясь сказать что-то резкое, и я поцеловал её. Несколько секунд она не отвечала, потом её ладони легли мне на плечи, пальцы стиснули ткань рубахи, и она ответила на поцелуй с яростной нежностью, от которой у меня перехватило дыхание.

— Вернись, — выдохнула она мне в губы, когда мы оторвались друг от друга. — Обещай, что вернёшься.

— Обещаю, — ответил я.

И впервые за долгое время слово «будущее» означало для меня не план кампании, а нечто совсем другое.

На рассвете караван отчалил. Баржи и расшивы тяжело развернулись на течении, оттолкнувшись от глинистого берега Муромского затона. Ладьи выстроились следом. Четыре струга ушли вперёд на расстояние в два километра, обозначая маршрут.

Буксиры завели дизельные моторы, от которых по воде расходилась мелкая вибрация, и натянули канаты к головным баржам. На корме каждого буксира дежурил гидромант, подталкивавший судно течением, чтобы моторы не надрывались на подъёме.

Я стоял на корме передового струга и смотрел, как город уплывает за излучину Оки. Серые стены, колокольня, дым из печных труб. Через минуту берег скрылся за ивняком.

Армия шла по реке, притворяясь торговым караваном. На палубах барж лежали мешки и ящики, накрытые рогожей. Бойцы сидели в трюмах или на нижних палубах, не высовываясь наверх без команды. На каждом судне дежурили по трое-четверо человек в штатском, изображавших команду торгового корабля. Флаги купеческих гильдий реяли на мачтах. Встречные суда и рыбацкие лодки видели обычный караван, каких по крупным рекам ходили десятки.

Ока от Мурома до Нижнего Новгорода стала первым серьёзным испытанием. Река здесь мелела, песчаные перекаты перегораживали фарватер, и крупные суда с осадкой в три с половиной метра рисковали сесть на мель на каждом повороте. Шестеро гидромантов, рассаженных по два на головных судах, работали посменно, по четыре часа каждая пара. Их задачи я определил заранее: углубление фарватера на проблемных участках, когда дно просто отодвигалось вниз направленным потоком; подъём уровня воды локальной волной, которая приподнимала судно над мелью; управление течением, которое ускоряло движение каравана.

На второй день пути одна из барж всё-таки зацепила килем песчаную гряду у деревни Тетерюгино недалеко от Черноречья. Гидроманты за четверть часа размыли отмель и стащили судно обратно на глубину, не повредив днище. Без них пришлось бы разгружать половину трюма, перекидывать груз на лодки, стаскивать посудину вручную и грузить обратно, потеряв целый день.

На Волге стало проще. Река широкая, глубокая, течение ровное. Баржи шли свободно, буксиры справлялись без напряжения, и гидроманты получили заслуженную передышку после изматывающей работы на Оке. Я позволил себе поверить, что первый и самый опасный, с точки зрения навигации, участок пути позади.

Жизнь на воде установилась довольно быстро. Бойцы приспособились к тесноте трюмов и качке. По утрам, пока караван стоял на якорях у безлюдных берегов, я разрешал выходить на палубу для разминки — группами, в гражданском. Кашевары готовили на переносных железных печах, выставленных на кормовых площадках. Дым от шести десятков печей, тянувшийся вдоль реки, мог привлечь внимание, поэтому готовили только дважды в день, на рассвете и после заката, когда караван стоял на стоянке. На ходу обходились сухарями, солониной и водой из реки, пропущенной гидромантами через очистительное заклинание.

Офицеры ежедневно проводили проверку личного состава и содержания оружия. Речная сырость могла повредить механизмы и порох. Связь между судами поддерживали сигнальными флажками днём и фонарями ночью. Магофоны и амулеты связи работали прекрасно, но я приказал использовать их только в экстренных случаях, чтобы не создавать магический фон, который мог засечь чужой маг на берегу.

Нижний Новгород был узким местом. Таможенная застава у слияния Оки и Волги досматривала суда и взимала пошлины, миновать её без остановки означало нарваться на погоню и неудобные вопросы. Коршунов заранее направил в Нижний доверенного агента с полным комплектом торговых грамот и авансовой оплатой пошлин за весь караван. Когда суда подошли к заставе, его «соколик» уже ждал на берегу с таможенным инспектором, которому заранее сунули на лапу, чтобы досмотр ограничился беглым взглядом на верхние ящики.

Вечером четвёртого дня после прохождения Нижнего Новгорода караван растянулся на несколько километров вдоль волжского берега. Впереди, в получасе от нас, лежала деревенька со своеобразным названием «Пучеж», а за ней — долгий перегон до Костромы, где нас ждала вторая партия припасов. Головной струг, маскировавшийся под обычное торговое судно, шёл на солидном удалении от основного каравана, как и положено разведчику, прощупывающему путь.

Атаман Ерофей Праведник щурился из-под мохнатой шапки, разглядывая одинокий струг, ползущий вдоль дальнего берега. Низко сидит, гружёный. Флаг муромской купеческой гильдии. На палубе трое-четверо в штатском, и ни одного ружья или винтовки на виду. Ерофей сплюнул за борт и обернулся к своим — шестнадцать человек на четырёх лёгких челнах, притаившихся в камышах за поросшим ольхой мысом. Ребята нетерпеливо поглядывали на атамана, сжимая ружья и багры.

— Ну что, робяты, — негромко бросил Ерофей, оскалив щербатый рот, — купчина жирный, а охраны с гулькин нос. Сэкономил, видать. Бог велел делиться, а кто не делится добром, тому поможем.

— Аминь, — хохотнул кто-то с кормы второго челна.

Ребята заржали. Присказки атамана знали наизусть. На каждый случай у того находилась подходящая мудрость: «Не обеднеет дающий» — когда купец упирался и не хотел отдавать кошелёк. «Зуб за зуб» — когда упрямого торговца приходилось бить по лицу. «Господь терпел и нам велел» — когда добыча оказывалась скудной. Прозвище прилипло к нему лет двадцать назад, и Ерофей его носил с удовольствием, хотя единственная церковь, которую он посещал за последние годы, была та, что его ребята обчистили под Кинешмой прошлой зимой.

Четыре челна бесшумно выскользнули из камышей и пошли наперерез стругу, набирая ход. Ерофей стоял на носу первой лодки, привычно ловя равновесие. За тридцать лет промысла на участке от Астрахани до Костромы он перехватил столько караванов, что давно перестал считать. Одинокое судно, идущее впереди каравана, было лёгкой добычей, и атаман уже прикидывал, сколько деньжат выручит за содержимое трюма на базаре.

Вот только главарь разбойной ватаги, при всей своей любви к церковным присказкам, забыл главную из них: человек предполагает, а Бог располагает.

Четыре челна скользили по воде, сливаясь с береговой линией. Ерофей привычно контролировал расстояние: два корпуса между лодками, грести бесшумно, вёсла на ребро. Ватага работала молча, без лишних слов и движений. Совместный промысел отточил эту слаженность лучше любой армейской муштры. Атаман, пригнувшись на носу головного челна, оглядывал цель сквозь прищуренные веки. Струг полз по фарватеру лениво, тяжело просев в воде. Флаг купеческой гильдии обвисал на мачте в безветрии. На палубе четверо мужиков в штатском: один курил, привалившись к борту, другой ковырялся в бухте каната, двое оставшихся торчали у руля. Ни одного ружья на виду, ни одного меча. Ерофей даже вахтенного не углядел.

— Давай, робяты, вдоль борта, тихонько, — шепнул он, обернувшись. — Крючья готовь, стволы на виду держи. Мякиш, ты первый лезешь. Хряк, ты за ним.

Разбойники закивали. Пальцы привычно легли на абордажные крючья, связанные с прочными верёвками.

Расстояние сократилось до двадцати саженей, затем до десяти. Ерофей набрал воздуха и гаркнул:

— Бог велел делиться!

Один из купцов на палубе, тот, что курил, вздрогнул всем телом, уронил самокрутку и поднял руки с такой театральной поспешностью, что ладони затряслись.

— Не стреляйте! — завопил он с надрывом, какого Ерофей не слышал даже от самых трусливых торгашей. — Берите всё, ради Христа, только не убивайте! Всё берите, у нас зерно, лён, масло! Ради всего святого!

Второй купец у руля отвернулся, уткнув лицо в сгиб локтя. Плечи его подрагивали, и Ерофей ошибочно решил, что тот плачет от страха. Атаман осклабился, обнажив щербатый рот. Не впервой: купцы часто рыдали, завидев абордажные крючья. Кто побогаче, те обычно держались подольше. Эти, видать, из бедняков.

— Лезь! — скомандовал он ватаге, взмахнув рукой.

Мякиш и Хряк метнули крючья одновременно. Железо впилось в борт струга, верёвки натянулись, оба разбойника подтянулись и перемахнули через планширь привычным рывком. Скрылись за бортом.

И пропали.

Ерофей ждал обычного: возни, крика «Чисто!», звука выламываемых замков на трюмном люке. Вместо этого было тихо. Купец с поднятыми руками стоял ровно на том же месте, руки всё так же вздёрнуты, на лице… вежливое любопытство⁈

Тишина тянулась секунду, другую, третью.

— Онуфрий, Кривой, пошли! — рыкнул Ерофей.

Следующая пара разбойников забросила крючья чуть левее и полезла через борт. Оба исчезли внизу, за фальшбортом, и снова стало тихо.

Не дождавшись подтверждений, Праведник выругался сквозь зубы, схватился за верёвку, перекинутую через борт, и полез сам. Когда его руки уже перебрасывали корпус через планширь, Ерофей расслышал короткий влажный хруст.

В животе у атамана похолодело.

Вдоль борта лежали четыре тела его людей. Глаза распахнуты, рты приоткрыты, шеи вывернуты под углом, которого живая плоть не допускает. Кто-то сломал им позвонки одним движением, так быстро, что ни один не успел крикнуть.

Взгляд Ерофея метнулся дальше, и он увидел остальное. За фальшбортами, в тени между ящиками и бухтами канатов, сидели на корточках люди в доспехах из чёрного металла с матовым отблеском, плотно подогнанные к телу, без единого зазора. В руках клинки из того же металла, короткие и широкие. Ещё несколько виднелись у приоткрытого трюмного люка, готовые подняться по первой команде. Они не двигались, не шумели, просто ждали, глядя на него снизу вверх.

Ерофей заглянул в глаза ближайшему, и пальцы на планшире разжались сами, без участия воли. За тридцать лет на реке он резал людей и видел, как режут его товарищей. Его били, он бил сам, и каждый раз в глазах противника читалось что-то человеческое, пусть даже просто злость или отчаяние. У этих людей в глазах светилось равнодушие профессионала. Они смотрели на разбойников с тем же выражением, с каким мясник смотрит на тушу, прикидывая, где сподручнее резать.

Остальные бандиты уже лезли на борт с оставшихся челнов. Молодой Тришка вскарабкался на палубу, увидел тела и гвардейцев, вскинул винтовку. Выстрелил в ближайшую фигуру в чёрных доспехах почти в упор, с четырёх шагов. Пуля ударила в нагрудник, высекла сноп жёлтых искр и с визгом ушла вверх, выбив щепу из мачты. Гвардеец посмотрел на доспех. Потрогал её пальцем, провёл по свежей царапине на металле. Потом повернул голову к Тришке и посмотрел на него с таким укором, словно тот по неосторожности облил его похлёбкой за обедом.

Тришка выпучил глаза, бросил винтовку и сиганул за борт. Гвардеец подхватил закреплённый с внутренней стороны борта багор, перегнулся и некоторое время наблюдал, как разбойник отчаянно молотит руками, удаляясь от струга. Потом неторопливо размахнулся и с чудовищной силой метнул багор, как гарпун. Остриё вошло Тришке между лопаток и пробило его насквозь, как шампур — кусок телетины. Разбойник захрипел, выгнулся дугой и ушёл на дно вместе с багром. Гвардеец обернулся к невысокому плотному человеку с виноватым выражением на лице: багор-то был казённый.

— Двоих живьём, — бросил офицер, стоявший у мачты.

Те бандиты, кто ещё не успел залезть на струг, рванулись обратно к уключинам. Четверо хватались за вёсла, пытаясь развернуть лодки и уйти к берегу. Гвардейцы у борта подняли автоматы и сделали несколько одиночных выстрелов, аккуратно, методично, целясь так, чтобы пули не пробили днища. Разбойники падали с вёсел один за другим.

Севастьян Журавлёв, заместитель командира гвардии, наблюдал за происходящим с привычной ироничной полуулыбкой, заложив руки за спину. Он отдал приказ ровным голосом, без нажима, и двое гвардейцев опустили стволы, определив цели для захвата.

Ерофей попытался встать. Рука потянулась к щиколотке, где был спрятан засапожный нож. Ближайший гвардеец, даже не глядя на атамана, пнул его подъёмом ноги в рёбра с такой точностью и силой, что Ерофей покатился по палубе и ударился затылком о бухту каната. В глазах потемнело, рот наполнился кислым привкусом, а нож остался в ножнах. Когда зрение вернулось, атаман обнаружил, что лежит лицом в доски, а на спине у него чья-то нога.

— Пощадите, люди добрые, — просипел он, выплёвывая кровавую слюну, — Господом Богом прошу…

Один из гвардейцев присел рядом с Ерофеем на корточки. На скуластом обветренном лице играла дружелюбная улыбка, какой улыбаются знакомому при встрече на ярмарке. Правая рука гвардейца двигалась одновременно с улыбкой: не прерывая зрительного контакта с атаманом, он походя вогнал боевой нож под рёбра бандиту, ещё дёргавшемуся на палубе рядом, и провернул. Тело обмякло.

— Бог не Тимошка, видит немножко, — в тон ему отозвался гвардеец, вытирая лезвие о штанину мертвеца. Улыбка не изменилась ни на долю.

Ерофей закрыл глаза и больше их не открывал до тех пор, пока ему не сказали открыть.

— Челны привязать к корме, — распорядился Журавлёв, окинув взглядом палубу. — Пригодятся. Мусор за борт, палубу вымыть.

Гвардейцы работали быстро и без суеты. Тела разбойников перевалили через борт, привязав к ногам по мешку с песком. Вода приняла их с негромким всплеском. Четыре челна подтянули к корме, связали носовыми концами и пустили на буксире. Двое бойцов, вооружившись вёдрами и щётками, принялись драить палубу от кровавых разводов. Третий притащил швабру и деловито возил ею взад-вперёд, сгоняя розовую воду в шпигаты.

Второго пленного усадили рядом с Ерофеем у мачты и примотали верёвкой. Раненый скулил. Ерофей молчал, уставившись перед собой в одну точку. Присказки иссякли.

Когда основной караван подтянулся к стругу, палуба уже высохла. Четверо «купцов» в штатском вернулись на свои места: один снова закурил, другой снова ковырялся в канатах. Журавлёв стоял у борта, лениво глядя на приближающиеся баржи, и ковырял ногтем грязь из-под ногтя. Ничего не произошло. Обычный день на воде. Скука речная…

Федот вскоре доложил мне об инциденте, когда его струг встал на якорь, дожидаясь основного каравана. Командир гвардии поднялся ко мне на корму и рассказал обо всём коротко, по-военному, без лишних подробностей. Вся история заняла меньше минуты.

— Допросили обоих по отдельности, — добавил Бабурин, скрестив руки на груди. — Показания совпали. Обычная речная ватага, промышляли сами на себя. Ни к кому не привязаны, никаких заказов, никакого барина за спиной.

— Значит, просто неудачный день для них, — сказал я.

— Самый неудачный, — подтвердил Федот без тени улыбки. Помолчал секунду и добавил: — Обоих пустили в расход. Незачем еду переводить.

Я кивнул. Пленные, не представлявшие разведывательной ценности, были обузой, которую караван не мог себе позволить. Ни клеток для содержания, ни людей для охраны, ни причин сохранять им жизнь. Война списывает такие решения в графу неизбежных расходов. Федот это понимал, Журавлёв тоже. Я и сам так поступил бы на их месте.

Отпустив Бабурина, я ещё некоторое время стоял на корме, глядя на тёмную воду. Мысль, пришедшая следом, оказалась неожиданно ироничной. Демидовы, а точнее Савва Акинфиевич, формально контролировали Нижний Новгород и прилегающие территории, включая судоходные пути на Волге. Стало быть, мои люди только что бесплатно почистили чужую реку от многолетней заразы. Надо бы выставить Савве счёт за улучшение криминогенной обстановки на подконтрольных водных путях. Представляю выражение лица этого лиса, когда он получит подобное послание.

Впрочем, шутки шутками, а инцидент подтверждал главное: маскировка работала. Ерофей и его люди промышляли на этом участке десятилетиями, умели отличить гружёное судно от порожнего по одной лишь посадке в воде. И всё равно не распознали военный караван. Увидели то, что должны были увидеть, — торговое судно под купеческим флагом с горсткой людей на палубе. Если даже местные речные волки, всю жизнь выбиравшие добычу по силуэту и повадке, приняли нас за торговцев, то чужая разведка на берегу и подавно не заподозрит истинной природы каравана.

До Костромы оставалось пять дней пути, и все пять дней Волга работала против нас. От Нижнего Новгорода маршрут шёл вверх по течению, и река давала знать, что не собирается помогать незваным гостям. Скорость каравана упала ощутимо: буксиры надрывали моторы, канаты между ними и головными баржами натягивались до звона, а гружёные посудины ползли по фарватеру с упрямством, которое внушало уважение к их строителям, если не к их скорости.

Гидроманты, получившие небольшую передышку на широкой Волге после мелководной Оки, снова впряглись в работу. Теперь их задачи сместились: вместо углубления фарватера они занимались ослаблением встречного течения впереди каравана. Направленные потоки гасили сопротивление воды перед головными судами, снимая с реки полтора-два километра в час противодействия, а на сложных участках, на излучинах, где течение прижимало суда к берегу, гидроманты подрабатывали боковыми потоками, помогая рулевым удерживать курс. Работали посменно, как и на Оке, по четыре часа на пару, сменяясь трижды за сутки.

Кострому я решил пройти без остановки основного каравана. К городскому порту причалили только две ладьи из нашего состава. На каждой сидело по десятку бойцов в штатском, изображавших обычную команду торгового судна, и офицер с деньгами и списком необходимого. Человек Черкасского, организовавшего вторую партию припасов, встретил их на пристани. Крупы, вяленое мясо, медикаменты, бочки с питьевой водой. Загрузка обеих ладей заняла несколько часов, и они догнали караван ещё до заката.

Остальные суда прошли мимо костромских причалов, не сбавляя хода. С берега праздный наблюдатель, если таковой нашёлся бы, увидел то, что видел каждый день на Волге в сезон навигации, — купеческие баржи и расшивы, тянущиеся против течения вереницей, неторопливо и обыденно. Ничего примечательного.

За пределами города я приказал встать на якорь у пустынного берега, поросшего ольхой, и дождаться ладей с провиантом. Время стоянки я использовал для обхода судов. Больше недели на воде были серьёзным испытанием для людей, живущих в трюмах, и мне требовалось знать, в каком состоянии армия подойдёт к следующему участку пути.

Начал с головных барж. Спускался в трюмы, проходил между рядами, разговаривал с ротными командирами, осматривал содержание оружия. Речная сырость делала своё дело: на нескольких винтовках я обнаружил следы ржавчины, и сержант, отвечавший за содержание арсенала, получил выговор, от которого побелел. Порох хранился в просмолённых ящиках и пока не отсырел, артиллерийские орудия, разобранные и уложенные в деревянные короба, выглядели чисто.

Хуже дело обстояло с людьми. Время в относительной тесноте, без нормального света, на армейских пайках, с коротким временем на палубе по утрам и ночью оставили свой след. Бойцы выглядели сносно, хотя несколько человек жаловались на расстройство кишечника от речной воды, прошедшей через очистительное заклинание гидромантов. Заклинание убивало заразу, но вкус оставляло скверный, и некоторые предпочитали пить сырую воду из реки, за что расплачивались животами.

Я приказал увеличить время пребывания на палубе до двух часов рано утром и часа вечером, при условии, что караван стоит на якоре. Велел кашеварам добавить в рацион больше свежих овощей из костромских запасов. Всем, кто жаловался на живот, приказал пить только очищенную воду под ответственность сержантов. Врачи, приписанные к каравану, получили указание осмотреть каждого бойца на головных баржах и доложить к утру.

Ладьи с провиантом подошли за час до заката, и на рассвете караван снялся с якоря, продолжив путь вверх по Волге. Следующая остановка — Ярославль.

Суд начался в полдень, когда солнце встало над внутренним двором Бастиона и обрушилось на головы собравшихся рыцарей белым слепящим жаром. Двор, вымощенный крупным булыжником ещё при строителях Бастиона, был окружён с трёх сторон стенами из серого камня, а с четвёртой упирался в административный корпус штаб-квартиры. Над входом, врезанный в кладку, висел чеканный серебряный крест в два человеческих роста, пускавший отблески на лица зрителей.

Рыцарей на дворе собралось около сорока. Стояли полукругом, в доспехах, при оружии, с одинаковым выражением праведной готовности на лицах. Присутствие на суде считалось почётной обязанностью. Новобранцы жались к стене, привыкая к ритуалу. Те, кто постарше, стояли расслабленно, заложив руки за спину. Для них зрелище давно утратило новизну.

Двое подсудимых стояли на коленях в центре полукруга, перед деревянным помостом в две ступени. На помосте, в кресле с высокой спинкой, сидел комтур Зиглер из четвёртого капитула. Перед ним на складном столике лежали конфискованные вещи: связка чертёжных принадлежностей, набор гаечных ключей разного калибра, два свёртка с измерительными рейками и уровнем, потрёпанная тетрадь с записями. Рядом — рекомендательное письмо от кузнечной гильдии, развёрнутое и придавленное камнем.

Дитрих фон Ланцберг стоял в тени галереи второго этажа, опёршись локтями о каменные перила. Отсюда двор просматривался целиком: и помост, и подсудимые, и затылки рыцарей, выстроившихся полукругом.

Зиглер зачитывал обвинение ровным сухим голосом, без той гулкой театральности, которую предпочитали ортодоксы. Формулировки текли привычным порядком: «пособничество технологической скверне», «распространение орудий, противных догматам Ордена и воле Создателя», «осквернение земель, вверенных Ордену для защиты». Стандартный набор, не менявшийся десятилетиями.

Первый подсудимый, инженер-механик из Митавы, был худощавым мужчиной лет тридцати пяти, с коротко стрижеными тёмными волосами, отросшей щетиной и длинными пальцами, на которых Дитрих разглядел сверху характерные мозоли от инструментов. Петерис Озолс. Его вместе с караваном задержали по пути в Киев, где он рассчитывал найти работу при тамошнем Бастионе. При себе имел набор ключей, чертёжные инструменты и злополучное рекомендательное письмо. Человек просто ехал на заработки. Инженер стоял на коленях прямо, не сутулясь, глядя перед собой. Лицо побелело, но держался он ровно.

Второй, землемер, был постарше, лет за пятьдесят, с рыжеватой бородой и обгоревшим на солнце лицом. Его взяли с набором измерительных реек, верёвочным мерилом и уровнем. Инструменты примитивные, на границе допустимого по орденским стандартам. Землемер тихо всхлипывал, вытирая нос рукавом, и раскачивался из стороны в сторону.

— … за каковые деяния, — Зиглер возвысил голос ровно настолько, чтобы его расслышали в задних рядах, — именем Ордена Чистого Пламени и волею Гранд-Командора, вверившего нам суд и расправу над нечестивыми, приговариваю: Петериса Озолса, инженера из Митавы, уличённого в хранении и применении орудий технологической скверны, к смерти через повешение. Орудия скверны подлежат публичному уничтожению огнём. Землемера Якоба Круминьша, уличённого в хранении инструментов на грани дозволенного, к пяти ударам плетью и изгнанию за пределы орденских территорий. Да послужит сие нечестивцам уроком и предостережением.

Рыцари во дворе ответили коротким одобрительным гулом. Озолс не шелохнулся. Землемер упал на колени и зарыдал в голос от облегчения.

Дитрих некоторое время стоял неподвижно, глядя на затылок инженера. Человек, разбирающийся в устройствах и двигателях, способный прочитать заводской чертёж, собрать механизм, настроить привод. Повесить его означало сжечь библиотеку за то, что не понравилась обложка.

Впрочем, никто его вешать не собирался.

Маршал смотрел на двор с привычным спокойствием человека, давно наблюдающего спектакль, финал которого ему известен заранее. С Зиглером всё было решено четвёртый год подряд. Комтур оглашал приговор, конвоиры уводили осуждённых, а в реестре появлялась запись о казни. Механизм работал тихо и безупречно. Зиглер не задавал лишних вопросов. Дитрих не давал лишних объяснений.

Первый раз был совсем другим.

Четыре года назад суд над кёнигсбергским инженером по фамилии Бирман вёл комтур Хартманн — старик с негнущейся спиной, привычкой цитировать устав по параграфам и абсолютной, незамутнённой верой в каждое слово доктрины. Для комтура арестованные были носителями заразы, а чертежи и интструментами — язвами на теле мира, которые следовало выжечь. Хартманн верил в это с той же непоколебимой убеждённостью, с какой верил в необходимость молитвы перед едой.

Тогда Дитрих дождался оглашения приговора, спустился во двор и тронул соратника за локоть.

— Фридрих, — сказал он тогда негромко, — отойдём на минуту.

Они встали у стены, в тени под галереей. Хартманн смотрел выжидающе, сцепив руки за спиной. Дитрих привалился плечом к камню, изображая непринуждённость, хотя сердце колотилось так, что отдавало в уши.

— Приговор справедлив, — начал он. — Я не собираюсь его оспаривать. Мёртвый, этот инженер бесполезен, а вот, будучи живым, станет отличным… — он хотел сказать «инструментом», но в последнюю секунду передумал, — орудием. Казнить его мы успеем в любой момент, это никуда не денется, а вот заставить их работать на благо Ордена было бы куда разумнее

Хартманн нахмурился. Лицо его окаменело, морщины прорезались глубже.

— Работать, маршал? — переспросил старик с холодным неодобрением. — Еретиков⁈ Мы здесь не для повышения эффективности. Мы здесь для исполнения воли Создателя!

Дитрих мысленно вычеркнул первый довод и сменил подход.

— Не на свободе, — уточнил маршал, чуть подавшись ближе. — Под охраной. Без права покидать Бастион. Без права передавать знания кому бы то ни было. Я говорю об искуплении, Фридрих. Пожизненная служба Ордену, а не помилование. Пусть грязный еретик отработает свои грехи руками, а не болтается в петле. Разве покаяние через труд не угоднее Создателю, чем минутная казнь?

Хартманн заколебался. Глаза его сузились, подбородок чуть дёрнулся. Старик был набожен, и идея искупления зацепила его за правильное место, но не дожала.

— Устав предписывает казнь, — проговорил он медленно. — Я не могу…

— Устав предписывает уничтожение скверны, — перебил Дитрих мягко. — Скверна — в инструментах, Фридрих. Инструменты мы сожжём. А человек — сосуд, который можно обратить к пользе и тем спасти его бессмертную душу. Орден ведь не отказывается от трофейного оружия только потому, что его выковал еретик?

Хартманн замолчал. Взгляд его скользнул вниз, к собственному поясу, где висел клинок, снятый двадцать лет назад с убитого белорусского боярина. Дитрих проследил за этим взглядом и понял, что попал. Старик провёл пальцами по рукояти трофейного клинка, потом поднял голову.

— Под вашу ответственность, — сказал он. — И чтобы в документах значилось то, что положено.

— Разумеется, — кивнул Дитрих.

Он ушёл от стены с мокрой спиной, понимая, что рисковал головой. Если бы Хартманн отказал и доложил Конраду, объясняться было бы не с кем. С тех пор маршал исключил случайности. Зиглер стал его человеком. Суды по «скверне» перешли к четвёртому капитулу, а разговоры с непосвящёнными комтурами остались в прошлом.

Сейчас Дитрих просто дождался, пока рыцари начнут расходиться, спустился по каменной лестнице и прошёл мимо помоста. Зиглер, собиравший бумаги со стола, поднял на маршала глаза. Дитрих едва заметно кивнул. Соратник кивнул в ответ. Вот и весь разговор.

Конвоиры увели обоих подсудимых со двора сразу после оглашения приговора. По орденскому уставу казни проводились в закрытом режиме, без посторонних глаз, и ни один рыцарь не ожидал увидеть повешение прямо здесь. Суд был публичным, исполнение приговора — нет. Именно эта процедура и делала систему Дитриха возможной: между приговором и его мнимым исполнением всегда оставался зазор, в котором осуждённый исчезал, а в реестре появлялась нужная запись. Инструменты сожгли на костре посреди двора, как полагалось. Чертежи Дитрих забрал заранее.

Вечером, дождавшись, пока Бастион затихнет, маршал спустился в подвалы.

Путь вёл через три уровня вниз по каменным лестницам, мимо складских помещений, мимо запечатанных дверей в бывшие генераторные, мимо коридоров, которые не использовались Орденом. Двое рыцарей из числа людей Дитриха стояли у последней двери, тяжёлой, обитой железом. Они пропустили маршала, не обменявшись ни словом.

За дверью открылся длинный коридор с низким потолком, освещённый масляными лампами на кронштейнах. По обе стороны тянулись проёмы, ведущие в помещения разного размера. Из ближайшего доносился скрежет напильника. Из дальнего — стук молотка по металлу. Пахло машинным маслом, горелым железом и потом.

Маршал двинулся по коридору, заглядывая в каждый проём. В первой комнате двое мужчин склонились над чертёжным столом, сверяя схему с деталью, зажатой в тисках. Во второй был устроен слесарный цех: верстак, набор инструментов на стене, станок для нарезки резьбы. Человек в холщовом фартуке обтачивал латунную втулку. Третья комната оказалась кузницей с низким горном. Четвёртая — складом: стеллажи с деталями, рассортированными по ящикам, подписанными аккуратным почерком.

Людей здесь было шестьдесят восемь. Все до единого числились мёртвыми. Техники, инженеры, оружейники, мастера по металлу, двое часовщиков, литейщик из Данцига, судостроитель из Риги. Каждый был когда-то приговорён к казни за «технологическую скверну» и спасён тем же способом. Условия были тюремные, но не адские. Дитрих обеспечивал трёхразовое питание, достаточное освещение для работы, инструменты, материалы, книги. Ему нужны были работающие головы, а для этого требовались сносно работающие тела.

Навстречу маршалу поднялся пожилой мужчина с седой щетиной и глубоко запавшими глазами, державший в руках замасленную тряпку. Бирман, первый из «мертвецов», старший среди них, распределявший работы и следивший за порядком.

— Маршал, — кёнигсбергский инженер коротко наклонил голову. — Завтра к нам двоих приведут?

— Инженер и землемер, — подтвердил Дитрих. — Инженера определишь к себе, пусть осмотрится. Землемера на картографию, к Фишеру.

Бирман кивнул и, вытерев руки тряпкой, жестом предложил маршалу пройти в дальнюю часть коридора. Они остановились у массивной двери, за которой начинались технические уровни Бастиона, запечатанные орденскими печатями с внешней стороны, но давно вскрытые изнутри людьми Дитриха.

— Закончили осмотр третьей генераторной секции, — доложил Бирман, понизив голос. — Результат тот же, что и по первым двум. Большая часть оборудования законсервирована грамотно, с дренажом и защитной смазкой. Строители Бастиона знали, что делали. Коррозия поверхностная, основные узлы целы. Котлы требуют замены прокладок и калибровки, турбинные валы нужно расконсервировать и проверить на биение, генераторные обмотки придётся перематывать на двух машинах из шести, остальные в рабочем состоянии после очистки.

— Что-то ещё? — уточнил Дитрих.

— Принципиально неработоспособного оборудования мы пока не нашли. Всё можно починить.

Дитрих кивнул, задержав взгляд на тёмном проёме за спиной инженера, где угадывались очертания массивных машин, покрытых чехлами и слоем пыли. Генераторы, турбины, насосные станции, системы вентиляции и водоснабжения. Целый промышленный комплекс, спящий десятилетиями под ногами рыцарей, которые топили печи дровами, носили воду вёдрами и периодически прокуривали дымом одежду, чтобы избавить её от вшей. Многие члены Ордена носили на себе лаванду, кедр и другие пахучие растения в качестве отпугивателей гнид, так что строй рыцарей на утреннем построении благоухал, как цветочная лавка в базарный день.

— Продолжайте, — сказал маршал. — И подготовьте полный список того, что потребуется для запуска. Материалы, инструменты, расходники. Всё от и до.

Развернувшись, Дитрих пошёл обратно по коридору, мимо мастерских, мимо людей, склонившихся над станками и чертежами. Шестьдесят восемь «мертвецов». Завтра будет семьдесят. Маршал годами, приговор за приговором, вытаскивал из-под петли тех, кто умел работать руками и головой, собирая кадровый резерв, которого нет ни в одном орденском реестре. Оборудование Бастиона можно было починить. Людей, способных это сделать, купить было негде. Приходилось собирать по крупицам.

Мёртвый свиной мозг не сопротивлялся. Живой — сопротивлялся всем, чем мог.

Полина стянула перчатки, измазанные сукровицей, и отбросила их на поддон рядом с операционным столом. Тушу свиньи уже накрыли тканью. Четвёртый опыт за неделю, и четвёртый раз она добилась лишь частичного перекрытия целевого сосуда. Гидромантическая нить, послушная в мёртвой ткани, теряла точность в живом организме: пульсация крови сбивала направление, давление менялось с каждым ударом сердца, а мозговые оболочки реагировали на вторжение чужеродной магии спазмом, выталкивая водяной жгут из капилляра.

Гидромантка вымыла руки над раковиной в дворцовой лаборатории, которую Тимур выделил ей три недели назад, переоборудовав бывшую кладовую при кухне. На столах громоздились анатомические атласы, купленные по каталогу у московских книготорговцев и привезённые со всего Содружества. Рядом стоял макет человеческого черепа из папье-маше, который Полина сама изготовила по схемам Альбинони, вылепив сосудистую сеть мозга из тонких медных проволочек. Проволочки были окрашены в разные цвета: красные артерии, синие вены, жёлтые — те, что питали опухоль матери.

Она знала эту карту наизусть. Могла нарисовать по памяти, с закрытыми глазами. Четыре питающих сосуда, каждый толщиной меньше миллиметра. Перекрой их, и опухоль лишится кровоснабжения, начнёт отмирать. Операция, которой не существовало в медицинской практике Содружества, потому что ни один целитель не обладал достаточной точностью для работы с капиллярами внутри живого мозга.

Полина обладала. Почти. Ей не хватало совсем немного — того запаса силы и контроля, который приходил с рангом Магистра.

Она села на табурет, вытерла лоб тыльной стороной ладони и уставилась на исписанный блокнот с пометками. Четыре опыта на живых свиньях. В первом она промахнулась на полтора миллиметра и перекрыла не тот сосуд. Во втором попала, но не смогла удержать гидромантическую нить достаточно долго — пульсация вытолкнула её через девять секунд. В третьем довела время до двадцати двух секунд, но потеряла контроль при переходе ко второму сосуду. Сегодня — двадцать восемь секунд и частичное перекрытие двух сосудов из четырёх.

Прогресс. Медленный, мучительный, недостаточный.

Девушка потянулась к магофону, лежавшему на краю стола, и набрала номер лечебницы «Тихая гавань» под Москвой. Трубку сняла дежурная сестра, и через минуту Полину соединили с лечащим врачом. С тех пор как она нащупала опухоль и показала её местным врачам, те по её просьбе еженедельно отслеживали новообразование — замеряли, фиксировали изменения.

— Графиня, день добрый, — голос доктора Загудаева звучал ровно, привычно профессионально, — состояние вашей матушки стабильное, однако последнее обследование показало увеличение образования на три миллиметра за месяц.

Три миллиметра. В прошлом месяце было два. Опухоль ускорялась.

— Поведенческие изменения? — спросила Белозёрова, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Участились эпизоды спутанности сознания, — ответил Загудаев после паузы. — Вчера графиня не узнала санитарку, которая ухаживает за ней последние четыре месяца. Назвала её чужим именем и потребовала убираться. Кроме того, появились кратковременные нарушения координации в правой руке. Опухоль давит на моторную кору.

Полина закрыла глаза. Правая рука. Мать правша. Если давление продолжит расти, Лидия потеряет способность писать, есть, одеваться. Потом потеряет речь. Потом…

— Спасибо, доктор, — сказала она и положила трубку.

Девушка просидела так несколько минут, глядя на макет черепа с разноцветными проволочками. На стене висел листок с её собственным почерком: «Эмболизация — перекрытие питающих сосудов опухоли гидромантическим жгутом. Необходима точность до 0,1 мм. Время удержания — минимум 2 минуты на каждый сосуд. Ранг Мастера третьей ступени — недостаточно. Ранг Магистра — необходим». Последняя надпись была подчёркнута дважды красным цветом.

Она услышала шаги в коридоре за полминуты до того, как дверь открылась. Походка была её хорошо знакома.

— Опять свинья? — спросил Тимур, заглянув в лабораторию.

Он стоял в дверном проёме, привалившись плечом к косяку. Тёмные волосы зачёсаны назад, расстёгнутый ворот рубашки, в руке стопка бумаг — видимо, шёл из канцелярии. Скуластое лицо с резкими чертами выглядело усталым, но при взгляде на неё глаза потеплели.

— Опять свинья, — подтвердила гидромантка. — Двадцать восемь секунд и два сосуда из четырёх.

Тимур вошёл, положил бумаги на край стола, подвинул второй табурет и сел рядом. Его рука легла на её колено, а взгляд упал на магофон.

— Загудаев звонил?

— Я звонила… Три миллиметра за месяц. Правая рука начала отказывать.

Ландграф Костромской молчал несколько секунд, и Полина почувствовала, как его пальцы на её колене чуть сжались.

— Полина, — заговорил он негромко, — подожди Прохора. Он вернётся через несколько недель. С его помощью…

— Через несколько недель опухоль вырастет ещё на три-четыре миллиметра, — перебила она. — Через два месяца мать перестанет говорить. Через три начнутся судороги. Через полгода она умрёт.

— Ты не знаешь этого наверняка.

— Знаю. Я читала все описанные случаи подобных образований в атласе Корсакова. Загудаев подтверждает динамику. Тимур, я не могу ждать, понимаешь⁈

Он убрал руку с её колена и провёл ладонью по волосам — жест, который Полина научилась распознавать как признак сильного беспокойства. Тимур Черкасский редко выдавал нервозность, но она уже знала его достаточно хорошо.

— «Малая смерть» — не игрушка, — произнёс он, глядя ей в глаза. — Прохор сам говорил, что половина магов, пытающихся пройти испытание стандартным методом, сходят с ума или погибают. Его метод безопаснее, но даже он…

— Даже он чуть не умер, — закончила за него Полина. — Я знаю. Он рассказывал. И Георгий Светов рассказывал. И я всё равно пойду.

Тимур встал, прошёлся до окна и обратно. Потом остановился перед ней, скрестив руки на груди.

— Хорошо, — сказал он, и его голос приобрёл ту деловитую жёсткость, которую Полина слышала, когда он разговаривал с подчинёнными. — Раз ты решила, я не буду тебя отговаривать. Я знаю, что бесполезно.

Она подняла на него удивлённый взгляд. Ожидала спора, давления, просьб.

— Я отменяю все дела на завтра, — продолжил Тимур. — Вызываю двоих лучших целителей из княжеской лечебницы. Светова здесь нет, но Ефремова и Кольцова справятся. Ритуальную комнату оборудуем во внутренних покоях дворца — там стены усилены защитными рунами ещё при Щербатовых. Кристаллы Эссенции у нас есть — Зелье…

— Рецепт у меня, — Полина достала из кармана сложенный листок. — Сок Безумного корня, вытяжка Лунного покрова и Эссенция. Прохор записал пропорции для каждого ингредиента в зависимости от веса и магического ранга. Я пересчитала для себя.

Тимур взял листок, пробежал глазами, вернул.

— Завтра в полдень, — сказала Белозёрова. — Мне нужна ночь, чтобы подготовиться.

Ландграф подошёл к ней, взял её лицо в ладони и наклонился так, что их лбы соприкоснулись.

— Если ты умрёшь, — прошептал он, — я лично явлюсь в загробный мир, как Орфей, и верну тебя обратно.

— Это угроза?

— Это обещание.

— Орфей оплошал, — Полина позволила себе улыбку.

— Орфей был поэтом. Я — практик.

Полина накрыла его руки своими и улыбнулась.

Ритуальную комнату подготовили к одиннадцати утра следующего дня.

Тимур сдержал слово. Пожилая целительница Ефремова с цепким взглядом хирурга и молчаливый Кольцов с заросшим бородой подбородком расположились у стен, проверяя запас целительских зелий.

Вокруг широкой кушетки в центре комнаты Полина разложила тридцать два малых кристалла Эссенции — запас энергии, который ей предстояло поглотить, чтобы довести резерв до критического предела и начать давить на внутренние барьеры. Она не хотела жадничать, потому что в текущей ситуации избыток Эссенции был опаснее нехватки — перенасыщение могло разорвать магические каналы раньше, чем зелье успело бы размыть границы сознания.

Комната находилась на первом этаже дворцового крыла, в бывших личных покоях княгини Щербатовой. Тяжёлые портьеры задёрнуты, свет исходил от трёх ламп со светокамнями, расставленных по углам. На стенах тускло мерцали защитные руны — старые, щербатовские, но всё ещё рабочие. Тимур дополнительно наложил заглушающий контур, чтобы магический выброс при прорыве не повредил конструкции дворца.

Белозёрова легла на кушетку, одетая в домашнее тёмное платье. Волосы собраны в тугой узел на затылке, чтобы не мешали. Тимур также помог ей подготовиться — втёр в позвоночник раствор соли и угля, пока она создавала временные накопители.

На прикроватном столике стоял стеклянный флакон с тёмно-зелёной жидкостью — зелье «Малой смерти», которое она приготовила вчера вечером по рецепту Прохора. Запах был резкий, горький, с тяжёлой нотой сладковатого Лунного покрова.

Тимур сидел на стуле у изголовья. Он сменил костюм на более практичную одежду, словно готовился к бою, а не к ожиданию. Полина заметила, что его правая рука лежала на рукояти кинжала у пояса — бессознательно, по старой привычке.

— Я буду здесь от начала и до конца, — сказал он, когда их взгляды встретились.

— Знаю, — ответила гидромантка.

Она села на кушетке, скрестив ноги, и потянулась к первому кристаллу. Полина закрыла глаза, сосредоточилась и начала поглощать.

Первые кристаллы шли легко. Энергия вливалась в резерв ровными волнами, заполняя пространство, к которому Полина привыкла за месяцы тренировок. Десять кристаллов, пятнадцать. Ощущение было знакомым, почти будничным.

На двадцатом начало жечь. Магические каналы загорелись, отзываясь на каждую новую порцию глухой пульсирующей болью. Резерв подступал к границе, к той невидимой горной гряде, за которой лежал ранг Магистра. Организм сопротивлялся, каждая новая капля давалась с усилием, как вода, которую пытаются влить в переполненный стакан.

Двадцать пять. Двадцать восемь. Тридцать. Боль стала такой, что Полина стиснула зубы и ощутила солёный привкус крови — прикусила щёку изнутри. Энергия давила на барьеры, и барьеры давили в ответ, сжимая каналы, выталкивая лишнее.

На тридцать втором кристалле что-то внутри хрустнуло. Внутренние оковы не лопнули, но дали трещину, и боль прострелила от затылка до кончиков пальцев ног. Белозёрова выгнулась на кушетке, схватившись за край. По коже побежали искры — мелкие, переходящие от синего к лазурному и далее к изумрудному, характерные для гидроманта и целителя на пороге прорыва.

— Пульс сто тридцать, — донёсся голос Ефремовой откуда-то сбоку. — Давление растёт.

Полина, не открывая глаз, нащупала на прикроватном столике стеклянный флакон с тёмно-зелёной жидкостью. Дрожащие пальцы сорвали пробку. Зелье пахнуло резко, горько, с тяжёлой сладковатой нотой. Сейчас, пока барьеры ослаблены давлением Эссенции, — лучший момент. Медлить нельзя.

Гидромантка поднесла флакон к губам и выпила одним длинным глотком. Вкус ударил в нёбо — жидкий металл, смешанный с полынью и чем-то прогоркло-масляным. Желудок скрутило, пытаясь вытолкнуть зелье обратно, но Полина удержала его внутри, сжав челюсти до хруста в зубах.

Эффект пришёл через несколько секунд. Сначала онемели кончики пальцев на руках и ногах, затем холод пополз вверх по конечностям, вытесняя жар перегретых каналов. Сердце, только что колотившееся на ста тридцати ударах, замедлилось. Сто. Восемьдесят. Шестьдесят. Веки отяжелели, и Полина откинулась на подушку.

— Пульс падает, — голос Ефремовой отдалился, словно целительница говорила из соседней комнаты. — Пятьдесят… сорок…

Тридцать. Двадцать пять. Двадцать.

Мир начал расплываться по краям. Стены комнаты потекли, лампы превратились в размытые пятна, лицо Тимура потеряло чёткость, растворяясь в сером тумане. Образы, воспоминания, страхи смешались в калейдоскоп — запах табака и одеколона с детства, крик матери, смех Прохора, пальцы Тимура на её щеке, свиной мозг на разделочном столе, разноцветные проволочки макета. Прошлое и настоящее хлынули одновременно, слились в поток, и поток утянул её вниз.

Серый туман сгустился, заполнив пространство от края до края. Полина больше не чувствовала кушетку под спиной, не слышала голосов целителей, не ощущала руку Тимура на своей ладони. Она стояла посреди пустоты — не темноты, а именно пустоты, бесцветной, беззвучной, бесконечной. Граница между жизнью и смертью размылась до прозрачности, и по ту сторону Полина увидела свои внутренние барьеры.

Три узла тьмы в пустоте, три чёрных сгустка, пульсирующих в такт замедляющемуся сердцу. Каждый был сплетён из нитей боли, страха, сомнений — вся та ноша, которую она носила в себе годами, не позволяя сознанию коснуться самых глубоких ран.

Первый барьер ждал её совсем рядом, и Полина шагнула к нему.

Владимирский особняк Белозёровых. Вечер. Ей десять лет.

Видение обрушилось так резко, что гидромантка пошатнулась. Она стояла в коридоре второго этажа, у двери в свою детскую. Стены были обиты шёлковыми обоями цвета слоновой кости, на полу лежал ковёр с вышитым гербом рода. За окном темнело — зимний вечер, сиреневые сумерки и свет фонарей на подъездной аллее.

Из-за двери гостиной доносился голос матери. Не крик — Лидия Марковна редко повышала голос в те годы. Хуже. Ровный, методичный, режущий тон, от которого хотелось стать маленькой и незаметной.

— Белозёровы не копаются в грязи, как свиньи, — произносила мать, отчеканивая каждое слово. — Целительство — ремесло для простонародных магов, у которых нет выбора, и прислуги. Ты позоришь наш род перед преподавателями. Два часа! Два часа ты ковырялась в этих реактивах, как кухарка в кастрюле. Посмотри на свои руки — под ногтями грязь. Ты дочь графини или побирушка с рынка?

Маленькая Полина стояла перед матерью, опустив голову. Грязные ладони спрятаны за спину. На щеках — горячие полосы стыда. Она хотела рассказать, что на практикуме по алхимии было интересно, что преподаватель похвалил её за то, как она смешала ингредиенты, что зелье получилось с первого раза, единственное из всей группы. Хотела, но не смела открыть рот.

Лидия говорила ещё долго — о приличиях, о семейной чести, о том, какой должна быть настоящая дочь Белозёровых. Каждое слово падало, как удар тонкого хлыста, не оставляя следов на коже, только на душе. Полина плакала молча, потому что научилась: если заплакать громко, мать будет говорить ещё дольше.

Потом она сидела в своей комнате, на кровати с голубым покрывалом, прижав колени к груди. Слёзы высохли, осталась пустота. И тогда дверь открылась.

Отец. Высокий, с тонкими чертами лица и мягким взглядом добрых серых глаз, которые обещали, что всё будет хорошо. Германн сел рядом, обнял её за плечи, притянул к себе. Его рубашка пахла табаком и одеколоном — запах, который всегда означал безопасность.

— Мама просто хочет для тебя лучшего, — сказал он, поглаживая её по голове. — Она тебя любит. Потерпи, Полли. Скоро всё наладится.

Маленькая Полина прижалась к нему и успокоилась. Он был её островом в бушующем океане.

Видение дрогнуло и перемоталось.

Ей двенадцать. Лидия отчитывает за оценку по этикету — «четвёрка» вместо «пятёрки». Два часа. Германн приходит вечером. Обнимает. «Потерпи, Полли».

Четырнадцать. Платье уже куплено — бледно-голубое, с серебристой вышивкой по лифу, первое взрослое платье в её жизни. Полина три раза примеряла его перед зеркалом, поворачиваясь так и этак, представляя, как войдёт в зал и Митя Сафронов наконец увидит её не в школьной форме. Мать забирает приглашение с каминной полки, рвёт пополам и бросает в огонь, потому что «Белозёровы не танцуют с сыновьями бывших лавочников, даже если у них денег куры не клюют». Платье возвращают в магазин на следующее утро — горничная несёт коробку, Полина стоит у окна и смотрит, как оно уезжает. Рыдает. Дверь открывается. Отец. Рука на голове. «Потерпи, Полли. Скоро всё наладится». В следующий понедельник Митя спросит, почему она не пришла, и Полина скажет, что болела.

Калейдоскоп замер на одном воспоминании — и Полину прошило, как током, потому что эту сцену она прятала глубже остальных.

Ей шестнадцать. Первый год в Академии. Воскресный обед в столовой, длинный стол на двенадцать персон, за которым сидят трое. Мать, отец, она. Полина не знает, что Лидия нашла атлас. Анатомический атлас Гершензона — толстый, дорогой том в кожаном переплёте с цветными иллюстрациями сосудистой системы человека. Три месяца по чуть-чуть из карманных денег, ещё половина выпрошена у отца «на подарок подруге». Атлас лежал в нижнем ящике комода, завёрнутый в шерстяной платок, и каждый вечер Полина доставала его и читала при свете ночника, водя пальцем по разветвлениям артерий и вен, запоминая латинские названия, которых ещё нет в программе первого курса.

Лидия нашла его утром, во время одной из своих «инспекций», когда перетряхивала комнату дочери в поисках «непристойных романов, которые нынче читают девицы». Атлас лежит на столе рядом с тарелкой матери, раскрытый на странице с подробной схемой кровообращения головного мозга.

Полина садится за стол, видит его — и внутри всё обрывается.

Лидия не торопится. Разворачивает салфетку, кладёт на колени, берёт вилку. И только потом, не глядя на дочь, произносит тем самым ровным голосом, от которого хочется вжаться в стул:

— Отец дал тебе денег на подарок подруге, а ты купила книгу для мясников.

Пауза. Звук вилки о фарфор — тихий, аккуратный, страшный.

— Тебе нравится разглядывать чужие внутренности, Полина? Может, тебе ещё и трупы понравится резать? Что дальше — пойдёшь лечить чирьи мужикам на рынке?

И дальше — десять минут. Про ложь, про обманутое доверие, про то, что деньги на подарок подруге ушли на «книгу с кишками и костями». Про честь рода, про то, какие девочки читают анатомические атласы под одеялом — «дочери аптекарей и обедневших дворян, которым больше нечем заняться», про то, что Полина снова разочаровала мать.

Германн сидит напротив. Тот самый отец. Он знает, на что пошли деньги, прямо сейчас, в эту минуту, знает. Не встал. Не сказал: «Довольно!». Режет мясо на тарелке ровными кусочками, подносит вилку ко рту, жуёт. Один раз поднимает глаза на дочь, встречается с ней взглядом — и опускает их обратно к тарелке. Продолжает есть.

Полина пытается спорить. Говорит тихо, но твёрдо: «Это не для мясников. Это наука». Четыре слова, обращённые к матери, но сказанные для отца, чтобы он услышал и поддержал. Тот не поднимает глаз. Лидия роняет вилку, и то, что следует дальше, — не отповедь, а припадок. Крик, слёзы, хлопающие двери, разбитая ваза в прихожей. Опухоль уже растёт в её голове, хотя никто об этом ещё не знает, и с каждым месяцем контроль даётся Лидии всё труднее, а срывы случаются всё чаще. Атлас исчезает навсегда.

Полина помнила смущённый взгляд отца за тем обедом. Помнила каждый год после. Она объясняла его по-разному: отец боялся, отец не хотел обострять, отец потом поговорит с матерью наедине. Годы оправданий для одного взгляда, в котором было всё: «Я вижу, что тебе больно. Я не буду ничего с этим делать. Прости».

Потерпи, Полли. Потерпи, Полли. Потерпи, Полли…

Белозёрова стояла посреди этого калейдоскопа воспоминаний и видела то, чего ребёнок видеть не мог, а подросток отказывался замечать. Одна и та же сцена, повторенная десятки раз: сначала боль, потом утешение. Цикл, из которого ни он, ни она не пытались выйти. Германн появлялся всегда после — как бинт, который накладывают на рану, не пытаясь остановить того, кто наносит удары.

Чужой голос прозвучал из пустоты — низкий, безликий, равнодушный. И говорил он не вообще, а про этот обед, про эту тарелку, про этот опущенный взгляд:

«Он знал, слышал каждый крик, каждое твоё всхлипывание за закрытой дверью. Каждый день видел, что с тобой делают, и каждый вечер приходил заклеивать трещины, чтобы ты не рассыпалась до следующего утра. Не ради тебя. Ради себя. Потому что развод, скандал, борьба за опеку — это трудно, больно и рискованно. А погладить по голове и сказать „потерпи“ — просто. Ты была расходным материалом для сохранения его комфортного мирка».

Полина сжала кулаки. Слова попадали в те места, которые она годами защищала толстым слоем оправданий.

«Он любил тебя ровно настолько, чтобы утешить, — продолжал голос , — но недостаточно, чтобы защитить. И ты это знаешь. Потому и сбежала из дома сама, а не попросила отца о помощи. Ты знала, что он сделает то, что делал всегда: опустит глаза в тарелку и продолжит жевать».

Темнота сгустилась вокруг неё, давя на грудь, заползая в лёгкие. Ей стало трудно дышать. Десятилетняя Полина плакала на кровати, и Белозёрова потянулась к ней через темноту — потянулась всем телом, как тянутся к огню замёрзшие руки. Запах табака и одеколона коснулся её, знакомый до судороги, до инстинктивного расслабления мышц, вбитого двенадцатью годами повторений: этот запах — значит, можно перестать бояться. Тело помнило. Тело уже расслаблялось, уже искало тепло отцовского плеча, уже готовилось услышать «потерпи, Полли» и принять это как достаточный ответ.

Разум ответил впервые: нет. Не было «хорошо». Не «наладилось». За «потерпи» не пришло ничего, кроме следующего «потерпи».

Запах остался тем же, только вместо безопасности, он теперь пах ложью, потому что изменилась она.

И тут из темноты проступил другой голос. Не барьера, а памяти.

Маленькая комната в больнице Угрюма, две чашки травяного чая, тёплый вечерний свет. Анфиса сидела напротив неё, поджав под себя ноги, и говорила — просто, без учёных слов, но с той убийственной точностью, которую давал ей дар менталистки.

— Я тут книжку одну умную читала, — сказала тогда Анфиса, теребя кончик косы. — Про людей, которые… ну, которые ведут себя как твоя мать. Там написано, что это называется… — девушка задумчиво пошевелила губами, — «нарциссическая модель». Такие люди, они не то чтобы специально злые. Они просто не видят ребёнка как отдельного человека. Для них ребёнок — это продолжение их самих. Вот как рука или нога. Рука же не может захотеть чего-то своего, правильно? Она делает то, что хозяин решит. И когда ты пошла на целительство, когда пришла из Академии с грязными руками — мать не злилась на тебя как на дочь. Она злилась как человек, у которого собственная рука вдруг начала жить своей жизнью. Это для неё было… ненормально. Противоестественно.

Полина помнила, как сглотнула тогда, потому что описание было пугающе точным.

— Опухоль усилила это, — продолжала Анфиса, подбирая слова осторожно, как укладывают камни на тропинке к дому. — Она взяла то, что уже было, и выкрутила до предела. Те черты, которые раньше можно было терпеть, стали невыносимыми. Когда мать забрала тебя из Академии, объявив магию баловством, — это не забота, Полина. Это уничтожение тебя. Попытка подавить всё, что не вписывается в её картину «правильной дочери Белозёровых».

Менталистка помолчала, потом посмотрела ей в глаза — серьёзно, внимательно.

— Ты можешь любить мать и одновременно признавать, что она причиняла тебе вред. Одно другому не мешает, Полина. Два чувства рядом, одновременно. Опухоль не создала из ничего то, что было. Она усилила и исказила. Ты не виновата в болезни матери, не виновата в её безумии и не обязана чувствовать вину за то, что живёшь собственной жизнью.

Полина позволила этим словам всплыть из памяти и встать между ней и темнотой барьера. Анфиса говорила ещё кое-что в тот вечер — о Германне. И девушка потянулась к этому воспоминанию, как тонущий хватается за верёвку.

— А теперь про отца, — менталистка налила себе ещё чаю и села поудобнее, словно собиралась рассказать длинную историю. — В тех же трудах есть понятие: «родитель-пособник». Это человек, который знает, что в семье кому-то плохо, видит это каждый день, но вместо того, чтобы вмешаться, утешает жертву после каждого раза.

Полина помнила, как внутри что-то вздыбилось — горячее, колючее, похожее на обиду, только направленное не на мать и не на отца, а на Анфису. На эту девчонку из простонародья, которая сидит тут, пьёт чай и рассуждает о её семье, будто раскладывает гербарий на столе. Что ты вообще знаешь о моём отце⁈ Он добрый! Он единственный, кто меня обнимал. Рот уже открылся для резкости, но Анфиса посмотрела на неё — и в серых глазах менталистки стояло такое спокойное, ничем не прикрытое сочувствие, что Полина осеклась. Анфиса знала, что она чувствует. Буквально знала — чувствовала каждый всплеск её злости, каждый укол обиды. И всё равно говорила. Потому что правда важнее комфорта.

Белозёрова осталась на месте.

— Твой отец любил тебя. Я не ставлю это под сомнение, я чувствую, что это правда. Любовь его была настоящей.

Она подняла палец.

— Но любовь его выражалась в «потерпи, дочка» после каждого скандала. Не в «хватит» во время. За двенадцать лет он ни разу не встал между тобой и матерью. Ни разу не поставил ей ультиматум. Ни разу не предложил тебе уехать. Понимаешь, что это создаёт в голове ребёнка? Ощущение: «Я недостаточно ценна, чтобы за меня боролись». Если даже любящий отец не считает нужным рисковать ради тебя — значит, ты не стоишь риска.

Анфиса поставила чашку на стол и наклонилась вперёд.

— Вот только это ложь. Слышишь? Ложь! Которая пустила корни очень глубоко и очень давно. Тебе нужно позволить себе увидеть обе правды одновременно. Отец любил тебя, и отец же не защитил тебя. Одно не отменяет другого. Он был слабым. Не злым, просто слабым. Лидия подавила его так же, как подавляла тебя, только у него были ресурсы сопротивляться, а он выбрал этого не делать.

Менталистка вдруг улыбнулась неожиданно тепло.

— Зато ты не повторила его выбор. Ты сбежала. Сама! Не стала терпеть дальше.

Эти слова зазвенели внутри барьера, как колокол. Полина стояла в темноте, и калейдоскоп воспоминаний замер на одной сцене: вечер, владимирский особняк, мать уехала на благотворительный вечер. Ей восемнадцать. Снотворное в чае горничной, дорожный саквояж с самым необходимым, садовая калитка, испуганный кучер, которому она сунула десять рублей за спешную поездку к Южным воротам. Грузовик с купцами, ночная тряска по тракту, горячий чай из термоса, утренний Угрюм.

Она могла попросить отца о помощи. Могла прийти к нему и сказать: забери меня отсюда. Увези. Защити.

Она не попросила. Потому что знала ответ.

Полина стояла в темноте барьера, и часть неё, та часть, которой было десять лет и которая засыпала с мокрой подушкой, не хотела принимать это. Сопротивлялась. Отчаянно, яростно, как сопротивляется ребёнок, у которого отбирают последнюю игрушку.

С матерью было проще. С матерью всё укладывалось в понятную схему: дурной характер, затем болезнь, искажённая личность. Причина и следствие. Медицинский диагноз вместо приговора.

А отец был здоров: в полном уме, при ясной памяти. Просто слаб. И именно это было невыносимо, потому что болезнь — это несчастье, а слабость — это выбор. Каждый раз, когда опускал глаза в тарелку, выбирал. Не один раз, не в момент крайней слабости, а тысячу раз, изо дня в день, год за годом.

Злую мать можно ненавидеть. Слабого отца — только оплакивать. И это больнее. Гораздо больнее.

Барьер не отпускал. Темнота подсунула последнее оправдание, самое живучее, то, которое Полина носила в себе годами:

Он тоже боялся.

Да. Германн боялся Лидии. Боялся скандалов, истерик, боялся потерять семью, дом, привычный уклад. Характер делал её непредсказуемой и опасной, а он, будучи тихим, мягким человеком, ненавидящим конфликты, просто не умел сопротивляться.

Оправдание было правдой. В этом и заключалась его сила.

Полина попробовала ещё одно: он тоже был жертвой. Лидия подавила его так же, как подавляла дочь. У него не было выбора.

Правда. И это тоже правда.

А потом она вспомнила, как Германн Белозёров покинул род Воронцовых. Ушёл от жёсткого и властного отца, который третировал сыновей и ломал их под себя. Ушёл, взял новую фамилию, основал собственный род. Нашёл в себе силы порвать с семьёй, начать заново, в одиночку.

Значит, мог. Один раз в жизни — смог.

Ради себя — смог. Ради неё — нет…

Оправдания не перестали быть правдой. Они просто перестали быть достаточными.

Две правды, рядом, одновременно, несовместимые и неразделимые. Полина позволила им обеим занять место в груди, и боль была такой острой, что на секунду ей показалось, будто рёбра треснули. Она не оправдывала отца и не проклинала его. Просто впервые смотрела на Германна без фильтра детской потребности в идеальном защитнике. Двадцать лет брака, ни единой попытки что-то изменить — и дочь, которая усвоила от него единственный урок: терпеть.

Темнота барьера показала ей последнее видение — короткое, как вспышка молнии. Альтернативу. Ту жизнь, в которой она не сбежала.

Работу выбирает мать. Платья выбирает мать. Причёску — мать. Жениха — мать. Тихий, послушный дворянин из хорошей семьи, который будет приходить вечерами и говорить: «Потерпи, дорогая. Тёща просто нервничает».

Двадцать пять. Ребёнок, которого Лидия воспитывает по собственным лекалам, потому что «ты не справишься, Полина, ты ведь ничего не понимаешь в жизни». И Полина стоит в дверях и молчит, как стоял и молчал Германн.

Цепь насилия. Не сломанная. Заботливо передаваемая дальше по наследству.

Видение лопнуло, и гидромантка стояла в темноте, тяжело дыша, с мокрыми щеками и сжатыми до боли кулаками.

Германн за двадцать лет не нашёл в себе сил уйти. Полина нашла в восемнадцать.

Когда Лидия привела наёмников к стенам Угрюма, Полина встала между матерью и людьми, которых любила. Заморозила её. Защитила тех, кто не мог защитить себя сам. Сделала то, чего отец ни разу за всю жизнь не сделал для неё.

Она не расходный материал. Она — та, кто разломает эту цепь вдребезги.

Темнота вокруг дрогнула, пошла трещинами, и сквозь них пробился свет — тусклый, холодный, но настоящий. Первый барьер раскололся, рассыпаясь в прах, и Полина прошла сквозь его осколки, чувствуя, как с плеч падает тяжесть, которую она носила с десяти лет.

Второй барьер ждал дальше, в глубине пустоты.

Угрюм. Запах дыма и мокрых листьев. Полина шла по коридору дома воеводы. Впереди, за полуоткрытой дверью кабинета, голоса — Прохор и Ярослава. Смех. Тёплый, интимный, принадлежащий только им. Рыжеволосая аэромантка сказала что-то негромко, и Прохор рассмеялся — тем коротким, низким смехом, который Полина слышала от него так редко. Смех человека, который на несколько секунд забыл обо всех войнах и обязанностях.

Белозёрова не подслушивала — просто проходила мимо. Ноги на секунду стали тяжёлыми. Всего на секунду. Потом она прошла дальше, и момент растворился в повседневных заботах.

Видение перемоталось. Новогодний бал во Владимире. Она в розовом платье, рядом Тимур — высокий, подтянутый, с зачёсанными назад волосами, галантно подающий ей бокал с шампанским. Полина улыбалась ему. Искренне. А потом её взгляд на долю секунды задержался на другой стороне зала, где Прохор целовал Ярославу на глазах у всех.

Доля секунды. Незаметная для окружающих. Невидимая для Тимура.

Барьер видел всё.

Ещё перемотка. Сцена, при которой Полина не присутствовала, но которую ей описала Василиса — между подругами не было секретов в такие моменты. Боковая галерея владимирского дворца. Василиса стоит перед Прохором и спрашивает: «Почему ты выбрал её, а не меня?» Голос дрожит, глаза блестят. Прохор отвечает — честно, прямо, как он всегда отвечал.

Барьер показал ей эту сцену и прошептал:

«Она хотя бы спросила. Ты — даже не спросила. Потому что знала ответ заранее. Он не выбрал бы тебя даже из трёх. Ярослава — воин и княгиня, его ровня по силе и статусу. Василиса — княжна, дочь одного из сильнейших князей Содружества. А ты? Графская дочка с посредственным даром, которая научилась подмешивать слабительное в вино врагам Прохора и сочла это подвигом».

Темнота уплотнилась, сдавливая грудь.

«Ты выбрала Тимура не потому, что полюбила его, — продолжал голос. — Ты выбрала того, кто выбрал тебя. Привыкла получать то, что дают, а не то, чего хочешь. Тимур — утешительный приз. Как отцовские объятия после маминых криков».

Слова ударили в солнечное сплетение, и Полина согнулась, хватая ртом воздух, которого не было. Темнота попала точно в цель — в ту крошечную трещину, которую она старалась не показывать никому. Её увидела лишь Анфиса.

Воспоминание всплыло из глубины, выталкивая темноту. Анфиса сидела напротив, и на её лице было выражение, которое Полина научилась узнавать — менталистка видела что-то болезненное и подбирала слова, чтобы сказать правду, не причинив лишнего вреда.

— Мне нужно поговорить с тобой о Прохоре, — сказала тогда Анфиса. — И о Тимуре.

Полина напряглась, и менталистка это почувствовала.

— Первая влюблённость в Прохора была настоящей, — продолжила Анфиса мягко. — Важной. Он первый увидел в тебе человека, а не дочь графини. Конечно, ты влюбилась. Любая бы влюбилась. А затем он честно провёл черту. Больно, но честно.

Она помолчала, собираясь с мыслями.

— Проблема не в том, что ты была влюблена. Проблема в том, что часть тебя до сих пор может воспринимать отношения с Тимуром как второй выбор. Не того, кого хотела, а того, кто оказался рядом. Во время испытания это чувство может всплыть и отравить всё, что у тебя есть с Тимуром. Всё, что является настоящим.

Анфиса наклонилась вперёд и посмотрела ей в глаза.

— Вспомни конкретные моменты. Не абстрактные «хорошие отношения», а конкретные.

Менталистка откинулась на спинку стула.

— Тимур — не утешительный приз, а выбор. Твой собственный, осознанный, взрослый.

Полина стояла в темноте барьера и позволила этим воспоминаниям развернуться, вытесняя ядовитый шёпот.

Да. Прохор был первым мужчиной, который увидел в ней человека. Да, она была влюблена — по-юношески, отчаянно, безнадёжно. Исход был один. Она помнила ту боль: острую, звенящую.

Тимур не «случился» вместо Прохора. Тимур происходил параллельно. Месяцы рядом, совместные тренировки, бои, походы. Его тёплые глаза, его неуклюжая нежность в те моменты, когда он забывал следить за своей выстроенной маской хладнокровного прагматика. Его руки, схватившие её над бездной.

Тот день в небе над Алтынкалой. Парашют запутался. Стропы сжались вокруг неё коконом, и земля неслась навстречу. Прохор тормозил её падение магией, через металлические элементы снаряжения. Пытался спасти.

Тимур не стал ждать. Он сжёг свой основной парашют и бросился в свободное падение, настигая её, выжигая ткань пламенем с хирургической точностью пироманта, перерезая стропы ножом. Не думая о том, что у него останется только запасной купол. Не считая секунды до земли. Действуя раньше, чем разум успел оценить риск, потому что тело действует быстрее мысли, когда любишь.

Тот поцелуй на земле, когда страх смерти выжег из неё все лишние сомнения и осталась только правда — Тимур прыгнул. За ней. Не задумываясь.

Полина смотрела на видение, и картинки менялись. Вот они с Тимуром в кабинете костромского дворца, склонившись над картой городских кварталов. Он спрашивает её мнение о размещении нового лазарета. Не из вежливости, а из доверия. Вот вечер, балкон, его рука на её талии, молчание, которое не нужно заполнять словами. Вот он читает её записи об опытах на свиных мозгах и не морщится, а задаёт уточняющие вопросы. Вот они вместе принимают делегацию костромских купцов, и Тимур представляет её не как «свою спутницу», а как «графиню Белозёрову, моего советника по вопросам здоровья населения».

Она стала при нём не «будущей женой при ландграфе», а вторым человеком, без которого он не принимал решений. Партнёром. Равной.

Не компенсация, а осознанный выбор. Её собственный.

Полина выпрямилась, посмотрела в темноту барьера и произнесла вслух — или подумала так громко, что разницы не было:

— Ты лжёшь! Тимур — не утешительный приз! Он — человек, который прыгнул за мной в пропасть, не раздумывая. Я выбрала его не потому, что Прохор не выбрал меня. Я выбрала его, потому что увидела, кто он на самом деле. И он увидел, кто на самом деле я.

Второй барьер пошёл трещинами — медленнее, чем первый, неохотнее, цепляясь за каждую тень сомнения. Трещины расползались, из них бил свет, и наконец темнота рассыпалась, оставив после себя лишь гулкую пустоту.

Третий барьер был другим.

Не комната, не сцена из прошлого. Длинный коридор, уходящий в бесконечность. Стены из серого камня, пол из серого камня, потолок терялся в тумане. По обе стороны — двери. Десятки дверей, каждая с табличкой, каждая вела в ключевой момент её жизни.

Полина открыла первую. Побег из дома. Видение развернулось перед ней, но искажённое, перекрученное: в нём она не сама решала бежать. Рука матери, невидимая, давила ей на спину, выталкивая за порог. Деспотизм Лидии не оставлял выбора — Полина не убегала к свободе, а была вытолкнута из дома, как птенец, которого выбросили из гнезда.

Вторая дверь. Угрюм. Гидромантка приходила туда не по своей воле — ей было некуда бежать. Она цеплялась за Прохора, как утопающий за бревно, в надежде, что он спасёт её от матери. Не призвание, не выбор — безысходность.

Третья дверь. Целительство. Она выбрала его не потому, что это её путь, а потому, что мать запретила. Детское упрямство, бунт подростка, назло и наперекор.

Голос барьера зазвучал из стен, из пола, из тумана:

«Ты никогда не принимала собственных решений. Ты лишь эхо чужих. Бежала не к свободе, а от матери. Пришла в Угрюм не по призванию, а от безысходности. Стала целителем не по любви к ремеслу, а из детского упрямства. Убери мать, и ты пуста. Убери Прохора, и ты никто. Ты не Полина Белозёрова. Ты — дочь Лидии, подмастерье Прохора, ученица Альбинони и Светова. Набор чужих отпечатков на белом холсте. Убери их, и останется зияющая пустота».

Слова обрушились со всех сторон, вдавливая гидромантку в каменный пол. Она упала на колени, и давление усилилось — физическое, осязаемое, как будто потолок опускался на неё. Коридор сузился, двери захлопнулись одна за другой, оставляя только серые стены и удушающую тесноту.

Полине стало страшно. По-настоящему страшно, до дрожи в пальцах и звона в ушах. Первые два барьера ранили, но у них было лицо, было имя — отец, Прохор, Тимур. Конкретные люди, конкретные события. Этот барьер бил в фундамент. В само «я». В вопрос, который Полина ни разу не задавала себе вслух: есть ли вообще «Полина» как отдельная личность, или она — вечная реакция на чужую волю?

Ей не нужна была Анфиса для этого барьера. Анфиса дала ей инструменты для первых двух — назвала вещи своими именами, вскрыла механизмы, помогла увидеть скрытое. Третий барьер требовал не чужих слов, а собственных.

Белозёрова с усилием поднялась с колен. Давление не ослабло, стены продолжали сжиматься, но она встала и пошла по коридору, открывая двери заново.

Побег из дома. Да, от матери. В ту ночь, стоя на крыльце с саквояжем в руке, она могла поступить на службу в ратную компанию — объявления висели на каждом столбе во Владимире. Могла уехать к родственникам, к двоюродному дяде Оболенскому в Сергиев Посад, который принял бы её без вопросов. Могла затеряться в любом городе, поступить на работу в лавку или мануфактуру. Десятки вариантов. Она выбрала Угрюм. Не потому, что некуда было идти, — потому что там был человек, который однажды посмотрел на неё и увидел не графиню, не жертву и не инструмент.

Когда отец приехал забрать её, она отказалась. Встала перед Германном и сказала «нет». Впервые в жизни. Могла согласиться, могла вернуться в тёплый особняк с шёлковыми обоями. Выбрала остаться.

Когда Прохор начал ухаживать за Ярославой, Полина не уехала. Было больно, но она не сбежала. Не потому, что некуда, а потому что в Угрюме впервые в жизни у неё была собственная работа. Свои ученики и пациенты. Своя школа. Ребятишки, которые ждали её утром в классе и говорили «спасибо» вечером.

Полина открыла третью дверь и посмотрела на образ целительства. Да, она выбрала его назло матери. Назло — это первый шаг. Искра, от которой загорается огонь. Три курса академии, сотни часов практики, бессонные ночи над анатомическими атласами — это уже не бунт. Это любовь к ремеслу, которая началась с бунта, но давно переросла его. Мёртвые свиные мозги на дворцовой кухне в Костроме, тонкие гидромантические нити, которые она училась направлять с точностью до десятых долей миллиметра. Какой «детский бунт» заставит человека часами ковыряться в мёртвой ткани, снова и снова повторяя одни и те же действия, записывая результаты в блокнот, вычисляя погрешности?

Гидромантка остановилась посреди коридора и повернулась к темноте.

— Ты говоришь, что я — набор чужих отпечатков.

Голос барьера молчал, ожидая.

— Идея гидромантической эмболизации, — сказала Полина. — Её не подсказал Прохор. Не предложил Оболенский. Не описал Альбинони. Я нашла её сама. В книгах, в атласах, в собственной голове. Я рассчитала диаметры, давление, время удержания. Я создала методику, которой не существует в медицинской практике Содружества. Это моё решение. Как целителя. Как учёной. Первое от начала до конца.

Она сделала ещё шаг вперёд, и стены коридора дрогнули.

— И оно спасёт мать. Женщину, которая причинила мне столько боли, что хватило бы на три жизни. Я не забыла ни одного крика, ни одного унижения, ни одного вечера, когда засыпала с мокрой подушкой. Всё помню. И всё равно спасу. Потому что она моя мать, какой бы она ни была. И потому что я целитель, а целители спасают жизни — все жизни, не только удобные. Ты говоришь «убери их — и останется пустота»? Так убирай! ДАВАЙ! — её оглушающий крик прокатился по коридору, вытесняя пустоту и мрак.

Полина развела руки в стороны.

— Убери мать. Убери Прохора. Убери Тимура. Убери Альбинони и Светова. Убери Угрюм и Кострому. Останется женщина, которая в восемнадцать лет ушла из дома посреди ночи с одним саквояжем. Которая стояла на стенах Угрюма и била ледяными копьями тварей, от которых бежали взрослые мужчины. Которая спустилась в ледяную воду подземного озера и вышла оттуда Мастером, хотя подземная река едва не утащила её сознание в никуда. Которая учила детей крестьян магии, когда весь мир считал, что простолюдины недостойны учиться. Которая руководила гидромантами на строительстве канала, и этот канал работает до сих пор. Которая сама нашла опухоль в голове собственной матери, когда лучшие целители Содружества списывали её поведение на безумие и дурной характер. Которая придумала операцию, не существующую в медицинской практике целого мира.

Коридор содрогнулся.

— Травмы сформировали меня, но я не обязана быть только своими травмами. Я больше! И я, чёрт побери, сильнее!!

Стены пошли трещинами от пола до невидимого потолка. Двери распахнулись одна за другой, и из каждой хлынул свет — яркий, золотистый, тёплый. Темнота барьера рассыпалась в прах, а вместе с ней рухнули стены, потолок, весь коридор, и Полина осталась стоять посреди света, и магическая энергия, которая давила на внутренние барьеры с начала испытания, хлынула через разрушенные оковы, заполняя каналы новой, невозможной силой.

Прорыв.

Энергия затопила каждую клетку, каждый нерв, каждый магический канал. Полина ощутила, как резерв раскрылся — не расширился, а именно раскрылся, словно бутон цветка. Сила текла по венам, пульсировала в кончиках пальцев, звенела в висках. Она чувствовала воду: в стенах дворца, в трубах под полом, в телах людей в комнате, в облаках за окном. Чувствовала каждую каплю в радиусе, который раньше был ей недоступен, — и каждая капля откликалась на её волю, послушная, точная, готовая.

Серый туман рассеялся. Комната вернулась — лампы, стены, руны, кристаллы вокруг кушетки, потухшие и пустые, отдавшие всю энергию. Тело было тяжёлым, мокрым от пота, но живым. Сердце стучало ровно и сильно.

Полина открыла глаза.

Первое, что она увидела, — лицо Тимура. Он сидел на стуле у изголовья, ровно там, где она оставила его, уходя в испытание. Левая сжимала край кушетки так, что костяшки побелели. Тёмные глаза были красными, и Полина с удивлением поняла, что по его щекам ещё не высохли влажные дорожки.

— Три часа, — прохрипел Тимур. Голос был севшим. — Три часа двенадцать минут. Твой пульс падал до четырнадцати ударов. Ефремова дважды хотела прервать. Я не дал.

Гидромантка подняла руку и коснулась его щеки. Пальцы дрожали, но слушались.

— Получилось, — сказала она.

Тимур наклонился, прижался лбом к её лбу, горячий, живой, и выдохнул. Его рука разжалась и легла поверх её ладони.

— Знаю, — прошептал он. — Я чувствую. От тебя фонит так, что у Ефремовой защитный амулет треснул.

Полина улыбнулась и закрыла глаза. Сила пульсировала в каждой клетке, новая, огромная, послушная. Она вспомнила макет черепа с разноцветными проволочками, стоящий на столе в лаборатории.

Теперь она справится.

От Костромы до Ярославля мы шли сутки против течения. Гидроманты работали посменно, ослабляя встречное сопротивление воды, буксиры тянули тяжёлые баржи на пределе мощности.

Ярославль прошли по той же схеме, что и Кострому. Основной караван не останавливался. К городским причалам причалили две ладьи с людьми в штатском, офицером и деньгами. Доверенный человек Ярославы встретил их на пристани, организовал погрузку: припасов и бочек с питьевой водой. Город проплыл по левому борту россыпью белых колоколен и кирпичных складских амбаров, вытянувшихся вдоль берега. Кое-кто из бойцов, расположившихся на палубе под видом палубных рабочих, провожал его взглядами. Ладьи догнали нас через несколько часов, и караван продолжил путь.

Ещё полтора дня ушло, чтобы выбраться в Рыбинское море, которое встретило мелкой рябью и встречным ветром. Здесь караван растянулся сильнее обычного, и гидроманты перешли на усиленный режим, выравнивая курс судов и гася боковую волну. К вечеру второго дня после Ярославля я распорядился встать на ночёвку в излучине у Мышкина.

Село просматривалось с реки: десятка три домов за деревянной оградой, тусклые огоньки в окнах, причал из потемневших от воды брёвен. Наши суда бросили якоря ниже по течению, где берега поднимались пологими склонами, поросшими густым ельником. Место казалось удачным: течение здесь замедлялось, глубина позволяла стоять без риска сесть на мель, а лес по обоим берегам прикрывал от посторонних глаз.

Я поднялся на верхнюю палубу головного судна и несколько минут стоял, привыкая к тишине. Июльская ночь опустилась на реку мягко, без промежуточных сумерек. Небо над лесом ещё хранило блёклую полоску заката, а вода уже потемнела и застыла, превратившись в чёрное зеркало, отражавшее первые звёзды. Ни ветра, ни волны. Воздух пах нагретой за день хвоей и речным илом. Слышался только плеск у бортов, стук деревянных черпаков на камбузе да приглушённый разговор часовых на соседнем судне.

Я проверил расстановку караула через Скальда. Ворон кружил над караваном, различая в темноте фигуры постовых на каждом судне. Всё было в порядке. Федот выставил усиленные посты на носу и корме каждого корабля, как я и приказал после стычки с разбойниками.

Спустившись в каюту, я снял ботинки, оставшись в камуфляжных штанах и майке, повесил на крюк перевязь с Фимбулвинтером и лёг поверх одеяла. Сон пришёл быстро, затянув меня в привычную черноту без сновидений.

Проснулся я, увы, не от поцелуя Ярославы, а от выстрелов.

Тело среагировало раньше сознания. Я сел на койке, одной рукой нашаривая рукоять клинка, другой натягивая обувь. Два выстрела подряд, глухих, как сквозь вату. За переборкой раздался топот ног и хриплый крик часового, в котором я разобрал только одно слово: «ТРЕВОГА!»

Распахнув дверь каюты, шагнул в проход, одновременно подключаясь к зрению Скальда. Ворон уже набирал высоту, описывая круг над караваном, и картина открылась целиком, словно на тактическом столе.

Три хвостовых судна тонули в хаосе. Из чёрной воды вокруг них поднимались десятки фигур, и я не сразу понял, что именно вижу. Мокрые силуэты лезли на борта со всех сторон одновременно, цепляясь за вёсельные порты, якорные цепи, выступающие шпангоуты килевых барж. Вода вокруг кораблей бурлила, пузырилась, словно в ней кипятили бельё.

Бздыхи…

Глазами Скальда я различал их отчётливо. Трухляки, десятки особей, вздувшихся от воды, с покрытой зеленоватой слизью кожей и пустыми глазницами, забитыми речным илом. Их конечности двигались рывками, но весьма ловко, лишь внешним видом напоминая утопленников, которых выбросило течением на берег. В этих движениях чувствовалась пугающая целенаправленность. Среди них я насчитал шесть Стриг, и эти выглядели куда опаснее. Крупные, перекорёженные трансформацией твари несли на себе следы долгого пребывания под водой: панцири обросли речными ракушками, между костяными наростами тянулись клочья бурых водорослей, а из щелей в хитине сочилась мутная слизь.

Перехватив клинок, я выскочил на палубу. Ночной воздух ударил в лицо влажным холодом. Вдоль борта уже бежали гвардейцы, натягивая на ходу нагрудники из Сумеречной стали. На хвостовых судах мелькали вспышки заклинаний и трещали автоматные очереди.

— БЗДЫХИ! — крикнул мне Бабурин, появляясь из-за надстройки с автоматом наперевес. — Три последних судна!

Федот говорил отрывисто, деловито, без тени паники. За прошедшие полтора года службы мой командир гвардии повидал достаточно, чтобы не терять головы от вида тварей.

— Головные суда держат периметр, — приказал я. — Криомантов не жди, они уже наверняка поняли, что делать. Я прикрою.

Активировав Магнитную бурю, я бросил себя прочь от палубы. Отталкивающее поле подхватило меня, используя металлические части корпусов в качестве опоры, и я поднялся над караваном на пяток метров. Ночной ветер ударил в лицо, развевая волосы. Снизу открылась вся картина боя.

На палубах хвостовых судов шла рубка, тесная и жестокая. В узком пространстве между фальшбортами и надстройками негде было развернуть строй, негде выстроить линию огня, не зацепив своих. Гвардейцы дрались с тварями лицом к лицу, по двое, по трое, перекрывая проходы между палубными конструкциями. Клинки из Сумеречной стали пластали раздувшуюся плоть Трухляков, и от каждого удара в воздух взлетали брызги чёрной зловонной жижи.

Один из гвардейцев сцепился со Стригой у борта, вогнав ей в грудину багор, пока второй рубил тварь топором по голове. Стрига дёргалась, хрипела и пыталась дотянуться клешнями до горла ближайшего бойца. Рядом пиромант бил огненными сгустками в упор, прожигая дыры в мокрых телах.

А из тёмной воды всё лезли и лезли новые. Карабкались по обшивке, цепляясь пальцами в стыки досок, в крепёжные скобы, в щели между планширем и бортом. Мокрые, скользкие. За ними из глубины поднимались ещё.

Зависнув над водой между хвостовыми судами, я не стал экономить силы и вызвал Металлический вихрь.

Заклинание ранга Мастера, в моём арсенале имелась несколько возможностей для работы по площади, но именно это сочетало разрушительность с контролем. Я вложил четыреста капель энергии и сформировал металл из чистой силы, не тратя времени на поиск реальных источников. В воздухе подо мной сгустилась плотная сфера мерцающего серебристого тумана, и в следующее мгновение она взорвалась тысячами металлических осколков. Каждый не крупнее мизинца, заточенный до бритвенной остроты, раскалённый до красного свечения. Рой лезвий обрушился на поверхность реки, вспарывая воду и всё, что в ней находилось.

Зрелище открылось страшное. Металлические фрагменты резали тварей на куски, входя в раздувшуюся плоть легко, без сопротивления. Трухляка, ухватившегося за якорную цепь, срезало по пояс, и его нижняя половина бесшумно ушла под воду, тогда как верхняя ещё несколько секунд продолжала шевелить руками. Стригу, выбиравшуюся на поверхность, вихрь накрыл сверху, и её костяной панцирь разлетелся осколками, обнажая серую дряблую мускулатуру, которую тут же измочалило следующей волной лезвий. Другая Стрига попыталась нырнуть обратно, и рой последовал за ней, вгрызаясь в спину, отсекая конечности. Вода вокруг трёх судов окрасилась чёрным, загустела от ошмётков мёртвой ткани и речного ила.

Одновременно с моей атакой криоманты ударили с соседних судов, не дожидаясь приказа. Действовали грамотно: замораживали воду кольцом, начиная от внешнего периметра и сужая зону к судам, но оставляя у самых бортов полуметровый зазор незамёрзшей воды, чтобы расширяющийся лёд не раздавил обшивку. Поверхность реки в радиусе тридцати метров от хвостовых кораблей затянулась коркой, которая росла быстро, утолщалась, трещала, выстреливая длинными извилистыми разломами. Несколько Трухляков, застигнутых на полпути к поверхности, вмёрзли в толщу, лишившись всякой манёвренности, и их искажённые силуэты темнели подо льдом. Подход новых тварей со дна был отрезан.

На палубах бой быстро затихал. Лишённые подкрепления, оставшиеся Бездушные не продержались долго. Гвардейцы дорубали последних Трухляков методично, без суеты. На соседнем судне маги прижигали огнём остатки тварей, чтобы те не регенерировали.

Я опустился на палубу замыкающего корабля и развеял Магнитную бурю. Через четверть часа собрал доклады. Двое раненых с рваными ранами на предплечьях от когтей Стриг. На среднем судне ещё трое получили ушибы и один надышался зловонными испарениями. Ни одного убитого. Чёткое дежурство спасло жизни: часовые на хвостовом корабле засекли первых тварей ещё в воде, когда те только показались на поверхности, и подняли тревогу до начала абордажа. Эти несколько секунд оказались решающими.

До рассвета я отправил людей потрошить туши. Работа вышла мерзкая: в темноте вырезать из раздувшихся тел, покрытых чёрной слизью, кристаллы Эссенции. Гидроманты поднимали трупы со дна потоками воды, гвардейцы вскрывали грудины на палубе, а маг указывал, где именно в каждой твари засел кристалл. К утру набралось два мешка: в основном мелочь с Трухляков, но со Стриг удалось снять несколько средних, с хорошим зеленоватым оттенком. Останки вытащили на берег и сожгли.

Пока бойцы занимались этим, я обдумывал случившееся.

Речные Бездушные…

В прошлой жизни я видел, как твари переходили реки по дну, используя воду просто как препятствие, которое нужно преодолеть. Они шли через броды и переправы, вылезали на другом берегу и продолжали охоту на суше. Вода для них была враждебной средой, в которой они не задерживались. Здесь же всё было иначе. Эти твари, похоже, обитали на дне. Охотились из-под поверхности. Приспособились к речной среде, превратив её в своё угодье. Амфибийные создания, выработавшие за прошедшую тысячу лет совершенно новый способ охоты, которого я не знал и не мог предвидеть.

Когда солнце разогрело воздух, караван снялся с якоря. Я приказал удвоить ночной караул и добавить на каждое судно дежурного гидроманта, способного засечь движение под водой.

До Углича добрались к полудню. Город стоял на высоком берегу, белый и сонный, с обшарпанной крепостной стеной и покосившимися башнями. Я отправил Бабурина и двоих разведчиков в город под видом купцов: разузнать обстановку, купить свежих овощей и фруктов и, главное, выяснить всё, что местные знают о Бездушных на этом участке реки.

Федот вернулся через три часа с мешком красных яблок и неприятными новостями.

— За последний год между Калязиным и Мышкиным пропало пять судов, — доложил он, усевшись на ящик у борта и разложив на коленях записи. — Сами суда находили целёхонькими, на реке или прибитыми к берегу. Ни пробоин, ни следов пожара. Экипажи исчезали целиком, до последнего человека. Местные грешили на речных разбойников, а Стрельцы в Угличе отписывались, что ведут расследование.

Я лишь выразительно хмыкнул.

— Вот-вот, — подтвердил Федот, убирая записи в нагрудный карман. — Угличский Стрелецкий капитан не вылезает из трактира. Толку от него примерно столько же, сколько от козы на минном поле.

Значит, водные Бездушные обосновались здесь давно, минимум год. Копились на дне, набирали число, топили мелкие суда с экипажами, питаясь людьми и наращивая силу. Пять пропавших команд могли дать десятки новых Трухляков, а некоторые из жертв, если среди них попадались маги или просто крепкие телом люди, вполне могли пройти первую трансформацию и стать Стригами. Замкнутый цикл, обеспечивающий себя сырьём.

Вечером, когда караван уже встал на ночёвку ниже Углича, пискнул магофон. Я снял трубку, ожидая доклада от одного из капитанов, и услышал голос Коршунова.

— Ваша Светлость, — начал разведчик без предисловий, — у меня информация по вашему утреннему запросу. Мои люди в Вологде навели справки. В районе Череповца, на Шексне, за последние восемь месяцев зафиксировано четыре аналогичных случая. Суда без экипажей, никаких следов борьбы. Местные списывали на бандитов, но в тех краях уже лет двадцать ничего подобного не водилось.

Я помолчал, переваривая услышанное. Шексна, как и Волга, впадала в Рыбинское море, по которому мы прошли не так давно. Два очага на разных реках, связанных одним водоёмом.

— Какая глубина на Шексне в тех местах? — спросил я.

— От пяти до двадцати метров по судовому ходу, — ответил Коршунов. — Дно илистое, видимость нулевая. Идеальные условия, если хочешь спрятать что-то крупное.

Я поблагодарил его и отключился. Карта в моей голове дополнилась новыми пометками. Бездушные освоили целую речную систему, и масштаб проблемы был значительно серьёзнее, чем одна стычка у ночной стоянки. Для местных княжеств это представляло угрозу, о которой они даже не подозревали, списывая исчезновения экипажей на разбойников. Меня же заботило другое: если водные твари расплодились в верховьях Волги, а портал в Минском Бастионе активировать не удастся, каравану придётся возвращаться через те же воды. И к тому времени тварей станет ещё больше. Стоило предупредить, как минимум, Разумовскую, чьи владения прилегали к этому региону.

Откинувшись на спинку стула, я развернул карту маршрута и долго смотрел на извилистую синюю линию, тянувшуюся от Углича на запад, к Витебску и дальше. Потом аккуратно свернул её и убрал в футляр. Проблема была обозначена. Решение подождёт. Сейчас у меня есть задача важнее.

Следующие полторы недели прошли без серьёзных происшествий. От Углича караван поднимался вверх по Волге, и река постепенно менялась: широкое судоходное русло сужалось, берега подступали ближе, заросшие ольхой и ивняком. Местами дно оказывалось слишком близко, и гидроманты снова перешли на усиленный режим. Мелкие неприятности сыпались одна за другой: у третьего буксира полетела рулевая тяга, починка заняла полдня; двое бойцов подхватили лихорадку от комариных укусов; на одной из стоянок медведица с двумя медвежатами вышла к самому берегу и устроила переполох среди часовых, приняв наши костры за приглашение. Стрелять не стали, отпугнули шумом. Зато на перегоне до Твери рыба шла косяками, и повара наловили столько, что два дня кормили армию свежей ухой вместо осточертевшей солонины.

В Твери мы задержались на полдня. Это была ключевая точка снабжения: Разумовская по нашей договорённости подготовила склады с провиантом, боеприпасами и медикаментами. Я встретился с доверенным человеком княгини и передал подробное донесение о водных Бездушных: свои соображения насчёт очагов на Волге и Шексне, описание тварей, рекомендации по защите судов. Пусть Разумовская доведёт до соседних княжеств. Водяные, как их уже окрестили мои бойцы, были проблемой не только нашего каравана.

После Твери Волга обмелела окончательно, превратившись в неширокую, петляющую между холмами реку. Берега стали выше, покрылись сосновым бором, воздух пах смолой и прогретым песком. У Верхневолжского озера караван перестроился в одну колонну, суда шли след в след через мелкие протоки. Если бы не гидроманты, килевые баржи вовсе бы не прошли, сев на мель.

Канал до озера Охват оказался узким и заросшим камышом, и гидроманты в буквальном смысле протаскивали баржи сквозь зелёную стену, раздвигая воду перед носами судов. На Западной Двине стало легче. Река несла нас вниз по течению, буксиры отдыхали, бойцы впервые за две недели получили возможность нормально размяться на палубах, не прячась в трюмах. Местность вокруг постепенно менялась: русские берёзовые перелески уступили место пологим холмам с редкими хуторами, речь на причалах зазвучала с характерным мягким акцентом. Мы входили в белорусские земли.

К началу третьей недели похода на горизонте показались невысокие стены и златоглавые купола церквей Витебска.

В город я входил тихо. Основной караван встал в пяти километрах выше по течению, в заросшей ольхой излучине, где суда укрылись за островком. Бойцы разбили лагерь на берегу, замаскировав его под стоянку торговцев. К городским причалам подошли только два струга с моей личной охраной и товаром для прикрытия. Таможенники проверили груз, нашли тюки ткани, бочки с дёгтем и ящики с кузнечным инструментом. Оружия, доспехов и двух тысяч солдат они не обнаружили, потому что искать было нечего.

Заявиться к витебскому князю напрямую я не мог. Технически мог, конечно: Императорская воля пробила бы любую охрану, а из дворцовой стражи никто не посмел бы преградить путь. Только после такого визита переговоры начались бы с позиции, в которой я выглядел бы захватчиком, вломившимся с шашкой наголо в чужой дом. Мне нужен был посредник.

Коршунов, как всегда, подготовился заранее. Ещё в Москве, на торжествах, среди иностранных гостей присутствовала делегация Белой Руси. Их послы были приглашены как ключевые союзники Московского Бастиона. Родион установил, что один из них, боярин Дорошевич, представлял именно Витебское княжество. Его-то мы и нашли в городе на второй день после прибытия. Дорошевич узнал меня и после короткого разговора согласился передать князю просьбу о личной аудиенции. Тему я обозначил скупо: безопасность Белой Руси. Достаточно расплывчато, чтобы не выдать замысел, и достаточно весомо, чтобы заинтриговать.

Станислав Юрьевич принял меня на следующее утро. Без огласки, в малом кабинете княжеского дворца. Я пришёл с тремя охранниками, которых оставил у дверей.

Витебский князь оказался полноватым мужчиной с рыжеватой щетиной и обликом бухгалтера, а не дворянина. Он усадил меня в кресло напротив, велел принести чай и сразу перешёл к делу, едва я успел закончить приветствие.

— Князь Платонов, — начал он, откинувшись на спинку стула, — ваше имя в последний год звучит часто. Четыре княжества за полтора года… Москва делает вид, что не замечает, а значит, одобряет. Так чего вы хотите от Витебска?

Я оценил его про себя. Прямой, деловитый, недоверчивый. К русским князьям относился со скепсисом, заработанным годами общения с Москвой, которая поставляла белорусам достаточно оружия, чтобы те не погибли, но недостаточно, чтобы отбили Бастион. По донесениям Коршунова Станислав смотрел на запад, в сторону Речи Посполитой, и видел там торговые перспективы, которых восток не предлагал. При всех своих недостатках он был человеком практичным, а с практичными людьми я умел находить общий язык.

— У меня три цели, — сказал я. — Первая: я прокладываю речной торговый путь из моих территорий в Белую Русь напрямую, минуя московских посред…

— В обход Голицына? — перебил Станислав, подавшись вперёд. Перо в его пальцах замерло.

— Именно. Ока, Волга, Западная Двина. Прямой маршрут, без московских наценок. Мне нужно торговое соглашение с Витебском.

Идея попала точно в его мировоззрение. Станислав смотрел на меня с первым проблеском настоящего интереса.

— Вторая, — продолжил я. — Мне стало известно, что в конце недели состоится свадьба вашего старшего сына. Я прибыл с поздравлениями и свадебным даром.

— Каким? — вскинул бровь собеседник.

— Пятьдесят килограммов Сумеречной стали. Для наследника.

Рыжеватая щетина дрогнула. Станислав, при всей своей невозмутимости, не ожидал такого подарка. Пятьдесят килограммов Сумеречной стали стоили целое состояние. Из этого количества металла можно было выковать пяток полных комплект оружия и доспехов, которым позавидовал бы любой рыцарь Ордена.

— И третья, — закончил я, выдержав паузу. — У меня есть информация, касающаяся безопасности всех белорусских княжеств. Я хотел бы озвучить её не в разговоре с одним князем, а в присутствии…

— Всех, — закончил за меня Станислав. Привычка перебивать собеседника на полуслове снова дала о себе знать.

Он чувствовал, что за двумя названными целями именно третья является главной, которую я пока толком не озвучил. Мне не требовался дар менталиста, чтобы прочитать его мысли: русский князь, наделавший немало шума за последнее время, с подарками для наследника и с просьбой собрать всех князей. Речь пойдёт о чём-то крупном, судьбоносном. Весь вопрос был в том, хочет ли он в это ввязываться.

— Все семь князей будут на свадьбе, — произнёс он после молчания. — Включая Рогволодова. Если хотите поговорить с ними, я могу организовать это в неформальной обстановке, без протокола Рады. Как гостю торжества вам это будет удобнее. Оставайтесь в Витебске, князь Платонов.

Я охотно принял приглашение.

Следующие пять дней я провёл в городе, разместившись с ближним кругом в гостевом доме у речной пристани. Армия оставалась за городом. Бабурин ежедневно докладывал обстановку в лагере.

Свадьба наследника Витебского княжества оказалась событием масштабным, шумным и затяжным. Три дня застолий, поздравлений, конных состязаний и фейерверков. Я терпеливо отсидел положенное на пиру, преподнёс дар от своего имени и дождался нужного момента.

На вечер второго дня Станислав, как мы и договаривались, собрал князей на закрытое совещание в малом зале дворца. Без свиты, без советников, без охраны. Только семеро князей, Данила Рогволодов и я.

Зал был невелик: дубовый стол, восемь кресел, камин, карта Белой Руси на стене. Я вошёл последним и занял место напротив двери, спиной к камину, откуда просматривались все лица.

Изучая собравшихся, я мысленно раскладывал каждого по полочкам.

Казимир Адамович Полоцкий, текущий председатель Княжеской Рады, сидел во главе стола. Невысокий, полноватый мужчина лет шестидесяти с аккуратной седой бородой. Его лицо выражало спокойную, выжидательную доброжелательность, за которой я угадывал рачительного хозяина, привыкшего считать каждый грош и избегать рисков. Военным он не был и не притворялся.

Рядом с ним расположился Тихон Петрович Гомельский, худощавый мужчина с длинным лицом и осторожными глазами, державшийся так, словно боялся, что его мнение кому-то не понравится.

Владислав Сигизмундович Брестский, напротив, откинулся в кресле с видом человека, которого оторвали от куда более приятных дел, а именно неумеренного поглощения клюквенной настойки.

Ростислав Михайлович Могилёвский, грузный и немолодой, с тяжёлыми мешками под глазами, выглядел так, будто хотел только одного: чтобы его оставили в покое.

Мстислав Давыдович Гродненский, негромкий рассудительный человек с мягким взглядом, сидел чуть в стороне, прислушиваясь ко всем одновременно. По опыту общения с подобными людьми я знал, что именно такие тихие наблюдатели чаще всего оказывались решающим голосом в любом споре.

Всеволод Борисович Солигорский сидел прямо, со скрещёнными на груди руками, и смотрел на меня с плохо скрываемым раздражением. Заранее был против, ещё не зная, о чём пойдёт речь.

Наконец, Данила Глебович Рогволодов. Минский князь в изгнании. Я выделил его из остальных сразу. Крепкий, широкоплечий мужчина ростом чуть ниже среднего, стриженный коротко, по-военному. Обветренное лицо с перебитым носом и тёмно-карими, глубоко посаженными глазами. Костюм, сидевший на нём нем не очень ладно, на лацкане серебряная фибула с гербом Минска. Явно привык к камуфляжу с разгрузкой и бронежилетом, а не такой вычурной одежде. Руки рабочие, с мозолями и старыми шрамами. Он единственный из всех собравшихся выглядел как солдат, пришедший с поля, а не с банкета. Когда я входил, Данила окинул меня коротким оценивающим взглядом, каким опытный командир встречает незнакомого бойцы, прикидывая, стоит ли тот чего-нибудь в бою.

Станислав коротко представил меня и передал слово. Я поднялся.

— Господа, я буду краток. Я намерен отбить Минский Бастион у Ордена Чистого Пламени.

Тишина продержалась три секунды. Потом Солигорский фыркнул, Полоцкий приподнял брови, а гомельский князь непроизвольно подался назад. Брестский впервые за вечер посмотрел на меня с интересом. Мстислав Гродненский не изменился в лице, только чуть наклонил голову, прислушиваясь.

Данила Рогволодов не двинулся. Его глаза сузились, пальцы сжали подлокотники кресла, и я прочитал в его взгляде напряжённое, голодное внимание.

— Я привёл две тысячи бойцов, — продолжил я, — включая гвардейцев в доспехах из Сумеречной стали. Тридцать боевых магов, среди них Магистры и Мастера высших ступеней. Дюжину орудий с боеприпасами на два месяца активных действий.

Я перечислил свои кампании: Владимир, Гаврилов Посад, Муром, Ярославль, Кострома. Не хвастаясь, а давая представление о боевом опыте корпуса. Эти люди не слышали о большинстве сражений из первых рук, только слухи и искажённые версии из Эфирнета.

— От Белой Руси мне нужны проводники, знающие местность вокруг Бастиона, — продолжил я. — Разведданные об Ордене: расположение гарнизонов, маршруты патрулей, численность, вооружение. Тыловое снабжение. В идеале — совместные боевые действия, хотя бы ополчение на фланги и заслоны.

— А что вы хотите от Бастиона? — задал вопрос Казимир Полоцкий, и его спокойный голос прозвучал как удар молотка по столу.

— Технологическую документацию, — ответил я. — Доступ к производственной базе на время, необходимое для копирования. Оборудование, которое смогу вывезти. Специалистов, если кто-то из них выжил и согласится сотрудничать. После этого Минск возвращается Белой Руси. Полностью.

Я произнёс это ровно, без нажима. Именно потому, что знал, как это прозвучит, и хотел, чтобы князья переварили услышанное без давления.

Решение не забирать Бастион себе далось мне не из великодушия. Занять Минск означало стать новым Орденом в глазах белорусов и остального Содружества. Бастионы ударили бы по узурпатору, и я оказался бы в войне на два фронта. К тому же Минск находился в тысяче километров от моих владений. Удерживать его было невозможно даже при наличии портала, которого у меня в Угрюме пока не было. Чужой Бастион мне не нужен. Мне нужен свой. С минскими чертежами, документацией и специалистами я смогу построить собственный производственный центр на своей земле, под своим контролем.

— Дело ясное, — протянул Данила Рогволодов, — предложение заманчивое.

Он помолчал, разглядывая меня, потом спросил:

— Вот только у вас всего две тысячи бойцов и тридцать магов против укреплённого Бастиона. Вы понимаете, что Орден за пятьдесят лет превратил Минск в крепость, которую не возьмёшь лобовой атакой?

— Поэтому я здесь, а не под стенами Бастиона, — просто ответил я.

Рогволодов чуть наклонил голову, принимая ответ.

— У меня двадцать лет разведданных, — сказал он, понизив голос. — Маршруты патрулей, расписание смен, расположение каждого гарнизона, имена командоров. Я знаю, где стены тоньше, где гарнизон реже, куда не достаёт артиллерия. Сорок боевых операций, князь Платонов. Ни одна не дала стратегического результата, потому что у меня не было силы для решающего удара. Если вы действительно привезли эту силу, я знаю, куда её направить.

Он произнёс это без пафоса, ровным, деловым тоном, каким докладывают обстановку перед боем. Неоправдавшиеся ожидания уместились в несколько фраз, и именно эта сдержанность убедила меня больше, чем любые клятвы.

Реакция остальных князей разложилась по спектру, который я ожидал. Казимир Полоцкий задавал осторожные, обтекаемые вопросы о гарантиях и последствиях. Тихон Гомельский хотел знать, как отреагирует Москва. Владислав Брестский поинтересовался, какую долю трофеев получит Белая Русь. Ростислав Могилёвский зевнул, прикрыв рот ладонью. Всеволод Солигорский цедил слова сквозь зубы, интересуясь, не является ли это очередной авантюрой, которая обойдётся Белой Руси в тысячи жизней.

Обсуждение затянулось. Князья прощупывали мои намерения, задавая одни и те же вопросы в разных формулировках. Я отвечал спокойно, конкретно, без преувеличений. Называл цифры, показывал на карте направления. Данила слушал, изредка вставляя короткие уточнения, касавшиеся орденских укреплений, о которых знал больше любого из присутствующих.

Среди десятков вопросов, летевших со всех сторон стола, я поначалу не выделял ничего необычного. Кто-то спросил, кто будет контролировать Бастион в первые месяцы после освобождения. Иной князь уточнил, будет ли торговое соглашение распространяться на все княжества. Негромкий голос поинтересовался, по какому маршруту я планирую подойти к Бастиону, с юга или с востока, и я ответил уклончиво, не придав вопросу значения. Прозвучало требование гарантий, что русские войска покинут территорию Белой Руси после операции. Вопрос о сроках. Снова вопрос, на этот раз о времени развёртывания артиллерии. Кто-то коротко уточнил состав магического корпуса. Уточнение о снабжении. Кто-то поинтересовался, как отреагирует Москва на боевые действия у границ Содружества.

Потом тот же спокойный голос спросил, сколько дней мне потребуется на переброску войск из лагеря к стенам Бастиона.

И тут я остановился.

Вопросы, которые я до этого пропускал как фон, вдруг сложились в последовательность. Маршрут подхода. Время развёртывания артиллерии. Сроки переброски. Каждый из них по отдельности звучал разумно, каждый маскировался под деловую обеспокоенность союзника. Вместе же они составляли перечень сведений, критически важных для обороняющейся стороны.

Я не подал виду. Ответил на вопрос расплывчато, перевёл разговор к другой теме и позволил обсуждению продолжиться ещё несколько минут, мысленно восстанавливая, кто именно задавал каждый из этих вопросов. Потом поднялся, положив ладони на стол, и обвёл взглядом собравшихся.

— Однако прежде чем мы продолжим обсуждение, господа, стоит решить ещё один вопрос, — сказал я, и мой голос изменился.

Я вплёл в слова Императорскую волю. Не грубо, не молотом по черепу, а плавно, нарастающей волной давления, от которой тяжелели веки и расслаблялись мышцы. Воздух в зале загустел, стало труднее дышать, как перед грозой. Полоцкий побледнел, вцепившись в подлокотники. Гродненский прикрыл глаза, сопротивляясь давлению с выражением болезненной сосредоточенности на лице. Солигорский побагровел и открыл рот, собираясь возмутиться, но не смог произнести ни слова. Витебский дёрнулся, опрокинув кубок, и замер с расширенными глазами, не в силах пошевелиться. Гомельский вжался в спинку кресла, обхватив себя руками, как от озноба. Брестский, секунду назад изображавший скуку, выпрямился с перекошенным лицом, тяжело и часто дыша. Могилёвский обмяк, уронив подбородок на грудь, и лишь мелкая дрожь в пальцах выдавала, что он в сознании. Рогволодов, прищурился, стиснув зубы, и его ладонь легла на рукоять ножа у пояса.

— Если среди нас есть человек, сотрудничающий с Орденом, — произнёс я, вкладывая в каждое слово силу, которая давила на разум, обходила волю и проникала в самую суть, — пускай он встанет.

Императорская воля ударила по комнате.

Я не сдерживал её. Сила вырвалась концентрированной волной, заполнила пространство малого зала, вдавилась в каждого из присутствующих, как невидимая ладонь, надавившая на грудную клетку. Пламя в камине за моей спиной дёрнулось и просело, словно из помещения на мгновение выкачали воздух.

Неприятно, давит, тяжело. Всё это я видел на их лицах. Видел и другое: никто из них не дёрнулся встать. Императорская воля работала адресно, била по вине, по сокрытому, по тому, что человек прячет от других и от себя. Невиновный чувствовал давление, дискомфорт, может быть, страх. Виновный чувствовал приказ, от которого физически невозможно уклониться.

Именно поэтому я заметил Гродненского.

Мстислав Давыдович, тот самый негромкий рассудительный наблюдатель, который весь вечер сидел чуть в стороне и прислушивался ко всем, рванулся вперёд в своём кресле. Его пальцы впились в подлокотники с такой силой, что стул скрежетнул по полу. На лбу выступили крупные капли пота. Лицо из спокойного, умеренного стало мертвенно-белым, натянутым, как кожа на барабане. Мышцы шеи вздулись канатами. Он боролся.

Его тело хотело встать, подчиняясь приказу, а разум отчаянно сопротивлялся, удерживая себя в кресле, цепляясь за подлокотники, за стул, за собственную волю. Остальным и бороться было не с чем: они испытывали дискомфорт, потому что давление накрывало всех, но приказ касался только виновного. Очевидная разница между «мне неприятно» и «я не могу не подчиниться» была написана на лице Гродненского крупными буквами. Её мог прочитать каждый, кто смотрел на него в тот момент.

Несколько секунд Мстислав держался. Жилы на висках набухли, челюсти сжались до скрипа зубов, кресло под ним скрипнуло, когда он непроизвольно приподнялся. Затем его колени разогнулись, и он встал, рывком, неуклюже, как марионетка, которую дёрнули за нити. Стул с грохотом отъехал назад, ударившись о стену. Гродненский покачивался, бледный, мокрый от пота, с безумными глазами.

Нельзя не отдать ему должное. Заговорил иуда в ту же секунду, быстро сориентировавшись и найдя нужные слова. Находчивый малый.

— Он менталист!! — захлёбываясь словами, выпалил он, обводя взглядом остальных князей. — Вы же видите, он заставляет меня! Я ни в чём не виновен!

Голос у него срывался, прыгал с ноты на ноту. Руки тряслись, пальцы судорожно сжимались и разжимались.

— Он заявился сюда с армией, а теперь вносит раскол между нами! Заставляет меня оговорить себя! Казимир, ты же понимаешь, что тут происходит⁈

Мстислав повернулся к Полоцкому, ища поддержки. Тот смотрел на него широко раскрытыми глазами, не произнося ни слова. Остальные тоже молчали. Они видели главное: шестеро из них сидели, пусть бледные, пусть придавленные, и только один стоял. Давление я не снимал, и все ощущали его одинаково. Если бы речь шла о ментальном контроле, встали бы все. Если бы приказ был направлен конкретно на Мстислава без всякой причины, другие не почувствовали бы ничего. Логика была проста и безжалостна.

— Станислав! — Гродненский развернулся к князю. — Ты пригласил этого человека! Ты за него ручался! Он использует запрещённую магию в этих стенах!

Витебский молча смотрел перед собой. Его рыжеватая щетина потемнела от пота, лицо было серым, пальцы вцепились в край стола, и я видел, что он прилагает усилия, чтобы не потерять сознание от давления. Хозяин дома, пригласивший чужака, на чьей территории происходила эта сцена. Ответить ему было нечего.

— Я не менталист, — произнёс я спокойно, не повышая голоса. — Все в этой комнате чувствуют одно и то же. Остальные сидят.

Я выдержал паузу, давая словам дойти до каждого.

— Ты стоишь.

Мстислав открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, но я не стал ждать. Вложил в следующие слова второй удар Императорской воли. Адресный, направленный, как клинок, в одну точку. Всю мощь, которую мог позволить себе без риска убить человека на месте, я сфокусировал на Гродненском.

— Выкладывай всё, — приказал я. — Как передаёшь информацию. Кому. Как давно. Почему.

Мстислав дёрнулся, словно получил удар в солнечное сплетение. Его тело согнулось, руки ухватились за край стола. Выражение лица изменилось: животный страх перекрыл попытки сохранять достоинство. Вены на шее вздулись, рот приоткрылся, и я видел, как его челюсть движется помимо его воли, формируя слова, которые разум отчаянно пытался удержать.

— Н-не… Я не… — прохрипел он, сопротивляясь каждому звуку.

Давление усилилось. Я не отпускал. Моя воля была выкована тысячелетие назад и закалена десятками войн, а его — была волей правителя из мирных времён, привыкшего улаживать чужие споры в тёплых кабинетах. Исход был предрешён ещё до начала.

Мстислав сломался.

Слова полились из него, сначала через силу, рваными фрагментами, потом более связно, быстрее, потому что каждое следующее слово давалось легче предыдущего. Когда плотина рушится, воду уже не остановить.

— Мой отец… — выдавил он, и голос его стал хриплым, чужим, — он начал сотрудничать с ними. Пятьдесят лет назад. Ещё до… до того, как Орден вошёл в Минск. Передал мне эти отношения по наследству. Встречи проходят несколько раз в год на нейтральной территории, у границы с Минском. Я уезжаю под предлогом охоты с верными людьми на пару дней. Встречаюсь с доверенным человеком Гранд-Командора фон Штауфена.

В зале стояла тишина, от которой закладывало уши. Ни единого звука, ни скрипа стула, ни дыхания. Только голос Мстислава, монотонный и надломленный, и потрескивание углей в камине за моей спиной.

— Отец хотел… — продолжал Гродненский, глотая слова, — … ослабить Минский Бастион. Орден обещал сохранить наши земли после окончательной победы. Гродно оставалось бы нетронутым, границы гарантированы соглашением с Гранд-Командором.

— Полвека… — повторил я ровно, чтобы каждый в комнате услышал и осознал цифру.

Полвека предательства. Два поколения Гродненских князей, сидевших в Княжеской Раде бок о бок с остальными, голосовавших за общие решения, знавших каждый план, каждую стратегию, каждый маршрут. Я наблюдал, как эта мысль добирается до каждого из присутствующих.

Полоцкий закрыл глаза и медленно выдохнул, как человек, которому сообщили о смерти близкого. Солигорский, до этого багровый от злости на меня, теперь уставился на Гродненского с выражением, которое я не мог описать иначе, как оскорблённое изумление. Витебский сидел молча, лишь раздражённо тёр переносицу. Гомельский вжался в кресло ещё глубже, обхватив локти ладонями. Брестский смотрел на Мстислава, и от недавней скуки на его лице не осталось следа. Могилёвский поднял голову и тяжело, мутно уставился на предателя, шевеля губами без звука.

Рогволодов замер. Каменное лицо, неподвижное, как высеченное из гранита. Желваки играли под обветренной кожей, скулы напряглись, тёмно-карие глаза сузились в щёлочки. Его правая рука всё ещё лежала на рукояти ножа, и пальцы побелели от хватки.

— Как умерла родня Чародея⁈ — рявкнул Данила.

Голос прозвучал резко и хлёстко. Вопрос, который выбил меня из ритма допроса, потому что я не знал всех подробностей гибели семьи Всеслава Брячиславовича. Коршунов не смог этого разузнать. Я посмотрел на Данилу, и тот перехватил мой взгляд.

— Пусть ответит! — потребовал Рогволодов, мотнув головой.

Что-то в его голосе подсказало мне: минский князь не спрашивает наугад. Данила знал об Ордене больше любого из присутствующих, и если он задавал вопрос именно так, значит, у него имелись основания.

Я повернулся к Мстиславу и повторил вопрос, вкладывая в слова всю мощь Императорской воли.

— Как погибла семья Всеслава Брячиславовича Рогволодова?

Гродненский дёрнулся, запрокинув голову. Вены на лбу и висках вздулись, превратив его лицо в жуткую маску. Пот стекал по щекам, капал с подбородка на воротник. Каждая мышца его тела напряглась в попытке удержать ответ внутри, не выпустить наружу, потому что этот ответ был страшнее всех предыдущих. Губы его побелели, сжались, разжались. Он давился словами, сопротивляясь на каждом шаге.

И всё же его воля показал себя ничтожной против моей.

— Отец… — прохрипел Мстислав, и каждый звук давался ему с видимым, физическим усилием. — Мой отец… организовал… их убийство.

Тишина, наступившая после этих слов, оказалась иного качества, чем прежняя. Шок, который быстро сменился ужасом.

— Обставили так, чтобы… свалить на Бездушных, спасибо Гону. Жену и детей Чародея… убили люди моего отца. Списали на прорыв тварей.

Его голос дрожал, слова выходили рвано, с хрипами и паузами. Я не ослаблял давление.

— Зачем? — произнёс я.

— Ослабить… Чародея. Лишить семьи. Лишить опоры. Довести до края. Отец хотел подточить Минский Бастион. Орден тогда… только посматривал на эти земли. План был совместный. Отец действовал… в связке с людьми Ордена.

— Слава, окстись! — голос Полоцкого, до этого молчавшего, прозвучал так, что я невольно повернул голову. Старик побелел до синевы, его аккуратная седая борода тряслась. — Жена Всеслава приходилась твоему отцу двоюродной сестрой! Он убил собственную родню⁈

Комната взорвалась.

Солигорский вскочил, опрокинув кресло, и выплюнул длинное ругательство, такое грязное, что я не стал бы повторять его даже в казарме. Гомельский отшатнулся от стола, прижав ладонь ко рту, и его худое лицо приобрело зеленоватый оттенок. Брестский уставился на Мстислава расширенными глазами, и его пальцы вцепились в столешницу с такой силой, что ногти скрежетнули по дереву. Витебский застыл с выражением человека, которому только что выстрелили в спину из-за угла. Грузный и немолодой Могилёвский поднял голову и посмотрел на предателя с таким отвращением, какого, казалось, не способен выразить его сонный, равнодушный облик.

Данила Рогволодов действовал быстрее, чем кто-либо успел отреагировать.

Я увидел, как изменилось его тело. Движение было стремительным и одновременно точечным, без ненужного расхода: мышцы предплечий и плеч уплотнились, набухли, порвали швы на рукавах пиджака, пальцы утолщились, кожа на костяшках потемнела и загрубела. Ноги оттолкнулись от пола с такой силой, что каменные плиты треснули под подошвами расходящихся на части туфель. Рогволодов перемахнул через стол одним прыжком, смахнув бокалы и карту, и обрушился на Мстислава, как горный обвал.

Левая рука вцепилась в волосы Гродненского, правая ухватила его за загривок. Данила рванул голову предателя вниз и ударил лицом о край дубового стола. Звук был тяжёлый и мокрый, как удар мешка с сырой глиной о камень.

— Тварь! — рычал Данила, впечатывая лицо Мстислава в столешницу снова и снова. — Гнида! Паскуда!

Ещё удар. Треск дерева смешался с хрустом кости. Кровь брызнула веером, залив край стола, залив руки Рогволодова, залив карту Белой Руси, которая ещё минуту назад висела на стене, а теперь лежала на полу, сорванная прыжком Данилы.

— Из-за тебя! — Данила бил методично, вкладывая в каждый удар силу трансформированных мышц и ненависть, годами копившуюся без выхода. — Из-за твоего ублюдочного отца мы потеряли Бастион! Собственную родню! Собственную кровь, паскуда!

Мстислав уже не сопротивлялся. После третьего удара его тело обмякло, ноги подкосились. Данила удерживал его за волосы, не давая упасть, и продолжал бить. Лицо Гродненского утратило всякую форму. Нос сломался после первого удара, скулы хрустнули после второго, а к четвёртому столешница под его лицом раскололась вдоль, и длинная трещина побежала к противоположному краю.

Я не вмешивался. Стоял, скрестив руки на груди, и смотрел. Каждый князь в этой комнате знал историю падения Минска. Знал, что семья Чародея погибла «от лап Бездушных». Знал, что сломленный горем Всеслав сдал Бастион Ордену. Теперь они узнали, что семью Чародея убил вовсе не Гон, а человек, сидевший с ними за одним столом. Отец того, кто голосовал рядом с ними, улаживал споры, слыл рассудительным миротворцем. Предательство, передававшееся от отца к сыну, как фамильное серебро. Это было внутренним делом Белой Руси, и я не собирался становиться между минским князем и убийцей его предков.

К пятому удару стол не выдержал. Столешница лопнула посередине, и обе половины разъехались. Мстислав рухнул на пол, лицом в щепу и осколки дерева. Вокруг него расползалась алая лужа.

— Хуже Бздыха! — прорычал Рогволодов сквозь зубы. — Хуже таракана! Сколько наших ребят полегло из-за тебя⁈ Сколько засад провалилось⁈

Полоцкий первым попытался подняться, протянул руку, собираясь схватить Данилу за плечо. Станислав тоже двинулся, шагнув из-за обломков стола. Гомельский стоял у стены, прижимая ко рту обе ладони. Солигорский замер на полпути, не решаясь подойти ближе.

— Данила! — Полоцкий положил руку ему на плечо. — Хватит!

Рогволодов стряхнул его ладонь одним движением, продолжая удерживать Мстислава за загривок. Трансформированные мышцы на его предплечьях ещё бугрились под разорванной тканью рукавов, кожа на костяшках потрескалась и кровоточила, и чужая кровь стекала с его пальцев на пол вперемешку с его собственной.

Лицо Мстислава представляло собой месиво из раздробленных костей, рваной кожи и крови. Нос вмят, скулы расплющены, правый глаз заплыл чёрным. Грудная клетка не двигалась. Гродненский князь Мстислав Давыдович был мёртв. Окончательно и бесповоротно

Данила разжал пальцы. Тело предателя мешком осело на пол. Рогволодов медленно поднялся, тяжело дыша. Пиджак на нём разошёлся по швам на плечах и спине, обнажив рубашку, из-под которой торчала белая майка. Серебряная фибула с гербом Минска чудом удержалась на лацкане и теперь тускло блестела, забрызганная кровью. Руки Данилы постепенно возвращались к нормальному размеру, мышцы сдувались, кожа на костяшках светлела.

Несколько секунд все смотрели на тело. Потом на Данилу. Потом снова на тело. Воздух в зале был тяжёлым от запаха крови и страха.

— Ты что натворил? — Станислав Юрьевич нарушил молчание первым, и его голос звучал глухо, хрипло. — Ты убил князя Рады!

— Я убил предателя, — ответил Данила, не оборачиваясь.

Голос его был низким, сиплым, уже без рычания, но с тем холодным спокойствием, которое приходит после выплеснутой ярости.

— У Мстислава в Гродно жена. Дети. Родня, — заговорил Полоцкий, и я отметил, что старик, несмотря на бледность, рассуждал вполне трезво. — Как мы им объясним, что случилось с их князем? Они не примут «мы его забили насмерть на совещании». Данила, ты развязал гражданскую войну!

— У моего рода тоже была родня, — сказал Данила тихо, и его голос прозвучал страшнее крика. — Жена Чародея. Двое детей. Их вырезали по его приказу. Мой дед, погибший в бессмысленном штурме. Мой отец, не доживший до победы. Все эти годы мы воевали вслепую, и каждый наш план попадал прямиком на стол Ордена. Каждый штурм, каждая засада, каждое наступление. Из-за него, — Роговолодов указал на тело, — и его ублюдка-отца за прошедшие годы погибли четыре тысячи наших людей. А вы думаете о его жене. Плевал я на его жену. Захотят высказать претензии мне, пусть приходят!

Тишина.

Я по-прежнему стоял у камина, наблюдая. Каждый из князей переживал двойной шок: предательство Гродненского и расправа Данилы. Два удара подряд, между которыми не было передышки. Их мир сдвинулся с привычных координат за считаные минуты, и они пытались уместить случившееся в свои головы.

Солигорский, который до этого вечера был готов спорить с кем угодно, стоял молча, скрестив руки на груди, и смотрел в пол. Гомельский отвёл взгляд от тела и уставился в тёмное окно. Брестский сел обратно в уцелевшее кресло, провёл ладонью по лицу и выдохнул длинно, устало. Могилёвский так и стоял у развороченного стола с таким выражением, будто ему хотелось оказаться в любом другом месте.

— Хватит о распрях, — произнёс Данила, утирая руки об остатки пиджака. — Вы думаете совершенно не о том. Полвека в наших рядах сидел предатель, который сливал Ордену все наши планы и обсуждения на Раде. Неудивительно, что столько операций провалились. Неудивительно, что каждый раз, когда мы пытались ударить, рыцари оказывались готовы. Думаете, это совпадение? Думаете, Орден просто угадывал, куда мы пойдём⁈

Его слова падали в тишину, как камни в колодец. Данила обвёл взглядом каждого из присутствующих, и я видел, как до них доходит масштаб сказанного. Каждый белорусский солдат, павший в стычках с Орденом, каждый проваленный рейд. Всё это время враг знал их планы заранее.

— Данила прав, — сказал я.

Князья повернулись ко мне. Некоторые из них, судя по лицам, успели забыть о моём присутствии, поглощённые тем, что произошло между Рогволодовым и Гродненским. Я вышел из тени и встал так, чтобы видеть каждого.

— У Гродно есть наследники, и вопрос передачи власти решить придётся, — продолжил я. — Этим займётесь вы, это ваше внутреннее дело. Прошлое зарыто. Предатель мёртв. Вопрос войны с Орденом остаётся открытым, и он важнее любой семейной драмы.

Казимир Полоцкий посмотрел на меня внимательно, и я увидел в его глазах вопрос, который он не хотел задавать вслух, но не мог удержать.

— Князь Платонов, — начал он осторожно, — то, что вы сделали с Мстиславом… вы извлекли из него информацию против его воли. Он сопротивлялся, и сопротивлялся отчаянно. Объясните нам, какой магией вы обладаете. Если это менталистика…

— Я не менталист, — отрезал я. — Менталист читает мысли. Я не читал мыслей Гродненского. Я давил на его волю. Разница принципиальная. Менталист проникает в чужой разум, а то, что использовал я, ближе к тому, что испытали вы все: физическое давление, от которого невозможно уклониться. На невиновных оно действует как дискомфорт, на виновного как принуждение. Называйте это даром, если хотите. Я не собираюсь раскрывать вам его устройство.

Полоцкий замолчал, взвешивая услышанное. Я видел, что он мне не полностью верит, что осторожный старик будет ещё долго обдумывать случившееся, но сейчас, здесь, в комнате с телом предателя на полу и с минским князем, чьи руки были по локоть в крови, у него не было пространства для дальнейших расспросов. К тому же результат говорил сам за себя: информация, извлечённая из Мстислава, объясняла все их неудачи, которые иначе не объяснялись ничем.

— Дело ясное, — Данила сказал это спокойно, взвешенно, каким говорят люди, принявшие решение, от которого не отступят. — Платонов прав. Вопрос предательства закрыт. Вопрос Ордена открыт. Давайте говорить, наконец, о деле.

Он отодвинул обломки стола ногой, освободив пространство, и сел в кресло. Спокойно, по-деловому, будто не он три минуты назад убил человека голыми руками. Я отметил это про себя: Рогволодов умел переключаться. Ярость, выплеснувшаяся на Мстислава, была настоящей, животной, копившейся годами. Закончив с ней, он отсёк её от себя и вернулся к делу. Я знал таких людей. Большинство из них давно мертвы, но умирали они последними.

— Мы столько лет воюем с Орденом, — заговорил Данила, обращаясь к остальным, — и ни одного стратегического результата. Теперь мы знаем почему. Каждый наш план утекал к рыцарям через Гродно. Ладно. Это позади. Вопрос в том, что дальше. Платонов привёл армию, артиллерию, боевых магов. Он предлагает вернуть нам Бастион в обмен на какую-то там документацию и оборудование. Кто из вас может предложить идею получше?

Он оглядел каждого, задержав взгляд на Солигорском, который всё ещё стоял со скрещёнными руками и багровым лицом.

— Дело ясное: можем ещё двадцать лет слать письма в Москву. Дождёмся, пока и нас, как дедов, на погост снесут, — добавил Данила, и горечь в его голосе была осязаемой. — Платонов за полтора года объединил четыре княжества, разгромил коалицию двух князей, убил нескольких Кощеев. Это не пустые обещания — это послужной список. У нас мало артиллерии. Нет грамотной тактической координации. Мало магов нужного уровня. Нет лидера, который способен командовать операцией такого масштаба. У него всё это есть. Я готов выставить всех своих людей. Каждого солдата, каждую винтовку, всё, что имею.

Слова Данилы ложились тяжело. Он не агитировал и не убеждал. Он перечислял факты, как командир перечисляет потери после боя: сухо, точно, без прикрас. Именно эта сухость действовала сильнее любого красноречия.

Я наблюдал за лицами. Полоцкий слушал, прикрыв глаза, и я видел, как он взвешивает сказанное. Витебский кивал едва заметно, и привычка перебивать на полуслове его, видимо, покинула: впервые за весь вечер витебский князь молчал, пока говорил другой. Солигорский разжал руки, опустил их вдоль тела и тяжело сел в кресло. Сопротивление, которое он демонстрировал весь вечер, ушло из него разом, вытесненное осознанием, что мир вокруг оказался совсем не таким, каким он его знал. Гомельский, бледный и тихий, коротко кивнул, когда Данила посмотрел на него. Брестский потёр лицо ладонями и произнёс:

— Какие всё же гарантии, что после операции русские войска уйдут?

— Мне не нужен ваш Бастион, — ответил я. — Мне нужны технологии. Документация, оборудование, специалисты. Я заберу то, что можно скопировать и вывезти. Город и производственная база остаются вам. У меня нет ни возможности, ни желания удерживать территорию в тысяче километров от своих владений.

— И мы должны верить вам на слово? — подал голос Солигорский, уже без прежнего яда.

— Мы можем оформить соглашение письменно, — сказал я. — С подписями и печатями всех присутствующих. Свои условия я назвал: экспедиционный корпус, артиллерия и моё личное участие в обмен на доступ к документации и оборудованию Бастиона. После освобождения Минск достаётся вам. Сроки вывоза оборудования — предмет отдельного обсуждения. Но! — я вскинул указательный палец. — Это совместная операция. Я предоставляю ударную силу, а от вас мне нужна полноценная армия, проводники, базы снабжения и все разведданные, которые у вас есть. Без вашего участия операции не будет, и Бастиона вам не видать.

Последнюю фразу я произнёс ровно, без нажима. Смысл был прост: въехать на чужом горбу в освобождённый Минск не получится. Каждый, кто хотел место за столом победителей, должен был сесть в седло.

— Кто будет командовать белорусскими войсками? — спросил Полоцкий, открыв глаза.

Тишина. Взгляды скрестились. Станислав посмотрел на Казимира, Казимир на Всеволода, тот отвёл глаза.

— Я, — просто сказал Рогволодов.

— Данила, это вопрос… — начал Полоцкий.

— Казимир, — перебил Рогволодов, и голос его стал жёстче. — Кто из присутствующих последние двадцать лет не вылезает из походов против Ордена? Кто знает каждый орденский гарнизон, каждый патрульный маршрут, каждое имя в их командной цепочке? Я рискую собственной шкурой на передовой, а не командую из палатки в тылу. Мои люди идут за мной, потому что я впереди, а не позади.

Князья переглянулись. Возразить было нечего. Среди них не нашлось бы ни одного, кто мог бы похвастаться хотя бы десятой долей боевого опыта Данилы. Каждый из присутствующих это знал, и каждый промолчал. Полоцкий коротко кивнул, принимая ответ.

— Тогда за победу, — будто сдаваясь, произнёс Станислав, поднялся и прошёл к небольшому столику у стены, где стояли бутылка коньяка и рюмки.

Руки у него чуть подрагивали, когда он разливал. Рюмки разошлись по рукам молча, без чоканья, без тостов. Князья пили по очереди, стараясь не смотреть на изувеченное тело у разломанного стола. Некоторые запивали страх, некоторые злость, некоторые решимость. Данила выпил последним, коротко, как пьют перед боем. Вытер губы тыльной стороной ладони, на которой ещё не высохла чужая кровь.

Соглашение было достигнуто. Белорусские княжества обязались предоставить армию, проводников, базы снабжения на своей территории и все разведданные об Ордене, накопленные за десятилетия стычек. Командование белорусскими силами поручалось Даниле Рогволодову. Общую координацию операции я оставил за собой.

Я смотрел на этих людей и думал о минском князе без княжества. Среди всех, с кем мне приходилось иметь дело в этом мире, он выделялся резко, как клинок выделяется среди тупых столовых ножей. Годы терпеливой, безнадёжной войны. Ни славы, ни результата, ни поддержки. Солдат, который каждый день просыпается в чужом дворце, прикалывает реликвию с гербом потерянного города и идёт готовиться к войне, которую его предок проиграл без боя. Ни интриган, ни дипломат. Просто упрямый, приземлённый человек, делающий одно дело всю свою жизнь. С таким можно иметь дело. С таким можно воевать плечом к плечу.

Ещё я не мог не видеть параллели: Москва поступала с белорусами ровно так же, как Бастионы поступали с княжествами Содружества. Кормила ровно настолько, чтобы те не погибли, но и не окрепли. Та же схема, тот же принцип. Система воспроизводила себя на каждом уровне, от столиц до окраин. Зависимость вместо самостоятельности, контроль вместо помощи, стагнация вместо развития. Что-то с этим миром было чертовски не так. Я собирался эту систему сломать, и Минск был следующим шагом.

Когда князья стали расходиться, я задержал Данилу коротким жестом. Рогволодов остановился, выжидательно глядя на меня. Лицо его было усталым, спокойным, с высохшими бурыми пятнами на скулах и подбородке. Он не пытался оттереть кровь, и я не стал обращать на это внимание.

— Приходи завтра утром, — сказал я, — в мой лагерь. Обсудим карты, маршруты и всё, что ты знаешь об Ордене. Возьми с собой всё, что у тебя есть.

Данила коротко кивнул.

— Дело ясное… — произнёс он, и на этот раз оборот прозвучал с иной интонацией, сквозь зубы, тихо, без горечи и без одобрения. Просто констатация.

Безусловно ясное.

Начинается война.

Конрад Эберхард фон Штауфен открыл глаза за четверть часа до рассвета. Тело знало время лучше любых часов. Сорок лет одного и того же ритма, ни единого исключения, ни единой поблажки, вколотили привычку так глубоко, что она стала частью его существа.

Келья была темна. Каменные стены, узкая койка, грубый дубовый стол, на котором лежали потёртый молитвенник в переплёте из телячьей кожи и глиняная кружка с водой. На стене висели пустые ножны для меча и ременная перевязь. Келья ничем не отличалась от сотен других в казарменном корпусе Бастиона. Та же теснота, та же сырость, тот же холодный камень под босыми ступнями. Гранд-Командор Ордена Чистого Пламени не пользовался ничем, чего не имели его рыцари.

Единственное исключение стояло в углу — фламберг из Грозового булата, который Конрад не убрал в ножны с ночи. Серебристо-синий клинок с волнистым лезвием время от времени испускал тихое потрескивание. По металлу пробегали едва заметные электрические разряды, отбрасывая на стену голубоватые блики. Оружие передавалось от Гранд-Командора к Гранд-Командору на протяжении столетий. Конрад принял его из рук предшественника восемнадцать лет назад вместе с перстнем и обязательствами, которые весили больше любого вида Холодного железа.

Фон Штауфен поднялся, опустил ноги на каменный пол и выпрямился. Шестьдесят три года не согнули его спину. Высокий, сухощавый, жилистый, с военной выправкой, которую невозможно было утратить, потому что она давно перестала быть привычкой и стала строением тела. Он натянул простую льняную рубаху, застегнул боевой доспех, привычными движениями затянув ремни на боках и плечах. Потёртая тёмная сталь с серебряной гравировкой орденского креста на наплечниках легла на тело знакомой тяжестью. Доспех не был церемониальным. Конрад зачаровал и усилил его собственными руками, слой за слоем, год за годом, пока металл не стал продолжением его кожи. Массивное серебряное кольцо с чёрным камнем на безымянном пальце левой руки оставалось единственным знаком должности.

Он прошёл по коридору казарменного корпуса, миновав кельи, откуда уже доносились звуки пробуждения. Трапезная располагалась на первом этаже, в длинном зале со сводчатым потолком и узкими оконцами. Предводитель Ордена взял деревянный поднос и встал в общую очередь. Дежурный послушник у котлов, мальчишка лет четырнадцати из приграничных ливонских земель, побледнел, увидев Гранд-Командора, и торопливо зачерпнул кашу, расплескав половину на поднос. Фон Штауфен молча принял порцию, взглянув на того с лёгкой укоризной. Мальчик, конечно, научится, но припасы следовало беречь. Пахарям, трудящимся на благо Ордена, эта еда доставалась тяжким трудом, и её следовало уважать.

На его подносе оказалась овсяная каша, варёное мясо с тушёной репой, ломоть ржаного хлеба, кружка воды. Тот же паёк, что у любого послушника. Конрад сел за длинный стол, где уже завтракали несколько рыцарей из ночного дозора, и ел размеренно, тщательно пережёвывая каждый кусок. Еда была всего лишь топливом, а не удовольствием.

Плац встретил его предрассветной сыростью. Туман ещё стелился над каменными плитами, цепляясь за стены мёртвых производственных корпусов, опечатанных Орденом полвека назад. Массивные здания с тёмными провалами забитых окон стояли по периметру площади немыми свидетелями того, что Конрад считал великой победой своего предшественника. Бастион, очищенный от технологической скверны, возвращённый к своему истинному назначению. Жилые корпуса давно переделаны в казармы, тренировочные залы и молельни. Штаб-квартира, четырёхэтажное здание с чеканным серебряным крестом на фасаде, возвышалась над восточной частью площади. Крест отражал первые лучи солнца, пробивающиеся сквозь туман.

На плацу уже разминались двое молодых рыцарей, гоняя друг друга тренировочными мечами по кругу. Конрад снял ножны с фламбергом со спины — при ношении у пояса из-да его длины клинок цеплял землю, положил его на каменную скамью у стены и взял деревянный тренировочный меч из стойки. Тяжёлый, неудобный, грубо вырезанный. Именно то, что нужно.

— Йозеф, — позвал он.

Молодой рыцарь прервал спарринг и повернулся. Широкоплечий парень двадцати двух лет, светловолосый, с оспинами на лице и ссадиной на скуле от вчерашней тренировки. Ливонец из мелкого приграничного баронства. Дар обнаружился в десять лет, родители отдали мальчика Ордену через два года, когда стало ясно, что на обучение в академии денег не найдётся. Десять лет в Ордене, четыре года в статусе полноправного рыцаря. Дар — аэромантия, прямо как у него самого, третья ступень Подмастерья в шаге от Мастера. Сильные стороны: выносливость и упорство. Слабые: торопится в атаке, открывает правый бок после выпада.

Конрад помнил всё это, потому что помнил каждого из рыцарей, расквартированных в Бастионе. Каждое имя, каждую историю, каждую сильную и слабую сторону. Он считал это частью долга. Гранд-Командор, не знающий своих людей, не заслуживал перстня на пальце.

— Со мной, — коротко сказал фон Штауфен, вставая в стойку.

Йозеф перехватил тренировочный меч и двинулся вперёд. Первый удар молодой рыцарь нанёс осторожно, примериваясь. Конрад отвёл клинок скупым движением запястья и шагнул в сторону. Второй удар последовал быстрее, сверху, усиленный весом тела. Фон Штауфен принял его на гарду, провернул деревянный меч по дуге и ткнул Йозефа в открывшийся правый бок. Тот охнул, отступил, перестроился.

— Опять, — заметил Конрад. — Правый бок после верхнего удара. Каждый раз.

Парень стиснул зубы, кивнул. Они продолжили. На третьей минуте Конрад позволил себе ускориться, и разница в классе стала очевидной. Сорок лет ежедневных тренировок перечёркивали почтенный возраст. Тело Гранд-Командора двигалось экономно, без лишних замахов, каждый шаг выверен, каждый поворот корпуса переходил в удар или уклонение. Йозеф пропустил тычок в бедро, затем в плечо, затем получил хлёсткий удар по пальцам, от которого выронил меч.

Конрад опустил оружие.

— Подними и попробуй снова.

Пока молодой рыцарь тряс отбитыми пальцами и поднимал меч, фон Штауфен позволил мыслям ненадолго уйти вглубь. Он сам был таким мальчишкой. Семилетний сын мелких ливонских дворян, небогатых и незначительных, которые не могли оплатить обучение в академии. Родители привезли его в орденскую обитель на телеге, среди мешков с зерном, потому что даже карету пришлось продать, чтобы погасить долги. Конрад помнил, как монах-привратник молча взял его за руку и повёл внутрь, а мать плакала у ворот, закрыв лицо передником. Отец не плакал. Отец просто получил причитавшуюся ему сумму денег, развернул телегу и уехал. Будто расстался не с сыном, а продал на базаре гуся. Конрад никогда больше его не видел.

Орден дал ему всё. Крышу, еду, смысл, оружие и цель. Конрад прошёл путь от послушника до Гранд-Командора за тридцать восемь лет, и каждый шаг на этом пути был заслужен кровью и потом. Бой, служба, безупречное следование уставу. Когда прежний Гранд-Командор восемнадцать лет назад назвал его своим преемником, в Ордене не нашлось ни одного голоса против.

Предшественник, передавший ему фламберг и перстень, был человеком другого склада. Жёсткий, расчётливый, способный на поступки, от которых у Конрада до сих пор стыла кровь. Именно он организовал операцию по захвату Минского Бастиона полвека назад в результате которого погибла семья тогдашнего минского князя, Всеслава Чародея. Сломленный горем князь поверил орденским проповедникам, которые объяснили ему, что Бастион привлекает тварей, и добровольно сдал город.

Конраду претило всё это: подлог, убийство невинных, игра на чужом горе. Рыцарь, каким бы великим ни был его замысел, не должен прибегать к таким методам. Душа его предшественника заплатила за этот грех, и Конрад искренне молился за неё каждое утро, потому что результат той операции был неоспорим. Бастион запечатан, источник технологической скверны заглушен, а люди, которых прежде отравляла зависимость от машин, учились заново полагаться на собственные руки и собственный дар. Полвека, что Орден занимал эти земли, доказывали правоту этого решения.

Йозеф атаковал снова, на этот раз серией коротких рубящих ударов, стараясь не раскрываться. Конрад одобрительно отметил, что парень прикрывает правый бок локтем, пусть и неуклюже. Способен учиться, а это было главным.

— Гранд-Командор, — выдохнул парень, разрывая дистанцию после очередного пропущенного удара в корпус, — разведчики говорят, что у белорусов появляются пулемёты нового образца. Если они получат ещё и артиллерию… Не лучше ли нам тоже вооружиться?

Конрад остановился. Вопрос был не нов. Молодые рыцари задавали его в разных формах каждые несколько лет, и каждый раз фон Штауфен отвечал одинаково, потому что ответ не менялся.

— Дайте человеку автомат, и он забудет, как держать меч, — произнёс фон Штауфен, парируя удар и мягко отводя клинок Йозефа в сторону. — Дайте ему станок, и он разучится творить руками. Дайте человеку бездушные технологии, и он забудет силу сокровенной магии.

Он перешёл в контратаку, заставив молодого рыцаря отступить к стене.

— Дайте ему комфорт, и он перестанет терпеть невзгоды, закаляющие тело и душу. Дайте ему непробиваемые стены, и он забудет, что значит быть воином, — продолжил Конрад, обозначив удар в корпус, который Йозеф едва успел закрыть. — А потом придёт Гон и спросит за всё. Мы — последние, кто помнит.

Собеседник смотрел на него, переводя дыхание, и Конрад видел в его глазах то, что хотел видеть: не страх, а веру. Этот парень понимал. Они все понимали, когда слышали правду от человека, который жил по своим словам. Конрад ел такую же пищу, спал на такой же койке, тренировался с ними на плацу каждое утро. Он не требовал от них ничего, чего не требовал от себя. Именно поэтому они шли за ним.

Он знал, что в Ордене есть те, кто сомневается. Молодые рыцари, которых смущают рассказы странников о чудесах Бастионов, о станках, производящих станки, о летающих машинах и сияющих городах. Конрад не винил их за это. Соблазн велик, а молодость слаба. Они перерастут сомнения, как перерос он сам. Служба и дисциплина выправят их мышление. Они увидят, что княжества, опутанные технологиями, превращаются в безвольных данников своих Бастионов, неспособных сделать и шагу без разрешения хозяев. Увидят, как аристократия, окружённая машинами, вырождается в изнеженных интриганов, утративших способность держать оружие. Увидят то, что Конрад наблюдал всю жизнь: технологии порождали зависимость, зависимость порождала слабость, а слабость приманивала Бездушных.

Связь между технологическими центрами и интенсивностью Гона была для него очевидной. Бастионы, набитые оборудованием под завязку, притягивали тварей, как гниющее мясо притягивает мух. Именно поэтому Бастионы строили стены в десятки метров высотой. Именно поэтому княжества получали ограниченный доступ к технологиям через квоты. Весь мир знал эту закономерность и строил на ней свою политику. Конрад лишь довёл логику до конца: если технологии привлекают Бездушных, то единственный способ защитить людей — отказаться от технологий. Вернуться к чистой магии, к силе человеческого дара, к тому, что создавало и хранило народы задолго до первого Бастиона.

Тот факт, что деревни без единого механизма пустели в Гон с тем же постоянством, что и города с мануфактурами, Конрад объяснял просто: остаточное заражение от близлежащих Бастионов. Скверна растекалась по земле, пропитывая её на сотни километров вокруг. Требовались поколения, чтобы очистить территорию полностью. Минский Бастион был запечатан всего полвека назад. Слишком мало, чтобы увидеть результат. Пройдёт ещё пятьдесят, сто лет, и Гон начнёт обходить стороной земли, очищенные от железного яда. Конрад не сомневался в этом ни капли.

Тренировка продолжалась ещё полчаса. Йозеф пропустил ещё шесть ударов, нанёс один, который Конрад позволил ему провести, чтобы не сломать парню дух. Потом Гранд-Командор отпустил его, сделал серию дыхательных упражнений и направился к штаб-квартире.

Сенешаль ждал у дверей кабинета. Грузный рыцарь лет пятидесяти с лысеющей макушкой и тяжёлыми руками хозяйственника стоял, прижимая к груди кожаную папку с бумагами. Вильгельм фон Брандт отвечал за снабжение, финансы и всю административную машину Ордена. Воин из него был посредственный, зато организатор — выдающийся.

— Гранд-Командор, — начал сенешаль, шагнув следом в кабинет, — южные дозоры передали сводку за месяц. Активность на белорусской стороне границы заметно выросла. Больше конных разъездов, чем обычно, переброска грузов по просёлочным дорогам ночами. Пограничные заставы усилены.

Конрад снял тренировочные перчатки, бросил их на стол и налил воды из кувшина.

— Что именно перебрасывают? — спросил он, не оборачиваясь.

— Сложно сказать наверняка, — ответил сенешаль, раскрывая папку. — Крытые повозки, охрана на каждой. Наши наблюдатели дважды слышали лязг металла. Похоже на оружие, и в количествах, превышающих обычный оборот. Ещё один момент: князья, по слухам, встречались всей Радой. Повод — свадьба витебского наследника, но наш осведомитель считает, что торжество было прикрытием.

Фон Штауфен отпил воду и поставил кружку на стол. Лицо его оставалось спокойным, серо-голубые глаза смотрели с привычной немигающей внимательностью. Он слышал подобные доклады раз в несколько лет. Белорусские партизаны, потом минского князя Рогволодов со своими людьми, регулярно устраивали мелкие вылазки, которые ничего не меняли. Княжества что-то закупали, о чём-то совещались, строили какие-то планы. Результат был одним и тем же: несколько стычек, несколько десятков убитых и возвращение к прежнему положению дел. У белорусов было слишком мало артиллерии и снарядов наперечёт, не было магов нужного уровня, не было единого командования. Семь князей, тянущих в семь сторон, и один упрямый минский изгнанник, которому не хватало силы на что-либо серьёзное.

— Пусть Дитрих разберётся, — сказал Конрад, отодвигая папку. — Это его область. Если белорусы снова готовят вылазку, маршал справится. Он справлялся и с худшими вещами.

Сенешаль кивнул, забрал папку и вышел. Конрад постоял у окна, глядя на плац, где продолжали тренироваться рыцари. Утренний туман рассеивался, обнажая серые каменные стены и тёмные силуэты запечатанных цехов. Город, лишённый фабричного дыма и лязга станков. Город, возвращённый к тишине. Фон Штауфен находил в этом спокойствии подтверждение собственной правоты. Через сто лет, через двести, мир поймёт то, что понял он. Технологии разрушают, а магия созидает, и рано или поздно мир убедится в этом. Орден хранит истину, которую остальные пока не готовы принять.

Я рассчитывал выступить через неделю после совета князей. Соглашение подписано, условия названы, руки пожаты, коньяк выпит. Казалось бы, дело за малым: собрать людей и двинуться к Минску. Реальность оказалась упрямее моих планов.

Белорусские князья не привыкли к скорости. Мобилизация ополчения здесь была устроена совсем иначе, чем в моём корпусе, где приказ по гарнизону ставил людей в строй за сутки. Здесь каждый боярин считал себя вправе обсудить условия, каждый староста хотел знать, кто будет кормить его людей и платить семьям в случае гибели. Данила предупреждал меня ещё в первый день наших совместных обсуждений, склонившись над картой в моём шатре:

— Дело ясное, Прохор, раньше чем через три недели никто не соберётся, — сказал он, водя пальцем по отмеченным красным точкам сбора. — Витебские придут первыми, полоцкие через пару дней после них. Остальные будут медлить до последнего.

Он оказался прав. Кроме того, после соглашения обнаружилось, что единодушие князей, скреплённое подписями и печатями над телом Гродненского, было единодушием лишь на бумаге. Каждый из них тянул одеяло на себя с упорством, достойным лучшего применения. Осторожный Казимир Полоцкий неожиданно упёрся в вопрос, который к военной операции не имел ни малейшего отношения: кто первым войдёт в освобождённый Минск. Он вставлял этот пункт в каждое обсуждение, словно церемониальный въезд в город значил больше, чем сам штурм. Я наблюдал за этим со стороны и лишний раз убеждался, что политик делит шкуру неубитого медведя, а воин думает о том, как этого медведя завалить.

Всеволод Солигорский, обладавший даром раздражать всех вокруг одним фактом своего существования, затягивал сроки мобилизации, ссылаясь на «сложности со сбором урожая». Я мысленно уже представлял себе этих солдат: мужики с мозолистыми ладонями, державшие вилы ещё неделю назад, а теперь вцепившиеся в винтовки с таким видом, будто им вручили ядовитую змею. Воевать такие люди могли разве что числом до первого вражеского натиска, и вопрос заключался в том, сумеем ли мы за оставшееся время вколотить в них хотя бы основы строевой дисциплины.

Рогволодов давил на Раду, заставляя князей шевелиться. Я в это не вмешивался. Белорусская мобилизация была внутренним делом. Моё вмешательство только ослабило бы позицию Данилы, подтвердив опасения тех, кто и без того считал его марионеткой чужого князя.

Прошла первая неделя, и моё терпение истощилось.

Я собрал штабных офицеров и объявил выступление. Ждать, пока каждый белорусский князь договорится со своими боярами, означало потерять инициативу, а вместе с ней и внезапность. Время работало против меня: чем дольше армия стояла под Витебском, тем выше была вероятность, что Орден узнает о нашем присутствии даже без участия Гродненского.

Корпус выдвигался к границе орденских владений немедленно. Князьям я поставил жёсткий срок: все контингенты должны быть у Минска к концу второй недели. Опоздавшие не получат доли в будущих договорённостях. Когда Данила передал этот ультиматум через связных, реакция оказалась предсказуемой: Полоцкий прекратил торговаться за право въезда, Солигорский вспомнил, что урожай можно убрать без части мужиков. Срок действовал лучше любых уговоров.

Корпус двинулся на юго-запад. Две тысячи бойцов растянулись по лесной дороге колонной в полтора километра. Данила с личной дружиной в полторы сотни человек присоединился ко мне на второй день марша, выйдя из леса с проселочного тракта так тихо, что головной дозор заметил его людей лишь в пятидесяти шагах.

Дружина Рогволодова отличалась от всего, что я видел у белорусов. Ветераны двадцатилетней партизанской войны двигались по лесу, не ломая ни единой ветки, ориентировались без карт и компасов, знали каждый овраг и каждую речную переправу на сотню вёрст вокруг. Маленький отряд, в котором каждый стоил пятерых обычных ополченцев. Данила сделался моим проводником, и я быстро оценил, чего стоит его опыт: он знал расположение орденских застав, маршруты патрулей, расписание смен, имена командоров на каждом участке. Такая информация была бесценна.

Мы продвигались через территорию Белой Руси к границе орденских владений, и по мере нашего движения белорусские контингенты стягивались к Минску с разных направлений, каждый своими дорогами. Так банально было быстрее, чем заставить их всех прийти в Витебск.

С юга и востока подходили гомельские и могилёвские части. Тихон Петрович, верный своей осторожной натуре, выделил пятьсот человек пехоты, одного Мастера и обоз со снабжением. Среднее по качеству ополчение, собранное без энтузиазма, зато с исправным снаряжением. Ростислав Могилёвский, прикрываясь необходимостью обороны восточных рубежей, ограничился тремя сотнями с горсткой боевых магов уровня Подмастерья, от которых в серьёзном бою толку было немного. На востоке от Могилёва лежали земли Содружества, и обороняться там было решительно не от кого, но я промолчал и записал это в память.

Полоцкие и витебские части шли с севера и северо-востока. Казимир Адамович выставил около четырёхсот человек регулярной пехоты, вооружённой московским оружием, с конными разведчиками, а также трёх Мастеров. Из всех белорусских контингентов полоцкий оказался наиболее боеспособным. Станислав Юрьевич выделил столько же, включая проводников, знавших речные переправы и лесные тропы на подступах к Ордену, плюс четверых Подмастерий. Витебский князь, организовавший мою встречу с Радой, был заинтересован в демонстрации вклада и потому отправил лучшее, что имел.

С юго-запада подтягивались брестские три сотни конницы и пехоты, а также пара Подмастерий. Владислав Сигизмундович участвовал скорее формально, однако его люди оказались неплохо подготовлены. Брестчане регулярно сталкивались с польскими рейдами и имели представление о том, с какого конца держат оружие. С юга шли солигорские, и их было меньше всех: двести человек пехоты и обозных. Всеволод Борисович, этот извечный скептик, выделил минимальный контингент, но неожиданно прислал приличное снабжение: зерно, солонину, овощи. Видимо, решил откупиться от участия в бою продовольствием.

Гродненское княжество не прислало ни человека. После разоблачения и гибели Мстислава Давыдовича княжество парализовала грызня за власть, и воевать было попросту некому.

Объединение под командованием Данилы происходило уже вблизи Минска, на подступах с севера. Мои штабисты вместе с людьми Рогволодова работали круглосуточно, встраивая разрозненные белорусские подразделения в общий план кампании. Работа была не из приятных. Согласовать системы сигналов между семью отрядами, не имевшими опыта совместных действий, распределить роли так, чтобы слабые ополченцы не попали под удар первыми, а сильные прикрыли направления, где ожидался прорыв. Каждому контингенту требовались собственные связные, собственные точки сбора в случае отступления, собственные схемы взаимодействия с артиллерией, которой у белорусов отродясь не было в достаточном количестве.

Суммарно объединённая армия составила около четырёх тысяч трёхсот человек. Две тысячи моего корпуса и примерно две тысячи двести белорусов разного качества, от отличных дружинников Данилы до солигорских мужиков, которым я бы не доверил сторожить обоз без присмотра. Армия неоднородная, пёстрая и лоскутная, как самодельное бабкино одеяло. Работать с таким материалом было непросто, и я отдавал себе в этом отчёт. Мой корпус оставался ударным кулаком, а белорусские части я расценивал как поддержку, оцепление, резерв и живую стену, на которую Орден потратит силы, прежде чем столкнётся с основным ударом.

Магическая картина белорусских контингентов также удручала. На всю Белую Русь набиралось от силы два-три Магистра, средний ранг боевого мага едва дотягивал до Подмастерья, а Мастер здесь считался серьёзной фигурой и женихом на расхват. Причина лежала на поверхности: Эссенции не хватало. Небогатые княжества, зажатые между Содружеством, Орденом, Ливонской Конфедерацией и Речью Посполитой, не располагали ресурсами для планомерного развития одарённых, и даже угроза Бездушных не меняла этого расклада. Эссенцию приходилось закупать у соседей, а те не торопились делать белорусов сильнее. Орден же не знал подобных затруднений: немногочисленные, но весьма обеспеченные сторонники идеи превосходства магии по всей Европе исправно снабжали рыцарей Эссенцией, считая это вкладом в правое дело. Магическая диспропорция между двумя сторонами будущего конфликта была одной из причин, по которым белорусы полвека не могли вернуть себе Минск, и я держал это в уме при распределении ролей в предстоящем штурме.

Данила, ехавший рядом со мной во главе колонны, отвлёк меня от тягостных мыслей.

— Дело ясное, — произнёс он, свернув карту. — Через два часа будем у границы.

Серебряная фибула с гербом Минска блестела на его куртке, и я заметил, что он время от времени касается её пальцами, машинально, как человек, который проверяет, на месте ли оружие. Слишком приметная деталь, что облегчит работу вражеских магов, но Рогволодов уверил меня, что перед боем, он прячет реликвию под одежду.

Я кивнул, и в этот момент со стороны головного дозора послышался стук копыт. Один из разведчиков Данилы, молодой парень на взмыленной лошади, осадил коня в десяти шагах от нас и бросил ладонь к виску.

— Князь, передовая группа вышла на конный разъезд. Рыцари, шестеро. Наших заметили.

Донёсшийся гул магического взрыва подтвердил, что противник не просто заметил, но и решил встретить гостей «хлебом и солью».

Мысленной командой я отправил Скальда вперёд сразу после доклада разведчика. Ворон поднялся над лесной дорогой, набрав высоту, и через несколько секунд я увидел его глазами: впереди, на вырубке у поворота лесного тракта, шла короткая ожесточённая схватка.

Шестеро конных орденских рыцарей в потёртых стальных доспехах с серебряными крестами на наплечниках развернулись полукругом, прижав двоих разведчиков Данилы к подлеску. Трое рыцарей поддерживали магический обстрел с расстояния в сорок шагов, посылая во фланги плотные воздушные удары, от которых молодые берёзки ломались, как тростинки. Ещё двое рвались вперёд верхом, пригнувшись к гривам коней, а шестой прикрывал отход, держа наготове длинный кавалерийский меч. Лошади рыцарей, приученные к бою, шли ровно, не шарахаясь от магических вспышек.

Разведчики Данилы залегли за поваленными стволами, огрызаясь автоматным огнём, и пули высекали искры из мерцающих защитных барьеров вокруг рыцарских доспехов. Магические щиты держали, и положение белорусов ухудшалось с каждой секундой.

Привычная тактика, отточенная годами стычек с партизанами Рогволодова. Налёт, магический обстрел, подавление сопротивления, быстрый отход с информацией. Против местных ополченцев это работало безотказно.

Четверо гвардейцев, получивших приказ от Федота, уже бежали к месту стычки. Глазами Скальда я наблюдал сверху, как Дементий, Дмитрий, Игнат и Емельян стремительно выдвигаются к месту боя. Усиленные бойцы неслись по лесу быстрее, чем орденские кони несли своих всадников, огибая стволы и перемахивая через валежник с хищной лёгкостью, от которой у непривычного человека перехватило бы дыхание. Они сокращали дистанцию с такой скоростью, что рыцари, занятые обстрелом разведчиков, заметили угрозу слишком поздно.

Один из орденских магов развернулся и швырнул в набегавшего Ермакова сгусток уплотнённого воздуха. Дмитрий ушёл влево, перекатившись через плечо, и заклинание прошло в полуметре от его головы, выворотив из земли фонтан дёрна. Молотов даже не стал уклоняться: воздушный удар ударил его в грудь, скользнул по панцирю из Сумеречной стали и рассеялся, не причинив видимого вреда. Рыцарь, выпустивший заклинание, замер на мгновение, явно не ожидая подобного результата. Этого мгновения Игнату хватило, чтобы преодолеть оставшиеся пятнадцать шагов.

Топор из Сумеречной стали в руке Молотова описал широкую дугу снизу вверх, когда Игнат поднырнул под брюхо рыцарского коня. Лезвие прошло сквозь мерцающий защитный барьер всадника и достало его по рёберной пластине доспеха, рассекая металл до середины груди. Рыцарь вылетел из седла и рухнул в траву, а перепуганный конь шарахнулся в сторону, едва не затоптав Молотова копытами.

Ермаков тем временем настиг второго мага, скакавшего галопом. Дмитрий прыгнул, оттолкнувшись усиленными ногами от корневища, перехватил рыцаря за наплечник и рванул из седла. Оба покатились по земле, но гвардеец оказался сверху первым. Орденский воин попытался ударить мечом, Ермаков перехватил его руку на замахе, вывернул клинок из пальцев и тут же ударил снизу вверх, вспоров горжет.

Железняков принял на себя третьего всадника в лобовой: увернувшись от рубящего удара сверху, он вцепился в стремя, дёрнул ногу рыцаря, разрывая подпруги, и сорвал его вместе с седлом. Конь, потерявший равновесие от резкого рывка, шарахнулся прочь, и пока рыцарь пытался встать на ноги, Емельян добил его ударом в шею.

Дементий, выскочивший из-за деревьев с фланга, перехватил четвёртого рыцаря, попытавшегося развернуть коня для отступления. Гвардеец в прыжке врезался в круп лошади плечом, заставив животное споткнуться. Конь, потерявший равновесие от резкого толчка, завалился на бок, придавив всадника. Подняться ему уже не дали.

Пятый орденский воин выпустил серию коротких ледяных импульсов, пытаясь вырваться к дороге. Заклинания ударили в Молотова и Железнякова одновременно, отбросив обоих на несколько шагов, однако оба удержались на ногах. В этот момент из тени поваленного дерева, из пустоты, возникла Раиса Лихачёва. Тенебромантка оказалась прямо на пути рыцарского коня, бесшумная и неразличимая до последнего мгновения. Конь дёрнулся, вставая на дыбы, и Раиса использовала эту секунду, запрыгнув на круп и вогнав парные кинжалы из Сумеречной стали в зазоры подмышек между пластинами доспеха раньше, чем рыцарь успел обернуться.

Шестой и последний рыцарь, державшийся в тылу, рванул коня прочь, выжимая из животного всё до последнего. Глазами Скальда я видел, как всадник мчится по дороге, пригибаясь к шее лошади. Марья Брагина, занявшая позицию на пологом холме в трёхстах метрах от вырубки, выстрелила дважды. Первая пуля из Сумеречной стали, имевшая гораздо большее бронебойное и останавливающее действие, прошила защитный барьер рыцаря. Вторая попала в спину между лопатками. Рыцарь сполз с седла и упал в придорожную канаву. Лошадь без всадника проскакала ещё полсотни метров и остановилась, тяжело дыша.

Я отпустил Скальда и вернулся в собственное тело. Весь бой занял меньше двух минут. Орденский дозор внешнего кольца уничтожен целиком, и ни один рыцарь не ушёл с донесением.

Мы с Данилой добрались до места скоротечной битвы, и Рогволодов проговорил, глядя на дорогу, где гвардейцы уже обыскивали тела:

— Дело ясное. Скоро следующий разъезд заметит, что эти не вернулись.

— Значит, нам нужно двигаться быстрее, чем они успеют перестроиться, — ответил я, тронув коня.

Колонна возобновила движение. Разведчики ушли вперёд, а гвардейцы рассредоточились по флангам, готовые перехватить очередной патруль. Я ехал молча, прокручивая в голове накопленную картину орденской обороны. Годы разведывательной работы Рогволодова дали мне то, что нельзя было купить ни за какие деньги: подробную схему трёх эшелонов защиты вокруг Минского Бастиона.

Внешнее кольцо мы уже прощупали. Сеть конных и пеших патрулей, наблюдательные посты и магические «сторожки», расставленные на расстоянии шестидесяти-восьмидесяти километров от Бастиона. Звенья по пять-восемь рыцарей, мобильные, хорошо экипированные, обученные действовать дерзко и быстро. Их задача ограничивалась ранним обнаружением угроз, и сегодня они с этой задачей не справились. Мои гвардейцы оказались быстрее, сильнее и лучше вооружены, чем кто-либо из тех противников, с которыми Ордену приходилось сталкиваться за последние полвека.

Среднее кольцо представляло собой настоящую проблему. Пограничные крепости, расположенные на ключевых направлениях подхода к Минску, служили основным рубежом обороны. Каждая крепость являлась резиденцией комтура одного из капитулов Ордена, с гарнизоном от четырёхсот до шестисот рыцарей и послушников. Стены, возведённые с помощью магии, прикрывали дороги, речные переправы и перекрёстки. Между крепостями поддерживалась постоянная связь через магические каналы и конных курьеров. Даниле потребовались годы, чтобы собрать эту информацию по крупицам.

Я перебирал в памяти то, что рассказал мне Рогволодов за время марша. На юго-востоке стояла Верхлесская крепость комтура Герхарда фон Зиверта, прикрывавшая подходы из Могилёва и Гомеля, около пятисот пятидесяти человек гарнизона. Фон Зиверт, по словам Данилы, был педантичным саксонцем, менявшим маршруты патрулей строго по расписанию каждые две недели, и эту закономерность Рогволодов вычислил восемь лет назад.

С юга, на солигорском направлении, располагалась Новопольская крепость комтура Бронислава Стойкого, триста человек. Стойкий был редкостью для Ордена — белорус по происхождению, отданный в послушники в детстве и дослужившийся до комтура. Данила знал, что местные крестьяне плевали ему вслед, считая предателем, и что Стойкий компенсировал это удвоенной жестокостью к пленным партизанам.

На юго-западе Койдановская крепость Йонаса Гольшанского перекрывала пути из Бреста и Гродно, гарнизон порядка пятисот душ. Гольшанский происходил из старого польского рода, был пиромантом Магистра первой ступени и, по данным Данилы, единственным комтуром, регулярно выезжавшим за пределы крепости для личного участия в рейдах.

С северо-запада Кальзбергская крепость Генриха фон Эшенбаха контролировала основной тракт из Ливонской конфедерации, четыреста человек. Фон Эшенбах слыл ортодоксом даже по орденским меркам и держал свой гарнизон в такой строгости, что послушники пытались бежать оттуда чаще, чем из любой другой крепости.

Северное направление из Полоцка прикрывала Абрицкая крепость Витаутаса Гедройца, триста человек. Гедройц был стар, осторожен и предпочитал отсиживаться за стенами. Данила рассказал, что за последние пять лет тот ни разу не выводил гарнизон в поле, полагаясь исключительно на патрули.

И наконец, на нашем пути, на северо-востоке, стояла Смолевичская крепость, контролировавшая подходы со стороны Витебска, Могилёва и Содружества. Именно она представляла для меня наибольший интерес и наибольшую опасность. Расположенная возле заброшенной деревни Смолевичи, крепость запирала направление, откуда двигалась моя армия. Гарнизон около пятисот пятидесяти человек, комтур Юргис Радзивилл из младшей ветви Радзивиллов, богатейшего рода Ливонской конфедерации. Семья, привыкшая действовать из тени, предпочитавшая влияние прямому правлению. Данила отзывался о Радзивилле сквозь зубы: тот был умнее прочих комтуров, снабжал крепость за свой счёт и содержал собственную сеть осведомителей среди белорусских торговцев.

Оставить Смолевичскую в тылу означало подставить спину. Когда мы углубимся на вражескую территорию, гарнизон крепости ударит нам в тыл, перережет линии снабжения и зажмёт между молотом и наковальней. Взять крепость означало ослабить Орден разом на полтысячи бойцов и открыть себе чистый северо-восточный коридор к Бастиону. Кроме того, падение одной из шести крепостей нанесло бы серьёзный удар по боевому духу рыцарей, привыкших считать свои стены непробиваемыми.

Внутреннее кольцо составлял сам Бастион и примыкающие к нему укрепления, под непосредственным командованием Гранд-Командора фон Штауфена. Основная масса боеспособного гарнизона составляла две-три тысячи рыцарей и послушников, плюс вдвое больше крестьян и слуг, занятых выращиванием еды и обслуживанием. До внутреннего кольца ещё предстояло добраться, и путь лежал через укреплённые стены.

По мере нашего продвижения вглубь орденской территории стычки продолжались. За следующий день мы столкнулись ещё с четырьмя разъездами, и каждый раз привычная тактика Ордена показывала свою несостоятельность. Рыцари привыкли к подавляющему превосходству магии над противником, который не мог от неё толком защититься. Партизаны Данилы годами терпели магические обстрелы, теряя людей, потому что им нечего было противопоставить. Мои маги работали иначе: ставили барьеры внахлёст, перекрывающимися защитными полями, которые гасили орденский магический огонь раньше, чем он успевал достигнуть цели. Разведчики Рогволодова, знавшие каждую тропинку в этих лесах, засекали патрули задолго до того, как те выходили на позицию для обстрела. Рыцарей встречали организованным огнём, заставляли вступить в ближний бой и добивали, не давая уйти.

Один из разъездов попал в засаду на лесном перекрёстке, устроенную совместно дружинниками Данилы и моими гвардейцами. Рыцари попытались провести разведку боем, ударив с ходу и рассчитывая на привычный сценарий: магический залп, шок, отступление противника, отход с данными. Магический залп разбился о тройной барьер, шока не последовало, а когда рыцари развернулись для отхода, гвардейцы уже перекрыли дорогу за ними. Дементий и Железняков атаковали с фронта, Лихачёва обошла с фланга, укрываясь тенями деревьев, а Брагина контролировала периметр из снайперской позиции на возвышенности. Огонь из автоматов и заклинания моих магов не оставляли мелким группам ни единого шанса.

Второй разъезд мы перехватили ночью, на переправе через ручей. Третий был рассеян магическим залпом, после которого мои пехотинцы зачистили остатки. Четвёртый оказался крупнее предыдущих, восемь рыцарей с двумя Мастерами, и продержался заметно дольше, прежде чем Молотов и Ермаков в тяжёлой броне из Сумеречной стали с пулемётами в руках вломились в их построение, рассеяв магические щиты и завязав рукопашную, в которой орденским воинам нечего было противопоставить усиленным гвардейцам.

Данила, наблюдавший за этими стычками с восхищением человека, который двадцать лет мечтал увидеть нечто подобное, негромко сказал мне после четвёртого разъезда:

— Дело ясное, Прохор, они никогда с таким не сталкивались, — в его голосе слышалось мрачное удовлетворение. — Сколько мы ребят потеряли в стычках с этими ублюдками… А твои хлопцы разбирают их звено за звеном, как часовщик разбирает механизм.

Я промолчал, потому что хвастовство перед боем никогда не приносило удачи. Рыцари внешнего кольца оказались хороши, дисциплинированны, обучены и отважны, однако они привыкли к определённому типу противника и не сумели адаптироваться. Среднее кольцо обещало совсем другой уровень сопротивления, и расслабляться было рано.

На второй день марша по орденской территории передовые разведчики Данилы засекли очередное звено. Семеро рыцарей расположились на опушке, наблюдая за дорогой из укрытия. Рогволодов послал своих людей в обход, а я отправил гвардейцев в лобовую, рассчитывая на то, что рыцари попытаются отступить прямо в засаду. Расчёт оправдался: когда бойцы рванулись к ним по открытому полю, рыцари развернулись и помчались к лесу, где их уже ждали дружинники. Завязалась короткая схватка. Пятерых убили, один покончил с собой, лишь бы не даться живым. Седьмой, молодой парень лет двадцати с перебитой ногой, попытался дотянуться до меча, но Железняков наступил ему на запястье и прижал к земле.

Пленного рыцаря приволокли ко мне, и я спешился, разглядывая его. Парень был молод, не старше двадцати, с русыми волосами и серыми глазами, в которых перемешались боль от перебитой ноги и страх. Лицо скуластое, нос чуть курносый. На ливонца или германца он походил мало.

— Имя, — потребовал я, опустившись перед ним на корточки.

Рыцарь стиснул зубы и отвернулся. Я терпеливо ждал. Железняков стоял рядом, придерживая пленного за плечо, и одного взгляда на изрезанное шрамами лицо гвардейца хватало, чтобы понять: обращение здесь будет не из мягких.

— Повторяю, — произнёс я ровным голосом. — Имя.

— Ивашка, — выдавил пленный после паузы. Говорил по-русски чисто, с едва заметным акцентом.

Данила, подъехавший вслед за мной, замер в седле. Я почувствовал, как Рогволодов напрягся, услышав этот акцент.

— Откуда родом? — спросил я.

Молчание затянулось секунд на десять. Пленный покосился на Данилу, потом на серебряную фибулу, спрятанную под его курткой, но всё же угаданную по очертаниям, и облизнул пересохшие губы.

— Из-под Карповичей, — ответил он тихо. — Отдали в Орден в семь лет.

Я кивнул. Знакомая история: бедная семья, одарённый ребёнок, орденский вербовщик с кошельком. Через пять лет мальчишка забывает родной язык, через десять готов убивать бывших соседей. Этот, видимо, забыл не до конца.

— Магический ранг? — продолжил я.

— Подмастерье второй ступени, — выдохнул Ивашка, поморщившись от боли в ноге. — Пиромант.

— Какого ранга рыцари в обычном звене?

— Подмастерья, большинство, — ответил пленный, не поднимая глаз. — Около трети Мастеров на каждую крепость, командиры звеньев обычно из них.

— Комтуры?

— Мастера второй-третьей ступени. Некоторые Магистры. Радзивилл в Смолевичской, кажется, Магистр первой ступени, — Ивашка сглотнул. — Маршал фон Ланцберг — Магистр третьей. Сенешаль и Трезорьер — Мастера третьей ступени.

— А Гранд-Командор?

Пленный поднял голову и впервые посмотрел мне прямо в глаза. В его взгляде мелькнуло нечто среднее между благоговением и ужасом.

— Архимагистр, — проговорил он. — Второй ступени. Аэромант и электромант. Его никто в Ордене не видел проигравшим поединок. Никогда.

Я отметил эту информацию, сопоставив с тем, что уже знал от Данилы. Расклад получался ожидаемым: рядовой состав не представлял серьёзной угрозы для моих магов, комтуры и старшие офицеры были противниками посерьёзнее, а фон Штауфен являлся проблемой, которую придётся решать мне лично. Архимагистр второй ступени с двойной стихией на своей территории, в окружении сотен верных рыцарей. Задача не из лёгких.

— Расскажи мне о настроениях в Ордене, — велел я, сменив направление.

Ивашка замялся снова, на этот раз надолго. Я видел, как в нём борются страх и привычка к орденской дисциплине, вколоченная за деясток лет. Железняков слегка сжал его плечо, и пленный заговорил, запинаясь:

— Среди молодых… есть те, кто считает, что доктрина устарела. Что мир изменился, а мы остались на месте. Разговоры ходят тихо, в кельях после отбоя, — он осёкся, будто испугался собственных слов. — Гранд-Командор верит, что магия заменит всё. Многие верят вместе с ним. Старшие рыцари, комтуры, они все выросли на этом. А молодые видят, что местные привозят новые пулемёты, что Содружество строит бронетехнику, что мир вооружается, а мы точим мечи и читаем молитвы.

— Много таких? — уточнил я.

— Не знаю, — пленный покачал головой. — Вслух говорить опасно. Кто говорил открыто, тех отправляли на покаяние. Месяц в одиночной келье на хлебе и воде.

Полезная информация, хотя и не решающая. Похоже, в Ордене существовал раскол. Интересно, сколько недовольных на самом деле?.. В боевых условиях подобные настроения могли проявиться непредсказуемо, а могли и не проявиться вовсе. Рассчитывать на внутренний развал Ордена в планировании штурма я не собирался. Приятный бонус, если случится, и ничего страшного, если нет.

Рогволодов спешился, подошёл к пленному и встал над ним, скрестив руки на груди. Ивашка поднял взгляд и тут же отвёл его. Данила смотрел на него долго, тяжело, с выражением, в котором не было ни злости, ни презрения, а было нечто хуже: холодная, выстраданная брезгливость. Карповичи лежали в шестидесяти километрах от Минска. Этот парень мог вырасти на таких же улицах, по которым бегали дети Данилиных ополченцев.

— Из-под Карповичей, значит, — произнёс Рогволодов глухо. — Дело ясное, родители продали, а Орден купил. И ты все эти годы патрулировал свою же землю с мечом наготове, готовый зарубить любого, кто попытается её вернуть.

Ивашка втянул голову в плечи.

— Я не выбирал, — прошептал он.

— Двое из моих людей, которых ты и твои «братья» обстреливали полчаса назад, из деревни в двадцати километрах от Карповичей, — Данила наклонился ниже, и голос его стал совсем тихим. — У одного из них отца убили рыцари на такой же вот дороге семь лет назад. Может, ты и убил. А?..

Пленный побледнел до синевы. Я не вмешивался. Данила имел право на эти слова, и парню следовало их услышать.

Рогволодов выпрямился, повернулся ко мне и негромко сказал:

— Я понимаю, что он пригодится живым. Делай с ним что считаешь нужным.

— Его отправят в тыл, под охрану, — кивнул я. — Допросим подробнее на привале.

Данила молча вернулся к коню, и я заметил, как он тронул пальцами очертания фибулы под курткой.

Армия продолжила марш, и вскоре показалась Смолевичская крепость.

Федот Бабурин сидел на поваленном бревне у костра, разобрав автомат на расстеленной тряпке. Утром им предстояло штурмовать вражеские укрепления, а сейчас можно было перевести дух. Пальцы двигались привычно, без участия головы: извлечь затворную раму, протереть газовую трубку, пройтись ветошью по каналу ствола. Запах порохового нагара мешался с дымом сырых дров и чужого, незнакомого леса. Белорусский лес пах иначе, чем Пограничье: больше прелой листвы, больше болотной сырости, меньше хвои.

Руки работали, а мысли возвращались к дневному бою.

Рыцари оказались крепкими противниками. Федот давил Бездушных, резал наёмников из Чёрных Молний, штурмовал базы Гильдии Целителей под Владимиром, Муромом и Астраханью, неоднократно бился с бройлерами Гильдии — безмолвными мутантами. Ко всему этому его подготовили война и улучшения Зарецкого.

Орденские рыцари оказались из другой породы. Не сильнее усиленных бойцов Гильдии физически, нет. Зато каждый из них владел магией на уровне, который Федот привык видеть разве что у офицеров Прохора. Магические барьеры, мгновенные заклинания, работа в паре и тройке, где один прикрывает, а двое бьют с флангов. Годы ежедневных тренировок, вколоченные в тело с детства.

Во второй стычке один из рыцарей, коренастый мужик с рыжей бородой, торчавшей из-под забрала, едва не убил Дементия. Гвардеец стащил его с коня и повалил наземь, рассчитывая на преимущество в ближнем бою, и рыцарь ударил заклинанием в упор, на расстоянии вытянутой руки. Каменный снаряд отбросил Дементия и впечатал спиной в ствол берёзы так, что дерево треснуло. Панцирь из Сумеречной стали выдержал, рёбра тоже, однако Дементий на секунду потерял ориентацию, и рыцарь уже замахивался мечом для добивающего удара. Если бы Брагина не всадила пулю в его шлем с двухсот метров, оглушив мага и опрокинув на спину, Дементий бы не вернулся домой. Пуля не пробила зачарованную сталь, но сотрясение от удара вырубило рыцаря на достаточно секунд, чтобы Дементий перерезал ему горло ножом.

Федот прокрутил эпизод ещё раз. Дементий шёл в первой тройке левого фланга. Бабурин сам расставил людей перед стычкой: Дементий и Ермаков на острие, Железняков правее, Лихачёва в тени, Брагина на возвышенности. Схема, отработанная десятки раз. И она сработала, Марья сняла угрозу вовремя. Всё правильно. Всё по плану. Только вот если бы Федот отправил Дементия не на левый фланг, а на правый, тот рыцарь с рыжей бородой пришёлся бы на Железнякова, у которого реакция чуть быстрее. Емельян, возможно, успел бы уклониться от заклинания. А возможно, и нет. А если бы Брагина в тот момент перезаряжала? Она стреляла по пятому рыцарю секунд за десять до этого. Если бы пятый рыцарь продержался дольше, Марья не успела бы развернуть винтовку. И Дементий лежал бы сейчас под дёрном.

После «Оранжереи» Федот знал, какой вкус у этих мыслей. Горький, тягучий, не отпускающий. В Астрахани всё тоже шло «по плану», пока Черкасский и Крестовский не оказались в реанимации с насекомыми внутри, а четверых гвардейцев не арестовал астраханский гарнизон. Федот тогда пришёл к Прохору и предложил снять себя с командования, поставить вместо себя Севастьяна. Прохор отказал. Сказал, что Федот принял верное решение в невозможных обстоятельствах. Бабурин запомнил эти слова, повторял их себе в трудные минуты, однако червь сомнений никуда не делся. Он сидел внутри и каждый раз, когда бой заканчивался, принимался грызть: а если бы ты расставил людей иначе? А если бы отдал приказ на секунду раньше? А если бы послал другого?

Федот вставил затворную раму обратно, проверил ход, отпустил и щёлкнул предохранителем. Автомат собран, вычищен, готов к завтрашнему дню.

Оставалось разобраться с другим.

С тем, о чём Бабурин не собирался говорить вслух. С тем, что сидело в груди с самого утра, с первой стычки, и не было ни горьким, ни тягучим. Наоборот.

Бой с рыцарями ему понравился.

По-настоящему понравился. Не так, как нравится горячая каша после долгого марша, а глубже, на уровне мышц и сухожилий. Когда тот рыцарь на гнедом коне рванул наискось, пытаясь обойти Молотова с фланга, Федот перехватил его, сместившись на три шага влево и ударив так, чтобы всадник потерял равновесие. Рыцарь не потерял. Он перенёс вес, выровнял корпус и рубанул сверху, целя Федоту в ключицу. Бабурин ушёл под клинок, поднырнул, перехватил рыцаря за наруч и стащил из седла приёмом, которому на всякий случай учил их Прохор и который за два года ни разу не пригодился против Бездушных. Рыцарь упал и тут же откатился, вскинув барьер. Грамотно, быстро и без паники.

Противник думал, обманывал, адаптировался. Бездушные были рутиной, тупой тварью, которая прёт на тебя в лоб, и ты её режешь, потому что научился это делать раньше, чем читать. Усиленные бойцы Гильдии, оказались опаснее Бездушных во всём, кроме одного: они дрались так же механично. Быстрые, сильные, живучие до отвращения, способные атаковать с распоротым животом и сломанными пальцами, но при этом пустые. Бить франкоту было всё равно что рубить очень опасное бревно, и после боя в теле оставалась только усталость и тошнота.

Рыцари же были противником, достойным всего того, чему Федота учил вначале Прохор, а затем ещё четыре месяца в лучшей ратной компании Содружества. Впервые за долгое время навыки из Перуна работали по-настоящему, отточенные приёмы ложились один за другим, и каждое верное решение отдавалось в теле волной горячего, острого удовольствия.

Удовольствия… от убийства человека.

Федот медленно положил автомат на тряпку и посмотрел на свои руки. Обычные руки, длиннопалые, с мозолями от топора и приклада. Руки охотника из Угрюмихи, мужа и отца. Этими руками он сегодня убил четверых, и ему понравилось.

Бздыхов убивать не нравилось никогда. Необходимо, привычно, иногда страшно. Рыцарей убивать оказалось интересно. Как задача, которую нужно решить быстрее противника. Как головоломка из тех, что сын новгородского купца показывал ему в казарме Перуна. Только ставка здесь была другой.

Вот это пугало Федота куда сильнее, чем любой рыцарь с мечом.

У одного убитого, светловолосого парня лет двадцати, которого Молотов зарубил топором, на шее висел деревянный крестик грубой резьбы. Маленький, потемневший от пота, с неровными краями, вырезанный явно не мастером, а кем-то из домашних. Крестик не имел отношения к орденской символике с её массивными серебряными крестами на наплечниках и чеканными гербами. Домашняя вещь, которую мальчишка пронёс через годы орденской муштры и не выбросил.

Федот снял крестик с мёртвого и положил ему в ладонь, прежде чем оттащить тело к остальным. Потом подумал о сыне в Угрюме, который наверняка каждый вечер спрашивает, когда вернётся отец. Потом тряхнул головой. Ему поручили важную работу. Прохор доверил ему людей, и эти люди должны были вернуться домой.

— Не спится? — раздался голос Евсея за спиной.

Охотник из Дербышей опустился на бревно рядом, вытянув ноги к огню. Загорело лицо с цепким, чуть прищуренным взглядом было усталым, а на тыльной стороне ладони темнел свежий синяк, полученный при столкновении с одним из рыцарских коней.

— Чищу, — Федот кивнул на автомат.

— Уже собрал, я видел, — Евсей хмыкнул. — Сидишь и в огонь смотришь. Я тоже так делаю, когда в голове каша.

Бабурин промолчал. Евсей достал из кармана сухарь, разломил пополам и протянул половину командиру. Федот взял, откусил. Сухарь был жёсткий, солёный, и зубы отозвались привычной ломотой.

— Ты когда-нибудь думал, — проговорил Евсей, прожёвывая свою половину, — что мы однажды будем сидеть в белорусском лесу и воевать с ливонскими рыцарями?

— Нет, — ответил Федот коротко.

Евсей покосился на него, но ничего не сказал по поводу тона. Помолчал, пожевал сухарь и зашёл с другой стороны:

— Тот рыцарь, который Дементия чуть не прибил. Крепкий был мужик. Руки как у кузнеца. Бородища лопатой. Если бы не Марья…

— Если бы не Марья, я бы писал жене Дементия письмо с соболезнованиями, — оборвал его Федот и вышло жёстче, чем хотел.

Евсей поднял брови, но опять промолчал, только кивнул и откусил ещё кусок. Федот стиснул зубы. Разговор тянул его туда, куда он не хотел идти: к расстановке людей, к секунде, которая отделяла Дементия от смерти. Евсей этого не знал и знать не мог. Для него Дементий просто чуть не погиб, а Марья спасла. Для Федота это был ещё один случай, когда его решение едва не стоило другому бойцу жизни.

— Мне Борис как-то рассказывал, — многозначительно продолжил Евсей после паузы, ковыряя сухарь, — что его дед ходил на волков зимой. Говорил, волка убить легко, а вот собаку, которая одичала, всегда тяжелее. Потому что собака смотрит на тебя и ты видишь, что она когда-то была домашней.

— Мы не на охоте, Евсей.

— Знаю. На охоте проще.

Они помолчали. Костёр потрескивал, выбрасывая искры в сырой вечерний воздух. Где-то в глубине лагеря негромко переговаривались белорусские дружинники Данилы, варившие кашу на соседнем огне.

— У того мальчишки, которого Молотов у поворота положил, крестик висел на шее, — сказал Евсей тише. — Деревянный. Не орденский.

Федот посмотрел на него. Евсей не отводил взгляда от огня.

— Видел, — глухо отозвался Бабурин.

— Мой батя, — Евсей вдруг заговорил другим голосом, ровным и сухим, — когда мне было лет восемь, хотел отдать меня в дружину к боярину Лисицыну. Тому, что в Костерёво сидел, помнишь? У боярина был набор: он брал мальчишек из деревень, кормил, одевал, учил держать оружие. Платил семье два рубля в год. Батя считал, что это подарок судьбы. Два рубля и одним ртом меньше за столом. Считай, целую овцу можно каждый год покупать.

Федот повернулся к Евсею. За год совместной службы тот ни разу не упоминал ни отца, ни детство в Дербышах. Говорил о сестре иногда, о старосте Прокопе, о лесе. Об отце молчал.

— Мать не дала, — продолжил Евсей. — Встала в дверях и сказала, что батя может идти к боярину сам, если ему так нужны два рубля. А сына она не отдаст. Батя орал, замахивался, грозил выгнать её из дома. Мать стояла. Маленькая была женщина, мне по плечо к тому времени уже, а стояла так, что батя в итоге сплюнул и ушёл в лес до ночи. Вернулся, молчал неделю. Больше вопрос не поднимал.

Евсей помолчал и добавил:

— К чему я это… Я на того парня с крестиком смотрел и думал: а если бы мать не встала в дверях? Может, я бы сейчас тоже где-то лежал, сложив голову за одного из бояр.

Федот долго не отвечал. Потом спросил:

— Мать жива?

— Умерла, когда мне было девятнадцать. Лихорадка. Батя пережил её на два года. Пил сильно, — Евсей пожал плечами. — Я ему не простил. И за мать не простил, что раньше целителя не позвал, денег пожалел. И за те два рубля тоже.

Он замолчал и снова уставился в огонь. Федот смотрел на его профиль — обветренное лицо, прищуренные глаза, тяжёлый подбородок — и думал о том, сколько в каждом человеке спрятано такого, о чём ты понятия не имеешь, пока не сядешь рядом у ночного костра после боя.

— Хорошая у тебя была мать, — сказал Бабурин.

— Хорошая, — согласился Евсей. — Маленькая и упрямая. Как коза. Её все обходили.

Оба помолчали. Потом Евсей хрустнул остатком сухаря и произнёс:

— Рыцари эти, Федот, хорошие бойцы. Жаль, что они на той стороне.

— Жаль, — сказал Федот.

Он убрал автомат в чехол, затянул ремни и положил оружие рядом с собой. Завтра армия пойдёт Смолевичскую крепость, и там будет уже не звено из пяти-восьми рыцарей, а гарнизон в пятьсот с лишним. Каменные стены, укреплённые магией, и комтур из какого-то там знатного рода с непроизносимым названием. Больше ста человек под его, Федота, командованием. Каждого нужно было довести обратно.

Бабурин лёг на расстеленный плащ, подложив руку под голову. Закрыл глаза. Вспомнил сына и жену. Почему-то в памяти всплыли её наваристые щи. Он вернётся. И сотню человек тоже вернёт. Остальное — потом.

А то, что бой с рыцарями ему понравился, он разберёт после войны. Если будет что разбирать.

Утренний туман стелился по низинам, обнажая стены Смолевичской крепости, к которой мы подошли накануне вечером. За ночь я успел рассмотреть её глазами Скальда во всех подробностях, но при свете дня впечатление дополнилось. Четыре приземистые башни по углам, каменная стена высотой в семь-восемь метров, широкий ров с остатками воды, двое ворот с подъёмными решётками. Кладка выдавала работу геомантов: камни подогнаны вплотную, без зазоров и раствора, сплавленные магией в единый монолит. Такие стены не расшатывались временем и не крошились от сырости, оставаясь через полвека такими же, как в день возведения.

Место для крепости выбирали со знанием дела. С юга и запада подступы прикрывало болото, которое пересекала лишь единственная тропинка, мощённая камнем. Через эту топь не протащить ни орудий, ни пехоту в боевых порядках.

С севера к стенам подходил густой ельник, перерезанный засеками из поваленных деревьев, превращавшими любое продвижение в ползание по завалам под обстрелом с башен. Единственным пригодным направлением для атаки оставалась восточная сторона с пологим склоном, по которому вела дорога от заброшенной деревни. Остатки Смолевичей виднелись в полукилометре правее: просевшие крыши, заросшие бурьяном огороды, покосившийся колодезный журавль.

Крепость отобрала у деревни всё: жителей разогнали или забрали в послушники, поля превратили в полосы обстрела, а имя присвоили, будто оно всегда принадлежало каменным стенам, а не людям, которые здесь жили.

Перед нами простиралась не самая грозная из виденных мною твердынь, однако для местных ополченцев, не имевших ни пушек, ни магов нужного уровня, она оставалась неприступной все эти десятилетия. Подступиться можно только с одного направления, и эту стену защищали полтысячи магов за каменным монолитом. Понятно, почему Данила двадцать лет обходил её стороной.

Ночью Радзивилл дважды пытался отправить гонцов. Первого, конного, мои посты перехватили на тракте ещё до полуночи. Второй оказался хитрее: пеший рыцарь выбрался через потайной ход в болото и двинулся по широкой дуге, к Минску. Гвардейцы, расставленные кольцом секретов[1] вокруг крепости, засекли его и оперативно ликвидировали. Впрочем, я не обольщался. Магические каналы связи существовали, и Радзивилл наверняка успел передать весть. Вопрос заключался не в том, знает ли Бастион о нашем появлении, а в том, сколько времени потребуется фон Штауфену, чтобы собрать и перебросить подкрепление. По моим расчётам, если действовать быстро, мы укладывались с запасом.

Я развернул штаб на гребне холма, откуда просматривался весь периметр. Данила расположил своих дружинников полукольцом к югу и западу, перекрывая болотистую тропинку на Минск. Артиллеристы, тащившие дюжину гаубиц по разбитым лесным дорогам от самого Витебска, уже заканчивали установку на позициях в километре от восточной стены.

— Батареям готовность, — передал я в амулет связи.

Глазами Скальда я видел суету за стенами. Рыцари занимали позиции на парапетах и в башнях, выстраиваясь в оборонительный порядок. Радзивилл, несомненно, получил известие о нашем приближении и успел поднять гарнизон по тревоге. На дальней от нас западной стене группа рыцарей выстроилась плотным рядом, вытянув руки в одинаковом жесте: готовили коллективный барьер.

Первый залп ударил по восточной стене. Снаряды вспороли воздух тяжёлым свистом, и на последних метрах их встретило голубоватое мерцание, подпитываемое сотнями рыцарей одновременно. Три снаряда увязли в уплотнённом воздухе, четвёртый отклонило в сторону, и он поднял столб грязи во рву. Защитные чары, вплетённые в кладку ещё при строительстве крепости, усиливали барьер, придавая ему глубину и упругость.

Я ожидал этого. Коллективная магия пятисот с лишним рыцарей создавала мощный щит, и любой другой командир на моём месте потратил бы на него несколько дней. На этом строилась обычная тактика осады: блокировать крепость, не давать подвоза припасов и Эссенции, ждать, пока гарнизон ослабнет настолько, чтобы стены можно было взять. У Рогволодова во времена его вылазок не было ни артиллерии, ни времени на такую осаду.

Однако у барьера имелся простой изъян: он потреблял энергию каждого участника, и чем дольше держался, отражая мощные атаки, тем быстрее пустели резервы, что в свою очередь ослабляло вражеских бойцов к моменту, когда армиям придётся столкнуться лицом к лицу. При обычной осаде требовались недели, чтобы истощить защитников подобным образом. Дюжина гаубиц, методично вколачивающих снаряды в один участок, позволяла сделать то же самое за час.

Имейся у этой крепости артефактный щит, как тот, что я установил в Угрюме, и разговор пошёл бы совсем иначе. Противники смогли бы обрушить на нас всю мощь своей магии, не отвлекаясь на собственную защиту.

После второго залпа Радзивилл начал перестраиваться. Глазами Скальда я увидел, как комтур отвёл часть магов от барьера на восточной стене и перебросил их к северной, сосредоточив огневую мощь на узком участке. Оттуда по моим артиллерийским позициям ударили разом десятка полтора заклинаний разных стихий: огненные шары, ледяные копья, воздушные тараны. Мои маги, стоявшие тройками на флангах, приняли залп на трёхслойные барьеры, и заклинания рассеялись, не долетев до орудий. Радзивилл проверял, достаточно ли у нас магической поддержки, чтобы одновременно прикрывать батареи и давить на барьер.

Достаточно.

Даже не сомневайся, дружок.

Третий и четвёртый залпы пришлись на ослабленный участок восточной стены, откуда комтур перебросил магов. Барьер прогнулся, вспыхнув ярче, и я заметил, как Радзивилл спешно вернул людей на место, залатывая брешь. Грамотный командир. Он пытался играть в шахматы, перебрасывая фигуры между участками, однако я бил в одну точку методично, не давая ему угадать ритм.

Между пятым и шестым залпами крепость ответила по-настоящему. С парапетов рванули в воздух восемь фигур в чернённых доспехах. Аэроманты, судя по тому, как легко они набирали высоту. Каждый нёс на себе второго рыцаря, цеплявшегося за ремни и наплечники. Шестнадцать магов ударной группой пошли по широкой дуге, обходя фланг, и на высоте сорока метров развернулись, зайдя на артиллерийские позиции сверху.

Привычная орденская тактика: ударить с неба, подавить магией, выжечь ключевые точки. Против партизан Данилы, не имевших ни магического прикрытия, ни средств борьбы с воздушными целями, это работало безотказно. Один налёт аэромантов мог уничтожить обоз, разогнать отряд, сжечь деревню.

Рыцари ударили слитно. Восемь пиромантов, криомантов и геомантов, висящих на аэромантах, одновременно выпустили заклинания вниз: огненные шары, ледяные глыбы, каменные осколки обрушились на позиции батареи градом, способным перемолоть незащищённый расчёт в секунды. За десятилетия службы ни одна цель не переживала подобного удара.

Эта пережила.

Мои маги, стоявшие тройками вокруг орудий, сомкнули барьеры. Не индивидуальные щиты, как ставили орденские рыцари, а коллективные, внахлёст, перекрывающие друг друга по площади. Три тройки накрыли батарею единым полем, и заклинания рыцарей разбились об него, как волны о волнорез. Огненные шары гасли, ледяные глыбы раскалывались, каменные осколки рассеивались в пыль. Геоманты укрепили позиции ещё до начала боя: орудийные капониры, обложенные камнем, притянутым из глубины, держали то, что просачивалось сквозь барьеры.

Одновременно с этим снизу загрохотали пулемёты Ермакова и Молотова, поливая воздух свинцом. Десяток гвардейцев добавил автоматный огонь, а Брагина с возвышенности начала прицельно выбивать аэромантов. Рыцари обрушивали магию на наши позиции, а из-под барьеров по ним уже летели пули и ответные заклинания.

Одна пуля из Сумеречной стали не пробивала барьер подготовленного рыцаря, однако три-четыре почти синхронных попадания подряд продавливали защиту, и летающие маги оказались в худшем из положений: под ними работала неподавленная пехота с артиллерией, а их собственный удар ушёл в пустоту.

Аэроманты попытались перестроиться, снизившись до двадцати метров, пытаясь пробить защиту сосредоточенным ударом в одну точку. Четыре пироманта одновременно выпустили раскалённые потоки в стык между барьерами, и на мгновение защита дрогнула, прогнувшись внутрь. Один из артиллеристов третьего орудия закричал, получив сильный ожог от прорвавшегося жара. Тройка магов прикрытия перебросила силы, залатала брешь, и второй удар, пришедший секундой позже, рассеялся без вреда.

Снижение, задуманное для усиления удара, стало для летунов роковым — на короткой дистанции плотный огонь снизу не оставлял шансов. Пулемёты заливали воздух свинцом. Десятки гвардейцев вели сосредоточенный огонь из автоматов. Брагина физически не могла промахнуться на такой дистанции. Мои маги добавили к шквалу свинца магический огонь: воздушные удары, ледяные копья, всё то, что рыцари рассчитывали обрушить на нас, полетело в обратном направлении.

Первый аэромант, получив полдюжины пуль в ослабленный барьер, потерял контроль и рухнул, утащив за собой пироманта. Брагина сняла второго двумя точными выстрелами. Третья пара попыталась набрать высоту, уходя из зоны огня, и попала под воздушный таран моего аэроманта, сбивший рыцарей в штопор.

Оставшиеся пары рассыпались, маневрируя, и я уже считал вылазку отбитой, когда один из пиромантов сделал нечто неожиданное. Его аэромант был ранен, терял высоту, заваливаясь на крыло, и рыцарь-огневик отцепился от него на пяти метрах, приземлившись прямо между орудиями, принимая на свой щит несколько прицельных выстрелов.

Барьеры моих троек были чисто энергетическими: экономные в поддержании, они надёжно гасили заклинания, однако не являлись физической преградой в отличие от более энергозатратных щитов, что создавали материальные стены.

Рыцарь прошёл сквозь них и оказался внутри периметра. Пулемётная очередь Ермакова прошила ему ноги, и противник рухнул на колени, но уже падая, вложил в последний огненный шар всё, что у него было. Не заклинание, а жертвенный выброс, сжигающий до дна собственный резерв вместе с жизненной силой. Отчаянная атака последнего шанса, которую доведённый до крайности маг не переживёт в любом случае, но может забрать врага с собой.

Глазами Скальда я видел, как кожа на его руках почернела и лопнула от жара, проходящего сквозь тело. Пламя ввинтилось в прорезь капонира и, судя по силе дальнейшего взрыва, добралось до ящика со снарядами второго орудия. Взрыв разметал фортификационное сооружение вместе с расчётом и стоящей там гаубицей. Ударная волна опрокинула двоих моих магов из прикрытия, и если бы не их щиты, к числу погибших добавилось бы ещё пара человека. Пиромант к тому моменту был уже мёртв, сожжённый собственной магией.

Этот прорыв стал последним. Уцелевших рыцарей добили в следующие полторы минуты: кого-то сбили пулемётным огнём, кого-то достали мои маги. Из шестнадцати вылетевших обратно за стены не вернулся ни один.

Вылазка обошлась Радзивиллу в шестнадцать магов, мне — в одно орудие и трёх убитых артиллеристов. Размен, теоретически выгодный для меня, однако командир, утешающий себя статистикой, рано или поздно перестаёт видеть в сухих цифрах людей, что в конечном счёте стоит ему всей компании и жизни…

Так или иначе, привычная тактика Ордена, безотказная против белорусских ополченцев, разбилась о подготовленную оборону: коллективные барьеры не дали подавить позиции, укреплённые капониры по большей части выдержали прорвавшийся огонь, а маги с гвардией расстреляли нападавших.

Капитану Андрею Жеребцову, корректирующему огонь взорвавшегося орудия, от этой арифметики было уже не легче. Молодой артиллерист, бывший сослуживец Грановского, переехал в тогда ещё Марку, в поисках лучшей жизни, и нашёл её, пока враждебное пламя не нашло его самого. На стеле в Угрюме с именами погибших в конце этой компании добавятся новые строки, и я запомню их все, как делал и раньше…

Обстрел продолжался ещё тридцать минут. Барьер слабел неуклонно, и Радзивилл, потеряв ударную группу, больше не пытался делать вылазок. Вместо этого он перебросил оставшихся магов на укрепление восточной стены, сосредоточив всю коллективную защиту на одном участке. Разумное решение, если бы я не переключил огонь. По моей команде батарея перенесла обстрел на северную стену, оставшуюся без магического прикрытия. Первый же залп выбил камни из верхней кромки. Второй пробил трещину от парапета до основания. Третий обрушил участок шириной в четыре метра, подняв облако пыли и каменной крошки.

— Штурмовым группам вперёд, — скомандовал я.

Вражеский командир не знал, что ещё с ночи я отправил часть гвардейцев в северный ельник. Усиленные бойцы легко прошли через засеки, бесшумно перебираясь через завалы с хищной лёгкостью и залегли в двухстах метрах от северной стены, ожидая сигнала.

Услышав его, гвардейцы рванули вперёд с такой скоростью, что, когда враги заметили их, было уже поздно. Бойцы в полных доспехах из Сумеречной стали с пулемётами наперевес, ворвались внутрь стен, принимая на себя первые заклинания, летевшие из пролома. За ними уже бежали штурмовые десятки. Всё это время снайперы работали с заготовленных позиций, отстреливая рыцарей на стенах.

Одновременно с этим гаубицы, наконец, пробили барьер и обрушили секцию восточной стены. Удар с двух сторон, которого Радзивилл не ожидал, расколол оборону надвое. Часть гарнизона развернулась к северной бреши, часть осталась на восточной, и между ними образовался разрыв, в который хлынули мои бойцы.

Первые минуты были самыми тяжёлыми. В проломах рыцари стояли плотно, перекрывая узкие проходы тройками, где один держал барьер, а двое били заклинаниями в упор. Ермаков и Молотов приняли на себя восточный пролом, продавливая оборону массой и огнём, а пехотинцы за их спинами расширяли проход, оттесняя рыцарей во двор.

Когда рыцарей выдавили из проломов во двор, бой рассыпался на десятки отдельных схваток. Тройки и четвёрки рыцарей отступали к казармам, к часовне, к башням, цепляясь за каждое строение. Мастера прикрывали отход молодых послушников, принимая на себя огонь и заклинания. Ни один не бросил оружие. Бой перетекал со двора в коридоры казарм, на лестницы башен, в узкие проходы между зданиями, где автоматы теряли преимущество, а рыцарские мечи и заклинания в замкнутом пространстве оказывались смертельно эффективны. Двоих моих пехотинцев убило в коридоре восточной казармы, когда пиромант ударил огненным потоком вдоль узкого прохода, превратив его в печную трубу. Ещё одного достали ледяным копьём на лестнице северной башни, пробив бронежилет и разгрузку насквозь.

В воротах казармы седой рыцарь в потёртых доспехах встретил Железнякова лобовым ударом каменного тарана, сбившим гвардейца с ног. Следующим заклинанием он обрушил каменную арку над входом, засыпав проход обломками и отрезав Емельяна от штурмовой группы. Железняков выбрался из-под камней с рассечённым лбом, а седой рыцарь уже рубил мечом подбежавшего пехотинца. Дементий появился сбоку, перехватил рыцаря за наруч и рванул на себя. Старик развернулся, попытался ударить заклинанием в упор, и Дементий вогнал ему нож в горло под краем шлема. Рыцарь осел на колени и завалился лицом в каменное крошево, не выпустив меч из рук.

Комтура я нашёл у часовни, в центре крепостного двора. Юргис Радзивилл стоял в окружении восьми рыцарей. Высокий мужчина в тяжёлых латах с позолоченными наплечниками и гербом своего рода на нагрудной пластине. В правой руке полуторный меч, в левой пульсировал сгусток бледно-зелёной энергии. Магистр первой ступени, веномант.

Рыцари из его охраны бросились навстречу моим гвардейцам. Я прошёл мимо, не замедляя шага. Радзивилл отослал последних двоих телохранителей жестом и шагнул мне навстречу, подняв меч.

— Я предупреждал командора, — сказал он по-русски с тяжёлым ливонским акцентом, прищурившись, — что однажды кто-нибудь придёт не с винтовками, а с пушками. Он не послушал, и вот этот день настал.

— Зря, — сухо ответил я.

Комтур атаковал без паузы. Зелёный сгусток в его левой руке развернулся веером ядовитых игл, каждая толщиной с палец. Классика веномантии: яд, кислота, разложение органики. Иглы ударили, но мой домен Архимагистра почти самостоятельно создал на их пути каменные плиты, и вражеская атака рассыпалась, не преодолев внутреннюю зону. Я ответил без всяких ухищрений, с любопытством изучая навыки врага. Следовало оценить его выучку, потому что это может помочь, когда дело дойдёт до боя с их гранд-командором.

Обломок чугунной решётки, валявшийся у стены часовни, взвился в воздух, вытягиваясь в копьё, и ударил комтуру в грудь. Радзивилл отбил его мечом, рубанув наискось, и клинок высек сноп искр из намагниченного железа.

Второе заклинание он направил не в меня. Облако зеленоватого тумана потянулось мимо, в сторону штурмовой группы Дементия, разбиравшейся с последними рыцарями в двадцати шагах за моей спиной. Кислота разъедала камни мостовой до шипящей пены. Я был вынужден развернуться, подхватить каменную плиту двора и поставить её стеной на пути облака, прикрывая своих. Радзивилл использовал эту секунду, сократив дистанцию и ударив мечом сверху. Клинок почти коснулся моей камуфляжной куртки, однако на его пути всё же встал Фимбулвинтер. Удар был тяжёлый, отточенный годами фехтования. Комтур владел мечом заметно лучше, чем я ожидал от мага.

Со вздохом я перехватил его руку на замахе, сжал запястье до хруста, выворачивая клинок. Радзивилл с болезненным вскриком выпустил меч и тут же ударил левой рукой, целя мне в горло. Кислотная плёнка на его ладони шипела, вытягиваясь к моей глотке, и я без всяких затей отшвырнул комтура импульсом домена, схватив его за доспехи. Сила удара оказалась такова, что оппонента впечатало спиной в стену часовни, а его нагрудная пластина с позолоченным гербом, послушная моей воле, прогнулась внутрь, вгрызаясь в грудную клетку и ломая рёбра. Изо рта веноманта хлынула кровь.

Он попытался встать и не преуспел. Лишь левая рука, дрожащая, сформировала последний сгусток кислоты. Комтур метнул его, целя не в меня, а снова в сторону моих людей. Плита, выдернутая из мостовой, встала на пути сгустка, приняв кислоту на себя. Камень зашипел, пошёл пузырями — кислота вгрызалась в кладку, выедая из неё рыхлую серую кашу. Я развернул плиту торцом, пока та ещё держала форму. Узкий край, сантиметров двенадцать толщиной.

Радзивилл это увидел. На долю секунды в его глазах мелькнуло что-то — не страх, скорее злое, ясное понимание того, что сейчас произойдёт. Рот дёрнулся, начиная формировать то ли заклинание, то ли последнее слово.

Не успел.

Плита влетела ему в лицо с коротким влажным звуком, в котором не было ничего героического. Хруст, треск, глухой удар о стену за спиной — всё слилось в одну мимолётную секунду. Тело комтура впечатало в кладку, и он на мгновение так и остался — прижатый к камню, словно приколотая к стене бабочка. Потом плита упала, а вместе с ней то, что было Радзивиллом, сползло вниз, оставляя на камне широкий тёмный след. Багровый, почти чёрный. Густой.

До последней секунды противник бил не по мне, а по моим людям, пытаясь нанести максимальный урон, даже понимая, что проиграл. Расчётливый до конца. Из тех противников, которых уважаешь после того, как убьёшь.

Бой стихал. Последние рыцари дрались в казармах и на стенах, и мои бойцы добивали сопротивление без спешки. Ни одного белого флага. Ни одной просьбы о пощаде. Пятьсот с лишним человек легли за крепость, которую им поручили защищать.

Вскоре показался Данила, заляпанный чужой кровью. Он прошёлся по двору, заглянул в казармы. Надолго задержался у одной из келий, заглядывая внутрь через выбитую дверь. Я подошёл и увидел то, что остановило его: на каменной стене, рядом с орденским крестом и молитвенником на ливонском, кто-то нацарапал острым предметом несколько строк по-белорусски. Детский почерк, неровные буквы. Наверное, послушник, который ещё не забыл родной язык. Данила провёл пальцем по буквам и ничего не сказал.

Он ещё долго смотрел на развороченные камни, на тела рыцарей, которые мои люди складывали рядами вдоль стены часовни, на орденское знамя с серебряным крестом, валявшееся в грязи под ногами пехотинцев. Потом вышел во двор, встал у пролома в стене и проговорил глухо, тронув кладку:

— Когда я был мальчишкой, мой отец говорил, что эти стены простоят вечно. Что за ними живут непобедимые воины. Выходит, он ошибался.

Я лишь мотнул головой.

— Сколько наших ребят легло в землю за эти полвека, пытаясь выбить Орден, а ты взял крепость за одно утро, — он провёл ладонью по сколотому краю кладки. — Дело ясное, Прохор. Мне нужно было раньше тебя найти.

— Меня не надо было искать, — ответил я, глядя на то, как боевой медик Савелий Кузнецов оказывает первую помощь одному из гвардейцев. — Надо было дождаться. Ты дождался.

Данила ничего не сказал. Постоял ещё минуту, сунул руки в карманы и зашагал к своим дружинникам. Сутулая спина, тяжёлый шаг человека, который столько лет нёс груз и только сейчас начал верить, что дотащит.

Дорога на Бастион лежала перед нами открытой.

Донесение пришло в середине дня. Гранд-Командор прочитал его, перечитал и отпустил послушника кивком. Через двадцать минут зал совета на третьем этаже штаб-квартиры был полон. Шесть комтуров, находившихся в Бастионе, заняли места за длинным дубовым столом, истёртым локтями предшественников. Ещё пятеро присутствовали через связующие артефакты: овальные зеркала в серебряных рамах, расставленные вдоль стены, отражали не комнату, а лица комтуров, сидевших в своих крепостях за десятки километров отсюда. Качество связи менялось от зеркала к зеркалу: изображение фон Эшенбаха из Кальзбергской крепости оставалось чётким, а лицо Гедройца из Абрицкой дрожало и подёргивалось, словно старик экономил энергию на поддержание канала. Зеркало Смолевичской крепости оставалось чёрным.

Конрад стоял у торца стола, опираясь обеими руками о столешницу. Его глаза медленно обошли присутствующих, задержавшись на каждом лице, и Гранд-Командор ощутил знакомое напряжение, которое поднималось от рыцарей, как жар от раскалённых углей. Страхом оно не являлось. Рыцари Ордена не боялись врага. Неизвестность тревожила их куда сильнее.

— Маршал, — произнёс Конрад, и голос его, негромкий, прошёл по залу, как остриё ножа по натянутой ткани.

Дитрих фон Ланцберг поднялся со своего места по правую руку от Гранд-Командора. Маршал выглядел так, как выглядел всегда на совете: собранный, спокойный, с выражением профессионального внимания на худощавом загорелом лице. Ни тени растерянности. Конрад одобрительно отметил это про себя. Лучший из молодых. Резковат порой, однако умеет держать лицо, когда нужно.

— За последние трое суток внешнее кольцо потеряло контакт с шестью разъездами на северо-восточном и восточном направлениях, — начал Дитрих ровным голосом, обращаясь ко всему залу. — Общие потери составляют от тридцати пяти до сорока рыцарей. Ни один разъезд не вернулся, ни один не успел передать донесение по стандартному каналу. Звенья уничтожались целиком, без выживших.

По залу прошёл ропот. Комтур фон Зиверт, чьё лицо мерцало в серебряном зеркале, подался вперёд, нахмурив белёсые брови.

Дитрих продолжил, не дожидаясь вопросов:

— Четыре часа назад Смолевичская крепость комтура Радзивилла перестала выходить на связь. Последнее сообщение, полученное от Юргиса незадолго до обрыва, содержало следующее: противник применяет артиллерию, не менее десяти орудий. Пехота численностью до нескольких тысяч человек. Боевые маги в количестве, достаточном для постановки коллективных барьеров, способных гасить наш магический обстрел. Юргис сообщил, что воздушная вылазка аэромантов провалилась, после чего канал прервался.

Тишина в зале загустела. Конрад наблюдал за лицами комтуров, считывая реакции. Фон Эшенбах в своём зеркале стиснул челюсти так, что желваки вздулись буграми. Старый ортодокс принимал новость, как удар мечом по щиту: с напряжением, но без потери равновесия. Гольшанский из Койдановской крепости откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди, и прищурился, прикидывая расстояние от Смолевичей до своей крепости. Комтур Зиглер, сидевший среди присутствующих в зале, едва заметно повернул голову к Дитриху и тут же отвёл взгляд. Конрад не обратил на это внимания.

— Артиллерия… — повторил Гранд-Командор, нахмурившись.

Москва действительно поставляла Белой Руси малое количеств орудий. Броню, транспорт, инструкторов. Всё это было сосредоточено на двух направлениях: север, против Ливонской конфедерации, и запад, против Речи Посполитой.

— Рогволодов никогда не имел ни пушек, ни людей, обученных ими управлять, — продолжил Конрад. — Откуда взялась артиллерия на нашем направлении?

— Это не Рогволодов, — ответил Дитрих, глядя ему в глаза с той спокойной прямотой, которую Гранд-Командор ценил в своём маршале. — Точнее, не только он, но. Рогволодов, судя по докладам уцелевших наблюдателей с дальних постов, выступает проводником. Основная сила пришла извне. Организованная армия с тяжёлым вооружением, магическим прикрытием и единым командованием.

— Откуда? — спросил комтур Стойкий из Новопольской крепости. Его лицо в зеркале было напряжённым, и Конрад отметил, что белорус по рождению, верно служивший Ордену долгие годы, впервые выглядел встревоженным по-настоящему.

— Из Содружества, — сказал Дитрих. — Ядро армии составляет армия какого-то князя из Содружества. Помимо него, по данным дальних наблюдателей, белорусские князья выставили собственные контингенты: Витебск, Полоцк, Могилёв, Солигорск, Брест. Объединённая армия.

— Княжеская Рада, — проговорил Конрад.

Он произнёс это без удивления. Три недели назад канал связи с Гродно замолчал. Конрад знал, что это значило. Гродненский был мёртв или раскрыт, а скорее и то, и другое. Полвека информация текла из Рады прямиком в Минск, и он привык к этому потоку, как привыкают к реке за окном. Река пересохла, и он заметил это слишком поздно, когда враг уже перешёл границу.

— Кто руководит армией из Содружества?

— Пока не знаем, — отозвался фон Ланцберг.

В конечном счёте это действительно не имело значения. Просто ещё один варварский вождь, укрепившийся за счёт техники и наёмников. Мир производил таких каждое поколение, и каждое поколение они исчезали, оставив после себя руины и долги.

— Каковы ваши рекомендации, маршал? — спросил Конрад.

Дитрих выпрямился, сложив руки за спиной.

— Отвести оставшиеся передовые гарнизоны к Бастиону, — произнёс тот без колебаний. — Сконцентрировать все силы в одном месте. Пять крепостей по триста-пятьсот человек в каждой дают нам в сумме больше двух тысяч рыцарей, разбросанных по территории в три тысячи квадратных километров. Порознь они уязвимы. Вместе, за стенами Бастиона, с централизованным командованием и единой линией обороны, мы представляем силу, которую не сможет преодолеть никакая артиллерия.

Логика предложения была очевидна. Конрад понимал её, как понимал любое тактическое построение. Пять изолированных гарнизонов уступали одной сосредоточенной армии. Военная арифметика, простая и неопровержимая.

Арифметика, не имевшая никакого отношения к тому, чем являлся Орден.

— Нет, — сказал Конрад.

Дитрих не моргнул, не изменился в лице. Ждал продолжения.

— Орден Чистого Пламени не отступает перед машинами, — произнёс Гранд-Командор, обводя взглядом зал. Голос его окреп, наполнился тяжестью, которую рыцари привыкли слышать перед боем. — Враг рассчитывает, что мы бросим позиции и спрячемся за стенами Бастиона, отдав ему землю без боя. Он ошибается. Мы не для того строили крепости, чтобы запираться в них.

Конрад поднялся и шагнул к карте, занимавшей половину стены за его креслом. Широкая ладонь легла на точку в семи километрах к северо-востоку от Минска.

— Обитель Святого Огня, — сказал он. — Армия Ордена соберётся у обители и даст врагу бой, какого они заслуживают. Мы покажем силу нашей веры!

Фон Эшенбах в своём зеркале кивнул с мрачным удовлетворением — он услышал приказ наступать, и ему этого хватило. Гольшанский промолчал, но Конрад прочитал в его прищуре готовность к драке. Бронислав Стойкий расправил плечи. Даже Гедройц, осторожный старик, предпочитавший отсиживаться за стенами, выпрямился в кресле.

Дитрих с еле слышным вздохом посмотрел на карту. Обитель Святого Огня — укреплённый монастырь, основанный орденскими капелланами в первые годы после взятия Минска. Каменные стены, колокольня, трёхметровый ров. Позиция на холме с хорошим обзором, но без серьёзных естественных преград: ни реки, ни болота, ни леса, который мог бы прикрыть фланги. Как крепость монастырь уступал любой из шести орденских твердынь, не говоря уже о Бастионе. Как символ — стоил их всех.

Обитель была первым, что Орден построил на белорусской земле. Первый камень, заложенный руками прошлого Гранд-Командора. Место, где каждый послушник проводил неделю в молитве перед посвящением в рыцари. Место, откуда Орден начал свою миссию на востоке.

Отступить за стены Бастиона означало отдать обитель. Отдать обитель означало признать, что пушки сильнее веры и магии.

— Гранд-Командор, — Дитрих подождал, пока реакция остальных уляжется, и заговорил вновь, понизив голос на полтона, — Смолевичская крепость имела гарнизон в пятьсот пятьдесят человек и пала за одно утро. Радзивилл был опытным командиром и сильным магом. Обитель слабее любой из крепостей. Если мы соберём там все силы и проиграем, между врагом и Бастионом не останется ничего.

Конрад посмотрел на маршала долгим немигающим взглядом, в котором была не злость, а терпеливое разочарование учителя, выслушивающего ошибку способного ученика.

— Смолевичская крепость не была готова, — ответил он. — Радзивилл не ожидал артиллерии. Теперь мы знаем, с чем имеем дело. Предупреждённый рыцарь стоит десяти неподготовленных. Два с лишним тысячи магов на подготовленной позиции, с эшелонированными барьерами, с единым командованием. Пусть обитель слабее крепостей — нам нужны не стены. Нам нужна точка, вокруг которой встанет Орден. Вся его сила, вся его вера в одном месте, против всего, что приведёт с собой этот русский князь.

Он помолчал, обведя глазами зал, задержавшись на каждом лице: и в зеркалах, и за столом.

— А ещё у Радзивилла не было меня. Я поведу армию лично. Мы встретим вторжение у стен обители, лицом к лицу, как подобает рыцарям, и я покажу ему, на что способен Архимагистр, который бьётся за правое дело. Маг, стоящий на своей земле и знающий врага, непобедим!

И это тоже было правдой, но не всей. Была ещё одна причина, которую Конрад не стал произносить вслух, потому что она касалась не врага, а собственного дома. Сотни молодых рыцарей, выросших в мире пулемётов и автомобилей, сомневались в доктрине. Никакие цитаты из устава, никакие проповеди капелланов не заменят одного: увидеть своими глазами победу магии над дьявольскими технологиями. И когда пушки русского князя замолчат, машины встанут, а солдаты побегут, тогда каждый сомневающийся мальчишка в Ордене увидит, на что способна магия. Одна победа в поле перечеркнёт годы колебаний.

— Радзивилл тоже стоял на своей земле, — тихо сказал Дитрих.

Несколько секунд в зале не раздавалось ни звука. Конрад выпрямился, убрав руки со стола, и произнёс голосом, который не допускал возражений:

— «Рыцарь умирает на посту, но не покидает его». Устав Ордена, глава третья, параграф первый. Комтурам приказ: оставить в крепостях минимальные гарнизоны для удержания стен и вывести основные силы на соединение у обители. Маршал, составьте план сосредоточения и марш-маршруты от каждой крепости. Гарнизонам надлежит выступить немедленно. Совет окончен.

Комтуры поднялись. Зеркала гасли одно за другим, и лица рыцарей сменялись серебристым туманом, пока в зале не остались только те шестеро, что присутствовали лично. Они выходили молча, стараясь не встречаться друг с другом взглядами. Зиглер задержался у двери, бросил короткий взгляд на Дитриха и вышел последним.

Конрад дождался, пока зал опустеет, и повернулся к маршалу, не успевшему покинуть своё место. Выражение его лица смягчилось. Жёсткие складки у рта разгладились, серо-голубые глаза потеплели на полградуса, и перед Дитрихом оказался не Гранд-Командор, отдающий приказы, а пожилой наставник, озабоченный делами своей паствы.

— Задержись, — сказал он, опускаясь на стул и жестом предлагая Дитриху сесть напротив, — мне нужно знать другое.

Фон Ланцберг сел, положив руки на стол. Пальцы маршала были расслаблены, спина ровной, лицо внимательным. Конрад знал эту манеру: Дитрих слушал всегда одинаково, независимо от того, соглашался он или нет.

— Молодые рыцари, — начал Конрад, помолчав. — Я слышу, что среди них идут разговоры. Ропщут. Сомневаются в доктрине, в целесообразности запрета на технологии, в нашей способности противостоять армиям с пушками одной магией. Насколько это серьёзно?

Дитрих не ответил сразу, выдержав паузу, ровно такую, какую выдерживал бы человек, добросовестно обдумывающий вопрос.

— Ропщут, — признал он, кивнув. — Особенно те, кого забрали из семей побогаче. Сыновья торговцев, мелких дворян, городских ремесленников. Они выросли с магофонами в руках, видели автомобили, слушали музыку из Эфирнета. Для мальчишки из нищей деревни, который до Ордена не видел ничего, кроме грязи и голода, доктрина принимается легко, потому что ему не от чего отказываться. А тот, кто знал другую жизнь, смотрит на наши мечи и молитвы и видит в этом не мудрость, а слепоту.

Конрад слушал, медленно поглаживая перстень Гранд-Командора большим пальцем правой руки. Привычный жест, который Дитрих видел тысячу раз.

— И всё же я бы не назвал это угрозой, — продолжил маршал, позволив голосу чуть потеплеть, как позволял себе в разговорах наедине. — Молодые всегда сомневаются. Это нормально. Сомнения проходят, когда приходит опыт. Через пять лет службы большинство из них будут повторять устав так же уверенно, как мы с вами.

Конрад кивнул. Именно этого он хотел услышать, и Дитрих знал, что именно этого от него ждут. Гранд-Командор провёл в Ордене больше полувека. Он помнил, как сам, семнадцатилетним послушником, лежал в келье после отбоя и думал о том, что за стенами Бастиона есть автомобили, электричество, целый мир, движущийся вперёд, пока Орден стоит на месте. Потом прошли годы, пришли походы, пришла вера, выстраданная и подтверждённая собственными глазами: княжества, зависящие от Бастионов, деградируют, аристократия, окружённая техникой, вырождается в изнеженных интриганов-слизняков. Сомнения ушли, как уходит утренний туман, оставляя после себя ясность. То же произойдёт с молодыми. Так было всегда.

— Следи за ними, — сказал Конрад, поднимаясь. — Не жёстко. С пониманием. Молодости свойственно искать лёгких путей, а пушки кажутся лёгким путём, пока не увидишь, что происходит с людьми, которые на них полагаются. Мы покажем им это на примере этой армии. Когда их техника разобьётся о нашу веру, вопросы отпадут сами.

— Да, Гранд-Командор, — ответил Дитрих, поднимаясь следом.

Конрад положил ему руку на плечо. Тяжёлая ладонь с узловатыми пальцами легла на наплечник маршальского доспеха, и жест этот был настолько привычным, настолько отеческим, что фон Ланцберг на мгновение стиснул зубы, прежде чем позволить своему лицу ответить ровной, благодарной полуулыбкой.

— Ты мой лучший командир, Дитрих, — сказал Конрад негромко. — Я знаю, что ты видишь вещи, которых не вижу я. Это твоя сила. Просто помни, что не всякое видение верно. Иногда старый человек, который смотрит прямо, видит дальше, чем молодой, который смотрит вокруг.

Маршал склонил голову, принимая слова, и вышел из зала, аккуратно закрыв за собой тяжёлую дверь. Шаги его стихли в коридоре, и Конрад остался один в большой комнате с погасшими зеркалами и запахом свечного воска.

В этот раз опасность, нависшая над ними, носила совершенно иной масштаб, однако он не испытывал страха. Угрозы приходили и уходили, а Орден стоял. Стоял, потому что верил. Потому что каждый рыцарь от послушника до Гранд-Командора знал простую вещь: маг, положившийся на свой дар и свою волю, сильнее любой бездушной машины. Русский князь привёз пушки. Превосходно. Пушки ломаются, порох кончается, расчёты гибнут. Магия не ломается, не кончается и не гибнет, пока жив тот, кто ею владеет.

Утренний свет падал косыми полосами через высокие окна кабинета, высвечивая пылинки над массивным дубовым столом, заваленным бумагами. Ярослава откинулась на спинку кресла и посмотрела на стопки документов так, как смотрела бы на вражеский строй перед атакой — с холодным прищуром, прикидывая, откуда бить в первую очередь.

Третья неделя без Прохора. Третья неделя за этим столом, который до сих пор неуловимо пах им. Она машинально провела пальцами по глубокой царапине на столешнице, оставленной то ли ножом, то ли каким-нибудь артефактом, и подтянула к себе верхнюю папку.

Жалобы. Донесения. Прошения. Три аккуратные стопки, разложенные секретарём по категориям, и каждая норовила вырасти за ночь, пока Засекина спала.

Чиновник из казначейства просил согласовать выплаты по контракту с поставщиками леса. Условия договора оказались составлены так мутно, что обе стороны трактовали их в свою пользу, и служащий из команды Белозёрова, вместо того чтобы решить вопрос самостоятельно, прислал докладную записку на полторы страницы, усыпанную оборотами вроде «в свете неоднозначности формулировок» и «при условии дальнейших консультаций». Ярослава дочитала до середины второго абзаца, почувствовала, как сводит челюсть от скуки, и отложила записку, пометив на полях: «Перечитать на свежую голову. Не бросать в камин». Последнее было подчёркнуто дважды.

Следующим шёл рапорт полковника Огнева. Некий боярин из-под Суздаля пожаловался на патруль Стрельцов, который, преследуя Бездушных, зашёл на территорию его имения, нарушив границы между княжествами. Этот предприимчивый аристократ требовал компенсации за вытоптанное озимое поле и публичных извинений. Ярослава перечитала требование дважды, подняв бровь со шрамом. Стрельцы гнали Стригу, которая, судя по рапорту, выпила стадо коров на соседнем хуторе вместе с пастухом, а боярин озаботился озимыми.

Подумав, она подписала резолюцию Огневу: «Компенсацию за поле одобрить по рыночной стоимости. Извинений не приносить. Если боярин настаивает на извинениях, направить ему копию устава Стрельцов с пометкой о праве преследования на любой территории Содружества».

Из Ярославля пришло прошение от группы купцов, просивших пересмотреть торговые пошлины на ввоз ткани. Конкуренция с костромскими мануфактурами, писали они, «душит местных ремесленников». Ярослава знала этих ремесленников. Точнее, знала тех, кто стоял за ними: бывшие поставщики Шереметьева, привыкшие за десять лет к монопольным ценам и отсутствию конкуренции. Пошлины, которые ввёл Прохор, были справедливыми, и менять их она не собиралась. Отказ она составила в трёх строках, без «в свете» и «при условии».

Бумаги множились, и Ярослава ловила себя на мысли, что каждая из них по отдельности казалась пустяковой. Контракт с лесорубами. Вытоптанное поле. Ткацкие пошлины. Мелочь, пыль, ерунда по сравнению с тем, чем занимался Прохор где-то за тысячу километров отсюда. Однако из этой пыли складывалось управление четырьмя территориями, и если позволить ей накопиться, она погребёт под собой всё, что он выстроил.

Засекина потёрла переносицу и вспомнила, как командовала Северными Волками. Там всё работало по-другому: приказ, выполнение, результат. Разведка доложила, что в деревне вражеские наёмники, значит, отряд выступает на рассвете. Кто-то из бойцов нарушил дисциплину — десять кругов по лагерю в полной выкладке. Всё ясно, всё чётко, всё умещается в голове одного командира. Здесь же каждое решение обрастало бумагами, формулировками и «сезонными нуждами», за которыми прятались чьи-то интересы. И Прохор разгребал этот ворох ежедневно, часами. Сидел за этим самым столом, разбирая чужие дрязги, хотя мог бы одной мыслью размолотить камень в щебень.

Ярослава поймала себя на непривычном чувстве. Она и раньше уважала мужа как воина и стратега, как человека, способного повести за собой армию. Здесь же, за его столом, утопая в бумагах и жалобах, она начинала понимать его с другой стороны. Терпение, с которым Архимагистр, повелитель металла и камня, ветеран сражений, ежедневно вникал в пошлины, контракты и боярские склоки, вызывало чувство, которому она затруднялась подобрать название. Восхищение, пожалуй, было ближе всего.

Она отодвинула стопку жалоб и взяла отдельный конверт, лежавший поверх остальных. Рапорт от Артёма Стремянникова, помеченный грифом «срочно». Ярослава вскрыла его, пробежала глазами по ровным строчкам финансиста и положила на стол, расправив ладонью.

Трое бояр из Костромского уезда одновременно задержали налоговые платежи и не выполнили поставки фуража для гарнизонных лошадей. Рогожин, Тарусин и Мерешков. Объяснение у всех троих совпадало слово в слово: «неурожай сена из-за засухи, пересчитываем доходы». Стремянников приложил к рапорту справку из Земледельческого приказа, которая княгине показалась весьма и весьма любопытной.

Ярослава сложила руки на столе, переплетя пальцы. Она чувствовала знакомое покалывание в висках, которое появлялось, когда кто-то пытался играть с ней в игры, принимая за дурочку. Проверяют. Трое сразу, синхронно, одними и теми же словами. Смотрят, как поведёт себя «баба на хозяйстве». Можно ли не платить. Можно ли не поставлять. Можно ли потихоньку отщипывать от обязательств, пока в кресле сидит не Платонов, а его жена.

Ярослава вызвала Рогожина, самого влиятельного из троих. Тот приехал на следующий день.

Боярин вошёл в кабинет неспешно, держа под мышкой кожаную папку с документами. Грузный мужчина лет пятидесяти с обвисшими щеками и маленькими глазами, утонувшими в складках одутловатого лица. Одет дорого, пальцы унизаны перстнями, на лацкане золотая булавка с костромским гербом. Поклонился ровно настолько, насколько требовал этикет, и устроился в кресле напротив стола, разложив бумаги веером с видом человека, привыкшего, что его слушают.

Ярослава выдержала пять минут объяснений. Рогожин говорил размеренно, обстоятельно, подкрепляя каждую фразу ссылками на «объективные обстоятельства» и «климатические факторы». Он даже принёс какие-то таблицы.

— Засуха, — повторила Ярослава ровным голосом, когда боярин умолк. — Неурожай.

Рогожин кивнул с видом человека, терпеливо ожидающего сочувствия.

— Интересно, — произнесла она задумчиво, опёршись локтем о подлокотник. — Боярин Милославский тоже жаловался на засуху, однако налоги внёс и фураж поставил в полном объёме. Боярин Зыков, чьё имение стоит в тридцати вёрстах от вашего, выполнил все обязательства без единой задержки.

Она выдержала паузу, наблюдая за тем, как ухмылка на лице Рогожина медленно тает, уступая место настороженности.

— Я спросила у главы Земледельческого приказа, в чём же разница.

Ярослава открыла папку, лежавшую перед ней, и развернула её так, чтобы боярин мог видеть цифры.

— Оказалось, никакой. Более того, урожайность в Костроме в этом году оказалась в пределах нормы, а имения вас и ваших товарищей расположены ближе к реке, чем у большинства соседей. Засухой там и не пахнет.

Она закрыла папку и откинулась на спинку кресла, скрестив руки на груди. Серо-голубые глаза смотрели на Рогожина в упор, и тому, видимо, стало не по себе, потому что он зашевелился, переложил свои бумаги, потянулся к папке, словно собираясь показать ещё какие-то таблицы.

— Значит, дело не в засухе, — подытожила Засекина. — Дело в том, что вы решили проверить, как поведёт себя женщина в отсутствие мужа.

Рогожин побагровел. Рот его приоткрылся, пальцы скомкали край бумаги, и он начал что-то бормотать о «неверной трактовке» и «добросовестном заблуждении», но Ярослава не дала ему закончить.

— У вас есть три дня, чтобы погасить задолженность и поставить фураж по контракту, — произнесла она тем голосом, которым отдавала приказы Волкам перед боем: ровным, негромким и не допускающим кривотолков. — Если не выполните, дело передаётся в Сыскной приказ для расследования умышленного саботажа, и Крылов получит указание провести инспекцию ваших складов.

Она позволила имени повиснуть в воздухе. Григория Крылова, «цепного пса Платонова», как звали его за глаза, бояре знали отлично. Знали, что от него нельзя откупиться ложью и уловками, что его Талант вскрывает враньё, как нож вскрывает консервную банку, и что этот человек ни разу за всю свою карьеру не закрыл дело без результата.

— При обнаружении сокрытых запасов, — продолжила Ярослава, чуть подавшись вперёд, — напоминаю, что вам грозит конфискация имущества и тюремный срок от пяти лет.

Рогожин встал. Ухмылки, с которой он входил в кабинет, больше не существовало. Он стоял перед столом, прижимая к животу свою кожаную папку с бесполезными таблицами, и лицо его приобрело оттенок варёной свёклы. Пробормотав что-то о «скорейшем исполнении обязательств», боярин поклонился, на этот раз заметно глубже, и вышел, прикрыв за собой дверь с аккуратностью человека, которому объяснили, что шутки кончились.

Ярослава подождала, пока его шаги стихнут в коридоре, и снова посмотрела на стопки бумаг. Они никуда не делись. Утренние жалобы, дневные донесения, вечерние прошения — бесконечный конвейер чужих проблем, не стихающий ни на день.

Она выдохнула, подтянула к себе следующую папку и раскрыла её.

Записка от агента Коршунова пришла по обычному каналу. Тимур Черкасский вскрыл пробежал глазами по ровным строчкам шифра и задержался на ключевой фразе: «Торговый представитель из Смоленска. Некий Воскресенский. Формальная цель — закупка льна. Рекомендуем присмотреться».

Пиромант отложил записку и побарабанил пальцами по столешнице, глядя в окно на главную площадь, залитую осенним солнцем. Смоленск. Потёмкин. Стоило ожидать. Официально Прохор инспектировал южные границы, а затем планировал визит к Разумовской в Тверь. Легенда, запущенная Коршуновым, выглядела убедительно и объясняла отсутствие князя на несколько недель. Вопрос заключался в том, поверил ли в неё Потёмкин или решил воспользоваться любым отсутствием хозяина, чтобы прощупать тылы. Черкасский свернул записку, убрал во внутренний карман и вызвал Лыкова.

Никита явился через десять минут. Бывший наёмник, переведённый в распоряжение ландграфа по рекомендации Коршунова, выглядел неприметно: жилистый, среднего роста, с блёклыми серыми глазами и лицом, которое забываешь сразу, стоит отвернуться. Именно за это Тимур его ценил.

Обозначив ему проблему, ландграф добавил:

— Мне нужны глаза и уши рядом с ним. Хочу знать, с кем говорит, куда ходит, чем интересуется.

Лыков кивнул, забрал записку и вышел так же тихо, как вошёл.

Через два дня Никита вернулся с докладом, подтвердившим худшие подозрения Тимура. Воскресенский вёл себя как угодно, только не как торговец льном. Он побывал на трёх складах, но нигде не спрашивал о качестве волокна, не интересовался объёмами и не знал текущих рыночных цен. Когда один из купцов назвал стоимость за пуд, смоленский гость согласно покивал и перевёл разговор на другое. Зато его дважды замечали возле казарм Стрельцов на Заречной улице, где он «прогуливался», останавливаясь покурить у ворот, и ещё раз у здания армейского штаба, откуда он вышел с видом человека, прикидывающего толщину стен. Трактирщик с Торговой площади сообщил, что смоленский гость за ужином расспрашивал посетителей о военных обозах: часто ли проходят через город, какого размера бывают колонны. Неделя прошла, и Воскресенский не заключил ни единой сделки. Ни одного контракта, ни одного задатка, ни одной расписки.

Тимур выслушал доклад, стоя у окна, заложив руки за спину. Арестовать разведчика было бы проще всего. Допросить, выбить имена, отправить назад в Смоленск по частям. Или даже единым прожаренным куском, для наглядности. Ландграф усмехнулся собственным мыслям и тут же отбросил их. Прохор бы не одобрил, и дело было даже не в одобрении. Мёртвый шпион расскажет Потёмкину только о провале, а живой расскажет ровно то, что ему покажут.

Черкасский развернулся от окна, сел за стол и придвинул к себе чистый лист бумаги. Пять дней. Пять шагов. Если Потёмкин хочет знать, что происходит в Костроме, пусть узнает.

Первым делом Тимур назначил показательный смотр нового армейского батальона. Он провёл его на плацу перед кремлём, в полном составе, при новом вооружении, присланном из Владимира. Пятьсот бойцов в свежем обмундировании прошли строем, продемонстрировали перестроения, отработали стрельбу по мишеням из автоматического оружия. Черкасский лично принимал парад, стоя на трибуне рядом с комендантом гарнизона. Горожане собрались вдоль ограды, детей подняли на плечи. Воскресенский тоже оказался в толпе, ближе к южным воротам плаца, откуда открывался хороший обзор. Лыков доложил об этом вечером, и ландграф удовлетворённо кивнул.

На второй день в город вошёл обоз с артиллерией. Шесть гаубиц в сопровождении артиллеристов. Орудия провезли через весь город по главной улице, мимо Торговой площади, мимо трактира, где жил смоленский гость, к казармам. Грохот колёс по мостовой слышала вся Кострома. Тимур распорядился, чтобы разгрузку проводили нарочито неторопливо, при свете дня, на открытой площадке возле кремля.

На третий день Черкасский подписал указ о повышении жалованья Стрельцам и солдатам гарнизона. Новые ставки выходили вдвое больше тех, что платил при жизни Щербатов. Казначей, подсчитывая суммы, поморщился, но Тимур напомнил ему, что деньги выделены из владимирской казны целевым назначением, и лицо финансиста разгладилось. Выплаты провели в тот же день, в казармах. Бойцы, получившие двойное жалованье, обсуждали это громко и с удовольствием. По городу весть разлетелась к вечеру, и на следующее утро у вербовочного пункта выстроилась очередь из желающих записаться в армию.

На четвёртый день ландграф устроил во дворце банкет для костромских бояр. Повод нашёлся подходящий: завершение летней ревизии торговых путей. Приглашения разослали двадцати наиболее влиятельным семьям, и отдельное, якобы случайное, получил Воскресенский как «уважаемый гость из Смоленска». Отказаться смоленский разведчик не посмел, поскольку отказ означал бы нарушение торговой легенды. Он явился в тёмном сюртуке, сдержанно улыбаясь, занял место ближе к концу стола и весь вечер внимательно слушал. Тимур предоставил ему именно то, что стоило услышать. Поднявшись с бокалом, ландграф обвёл взглядом собравшихся и произнёс тост ровным, спокойным голосом:

— За союз Костромы и Владимира. За князя Платонова, который вернул нам порядок.

Бояре выпили с нескрываемым энтузиазмом. Тимур отметил, что никто не колебался, никто не мялся с бокалом в руке. Несколько месяцев назад, когда он только вступил в должность, половина этих людей переписывалась с Потёмкиным и прикидывала, как бы сбросить владимирское ярмо. Троих из них Черкасский раскрыл, выманив на провокацию за ужином с вином. Остальные, убедившись, что Платонов держит слово, сами встали на его сторону. Воскресенский видел искренность их реакции, и Тимур знал, что этого нельзя подделать.

На пятый день в Кострому прибыл фельдъегерь от генерала Буйносова. Он вошёл в город верхом, при полной форме, с нарочитой неторопливостью, и доставил ландграфу официальный пакет. Внутри лежало письмо: «Усиление гарнизона одобрено. Дополнительный батальон прибудет через неделю». Фельдъегерь, отобедав в трактире на Торговой, обсуждал это донесение с хозяином заведения достаточно громко для того, чтобы услышали за соседним столом. За ним как раз сидел Воскресенский.

На шестой день смоленский разведчик покинул Кострому ранним утром, наняв лошадей на почтовой станции. Контракт на закупку льна так и не был заключён, ни одна сделка не состоялась. Лыков проследил его до городских ворот и доложил Тимуру.

Черкасский сел за стол, вытащил лист бумаги и составил подробный отчёт для Коршунова и Ярославы, перечислив хронологию событий, описав поведение Воскресенского и предпринятые меры. Внизу, под подписью, приписал от руки: «Зондирование. Первый, но вряд ли последний. Потёмкин пока щупает, не давит».

Магофон зазвонил, когда я склонялся над картой, разложенной на походном столе. Следующие сутки после падения Смолевичской крепости мы продвигались на юго-запад, вглубь орденских земель, и каждый километр давался легче предыдущего. Мелкие заставы рыцари бросали ещё до нашего подхода, забирая лошадей и снаряжение. Данила объяснял это тем, что Конрад стягивает гарнизоны, а я по мере продвижения отмечал отсутствие патрульных разъездов. Всё это означало, что где-то впереди нас ждёт концентрированный кулак, и чем дальше мы шли, тем тяжелее обещал стать удар.

Я принял вызов и поднёс трубку к уху.

— Прохор Игнатич, есть минутка?

— Докладывай, — бросил я, прижимая трубку плечом и одновременно отмечая карандашом позицию нашего авангарда на карте.

— Чую запах подгоревшей каши, — хриплый голос Коршунова практически прокаркал мне в ухо. — Ливония оживилась. Зашевелились после разгрома крепости, и сильно. Формируют экспедиционный корпус для поддержки Ордена. Мой человек в Риге подтвердил: корпус собирают из гарнизонов трёх ливонских княжеств, плюс ландмилиция, плюс наёмные маги. До трёх тысяч штыков и жезлов.

Я на мгновение прикрыл глаза. Три тысячи. Неприятная цифра. Если ливонцы подойдут, пока мы увязнем в бою с Орденом, нас зажмут между молотом и наковальней.

— Когда выступят? — спросил я.

— Пока ещё не выступили, — ответил Коршунов. — Формирование идёт активно, сводят части, назначают командующего. Моя оценка: будут у вас через двое суток. Может, трое, если дороги размоет. У вас есть окно, но оно стремительно закрывается.

Я стиснул зубы и раздражённо спросил:

— Что изменилось? Ты же считал, что они не полезут.

Когда мы планировали операцию, Родион оценивал вероятность ливонского вмешательства как низкую. Внутри Конфедерации членов Ордена за глаза называли блаженными фанатиками и чокнутыми экстремистами. Ливонские князья терпели рыцарей, но не любили, и Родион был уверен, что в случае удара по Ордену ливонское государство просто отвернётся. Мы ошиблись. Или, точнее, недооценили, насколько сильно ливонцев напугает не падение Ордена, а то, что произойдёт после.

— Считал, — признал разведчик без тени смущения. — И по отдельности каждый ливонский аристократ, кроме фон Визинга и фон Кеттлера, охотно бы смотрел, как Орден горит. Проблема в том, что наш разгром Смолевичей всё перевернул. Это не ослабление Ордена, это демонстрация силы, от которой у ливонцев коленки затряслись. Густав фон Рохлиц терпеть не может Орден. Они ему за последние годы столько крови попортили, что он бы на них не помочился, даже если бы они полыхали у него на пороге.

Я слегка поморщился от характерной для Коршунова солдатской грубости. Родион меж тем продолжал:

— Вот только допустить падение Ордена рижский князь тоже не готов. Усиленная Белая Русь на его границе, да ещё с работающим Бастионом, ему нужна как дырка в голове. Из двух зол выбирает меньшее: лучше фанатики-соседи, которых он знает, чем окрепшие белорусские князья, которые завтра вспомнят про свои старые претензии на ливонские земли. Так что корпус он формирует всерьёз. Командующий — генерал фон Штернберг, профессиональный вояка, из тех, кому не надо приказывать дважды. Если ливонцы войдут в Белоруссию, с ними придётся считаться.

Я поблагодарил Коршунова и убрал магофон. Время, которого и так оставалось немного, стало сжиматься ещё быстрее. Кампанию следовало закончить до того, как ливонский корпус доберётся до Бастиона, а это значило, что выжидать, маневрировать и подыскивать идеальную позицию я не мог. Нужно было идти прямо к цели и бить всерьёз по всему, что встанет на пути.

Я свернул карту и пошёл к шатру Данилы.

Рогволодов нашёлся у костра, в окружении троих своих разведчиков. Завидев меня, князь поднялся и коротко кивнул, после чего отвёл в сторону.

— Мои ребята вернулись с юга, — заговорил он вполголоса. — Впереди, в двадцати вёрстах, укреплённый монастырь. Каменные стены, крепкие ворота, колокольня. Орден построил её под свои нужды. И там, Прохор, стоит армия. Не гарнизон, а именно армия. По нашим прикидкам там более двух тысяч рыцарей.

Я переварил эту цифру. Если враг собрал столько в одной точке, значит, он либо опустошил крепости вокруг Бастиона, либо вывел часть гарнизона из самого Бастиона. Скорее всего, и то, и другое.

Я прикинул, мог ли Конрад перебросить гарнизоны сюда так быстро. Мог. Рыцари Ордена — конные воины, лошадь для них такой же инструмент, как меч или жезл. Даже от самой дальней Койдановской крепости на юго-западе до монастыря было не больше сорока пяти километров. Верхом, при смене аллюров рысь-шаг-рысь — это четыре-шесть часов марша. Ближние гарнизоны добрались бы за пару часов. Конрад наверняка отдал приказ в тот же день, когда пала Смолевичская крепость, и к утру следующего дня основные колонны уже стояли у монастырских стен.

Целители Ордена могли поддерживать выносливость лошадей и всадников на марше, а промежуточные конюшни со сменными лошадьми, расставленные между крепостями, позволяли перепрягаться на полпути и держать высокий темп, не загоняя животных. Мы сами видели эти конюшни по дороге сюда: добротные каменные постройки с коновязями на двадцать-тридцать голов, поилками и запасами фуража. Орден контролировал эту территорию полвека и обустроил каждый километр. Пока мы продвигались к Минску, отмечая пустые заставы и удивляясь лёгкости марша, Конрад собирал кулак на нашем пути.

— Дальше, — произнёс Данила, и в его голосе зазвучало нечто похожее на мрачное изумление. — Среди них я почуял фон Штауфена. Лично.

Я посмотрел на князя.

— Конрад покинул Бастион?

— Вышел в поле, — подтвердил Рогволодов, скрестив руки на груди. — За двадцать лет моей войны с Орденом Конрад выходил из Бастиона лишь однажды. Он ведёт армию сам. Это не тактическое решение, Прохор. Это вызов.

Я промолчал, обдумывая услышанное. Конрад мог бы отсидеться в Бастионе, за стенами, которые полвека считались неприступными, и заставить меня тратить время на осаду. Вместо этого он вышел навстречу с открытым забралом, собрав всех, кого мог. Старик верил, что разобьёт мою армию в открытом столкновении. Верил в магию, в своих рыцарей, и в себя.

«Дружище, придётся поработать», — обратился я к ворону.

Скальд ждал приказа на ветке ближайшего дуба, нахохлившись и поблёскивая чёрным глазом. Я послал ему мысленный образ монастыря и вектор подхода.

«Глянь на монастырь. Высоко, будь осторожен».

«О, снова летим в самое пекло, — буркнул ворон, расправляя крылья. — Обожаю, когда хозяин посылает бедную птицу клювом прямо в пламя!».

Он снялся с ветки и ушёл в низкие облака. Через ментальную связь я видел его глазами: серую ленту дороги, лоскутные поля, темнеющую полосу леса, а за ней, на пологом холме, каменные стены монастыря, обросшие новыми пристройками. Скальд набрал высоту, кругами обходя позицию, и я начал считать.

Лошади, привязанные длинными рядами вдоль восточной стены. Шатры за монастырской оградой, сотни шатров, выстроенные с орденской аккуратностью. Патрули на подступах. Дозорные на колокольне, на каждом бастионе. Рыцари тренировались во внутреннем дворе, слитными тройками, как отработанные боевые машины.

А потом Скальд сместился к центру позиции, и я увидел его.

Конрад фон Штауфен сидел верхом на массивном гнедом жеребце перед вратами обители. Боевой доспех из тёмной стали с серебряной гравировкой орденских крестов на наплечниках, потёртый, видавший десятки сражений. Двуручный фламберг из Грозового булата покоился на плече, и даже с высоты Скальдова полёта я видел, как по волнистому серебристо-синему лезвию пробегают электрические разряды, заставляя воздух вокруг клинка слабо мерцать.

Гранд-Командор что-то говорил комтуру, стоявшему рядом, и я заставил Скальда задержаться, внимательно вглядываясь в картину. Вокруг фон Штауфена воздух был иным. На расстоянии в сотню метров от него небо темнело, несмотря на утреннее время, и рваные тучи клубились, собираясь в воронку, по краям которой вспыхивали бледные сухие молнии. Ветер, которого не чувствовалось нигде больше, трепал флаги на стенах и рвал плащи рыцарей. Гривы лошадей стояли дыбом от статического электричества. Домен бури. Личное поле Архимагистра, развёрнутое на полную мощность, окутывало всё пространство вокруг фон Штауфена непрерывным магическим давлением. Волосы у ближайших рыцарей потрескивали искрами, а металлические детали упряжи светились голубоватыми коронными разрядами.

«Ты как хочешь, а я сваливаю, — сообщил Скальд. — У меня отсюда перья дыбом встают. Через полчаса стану жареной курицей».

Я отпустил его и открыл глаза.

Данила молча стоял рядом, ожидая.

— Он там, — подтвердил я.

Рогволодов медленно кивнул, прищурившись.

— Это правда, что у него есть… Как это называется?..

— Домен?

— Да.

— Я видел его однажды, издалека, пятнадцать лет назад, когда Конрад лично вышел подавить восстание в Гомельском уезде. Молнии били из ясного неба, и от партизанского отряда в сорок человек осталось трое.

Монастырь стоял на холме с хорошим обзором, но без серьёзных естественных преград. Ни реки, ни болота, ни леса, который прикрывал бы фланги. Открытая местность со всех сторон. Как крепость обитель уступала любой из шести орденских твердынь, и Конрад наверняка это понимал. Скорее всего он выбрал её не ради тактического преимущества. Обитель была символом всей их миссии, и Гранд-Командор вышел защищать именно символ. Впрочем, то, чего позиции недоставало в фортификации, Конрад компенсировал собой. Учитывая домен бури, фронтальная атака на холм превратилась бы в кровавую мясорубку. В его зоне контроля электрические разряды найдут каждый металлический предмет: ствол винтовки, пряжку ремня, каску, гаубичный снаряд. Старик выбрал позицию не для обороны — для битвы. Он хотел, чтобы мы пришли к нему, на открытое поле, где его магия решит всё.

Ливония формировала корпус. Время утекало. А впереди, на холме за монастырскими стенами, стоял Архимагистр с парой тысяч рыцарей и грозовым небом над головой.

Я сложил карту и пошёл собирать командиров на совещание.

Я активировал Живую картографию на рассвете, когда серое небо над белорусскими равнинами едва начало светлеть.

Поверхность земли задрожала, словно вода в озере от брошенного камня. Потом поплыла. Не треснула и не раскололась, а потекла, как густая глина. Из этой каменной жидкости начал подниматься рельеф: холмы выгибались вверх, траншеи прорезали землю тонкими линиями, деревья росли каменными иглами высотой с палец, монастырь вздымался на возвышении крошечной крепостью. И всё это медленно застывало, сохраняя точность до последнего камешка.

Следом из глубины плиты поднялась металлическая пыль — крошечные частицы железа, стали, меди. Она собралась в движущиеся фигурки: бледное серебро наших бойцов, рассыпанных по траншеям и окопам, и яркое золото рыцарей, сконцентрированных внутри монастыря. Различать своих и чужих в текущей ситуации оказалось весьма просто. Металломантия чувствовала концентрацию стали: латы, шлемы, мечи, кольчуги. Каждый закованный в броню рыцарь сиял ярче десятка наших солдат.

Живая картография стала доступна мне на ранге Архимагистра не потому, что пожирала энергию в большом объёме, нет, затраты были терпимыми. Она требовала ювелирного контроля: одновременно удерживать текучесть камня, формировать рельеф с точностью до сантиметра и собирать металлические частицы в движущиеся фигурки. Такая многослойная работа становилась возможной только на высшем ранге, когда маг мог расщепить внимание на десятки потоков, не теряя точности ни в одном.

Полковник Ленский, которому я планировал передать командование армией на время боя, застыл над парящей моделью, изучая каждый золотой силуэт за монастырскими стенами. Штабные офицеры обступили его, жадно вглядываясь в расположение противника.

— Это… всё в реальном времени? — Ленский провёл пальцем над миниатюрной колокольней, не решаясь коснуться.

— С задержкой в две-три секунды, — подтвердил я.

Полковник коротко кивнул и склонился ниже, прищурившись. Я знал, о чём он думает: впервые за карьеру командир видел поле целиком, как шахматную доску, а не вслепую водил полки по донесениям связных. Для опытного штабиста это было оружие не слабее гаубиц.

Я отправил Скальда в небо. Ворон взмыл, ругнувшись на холодный ветер, и через мгновение в моей голове развернулась свежая картинка: рыцари уже не спали. Часовые на стенах сменились полным караулом, во дворе монастыря кипела суета, конюхи подводили осёдланных лошадей к коновязям. Конрад готовил своих к бою. Старик почуял, что ожидание закончилось. Домен бури должен был компенсировать слабость его позиции, и Гранд-командор, видимо, считал это достаточным.

Мне нужно было его разубедить.

— Грановский, — произнёс я в амулет связи, и голос командира батареи ответил через секунду. — Огонь.

Одиннадцать гаубиц открыли огонь одновременно. Земля под ногами вздрогнула, хотя батарею отвели на двенадцать километров назад, за пределы досягаемости любого боевого заклинания, какое мне известно. На такой дистанции без корректировки стрелять бессмысленно: снаряды уйдут в молоко. Именно для этого я развернул Живую картографию и у Грановского: капитан видел на своём макете монастырь, траектории снарядов и точки их падения, мог вносить поправки, не выходя из укрытия.

Первый залп лёг с разбросом — фонтаны земли и дыма поднялись к юго-востоку от монастырских стен. Я тут же передал поправку через амулет связи. Второй сместился ближе. Третий накрыл территорию за оградой, и я увидел глазами Скальда, как над монастырём вспыхнул бледно-голубой купол коллективного барьера. Две тысячи магов, работающих совместно, создали щит, способный с лёгкостью выдержать прямое попадание осколочно-фугасного снаряда. Взрывы расцветали на его поверхности яркими вспышками и гасли, не причиняя вреда. Я наблюдал за этим без удивления. При Смолевичах коллективный барьер пятисот пятидесяти рыцарей продержался чуть больше часа; здесь их было вчетверо больше, и запас прочности пропорционально выше. Ничего, терпение у меня имелось.

Ответ Конрада не заставил себя ждать. Небо над монастырём потемнело, набухая грозовыми тучами, и с них ударили молнии — яркие, ветвистые разряды, бившие не по нашим позициям, а по летящим снарядам. Металлические части снарядов притягивали электричество, и Конрад нащупал эту слабость мгновенно. Вспышки прорезали утреннее небо одна за другой: снаряды детонировали в воздухе, не долетая до барьера. Грохот раскатывался эхом по равнине. Эффективность обстрела рухнула на глазах — из одиннадцати снарядов залпа до цели добирались два-три.

Даже отсюда, через глаза Скальда, я различил движение на стенах монастыря: рыцари подняли мечи и кулаки, приветствуя своего лидера. Фон Штауфен стоял посреди внутреннего двора, окружённый мерцающим ореолом домена, и каждая молния, сбивавшая снаряд, лишь подтверждала его доктрину. Магия сильнее технологий. Так он думал.

Затем тучи поползли от монастыря в нашу сторону. Конрад расширял атаку. Я не ожидал, что его магия дотянется до наших позиций — подобное расстояние превышало возможности любого аэроманта, которого я встречал. Мастерство фон Штауфена впечатляло.

Молнии ударили в оборонительные линии, которые я возвёл минувшей ночью вместе с геомантами: три ряда траншей и окопов, каменные бруствера, пулемётные гнёзда с перекрывающимися секторами огня, ходы сообщения. Всё рассчитывалось на то, чтобы атакующая конница оказалась на открытом поле перед укреплениями. Заставить их атаковать — моя задача, и способы у меня имелись. А пока молнии находили в укреплениях металл: пулемётные стволы, ленты, каски, пряжки ремней. Несколько бойцов погибли мгновенно, десятки были ранены. По амулету связи посыпались доклады — на левом фланге, где стояли солигорские ополченцы, началась паника.

Я реагировал без промедления. Железная воля мира — заклинание, способное менять саму природу металла. Я наложил его на всё снаряжение своей армии разом. Расход резерва ощутимо ударил по каналам, но я ожидал этого и приготовился заранее. Сталь в руках моих людей стала диэлектрической. Следующая серия молний вонзилась в камни бруствера, в землю, в лужи — и не нашла металлических целей среди людей. Армия сделалась невидимой для домена бури.

Побочный эффект проявился через считаные минуты. Ленский вышел на связь, и голос его звучал напряжённо:

— Стволы перегреваются, — доложил полковник, сверившись с данными от командиров рот. — Длинная очередь — и ствол раскалён. Кучность падает, вероятна деформация.

Логично, чёрт побери, диэлектрическая сталь теряла не только электропроводность, но и часть теплопроводности — тепло от выстрелов накапливалось в металле, не рассеиваясь. Я выругался про себя. Побочные эффекты масштабных трансмутаций всегда отличались изощрённым коварством.

— Перевести часть ополченцев на охлаждение оружия, — распорядился я. — Воду на стволы, запасные стволы подносить, перегретые менять.

Боевая ценность этих людей в перестрелке невелика, пусть хотя бы принесут пользу иначе. Ленский подтвердил, и я увидел на макете, как фигурки на левом фланге засуетились, перестраиваясь. Огневая мощь армии просела примерно на четверть, однако укреплённые позиции компенсировали потерю — из-за каменных брустверов даже редкими очередями можно было нанести серьёзный урон наступающему противнику.

Я приказал прекратить огонь. Обстрел замолк.

С позиций монастыря донеслись звуки труб и боевых кличей. Рыцари праздновали. Молнии больше не могли нас достать, а наши снаряды не могли достать их — так это выглядело с холма. Артиллерия бессильна. Победа магии.

Пусть так думают. Пауза мне нужна была не для отдыха. Из армейских запасов я извлёк кристаллы Эссенции и принялся поглощать их один за другим, восполняя резерв, потраченный на масштабное заклинание. Пока энергия заполняла каналы, я готовил следующий ход.

Закончив с кристаллами, я развернул в небесах тонкое, но весьма масштабное поле Железной воли мира. Невидимый прямоугольник, висящий в воздухе между нашими позициями и батареей. Любой металлический предмет, пролетающий сквозь него со стороны батареи, подвергался той же трансформации, что и оружие моих бойцов: сталь снарядов становилась диэлектрической. Внешне и баллистически ничего не менялось. Вес, форма, заряд — всё оставалось прежним. Молнии просто перестанут их видеть.

Главный минус заключался в расходе энергии. Первая активация заклинания, была разовой: я переписал свойства металла один раз, и дальше он сохранял новые свойства без моего участия. Здесь же поле работало непрерывно, трансформируя каждый новый снаряд, пролетающий сквозь него, и каждая трансформация тянула из моего резерва. Поэтому пришлось хорошенько нагрузиться кристаллами Эссенции.

— Вячеслав, — я снова коснулся амулета связи, — возобновить огонь.

Гаубицы заговорили. Конрад привычно направил молнии навстречу снарядам, и разряды прошли мимо. Я наблюдал через Скальда, как ветвистые молнии метались по небу, били в землю, в камни, в облака — куда угодно, кроме летящих снарядов, которые они больше не могли обнаружить. Первое попадание разнесло угол монастырской стены. Каменная кладка брызнула осколками, и пыль поднялась над холмом жёлтым столбом. Следующий снаряд упал среди шатров, вздыбив землю и куски брезента. Коллективный барьер пока держал, рассеивая часть ударов, но каждый взрыв расходовал энергию защитников.

Конрад адаптировался быстро, следовало отдать ему должное. Гранд-Командор переключился на вторую стихию: мощные воздушные потоки отклоняли снаряды в полёте, сбивая их с траектории. Ветер не уничтожал снаряд, а лишь смещал точку падения на десятки метров, и это было менее эффективно, чем молнии, — часть снарядов всё равно попадала в цель. Установилось неприятное равновесие: Грановский бил, Конрад отклонял, часть снарядов проходила. Рыцари гибли в очень малом количестве, зато их коллективный барьер проседал с каждым залпом, расходуя резерв двух тысяч магов на то, чтобы гасить энергию прорвавшихся взрывов. Это была война на истощение, и время работало на меня. Да, Ливонский корпус фон Штернберга будет здесь через два-три дня, но каждый час под обстрелом приближал Конрада к тому моменту, когда ему придётся принять решение, которое я для него приготовил.

Мысленным усилием я вызвал Грановского через амулет связи. Следующие минуты ушли на корректировку: Живая картография показывала расположение рыцарей за стенами монастыря, отмечая скопления аур цветными точками, а Скальд, круживший над позицией Ордена, позволял видеть, куда ложатся снаряды. Два инструмента дополняли друг друга. Картография давала точные координаты целей, ворон — визуальное подтверждение попаданий. Я передавал поправки Вячеславу через амулет, капитан пересчитывал прицел, и следующий залп ложился ближе. Рутинная, кропотливая работа, превращавшая артиллерию из слепого молота в хирургический инструмент.

Впрочем, долго заниматься этим лично я не собирался. Накануне ночью Арсеньев собрал из имеющихся у него компонентов артефакт, который я про себя назвал транслятором. После ситуации с неожиданным появлением дронов я извлёк для себя ценный урок, что в современной армии обязательно должен быть в наличии артефактор. Его экспертиза поможет решить многие нестандартные задачи. Так и оказалось.

Созданным им компактный артефакт на основе мнемокристалла, закреплённый на голове Скальда, захватывал визуальную информацию по направлению взгляда ворона и передавал её на скрижаль у командира батареи. Качество изображения оставляло желать лучшего: зернистость, задержка в пару секунд, искажение цвета по краям. Достаточно для главного — Грановский видел, куда падают снаряды и где стоят рыцари, и мог вести корректировку самостоятельно, без моего участия. Ворон, по сути, превращался в живого летающего корректировщика.

Конрад по-прежнему отклонял часть снарядов ветром, и я видел, как потоки сжатого воздуха сбивали траектории, уводя стальные болванки в пустое поле. Однако с каждым залпом процент попаданий рос: коллективный барьер Ордена проседал, энергия двух тысяч магов, поддерживавших щит, утекала, как вода из решета.

Четверть часа спустя, убедившись, что транслятор работает устойчиво и капитан уверенно кладёт залпы в пределах монастырских стен, я отключился от канала связи. Скальд продолжал кружить, Грановский продолжал стрелять. Я высвободил себя для того, что предстояло дальше.

Противник не мог ответить. Двенадцать километров до батареи Грановского — расстояние, на которое не долетит ни одно боевое заклинание. Для воинов, привыкших решать всё на расстоянии клинка или залпа огненного шара, это было страшнее ран. Я видел, как конные группы рыцарей собирались у ворот, как комтуры в приметных доспехах жестикулировали, указывая в нашу сторону. Они рвались в атаку — каждый удар, оставшийся без ответа, разъедал их дисциплину, как кислота. Молодые рыцари, воспитанные на доктрине всепобеждающей магии, физически не выносили роль мишеней.

Конрад держал их на месте силой своего авторитета. Я понимал его расчёт: атака на подготовленные позиции под артиллерийским огнём была самоубийством, и Гранд-Командор это знал. Стоять под обстрелом тоже было нельзя — рыцари гибли, барьер слабел, а боевой дух разрушался быстрее, чем стены монастыря.

Пришло время сделать ему предложение, от которого он не сможет отказаться. Достав из сумки, лежащей на походном столике десяток крупных кристаллов Эссенции, я выпил их до дна, восполняя резерв, повернулся к Ленскому и произнёс:

— Полковник, армия ваша. Командуйте, как сочтёте нужным. Если я не вернусь, действуйте по обстановке.

Николай Мстиславович посмотрел на меня, и в его прищуренных глазах промелькнуло понимание. Он коротко козырнул, не задавая лишних вопросов. Хороший офицер — принял приказ, не тратя время на слова.

Я вышел из-за укреплений.

Федот шагнул следом, и гвардейцы двинулись за ним привычным клином.

— Стоять, — бросил я, не оборачиваясь.

Они остановились у линии окопов. Федот, знавший меня достаточно хорошо, чтобы не спорить, всё же подался вперёд, словно собираясь что-то сказать, но сдержался.

— Дальше я сам.

Командир гвардейцев со вздохом кивнул. Его взгляд, тяжёлый, пропитанный нервной сосредоточенностью, которая накрывает хорошего телохранителя, когда он не может прикрыть подопечного, ощущался спиной.

Шагая в одиночку по нейтральной полосе, я с лёгкой меланхолией разглядывал окружающую обстановку. Открытое поле, утоптанная трава, комья земли, выброшенные ночными земляными работами. До подножия холма оставалось метров четыреста. Снаряды свистели высоко над головой, перелетая меня. Утренний ветер нёс запах гари и мокрой земли.

Паническое ржание лошадей отсюда становился всё отчётливее. Во второй раз за день я отдал должное выучке членов Ордена. Я знал, чего стоит обучить лошадь не срываться под грохот сражений и визг пуль. Годы тренировок, терпение, железная дисциплина. И даже после этого не каждый конь выдержит.

Остановившись на расстоянии, с которого рыцари на стенах могли видеть меня и слышать, я наполнил голос магией, уплотнив воздух перед собой направленной волной. Звук понёсся к монастырю, усиленный втрое.

— Конрад фон Штауфен! — мой голос прокатился по склону холма. — Я, князь Прохор Платонов, вызываю тебя на поединок. Ты учишь, что истинная сила в даре, а не в стали и порохе. Что истинный маг не нуждается в костылях технологий, — я выдержал паузу, глядя на монастырские стены. — Вот я здесь. Один. Без армии и артиллерии. Только магия, — я вскинул над головой жезл. — Выйди и докажи свои слова делом. Архимагистр против Архигмагистра! Или признай, что они стоят ровно столько, сколько камни, за которыми ты прячешься.

Эхо ещё гуляло по равнине, когда обстрел прекратился. Грановский, наблюдавший за мной глазами Скальда, принял верное решение — снаряды, падающие рядом с собственным командиром, не помогут делу.

Тишина легла на поле, оглушающая после грохота канонады. Я ждал, глядя на монастырские ворота. Рыцари на стенах замерли, уставившись на меня. Одинокая фигура на пустом поле — лёгкая мишень для двух тысяч магов, и они это понимали. Я тоже понимал. Риск был просчитан.

Логика вызова была прозрачна для обеих сторон. Пока два Архимагистра бьются, ни один не может защищать свою армию. Конрад перестанет прикрывать рыцарей доменом от артиллерии, а я не смогу защитить армию от атаки врага. Поединок — обмен: оба лидера устраняют себя с поля боя, и армии решают исход собственными силами. Мои четыре тысячи с артиллерией, окопами и пулемётами против двух тысяч конных магов без воздушного прикрытия.

Конрад примет вызов. В этом я не сомневался, перебирая его мотивы, пока ждал ответа. Вся орденская доктрина стояла на превосходстве магии. Отказ от поединка с другим Архимагистром был равнозначен публичному признанию слабости, и две тысячи фанатиков, наблюдавших со стен, никогда бы этого не простили. Тактически поединок давал Конраду шанс сосредоточить всю мощь на одном противнике вместо того, чтобы распылять домен на защиту от снарядов. Убив меня, он обезглавит вражескую армию и сможет безнаказанно уничтожать моих людей. А его характер, закостеневший за годы безраздельной власти и непоколебимой веры, диктовал ему единственный ответ: юнец бросает вызов — юнец получит урок. Самомнение — штука надёжная, оно ломается только один раз. И наконец, у Конрада попросту не оставалось выбора: стоять под обстрелом значило медленно умирать, атаковать позиции — получить шанс на быструю победу. Поединок был единственным шансом решить всё одним ударом.

Ворота монастыря распахнулись.

Гранд-командор Конрад фон Штауфен выехал верхом на массивном гнедом жеребце, закованном в бронированную попону с орденской символикой. Полный боевой доспех, тускло мерцающий от вплетённых защитных чар, покрывал главу Ордена с головы до пят. Фламберг из Грозового булата лежал на плече, и даже отсюда я видел, как по волнистому лезвию пробегают бледные электрические дуги — оружие жило собственной жизнью. Домен бури, до этого растянутый над монастырём, сжался вокруг всадника, концентрируясь, и воздух вокруг Конрада задрожал, наполняясь статическим электричеством.

Перед тем как покинуть ворота, Гранд-Командор окутал своих рыцарей воздушными щитами. Я ощутил всплеск его дара — масштабное заклинание, накрывшее позиции Ордена плотной воздушной подушкой, способной частично амортизировать взрывы. Разумное решение, зеркальное моей трансмутации солдатской экипировки: я защитил своих от молний, он частично защитил своих от снарядов и пуль.

Конрад спешился у подножия холма и двинулся навстречу. Даже с расстояния в сотню шагов я чувствовал его доспехи магнитным чутьём, но не мог их тронуть. Гранд-Командор пропитал каждую пластину собственной магией, вложив в металл десятилетия кропотливой работы. Для моей металломантии эта сталь была мертва. Та же логика, по которой одарённый не может проявить свою стихию внутри чужого тела, потому что магическое ядро противника отторгает чужое воздействие, работала и здесь: доспехи Конрада стали продолжением его ауры, и моя воля соскальзывала с них, не находя зацепки. Опытный Архимагистр, разбирающийся в зачаровании экипировки, был неуязвим для моего главного преимущества. Это означало, что придётся убивать его честно: клинком, камнем и выдержкой.

Мы сошлись на пологом склоне, в двухстах шагах от монастырских стен и в четырёхстах от моих окопов. Обе армии замерли. Все бойцы до единого смотрели на двух человек посреди пустого поля, и тишина над этим полем была такой густой, что я слышал, как потрескивают электрические разряды в домене Конрада.

— Ты пришёл на чужую землю, — произнёс он по-русски, с лёгким ливонским акцентом, растягивая гласные, — со своими пушками и своей чернью. Зачем?

— Вернуть то, что вы украли.

— Мы ничего не крали, — Конрад качнул головой с усталым терпением проповедника, объясняющего очевидное. — Мы защищаем этих людей от них самих. Без Ордена они утонут в технологической скверне и приманят следующий Гон.

— Ты боишься не Гона. Ты боишься, что люди выберут сами, и поверь они выберут не тебя.

Конрад посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. В нём не было ненависти. Скорее сожаление хирурга перед ампутацией.

— Молодость, — сказал он тихо. — Всегда торопится ломать то, чего не понимает.

— Опусти меч, — сказал я. — Освободи Минск и уводи своих. Я дам вам коридор до Ливонской границы.

— Рыцарь умирает на посту, — Конрад произнёс это так, словно цитировал молитву, — но не покидает его. А теперь я тоже сделаю тебе предложение. Забирай свой сброд и уходи домой. В этих землях ты не найдёшь славы и богатств.

— Слава и богатства? — я усмехнулся. — Ты судишь по себе, но я пришёл не за этим. Я пришёл показать твоим рыцарям, что их учение — обман. И я уже показал — они прячутся за стенами, пока моя артиллерия сокращает ваше поголовье.

На виске собеседника вздулась вена, и следующая реплика вышла гораздо более резкой.

— Ты прячешь солдат за пушками, потому что без них твоя армия — стадо.

— А ты прячешь рыцарей за даром, — ответил я, перехватывая Фимбулвинтер поудобнее, — потому что без него они — мишени.

Что-то дёрнулось в его лице. Не гнев — скорее брезгливое удивление, как у человека, которого укусила собака, прежде считавшаяся безобидной. Конрад снял фламберг с плеча. Его взгляд скользнул по моему клинку.

— Надеюсь, ты умеешь им пользоваться.

Я не стал отвечать. Слова закончились.

Он атаковал первым. Домен бури взорвался вовне, обрушив на меня стену сжатого воздуха, пронизанную электрическими разрядами. Удар был чудовищной мощности — воздух уплотнился до состояния каменной стены, а молнии, вплетённые в него, искали любой проводник. Грохот расколол тишину, и земля под моими ногами треснула от давления.

Я ответил единственным способом, который знал лучше всего. Каменные стены вырвались из грунта, принимая удар на себя. Гранитные плиты, выдернутые геомантией из глубины, встали передо мной щитом в три метра высотой. Молнии впились в камень, оставляя чёрные оплавленные борозды, но не пробились. Ветер обтёк препятствие, завихрившись по краям.

Конрад рванул барьер ветром, и гранит разлетелся осколками. Я уже поднимал следующий. Так начался поединок — столкновение стихий, от которого земля стонала, а небо затянулось свинцовыми тучами. Буря сверху, камень снизу. Противник бил молниями — я поднимал барьеры. Он рвал барьеры ветром — я восстанавливал. Фламберг из Грозового булата генерировал электрические дуги при каждом взмахе, и Фимбулвинтер гасил их холодом, встречая клинок на клинок. Искры и каменная крошка летели во все стороны, озаряя склон холма рваными вспышками.

Постепенно Фон Штауфен перенёс бой в воздух — в свою стихию. Аэромантия давала ему полную свободу перемещения в трёх измерениях, и Гранд-Командор использовал это с мастерством, отточенным десятилетиями. Он стремительно кружил вокруг меня, поднимаясь на десятки метров, и обрушивал заклинания сверху, сбоку, со спины, не давая выстроить устойчивую защиту. На земле я проигрывал: мои каменные стены защищали только снизу, а удары сыпались отовсюду.

Мне нужна была мобильность. Я нащупал магнитным чутьём металлоносные жилы в грунте, железную руду, залегавшая неглубоко в этих местах, и активировал Магнитную бурю. Мощный импульс поднял меня в воздух. В прошлой жизни я пользовался этим заклинанием десятки раз, левитируя над горными перевалами, где металлические жилы пронизывали скальное основание, и тело помнило ощущение: лёгкий крен влево компенсируется смещением вектора, разворот строится через перераспределение тяги между опорными точками в грунте. Через секунду я уже висел в воздухе на одной высоте с Конрадом, свободно маневрируя вокруг него, и Гранд-Командор лишился главного преимущества.

Архимагистры сцепились в небесах. Снаряды Грановского засвистели где-то ниже, прочерчивая дымные следы к монастырю: капитан возобновил обстрел, едва мы поднялись выше траектории. В ближнем бою расклад менялся. Конрад превосходил меня в чистой магии на расстоянии — более древний и матёрый домен давали ему подавляющую дальнобойную мощь. Каждый разряд молнии нёс энергию, способную пробить стену крепости, а порывы ветра швыряли многотонные каменные глыбы, как щепки. На дистанции он меня давил. Сближаясь, я выравнивал шансы. Фимбулвинтер при каждом соприкосновении с Грозовым булатом гасил электрические дуги холодом. Каменная броня, нарастающая на мне слоями, принимала скользящие удары.

Поединок шёл с переменным успехом. Фон Штауфн рассёк мне левое плечо ветровым клинком, пробившим каменную броню по шву. Я достал его Фимбулвинтером, полоснув по наручу — Ледяное серебро оставило длинную борозду в зачарованном металле, и под прорезью мгновенно проступила кровь, застывшая алыми кристаллами, словно замороженная брусника подо льдом.

Наши резервы опустошались с пугающей скоростью, и я чувствовал, как каналы горят от напряжения. Мы кружили в воздухе, обмениваясь ударами, когда я краем сознания уловил изменение внизу.

Лишённый домена Конрада монастырь остался без защиты от артиллерии. Грановский вышел на максимальную скорострельность — одиннадцать стволов били непрерывно, и снаряды, больше не отклоняемые ветром, ложились точно в цель. Коллективный барьер рыцарей, лишённый поддержки Архимагистра, слабел с каждым залпом, проседая, как мокрая ткань под тяжестью камней. Рыцари по-прежнему не могли ответить. Двенадцать километров до батарей — расстояние, недосягаемое для магических атак. Орден привык побеждать на дистанции клинка или огненного залпа, а здесь враг бил издалека, невидимый и неуязвимый, и каждый снаряд, расцветавший на куполе барьера, пожирал энергию защитников. Арифметика была безжалостной: магический резерв двух тысяч рыцарей таял, а запас снарядов у Грановского хватало на два месяца кампании. Сидеть в обороне значило медленно умирать, пока щит не рухнет и осколочно-фугасные снаряды не начнут рвать тела.

Для воинов, чья доктрина строилась на превосходстве магии, смерть под безответным обстрелом была хуже поражения — она была унижением. Комтуры, привыкшие решать всё атакой, рвались в бой. Молодые рыцари, воспитанные на рассказах о славных конных ударах, сминавших вражеские армии одним натиском, кипели от нетерпения. Враг прятался за окопами — значит, надо смести эти окопы, втоптать в грязь пехоту, показать, что две тысячи магов на боевых конях стоят любой артиллерии.

И вот сквозь свист ветра и треск молний до меня донёсся тяжёлый нарастающий гул тысяч копыт, бьющих в землю.

Комтуры приняли решение, которого я ждал. Конная лава хлынула из монастырских ворот и через проломы в стенах, растекаясь по склону холма широким фронтом.

Зрелище было жуткое. Даже мне, видевшему масштабные конные атаки в прежней жизни, хватило секунды, чтобы оценить мощь этой лавины. Две тысячи рыцарей-магов на боевых конях, в полных доспехах, с мерцающими вокруг строя магическими барьерами, неслись вниз по склону к моим позициям. Десятки Мастеров, пятеро Магистров-комтуров. Земля дрожала от их топота. Вспышки боевых заклинаний зажигались над строем — пироманты готовили огненные залпы, аэроманты формировали воздушные копья, а геоманты — каменные, криоманты сковывали воздух вокруг себя ледяной бронёй.

Слаженный удар этой силы мог проломить любую оборону, если только…

Ленский видел то же самое на макете. Я знал, что полковник готов. Всё, что я мог сделать сейчас — это удержать Конрада здесь, в небе, подальше от его армии.

Внизу, на левом фланге, мелькнули фигурки, бегущие в тыл. Часть солигорских ополченцев, увидев несущуюся на них конную лавину, побежала. Я не мог их винить — для мужиков, месяц назад державших в руках мотыги, зрелище тысяч закованных в сталь всадников, окутанных боевой магией, было за гранью того, что способен выдержать человеческий разум. Их офицеры кричали, пытаясь остановить бегущих, и часть бойцов действительно вернулась в окопы, но несколько десятков исчезли за холмом. Брешь на фланге была некритичной — дружинники Данилы и мои стрелки стояли твёрдо, перекрывая направление.

Всё шло так, как я рассчитывал. Рыцари неслись по открытому полю, набирая скорость на спуске с холма. Ленский ждал. Грановский перенёс огонь.

А я продолжал драться с Конрадом, не позволяя ему опустить взгляд и увидеть, что именно ждёт его армию внизу.

Конная лавина прошла больше половины расстояния до наших позиций. Я следил за ней краем сознания, продолжая отражать атаки. Индивидуальные барьеры рыцарей держали пули, а поверх них лежали воздушные щиты Конрада, наложенные перед поединком. Двойная защита работала: автоматные очереди сначала вязли в воздушной подушке, теряя убойную силу, а остаточная энергия гасла на индивидуальных полусферах. Даже снаряды Грановского, ложившиеся в гущу строя, не давали полного эффекта — осколки увязали в сжатом воздухе, не долетая до доспехов. Гибла лишь небольшая часть всадников, тех, чьи личные щиты оказались слабее остальных, или чьи лошади падали, подкошенные пулями и осколками. Остальные неслись вперёд, набирая скорость на спуске, и на полном скаку обстреливали магией позиции моей армии.

На наши траншеи обрушился шквал заклинаний, от которого воздух раскалился и задрожал. Огненные шары летели десятками, сливаясь в сплошную стену пламени, рвущуюся о каменные брустверы. Расплавленный гранит стекал по стенкам окопов оранжевыми потёками. Ледяные копья, выпущенные сотней криомантов в унисон, ударили в земляные насыпи с такой плотностью, что насыпи покрылись ледяной коркой и проседали от множественных пробоин. Молнии били по пулемётным гнёздам, и от каждого попадания расчёт разбрасывало в стороны. Аэроманты формировали сжатые воздушные волны, накрывавшие целые участки траншей, и бойцов сбивало с ног, прижимало к земле, контузило. Удары шли непрерывно, волна за волной, каждый новый ряд всадников добавлял свой залп к предыдущему. Укрепления спасали, выстроенные за ночь геомантами каменные стены принимали на себя основной удар, местами бойцов прикрывали наши собственные маги, и всё же потери росли с каждой секундой. Я чувствовал это по крикам, долетавшим снизу сквозь рёв бури и треск разрядов.

Конрад был занят мной. Его домен бури сжался вокруг нас двоих, и Гранд-Командор не контролировал воздушные потоки на поле. Ветер внизу дул свободно, подчиняясь естественному направлению — от наших позиций к монастырю.

Ленский это знал. Полковник видел расположение на макете, видел направление ветра и ждал единственно верного момента. Рыцари прошли отметку, которую мы обозначили ещё ночью. Две трети дистанции. Открытое поле, плотный строй, полный разгон. Идеальная точка невозврата.

Полковник отдал приказ.

Земля вздрогнула. Не от копыт и не от артиллерии. По всему фронту наступающей волны, на протяжении трёхсот метров, грунт взорвался фонтанами чёрной почвы. Одновременно, в десятках точек, выбросы земли подбросили в воздух тёмные цилиндрические контейнеры. Они взлетели на высоту четырёх-пяти метров, зависли на мгновение, словно раздумывая, и раскрылись.

Вторые заряды сработали через долю секунды. Контейнеры разорвало изнутри, и по воздуху расползлись облака мелкодисперсного порошка нефритового цвета, мерцающего в утреннем свете. Он расползался вширь по склону холма, оседая на траву, камни, землю, заполняя воздух плотной взвесью — прямо на пути наступающей конницы. Сквозь зелёное облако едва пробивалось солнце.

Минувшей ночью я и мои сапёры скрытно заложили на нейтральной полосе аркалиевые фугасы. Конструкция была простой — двойной заряд в герметичном контейнере: первый пороховой заряд подбрасывал контейнер с порошком на высоту нескольких метров, второй распылял содержимое облаком над наступающим строем.

Работу я провёл лично. Столь важную часть плана, от которой зависел успех всей битвы, я не мог доверить никому другому. Кроме того, остальные маги не имели достаточного контроля над даром — земляные работы требовали ювелирной точности и абсолютной скрытности. Малейшая вспышка магии, малейший всплеск энергии — и рыцари почувствовали бы присутствие постороннего мага на нейтральной полосе. Только Архимагистр мог работать столь тонко, не выдавая себя.

Аркалий для фугасов я получил из единственного доступного источника — уничтоженных дронов, тех самых, которые коалиция Костромы и Ярославля бросила против моей армии. После битвы мы собрали обломки, извлекли аркалиевые сердечники и перемололи их в порошок. Запас был ограничен, от полутора до двух центнеров, поэтому фугасы расставили не сплошным полем, а на ключевых направлениях, там, где складки рельефа и овраги сужали фронт, направляя конную атаку в предсказуемые коридоры. Контейнеры я аккуратно заложили в грунт своей магией, и земля сомкнулась над ними без единого шва. Утренние дозоры рыцарей, прочесавшие поле битвы перед рассветом, ничего не обнаружили.

Эффект оказался мгновенным. Аркалиевый порошок оседал на зачарованные доспехи, забивался в щели забрал, покрывал кожу рук и лиц тонким слоем нефритовой пыли. Всадники, мчавшиеся сквозь облако на полном скаку, вдыхали его полной грудью. Антимагический металл делал своё дело, для которого был создан.

Личные магические щиты гасли. Мерцающие полусферы, отражавшие пули секунду назад, схлопывались одна за другой, как мыльные пузыри на ветру. Боевые заклинания, заряженные и готовые к применению, рассеивались, не находя точки приложения. Огненные шары, готовые сорваться с рук пиромантов, теряли форму. Краем глаза я видел, как по всему фронту облака рыцари дёргались в сёдлах, хватались за грудь, пытались нащупать свой резерв и не находили ничего. Маги превращались в обычных всадников, закованных в тяжёлый металл, верхом на перепуганных лошадях, без единой искры магии.

Лавина всё ещё неслась вперёд. Инерция двух тысяч лошадей, разогнавшихся для таранного удара, была чудовищной. Передние ряды не могли остановиться, даже осознав, что потеряли магию, потому что задние напирали, не видя через облако пыли, что происходит впереди. Строй продолжал движение по накатанной, слепо и неостановимо, прямо на наши окопы.

— Огонь! — голос Ленского, переданный амулетом связи, прорезался через грохот копыт.

Три линии окопов ответили одновременно. Пулемёты ударили очередями, и стук их слился в непрерывный рёв, от которого дрожал воздух. Расчёты, державшие стволы наготове все эти минуты, наконец получили команду, которую ждали. Перегрев оставался проблемой, стволы раскалялись от непрерывного огня, и белорусские ополченцы лихорадочно лили воду на кожухи пулемётов из вёдер и котелков. Рядом с ними белорусские маги-Подмастерья, гидроманты и криоманты, прикладывали ладони к раскалённому металлу, отводя жар водяными и ледяными потоками. Стволы шипели, окутываясь паром.

Автоматчики вели огонь из-за каменных брустверов, высовываясь ровно настолько, чтобы видеть цель, и снова прячась. Снайперы работали методично, выбивая комтуров в приметных доспехах с позолоченными наплечниками и плюмажами на шлемах. Одна за другой крупные фигуры в седле вздрагивали и валились набок. Грановский перенёс артиллерийский огонь на наступающих, и гаубицы, бившие до этого по монастырю, развернулись, посылая снаряды в гущу конного строя.

Конная орава без магической защиты, под перекрёстным огнём из укреплённых позиций, на открытом поле, превратилась в бойню. Первые ряды рухнули — всадники падали с лошадей, срезанные очередями, лошади спотыкались о тела и кувыркались, давя наездников собственным весом. Задние ряды налетали на передних, не успевая затормозить. Строй ломался на глазах, превращаясь в хаотичное месиво из сцепившихся лошадей, вставших на дыбы животных и рыцарей, выброшенных из сёдел.

Тысячелетняя традиция рыцарства встретилась с промышленным веком и не выдержала столкновения. Доспехи, которые ковали месяцами, пробивались свинцом за долю секунды. Магия, которой учились годами, гасла от горсти порошка. Прошлое билось с будущим и отчаянно проигрывало.

Так было всегда: новое убивает старое не мастерством, а массовостью. Один рыцарь стоил десяти солдат, но сотня солдат с пулемётами стоила тысячи рыцарей. Эпоха магических воинов заканчивалась на этом склоне, под свист пуль и грохот артиллерии.

Всадники, привыкшие полагаться на магию с первого дня обучения, впервые в жизни оказались беззащитны перед огнестрелом, и не знали, что делать. Часть спешилась и легла на землю, пытаясь укрыться за телами павших коней. Часть развернула лошадей и помчалась назад, прямо через собственный строй, сея дополнительный хаос. Часть продолжала скакать вперёд, на чистом фанатизме или просто потому, что ничего другого не оставалось.

Те рыцари, что находились вне зоны аркалиевого облака, а их было немало, сохранили магию. Фугасы не покрывали всё поле — запаса аркалия хватило лишь на ключевые направления, и по флангам, где рельеф не сужал фронт атаки, несколько сотен всадников прошли чистыми, с полной магической силой. Эти рыцари бились так, как их учили. Огненные залпы накрывали окопы, превращая каменные брустверы в потоки расплавленного шлака. Ледяные копья прошивали земляные насыпи, доставая людей за укрытиями. Аэроманты обрушивали воздушные кулаки, и на тех участках, где магия рыцарей не была погашена, наши позиции горели. Белорусы принимали этот удар, неся тяжёлые потери. Маги моего корпуса, работавшие тройками, ставили коллективные барьеры и отвечали собственными заклинаниями. Гвардейцы закрывали бреши, вставая в первую линию там, где ополченцы не выдерживали.

На правом фланге десятка полтора рыцарей, сохранивших щиты, на полном скаку перемахнули через первую линию окопов. Лошади прыгали через траншеи, подброшенные воздушными толчками аэромантов-всадников, и приземлялись среди наших бойцов. Бой перешёл в рукопашную. Рыцарь в зачарованных доспехах, с мечом, от которого по лезвию бежал огонь, стоил в ближнем бою пятерых обычных солдат, и даже без магии орденские воины оставались превосходными фехтовальщиками, закалёнными десятилетиями тренировок. В траншеях, где стрелковое оружие теряло преимущество дистанции, потери моей армии оказались самыми тяжёлыми.

Данила Рогволодов бросил своих дружинников в контратаку на правом фланге, где прорыв оказался глубже всего. Минский князь перешёл в боевую трансформацию. Перемена была не такой эффектной, как берсерк-форма Крестовского, скорее жёсткой, экономичной, выверенной двадцатью годами партизанской войны. Рост Данилы увеличился незначительно, зато тело покрылось пластинами костяной брони, мышцы уплотнились, а пальцы удлинились, выпустив когти, способные пробить зачарованную сталь. Рогволодов врезался в группу спешенных рыцарей, удерживавших отрезок траншеи, и завязшие в тесном пространстве бойцы обнаружили, что метаморф в ближнем бою — противник иного порядка, чем пехотинцы с автоматами. Данила ломал мечи костяными наручами, рвал когтями стыки доспехов, и при этом сохранял полную ясность мышления, командуя своими дружинниками голосом сквозь лязг стали. За пять минут правый фланг был очищен, рыцарей опрокинули обратно за бруствер. Полоцкие стрелки довершили дело, расстреляв отступающих в спину.

Я видел это краем сознания, принимая на каменный щит очередной удар Конрада. Видел, как на левом фланге группа рыцарей ворвалась в пулемётное гнездо и зарубила расчёт прежде, чем подоспели гвардейцы. Видел, как на центральном участке гомельские ополченцы, прижатые к земле магическим обстрелом, отползали по дну траншеи, таща раненых за ноги. Видел, как Федот, оставшийся в окопах с частью гвардии, поднял своих в контратаку, и закованные в Сумеречную сталь бойцы врезались в группу прорвавшихся рыцарей, опрокидывая их обратно за бруствер.

Поле перед нашими позициями превратилось в месиво из тел, конских трупов, брошенного оружия и аркалиевой пыли, всё ещё висевшей в воздухе дымкой. Грохот пулемётов мешался с криками раненых и ржанием лошадей. Орудия Грановского продолжали бить, и снаряды ложились в гущу сломанного строя, довершая разгром.

Война на истощение, которую я рассчитывал вести часами, сжалась в несколько минут кровавого хаоса. Рыцари гибли сотнями. Мои люди тоже гибли, особенно там, где магия Ордена осталась в силе. Обмен был жестоким и неравным, и в этом неравенстве лежала моя победа: за каждого павшего белоруса приходилось трое-четверо рыцарей, прижатых к земле перекрёстным огнём, лишённых магии и надежды.

Фон Штауфен почувствовал это раньше, чем увидел. Магическое зрение, обострённое десятилетиями практики, ловило ауры рыцарей как мерцающие огоньки в поле его восприятия, и эти огоньки начали гаснуть. Сначала по одному, затем десятками, целыми россыпями. Словно кто-то задувал свечи в зале, пальцами прижимая фитили. Рыцари теряли магию, и Конрад не мог понять, как и почему, потому что обмен ударами с этим проклятым князьком требовал полной концентрации. Каменные щиты, вырастающие из ниоткуда. Клинок из Ледяного серебра, который замораживал электрические дуги при каждом соприкосновении с фламбергом. Магическое поле, державшее противника в воздухе. Гранд-командор парировал очередную атаку воздушным кулаком и на долю секунды перевёл взгляд.

Поле внизу лежало открытой раной. Тела в рыцарских доспехах усеивали пространство от подножия холма до первой линии вражеских окопов. Конной лавины не существовало. Вместо неё были хаотичные группы спешенных рыцарей, прижатые к земле плотным огнём, прятавшиеся за трупами лошадей и телами павших товарищей. Дымка висела над полем, тяжёлая, переливающаяся в утреннем свете, и Конрад узнал этот нефритовый блеск. Аркалий. Проклятый антимагический металл, превращавший магов в беспомощных людей. Его распылили по полю, как удобрение по пашне, и рыцари Ордена задыхались в этой пыли, утратив то единственное, что давало им силу.

Молнии, бившие из домена бури по вражеским позициям, не находили целей. Воздушные щиты, которые он наложил на армию перед поединком, рассеялись от контакта с порошком. Пулемёты стучали непрерывно, и каждая очередь забирала ещё одну жизнь.

Гранд-Командор перевёл взгляд на монастырь. Южная стена обрушилась. Колокольня стояла, но крыша была пробита снарядами, и чёрный дым поднимался к небу. Орденское знамя с серебряным крестом ещё держалось на флагштоке, в изодранной, обгоревшей по краям ткани.

Его детище. Орден, которому он отдал сорок лет жизни. Ради которого покинул Бастион, ради которого тренировал каждого мальчишку, запоминая имя, лицо, семью. Каждый из этих огоньков, погасших в его магическом зрении, был живым человеком, которого Конрад знал. Ганс из Курляндии, который так и не научился правильно держать меч, зато владел криомантией лучше всех в своём капитуле. Мартин из Ковно, угрюмый молчун, тащивший на себе двоих раненых после стычки с партизанами Рогволодова. Белорусский мальчишка Стась, забывший родной язык, полюбивший орденские молитвы и погибший вот здесь, на этом поле, в этой аркалиевой пыли.

Конрад развернулся к русскому князю. Лицо Гранд-Командора не выражало ничего. Ярость, захлестнувшая его, оказалась холодной, как сталь фламберга в морозное утро, сосредоточенной, как луч солнца через увеличительное стекло. Фон Штауфен перестал думать о том, чтобы выжить. Выживание утратило значение. Единственным, что имело смысл, стала смерть противника. Если этот враг падёт, его армия лишится лидера, металломанта, геоманта, стратега, всего, что делало сброд простолюдинов смертоносным. Рыцари, даже потерявшие магию, смогут отступить в Минск, где ещё оставались боеспособные части, перегруппироваться, дождаться ливонского корпуса. Три дня. Всего три дня, и подкрепление будет здесь. Надо убить одного человека.

Домен бури, до этого покрывавшийся значительную часть небес, сжался вокруг них двоих, сгущаясь до удушающей плотности, и взорвался с утроенной силой. Грозовые тучи закрутились в спираль, молнии ударили в Прохора со всех сторон одновременно, а ветер, обретший твёрдость камня, сорвал каменные щиты, разбросав их осколками. Фламберг из Грозового булата рассёк воздух с протяжным визгом, электрические дуги прыгнули по волнистому лезвию, перескакивая на всё металлическое в радиусе десяти метров.

Конрад Эберхард фон Штауфен стал драться как человек, которому нечего терять, вкладывая в каждый удар весь свой резерв, не думая об экономии, не заботясь о защите. Только атака. Только смерть врага.

Перелом наступил мгновенно, и я его почувствовал кожей прежде, чем успел осмыслить головой. Фон Штауфен обернулся, увидел, что произошло с его армией, и в следующую секунду на меня обрушился шквал, по сравнению с которым всё предыдущее казалось вежливой разминкой.

Молнии ударили одновременно с шести направлений. Каменная броня, покрывавшая меня с начала поединка, лопнула от первого же разряда, осколки гранита разлетелись в стороны, открывая многочисленные проплешины. Я не стал её восстанавливать, тряся головой будто бы в оглушении. Левитировал неподвижно, открытый, и ждал.

Весь поединок я приучал старика полагаться на молнии как на главное оружие, принимая разряды на каменные щиты, создавая видимость уязвимости, выстраивая в его голове определённый рисунок боя. Каменная броня разбита — значит, враг открыт. Значит, надо сокращать дистанцию и добивать. Именно так фон Штауфен действовал десятки раз за этот поединок, и именно это он сделал сейчас.

Гранд-Командор пошёл на сближение. Разъярённый, потерявший терпение от увиденного на поле, он ринулся ко мне: молнии веером, фламберг наготове. С тридцати метров ударил залпом, сшибая остатки камней, с пяти вложил всё в сосредоточенный разряд, рассчитывая прожечь незащищённое тело насквозь.

В этот миг я и активировал Живую броню, вложив двести капель резерва в трансформацию кожи на молекулярном уровне. Титановый слой сформировался за долю секунды, серебристо-серой плёнкой затянув тело от макушки до пят, сохраняя гибкость суставов. Поверх титана я наслоил циркониевую керамику — диоксид циркония, сверхпрочный диэлектрик. Белая керамическая оболочка покрыла титан тонким, невероятно твёрдым слоем.

Сосредоточенный разряд, выпущенный в упор, обтёк керамическую оболочку и ушёл в пустоту. Электрические дуги, привыкшие прошивать гранит и плавить сталь, бессильно растеклись по белой поверхности и погасли. Фон Штауфен, который уже заносил фламберг для рубящего удара, понял, что молнии не сработали. Замешательство в серо-голубых глазах длилось долю секунды, и он был прямо передо мной, на расстоянии вытянутой руки. Именно здесь я его и хотел.

Фимбулвинтер пробил ослабевший барьер на левом боку и вошёл в зазор между пластинами наплечника. Ледяное серебро рассекло кольчужную подкладку и мышцу плеча, прежде чем глава Ордена отшатнулся, оттолкнув меня стеной сжатого воздуха. Удар отбросил меня на тридцать метров, но я удержался в воздухе и увидел, как на левом боку чужих доспехов замёрзла тёмная полоса крови.

Первое по-настоящему серьёзное ранение за весь поединок. Не смертельное, зато обидное, и нанесённое в момент, когда Гранд-Командор считал себя неуязвимым.

— Трюки и уловки, — оппонент стянул рану сжатым воздухом, не поморщившись. — Этому тебя научили создатели твоих пушек?

— Этому меня научила война, старик. Тебе бы тоже не помешало.

Фон Штауфен переключился мгновенно, как переключается опытный воин, получивший рану и осознавший, что прежняя тактика не работает. Ветер, до этого служивший вспомогательным оружием, стал основным.

Аэромантия ранга Архимагистра была страшна иначе, чем молнии: воздушные клинки, уплотнённые до твёрдости стали, рассекали пространство с визгом, способные кромсать каменную кладку, как нож режет глину. Старик рубил воздухом, проносясь мимо на бешеной скорости, и каждый удар оставлял в небе мерцающий след раскалённой плазмы. Мы кружили друг вокруг друга на высоте сотни метров, два хищника в трёхмерном пространстве, и скорость сближения на каждом витке вдавливала воздух в лёгкие тугим горячим комком.

Внезапно вокруг меня схлопнулся вакуум. Гранд-Командор выдернул воздух из сферы в десять метров, создав зону абсолютной пустоты. Возможно, рассчитывал не только задушить меня, но и уронить, вот только не учёл, что Магнитная буря не использовала воздушные потоки для обеспечения моего полёта.

Лёгкие обожгло, грудную клетку сдавило. Я задержал дыхание и рванулся вверх, выламываясь из сферы разрежения на магнитной тяге. Края вакуума резанули по телу перепадом давления, титаново-керамическая броня на левом предплечье треснула, и кровь выступила из лопнувших капилляров. Старик не дал передышки. Воздушное копьё, чьё острие было спрессовано до булавочной головки, пробило мне бедро, пройдя сквозь пластины брони. Ветровой клинок рассёк керамику на рёбрах, и фон Штауфен тут же спикировал на меня сверху с клинком, но я отбил удар, и Ледяное серебро лязгнуло о Грозовой булат, высекая сноп искр. Инерция столкновения развела нас на десятки метров, и каждый тут же заложил разворот, набирая высоту для следующего захода.

Опасная фаза. Самая опасная за весь поединок. Глава Ордена тратил резерв с бешеной скоростью, не экономя ни капли, и мощь аэромантии вдвое превосходила то, что он показывал в начале боя. Он больше не защищался, вкладывая всю энергию в атаку, и я понимал его логику: убить меня любой ценой, даже ценой собственной жизни. Ярость подстёгивала его, делала быстрее и мощнее, но она же пожирала резерв втрое быстрее нормы, и каждый промах стоил ему сотен капель, выброшенных в пустоту.

Привычка к затяжным боям осталась со мной из прошлой жизни. Тогда, в степях, кочевники налетали волнами — выматывали давлением, кружили вокруг строя, засыпая градом стрел. И выживали только те, кто умел ждать. Ждать за щитом, принимая удары, отдавая пространство, сохраняя силы для того единственного мгновения, когда враг откроется. Фон Штауфен тратил резерв как воду, утекающую сквозь пальцы. Я держал оборону, восстанавливая Живую броню в местах пробоев, уклоняясь от воздушных клинков, задерживая дыхание при каждой попытке создать вакуум. Фимбулвинтер принимал удары фламберга, и Ледяное серебро гасило остаточные разряды, обращая их в холод.

— Дерись! — рявкнул противник, обрушивая клинок. — Дерись, чёрт бы тебя побрал!

Мы проносились друг мимо друга на встречных курсах, расходились, закладывали виражи, снова сходились. Сверху это, наверное, выглядело как два росчерка на грозовом небе: серебристо-белый и тёмно-синий, раз за разом перечёркивающие друг друга.

Резерв старика таял. Я чувствовал это по интенсивности домена: грозовые тучи, закрученные вокруг нас, начали терять плотность, воздушные удары стали реже, промежутки между ними чуть длиннее. Для стороннего наблюдателя ничего не изменилось, Гранд-Командор по-прежнему обрушивал на меня яростный шквал. Для мага с моим опытом разница была очевидна. Фон Штауфен выдыхался.

Он это тоже понял. И сменил тактику в последний раз.

Вокруг Гранд-Командора закрутились смерчи. Три вихревых столба, каждый толщиной с дерево, завертелись по спирали, образуя подвижную защитную систему. Их рёв заглушил всё остальное. Воздух между смерчами превратился в режущий хаос, рвущий всё, что попадало внутрь, и сам фон Штауфен висел в центре, в мёртвой зоне, как паук в центре паутины. Я попытался сблизиться и тут же был отброшен стеной вращающегося воздуха. Магнитная буря удержала меня от падения, но смерч швырнул обломки моей же брони мне в лицо, а второй зашёл сбоку, закручивая тело, лишая ориентации. Небо и земля поменялись местами, в глазах потемнело. Я вырвался из захвата рывком вниз, выровнялся и отлетел на безопасное расстояние.

Старик использовал смерчи не для атаки. Они отсекали меня от ближнего боя, лишая возможности подобраться на дистанцию клинка, вынуждая кружить на расстоянии, где его аэромантия имела преимущество. С каждой секундой из центра вихрей вылетали сжатые воздушные лезвия, и мне приходилось маневрировать непрерывно, петляя между ними, как птица в буре.

Между тем из этого кокона фон Штауфен формировал финальный удар. Смерчи начали сливаться, стягиваясь в единый вихрь чудовищной плотности.

— Ты не уйдёшь, — голос врага прорезался сквозь рёв смерчей, усиленный аэромантией. — Даже если я упаду, Орден будет стоять!

Молния и ветер соединились в спиралевидный столб сжатого воздуха, пронизанный электрическими разрядами, и этот столб нёсся ко мне с рёвом, заглушившим канонаду. Удар, в который фон Штауфен вложил последние крохи резерва.

Дождавшись, пока чужое заклинание практически заглотило меня, я воспользовался заготовкой из своего арсенала, к которой мне давненько не приходилось прибегать.

Молниевый скачок.

Мир мигнул. Тело рассыпалось на поток частиц и собралось заново за спиной старика, внутри периметра, который секунду назад защищали смерчи. Вихри ушли вперёд вместе с финальным ударом, промчавшись сквозь пустоту, где я только что висел, и обрушились на землю далеко внизу.

Последствия я увидел даже с высоты. Спиралевидный столб вгрызся в поле, вспахав воронку глубиной в три метра и шириной в двадцать. Электрические разряды, вплетённые в сжатый воздух, ударили в грунт и расплавили глину, превратив дно воронки в озерцо багрово-оранжевого стекла. Ударная волна прокатилась от точки попадания кольцом, опрокинув несколько трупов лошадей и отбросив осколки доспехов на десятки метров. Грохот заложил уши даже на высоте.

Долю секунды Гранд-Командор оставался открытым. Руки вытянуты по инерции удара, корпус развёрнут, смерчей больше нет, резерв истощён.

Я атаковал.

Фимбулвинтер пошёл вперёд, нацеленный в зазор между пластинами нагрудника, и в этом движении, пока Ледяное серебро ещё рассекало воздух между нами, я почувствовал то, чего не чувствовал весь поединок. Его металл… Весь поединок сталь чужого доспеха была для меня мертва, пропитанная чужой Эссенцией, запечатанная десятилетиями кропотливого зачарования. Моя воля соскальзывала с неё, как вода со стекла. Так было ещё минуту назад, но в этот миг он откликнулась на зов.

Резерв фон Штауфена опустел. Зачарование, державшееся на его личной энергии, больше нечему было питать. И сталь доспехов, впервые за весь бой, откликнулась на мой зов, как откликается любой металл в радиусе моего дара. Покорно и безразлично к тому, кто её носит.

Старик уже разворачивался, фламберг шёл на перехват, но усилием воли я дёрнул его руку в сторону, заклинив наплечник и латную перчатку в вывернутом положении. Грозовой булат указал в пустое небо. Одновременно я развёл пластины нагрудника, как створки раковины, обнажая кольчужную подкладку и тело под ней. В тот же миг острие Фимбулвинтера вошло в раскрытую брешь, Ледяное серебро прорезало кольчугу и отыскало чужое сердце.

Иней побежал от точки входа клинка, расползаясь по нагруднику белыми узорами, сковывая сталь, запечатывая рану ледяной коркой. Конрад Эберхард фон Штауфен, Гранд-Командор Ордена Чистого Пламени, посмотрел на меня немигающими серо-голубыми глазами. В них не было страха. Только тяжёлое, спокойное понимание. Его губы шевельнулись и мой визави прохрипел:

— Орден… будет стоять…

— Возможно, — еле слышно отозвался я, — но уже без тебя.

Я выдернул клинок, и его тело полетело к земле, оставляя в утреннем небе тёмный багровый след.

Его собственная доктрина убила его. Пока дар горел в нём, зачарованные доспехи были неприступны для моей металломантии. Стоило пламени погаснуть, и сталь стала оковами. Магия как абсолют, предавший своего жреца в единственный миг, когда тот в нём так нуждался.

С тяжёлым вздохом я отсалютовал погибшему вслед мечом. Конрад дрался достойно за то, во что верил, не жалея сил и не прося пощады. Погиб, защищая свою правду до последнего вздоха, но не отступил и не сломался. Настоящий воин. Я мог уважать это, даже разрушая всё, что он построил.

Смерть Гранд-Командора увидели все, ведь домен бури погас так резко, что не заметить было невозможно. Грозовые тучи, минуту назад затягивавшие всё небо, начали расходиться. Молнии прекратились. Ветер стих. Над полем боя впервые за несколько часов появилось солнце, и его лучи упали на равнину, усеянную телами, обломками и аркалиевой пылью.

Я видел, как по рядам рыцарей, ещё сражавшихся у наших окопов, прокатилась волна замешательства. Движения замедлились. Мечи опустились. Лица обратились к небу, ища своего лидера и не находили его.

Один из орденских офицеров в доспехах, отличавшихся от рядовых облегчённой конструкцией и дополнительными креплениями на поясе, действовал быстро. Я не знал его имени и не видел раньше. Через Скальда я разглядел, как он поднял руку, собирая вокруг себя рыцарей, и его голос, усиленный магией, прокатился по полю. Приказ был коротким: отступление. Часть рыцарей подчинилась сразу. Другие замешкались, кто-то обернулся к телу Конрада, лежавшему у подножия холма. Рыцари Ордена не отступают — так гласил устав, и весь их мир держался на этом принципе. Офицер повторил приказ, и к его голосу присоединились голоса нескольких командиров рангом ниже. Около пяти сотен рыцарей, сохранивших подвижность и остатки магии, начали организованный отход на юго-восток, прикрывая друг друга барьерами. Раненых тащили на плечах, спешенных подбирали верховые.

Ленский не стал их преследовать. Полковник принял верное решение: ни кавалерии, ни сил для полноценной погони у нас не было, а пятьсот магов, даже истощённых, оставались опасной целью для пехоты на открытой местности. Лишь батарея Грановского стреляла им вслед.

Остались другие. Не все рыцари подчинились приказу об отходе. Несколько сотен всадников, прижатых к земле на полпути между монастырём и нашими окопами, не двинулись вслед за отступающими. Один из комтуров в приметных доспехах с позолоченными наплечниками, оставшийся в живых после снайперского огня Брагиной, вскинул меч и выкрикнул что-то, и рыцари вокруг него сомкнули строй. Их было от двух до трёх сотен: потрёпанных, многих лишённых магии аркалиевой пылью, раненых, перемазанных кровью и грязью. Они не собирались ни отступать, ни сдаваться. Те же люди, что дрались до последнего в Смолевичской крепости. Та же порода. Конрад мёртв, а его убеждения живы в каждом из них.

Резерва оставалось немного, меньше пятой части от того, с чем я начинал поединок, и восстановить его было неоткуда. Кристаллы остались в штабе. Левая рука плохо слушалась, рана на бедре ныла тупой размеренной болью, титановая броня местами потрескалась и обнажала кожу под ней.

Хватит на одно заклинание, если не размениваться. А размениваться я не привык…

Я поднял руку к небу, продолжая висеть над полем боя. Отсюда, с высоты, оно лежало подо мной как на ладони, и я прекрасно видел, где именно сбились в плотный строй оставшиеся фанатики. Обсидиановый дождь требовал нескольких секунд на подготовку, и я использовал их, чтобы нащупать облака. Грозовых туч Конрада больше не было, вместо них плыли обычные кучевые облака, подсвеченные утренним солнцем. Моя воля вошла в них и начала трансформацию. Влага, капли, кристаллы льда — всё перестраивалось, уплотняясь и твердея, меняя структуру на молекулярном уровне. Вода превращалась в вулканическое стекло. Обсидиан.

Я сосредоточил заклинание на участке, где фанатики сгрудились вокруг комтура с позолоченными наплечниками, готовясь к последнему бою. Энергии не хватало на то, чтобы накрыть их всех. Выживших придётся добивать армии.

Облака над участком потемнели, приобретая маслянисто-чёрный оттенок, тяжёлый и блестящий. Солнце, едва показавшееся из-за разошедшихся грозовых туч, снова исчезло. Рыцари подняли головы.

Обсидиановый дождь обрушился на них. Тысячи осколков вулканического стекла, каждый размером с ладонь, острых как бритва, раскалённых от трансформации, падали с неба сплошной стеной. Они пронзали доспехи, пробивали истощённые магические щиты, впивались в тела и в размокшую от крови землю. Открытое поле, на котором рыцари сбились в последний строй, превратилось в убийственную зону, из которой некуда было бежать. Ни стен, ни подвалов, ни каменных сводов — только плоская равнина, усеянная трупами лошадей, и чёрное стекло, падающее с небес. Воздух наполнился мерзким стеклянным шелестом. Осколки, раскалённые до багрового свечения по краям, накрывали солидный кусок поля брани, и от них не существовало укрытия.

Малая часть рыцарей, сохранивших доступ к магии, подняла барьеры, коллективные и индивидуальные, и чёрное стекло застучало по мерцающим полусферам. Они просели через секунды, дрогнули и рухнули под непрерывным потоком, и обсидиан добрался до людей. Те, кого аркалиевая пыль лишила магии, прикрывались тем, что находили: металлическими щитами павших, трупами лошадей, собственными плащами. Обсидиан резал всё это, точно рисовую бумагу.

Комтур с позолоченными наплечниками стоял посреди своего гибнущего отряда, подняв меч над головой. Его личный барьер ещё держался, и осколки обсидиана разбивались о мерцающую полусферу, осыпаясь чёрной крошкой к его ногам. Он что-то кричал, обращаясь к рыцарям вокруг, и в его крике я не слышал слов, различая лишь ту же несгибаемую убеждённость, которую видел в глазах Конрада.

Моё заклинание развеялось через минуту. Я опустил руку. Резерв упал до дна, и в каналах тлела тупая, ноющая пустота. Поле блестело чёрным стеклом, вбитым в грязь и тела. В зоне поражения рыцарей осталось не больше сотни, и они тут же формировали подобие строя, вставая плечом к плечу. Раненые поднимались в ряд со здоровыми. Комтур с позолоченными наплечниками был жив — его барьер выдержал, и вокруг него сгрудились те, кто уцелел.

За пределами зоны поражения, левее и ближе к нашим окопам, ещё несколько десятков рыцарей вели бой. Их дождь не затронул. Этих предстояло добивать пехоте.

Я опустился на землю. Магнитная тяга отпустила меня мягко, как отпускает вода ныряльщика, и ноги подломились при касании. Раненое бедро отказало, и я тяжело сел в грязь, пропитанную кровью и обсидиановой крошкой. Секунду сидел так, переводя дыхание, затем упёрся Фимбулвинтером в землю и поднялся.

Ленский двинул пехоту. Гвардейцы Федота пошли первыми, за ними стрелки, за стрелками дружинники Данилы. Бой перешёл в фазу зачистки, и фанатики дрались до последнего, как их братья в Смолевичской крепости. Ни один не попросил пощады, ни один не бросил оружия. Комтур погиб в рукопашной, серьёзно ранив двух гвардейцев, прежде чем Ермаков достал его ударом тесака.

Через полчаса всё закончилось. Потери оказались значительными, особенно среди белорусских ополченцев, попавших в ближний бой с воинами, которые тренировались всю жизнь. Я стоял у пролома в монастырской стене, привалившись плечом к выщербленной кладке. Левая рука висела плетью, рана на бедре ныла тупой размеренной болью, кровь пропитала штанину до колена. Живой брони на мне уже давно не было — осыпалась по дороге, и я не стал восстанавливать.

Рогволодов хлопнул меня по плечу и прошёл к колокольне. Изменив тело, он полез наверх по полуразрушенной лестнице. Ступени трещали и крошились под его весом, но Данила поднимался упрямо, не останавливаясь, перепрыгивая провалы. Уже через минуту князь сорвал орденское знамя с серебряным крестом, изодранное осколками и пропахшее гарью, скомкал его в кулаке и бросил на землю, а белорусский стяг развернулся на ветру над монастырской колокольней.

Данила стоял наверху, держась за обломок перил, и смотрел на поле, усеянное телами. Двадцать лет партизанской войны, десятки рейдов, сотни потерянных людей — всё привело его сюда, на эту колокольню, над этим монастырём, который его отец считал вечным.

Я не стал подниматься к нему. У князя был свой момент, и чужое присутствие его бы испортило. Вместо этого я опустился на обломок стены, вытянул раненую ногу и закрыл глаза. Ленский сам разберётся с подсчётом потерь, эвакуацией раненых и организацией периметра. Полковник для этого и нужен.

Кончики пальцев закололо. Я открыл глаза и посмотрел на свою ладонь, лежавшую на обломке монастырской кладки. Покалывание шло не от камня. Оно шло снизу, из-под камня, из-под фундамента, из-под всего монастыря. Знакомое ощущение, которое я не спутал бы ни с чем. Древний холод, поднимающийся из глубин земли, как дыхание чего-то огромного и спящего.

Я прижал ладонь к земле и послал вниз геомантический импульс. Он вернулся через секунду, принеся с собой картину, от которой слетела усталость. Под фундаментом монастыря, под пятнадцатью метрами утрамбованной глины и песчаника, стоял каменный круг. Древний, как сама земля, пропитанный тысячелетиями коллективной веры. Такой же круг я нашёл под Муромом, и он изменил очень многое, вернув мне Императорскую волю.

Этот был крупнее. Намного крупнее.

Вот почему Орден построил монастырь именно здесь. Вот почему Конрад выбрал это место для последнего боя. Знал ли старик, на чём стоит? Или просто чувствовал силу, не понимая её природы?

Я убрал руку с земли и посмотрел на монастырские руины совершенно другими глазами.

Боевой медик зашивал мне рассечённое бедро, и я смотрел на его руки, ловкие и уверенные, привыкшие работать при свете костра. Парень не дрогнул ни разу, хотя несколько часов назад штопал человека, у которого осколком вырвало полщеки, обнажив зубы и дёсны. Кетгутовая нить входила в кожу ровными стежками, натягивалась, фиксировалась узлом. Рёбра он стянул тугой повязкой, наложив поверх компресс с целительской мазью, от которой по телу расходилось мягкое тепло. Ещё один порез на предплечье, подарок финального рывка Конрада, уже затянулся благодаря Железной крови, оставив лишь тонкий металлический шов.

— Готово, Ваше Светлость, — медик убрал инструменты в кожаный футляр. — Постарайтесь не нагружать ногу хотя бы до утра.

Я кивнул, отпустив его к другим раненым. Их хватало.

Продолжение читайте прямо сейчас в следующем томе: https://author.today/reader/557853/5287772

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.