Настоящий сборник статей и очерков подготовлен силами Челябинского отделения союза журналистов. В нем рассказывается о борьбе советской общественности с тунеядцами, лодырями, жуликами и прочими носителями буржуазных взглядов.
Воспитание любви к труду, уважение к рабочему человеку, забота о том, чтобы никто не вел у нас праздного образа жизни, не был стяжателем — с такими мыслями идут к читателю авторы, используя местные факты и примеры.
Рассчитан сборник на массового читателя.
В автобиографической повести М. Горького «Мои университеты» изображена волнующая картина труда грузчиков, взявшихся ненастной осенней ночью разгрузить баржу, севшую на камень.
«Я жил в эту ночь в радости, не испытанной мною… — рассказывает Горький. — Казалось, что такому напряжению радостно разъяренной силы ничто не может противостоять, она способна содеять чудеса на земле, может покрыть всю землю в одну ночь прекрасными дворцами и городами, как об этом говорят вещие сказки»
В это время к писателю подошел вор Башкин и, заметив на его лице отблески испытанной радости, спросил:
— Что с тобой делали?
Горький пытался объяснить чувство, охватившее его. Башкин выслушал и, вздохнув, презрительно сказал:
— Дурак…
В этих словах выражено то презрение к труду, которое воспитывает, насаждает и культивирует капитализм. Основанное на эксплуатации человека человеком, буржуазное общество превратило труд в обузу, в тяжелое, постылое бремя, убило поэзию и радость труда.
Не человек труда, а предприимчивый делец и эксплуататор — вот кто прославляется в мире капитализма.
Загляните в любой американский энциклопедический словарь или справочник. Тщетно искать в нем упоминание о людях, отличившихся в труде. Зато биографии Рокфеллеров и Морганов, международных угнетателей и грабителей, расписываются как летопись героических деяний.
С победой социализма в нашей стране господство капитала сменилось господством труда. Было покончено с делением общества на имущих — дармоедов и неимущих — трудящихся. С первых же дней своего существования Советская власть провозгласила: каждый должен работать. «Кто не работает, тот пусть не ест» — вот
Согласно этому, в первой же Советской Конституции, принятой в 1918 году, было записано, что труд является обязанностью всех граждан республики. Провозгласив принцип «кто не работает, тот не ест», советская власть направила его не только против эксплуататоров, но и против тунеядцев, лодырей, жуликов, носителей нравов и привычек старого общества. Она сделала этот принцип могучим фактором воспитания новой трудовой дисциплины.
Социализм освободил труд от гнета эксплуатации, окружил его ореолом общественной славы, вдохновил благородными и возвышенными целями. Трудящийся стал хозяином своей страны, он впервые в истории получил возможность работать не ради обогащения кучки эксплуататоров, а на благо всего общества в целом и каждого трудящегося в отдельности, во имя построения самого справедливого общественного строя на земле.
Все это определило коренной переворот во взглядах людей на труд, переворот, который Ленин оценил как более существенный, чем даже свержение буржуазии. И неудивительно. Ведь речь идет о коренной переделке сознания человека, о преодолении привычек, сложившихся веками подневольной работы на эксплуататоров.
Труд, который на протяжении веков эксплуататоры пытались всячески унизить, в нашей стране обрел свое великое и настоящее значение, стал делом чести и доблести, делом служения общему благу, первейшим долгом перед обществом. Из средства существования он все больше превращается в первую жизненную потребность человека.
В общественно полезном труде, в коллективной борьбе за успешное строительство новой жизни формируется, растет человек коммунистического завтра. Вот почему в Программе КПСС особо подчеркивается, что труд на благо общества является священной обязанностью каждого человека, что каждый человек должен участвовать в создании тех средств, которые необходимы для его жизни и благосостояния общества.
Развитие коммунистического отношения к труду у всех членов общества партия ставит в центр всей идеологической работы. В соответствии со своей новой Программой она выдвигает задачу воспитывать людей на лучших образцах труда, на лучших примерах ведения общественного хозяйства.
На наших глазах рождается новое коммунистическое отношение к труду, к общественной собственности, к товарищам. Об этом ярко свидетельствует движение бригад и ударников коммунистического труда, в котором участвует сейчас более 5 миллионов рабочих, служащих и колхозников. Об этом говорит тот поистине всенародный размах, который получила инициатива В. Гагановой, почин серпуховцев. Люди оставляют передовые коллективы и, теряя в заработке, идут на помощь отстающим. Мало самому хорошо трудиться — передовой советский человек обязательно побеспокоится о том, чтобы и его товарищи добивались не меньших успехов.
Подавляющее большинство людей у нас в стране считает свою жизнь настоящей, полноценной, если они хорошо трудятся для Родины, для народа. Даже уйдя на пенсию, Герой Социалистического труда прославленный шахтер Петр Андреевич Томилов не смог оставаться в стороне от забот, которыми живет рабочий коллектив. Сейчас это один из активнейших членов Совета пенсионеров: помогает комсомольской организации воспитывать молодежь в духе лучших традиций своего предприятия, содействует внедрению в производство рационализаторских предложений и т. д.
Совсем недавно молодая работница Саткинского магнезитового завода Валя Егорова перешла на инвалидность, получив хорошее пособие. Но не смогла оставаться без работы те несколько месяцев, которые оставались до поступления в институт. С помощью горкома комсомола нашла себе дело, стала отрядной пионервожатой. Должность эта общественная, никакой оплаты за свой труд Валя не получала. Просто не представляла себя без дела, приносящего пользу людям.
Именно такое отношение к жизни, к труду, характерно для советского человека. Однако нет-нет, да и прячутся еще за спиной самоотверженных тружеников тунеядцы, отлынивающие от общественно полезной работы, стяжатели, думающие, как бы побольше урвать у государства, у народа, и меньше ему дать.
На их поступках лежит печать старого общества, родимые пятна капитализма. В. И. Ленин в свое время заклеймил таких людей, назвав их «хранителями традиций капитализма». Это носители старых отвратительных традиций, это тени прошлого. Правда, их с каждым годом становится все меньше, но советские люди не могут мириться с тем, что даже отдельные граждане ведут недостойный образ жизни.
Добросовестный труд на благо общества и непримиримость к тунеядству — один из важнейших принципов морального кодекса строителя коммунизма.
Пренебрежение к труду, паразитизм в наших условиях — это глубоко антиобщественное и антинародное явление. Вот почему Центральный Комитет КПСС в постановлении «О задачах партийной пропаганды в современных условиях» подчеркнул необходимость решительного преодоления такого пережитка прошлого, как пренебрежение к труду, к общественному долгу. «Ведущее место во всей идеологической работе, — указывается в постановлении, — должна занимать борьба за неукоснительное претворение в жизнь принципа «кто не работает — тот не ест» против лиц, уклоняющихся от участия в общественно полезном труде, воспитание коммунистического отношения и развитие моральных стимулов к труду».
Для более успешного претворения в жизнь этих требований принят специальный указ Верховного Совета СССР об усилении борьбы с тунеядством.
Особую остроту приобретает борьба со скрытыми тунеядцами — со стяжателями и рвачами, — которые вроде бы и работают, как все остальные, а копни глубже — перед тобой самый настоящий паразит. Такого меньше всего беспокоит, какую пользу он приносит обществу: труд на стройке, на заводе, в колхозе, совхозе, в учреждении служит ему лишь прикрытием для грязных махинаций. Лишь бы найти местечко «потеплее», поудобнее да побольше урвать для себя.
Про Андрея Андреевича Акимкина не скажешь: «Уклоняется от работы». Он — товаровед комбината подсобных предприятий спецуправления облисполкома. Но эта должность для него лишь только ширма. К своим обязанностям он относится, как говорится, спустя рукава. Пьянствует в рабочее время, тащит к себе в дом все, что «плохо лежит».
На месте, где обосновался Акимкин, велось строительство, которое законсервировали. Землю на этой территории (более двух гектаров) он решил использовать с выгодой для себя. Распахал ее государственным трактором и стал сдавать в аренду под огороды, складывая полученные деньги в собственный карман.
Стяжатель — иначе такого не назовешь! Сейчас он разоблачен, ожидает суда и, несомненно, получит по заслугам. Но то, что он мог продолжительное время преуспевать в своих темных делишках, вызывает тревогу, побуждает к самым решительным и своевременным действиям против подобных фактов. И наша общественность, наша печать, все более возвышает голос, разоблачая со всей прямотой и принципиальностью любые проявления тунеядства, стяжательства.
По каждому сигналу принимаются действенные меры, настраивающие честных людей на усиление борьбы с носителями пережитков прошлого. Когда газета «Известия» рассказала на своих страницах о том, как инженер управления строительства Магнитогорского металлургического комбината Иннокентий Лехман подорвался на мине, им же установленной в своем личном саду, а магнитогорец Василий Гемба убил человека, протянувшего руку к яблоку в его дворе, было принято специальное решение бюро областного комитета партии. В этом решении, в частности, говорится:
«Преступные действия, совершенные И. Д. Лехманом, заминировавшим личный сад, и В. В. Гембой, убившим человека за попытку сорвать яблоко из его личного сада, свидетельствуют о том, что эти люди, в погоне за личной наживой, потеряли человеческий облик, погрязли в скопидомстве и стяжательстве. Потеряв гражданское достоинство, они не только попрали нормы социалистической морали, но и совершили тяжкое уголовное преступление. Частнособственническая страсть этих стяжателей породила в них ненависть и звериную злобу к людям, привела на скамью подсудимых».
Бюро областного комитета партии обращает внимание всех партийных комитетов и организаций области на необходимость усиления воспитательной работы и борьбы со всякими проявлениями частнособственнической психологии, повышения роли общественности в борьбе с преступностью, тунеядством, хулиганством, пьянством. Необходимо создать обстановку острой нетерпимости ко всяким аморальным, антиобщественным проступкам. Рекомендовать партийным организациям обсудить с трудящимися поднятый газетой «Известия» вопрос.
Принципиальную оценку получили факты, приведенные газетой «Челябинский рабочий» в статье «Персональное стадо Григория Дворникова». Этот стяжатель использовал свое положение директора Тахталымского совхоза для того, чтобы содержать за счет государства личный скот, спекулировал автомашинами. Неблаговидному примеру руководителя последовали некоторые другие работники хозяйства. Бюро Кунашакского райкома КПСС немедленно приняло меры. Григорий Дворников исключен из партии, снят с должности директора совхоза. Строго наказаны и остальные люди, пытавшиеся поживиться за счет государства.
Борьбу с тунеядством, конечно, нужно вести различными средствами, в том числе и административными. Но особенно важное значение имеют меры убеждения, воспитания, общественного воздействия. Надо, чтобы каждый, кто нарушает принципы социализма, нормы нашей морали, чувствовал осуждение общественности, гнев и презрение своих товарищей.
Статьи и очерки, подготовленные журналистами к настоящему сборнику, не претендуют на освещение всех форм борьбы с тунеядцами. Эта борьба с каждым днем становится более действенной и многообразной. И если авторам удалось верно отобразить некоторые ее стороны, то хочется верить, что это будет их скромным вкладом в общее дело.
В общественно полезном труде, в жизни, хозяевами которой стали у нас люди труда, выковываются лучшие черты советского человека, строителя коммунизма. И тунеядцам среди нас нет места. Пусть горит земля под паразитами, трутнями, стяжателями, как бы они ни маскировались, какую бы личину ни принимали. Такова, на наш взгляд, главная мысль, объединяющая все материалы сборника.
Вот уже почти тридцать лет, как я изо дня в день поднимаюсь на горизонты рудника горы Магнитной. Отсюда нам, горнякам, особенно хорошо виден раскинувшийся у подножья горы металлургический комбинат с его многочисленными цехами, город с проспектами и садами. Чудесная панорама! От нее не оторвешь глаз, особенно по вечерам и ночью, когда горят многие тысячи электрических огней и город освещается отблеском доменных и мартеновских плавок.
А было!.. Мы, старожилы, хорошо помним, когда вокруг была бескрайняя степь, по которой гулял ветер, не встречая на своем пути никаких препятствий.
На протяжении этих тридцати лет мы видели, как все дальше и дальше отходила степь, уступая место заводам и фабрикам, жилым домам и школам… Каждый день менял облик некогда пустынного края.
Но не о значении нашего города мне хочется сейчас говорить. Об этом уже написано немало.
Когда смотришь на город, то прежде всего думаешь о людях, о тех, кто строил его. Я думаю, что не ошибусь, если скажу, что наша Магнитка является олицетворением трудолюбия советского народа. В строительстве гиганта черной металлургии и города в полной мере появилась созидательная сила народа, ставшего после победы Великого Октября творцом своей жизни, хозяином своей судьбы. Широко шагает советский человек по избранному пути. Руководимый и вдохновляемый родной партией, он самоотверженно строит коммунизм.
И когда любуешься нашим городом, то прежде всего проникаешься чувством глубокого уважения к человеку, трудом и умом которого созданы все эти мощные агрегаты — домны и мартены, прокатные станы, дома и школы…
Вся история Магнитогорска — это героическая летопись трудовых побед, начиная от котлована под первый металлургический агрегат и кончая строительством стана «2500». В первые пятилетки, в годы суровых испытаний Великой Отечественной войны, в период развернутого строительства коммунистического общества — всегда и на всех участках магнитогорцы показывали и показывают пример в труде.
Красота советского человека — прежде всего в его неустанном стремлении к труду, к созиданию.
Среди тех, кто в годы первой пятилетки пришел строить Магнитку, был Николай Садчиков. Скоро он стал машинистом экскаватора. Но вот случилась беда: потерял ногу. Кто знаком с работой машиниста экскаватора, да еще на руднике, может себе представить, как трудно управлять этой машиной без ноги. Но Садчиков не мыслил себя без любимой работы. Много усилий, большой силы воли стоило ему, чтобы снова взяться за рычаги. Сейчас Николай Александрович — механик смены, один из самых уважаемых у нас работников.
Много лет честно и самоотверженно трудятся на руднике Михаил Сальников, Иван Омельченко, Иван Кириллов (недавно ушел на пенсию), Иван Кукушкин и многие другие представители старой горняцкой гвардии. А разве хуже работают представители более молодого поколения магнитогорских горняков — Михаил Горшков или Федор Чигвинцев? По стопам своего отца пошел Станислав Кириллов. Он недавно принят кандидатом в члены партии. Этой высокой чести он добился образцовым трудом, безупречным поведением.
Да разве перечислишь всех, кто каждодневно своим трудом крепит могущество Родины, создает материальные блага, которыми пользуются все члены нашего общества! Трем бригадам рудника — тт. Моисеева, Краснова и Поддубского — присвоено звание коллективов коммунистического труда. Близок день, когда весь наш рудник будет именоваться коммунистическим.
Наш рудник, разумеется, не исключение. С каждым днем становится все больше цехов и целых предприятий, которые борются за право называться коммунистическими. Все это говорит о том, как изменилось отношение людей к труду. Труд становится жизненной потребностью для каждого из нас.
Но мы не можем пройти и мимо того, что еще живучи пережитки прошлого, которые, в частности, выражаются и в пренебрежительном отношений к труду.
Пусть тунеядцы и паразиты составляют среди нас ничтожное меньшинство. Но мы не можем, не имеем права проходить мимо них, мириться с тем, что они обкрадывают нас, советское государство.
Тунеядство, паразитизм проявляются в различных формах. Но под какой бы личиной ни выступали тунеядцы, с ними надо вести непримиримую борьбу.
Я говорил о моем старом товарище, механике Михаиле Сальникове. Хороший трудолюбивый человек. С оружием в руках защищал нашу Родину от немецко-фашистских захватчиков. А вот с сыном его, Георгием, не все ладно. Нет у юноши любви к труду. Не раз поведение Георгия было предметом серьезного разговора на сменно-встречном собрании, но необходимых выводов он для себя не сделал.
Отец, конечно, в первую очередь, виноват, что сын вырос таким. Но надо предъявить серьезные претензии и к школе, к комсомольской организации. Им надо работать не вообще с молодежью, а с каждым юношей и девушкой в отдельности, знать их слабые и сильные стороны.
Мне думается, что советский трудовой коллектив сумеет сделать из Георгия настоящего рабочего, который будет продолжать традиции своего отца.
Но бывает и так, что все меры, все попытки предпринимаемые коллективом, остаются тщетными. Так случилось, например, с М. Ф. Гавриловым. Этого в прошлом умелого работника водка превратила в прогульщика, а затем и в тунеядца. Трижды принимали Гаврилова на работу, но каждый раз он обманывал доверие руководителей.
Не так давно в партбюро рудника шел разговор о бывшем кузнеце Переверзеве. Зарабатывал человек хорошо, до 1700 рублей в месяц (в старых деньгах). А сейчас опустился, ищет легкой жизни, продолжительное время не работал, а ведь у него трое детей.
К таким людям надо, на мой взгляд, принимать более серьезные меры воздействия.
И еще более крутые меры следует применять к спекулянтам, ворам, злостным хулиганам. Нам, занятым большой работой по строительству коммунизма, все как-то было некогда по-настоящему взяться за тех, кто живет за счет других, кто ничего не дает Родине, народу. Настало время широким фронтом пойти в наступление на тунеядцев, на паразитов. Надо заставить их работать, приносить пользу обществу.
Из дома в дом, от одного человека к другому, по всей улице ползла эта неприятная весть. Люди удивлялись, возмущались, негодовали.
— Нет, такого еще нигде не видели! — разводили руками одни.
— Что и говорить. Нужно человеку совесть окончательно потерять, чтобы так поступать! — вторили им другие.
А досужие домохозяйки обрушивали свое возмущение на райисполком да милицию. Дескать, куда они смотрят, почему мер не принимают к подобным людям?
Но в райисполкоме уже думали о семье Спесивцевых, попирающей нормы коммунистической морали.
— Пусть люди сами выскажутся о нарушителях общественного порядка, пусть расскажут, что думают о них, — к такому выводу пришли там: больше пользы бывает, когда народ судит. Лучше всяких штрафов помогает.
Так и решили: организовать общественный суд.
…Зал клуба был переполнен. Сюда пришли, кроме жителей, представители уличных комитетов, работник райисполкома, шесть активистов челябинской автоколонны № 2 во главе с секретарем партийной организации и многие другие. У всех сложилось одно и то же мнение: отец и мать — закоренелые стяжатели, ради копейки сына родного не пожалели…
Сначала Лукерья Степановна Спесивцева попыталась было увильнуть от ответа перед людьми.
— Болею я, не могу ходить, — притворилась она в день суда.
Но верить на слово такому человеку никто не стал. Вызвали врача, и быстро раскрылась очередная ложь этой потерявшей всякий стыд женщины. Делать было нечего, пришлось подчиниться воле коллектива. С большой неохотой отправилась она вместе с мужем Дмитрием Васильевичем «на встречу» с народом.
В первые минуты пробовали было защищаться. Даже осмелились потребовать объяснения: имеют ли право люди, сидящие за столом президиума, их судить. Но быстро поняли, что шутки шутить с ними никто не собирается. В зале не нашлось ни одного человека, кто бы сказал хоть одно слово в оправдание или защиту четы Спесивцевых. Каждая их попытка как-то обелить себя встречалась возмущенными возгласами всех присутствующих.
Люди потребовали рассказать суду всю правду…
…Быстро мчится поезд. Ритмично отстукивают колеса на стыке рельс. За окнами проплывают милые сердцу уральские пейзажи. Кажется, что дальние предметы бегут вперед, вроде бы торопятся обогнать электровоз, раньше его появиться в городе и сообщить близким людям:
— Ваш сын с семьей едет домой!
Но чем ближе Челябинск, тем грустней становилась Маша. То тяжело вздохнет и молча уставится в окно вагона, думает, думает о чем-то, а то и вовсе украдкой смахнет со щеки слезу. Наконец не выдержала, открылась мужу:
— Боюсь я, Ванюша, как мать твоя посмотрит на наш приезд. Лучше было бы остаться нам там, на Воткинской ГЭС. И чего ради сорвались с места?
Но тот поспешил успокоить ее:
— Да брось ты об этом думать. За три года, пока я не был дома, она знаешь, как соскучилась! Да и ты ей понравишься. — Он говорил ей, что каждая мать счастлива, когда дети живут с родителями, а не разлетаются в разные стороны, что вот и внучек Саша уж есть у нее, а кому это не радость, и что поселиться-то у них есть где: дом большой, из трех комнат, а живут только вдвоем с отцом.
Правда, в его словах не было твердой уверенности: без радости встретила мать в свое время известие о его свадьбе… Но зачем вперед рисовать себе мрачные картины!
В первые дни Лукерья Степановна приглядывалась к снохе — ссор не затевала, но и приветливых слов не роняла. Пройдется, посмотрит, чисто ли Маша вымыла полы, вкусно ли сварила обед да усмехнется про себя: дескать, давай, работай, нечего без дела сидеть, и так в дом ничего не принесла.
«Не было приданого. Бесприданница», — эта мысль не давала свекрови покоя ни ночью, ни днем. Все чаще косо посматривала она на Машу. Не такой была женщиной, чтобы раскрывать свои объятия за доброту да вежливое обращение к себе. Мил тот, кто давал монеты. Всю жизнь жила она на доходы от сдачи дома в аренду по спекулятивным ценам. А теперь изволь, отдавай семье сына комнату. А что ей, Лукерье Степановне, от этого? Ничего!
Как-то пришел с работы Иван, а дома творится непонятное. Кому-то понадобилось переставлять мебель. Их с Машей кровать оказалась у самой двери. Попытался узнать, что же собственно произошло. А в ответ посыпались из уст матери упреки, ругань, оскорбления. Чего только не наговорила Лукерья Степановна. Не забыла заявить:
— Что толку от вашего приезда? Место только в доме занимаете. Без вас мы пускали квартирантов. А теперь что? Уходите, откуда пришли.
Сердце захлестнула боль, перед глазами поплыли темные круги. Не хватало воздуха, и рука Ивана потянулась расстегивать ворот рубашки:
— Да как вы можете? Ведь мы родные вам. Да и еще один ребенок будет у нас. Куда же мы? — сказал чуть слышно сын, громче не мог: в горле встал какой-то комок.
Но мать не слушала:
— Снова квартирантов пущу, убирайтесь.
С тех пор и закрутилась карусель. Четырехлетнего внучка Лукерья Степановна называла не иначе, как «бандит» и «разбойник». Вещи снохи и сына оказались выставленными в маленький чуланчик. Самих их в комнаты больше не пускали. Повинуясь своей грозной супруге, Дмитрий Васильевич разобрал трубу у печи, оставив чулан, где жили теперь Иван со своей семьей, без отопления.
Но и на этом не остановились.
— Сами не уезжают, по суду выселим, — поставила перед собой цель Лукерья Степановна. Погоня за наживой заглушала в этой женщине все человеческое. Она не останавливалась ни перед чем. В адрес различных организаций полетели кляузы и жалобы, полные грязи и лжи.
«Нас обижают сын со снохой и их разбойник Сашка», — писали Спесивцевы в очередном заявлении в суд.
Но люди разобрались, где истина и в чем тут дело. Они не могли оставаться равнодушными к судьбе молодой семьи, быть безучастными, когда рядом творится вопиющая несправедливость. И вот состоялся товарищеский суд.
Заикаясь на каждом слове, давали объяснения собравшимся в клубе Лукерья Степановна и Дмитрий Васильевич. От прежней самоуверенности не осталось и следа. Жалкими и растерянными выглядели они под презрительными взглядами людей. У всех просили прощения за свое поведение в семье. Суд принял это во внимание. Чету Спесивцевых предупредили: случись что-нибудь подобное, с ними будут разговаривать в другом месте, где суд располагает более широкими полномочиями, и что на защиту семьи Ивана может встать не только общественность, но и закон. Пусть помнят об этом всегда и не забывают сегодняшнего разговора.
Это решение одобрили все присутствовавшие на суде. Расходились с гордым сознанием того, что выполнили доброе дело, лишний раз убедившись, что суд товарищей — действенное средство воспитания.
…Нельзя сказать, что лишь в последнее время общественные организации открыли эту форму воздействия на отдельных людей, ведущих неправильный образ жизни. Еще В. И. Ленин указывал на необходимость внимательно изучить опыт товарищеских судов, видя в них подлинную школу воспитания и перевоспитания трудящихся. Товарищеские суды уже имеют богатую практику. Они широко использовались на предприятиях, стройках, в совхозах и колхозах. Но тогда больше всего решались вопросы, связанные с отношением человека к труду, затрагивались различные стороны производственного характера.
Этого сейчас мало. Мы строим коммунизм, создаем для него новую материально-техническую базу. Но ведь в этом обществе будут жить люди. С чем они придут в него, какую получат закваску от нашего времени? За нового человека, умеющего жить и работать по-коммунистически, нужно бороться. И в этом не последнюю роль играют товарищеские суды. Они должны разбирать не только вопросы производственного, но и вопросы бытового, морального характера, факты неправильного поведения членов коллектива, допустивших отклонение от норм общественного порядка.
Мы видели, как общественный суд сумел разобраться в сложных отношениях семьи Спесивцевых, одернул зарвавшуюся Лукерью Степановну. Но разве только эти факты волнуют нас? Бывает, что здоровый человек нигде не работает, пользуясь широким карманом своих родных. И тут может помочь ему встать на верную дорогу коллективное мнение товарищей.
Обидно было смотреть людям, как бесцельно проходила жизнь у Юрия Павлова и Тамары Лобановой. Заставили же их пойти работать. Правда, неизвестно еще: окончательно ли забросили они свою праздную жизнь или, может быть, где-то еще раз споткнутся. И опять потребуется крепкая рука коллектива. Но сейчас уже ясно — с прошлым начался разрыв. К многомиллионной армии трудящихся, занятых большим делом, добавилось еще две пары рук.
На всю жизнь запомнят Павлов и Лобанова этот день. Их пригласили тогда в просторный зал школы № 24, где собрались жители нескольких улиц Златоуста, рабочие завода имени Ленина и других предприятий. Пришлось давать им отчет за свои бесцельно прожитые годы.
Тамаре Лобановой уже двадцать лет. Но что полезного сделала она? Танцы, пьяные кутежи в шумных компаниях заполняли все дни. Ее пытались устроить на работу. Но Тамару это не увлекало. Проще было выпросить деньги у матери. Благо, что та не видела в поведении дочери ничего плохого: сама была не лучше.
А у Юрия Павлова была добрая тетка, которая еще в детстве усыновила его. Она очень боялась, чтобы ее Юрочка не выглядел старомодным человеком. Сама еле перебивалась, но зато ее приемный сын ходил одетый с иголочки. Юрий очень скоро изучил характер своей добродетельницы. Не обладая скромностью да и совестью, этот балбес выжимал из нее все, нередко доходя до грубых оскорблений. Школу не окончил — надоело. Пробовал работать — бросил. За пять месяцев сменил три предприятия. Но «не мог» подобрать дело по вкусу, а он у Павлова «особенный»: ему нужна работа легкая и денежная.
Юрий недоумевал: почему, собственно, его пригласили на товарищеский суд и поставили перед лицом собрания. Он не хулиганил, жил на деньги тети. И вообще он не только ходит на танцы да выпивает, но еще и берет книги в двух библиотеках.
Один за другим выступали рабочие, пенсионеры, учителя, домохозяйки. Наглая улыбка постепенно исчезает с губ Павлова, все ниже опускает голову Лобанова.
— Жить паразитами не позволим, — каждый из выступающих говорил об этом. — Идите работайте, не позорьте себя и нас.
Суд обязал Павлова и Лобанову в недельный срок поступить на работу. Можно надеяться, что урок, полученный ими в этот день, пойдет на пользу. Ведь коллектив не оставит Юрия и Тамару на полдороге. Да и сила общественного мнения имеет огромное значение в воспитании тех, кто оступился.
Теплым осенним днем Пичугин и Гудзовский стояли на краю овсяного поля.
— Вот она, землица-то, а? Смотри, какой овсище уродился! Центнеров по двадцать пять с гектара будет…
Они срывали спелые колосья, растирали в ладонях, пробовали зерно на зуб.
— Пора убирать… Не осыпался бы, — забеспокоился Гудзовский.
Через несколько дней на поле пришли два новеньких комбайна и автомашина.
Кто же такие Пичугин и Гудзовский? Что это за поле, о котором идет речь? Чье оно, колхозное, совхозное?
Нет. Поле это частное. Принадлежит оно И. Пичугину и А. Гудзовскому — лесникам Пластского лесхоза. Алчность этих людей перешла всякие границы. Их уже не устраивала мелкая мзда в в виде поллитровок водки за лес и сенокосные угодья, которые они разбазаривали направо и налево. И тогда вконец обнаглевший Пичугин спросил у Гудзовского:
— Кто в этом лесу хозяин?
— Мы, Ваня… — скромно констатировал тот.
— Так давай будем сеять здесь зерно!
И новоявленные «землевладельцы» застолбили в тридцать шестом квартале лесхоза участок земли в три гектара.
Обрабатывать землю мотыгами и сеять из лукошек Пичугин и Гудзовский не собирались. Зачем? Они пошли в ремесленное училище механизации сельского хозяйства, где директором работает т. Вагин. Трудно сказать, как проходил разговор, но факт остается фактом: мощные современные тракторы, принадлежащие училищу, взрыхлили целину, а осенью «по пути» на поле завернули два самоходных комбайна и автомашина.
Стяжатели радовались богатому урожаю. Разгружая дома зерно, они уже прикидывали, как бы повыгоднее сбыть его.
Первым выехал на рынок Гудзовский. Благополучно продал несколько мешков зерна и уехал. Следом приехал Пичугин. У этого обошлось не так благополучно — вмешалась милиция.
Барышника задержали. Дело его было поручено расследовать работнику милиции т. Марсакову. Казалось бы, на этом карьера спекулянта окончится, но ничего подобного не случилось. Марсаков отпустил Пичугина.
— Как показал задержанный, — рассказывает он, — овес лесники собрали со своего (?!) участка. Убрать овес им помог директор ремесленного училища Вагин. Овес был сырой, горел. Они и повезли его на базар…
— И вы не составили даже протокола?
— Нет, я отпустил Пичугина. Он ведь сеял не для себя, а для лошади.
Удивительная логика!
— А вы не поинтересовались, — продолжали допытываться мы у т. Марсакова, — откуда Пичугин взял семена?
— Ему дают полкилограмма в сутки для лошади.
Снова открытие! Чтобы засеять три гектара, нужно пять центнеров зерна. Выходит, что лошадь Пичугина не ела… три года.
Разобраться бы во всем этом Пластскому отделу милиции! Но отдел почему-то не хочет этого делать. А либерализм тунеядцам только на руку.
— Торговал и буду торговать! — кричит на улице пьяный Пичугин.
И торгует. Овсом. Пшеницей. Сеном. Правда, на рынок он теперь не ездит, продает прямо на квартире. Покупал зерно на квартире у Пичугина К. Н. Рослов.
— Купил я у него два мешка овса, — говорит он. — Каждый мешок — пятьдесят рублей.
О том, что Пичугин не прекращает продажу зерна, рассказывает и А. И. Ершова.
— Купила я у Пичугина ведро пшеницы, — возмущается она, — содрал двадцать рублей! А в бане у него целые вороха зерна.
Почуяв, что их собираются обложить налогом, Пичугин и Гудзовский стали искать лазейки. Что и говорить, умения выходить из воды сухими у них не отнимешь. Но на этот раз они, надо надеяться, все-таки просчитаются.
После опубликования этой корреспонденции в газете «Челябинский рабочий» трудящиеся Пластского леспромхоза собрались, чтобы обсудить поступок Пичугина и Гудзовского.
Понурившись, стояли стяжатели перед своими товарищами по работе. Пичугин пытался найти в глазах собравшихся сочувствие, но его бегающий взгляд натыкался на гневные лица.
Один за другим выступали лесники, сучкорубы, трактористы, люди с мозолистыми руками тружеников. Им редко приходится говорить на большом собрании, поэтому речи их были не очень гладкими. Но говорили они то, что подсказывало сердце и совесть.
— Не место среди нас тунеядцам и стяжателям! — таково было единодушное мнение всех присутствующих.
Пичугина уволили. Гудзовскому объявили выговор. Он признал свои ошибки, раскаялся, и ему поверили.
Городской финансовый отдел возбудил в народном суде дело о налоге с «землевладельцев». Последние пытались выкрутиться, особенно Пичугин. Он дошел до того, что заявил: я, мол, не знал, что иметь личные посевы нельзя…
Народный суд города Пласт в феврале 1961 года постановил: взыскать с Пичугина и Гудзовского в пользу государства налог по 2400 рублей с каждого.
Городской комитет КПСС строго наказал и других участников этой некрасивой истории: директора ремесленного училища т. Вагина и работника милиции т. Марсакова.
Так бесславно закончилась карьера пластских «землевладельцев». Конец вполне закономерный. Он ожидает всех любителей поживиться за чужой счет. Наш народ не потерпит в своей среде тунеядцев!
Соседки за глаза называли Галину Семеновну Добрынину обидным словом:
— Спекулянтка…
Правда, дальше нескольких всезнающих квартир эта молва не распространялась, и Галина Семеновна не была на них в обиде. Напротив, она даже тихонько радовалась: «Знают, а доказать не могут».
И верно, доказать, что Галина Семеновна торгует каракулевыми шкурками, никто не мог. Ибо она не следовала обычаям рынка: шкурки не появлялись в ее пухлых руках, она не потрясала ими перед глазами медлительных покупателей, изумленных чистотой выделки, не умоляла:
— Шкурки, каракулевые шкурки! Купите…
Галина Семеновна знала, как говорится, свое дело. Не то, которое называется работой, к примеру, в управлении завода имени Ленина, а другое, «каракулевое». Из далекой солнечной и виноградной Молдавии в скромных ящичках с обратным адресом «Мундер Марии Берковне, Кишинев» прибывало золотое руно в Златоуст. Попадало на квартиру Добрыниной и темными ночами расползалось на плечи модниц. Полторы тысячи рублей за пару шкурок не были в тягость для этих плечей.
Задумались в милиции: «Дело ясное, что дело темное. Но вот где улики?»
Не знаем, как там точно было. Может быть, открыли потрепанные томики Конан Дойля или Дольд-Михайлика. Может быть, посоветовались с опытными следователями — не знаем. Но только выход нашли.
Однажды в ателье мод услышали вопрос:
— Кто в последнее время шил зимнее пальто с каракулевыми воротниками?
Если спрашивают — почему не ответить? Вот, например, Е. Ф. Алексеева, заказчица. Купила шкурки она на квартире у работницы заводоуправления Веры Вениаминовны Ханило. Не у самой Веры Вениаминовны, а у какой-то пришедшей сюда женщины. «Какая-то» — это еще не Добрынина. Но, как призналась хозяйка квартиры, любезным продавцом, предлагающим свой товар прямо на дому у покупателей, оказалась все-таки Галина Семеновна.
Полную ясность внесли свидетели Иванова — начальник финансового отдела заводоуправления, Медведева — работница металлургического завода и другие — заказчики ателье мод. Последний луч света бросила на темное дело Анна Чернова, племянница Добрыниной из другого далекого города. Дело в том, что у Галины Семеновны душа добрая, широкая. Отказать она никому не в силах. Вот и порекомендовала Добрынина владелице кишиневского адреса свою племянницу. Анна вскоре получила посылочку все за ту же цену. И надо было так случиться, что Анна взяла отпуск и приехала к тетке в гости. Тут-то ее и спросили об обновке с каракулевым воротником…
Но, как это бывает в каждом детективном рассказе, дело запутывалось одним обстоятельством: лично от М. Б. Мундер Галина Семеновна шкурки не получала.
И тут вспомнили об Анатолии, сыне Марии Берковны. Живет он в Златоусте, работает на заводе им. Ленина, на хорошем счету, студент третьего курса института — в общем не человек, а кристалл. Решили искать помощи у него. И спросили.
— Ничего, — говорит, — не знаю. Делами родительницы не интересуюсь.
— Ну, — говорят, — извините. А что скажет ваша жена, молодой специалист, работница центральной лаборатории металлургического завода?
Жена сказала все. И получилась в результате такая схема: клубочек — ниточка — иголочка. Клубочек — это мама Анатолия. Иголочка — Галина Семеновна. Ниточка — сам Анатолий.
Папка закрыта, женские образы нашего рассказа получили наказание в форме тюремного заключения, а «ниточка» осталась безгрешной.
— Позвольте, — скажете вы, — ведь Анатолий Мундер тоже виноват! Тоже участник спекулятивного дела! Ведь это он, получая шкурки от мамы, сбывал их за проценты Добрыниной, получал от последней заданные суммы, раскладывал их на две сберегательные книжки, а потом отсылал на кишиневский счет мамы.
— Не позволим! — отвечают в цеховом бюро ВЛКСМ. — Он у нас хороший.
Может быть, правильно. Может быть, действительно, Анатолий Мундер не виновен? Вот письма мамы к сыну. Мария Берковна пишет о «деле», называет цифры дохода. Вот сберкнижки. Вот комсомольский билет. Как он здесь некстати. Но что поделаешь, если комсорг цеха Юрий Ефимов согласен с такими словами:
— Вроде бы и не тунеядец… Как же его к ответу…
И верно — Анатолий вроде не тунеядец. Как же его к ответу? Работает, учится…
И чтобы не думалось об этом, решили забыть в цеховом бюро. И остался Анатолий спекулянтом с комсомольским значком на груди. Но не надолго.
Появилась в городской газете небольшая заметка под рубрикой «Из зала суда». Между прочим, говорилось в ней и об Анатолии Мундере. Вот тогда-то в комитете комсомола завода имени Ленина снова задумались: «А может, и вправду — попытать Анатолия на цеховом собрании? Глядишь, и нам яснее станет…»
Так оно и случилось. В результате комсомолец А. Мундер получил строгий выговор с занесением в личное дело, а бюро ВЛКСМ завода про себя решило: «Парень-то он все-таки неплохой. Исправится. Ему только помочь надо. Нужно, чтоб он был поближе к коллективу».
Анатолий стал молчаливым, ходил со сдвинутыми бровями. Наверное, думал, что все вокруг виноваты в его оплошности. А все вокруг улыбались, и часть этих улыбок предназначалась ему: любили его парни и девушки за то, что он хороший техник, отлично знающий свой участок работы.
Совсем недавно пригласил Анатолия «зайти на минуточку» комсорг цеха Юрий Ефимов.
«Знаю я эту минуточку, — проворчал про себя Анатолий. — Опять пилить будет… Так ведь больше не за что… Разве что снова за старое».
Юрий как будто бы и не помнил вины товарища. Начал так:
— Завтра воскресенье. Хотим мы всем цехом пройтись по нашему району, посмотреть за порядком. В кино, в театр зайти, на рынок, в столовые, магазины…
Анатолий молчал и думал: «Куда же он клонит? Что-то непонятно».
— Мы тут с ребятами посоветовались, — продолжал Юрий. — Решили тебе поручить возглавить одну бригаду. — Он на секунду замолчал, потом, глядя открыто прямо в глаза собеседнику, сказал: — Бригаду эту решено послать патрулировать на рынок…
Анатолий вздрогнул. «Это что — испытание честью? Или проверка? Не соглашусь!» — молниеносно пронеслось в голове. Юрий, будто угадав его мысли, продолжал:
— Если хочешь, это и испытание, и проверка. Испытание комсомольской чести и проверка комсомольского слова. А еще — доверие. Об этом ты забыл?
В кабинете на минуту воцарилось молчание. Собеседники сидели друг перед другом: один с низко опущенной головой, другой — улыбающийся, добродушный.
— Знаешь, Толя, — обратился опять Юрий к Мундеру, — по-моему, ты сам себя казнишь. Сам на себя наговариваешь. Вернее, думаешь, что мы тебе не верим. Ошибаешься. Забудь обо всем, что было…
Разговор еще продолжался, но комсоргу было уже ясно: парень скоро поднимет голову выше.
Воскресенье выдалось солнечным. По узким улочкам, ютящимся между гор, спешили люди. Среди них шла группа девчат и юношей с красными повязками на рукавах. Возглавлял ее Анатолий Мундер.
Первые лучи солнца обычно служат предвестником нового радостного дня. Но только не для этого хрупкого подростка. Каждое утро ему приходится покидать свое убежище и слоняться по улицам, магазинам, шумному базару. О домашнем тепле и уюте лучше не вспоминать. Бесполезно. Все равно он не вернется назад: стыдно. Совершил глупость — сбежал из дома, и вот… над головой вместо крыши — бескрайние просторы неба, вместо обеда — случайные куски черствого хлеба. Ночлежкой чаще всего служат порожние вагоны…
— Что за хлопец все время тут вертится? — заинтересовались как-то ребята из бригады Николая Фоменко роликового цеха депо.
— Надо с ним поговорить.
— Попробуй. К нему не успеешь подойти, как он такого стрекача задает, только его и видел.
В то утро шел мелкий затяжной дождь, переходящий в ливень. Начальник пункта технического осмотра вагонов Леонид Владимирович Осипов деловито осматривал пассажирский состав. И вдруг на одной из подножек он заметил паренька.
— Эй, хлопец, ты чего здесь?
Тот даже не шевельнулся. Мокрый, жалкий, обхватив руками поручни, он, казалось, дремал.
Леонид Владимирович тронул его за плечо:
— Ты чего тут делаешь?
Мальчик нехотя поднял голову, и Осипов увидел чумазое, заплаканное лицо.
— Я спрашиваю, чего ты тут делаешь?
— Кино смотрю, — зло ответил парнишка.
— О, да ты остряк. Хоть бы в вагон зашел. Видишь, как льет.
— Они все закрыты.
— Это верно. Как тебя звать-то?
— Никак.
— А где живешь?
— Нигде.
— Значит, звать «Никак», живешь «нигде»? Придется в милицию отвести.
— Испугал. Я там уже был.
— Молодец, побывал и там…
Раскаты грома уходили куда-то вдаль. А двое у вагона все говорили, говорили. Потом взрослый взял меньшего за руку, и они пошли.
— Мать, встречай… Проходи, проходи, Коля. Ну и погода! Будь она неладная. Знакомься, мать. Это Коля. Хороший паренек. Только вот малость промок. Надо обсушить его.
— Сейчас все сделаем, — засуетилась жена Леонида Владимировича.
В эту ночь долго горел свет в комнатах Осипова. А на утро мальчик со своим новым другом пришел в локомотивное депо.
— Привет бригаде коммунистического труда.
— Здравствуйте, здравствуйте, Леонид Владимирович.
— Я не один сегодня к вам.
Рядом, опустив глаза, стоял необычно опрятный Коля Рахимулин.
— Ба-а, да это…
— Тихо! — Осипов ткнул заговорившего в бок.
— Надо его взять в бригаду, — предложил слесарь Анатолий Школьников. — Нельзя хлопца оставлять на улице. А то окончательно испортится.
На том и порешили. Паренька устроили в общежитие. Анатолий взял его к себе в комнату.
— До первой получки Николаю долго жить: надо поддержать его, говорили в бригаде. — И тут же собрали деньги и купили необходимые вещи.
Постепенно обживался юноша в дружном рабочем коллективе.
— Вот что, Коля, работать ты начал неплохо. Но не все же время ты собираешься быть подсобным рабочим. Надо учиться. Ты видишь, в нашей бригаде все учатся, — говорили старшие товарищи.
Николай поступил в школу рабочей молодежи. Дела у него идут вполне успешно.
В замечательной комсомольской среде роликового цеха Челябинского вагонного депо Коля нашел настоящих друзей. А недавно в его жизни произошло радостное событие: он был принят в ряды Ленинского комсомола.
…Нина Ивановна Тюрякина, начальник цеха санфаянса графитокаолинового комбината города Кыштыма, знала, что к ней в цех назначили Юрия Кретова, которого коллектив комбината взял на поруки из подшефной колонии, где тот пробыл четыре года за участие в ограблении.
…Юрий поселился в общежитии. В комнате жили пятеро с одного участка: Василий Лезин, Виктор Колясников, Владимир Решетников, Владислав Иванов и он. Вечерами почти все расходились, и комната пустела.
Как-то Юрий взялся за письмо: интересно же написать в колонию о том, как устроился.
И вдруг ему показалось, что сзади кто-то стоит. Юрий оглянулся. Это был Решетников, за ним, прикрывая дверь, шел Колясников:
— Давно спросить хочу, — заговорил Решетников, — тебя досрочно освободили?
— Да, а что?
— Мы вот с ним тоже отсидели… Да только досрочно нас никто не освобождал. Поди выслуживался у начальства?
Юрия передернуло от этих слов.
— Да ладно, ладно… Шучу. Вот что, знаешь правило: там, где три вора собрались, уже можно действовать.
— Нет, не знаю, — не глядя на Решетникова, бросил через плечо Юрий.
Он лег на постель и отвернулся к стене.
Утром в комнату постучали.
— А-а… девушки?! Заходите, — обрадовался Юрий.
— Мы из комсомольской организации. Вот тебе подарок от нашего коллектива. Посмотри, нравится?
Юрий нерешительно посмотрел на сверток, взял, развернул его, там был костюм.
— Зачем же вы… Ведь я и сам со временем заработаю.
Юрий поймал на себе пронизывающий взгляд Решетникова, растерялся.
— Что? Подарочки принимаешь? — усмехнулся Решетников, когда вышли девушки. — Ну что ж, принимай, коли не хочешь жить красиво… Но смотри…
…Как-то секретарь комсомольской организации каолинового участка Нина Грушина попросила Юрия помочь оформить стенную газету. Засиделись допоздна. Разговорились.
— Ты знаешь, Нина, — сказал Юрий, — мне так дорого досталась свобода. А Решетников к старому тянет. Вчера пришел пьяный. Я был один. Он закрыл дверь. Полез в драку… с ножом, своих, мол, продаешь, перед нами-то, говорит, хоть не строй идеала. А я вот, честное слово, не хочу старого.
Назавтра рассказанное стало известно Полине Федоровне Юриной, начальнику участка.
— Налетел с ножом… Ну и что? — заявила она. — Судить-то его нельзя, свидетелей не было.
Тем дело и кончилось. И Юрий снова с неохотой шел в общежитие, ему было очень тяжело.
Юрия возмущало равнодушие Лезина и Иванова при его стычках с Решетниковым. Он бы на их месте поступил иначе.
В тот вечер, когда проходило общее собрание жильцов общежития, Юрий Кретов работал во вторую смену. Но весь разговор передал ему сам Решетников.
— Слышь. Стиляг сегодня местных разбирали. А участковый и в наш огород камушки забросил, сказал, что меня пьяным больно часто видят. Найдутся, говорит, на вас карательные органы. Мы можем в любой день вас снова запрятать. И, видно, на тебя намекнули: чью, мол, вы одежду носите? Забыли?
Ночью Юрий не спал. Слезы обиды навернулись на его глаза.
…Капустин свалился как снег на голову. Юрий знал, зачем тот пришел. И вот сидит в его комнате с Колесниковым, Решетниковым и пьет водку.
— Ну, полуночник, привет. Иль не узнаешь… Давай выпьем за встречу. Пей, не отказывайся.
На следующий день Юрий не мог работать: кружилась голова и щемило в груди от вчерашней попойки.
Три дня жил Капустин в комнате Юрия будто хозяин. Юрий все эти дни не находил себе места.
— Домик я подсмотрел, братцы, тысчонок на двадцать пять, — начал Капустин.
— Да ну, — удивился Решетников, — пойдем… — На меня не рассчитывайте, — заявил Юрий.
— Вот как заговорил. Так мы еще с тобой встретимся.
На третий день утром Капустин исчез, прихватив с собой из общежития кое-какие вещи.
А спустя несколько дней после этого Юрий подал заявление об увольнении: он знал, что рано или поздно вернется Капустин.
Заявление Юрия подписали и решили: пусть едет — видно, не понравилось здесь.
Брать человека на поруки — это значит, по-настоящему, всем коллективом отвечать за него, отвечать не год и не два, помогая ему от души.
Юрию помогли. Но чем? Тем, что он со временем мог сделать сам. Ведь накормить человека, подарить ему новый костюм легче, чем помочь ему в трудную минуту, когда он оказался лицом к лицу с людьми, тянувшими его снова к преступной жизни.
Но комсомольцы промолчали, будто не в силах были осадить Решетникова.
Их волнует судьба Юрия: где-то он сейчас, что с ним. А ведь на деле они отнеслись к нему равнодушно. Взяв его на поруки, они сделали лишь красивый жест, не подумав серьезно о судьбе человека.
На двери висела табличка с надписью: «Начальник следственного отдела лейтенант А. М. Бусыгин», В прихожей стоял паренек. На лице его был виден отпечаток большой озабоченности. Были минуты, когда юноша поворачивался к выходу. Но, подойдя к двери, возвращался обратно. Часы отбивали минуты. Ему казалось, что они выстукивали: «входить», «не входить», И вот…
— Разрешите войти?
— Да, входите.
— Зовут меня Юрий Н. Вот, смотрите, что я вам принес…
И парень выложил на стол следователя семьдесят два ключа, две дрели, пистолет, отмычки…
Следователь взглянул на посетителя. Перед ним стоял юноша с ясными голубыми глазами, пышной русой шевелюрой. На вид ему было 18—19 лет.
— Я больше не могу и не хочу так жить, — глухо выдавил он.
— Присаживайтесь… рассказывайте.
…Было Юрию 17 лет. Когда приехал в Челябинск, пытался поступить в институт. Не прошел по конкурсу. Устроился на работу. Все, казалось, поначалу шло хорошо. Честный труд, честно заработанные деньги. А однажды подвернулся случай — и парень не устоял, совершил мелкую кражу. Преступление прошло безнаказанно. Появились легко нажитые деньги. Затем легко проник в один из магазинов, следы тоже замел удачно. А потом пошло… Работу бросил. Кражи следовали одна за другой.
…Как-то, прогуливаясь по улицам города, Юрий познакомился с девушкой. Она была работником одного из магазинов. Шли дни, месяцы. Дружба росла и крепла. Юрий чувствовал искреннюю привязанность к ней.
— Юрий, пора домой. Уж поздно. Ведь завтра ты идешь в утреннюю смену, — говорила временами О.
— Да, пожалуй, ты права, — отвечал Юрий.
— До свидания.
— До завтра.
Грызла, ох как грызла Юрия иногда совесть. Сколько раз он думал: «Юрий, у кого ты крадешь? Сколько из-за тебя льется слез, слез честных рабочих людей, сколько ты несчастья приносишь хорошим людям?» А где-то в глубине сознания слышался другой голос: «Но ведь никто о тебе и подумать не может, что ты вор…» Я опять все шло своим чередом.
Вечер. Кругом смех, радость, веселье.
— Ой, Юрий, извини. Задержалась. — К нему подходила взволнованная О.
— Знаешь, Юрик, сегодня у нас в магазине такой случай был. У меня даже на весь день настроение испортилось. У какого-то паренька вытащили деньги. Так веришь, плакал. Полгода, говорит, копил на хороший костюм. И вот на тебе: минута — и денег как не бывало. Какие все же подлецы у нас еще есть… А знаешь, что еще, Юрий? Только чур это секрет, — продолжала говорить О., — меня, наверно, направят с делегацией. Куда бы ты подумал?
— Не знаю.
— За границу. Вот это здорово! Да?
Юрий молчал.
В этот вечер особенно мрачно было на душе у него.
— Знаешь что? Идем, я тебя провожу домой, — сказал он.
— Так рано?
— Я плохо себя чувствую.
— Идем. Ты смотри не заболей. В какую смену завтра работаешь?
— В первую.
«Как, как я могу с ней ходить по одной земле, — думал Юрий. — Как я могу входить в сады, парки, кино, театры вместе с этими рабочими пареньками и девушками? О, как мне надоело всем лгать, изворачиваться».
— Эти мысли в последнее время, — говорит Юрий следователю, — не давали мне покоя. Мне казалось, что земля ноги жжет.
— Вот вы совершили множество преступлений и не имели ни одного привода. Имели, так сказать, незапятнанную репутацию, — говорит А. М. Бусыгин. — Могли бросить свое «ремесло», стать на честный путь жизни. И никто бы о прошлом не знал.
— Я думал об этом. Но не смог так поступить.
— Почему?
— Совесть. Совесть мучила. Тогда на каждом шагу мне пришлось бы скрывать от самых близких друзей, товарищей свое прошлое. Как часто я вспоминаю слова Н. Островского: нужно жить так, «чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, чтобы не жег позор за подленькое и мелочное прошлое…» Мне, конечно, удалось бы все скрыть. Но это тяжелым грузом, грязным пятном лежало бы на мне всю жизнь. Вот я пришел к вам. Судите меня. Два года я совершал преступления.
Анатолий Матвеевич задумался. Да и было над чем подумать. Не первый год он работает. Но такие «дела» пока не часто встречались.
…В судьбе Юрия приняли горячее участие первый секретарь обкома партии, областной прокурор и другие. Его простили. Сейчас паренек работает слесарем на одном из предприятий Челябинска.
Недавно Юрий встретился с О.
— Прости меня, если можешь, — сказал Юрий. Девушка молчала.
— А ты, Юрий, хорошо поступил. В тебя можно верить, — сказала потом она.
На улице лил дождь. Струи его били по крышам и стучали в ставни. Люди, перепрыгивая лужи, прятались под навесами домов. Многие из них с удивлением смотрели на совсем еще маленького, четырнадцатилетнего мальчика, который несколько раз подходил к ветхому дому, смотрел в запотевшее окно и… уходил. Капли дождя падали ему за воротник, ботинки насквозь промокли, становилось холодно, ноги мерзли. А мальчишка не уходил с улицы.
Ему очень хотелось быть сейчас взрослым. Сесть рядом с отцом и как мужчина с мужчиной поговорить о жизни, найти ответ на давно мучивший вопрос: «Когда же придут те дни, когда не надо будет ходить по базару и собирать милостыню? Когда же они будут жить по-настоящему, счастливо?»
…Генка Жабреев снова подошел к дому. Заглянул в щель ставен, потом решительно открыл калитку.
— Где шлялся?! — услышал он пьяный окрик отца.
Во сне вскрикнул младший брат.
Генка ничего не ответил отцу. «Разговора не получится, — понял он. Молча лег, но долго не мог заснуть. — Как изменить все дома, что мне делать дальше?..»
Многолюдная базарная площадь. От прилавка к прилавку, от лотка к лотку ходит мальчик. За руку он держит слепого мужчину.
— Вам не нужен лавровый лист? — осторожно спрашивает он женщину, стоящую в очереди за мясом. — У нас есть еще перец и дрожжи, — голос его срывается, а глаза пугливо бегают по сторонам.
Гена Жабреев уже давно не ходит в школу. Он забыл все ученические правила, забыл любимые книги. На его еще совсем детские мальчишечьи плечи легли заботы о доме. Вечером ему нужно готовить для продажи продукты, а днем их сбывать. Вот и все, что Генка видел дома.
В годы войны отец его, Николай Васильевич, бросил работу, побоялся приложить к делу свои крепкие, здоровые руки. Решил торговать своей слепотой. В магазинах ему все отпускали без очереди. Кто из стоявших за ним людей, простых и жалостливых, мог знать, что эти покупки появятся на базаре? Так и вошла в жизнь Жабреевых традиция: купить подешевле — продать подороже…
А Геннадий с братом целыми днями бегали по улицам. Отцу некогда было воспитывать детей. Дома вечно стояли мешки с перцем и лавровым листом. Возле них всегда сновали чужие пьяные лица.
Так и прошло все Генкино детство.
…В этот вечер в доме, как всегда, было много незнакомых людей. Генка и Коля спали на печке. И вдруг их разбудили пьяные слова отца:
— Убирайся вон! Мне ты не нужна!
Что-то упало и разбилось. «Отец опять бьет мать», — понял Генка.
А утром она ушла.
Дома стало мрачно и неуютно. Вещи разбросаны по комнате, на столе — бутылки и ворох грязной посуды. Отец пил водку и бранился. В эти минуты Генке хотелось убежать вслед за матерью, чтобы никогда не видеть пьяное, опухшее лицо отца.
По решению детской комиссии и дирекции школы № 17 Гену определили в интернат. Здесь, очутившись среди новых друзей, он начал больше заниматься, читать. Сверстники, собравшись в просторной комнате, выпиливали лобзиком замысловатые узоры. Генка с интересом наблюдал за работой, а потом и сам стал после уроков целыми часами выделывать из дерева фигурки.
По воскресениям он радостный прибегал домой и весь день рассказывал о своей жизни, читал брату книги. Отец, ставший мрачным и неразговорчивым в последнее время, слушал сына внимательно, но думал о чем-то своем.
— Хорошо тебе: тебя и кормят, и одевают, а я целыми днями сижу дома, пенсия маленькая, одному даже до общества слепых не дойти. Кольку не допросишься — целый день пропадает на улице.
Отец закрыл лицо огромными ладонями, и мальчикам показалось, что он плачет.
Слова отца мучили Генку, долго не давали заснуть. Он думал о том, что взрослому, родному человеку сейчас трудно, а брату нужно ходить в школу. Но как сделать, чтобы все было хорошо, чтобы отец, наконец, работал, как другие, как все?
Вскоре после этой ночи Генка убежал из интерната.
Он стоял на пороге дома и улыбался, улыбался просто и ласково. Маленький Коля очень обрадовался, увидев старшего брата. В этот вечер они вместе сделали уроки. Затопили печку и приготовили ужин. Дома сразу стало тепло, как с мамой… «Вот и принес пользу», — подумал Генка.
На другой день отец разбудил его рано.
— Одевайся, пойдем!
Сын не заставил себя ждать. Уже через Две минуты он крепко сжимал руку Николая Васильевича. «Сегодня отец пойдет на настоящую работу».
Но пришли они не в общество слепых, о котором подумал Генка, а на базар, знакомый и ненавистный…
Пятнадцатилетнему мальчику очень хотелось облегчить жизнь отца, хотелось, чтобы снова домой вернулась мать, чтобы отец перестал пить.
Но снова началось старое — Николаю Васильевичу нужен был «надежный» поводырь и продавец. И опять перед Генкой мелькали мешки и пьяные люди. И так каждый день многие месяцы. Постепенно он стал привыкать к этой жизни. И только не мог побороть в себе страсти к выпиливанию. В его школьной сумке лежали теперь рамки, полочки и шкатулки. Генка иногда смотрел на эти очень дорогие ему вещи и улыбался. Ведь это сделали его руки. Сумку он прятал…
Однажды Генка увидел в руках отца свою полочку: Пальцы Николая Васильевича проворно бегали по узору. На лице играла хитрая улыбка. «Он хочет отнести ее на базар», — мелькнуло у Генки. Отец, будто разгадав мысли сына, пояснил, все так же хитро улыбаясь:
— За это тоже платят деньги.
С тех пор все Генкины вещи тоже продавались на базаре. Мальчишка по-прежнему выпиливал по вечерам, но теперь любимое дело перестало ему нравиться.
Прошел еще один год. Генку все чаще и чаще тянуло к матери. С ней ему было хорошо.
А Анна Ильинична не знала, что ей делать. «Зарплата маленькая, втроем жить будет трудно… Но, видно, так лучше…»
Вскоре мальчики ушли от отца. Коля снова стал ходить в школу. А Генка с прежним старанием целыми днями выпиливал, изобретая красивые узоры. Ему хотелось сделать что-то большое, может быть, построить корабль. И обязательно резной. А потом отправиться в далекое путешествие или плыть на своем летучем корабле над голубыми облаками.
Но самое большое желание — поскорее вырасти большим и сильным. Работать и кормить мать.
Однажды к слепому «торговцу», держащему «сладкие игрушки» — леденцы на палочках, подошел мальчуган и тихо спросил:
— Дяденька, сколько стоит петушок? У меня есть десять копеек…
Николай Васильевич вздрогнул: «Какой знакомый голос! Совсем, как у Генки… Где он сейчас, сын? Как ему живется?»
Николай Васильевич не слышал уже, как мальчуган снова спросил: «Сколько стоит». Сначала медленно, а потом все быстрее он уходил с базара… Может быть, навсегда…
На улице ярко светило солнце. Генке казалось, что и дома, и улицы, и совсем еще голые деревья озарены необыкновенными лучами. Эти лучи проникали в Генкино сердце. Мальчишка чувствовал себя счастливее всех на земле, потому, что он шел на первое занятие в школу ФЗО, шел к новым товарищам, в новую жизнь.
Мастеру стоило большого труда не раскричаться на рассеянно слушающего его парня. В который раз приходится говорить об одном и том же:
— Суметь надо — суметь! Десять узлов сварил, и только один годен! Остальные — брак. Ладно, если б исправить можно было. Так ведь нет, ничего не сделаешь! К чему Горецкий руки приложил, считай — пропало!..
Что мог сказать на это Виктор? Почти всю первую половину смены он потратил на разговоры с приятелями из соседнего отделения. Речь вели о самодеятельном оркестре, в котором начали заниматься по вечерам. Собственно, говорил больше Виктор. С одним постоит, с другим… Когда, наконец, взялся за дело, времени оставалось мало. Начал спешить, выдерживая размеры на глазок. И вот…
— Ты ведь уже не ученик, — продолжал вразумлять мастер. — Самостоятельный рабочий! Сварщик!
— Никакой я не сварщик, — разозлился вдруг Виктор. — И не буду им никогда. У меня другие планы.
На другой день в кабинете начальника цеха шел горячий спор. Мастер настаивал, чтобы разгильдяя уволили. Не верил, что Виктор, думающий только о занятиях в клубе, станет хорошим рабочим.
И в самом деле, кто только не помогал молодому рабочему овладеть специальностью, каких только мер к нему ни принимали — и взыскание объявляли, и на собраниях, чуть ли не на каждом, критиковали, и в стенгазете разрисовывали. Виктор никак на это не реагировал. И, вероятно, судьба его была бы решена, если б не просьба отца, кадрового рабочего завода.
— Скоро ему в армию, — говорил он. — Там остепенится. А пока на какой угодно работе, но оставьте.
Отец вспомнил: в детстве Виктор увлекался электричеством. Решили переучить его на дежурного электрика. Имели ввиду и то, что он теперь денежную ставку будет иметь отдельную, не из расчета общего заработка бригады, не будет никому в тягость.
И вот Виктор ремонтирует первый электромотор. Закончил, включил станок — и из мотора повалил густой дым, вырвались языки пламени: сгорела обмотка.
Через несколько дней испортилась электропроводка на мостовом кране. Позвали Виктора. Он долго возился — перерезал, наставлял разные проволочки. Вдруг ни с того, ни с сего кран тронулся с места и с большой скоростью помчался по рельсам над головами работавших. Виктор заметался, тронул какой-то рычаг. Висевший на цепях крюк с грузом резко опустился и с разгона ударился о сверлильный станок. Хорошо еще в эту минуту за станком никто не стоял.
К месту происшествия сбежались рабочие. Сколько презрения прочел Виктор во взгляде механика, который на глазах у всех прогнал его с крана. Стараясь не глядеть на людей, Виктор выбежал из цеха. До позднего вечера бродил он, не находя себе места от стыда. Но утром, придя на работу, рассуждал уже иначе: «Подумаешь, с каждым может случиться…»
Отец целую неделю ремонтировал по вечерам выведенный из строя станок. С Виктором в цехе никто не разговаривал: как будто его здесь и не было. Если возникали неполадки с электрооборудованием, приглашали кого угодно, только не его. Но парень не больно горевал: найдет укромное местечко и сидит разучивает ноты для выступлений с оркестром.
Проходят мимо него люди. Кто сделает вид, будто не замечает его, кто презрительно отвернется. Одна работница не удержалась — шагнула к нему, вырвала тетрадку с нотами и бросила на пол. Медленно, глядя на него в упор, произнесла:
— Тунеядец! Куда начальство смотрит? Позволяет таким на шее у рабочего человека сидеть!
Виктор лишь усмехнулся. Когда женщина отошла, поднял тетрадь и, как ни в чем ни бывало, возвратился к прерванным занятиям.
Как раз в эти дни пришла повестка. Виктора Горецкого призывали в армию. То ли отец с кем надо поговорил или кто другой побеспокоился, но в военкомате знали о его занятиях в оркестре, определили в музыкальный взвод.
Все устраивалось как нельзя лучше. Служба по призванию — чего еще желать! Как не стараться! Однако и здесь парню «не повезло». Пошел как-то в увольнение, купил билет в кино на восемь вечера. К десяти сеанс закончится, и он вернется в часть раньше времени.
Но ведь надо же! Фильм оказался таким интересным, что не удержался, выйдя из зрительного зала, бросился к кассе и приобрел билет на вторую серию!
На вечернюю проверку, разумеется, опоздал. Первое нарушение воинской дисциплины, первый серьезный разговор с командиром. Дождался следующего увольнения в город. И опять! Встретил земляка, с которым в детстве жил на одной улице, тот зазвал к себе в гости. Снова позднее возвращение, да еще в пьяном виде. Пришлось отсидеть на гауптвахте и лишиться права увольнения на целый месяц. Все идут в город, а ему — сидеть в казарме. Не выдержал, покинул часть самовольно, но был задержан патрулем.
Из музыкального взвода отчислили. В новом подразделении повел себя не лучше. Чуть поважнее наряд — ни за что не доверят. Чем серьезнее задание, тем меньше шансов, что поручат ему.
Перелом наступил совсем неожиданно. В один из воскресных дней Виктор слонялся около своей казармы. На глаза попался верстак, на котором рабочие оставили весь свой инструмент. А что если заняться, сделать какую-нибудь штуковину?.. Ага! Старшему лейтенанту Кравченко нужна указка для ведения политзанятий. Пожалуй, надо попробовать, выточить ее.
И выточил да еще какую! Положил тайком в учебный класс, пусть комвзвода удивится.
На другой день, заметив указку, офицер провел по ней рукой.
— Вот это полировка! Кто постарался?
— Рядовой Горецкий, — раздался голос с задних рядов.
— Горецкий? — переспросил старший лейтенант, которому, видимо, трудно было поверить в это.
— Так точно, — подтвердил тот же голос. — Целое воскресенье делал.
Виктора взяло зло: увидели. Подумают — выслуживается. А ведь он просто так, от нечего делать.
Но сердился зря, с этой указки и стал он обретать авторитет.
Через некоторое время Виктора вызвали к командиру. Подойдя к полуоткрытым дверям канцелярии, он задержался, чтобы оправить гимнастерку. В канцелярии громко разговаривали. Прислушался: о нем. И не стал пока входить.
— Указку он смастерил отличную. И ведь никто его не просил.
Голос принадлежал командиру взвода.
— Ну и что из этого? — перебил ротный.
— А то, что напрасно мы считаем Горецкого пропащим парнем. Зря мы ему не доверяем.
Стоять у дверей дальше было неловко.
— Разрешите! — дал знать о себе Виктор.
— Входите, — ответил командир роты. — Слушайте, Горецкий. Командир взвода рекомендует вас назначить старшим группы по переоборудованию ленинской комнаты. Говорят, что вы плотничаете неплохо. Что ж, включайтесь в работу.
— Слушаюсь.
Решение командиров обрадовало Виктора: наконец-то поняли! Уж теперь-то он докажет, что тоже кое на что способен.
Через неделю ленинская комната стала неузнаваемой. Старые столы превратились в новые, стулья — тоже. Обновились рамки у портретов, побелели стены. А еще через несколько дней Виктор с удовольствием читал о своих делах в стенной газете. Не подозревал раньше, до чего приятно, когда хвалят. И вдруг почувствовал: трудно будет, если снова про него станут говорить только плохое.
Угадывая, что происходит с солдатом, командир взвода все больше и больше доверял ему. Во время караула поставил на посту у знамени части. Лейтенант из второго взвода, проходя мимо, даже остановился — глазам своим не поверил:
— Ты ли это, Горецкий?
Виктор только улыбнулся в ответ, а самому вроде бы теплей стало. Вспомнилось, как мать, бывало, чем-нибудь растроганная, говорила: «Словно маслицем по сердцу провели». Так и сейчас.
А еще через некоторое время Виктора назначили помощником начальника караула. Последовали одна за другой благодарности за безупречную службу. На собрании его имя назвали среди лучших.
Нет, он просто не мог теперь возвратиться к старому. Раньше он представления не имел, что такое авторитет. А сейчас его начинали по-настоящему уважать, ценить. Это было дорого.
Человек находил себя…
И снова, как несколько лет назад, в кабинете начальника цеха «разыгралась буря». Шум подняли мастера: до них дошел слух, что вернулся из армии Горецкий и его хотят взять в цех сварщиком.
— Тогда увольняйте нас, — горячились они. — Если этот баловень появится здесь, мы не работники.
— Командир письмо прислал, уверяет, что переменился парень, — объяснял начальник цеха. — И вообще, если не нам, то другим все равно придется с ним дело иметь. Верить в человека надо.
Да разве переубедишь тех, кто знал Виктора. Пришлось воспользоваться властью единоначальника — подписать приказ о приеме Горецкого, не считаясь с возражениями.
Холодно встретили Виктора в цехе старые знакомые. Мастер Познышев коротко объяснил ему первое задание, но дал точно такое же другому рабочему, так как был убежден, что Горецкий загонит всю продукцию в брак.
Понял Виктор, все понял, обидно ему стало за такое недоверие.
Как только мастер удалился, он подошел к напарнику и тоном, не терпящим возражения, сказал:
— Неси детали ко мне. Сам все сделаю.
Рабочий запротестовал, пожаловался мастеру. Пока «в верхах» разбирались, Виктор сделал все, что дал ему мастер на день.
Увидев добротно сваренные узлы, мастер руками развел. Позвал контролера:
— Примешь?
Тот тщательно проверил каждый узел и утвердительно кивнул головой.
До конца смены Виктор выполнил еще два задания. И ни одного узла не забраковали. А ведь более трех лет не держал в руках сварочного аппарата! Как он раньше работал… Только и ждал, поскорее бы смена закончилась, песенки разные в уме сочинял. Никакой ответственности за сварку не чувствовал. И вот… Стоило настроить себя по-другому, сосредоточиться по-настоящему — и дело пошло!
А музыка? Ноты? Виктор по-прежнему с увлечением занимался в кружке художественной самодеятельности: Но теперь никто не мог упрекнуть его в этом.
Через месяц у начальника цеха снова зашел разговор о Горецком. Контрольный мастер, ранее выступавший вместе с другими против приема Виктора в цех, с усмешкой сказал:
— И все-таки… Раз Горецкий попал к нам, прошу заготовить приказ… Если все начнут работать, как он, моя специальность будет ненужной. А пока надо дать парню личное клеймо.
Виктор оправдал и это доверие. Ни одного случая брака за месяц, за два, за полгода.
Теперь и Познышев переменил к Виктору свое отношение.
— Ты у нас второй Иван Бровкин, — сказал он однажды. — Помнишь, кинокартину? А я ведь думал, что так непутевым и останешься. Извини.
Да, армейская служба зря не прошла. Горецкий часто и с благодарностью вспоминает людей, которые впервые поверили в него, помогли встать на ноги.
Говорят, беда одна не приходит. Утонул отец, потом сгорел дом. У матери было пятеро детей, а старшему не исполнилось и пятнадцати. Без отцовского глаза Сашка Шумаков совсем отбился от рук, бросил школу, связался с голубятниками, по ночам где-то пропадал, приходил домой побитым…
Запетляла его дорожка, и кто знает, куда бы она привела, не попадись ему на пути хорошие люди, настоящие друзья.
Оперуполномоченному Советского райотдела милиции Георгию Юрину удалось устроить парнишку на табачную фабрику учеником плотника. Впрочем, эта специальность не очень-то увлекла Сашку. Отработав свои четыре часа, бежал он к голубям.
Нашелся и еще человек, который заметил в подростке иную страсть. Однажды начальник цеха комсомолка Галина Дроздовская, проходя мимо механического отделения, увидела: стоит Сашка в дверях и во все глаза смотрит, как из-под руки универсала вьется синеватая стружка. Вечером пригласила его в свою конторку.
— Хочешь фрезеровщиком стать? Научим, только для этого нужно хорошо дроби знать. Иди нынче в пятый класс вечерней школы.
Сашка сделал все так, как советовала Галина Степановна. Но старое еще привязывало к себе: то вдруг явился в цех с синяком под глазом, то снова занялся кражей голубей, то пытался с группой мальчишек обворовать школу…
И вот решили жизнь Сашки Шумакова обсудить на профсоюзном собрании. К тому времени фрезеровщик Юрий Иванович Смагин побывал у него дома, а Галина Степановна Дроздовская установила связь со школой рабочей молодежи. Собрание было бурным. Такого серьезного разговора Сашке еще не приходилось слышать.
— Я так думаю, — подытожил все выступления старый рабочий, — голубей Шумакову надо продать, а купить фотоаппарат: пусть нам витрины оформляет, Доску почета.
— А школу бросишь — фрезеровщиком тебе не быть. Так в учениках и будешь ходить, — добавил Смагин.
Сашка подчинился мнению собрания: не хотелось ему видеть слез матери. Голубей продал, Галина Степановна помогла купить фотоаппарат, Юрий Иванович, сам большой фотолюбитель, стал обучать Сашку фотоделу. Шумаков каждый вечер стал приходить к своему учителю домой. Надоест карточки печатать — начнет книжки перебирать. Юрий Иванович разрешает: «Авось, какая заинтересует парнишку».
Дроздовская и Смагин твердо решили вывести Сашку в люди. Это будет победой, пожалуй, не меньшей, чем перевыполнение плана.
Проблема трудоустройства подростков, ушедших из-под влияния семьи и школы, — дело не местное, а глубоко государственное. Но не у всех хозяйственников, к сожалению, болит душа за судьбу «уличных» ребятишек. «Пусть возятся другие. У меня не детский сад. Мне надо выполнять программу», так рассуждает иной директор или начальник цеха. Потом они же удивляются: «Откуда у нас берутся хулиганы и тунеядцы?»
Трудоустроить подростка… Этому слову придали кое-где чисто формальный смысл. Привели в отдел кадров, оформили на работу, и совесть чиста. А если пятнадцатилетний паренек оступился, не вышел на работу, ослушался мастера — тот же отдел кадров, не задумываясь, увольняет.
Но трудоустроить юношу — не просто привести на завод, поставить к станку: «Вот, работай». Это значит — устроить прочно его жизнь, оторвать от «улицы», раскрыть перед ним всю романтику труда. Делается это не в один и не в два дня — месяцами, а, может быть, и годами. И нужно поручить это «устройство жизни» подростка, умным, чутким, любящим ребят людям.
Бюро Челябинского горкома партии, например, предписало руководителям предприятий закрепить всех подростков за лучшими рабочими-ветеранами труда, посоветовало бригадам коммунистического труда «усыновлять» несовершеннолетних, воспитывать их в коммунистическом духе.
Правильно! Надо помнить, что 14—15-летний парень или девчушка по существу еще дети, нуждаются в отцовской заботе, к ним и мерку можно прикладывать иную, чем к взрослым.
Никого не приходится убеждать в том, что трудовое воспитание — лучший способ оторвать подростка от «улицы», вывести в люди. Однако проблема трудоустройства подростков далеко не решена.
— Я не имею права принять на работу несовершеннолетнего, — отвечают многие хозяйственные руководители.
Они формально правы. По трудовому законодательству принимать на работу подростков, которым не исполнилось 16 лет, разрешается только в исключительных случаях. В то же время по закону о перестройке школы окончившие восемь классов должны будут идти на производство. А ведь выпускникам-то пятнадцать лет, и это не исключение!
Жизнь требует признать законным участие подростков в посильном производительном труде с четырехчасовым рабочим днем. И, конечно, к этому следует подходить не с потребительских позиций, а с точки зрения трудового воспитания. Надо серьезно поднять ответственность руководителей производства за положение подростка, его обучение, охрану труда, отдых.
Многие хозяйственные руководители стараются иметь поменьше дел с 14—15-летними ребятами еще и потому, что с ними надо много повозиться, прежде чем они получат рабочую специальность. Как ускорить этот процесс? На некоторых предприятиях наметилась определенная линия в трудовом воспитании подростков — шефство старых кадровых рабочих над несовершеннолетними. В последнее время партийные и хозяйственные органы нашли еще один путь: в кратчайший срок дать подросткам специальность. Областное управление профессионально-технического обучения собрало всех «уличных» мальчишек от четырнадцати до шестнадцати лет, у которых образование не выше 4 классов, и создало для них при десяти ремесленных и строительных училищах специальные группы. Здесь подростки в течение двух лет обучаются рабочей специальности, а затем получат направление на производство.
С такой спецгруппой в строительном училище № 27 мы недавно познакомились. Она существует уже полгода, 25 отъявленных сорванцов с «улицы» взял себе опытный мастер, бывалый человек Павел Иванович Кулешенко. Долго думали в училище над программой спецгруппы, над системой обучения. Программу не сократишь: ведь из ребят должны получиться полноценные каменщики. Но заставь-ка 14-летнего парнишку усидеть на одном месте по шесть часов много дней подряд. Решили чередовать: месяц — теория, потом практика. Причем объект сооружают от начала до конца, чтоб ребята наглядно убедились в полезности своего труда. Затем — снова за парты.
Так как у всех ребят низкий общеобразовательный уровень, преподавателям приходится много изобретать, чтобы занятия проходили интересно. Главный принцип — наглядность. Для спецгруппы установили классное руководство, взялся за него сам директор училища Н. В. Нашивочников.
Прошло полгода, но ни один из учеников спецгруппы не сбежал, как предсказывали некоторые скептики. У ребят пробудился неподдельный интерес к своей будущей профессии, к труду.
Не будем устанавливать, какая из форм трудового воспитания подростков лучше — шефство кадровых рабочих, организация смен для подростков на заводах или спецгруппы при ремесленных училищах. Очевидно, надо приветствовать любую из них, так как они подсказаны жизнью и служат одной цели — привлечь всех до единого подростков, ушедших из-под влияния семьи и школы, к посильному производительному труду.
Если каждый хозяйственный и комсомольский руководитель, подобно Дроздовской и Смагину с табачной фабрики, мастеру Кулешенко из 27-го строительного училища со всей сердечностью отнесутся к 14—15-летним подросткам, то скоро не станет у нас «нетрудоустроенных», «отсеявшихся», «переростков», да и сами эти названия — такие серые, холодные, неблагозвучные — перестанут жить.
Он подошел ко мне сразу же после лекции.
— Ты веришь, что там деньги выдают без кассира?
— Конечно, верю…
— А я вот — не очень. Что там: люди другие? Попробовали бы у нас!
— И ты бы взял больше, чем полагается?
Сергей замялся, отвел глаза в сторону, со злостью сказал:
— Все бы забрал! Все! — и быстро пошел к стану. Обеденный перерыв заканчивался.
Я знал, что в юные годы Сергей с презрением относился к честному труду, подолгу нигде не работал, не учился, живя на иждивении матери, наконец попал в заключение.
Когда он рассказывал об этом, мне вспомнился один парень. Кто только не убеждал его устроиться на завод. А он отвечал в лучшем случае:
— Что вы! Работу я не люблю.
Или:
— Работа! Ого! Знаем мы это: двое нагрузят, один вези!
Как аукнулось, так и откликнулось: скоро очутился тот паренек на скамье подсудимых.
Так, видимо, и Сергей рассуждал в свое время…
Но сейчас-то откуда у него такое: «Все бы забрал!..» Теперь-то ведь он уже третий год работает в прокатном цехе. Стал хорошим вальцовщиком, занимается в вечерней школе.
…С работы мы идем вместе. Падает первый снег. Задумчивое лицо Сергея кажется удлиненным. Лоб, нос, подбородок выглядят крупнее, чем полагается для человека среднего роста. Но это не уродует, а делает его лицо волевым, непримелькавшимся.
На городской площади наши пути расходятся. Сергей предлагает пройти в сквер. Мы идем по безлюдным аллеям, оставляя следы на тонком снежном покрывале. Сквер маленький, мы уже повернули в обратную сторону, и Сергей, глядя на отпечатки наших ног, продолжает свой рассказ:
— А я шел в потемках, по грязи, не оглядываясь назад. В Хабаровском крае на повалах леса, в Совгавани на земляных работах постигал жизненную науку. Огрубел, покрылся ржавчиной.
Сергей умолк, как бы собираясь с мыслями. Теперь мы идем по круговой аллее, и путь наш от этого заметно удлинился.
— Когда я находился в заключении, впервые, как себя помню, плакал. Плакал над книгой. «Блуждающие звезды» Шолом Алейхема растопили мое арестантское сердце… С того времени я стал много читать. И каждая прочитанная книга увеличивала желание скорее вернуться на свободу. Мне казалось, что я становлюсь другим человеком… Книги научили меня думать. Поздно, правда, в 27 лет…
И книги пробудили во мне поэта. Нет, стихов я не писал, а просто думать стал о себе как бы со стороны. Я сравнивал себя с птенцом, который по своей глупости вывалился из материнского гнезда, а потом попал сразу в клетку. Уже незадолго до освобождения понял, сколько горя принес своей бедной матери.
Когда шел с вокзала домой, думал только о ней. Думал, как быстрее развязать петлю на ее шее, которую когда-то затянул своими проступками. Добрые мысли… Но не сразу вышло так, как я задумал…
Мы подошли к могиле жертвам революции. Верхушка обелиска была покрыта снежной шапкой, блестевшей в лучах заходящего солнца. Сергей начал вслух читать надписи: «Шатров, Тарасов, Иванцов, Стефани…» Потом мы пошли дальше.
— Так вот: не сразу получилось так, как я хотел. Прежде всего, надо было устроиться на работу. Искал чего-то особенного, все мне казалось неподходящим. То работа не нравилась, то не так встретили в отделе кадров. Озлобился. Снова стал выпивать.
Однажды в магазине полез к прилавку без очереди. Был выпивши. Какой-то мужчина с помятым ухом начал меня усовещевать. Уж очень мне не понравилось его ухо. Из магазина мы вышли вместе. Зашли во двор. Я еще тогда удивился его смелости: идет рядом, как будто я его лучший друг. Остановились. Я начал примеряться, с какой руки его лучше ударить. Решил с левой, в ненавистное ухо… И ударил, только не его, а воздух, который оказался в последний момент на том месте, куда я нацелил свой удар.
…Когда небо и земля в моих глазах приняли свое первоначальное положение, я смог лучше рассмотреть этого человека. Он стоял рядом, глядя на меня, лежавшего в пыли, а в глазах его я видел едва заметную незлую улыбку.
— Сам встанешь или помочь?
Странное дело, получив жестокий удар, я не испытывал злости. Встал, отряхнулся, и мы снова пошли рядом, разговаривали вот так же примерно, как сейчас. Георгий, так звали моего нового знакомого, помог мне устроиться на завод. А я потом не раз сожалел: «Эх, Жора, Жора, где ты был раньше? Умный у тебя кулак…»
В прокатный цех меня не хотели брать из-за руки. В детстве смастерил самопал, выстрелил — и остался без двух пальцев на левой руке. Врач, здоровенный дядя, на голову выше меня, уговаривал: «Как вы будете работать у прокатного стана с такой кистью?» Но я не растерялся и крикнул ему: «Возьмите двухпудовую гирю и выжимайте ее правой рукой. И если я не выжму левой столько, сколько вы, нет, в пять раз больше, тогда не давайте мне направления!» В кабинете не оказалось гири, а врач, пошевелив плечами, как будто у него чесалось между лопатками, не стал больше спорить.
Вначале я работал крючечником. Эту несложную работу освоил быстро. Но меня тянуло к клещам, хотелось стать настоящим вальцовщиком, как мои новые товарищи. А мне они казались волшебниками, ловко управляющими упругими огненными ручейками. Они подхватывали на лету этот солнечный поток и переносили его из клети в клеть…
Наступил день, когда я впервые взял в руки стальные клещи и «опетлял» первую штуку. Но вместе с радостью понял и сложность новой работы. «Да, это тебе, Серега, не колоду карт держать в руках», — подумал я. Работать было тяжело. И глядя на то, как легко работают мои товарищи по бригаде, мог только завидовать и злиться на себя. Но шло время, и я постепенно стал чувствовать, что догоняю других. Помогла физическая сила и… коллектив.
Сергей замолчал, потом взглянул на меня в упор. Его живые глаза на этот раз были неподвижны.
— Не улыбайся тому, что я сказал «коллектив». Раньше я не понимал этого слова, считал его даже плохим. А теперь оно для меня — самое красивое слово… Помнишь весеннюю эстафету? Я тогда бежал за цех второй этап?
Да, я хорошо помнил. Сергею достался труднейший этап — второй, 550 метров в гору от «Урала» до школы. Мы неудачно начали. Бежавший со старта Еремин отстал, а Сергей, не помня себя от злости, кричал ему на всю улицу: «Скорей, скорей!» и отчаянно ругался… Потом Сергей побежал сам сначала так резво, что сразу же обогнал нескольких человек, но последние 50 метров не бежал, а шел, едва волоча ноги. За ним уже никого не было, и он плакал. Ему было жаль себя и команду, которую он так подвел…
— Да, я тогда плакал, не замечая своих слез. Ребята мне сочувствовали, и никто не напоминал о моем позоре. Решил было начать тренироваться, но в 32 года это, пожалуй, поздновато…
Навстречу прошла группа молодых людей. Когда смолк их оживленный спор, Сергей продолжал:
— Однажды заболел настройщик, и Федор Похлебаев поставил вместо него меня. Я себя чувствовал на седьмом небе от счастья. Мне доверили следить за профилем, помогать мастеру настраиваться. Хороший человек Федя, понимает не только стан, но и человеческую душу… Этот день мог бы стать лучшим в моей жизни, если бы не Анатолий. Когда мы после бани одевались, он сказал мне: «Что ты улыбаешься, как майский жук? Будь не ты сегодня настройщиком, а Шондя, мы бы дали процентов 105, а не 98».
Хотел я ему сразу же двинуть по зубам, да вовремя сдержался. Прав он был: какой из меня настройщик? Ребята заступились, стали его стыдить, но у меня настроение уже было испорчено. Потом мне еще несколько раз приходилось заменять настройщика, и каждый раз я все более убеждался, как много мне еще нужно учиться, чтобы настраивать стан так, как это получается у Феди!..
Слушая Сергея, я думал о французской кинокартине «Путь в высшее общество». Там это «Высшее» связано с гибелью всего доброго, честного, что имел трудовой человек «из низов». Высший свет держится «у них» на лжи и обмане, состоит из людей, живущих за чужой счет. А у нас «высшее» общество — это содружество людей труда. Примкни к ним — и будешь настоящим человеком.
Смеркалось. Снег повалил еще гуще. Из-за белой пелены не стало видно ни площади, ни краеведческого музея за оградой. Лицо Сергея, обычно чуть желтоватое, порозовело и было мокро от таявшего на нем снега. Он долго молчал, словно позабыв обо мне.
— Я слушал сегодня, что говорил начальник цеха… Рабочие сами пишут наряды, сами берут зарплату без кассира. Разные мысли неслись в голове. Разные — и плохие и хорошие. Злился на свое прошлое, вот и сказал тебе, что забрал бы все деньги. Нет, я бы не взял больше положенного. Мучился бы, может быть, с ума бы сходил, но не взял бы. Не из-за страха. А просто — надо быть не хуже других. Кто любит труд, тому на свободе жить легко. Я теперь знаю, что такое свобода.
Мы вышли из сквера и сразу очутились среди людской толпы. Было непривычно скользко, и прохожие шли осторожно, боясь упасть. Мы простились. Сергей пошел напрямик быстрым широким шагом. Я смотрел ему вслед, он ни разу не поскользнулся.
Потом он скрылся за поворотом.
г. Златоуст
Мастер привел на участок листопрокатного цеха трех ребят.
— Вот тут работать будете, у Петра Тимофеевича Рябинина. Скоро он выйдет на работу, учитесь у него.
Рябинин в это время лежал в больнице, смотрел с узкой неудобной койки на стеклянную дверь и рассеянно следил, как за ней время от времени мелькают косынки сестер. Всего четвертый день пролеживал он жесткий больничный матрац, а уж так надоело здесь, так потянуло в цех…
Такое тоскливое настроение появлялось всегда, когда он на какое-то время отрывался от работы. Стоило пробыть в отпуске дней десять-двенадцать, как им овладевало непонятное беспокойство. Бесцельно проводил он день за днем, начинал, например, вязать сеть и, не кончив, бросал, принимаясь за переплет книг. Но ничто не приносило удовлетворения. Только в цехе чувствовал себя спокойно и уверенно этот невысокий человек с серыми от седин реденькими волосами и глубокими, как шрамы, морщинами на обеих щеках. Здесь уже все знакомо, здесь он нужен.
Рябинин неловко повернулся на койке, и тысячи иголок сразу впились в простуженный бок. Ох, не скоро, видать, выйдешь из этой палаты. Болезнь, как время, не перегонишь. И надо же было ему от путевки отказаться! Все торопился быстрей ремонт сделать. Теперь лежи вот…
Вспомнился сын Валерка. И что у него за понятие о труде? Совсем недавно, придя из института, сел он у зеркала, подавил прыщ на носу, потом долго зевал, бездумно уставившись на вазу с цветами.
— Что, тебе делать нечего?
— Представь себе, отец, нечего, — сын, как равному, мотнул ему головой и, сделав скорбное лицо, пропел: — «Куда пойдешь, кому скажешь?»
— Это что? — удивился отец. — Так-таки и заняться нечем?
— Э, — досадливо покривился Валерий, — что вы знаете о нынешней молодежи… Понимаешь, не хватает чего-то в жизни, не хватает. Улавливаешь?
— Это тебе-то не хватает? — Рябинин рассердился и собрался было крепко отчитать сына, но в передней зазвенел звонок. Пришли товарищи по работе. С ними он долго просидел над чертежами нового редуктора резки. На автомате Рябинин работал уже не первый год, дело свое любил и всем новым интересовался. В разгар беседы зашел Валерий, скучающе послушал старших, заставил себя взглянуть на чертеж.
— Извиняюсь, папан, перебью вас маленько. Дай мне ключ от «Москвича», прошвырнусь немного по городу.
Он взял ключ, повернулся, остановился и с деланным безразличием спросил:
— У тебя нет ли рублей двадцать? Понимаешь, сейчас только обнаружил торичеллиеву пустоту в своих финансах.
Петр Тимофеевич хотел спросить, что это еще за «свои финансы», когда он их успел заработать, где, но не спросил, заторопился к товарищам, к чертежам.
Сын вернулся домой поздно. Отец уже спал.
«Чего же это не хватает сыну? — напряженно думал Рябинин. — Дома, вроде, есть все, что душе угодно: и приемник, и книг полно, и, в конце концов, машина есть, в свободное время за город выехать можно… Да ведь, кроме этого, помимо дома немало чего есть. Откуда ж тогда у Валерия такая отрешенность от жизни? Может, наносная, напускная? Напускная — значит, мода. А мода-то часто в привычку переходит… И вообще… Учение за труд не считает… лишь бы с курса на курс перейти. И к жизни так же, видно, относится…»
Рябинин снова неловко повернулся на койке. Сестра, только что вошедшая в палату, взглянула на него и нахмурила брови. Больной перехватил ее взгляд и, отдышавшись, спросил:
— Пришел кто-нибудь?
— Да. Сын ваш.
Рябинин взглянул на свою тумбочку, заставленную пузырьками, салфетками, банками из-под варенья, джема. О чем же он с сыном говорить будет? Мысли кружились на одном месте. «А приятно, что сын наведать пришел. Но далекий он почему-то».
— Зовите, зовите, — заторопился Рябинин.
Сын вошел в палату в небрежно накинутом на плечи штопаном и перештопанном больничном халате, подвинул к койке табуретку, сел, рассеянно оглядывая стены, соседей Рябинина.
— Как дела, папан?
Рябинина передернуло.
— Что это, в конце концов, за «папан»?
Валерий удивленно вскинул брови, приоткрыл рот, оглянулся на людей в палате. Рябинину показалось, что в глазах сына мелькнул даже испуг.
— Ты что? — Валерий помедлил несколько. — Чего тебе это сегодня слово «папан» не понравилось? Я же все время тебя так называл…
— Ладно, — Рябинин устало махнул рукой, — и в три года ты тоже звал меня «папан»?
Он еще больше нахмурился, поскреб небритую щеку кривым пальцем, раздробленным когда-то молотком.
— Ладно, — еще раз сказал он, — только об одном прошу тебя: брось ты эти обезьяньи словечки. Понимаешь, тошно слушать… Тошно и… — он чуть не сказал «страшно». Почему же страшно? Чудилась за этими словами и небрежно-томными ужимками сына такая пустота, что даже дух захватило… И вдруг вспомнилось, как был он недавно на суде. На скамье подсудимых сидели ферты, до того на Валерия похожие… Бросили ученье… Сидели год за годом на родительской шее, а когда отцовских денег показалось мало, пошли на преступление. Рябинин тогда недели две мучился, думал о чем-то, не вполне сознавая, что это за тягость у него на душе.
И вот теперь опять тягостно стало. Он ведь просто-напросто «папан», а Валерий — «чувак», так, кажется, на этом обезьяньем языке…
Рябинин вместе с тягостью почувствовал и обиду. Он столько лет трудился, этими вот руками завод и город на голом месте создавал, а такие лоботрясы ничего еще людям не дали, а ухмыляются ему вслед: «Что это за чухлома идет?» Ух, как обидно!
Больной посмотрел на сына. Правда, Валерий ничего подобного по отношению к отцу не позволил. Но уже называл и его не без иронии «сверхчестным производственником». А к другим отцам как? К таким же, как он, Рябинин?
— Пап… папа, — Валерий не понял молчания отца, однако той самоуверенности, с какой он вошел сюда, у него уже не было. — Спросить я у тебя хочу: ты не с собой случайно ключ от машины взял? Я в доме все обшарил…
— А куда это ты собрался?
— Да так… Прокатиться со знакомыми захотелось.
— Хм, — Рябинин представил, как, беспечно болтая, плюхнутся на сиденья машины молодые повесы. И мысль другая сразу подогнала первую: «Да что это я сегодня такой невозможный к сыну? Что?»
— Да ты что это сегодня такой? — в тон отцовским размышлениям заговорил сын. — Не пойму я. Может быть, кроме воспаления легких, еще что-нибудь привязалось?
Рябинин оглядел Валерия с ног до головы, словно в первый раз его увидел. Сын тоже обеспокоенно проследил за взглядом отца.
— Вот что, — сказал Рябинин, — ключа от машины я тебе не дам. Приду домой из больницы — тогда посмотрим. И вообще мне не нравятся эти твои «прошвыривания» по городу. Понял?
— Понял, — растерянно ответил Валерий.
— И еще кое-что, — Рябинин собрался было наговорить много, но махнул рукой. — Ладно, приду домой, поговорим поплотнее.
Сын в тот раз недолго засиделся у него в палате. Ушел он недовольный, уязвленный, обескураженный, хотя и старался не выдавать себя.
Дни шли медленно, нехотя. Даже приход председателя цехкома и его бодрое заверение, что Рябинин «молодцом выглядит», не ускорил время. Собираются, кажется, награждать старого резчика, а у него такое впечатление, будто награда эта не по адресу, не тому человеку.
Рябинин выздоравливал. Нетерпение его возрастало. Скорей бы в цех. И вместе с нетерпением возрастало беспокойство за судьбу сына, хотя поводов, вроде, прямых не было. Но что-то в их отношениях надо была изменить. Что?
Когда он выходил из больницы и осторожно вдохнул острый декабрьский воздух, когда как бы вновь увидел закуржавившие на морозе деревья, вдруг прямо и просто пришло это вымученное «что». Надо, чтобы он, Петр Тимофеевич Рябинин, был не «папан», а человек, знающий, что к чему в жизни. И еще пришло: есть у него главная обязанность в жизни — работа, но, кроме нее, есть вторая, которую никто никогда с него не снимет — научить сына любить труд, ценить то, что он получает от рабочих людей.
Вам Першанину? Прасковью Федоровну? Идите прямо, а затем налево. Улица Станционная, 22…
И правда, вопреки опасениям, нам совсем не пришлось искать один из затерявшихся домиков на окраине Челябинска. Его знают очень многие жители рабочего поселка железнодорожников.
Люди идут сюда за новостями, за советами, за помощью, идут с предложениями, с заявлениями, с жалобами. И каждому надо непременно поговорить с Прасковьей Федоровной, открыть ей душу, высказать все, что волнует, ведь она свой человек, выслушает, поймет, подскажет.
Чем же завоевала простая женщина столь уважительное отношение к себе, кто она, где успела пройти «народные университеты?»
…Шел грозный 1942 год. На станцию Челябинск стали прибывать эшелоны с ранеными бойцами. Они нуждались в лечении, в заботливом уходе. Однажды разнеслась молва, что жизнь нескольких раненых воинов находится в опасности, им требуется переливание крови. И тогда пришла к врачам немолодая уже женщина и заявила:
— Я готова стать донором, лишь бы остались в живых защитники Родины…
Прасковья Федоровна отдала в общей сложности четырнадцать литров своей крови да еще вовлекла в доноры 80 женщин-домохозяек. В те дни она сутками дежурила в комнате для раненых.
— Спасибо, мама! Мы не забудем тебя!
Эти проникновенные слова фронтовиков были для Прасковьи Федоровны самой высшей наградой.
И вот мы беседуем с Прасковьей Федоровной Першаниной.
Позади — шестьдесят лет жизни, содержательной, беспокойной. Прасковья Федоровна доверяет нам «личный архив», дает пояснения. Вот членский билет № 157. Сверху надпись: «Челябинский городской Совет рабочих, крестьянских, красноармейских и казачьих депутатов Уральской области». Оказывается, владелица билета избиралась в Совет и работала в нем еще в 1925—1926 годах. Вот служебное удостоверение агента госстраха, мандат председателя местной организации Красного Креста…
Широкой, разнообразной была общественная деятельность Прасковьи Федоровны Першаниной. Деятельность бесплатная, безвозмездная, по велению сердца! Сорок лет уже выдвигается она на различные «неосвобожденные» должности, получает всевозможные поручения общественности. В служении народу видит она смысл жизни, получает моральное удовлетворение.
— Да разве я одна! — говорит Прасковья Федоровна.
В самом деле, в общественниках, трудолюбивых, инициативных, настойчивых, у нас нет недостатка.
Наша собеседница называет фамилии активистов-организаторов. Это Валентина Михайловна Любова, Анна Семеновна Санникова, Ольга Ивановна Добарская, Григорий Капитонович Леканов, Лука Николаевич Новиков…
Всех не перечтешь, людей общественных профессий много.
Дошли слухи до Прасковьи Федоровны, что работница одного из предприятий У. свернула с правильного пути: оставила производство, ведет недостойный образ жизни, оторвала свою дочь от школы. На ноги была поднята вся общественность, никто не остался безучастным к судьбе женщины и ее дочери. Конечно, вмешательство общественности возымело действие: У. устроили на работу, девочка посещает школу. А ведь всякое могло случиться, не отзовись, не узнай общественность…
До всего-то есть дело людям общественных профессий, все-то привлекает их внимание.
— Недавно у нас освободился небольшой домик, так мы его под общественный клуб у райисполкома выхлопотали, — рассказывает П. Ф. Першанина. — Заняты сейчас оборудованием: кто плотничает, кто малярит, кто картины, цветы приобретает. Вот уж радости-то будет, есть где теперь собираться. Женщины просят врача с лекцией выступить, молодежь о первом советском космонавте хочет послушать… Сделаем, обязательно сделаем.
Верим вам, дорогая Прасковья Федоровна, знаем ваш неугомонный характер, добрую, большую душу вашу и желаем вам самых наилучших успехов…
Преобразование Челябинска в крупнейший индустриальный центр страны происходило на глазах и при участии Ольги Александровны Смоловик. Где бы и кем бы она ни работала — в городском комитете партии техническим секретарем или в промысловой артели председателем правления, в райисполкоме или в художественном фонде — никогда не избегала она общественных поручений, никогда не считала, что это ее не касается. Ее руками посажены первые деревья в сквере на площади Революции. По ее предложениям, как депутата районного Совета, открыты дополнительные мастерские бытового обслуживания. Не так-то просто припомнить все, что сделано для избирателей за десятки лет.
Сейчас Ольга Александровна на заслуженном отдыхе, на пенсии. Но попробуйте застать ее дома, сложа руки, за пустым времяпрепровождением! Нет, не сидится без дела. Скажи ей, что встречаются у нас молодые люди, которые не прочь год-другой отдохнуть, оставаясь на иждивении родителей, она только руками разведет. Не понять ей таких. Она может их лишь жалеть. Ведь тот, кто не познал радости общественного труда, сам себя обкрадывает. Она староста и член художественного совета городского хора старых большевиков. А хор этот по задору, по звучанию, по слаженности не уступит молодежным. Заявок на его выступления поступает немало, слушают его с удовольствием и, следовательно, у старосты хлопот больше, чем у других.
— Приятно сознавать, что слово старых большевиков, их богатый житейский опыт, их волнующие, увлекательные рассказы оказывают благотворное воздействие на молодежь, вызывают стремление учиться у них, брать с них пример, — делится своими впечатлениями Ольга Александровна. — И когда это видишь и чувствуешь — усталость не берет, так я вам скажу.
Во дворе коммунального дома по улице имени Кирова, где проживает Ольга Александровна, можно почти каждый день видеть ребят школьного и дошкольного возраста. Они приходят сюда, чтобы поиграть, спеть песню, почитать интересные книжки, послушать рассказы «бывалых людей».
— Это тетя Оля сделала нам площадку! — с гордостью говорят ребята. — Она у нас самая главная…
Когда строилась силами общественности детская площадка, Ольга Александровна была как бы прорабом, а теперь она своего рода директор и воспитатель. Бесплатно, безвозмездно! Смотришь на нее, и не верится, что есть еще у нас отдельные люди, которые шагу не сделают без выгоды лично для себя.
Ольга Александровна вырастила несколько сортов георгинов, намерена поделиться ими с учащимися школы № 26, с соседями, с работниками коммунального хозяйства. Пусть всюду будут цветы: ведь они украшают жизнь!
Цветы украшают жизнь — это верно. Но ее украшают прежде всего такие замечательные труженики-патриоты, люди общественного долга, душевной красоты и благородных качеств, как Ольга Александровна Смоловик…
Депутат. Председатель уличного комитета. Дружинник. Член товарищеского суда. Общественный инспектор… Сколько их, этих общественных профессий! Они — результат народного творчества, приобщения всех слоев населения к управлению общественными делами. Ведь таких людей, как Прасковья Федоровна Першанина и Ольга Александровна Смоловик, у нас миллионы. Общественная деятельность для них — не обязанность, а призвание.
В конторе бригады никого не было. Иван Евдокимович Бондаревский задумчиво потрогал тяжелый замок на двери и спустился с крыльца.
— Подожди здесь, — сказал он шоферу и медленно пошел по деревне.
У колодца стояла женщина с ведрами. Бондаревский остановился и спросил:
— Не скажете, где Плотыгин?
— Бригадир-то наш?
— Да.
— А леший его знает, — неохотно ответила женщина. — Может, отсыпается где с похмелья, а может, на озере развлекается.
Иван Евдокимович спустился к озеру. Постоял, щурясь, у самой воды. Вдалеке сидели на берегу полураздетые люди. Среди них он разглядел Плотыгина и направился было туда, но остановился: люди что-то уж слишком громко смеялись…
Потом он увидел, как кто-то поднялся и, покатываясь, пошел к воде.
«Да они пьяные», — догадался Бондаревский, В голове мелькнула мысль: «Под суд бы таких». Вспомнил, как заходил утром на молочнотоварную ферму, и сердце сжалось от боли: ферма разваливается, всюду грязно, коров плохо кормят.
Бондаревский подошел к машине, хлопнул сердито дверцей и отрывисто сказал.
— Поехали.
Машина вынесла их за околицу. Справа блеснуло озеро, потом распахнулись поля с редкими перелесками. Иван Евдокимович хмуро смотрел на знакомый пейзаж, и ему невольно вспомнилось время, когда он впервые увидел эти места.
Незадолго до войны в один из украинских колхозов, где он работал заместителем председателя, приехали гости с Урала. Бондаревский водил их по колхозным полям, показывал хозяйство.
— Что ж, живете вы неплохо, да и места здесь хорошие, — сказал один из гостей, пожилой мужчина. — Но и у нас, на Урале, не хуже. Приезжайте, увидите. А понравится, так, может быть, и останетесь: нам хорошие работники нужны.
Не думал, конечно, Иван Евдокимович, что свяжет когда-нибудь свою жизнь с Уралом. Но съездить можно: почему бы не посмотреть, как люди живут. И принял приглашение, приехал… да и остался.
Хороши места на Урале! Высокие, подернутые сизоватой дымкой горы, чистые, как слеза, озера, густые леса… Но больше всего понравился Октябрьский район: земли здесь много — селись, хозяйствуй.
С тех пор и стал для Ивана Евдокимовича Урал второй родиной.
Но недолго пришлось поработать на новом месте: началась война, Бондаревский ушел на фронт. Скачала воевал рядовым, потом стал старшиной батареи. В самое трудное время, в 1943 году, под Ленинградом, вступил в партию. Потом прорывал железное кольцо врагов, гнал фашистов до самой Германии, штурмовал Большой Хинган, участвуя в разгроме Квантунской армии.
После войны встал вопрос: куда ехать? На Украину или на Урал? Решил вернуться туда, откуда пошел в армию.
Хоть и далеко находился Урал от линии фронта, но хозяйство здесь тоже сильно пострадало от войны. Мужчины ушли в армию, в колхозах оставались старики, женщины да дети. Работали они дни и ночи, но до многого руки не доходили.
Бондаревского избрали председателем колхоза «Красное знамя». До 1956 года он работал в этом, колхозе. Работал, забывая об отдыхе. Зато сумел поднять хозяйство, колхоз стал передовым в районе. Много сделали здесь люди за эти годы.
А после укрупнения колхозов Бондаревского направили работать заместителем председателя в другую сельхозартель.
Однажды в райкоме партии Бондаревский встретил Титова, приехавшего из Каманкуля, и спросил у него:
— Как там дела-то у вас?
— Да неважные, Иван Евдокимович, — ответил тот.
— Что так? — насторожился Бондаревский.
— Плотыгин, бригадир наш, задурил. Пьянствует. Неделями на работе не показывается. Чистый тунеядец. Иначе его теперь и не зовут. Мы его и на партийном собрании разбирали, да с него как с гуся вода. Нужен нам новый бригадир. Хотели вот тебя просить вернуться, да слышали, что в председатели колхоза метишь.
Долго разговаривал Бондаревский с Титовым. Услышанное взволновало Ивана Евдокимовича.
«Как же так? — думал он. — Столько работали, поставили хозяйство на ноги, а тут какой-то пьяница все развалит».
Выбрав время, поехал в Каманкуль. А сейчас возвращался к себе в колхоз. То, что он увидел в Каманкуле, еще больше расстроило. Там, где раньше был хороший колхоз, сейчас никудышная бригада. Бригадир пьет, а дело страдает.
— Вот что, — внезапно встрепенувшись, сказал Бондаревский шоферу, — заворачивай в райком.
Разгоряченный, весь в пыли, вошел он в кабинет секретаря райкома и сразу сказал:
— Прошу отпустить меня работать бригадиром в Каманкуль.
— Что так? — удивился секретарь.
Бондаревский рассказал о своей встрече с Титовым, о поездке в бригаду и добавил:
— Народ хочет, чтобы я вернулся туда.
— Ну что ж, — задумчиво сказал секретарь райкома. — Поезжайте. Может, так лучше будет.
Сборы были недолгими. Приехал Бондаревский в Каманкуль, принял бригаду и сразу понял: работы здесь непочатый край. Дело не только в том, что развалил Плотыгин бригаду. Даже если бы хозяйство было таким, каким в свое время оставил его Бондаревский, то по нынешним временам выглядело бы оно отсталым. И это понятно: время сейчас другое, другие и требования.
В один из первых дней после приезда Бондаревского в Каманкуль в конторе бригады состоялось открытое партийное собрание. Людей собралось много. Сидели не только на стульях, но и на столах, на подоконниках.
— Смотрите, что получается, — сказал Бондаревский. — Бригада не так уж велика, а начальства много: три заведующих фермами, бригадир тракторного отряда, его помощник, четыре учетчика… Я думаю, надо с этим покончить и организовать комплексную бригаду. Вместо многих руководителей будут два — бригадир и его помощник. Больше людей будет занято непосредственно в хозяйстве. И начальство не будет друг на друга надеяться. А за работой и пьянствовать некогда.
Горячий спор разгорелся вокруг предложения Бондаревского. Наконец, колхозники решили: так лучше.
Поздно в тот вечер разошлись по домам. Но еще поздней ушли из конторы коммунисты: засиделись, обсуждая, как лучше наладить работу в бригаде.
А на другой день Бондаревский и секретарь партийного бюро бригады Николай Тихонович Титов еще раз осмотрели хозяйство. Побывали и на молочнотоварной ферме.
Оглядел Бондаревский старое, ветхое здание и сказал:
— Новую ферму строить надо. Трудно здесь будет перезимовать скоту.
— Да, — согласился Титов, — строить надо. Вот только людей у нас мало.
— А домохозяйки, — возразил Бондаревский. — Они ведь тоже помочь могут: займутся подсобными работами.
И он прямо с фермы пошел по домам колхозников.
Женщины вышли на работу. А вот мужчины вышли не все. Не вышел на работу бывший бригадир Плотыгин, не вышел и кое-кто из его старых дружков.
— Ты что же это: решил теперь дома отсиживаться? — спросил Бондаревский Плотыгина, зайдя к нему.
— А что, разве плохо? — заносчиво ответил Плотыгин.
Крупно поговорил с ним новый бригадир.
Вскоре Плотыгина вызвали на заседание бюро. Оно продолжалось долго. С него бывший руководитель бригады ушел злой, красный, обругал одного из своих дружков, предложившего пойти пропустить по маленькой, а на следующий день вышел на работу. Понял, что не позволят ему больше жить за счет других.
Так была одержана первая победа.
Коллектив бригады с каждым днем становился непримиримее к прогульщикам. Ни один случай отлынивания от работы не оставался теперь без обсуждения на партбюро или общем собрании. Все больше увлекало людей трудолюбие нового бригадира. И дела шли с каждым днем лучше.
В 1961 году бригада выполнила план сдачи государству мяса на 170 процентов, молока — на 128 процентов, почти вдвое перевыполнила план продажи хлеба государству.
В селе Каманкуль играли свадьбу. Женился шофер Александр Вордыгин, недавно возвратившийся из армии. Много народу пришло на свадьбу. В числе почетных гостей был и Иван Евдокимович Бондаревский.
В разгар веселья к нему подсел жених.
— А я ведь, Иван Евдокимович, — доверительно сказал он, — когда из армии возвратился, то думал, что долго не задержусь здесь, подамся в город. А вышло не так. Да и то: зачем ехать в город, когда стали мы на трудодень хорошо зарабатывать и отстраиваться?
Слушал его Иван Евдокимович и думал о том, что многое можно здесь сделать, если по-настоящему увлечь людей трудом. Тогда и жизнь становится полнее и увлекательнее.
Красноармейца Павла Гречкина вызвали в штаб полка.
— Срочно выезжайте в Харьков. Явитесь лично к Михаилу Васильевичу, — сказал командир, вручая предписание.
— К Фрунзе? И зачем же меня? — удивленно переспросил боец.
— Значит, понадобился. Без дела Михаил Васильевич людей не тревожит…
От Изюма до Харькова путь недолгий, но Павлу Гречкину хватило времени переворошить в памяти все события своей жизни.
Когда началась гражданская война, ему не было и восемнадцати. Не читал в ту пору Павел ленинских книжек, не знал толком, почему беднота волною хлынула на богатеев, но сердцем чувствовал: надо идти за старшими, с ними прокладывать дороги в новое.
Недавний подпасок оказался лихим конным разведчиком. С конармией Буденного освобождал Ростов, в войсках Блюхера дрался с врангелевцами на Каховском плацдарме, а после почти год гонялся по украинским степям за бандитом Махно. К тому времени в агитаторы вырос, научился по-взрослому толковать о политике. Да и видом своим создавал авторитет непререкаемый. Щеголял в каракулевой кубанке, полученной в награду за отвагу в боях. Часы серебряные имел. И тоже не за деньги их приобрел. На задней крышке часов была гравировка: «Честному бойцу РККА от Петроградского Совета». Но больше всего гордился он орденом Красного Знамени, который ему сам Михаил Васильевич на грудь прикрепил…
Принял Фрунзе Гречкина вместе с четверкой других краснознаменцев фронта.
— Я, товарищи, — сообщил Михаил Васильевич, — назначен главой Чрезвычайной миссии для заключения мирного договора с Турцией. Вы будете сопровождать меня. Поездка предстоит ответственная.
И вот они в Москве. Одеты все одинаково: на головах — буденовки, вместо шинелей — кожанки, брюки заправлены в хромовые сапоги. С делами управились быстро, собрались уже на вокзал ехать, как появился Михаил Васильевич и удивил неожиданной новостью:
— Придется задержаться, товарищи. Владимир Ильич Ленин приглашает нас к себе!
…Не шел, а словно на крыльях летел Павел Гречкин по кремлевской брусчатке к зданию Совнаркома. И выпало же такое счастье — самого Ильича повидать! Робея, переступили краснознаменцы порог ленинского кабинета. Владимир Ильич тотчас же поднялся из-за стола, поздоровался с каждым за руку, предложил садиться.
— Так вот вы какие, — воскликнул Ильич. — Молодцами выглядите. Хорошо! Пусть посмотрят господа капиталисты. Они ведь красноармейцев рисуют с рогами на головах да с ножами в зубах. То-то уж посмеются люди над ними!
И сразу же как рукой сняло с бойцов неловкость и робость. А Владимир Ильич тем временем напомнил, что поездка в капиталистическую страну накладывает большую ответственность, что они и вдали от Советской страны должны держаться с достоинством, должны показать себя людьми культурными…
— Культурными… — повторил Ильич задумчиво и сразу же оживился: — Мало пока у нас таких людей, но придет время — и весь наш народ станет действительно культурным, действительно образованным. И эта пора не за горами!
…Месяц пробыл Павел Гречкин в Турции с Михаилом Васильевичем Фрунзе. Вел себя с достоинством и честью. По приезде обратно ему вышел срок красноармейской службы. Время было нелегкое, и пути жизни по желанию выбирать не приходилось. Много думал Павел над словами Ильича о культуре, об образовании. Учиться тянуло сильно, да не пришлось. Нужно было еще бороться и бороться, чтобы для всех тружеников открылись дороги к знаниям.
Январь 1924 года застал Гречкина в родной заволжской деревушке Красавке. Пришли газеты, окаймленные траурной рамкой. Нет больше Ильича. Не скрывая горьких слез, стоял перед односельчанами ветеран-краснознаменец. А ему слово держать: он был у Ленина, видел вождя, беседовал с ним с глазу на глаз… Шагнул вперед, обернулся к народу и сказал слова, которые прозвучали как клятва:
— Лениным быть нельзя, товарищи. Но ленинцем должен быть каждый!
…Отвоевал Павел Гречкин для себя — батрака безлошадного — землицу, появилась в доме и живность. Жить бы да жить теперь тихо и мирно. Но нет, ушел недавний фронтовик от этого покоя. Партия начинала поход за индустрию, и место бойца было там, на переднем крае.
Гречкин пошел чернорабочим на Мариупольский металлургический завод имени Ильича. Восстанавливал домны, строил новые цехи, а потом стал каменщиком-огнеупорщиком. Поднялся из руин завод, полился потоком металл на стройки пятилетки. Рядом начал расти новый гигант — трубопрокатный. Где тут думать о передышке, попробуй-ка усиди в рабфаке, когда новая стройка задыхается без умелых рук!
…Вот и сорок минуло. Давно уже Павлушку Гречкина величали по-солидному — Павлом Игнатьевичем. Знатен стал краснознаменец, почетные звания ударника, стахановца носил. Но гордился не славой — ведь это он вместе с тысячами других парней не только отвоевал у врагов клинком да винтовкой родную землю, но и преобразил ее, утвердил на ней новую жизнь. Теперь, пожалуй, и ему время садиться за книги, набираться больших знаний, культуры.
Да вновь сорвалось. Грянул черный июнь 41-го. Поползли по золотистой пшенице танки со свастикой. В начале сентября фашисты были уже у Мариуполя. Павел Гречкин оставался на заводе до последнего часа и чудом проскочил на подвернувшейся пожарной машине из окруженного города. На этом транспорте и добрался до самого Сталинграда, пока не догнал эшелоны с эвакуированными станками и оборудованием.
Промозглый уральский октябрь. Отстучали дожди. Закружилась в степи поземка. Лютые ветры рвали брезент палаток, отбирая у старух и ребятишек последнее тепло… Остальной эвакуированный народ боролся с ветрами в открытую, дневал, ночевал на котлованах. И рос, неукротимо рос под Челябинском новый трубный завод. Многое повидал Павел Гречкин за свою жизнь, но такого не видывал еще никогда. Одиночек-героев не было, подвиг творили все строители.
Победу свою народ отпраздновал раньше грома наших пушек под Сталинградом. Дал первый металл, дал первые трубы стране еще осенью сорок второго. Снова шли наши к Ростову, снова дрались на днепровских плацдармах, а бывший конармеец держал все ту же рабочую вахту на далеком Урале. У горячих печей были его рубежи обороны.
Вернулся из Европы сын Александр, предстал перед отцом, позванивая боевыми медалями. И батька навстречу вышел герой героем. На груди рядом с первым боевым второй орден — Трудового Красного Знамени, за ним медали — тоже за труд.
После войны Гречкин мог вернуться на старое, обжитое место, на юг. Отказался — Урал стал родным. Для кого как, а для него и в мирные будни жизнь оставалась боевой, по-настоящему жаркой. Но время есть время. Двадцать пять лет простоял коммунист бессменно на посту у огнедышащих печей. Свое отслужил честно.
Недавно челябинские трубники с почестями проводили своего ветерана на пенсию, коллективный подарок преподнесли — большие, хорошие часы. Они-то, пожалуй, и — «подвели». Правда, за долгие годы старый мастер выработал привычку подниматься ото сна без всяких будильных звонков. Так было и теперь. Просыпался до того, как заводской подарок отбивал свои удары. Потом слушал их, считал и начинал сердиться: «Людям в семь, а мне хоть до двенадцати спи? Нет, не выйдет…» Вскакивал, брился и, надев спецовку, шел… к окну провожать взором идущих в утреннюю смену.
А сил еще вроде не поубавилось, душа и вовсе стареть не хотела. Задумал блеснуть былой удалью — пройти на лодке по Миассу и Тоболу до Иртыша. И прошел бы, напарников себе уже подобрал. Да заводские пришли как-то делегацией:
— Выручай, Игнатьевич, печь надо на капитальный ставить. Без тебя затянем с ремонтом.
— Да я вот, — начал, было, и махнул рукой: — Надо, так надо…
И снова шагал поутру старый мастер в кругу товарищей и учеников, снова по гудку переступал родную проходную.
После первого приглашения новых вызовов ждать не стад. Как начал, так и продолжал ходить в свою, в утреннюю. Дела всегда находились. Если советом помогать было некому, обмозговывал: что бы еще сделать для большей экономии, для убыстрения и улучшения работ. В тот первый свой пенсионный год и довел счет экономии от внедренных рационализаторских предложений до миллиона рублей!
И вот на заводе новое торжество. Снова все собрались во Дворце культуры и снова, как и год назад, чествовать того же старого мастера. За выдающиеся успехи, достигнутые в деле развития черной металлургии, Президиум Верховного Совета СССР своим Указом от 19 июля 1958 года присвоил Павлу Игнатьевичу Гречкину звание Героя Социалистического Труда.
Недавно я побывал на Челябинском трубопрокатном заводе.
— Где бы увидеть товарища Гречкина? — спросил в парткоме. — Дома был, не застал…
— Это верно, не домосед он у нас. И тут, на заводе, в кабинетах долго не задерживается. Где новое, трудное, там и искать его надо.
В те дни самым трудным на заводе считался предпусковой трубосварочный цех № 2. Туда и пошел. Вдоль металлического каркаса будущей печи плывет торопливая лента транспортера. Каменщики ловко принимают огнеупорный кирпич и одним-двумя движениями закрепляют его в кладке. Чуть в стороне стоит пожилой мужчина в кепке.
— Это и есть Павел Игнатьевич Гречкин, — сказали мне. — Мы пригласили его присмотреть за кладкой новых, печей. Это по его предложению каменщики отказались от изоляции легковесным кирпичом сводов печи. А вот и приемщик новой печи идет. Придирчивый, характер отцовский.
— А что, сын его тоже у вас?
— Здесь. Один из лучших сварщиков.
Кончилась смена. Мы вышли с Павлом Игнатьевичем за заводские ворота. Он свернул в подъезд рабочего общежития.
— Извините, Павел Игнатьевич, вам, по-моему, не сюда, — остановил я.
— Сюда. Тут у меня тоже дом. Сынка приемного надо проведать.
— Это кого же?
— Да уж ладно, не хотел подробностей, а придется…
История оказалась интересной. В конце 1959 года Гречкин решил взять из трудовой колонии на поруки молодого паренька Владимира Р., осужденного на длительный срок лишения свободы.
— И чего ты на старости лет хлопот наживать берешься, — отговаривала жена. — Троих своих людьми вырастил, и будет…
— Возьму, — упрямо отвечал Гречкин. — Парень один рос. Почувствует отцовский глаз, может, и за ум возьмется. Вся жизнь у него впереди.
И почувствовал парень отцовский глаз, почувствовал строгость и заботу. Павел Игнатьевич устроил Владимира на свой завод, помог получить хорошую специальность, с надежными товарищами свел.
— А теперь до того исправился, — понизив голос до шепота, сообщил Гречкин, — что дивчина одна в него влюбилась. И он к ней по-серьезному относится. Моего согласия на женитьбу просит. Придется, видно, согласиться…
На том и расстался я со старым рабочим. Наступал вечер. По проспекту гуляли рабочие парни и девушки. Раздавались веселый смех, шутки. Счастливые, думалось о них, сломали нынешние старики все преграды, что мешали когда-то им самим быть счастливыми. На трубном заводе о некоторых из молодых рабочих, считавшихся когда-то непутевыми, сейчас говорят: «На этого положиться теперь можно, не подведет. Прошел закалку в печах Гречкина».
Жаркие это печи!