СЛАДКИЙ ЯД

Данный перевод является любительским и не претендует на оригинальность. Он выполнен в ознакомительных целях и не преследует никакую коммерческую выгоду.

Повторное напоминание: просим Вас не использовать русифицированные обложки в ЛЮБЫХ социальных сетях.

Печать и продажа копий данного продукта СТРОГО ЗАПРЕЩЕНА! Независимо от разрешения автора перевода.

Возрастное ограничение: 18+

Перед чтением ознакомьтесь с примечанием автора. После этого вы продолжите чтение исключительно по собственной инициативе. Канал не несет никакой ответственности за вас и ваше психологическое здоровье.

Содержание

Смогу ли я победить его безжалостную одержимость?

Глава 12.

Глава 15.

Глава 22.

Глава 25.

Глава 29.

Глава 35.

Chokehold – Sleep Token

Granite – Sleep Token

Panoramic View – AWOLNATION

Right Here – Chase Atlantic

Cry Baby – The Neighbourhood

Rain – Sleep Token

Bad Omens – 5 Seconds of Summer

Keeping You Around – Nothing But Thieves

It's Not Living (If It's Not With You) – The 1975

Tongue Tied – Grouplove

FUNERAL – Neoni

My Oh My – Camila Cabello & DaBaby

Landmines – BELLSAINT

Can’t Pretend – Tom Odell

I don’t wanna lose again – Munn

Poison or Patience – Friday Pilots Club & OSTON

Is it Love – Loreen

Для выживших со шрамами, которых никто не видит,

и для тех, кто выбирает свет,

даже находясь в темноте.

Привет друг-читатель,

«Сладкий яд» можно читать как самостоятельную книгу, но для лучшего понимания мира рекомендую тебе сначала прочитать «Прекрасный яд».

Если ты раньше не читал мои книги, то, возможно, не в курсе, что я пишу мрачные истории, которые могут расстраивать, тревожить и даже вызывать беспокойство. Мои персонажи и их судьбы бросают вызов общественным нормам и не всем подходят.

В «Сладком яде» упоминаются следующие деликатные темы: психические заболевания, депрессия, суицидальные мысли и эмоциональное насилие, в том числе пренебрежение родительскими обязанностями и жестокое обращение с детьми; присутствуют сцены насилия, убийства, пыток, преследования, попытки сексуального насилия над ребенком, смерти члена семьи, а также упоминания о многочисленных абортах и употреблении наркотиков/передозировке с участием второстепенных персонажей. А также: нон-кон (недобровольное сексуальное взаимодействие; присутствуют сцены изнасилования или иного принуждения к сексуальному акту), сомнофилия (сексуальную девиацию, выражающуюся в навязчивом стремлении к совокуплению со спящим партнером).

Кто-то наблюдает за мной.

Постоянно.

Навязчиво.

От этого внимания у меня бегут мурашки, как будто тонкая крошечная иголка вонзается глубоко под кожу.

Сначала я думала, что это кто-то из посетителей бара, кто часто вызывает у меня чувство неловкости своими пристальными взглядами и «случайными» прикосновениями.

А может, это был кто-то из одиноких жителей нашего сомнительного района, который смотрел на меня как на кусок мяса.

Сколько себя помню, так было всегда.

Я была куском мяса.

Объектом.

Игрушкой.

Той, что отскакивает и прыгает, как мячик, как бы сильно по ней ни били.

Так что и в этот раз все, должно быть, также. И снова я для кого-то просто очередное «что-то».

Зацикленность.

Искаженное восхищение.

Но пока они ко мне не приближаются, я буду в безопасности.

Я игнорирую ощущение этих тревожных, жутких глаз, как и все неприятное в своей жизни.

Запихиваю в шкаф. Закрываю дверь. Делаю вид, что его не существует.

Я протираю барную стойку после того, как менеджер выпроводил последнего посетителя, смеясь над его пьяным бормотанием.

«РАЙ» – главный спортивный бар в Стантонвилле, небольшом захудалом городке на северо-востоке, вся жизнь которого вращается вокруг явной одержимости хоккеем.

Сегодня вечером был повтор матча, в котором команда местного университета – «Стантонвские Волки» – одержала победу, судя по счастливым лицам посетителей.

Если бы игра шла в прямом эфире, я бы нервничала сильнее. Учитывая, какие у нас здесь посетители, не знаю, что хуже – когда «Волки» выигрывают или когда проигрывают.

В обоих случаях найдутся пьяницы, которые начнут ругаться, кричать и распускать руки, но думаю, лучше, когда они побеждают. В противном случае нам придется разбираться с безобразным насилием.

Хоккей – и спорт в целом – мне не очень нравятся. Я всегда плохо переносила физические нагрузки и с юных лет была книжным червем. Однако, поскольку я учусь в университете Стантон-Ривер, или СРУ, где «Волкам» поклоняются как Богам, я вынуждена делать вид, что мне не все равно, чтобы не заработать себе лишних проблем.

В то время как другие могут спокойно сказать, что им на самом деле нет дела до хоккея, и стерпеть злостные нападки, которые наверняка за этим последуют, я предпочитаю оставаться в своем пузыре и избегать конфликтов.

Запах алкоголя щекочет мне ноздри, и я пытаюсь не обращать на него внимания, продолжая вытирать бокалы. Поясница болит, руки ноют, а в голове туман. Я так измотана и устала, что едва не засыпаю.

Лаура подходит ко мне и помогает поставить бокалы на поднос. У нее усталое выражение лица, вялые движения и пустой взгляд. Ей за тридцать и пришлось устроиться на вторую работу, чтобы иметь возможность растить свою очаровательную дочь Карли.

Я очень уважаю Лауру за то, что она изо всех сил старается справляться с ролью матери-одиночки и поэтому работает на нескольких работах. Я с трудом выдерживаю только одну подработку, волонтерство и учебу.

И хотя сейчас середина июля и сезон отпусков в самом разгаре, я хожу на летние курсы, чтобы повысить свой средний балл.

Когда Лаура собирается унести поднос со стаканами, я забираю его у нее из рук и улыбаюсь.

— Можешь идти домой. Я все здесь закончу.

— Правда? — на ее лице появляется улыбка, но она прикусывает нижнюю губу. — Ты как всегда. Мне неловко пользоваться твоей добротой.

— Все в порядке. Я знаю, что ты скучаешь по Карли и переживаешь, что она плохо себя чувствует.

— Ах, Вайолет, ты правда лучшая, — она обнимает меня, выражение ее лица все еще усталое, но на нем появляется мягкая улыбка.

И от этого мне становится легче. Напряжение в моих плечах немного спадает, и я с новыми силами заканчиваю ее дела.

Мне нравится облегчать жизнь другим, особенно таким, как Лаура, кому приходится работать в два раза больше, чтобы прокормить свою маленькую дочь.

Возможно, потому что меня тоже воспитывала мать-одиночка.

— О, — Лаура разворачивается на каблуках и подходит ближе, украдкой поглядывая на охранников и бармена, которые разговаривают с менеджером. — Ты видела огромный мотоцикл, припаркованный через дорогу?

Вся непринужденность исчезает, и мое тело напрягается в ответной реакции, которая выработалась у меня на все подряд.

— Там… стоит мотоцикл?

— Да. Кажется, дорогой. И довольно навороченный. Вот, я его сфотографировала.

Она достает телефон из заднего кармана и листает галерею.

У меня перехватывает дыхание.

Это он.

Высокий мужчина в черном – в куртке, перчатках и шлеме – прислонился к чудовищному блестящему черному мотоциклу, скрестив ноги в лодыжках. Его лица не видно.

Но я знаю этот мотоцикл.

Я видела его неподалеку от своего района.

Зачем ему было парковаться напротив «РАЯ»? Почему он не скрывается, как обычно?

У меня сводит желудок.

Он… он передумал.

Решил больше не прятаться.

Он хочет, чтобы я знала.

Я стараюсь сохранять спокойствие, но внутри меня борются тревога и желание вывернуть содержимое своего желудка наружу. Пальцы инстинктивно находят маленькую татуировку на левом запястье, и я вожу по ней туда-сюда, туда-сюда, желая, чтобы она успокоила этот хаос.

Но это не помогает.

Я что… в опасности?

— Можешь прислать мне это фото? — спрашиваю я Лауру с натянутой улыбкой, которую она не замечает, потому что приближает изображение мужчины.

— Конечно. Он такой красавчик, правда? У меня слабость к байкерам, одетым в кожаные костюмы, — она усмехается, и я смеюсь вместе с ней, хотя мои пальцы дрожат, когда я беру телефон.

Лаура уходит, отправив мне фотографию, и я добавляю ее в папку с другими неприметными снимками, которые сделала из своей квартире. Возможно, хотя бы этого будет достаточно, чтобы полиция обеспечила мне защиту.

Хотя маловероятно. На прошлой неделе, когда я показала им несколько фотографий, они отмахнулись от меня и сказали, что у меня паранойя. Стоит признать, что его трудно разглядеть, поскольку он всегда прячется в тени и никогда не попадает полностью в кадр, как на этом фото, что прислала мне Лаура.

Это первый раз, когда его отчетливо видно, и я не могу отделаться от мысли, что он начинает действовать более открыто. Я не смогу сбежать от него незамеченной, но и полиция мне, скорее всего, уже не поможет.

Я приближаю изображение, которое прислала мне Лаура, и мои потные пальцы скользят по экрану.

Это вообще он?

Он выглядит… устрашающе. Облаченный весь в черное и опасность.

Мне придется стать понапористее, обращаясь в полицию, потому что этот парень начинает действовать мне на нервы.

Он повсюду.

Как воздух.

А я повидала достаточно подонков, чтобы понять, что он, скорее всего, не ограничится простым наблюдением. В конце концов он начнет действовать, и для меня это плохо кончится.

Моя голова полна мрачных мыслей, пока я спокойно заканчиваю свою смену. К тому времени, как я наконец покидаю «РАЙ», боль в спине уже невыносима, а мысли кружатся в черной пучине.

Я немного расслабляюсь, когда не вижу ни мотоцикла, ни парня.

Ну, он хотя бы не стоял здесь весь день. Наверное, занят или что-то в этом роде, потому что в последние несколько недель он появлялся достаточно редко.

Вздохнув, я плотнее натягиваю толстовку с капюшоном на голову, чувствуя себя спокойнее, когда не одета в обтягивающую рубашку и джинсы, которые мы должны носить на работе. Но, по крайней мере, нас не заставляют носить короткие юбки – из-за этого я уволилась со многих подработок.

Обычно я ношу джинсы, если сочетаю их с мешковатыми толстовками или свитерами, которые не облегают мое тело. А летом могу даже надеть легкое худи.

К счастью, квартира, в которой я живу с сестрой, находится всего в двадцати пяти минутах ходьбы от «РАЯ», так что я экономлю деньги хотя бы на общественном транспорте. Я прохожу мимо круглосуточного кафе быстрого питания и захожу внутрь, чтобы купить пару сэндвичей, а затем застаю пьяную драку на выходе, но на меня совершенно не обращают внимание.

Мне легко оставаться незамеченной, пока на мне надета толстовка с капюшоном, волосы собраны в хвост, а глаза прикрыты очками в толстой оправе, которые сейчас как раз на мне.

— Не дай мне услышать, как ты дышишь, Вайолет. Если ты спрячешься и будешь молчать, то беда обойдет тебя стороной.

Мамины слова были моей мантрой с тех пор, как я была маленькой девочкой. В двадцать два года я овладела искусством передвигаться в плаще-невидимке.

Пока меня никто не замечает, со мной все будет в порядке.

Район, в котором мы с Далией живем последние пару лет, пропитан отчаянием. Это место, где умирают мечты и где пороки гноятся, как открытые раны.

Он находится недалеко от центра Стантонвилля, но кажется, будто это совершенно другой мир – забытый уголок, где уличные фонари доживают свои последние дни, а тени движутся с намерениями, которые лучше не раскрывать.

Мелкие банды слоняются по углам, торгуя наркотиками, чтобы заработать быстрых денег. Их фигуры в капюшонах сливаются с облупившимися кирпичными стенами. Тротуары усеяны окурками, пустыми шприцами и разбитыми бутылками.

Пока я иду, в воздухе стоит едкий запах старого пива и жженой резины, смешивающийся с едва уловимым ароматом протухшей еды из переполненного мусорного контейнера. Внизу по улице дерутся двое человек, их голоса грубые и полны злобы, вызванной многолетней ненавистью. Мужчина невнятно что-то рычит, а женщина резко кричит на него в ответ, прорезая влажный ночной воздух.

— Ты никчемный кусок дерьма! И еще называешь себя мужчиной? — выплевывает она, после чего раздается грохот – это стакан или бутылка ударяется о стену или землю.

— Это ты гребаная шлюха! — рычит он, и дальше выплевывает еще больше проклятий.

Соседи, которые, как и я, уже привыкли к этому ночному ритуалу, кричат из открытых окон:

— Да заткнитесь вы уже, черт возьми!

Другой голос, хриплый от усталости, кричит что-то про звонок в полицию, но на самом же деле никто им не позвонит. Только не местные. Полицейские не станут приезжать без веской на то причины, да и закрывают глаза на подобное за определенную плату.

Вот почему я не верю, что они обеспечат мою защиту. Полагаю, это просто воображаемая страховка, за которую я держусь, чтобы не сойти с ума.

Порыв ветра несет запах дешевых духов и пота из ближайшего переулка, где женщина прислонилась к машине, выпятив бедро в порванном ажурном чулке, и смеясь над тем, что мужчина шепчет ей на ухо.

Я переступаю через свежую лужу чего-то темного – возможно, кофе, или, может, крови – и плотнее натягиваю толстовку с капюшоном. Это место – человеческая свалка, рассадник призраков, которые еще живы, но едва держатся.

И я одна из них.

Мои ноги упираются в Джонни и Бо, которые спят в углу. Они укрыты какой-то тряпкой, которая едва защищает их от ночного холода. Я отдала им свое одеяло, когда моя сестра, Далия, купила мне новое, но, кажется, они его продали. В любом случае сейчас лето, так что, наверное, оно им и не нужно.

— Спокойной ночи, ребята, — шепчу я, бросая на землю сэндвичи, которые обычно им покупаю. Сегодня у нас вышли неплохие чаевые, так что я кладу по несколько купюр под каждую обертку.

Далия всегда говорит мне, чтобы я не давала им денег, потому что они купят на них выпивку, что, возможно, правда, но на днях Бо широко улыбался, показывая мне ботинки, которые купил в комиссионном магазине на деньги, которые я ему дала.

Я иду по переулку, который ведет прямо на нашу улицу. Единственный работающий уличный фонарь мигает, освещая гниющий мусор по обеим его сторонам. Я дышу через рот, чтобы не вдыхать запах мочи, исходящий от стен.

Позади меня раздаются тяжелые шаги, нарушающие тишину. Мое сердце сжимается, и я крепче хватаюсь за лямки рюкзака, впиваясь в них ногтями, и ускоряюсь.

Шаги следуют за мной, угрожающе отражаясь от стен переулка.

Моя толстовка прилипла к спине, а на висках выступили капли пота. Неужели это…?

Нет. Он никогда ко мне не подходил.

Но, с другой стороны, раньше он никогда не появлялся и перед «РАЕМ».

Он что, дважды за один день решил дать о себе знать?

Мне просто нужно вернуться домой и спрятаться⁠…

Сильная рука хватает меня за локоть и тянет назад. Я впадаю в шоковое состояние.

Это… не знаю, откуда оно взялось, но всякий раз, когда мне угрожает какая-либо опасность, я просто полностью замираю, всем телом. Мои конечности немеют и отказываются подчиняться.

Беги.

Сделай что-нибудь.

Что угодно.

У людей существует реакция «бей или беги», а у меня – «замри».

Я смотрю на него в ответ в ожидании увидеть черный шлем моего мрачного жнеца, но вижу лишь редеющие лохматые светлые волосы и испачканную белую рубашку без рукавов.

— Д-Дейв… — выдыхаю я. Сердце все еще громко колотится, но по крайней мере мои мышцы расслабляются.

Это местный алкоголик Дейв, который пьет до беспамятства с тех пор, как его жена забрала их детей и ушла.

— Привет, красотка… — он покачивается на ногах, впиваясь мясистыми пальцами в мою руку, и делает глоток из бутылки виски.

Я пытаюсь высвободить свою руку, но он сжимает ее еще сильнее, поэтому я натянуто ему улыбаюсь.

— Отпусти меня, пожалуйста.

Он делает это не в первый раз и всегда отпускает меня, когда я прошу. Обычно так и происходит. Однако сейчас он выглядит ужасно пьяным. Покрасневшие щеки, глаза-бусинки с мешками под ними, и от него так сильно пахнет, что мне приходится дышать через рот.

— Мария выиграла дело в суде, и я не могу видеться с детьми, — говорит он невнятно.

— Мне жаль, — тихо говорю я, незаметно отдергивая руку.

— Глупый судья сказал, что я плохо на них влияю. Почему, черт возьми, все так? — рычит он, крепче сжимая мой локоть, и я вздрагиваю.

— Уверена, если ты докажешь, что становишься лучше, судья разрешит тебе видеться с ними…

— Заткнись, — он нависает надо мной, и его противный запах перегара обдает мое лицо. — Вы, бабы, только и делаете, что трепете языком и жалуетесь. Вы никогда не цените хорошего мужчину рядом с вами.

Он уж точно не хороший мужчина. Мария – достойная женщина, которая много плохого от него вытерпела, пока наконец не ушла, но я не буду этого говорить, потому что он выглядит слишком раздраженным, а значит этим я могу его окончательно вывести из себя.

Во всяком случае, я инстинктивно съеживаюсь, прячусь в той разбитой скорлупе, которую мама выстраивала для меня по крупицам. Я снова становлюсь той маленькой девочкой, на которую она кричала, била за то, что я ей мешала, и запирала в шкафу.

Само мое существование раздражало ее.

Мои попытки ей помочь тоже ее раздражали.

— Не трогай меня! — крикнула она и толкнула меня к стене, когда я попыталась втереть мазь в раны на ее лице после ухода ее «клиента». — Из-за тебя я в таком состоянии, ты – чертов паразит. Жаль, что я тебя не убила! Хватит пялиться на меня своими отвратительными глазами!

Дейв не говорил мне не смотреть на него, но я все равно опускаю взгляд и шепчу:

— Пожалуйста, отпусти меня.

— Зачем? — невнятно произносит он, подходя ближе. — Я могу хорошенько с тобой развлечься.

— Нет, — я пытаюсь говорить громче, но мой голос звучит тихо. Я не могу закричать, потому что мама лишила меня этой возможности – помимо всего прочего.

— Все вы, женщины, хотите только денег, чертовы шлюхи. Я сказал, что развлекусь с тобой, так что перестань ныть и поблагодари меня за это, — он толкает меня, и его большое, тяжелое тело, от которого разит алкоголем и потом, прижимает меня к стене.

В ушах начинает гудеть, но я упираюсь ему в грудь слабыми руками.

— Дейв… пожалуйста, не делай этого. Подумай о своей маленькой дочке. Ты же не хочешь, чтобы кто-то так же к ней относился, да?

Он слегка пошатывается, и я пытаюсь медленно отстраниться, чувствуя, как сердце бьется где-то в ушах. Когда я уже собиралась сбежать, он хватает меня за грудь через толстовку, и меня начинает тошнить.

— Куда ты, по-твоему, собралась? — он ласкает меня, а я отталкиваю его руку. — Я хочу увидеть твои сиськи.

Мне нужно ударить его коленом. Он пьян, так что, скорее всего, упадет…

Прежде чем я успеваю это сделать, чья-то рука в перчатке обхватывает голову Дейва и с такой силой оттаскивает его назад, что он спотыкается и падает на противоположную стену.

Я с ужасом наблюдаю, как высокий крупный мужчина, полностью одетый в черное, бьет Дейва кулаком в нос.

Он бросает на меня взгляд через плечо, и я наконец вижу лицо человека, который преследовал меня несколько недель. Он говорит низким грубым голосом:

— Как раздражает.

Конфронтация никогда не была моей сильной стороной.

Я избегаю ее как чумы, но с чем я еще больше не хочу сталкиваться?

С насилием.

Я попадала в слишком много неприятных ситуаций, когда меня подавляли люди, которые были настолько крупнее меня, что я не могла с ними справиться.

Моя мама. Мужчины, которые к ней приходили. Мои приемные родители.

А теперь еще и Дейв.

Все они использовали свое физическое превосходство, чтобы запугать меня, а я легко поддаюсь страху – трусиха до мозга костей.

Мои любимые занятия – чтение, вышивка и ведение дневника. Черт, даже работа.

Меня устроит все, кроме тех моментов, когда тебя пытается подавить другой человек.

Однако сейчас не меня запугивают и не меня швыряют из стороны в сторону.

А Дейва.

Его держат за воротник испачканной рубашки без рукавов, и мужчина в перчатке бьет его кулаком по лицу.

И не просто какой-то мужчина.

А тот самый парень, который уже больше месяца время от времени преследует меня.

Мой сталкер.

И он только что назвал меня раздражающей, прежде чем снова начал бить Дейва, прижав его к стене.

Это я раздражающая.

Я.

От звука хруста костей у меня сводит желудок, а к горлу подступает желчь. Кровь Дейва брызжет на его рубашку и стену, и в мерцающем свете красные точки кажутся черными. Как древнее проклятие.

Мой сосед-пьяница стонет и пытается сопротивляться, но его неуклюжие движения не могут остановить или хотя бы замедлить нападающего.

Я завороженно смотрю на происходящее и, дрожа, прислоняюсь к стене. Ее твердая поверхность впивается мне в спину, а воздух с трудом пробивается через сдавленное горло.

Насилие для меня не ново. Я достаточно его повидала, и сама не раз оказывалась его жертвой. Но я впервые вижу, чтобы кто-то был таким… спокойным, когда выбивает из кого-то все дерьмо.

Даже сосредоточенным, как лазер.

Как будто его единственная цель – разорвать Дейва на части.

Я вижу только спину незнакомца, но даже она меня настораживает. Он высокий, по меньшей мере сто девяноста три или сто девяноста четыре сантиметра. Мой рост сто шестьдесят восемь, но рядом с ним я чувствую себя муравьем.

Но дело не только в росте.

Он широкий и мускулистый, словно высеченный из камня, и его кулаки наносят мощные удары.

Мне не нравятся слишком высокие или чрезмерно крупные мужчины.

На самом деле я держусь подальше от любых мужчин, используя тактику невидимости.

Все просто: скромно одеваться, опускать взгляд, не слишком много говорить и не привлекать внимания.

Формула, которую объяснила мне мама, в большинстве случаев работает.

Но не с этим мужчиной.

Потому что он не только преследует меня, но и избивает Дейва из-за меня.

Его крупные мускулы напрягаются под кожей, когда он заводит кулак.

Хрясь.

Он заводит его снова.

Хрясь.

С перчатки капает кровь, образуя маленькие лужицы на грязном бетоне, а Дейв визжит, как свинья.

Его сопротивление и голос слабеют, но незнакомец продолжает бить, бить и бить.

С каждым его ударом меня охватывает тревога. Ужасный звук окрашивает хаос в моей голове в красный цвет.

— Прекрати, — говорю я тихим голосом, проводя пальцем по татуировке на запястье. — Ты его убьешь.

Незнакомец не обращает на меня внимания. Сомневаюсь, что он вообще меня слышит.

Я нерешительно делаю шаг вперед, физически отталкиваясь от стены ладонью, потому что все это время пыталась слиться с ней воедино.

По логике вещей, мне следовало бы пойти домой. Оставить двоих монстров сражаться в темноте, но я не хочу быть причиной чей-то смерти.

Я касаюсь руки незнакомца, которая все еще сжимает воротник Дейва. Кровь стекает вниз, окрашивая белую рубашку в алый цвет и покрывая черную перчатку темной липкой жидкостью.

— Прекрати, — шепчу я, не в силах отвести взгляд от искаженного лица Дейва. Его невозможно узнать – кровь, слюна и сопли искажают черты его лица.

— Прекратить? — повторяет незнакомец низко рычащим голосом, от которого у меня по коже бегут мурашки. Его голос такой глубокий и пугающий, что я вздрагиваю.

Он говорит так, будто ему тяжело произносить слова. Как будто я трачу его время.

— Да… ты его убьешь.

— Тебе-то какое дело?

Я смотрю на него снизу вверх.

Большая ошибка.

Я изо всех сил старалась не встречаться с ним взглядом, потому что обычно это помогает мне оставаться незамеченной, но вот.

Теперь я смотрю в самые бездушные глаза, которые когда-либо видела.

Они темно-карие или черные – не уверена, – и настолько безжизненные, что мне кажется, будто я нахожусь в присутствии смерти.

Но смерть никогда меня не пугала. Напротив, мысль о ней успокаивала меня. Всякий раз, когда меня пинают или швыряют из стороны в сторону и я чертовски устаю, я думаю о смерти и о том, как она освободит меня от всего этого.

Однако этот незнакомец – жуткая ее версия, темное, безжалостное существо, которое, уверена, без всякого сожаления свернет шеи нам с Дейвом.

И это точно будет не та мирная смерть, которую я всегда представляла в самые мрачные часы.

Она будет беспощадной и кровавой.

Смотреть ему в лицо – все равно что заглядывать в глубокое озеро. Издалека он кажется красивым, но вблизи пугает.

Он из тех красавцев, которые похожи на ловушку – острые как бритва, расчетливые и совершенно смертоносные. Его черты лица вырезаны с жестокой точностью: от четко очерченных скул, отбрасывающих резкие тени в тусклом свете, до четкого изгиба подбородка, словно высеченного изо льда и закаленного в огне.

Его прямой нос придает ему аристократический вид, говорящий о почетном происхождении и богатстве, но в том, как он смотрит на меня, нет ничего утонченного.

Почти как будто… я вызываю у него отвращение.

— Ответь мне, — повторяет он, когда я ничего не говорю. — Какое тебе дело?

— Какое мне дело до того, что ты кого-то убьешь?

— Да, — он произносит это единственное слово грубым тоном, как будто не хотел ничего говорить, но был вынужден.

— Может, потому что это неправильно?

— Неправильно, — грубо повторяет он.

Его темные волосы зачесаны назад, гладкие и идеально уложенные, и мой взгляд останавливается на нескольких непослушных прядях, выбившихся из его прически и вьющихся над высоким лбом. Они не смягчают его образ. Наоборот, из-за них он выглядит еще более неукротимым, как зверь, едва сдерживаемый лишь оболочкой собранности.

Мне кажется, что я нахожусь в эпицентре надвигающейся бури или катастрофы. Я напряжена, потому что знаю, что он может вспылить или взорваться в любую секунду.

Как мама.

— Так ты, значит, знаешь, что, черт возьми, неправильно? — его губы сжимаются в тонкую линию, не выдавая никаких эмоций, но ноздри раздуваются, что говорит о его раздражении – будто само мое существование его оскорбляет.

— Что?

Он ничего не говорит, просто продолжает смотреть на меня.

Нет. Пялиться.

В его неподвижности есть что-то опасное, – тихое насилие, кипящее под поверхностью. Его взгляд мрачный и непроницаемый, но он проникает мне под кожу, медленно и намеренно снимая слои, которые я хочу продолжать скрывать.

Он не просто смотрит – он анализирует, просчитывает, словно решает, достойна ли я его внимания или ему стоит просто стереть меня с лица земли.

Я не могу отвести взгляд, хотя все инстинкты кричат мне бежать.

И на мгновение он кажется мне знакомым. Как будто я уже видела его раньше.

Невозможно.

Я бы точно запомнила такого поразительного человека, как он, если бы встречалась с ним ранее.

— Если я отпущу его, ты займешь его место и станешь моей боксерской грушей? — спрашивает он ни с того ни с сего, и в его глазах появляется неприятное спокойствие.

— Нет… конечно, нет.

Он отбрасывает Дейва в сторону, и тот падает на стену, затем встает и, спотыкаясь, выходит из переулка, бормоча что-то о том, что незнакомец за это заплатит.

Я не могу сосредоточиться на нем, потому что мой сталкер теперь стоит прямо передо мной. Его широкая фигура заслоняет мне обзор, и я вижу только его.

Запах чего-то мужского и пьянящего окутывает меня, пока он возвышается надо мной, не давая мне покоя.

Мне приходится запрокинуть голову, чтобы посмотреть на него, и я снова ловлю на себе его взгляд, которого мне следует избегать любой ценой.

— Слишком поздно. Я уже отпустил его, — он делает шаг вперед, и я инстинктивно отступаю, шаркая разбитыми кроссовками по бетону.

— Я на это не соглашалась, — я незаметно тянусь к заднему карману. Если я смогу позвонить в службу 911, если они услышат, что происходит, возможно, они отправят подмогу…

Большая ладонь хватает меня за запястье, тянет за него, а затем выворачивает. Мой желудок сжимается при виде пятен крови на его перчатке.

— Что, по-твоему, ты делаешь, а? — рокот его голоса проникает мне под кожу.

Я пытаюсь вырвать свою руку, но он сжимает ее еще крепче. Не больно, но вызывает такой дискомфорт, будто он причинит мне боль, если я продолжу сопротивляться.

Такой человек, как он, который, кажется, часто выходит из себя за короткий промежуток времени, непредсказуем и, следовательно, опасен. Чтобы выжить, я не могу рисковать и провоцировать его.

Поэтому я молчу.

— Пожалуйста, отпусти меня.

Он качает головой и, придвигаясь ко мне, цокает языком.

— Рано умолять. Но до этого мы тоже доберемся… в конце концов.

Я упираюсь спиной в стену и начинаю буквально карабкаться на нее, мои пальцы становятся липкими от пота, а зубы сжимаются от страха, который пробегает по моей спине.

Сегодня меня уже дважды загоняли в угол, но то, что сделал Дейв, кажется детской забавой по сравнению с этой горой мышц и ярости.

Потому что я чувствую гнев в его прикосновениях и в том, как он на меня смотрит – словно бомба замедленного действия, готовая взорваться.

Я попала прямо в эпицентр бушующего шторма.

— А теперь, — он склоняет голову набок. — Разве ты не должна меня поблагодарить?

— Поблагодарить?

— Да.

— За то, что… преследовал меня?

— За то, что спас тебе жизнь, — я слышу в его голосе раздражение, и этот мерцающий гнев нарастает, прорываясь в его словах.

Я сглатываю, и этот звук раздается в гнетущей тишине.

— Я тебя об этом не просила.

Это едва заметно, но я вижу, как его свободная рука сжимается, а на бетон капает липкая кровь.

— Если бы я не появился, этот жалкий неудачник изнасиловал бы тебя. А учитывая твою покорную, совершенно сломленную и скучную натуру, ты бы ему это позволила.

Я бы никогда не позволила ему этого. Я собиралась его ударить.

Но бессмысленно оправдываться перед настоящим сталкером. Кроме того, это никогда не приводило ни к чему хорошему и только усугубляло мои проблемы.

Поэтому вместо того, чтобы идти по этому безнадежному пути, я наклоняю голову набок.

— Тебе-то что?

Он прищуривается, и в его глазах мелькает ярость.

— Что ты только что сказала?

— Ничего. Просто… отпусти меня.

— Нет, ты что-то сказала. Повтори. Сейчас же.

Я прерывисто выдохнула, и мои очки запотели.

Может, дело в усталости или пульсирующей боли в спине. Может, я просто хочу пойти домой, почитать свой роман, а потом лечь спать, чтобы проснуться пораньше, позаниматься, а затем пойти на занятия.

Или я просто склонна к суициду.

Какой бы ни была причина, я позволила словам, которые постоянно сдерживала, вырваться наружу.

— Я сказала, что это не имеет к тебе никакого отношения. Нападут на меня, убьют или выбросят в мусорный бак – это не твое дело. И если считаешь меня такой скучной и ничтожной, то почему не начнешь преследовать кого-нибудь другого? Или, может, перестанешь уже страдать этой фигней и займешься чем-нибудь поинтереснее?

Он стоит на месте, вероятно, удивленный моими словами не меньше меня. Я не хотела этого говорить, но, похоже, мой фильтр отключился в тот момент, когда я начала серьезно нервничать. Добавьте ко всему этому физическую и душевную боль, и я готова просто… умереть прямо здесь.

Лицо незнакомца снова становится бесстрастным, превращается в непроницаемую, осторожную маску, которую я не могу прочесть.

— Думаешь, я хочу преследовать тебя? Смотреть на твою жалкую жизнь в 3D?

— Уверена, что нет. Так что зачем ты это делаешь?

— А ты как думаешь?

— Не знаю. Почему бы тебе мне не рассказать?

Он делает еще один шаг ко мне, его грудь оказывается в паре сантиметров от моей, а пальцы сжимают мое запястье. Он так близко, что его ботинки трутся о мои кроссовки, и меня окутывает запах дерева и кожи – мощное мужское сочетание, которое вызывает у меня чувство опасности.

Ничего не могу с собой поделать.

Я жила в мире, где большинство мужчин используют женщин и издеваются над ними, поэтому этот запах вызывает у меня только страх.

— Ты сделала что-то плохое, Вайолет?

Я сглатываю. Конечно, я предполагала, что он знает мое имя, если так долго уже следит за мной, но все равно, когда я слышу, как он его произносит, по моей коже пробегают мурашки.

— Нет, — от этого единственного слова у меня перехватывает дыхание.

— Врешь, — у него особая манера говорить – четкая, глубокая, но в то же время пугающе монотонная, как будто этот разговор действительно его раздражает.

— Зачем мне врать

— Потому что ты ничем не отличаешься от остальных. Все вы прогнили до мозга костей.

Кто – «все мы»?

Прежде чем я успеваю спросить, он гладит мое запястье своей окровавленной перчаткой, и у меня волосы встают дыбом. Прикосновение кажется чувственным, но на самом же деле не что иное, как завуалированная угроза.

Мы оба смотрим, как он размазывает кровь по моей татуировке.

— «Терпи», — он произносит вслух слово, написанное чернилами. — Очень тебе подходит.

Я стараюсь высвободить свое запястье, но его хватка становится только сильнее.

— Тебе придется еще очень долго терпеть, Вайолет.

Он отпускает мою руку, и я понадеялась, что этот кошмар закончился. Но потом он проводит линию по моей щеке тыльной стороной своей окровавленной перчатки, оставляя липкий след от оправы моих очков до уголка рта.

— Когда я покончу с тобой, от тебя ничего не останется.

Мой подбородок дрожит, и я хочу отвести взгляд, чтобы не попасть на его орбиту, которая готова затянуть меня как черная дыра, но не могу.

— Зачем ты это делаешь?

— Тебе придется самой узнать причину, — его губы парят над моей щекой, и с каждым словом его дыхание сталкивается со следами крови на моей коже, от чего по телу пробегает холодок. — Подумай о своих грехах.

— Доброе утро, Ви!

Я вздрагиваю, когда тонкие руки обнимают меня сзади, и чуть не проливаю суп из кастрюли.

Скрывая свою нервозность, я поворачиваюсь к сестре, которая широко улыбается.

Далия примерно на год младше меня, и хотя мы не кровные сестры – мы познакомились в доме наших последних приемных родителей, – она моя единственная семья.

Она более фигуристая, у нее золотистая кожа оливкового оттенка, длинные волнистые каштановые волосы и такая дерзкая манера общения, что люди стараются держаться от нее подальше. Но больше всего меня поражают ее глаза. Большие, выразительные, карие, проницательные и дерзкие, как будто они видели больше, чем следовало, и каким-то образом все равно не разбились.

Она перестает улыбаться.

— Откуда у тебя такие темные круги под глазами? Ты опять допоздна работала и почти не спала?

— Ничего такого, — я переливаю суп в контейнер и натягиваю на лицо свою привычную улыбку. — Ты же знаешь, как это бывает.

— Да, но не уверена, что их чаевые того стоят. Они явно тебя используют. Сколько часов ты спала?

Три.

Несмотря на усталость, я не смогла заснуть. Продолжала ворочаться в постели, и мои мысли были заняты моим сталкером и его угрозами.

— Подумай о своих грехах, — сказал он.

Каких грехах?

Единственный человек, против которого я согрешила, уже мертв.

Так почему же…?

Я думала об этом всю ночь, пытаясь понять причину, по которой он мог сказать что-то подобное, но так ничего и не придумала.

Поскольку я не могла заснуть, я сделала несколько записей в дневнике и набросков для вышивок, а потом все-таки уснула, но мне снились кошмары: темные глаза и окровавленная рука в перчатке, сжимающая мое горло.

Я проснулась в ужасе и… разочаровании.

Мне уже не в первый раз снится моя смерть, и я всегда испытываю легкую грусть, понимая, что она не настоящая.

Что я не умерла, как должна была.

— Я выспалась, — отвечаю я Далии, которая все еще смотрит на меня, слегка нахмурившись. — Смотри, я приготовила тебе суп и несколько сэндвичей, чтобы ты не питалась только вредной едой.

— Это не значит, что я действительно хочу ее есть. У меня не хватает времени, и я не умею готовить, даже если от этого зависит моя жизнь, помнишь? — она смущенно улыбается и открывает шкаф. — В любом случае, готовка для меня уже слишком.

Я смеюсь и поправляю воротник ее куртки. Она кожаная.

Мои пальцы дергаются.

Почему она именно кожаная?

Я отпускаю ее, и она достает пакетик с растворимым кофе.

— Съешь что-нибудь. Не стоит начинать утро с кофе.

— Нет времени. Я опоздаю на работу.

— Ты же учишься на медицинском, Дал. Ты должна следить за тем, что ешь, — я кладу перед ней завернутый сэндвич. — Вот. Поешь по дороге.

Она обнимает меня и крепко прижимает к себе.

— Ты действительно самая лучшая.

Я обнимаю ее в ответ, ее тепло и беззаботная энергия дают мне столь необходимую передышку. Далия совсем не похожа на меня.

Она настоящая бунтарка.

Несколько недель назад она увидела, как Дейв пытался приставать ко мне, и наставила на него пистолет. Я серьезно. Он был чужой и не заряжен, но она все равно взяла его, чтобы отпугнуть Дейва.

Она всегда была такой, не стесняясь высказываться, кричать и уничтожать любого, кто нападет на нее или меня. Я всегда восхищалась ее отвагой и смелостью – она никогда не боялась вступать в конфликты или показывать себя.

Мы с Далией познакомились, когда ей было двенадцать, в приемной семье, где родители использовали нас для получения денег и постоянно били – Далию чаще, чем меня, потому что она огрызалась.

Что касается меня… ну, у меня были некоторые проблемы с «отцом», еще одним мужчиной в моей жизни, которому нужно было только мое тело.

Мы сбежали и с тех пор выживаем вместе, полагаясь друг на друга, и став друг другу домом, которого у нас обеих не было.

Я никогда ей этого не говорила, потому что она бы разозлилась, но если бы в моей жизни не было Далии, если бы у меня не было цели заботиться о ней и следить за тем, чтобы она росла и достигала своих целей, я бы уже давно покончила с собой.

Я бы перестала плыть по течению, и ничто, кроме боли, не привязывало бы меня к жизни.

Она – мой спасательный круг. Буквально.

— Ви, честно, я серьезно. Тебе нужно попросить у менеджера сократить тебе количество смен. В последнее время ты выглядишь неважно, — она делает глоток кофе и берет несколько книг, которые оставила на кухонном столе, где обычно занимается.

Мы живем в обветшалой квартире с одной спальней, куда переехали недавно, после того как парень, который сдавал нам свой чердак, попытался отравить нас своим домашним вином. Это в паре улиц отсюда, и нам повезло найти эту квартиру после того, как старик, который здесь раньше жил, умер, и его сын сдал нам ее по выгодной цене. Она гораздо лучше оборудована, чем чердак, а платим мы почти столько же.

Честно говоря, мы с Далией думаем, что нам повезло. Здесь даже есть балкон, представляете? Я никогда не жила в квартире с балконом, так что последние несколько недель казались мне сном.

Обычно я сплю в гостиной, настояв на том, чтобы Далия ложилась в другой комнате и могла сосредоточиться на учебе. Она хотела, чтобы мы спали вместе, но комната очень маленькая, и я не хочу нарушать ее здоровый режим сна своим беспорядочным, полным кошмаров сном.

— Я взяла дополнительные смены на лето, так что теперь зарабатываю немного больше, — она складывает книги в сумку. — Я могу тебе помогать.

— Потрать эти деньги на учебу или на свои личные нужды. Я правда в порядке, Дал.

Она перекидывает сумку через плечо и хмурится.

— Нет, не в порядке. Просто говоришь так, чтобы я не волновалась. У тебя снова болит спина. Не думай, что я не заметила, что ты теперь постоянно носишь разогревающие тейпы.

— Это хроническая травма. Она в любом случае время от времени будет давать о себе знать, — я протягиваю ей сэндвич, который она оставила на столе. — Ты опоздаешь.

Она целует меня в щеку.

— Я все равно буду помогать. Увидимся!

И затем она уходит, прежде чем я успеваю ей ответить.

Поскольку она сама сказала, что поможет, останавливать ее бессмысленно. Думаю, лучше купить ей что-нибудь нужное взамен. Начну с новой пары ее любимых белых кроссовок – старые уже настолько потрепанные, что стали серыми.

Возможно, придумаю и вышью на одной из ее сумок вышивку на медицинскую тематику.

Сегодня у меня занятия начинаются поздно, поэтому я около часа делаю наброски в своем дневнике и готовлю еду для Далии на всю оставшуюся неделю. Я ничего не ела со вчерашнего вечера, но я привыкла к постоянному чувству голода. Считаю, что интервальное голодание полезно для здоровья.

Пусть лучше ест Далия, а не я. Когда я вижу, что она сыта, хорошо одета и отлично учится, я испытываю радость и своего рода удовлетворение.

Я с опаской выхожу из квартиры, хотя на мне надета толстовка с капюшоном и джинсы. Мои рыжевато-русые волосы, доходящие до лопаток, собраны в пучок и спрятаны под капюшоном.

Я также надела очки в толстой оправе и взяла с собой одну из больших сумок Далии.

Хотя сейчас день, я все равно оглядываюсь по сторонам в ожидании, что снова увижу этого незнакомца.

Обычно днем он не появляется, но я все равно немного волнуюсь.

Я хотела рассказать обо всем Далии, но передумала. Раньше я молчала, потому что не хотела подвергать ее опасности, и не стала бы делать это сейчас, потому что, зная ее, она пойдет его искать, а он изобьет ее до полусмерти как Дейва, чего я просто не переживу.

Или даже убьет ее.

Нет. Далия не должна об этом знать.

К счастью, сталкера нигде нет, и я провожу ничем не примечательный день на учебе, механически выполняя задания, пока не приходит время идти на работу.

Моя смена начинается сегодня ближе к вечеру, и я все равно вздыхаю с облегчением, когда не вижу его мотоцикл или высокую фигуру рядом с «РАЕМ».

Необходимость постоянно быть начеку начинает оказывать свое влияние. Не знаю, как долго еще смогу продержаться, оглядываясь через плечо и подбадривая себя каждый раз, когда иду на работу или даже просто выхожу из квартиры.

Я убираюсь в баре, когда ко мне с визгом подбегает Лаура.

Я натягиваю улыбку.

— Хорошие новости?

— Самые лучшие! — она показывает мне два билета на хоккей. — Босс подарил нам билеты на первую игру «Волков» в следующем сезоне. Он может быть таким милым, когда не действует мне на нервы.

— Мило. Кого возьмешь с собой?

— Эм… тебя! Босс сказал, что каждому сотруднику достанется по одному билету.

Я расставляю стаканы на полках.

— Можно я открою тебе секрет?

— Девочка, конечно.

Я наклоняюсь к ней и шепчу:

— На самом деле я не люблю хоккей.

— Какое богохульство! Мы живем на территории «Волков», где хоккей как еще одна религия.

— Знаю, знаю. Как я вообще посмела?

— Ага. Нам нужно сводить тебя к врачу, а затем к священнику, чтобы он провел обряд экзорцизма и все такое.

Я смеюсь.

— Как насчет того, чтобы вместо меня взять малышку Карли? Ей это понравится гораздо больше, чем мне.

Ее глаза округляются.

— Боже мой, ты уверена?

— Конечно. Не трать на меня этот билет.

— Это будет ее первая настоящая игра. Боже мой, ей точно понравится! — она обнимает меня. — Ты не представляешь, как много это для меня значит, правда, Ви. Не знаю, как мне отблагодарить тебя.

— Пустяки. Не волнуйся, правда.

Она снова обнимает меня и убегает, чтобы позвонить дочери. Мне нравится, как она визжит и чуть ли не подпрыгивает на месте, слушая реакцию Карли.

Чуть позже начинают подтягиваться посетители, и менеджер включает повтор хоккейного матча. Иногда он включает другие виды спорта, но они с владельцем бара – настоящие фанаты хоккея, поэтому всегда смотрят хоккейные матчи хотя бы на одном из телевизоров, даже в межсезонье. А во время сезона? По сути, включают только его.

По словам одного из постояльцев, это, по-видимому, самый напряженный матч «Волков», начиная с прошлого сезона, против их главных противников.

Я работаю в баре, помогаю бармену, пока двое парней, сидящих на табуретках, свистят, глядя на что-то происходящее по телевизору. Я даже не обращаю внимания на игру, в основном думая о том, появится ли мой сталкер сегодня вечером и что я в таком случае буду делать.

Бар быстро заполняется, в воздухе пахнет пивом, потом и дешевым лосьоном после бритья. Игра включена на нескольких экранах, резкие огни арены придают лицам посетителей синеватый оттенок. Их голоса в пьяном возбуждении то повышаются, то понижаются, они сыплют ругательствами и невнятно бормочут что-то между глотками пива.

Я рассеянно протираю стойку, и тряпка цепляется за глубокую царапину в дереве – один из многих шрамов, оставшихся после многих лет бьющейся посуды и летящих кулаков. Их голоса врываются в мою голову и просачиваются в мысли, как дым.

Бокал с грохотом ударяется о стойку, жидкость переливается через край, и пиво капает туда, где я только что вытерла.

— Господи, Каллахан опять за свое.

— Дешевый удар в спину? — ворчит другой парень.

— Нет, хуже. Вырубил этого бедолагу ударом сзади. Парень даже не заметил, как это произошло.

— В этом весь Каллахан, — бормочет другой мужчина, качая головой. — Самый жестокий ублюдок в лиге, не считая нашего Осборна.

При упоминании Маркуса Осборна я навостряю уши. Он один из бесполезных бывших Далии, и я рада, что она встречалась с ним всего две недели, прежде чем поняла, что он – та еще заноза в заднице, к которой ей не стоит приближаться.

Я всегда хотела быть такой же настойчивой, как Далия, в том, что касается мужчин. Она любит опасность и веселье, но при этом без сомнений бросает их, как только они ей надоедают. Именно так она поступила с Маркусом.

Он по-прежнему бог хоккея в этом городе, и даже такой человек, как я, знает, что он капитан «Волков» и гордость Стантонвилля. Поэтому редко можно услышать, как кто-то из постояльцев хвалит кого-то в сравнении с ним.

Я поднимаю глаза как раз в тот момент, когда начинается повтор. Каллахан, о котором все говорят, играет за «Гадюк», команду из соседнего богатого города Грейстоун-Ридж.

Не может быть.

Я сжимаю тряпку в кулаке, когда он появляется на экране, демонстрируя свое крупное телосложение и взгляд, от которого мне снятся кошмары.

На повторе видно, как он несется на сверхзвуковой скорости, но не за шайбой, а за другим игроком, словно хищник, готовящийся нанести удар. Нападающий другой команды едва успевает повернуть голову, как Каллахан упирается коньками в лед, переносит вес тела и врезается в него с силой автомобильной аварии. Парень падает грудью на борт, его клюшка с грохотом ударяется об лед.

Все, кто смотрит игру, вздрагивают.

Я не могу отвести взгляд от экрана, завороженная происходящим, пока мое сердце гулко бьется о грудную клетку.

Каллахан – Джуд, судя по баннеру, который появляется на экране, – не празднует победу и даже не оглядывается на то, что оставил после себя. Он просто уезжает, стиснув зубы и глядя в пустоту под резким светом прожекторов.

Те же темные глаза, которые прошлой ночью смотрели мне в душу и заполнили мои кошмары.

У моего сталкера есть имя, и зовут его Джуд Каллахан.

Но не из-за этого у меня к горлу подступает желчь, заставляя меня броситься в туалет. Мои глаза слезятся, колени дрожат, а рот наполняется рвотой.

Он… он же не родственник Сьюзи Каллахан, да?

Ее убили прямо у меня на глазах, а я ничего не смогла сделать, чтобы это остановить.

В конце неофициального летнего сезона я… опустошен.

Просто еще одна вспышка насилия.

Еще один луч света.

Но потом все заканчивается.

И я возвращаюсь к исходной точке.

Без насилия. С этими чертовыми побуждениями, которые все еще текут по моим венам вместе с кровью.

Проникая под каждый напряженный мускул, каждый шрам, татуировку и богом забытые воспоминания.

Горячая вода в душе обжигает, но никак не помогает избавиться от адреналина, все еще бурлящего в моих венах. Мышцы ноют так, будто я оставил на льду все силы, что у меня были.

Но это не так.

Эту ярость невозможно сдержать. Она нерушима.

Никакое насилие в хоккее не сможет вырвать меня из ее когтей.

Я выключаю воду и, откинув волосы назад, захожу в раздевалку, где в воздухе витает густой запах пота, скотча и победы. Здесь шумно: парни толкаются, смеются и обсуждают игру.

— Отличный удар, Каллахан, — Райдер хлопает меня по спине, когда я прохожу мимо. Он широко улыбается, а в его глазах все еще горит азарт после игры. — Я думал, ты снесешь Хантеру голову.

— Надо было. Но уже в следующий раз, — я стягиваю со скамьи полотенце и разминаю плечи, не думая о том, что все видят кучу шрамов на моей спине, частично скрытые татуировками.

Половина парней здесь знает причину их появления, а другая – не осмелится спросить.

— Чертов дикарь, — бормочет Дрейтон, наш вратарь, качая головой и завязывая шнурки на своих классических туфлях. — Играешь так, будто у тебя личная вендетта против самого льда.

— Лед первый это начал, — я лезу в свой шкафчик.

Несколько парней усмехаются. Другие обсуждают неудачную передачу. Несмотря на то, что сейчас лето, хоккейные команды элитных университетов, такие как «Гадюки», не берут перерывы. Мы часто тренируемся под руководством нашего капитана – будь то катание на льду, товарищеские матчи или тренировки в зале.

Тренеры формально в этом не участвуют – за исключением тренеров по физической подготовке и силовых на некоторых разминках, – но на самом деле все благодаря программе, разработанной нашим капитаном Кейном.

Сейчас он стоит, прислонившись к шкафчикам, уже полностью одетый, и копается в своем телефоне.

В отличие от меня, он не любит показывать свои шрамы. Не то чтобы мне это нравилось, но это своего рода вызов системе, чтобы все видели, каким монстром на самом деле был мой отец.

Но я не лучше. Одного поля ягоды и все такое.

— Девенпорт, — зову я Кейна по фамилии, и он поднимает голову. Выражение его лица спокойное и такое приветливое, что можно подумать, будто он ангел. — Нам нужно поговорить.

— О твоей безответственной игре? — он приподнимает бровь. — Тогда, конечно.

Я делаю паузу, доставая дезодорант.

— Меня всего дважды удалили с поля.

— Один раз – уже перебор.

— Я все равно был лучшим игроком.

— Нет, я, — Престон поднимает руку, и я замечаю его краем глаза. Он сидит на скамейке, полотенце низко свисает с его бедер, одна лодыжка лежит на колене, как будто он хозяин этой чертовой раздевалки.

Он делает паузу, потирая запястье, и на его лице появляется привычная ухмылка.

— Отличная игра, Каллахан, но мы все знаем, что я любимец публики. Несмотря на то, что это была тренировочная игра, уже вышла куча статей, — он разводит руками, словно раскрывая заголовок. — Армстронг, самый непобедимый левый нападающий в лиге, снова в ударе, даже в межсезонье.

Я поднимаю бровь.

— Заплатил репортеру?

— Не завидуй, здоровяк. А теперь о важном, как тебе мои волосы?

— Как у сбитого на дороге животного в дождливый день.

— Вижу, ты все еще завидуешь, — он приглаживает свои уложенные светлые волосы. — Не слушайте эту чушь, у меня первоклассные гены.

— И все же эти первоклассные гены отдали шайбу парню, который выглядит как дорожный конус, — напоминаю я ему просто назло.

Прес, Кейн и я выросли вместе, но Прес, пожалуй, мне ближе. Кейн всегда был в каком-то смысле сдержанным, никогда не заходил слишком далеко, прекрасно умел сохранять спокойствие в стрессовых ситуациях, а затем возвращаться в привычную колею. У него есть тот тип контроля, которого нам с Пресом не хватает.

Так что мы неизбежно сблизились. В каком-то смысле болезнь Преса перекликается с моей, а его тьма отражает мою собственную.

Мы – токсичный дуэт, который все ненавидят.

Престон невозмутимо цокает языком.

— Это была такая стратегия, Каллахан. Дай этим сосункам подумать, что у них есть шанс, прежде чем выдернешь весь чертов ковер у них из-под коньков.

— «Выбьешь почву у них из-под ног», а не это преступление против языка, которое ты только что совершил.

— Я хотел добавить свою изюминку.

Я бросаю в него моток скотча, попадая прямо в грудь.

— Нет, ты просто не знаешь фразеологизмов.

— Знаю, — он ловит скотч, прежде чем тот падает на пол, затем встает и смотрит на меня с насмешливой улыбкой, от которой на его щеках появляются ямочки. — Это ты скучный придурок, в тупой башке которого нет ни капли креативности.

— Я тебе зубы выбью.

— Ох, ох, ох, это что, угроза?

— Продолжишь меня раздражать и узнаешь, Армстронг.

— О боже, — он в притворном недоумении прикладывает руку к груди. — У тебя хватит наглости ударить меня по моему прекрасному личику?

— А в этом помещении разве есть что-то прекрасное?

— Пф-ф. Ты снова мне завидуешь, мелочная сучка? Однажды ты по достоинству оценишь мои гены.

— Сомневаюсь.

— Все вы так говорите, пока не понимаете, что не можете без меня жить. Ох, какой ужас. Ты только представь, что меня не будет в твоей жизни.

Я делаю паузу и постукиваю указательным пальцем по губе, притворяясь, что размышляю.

— Хм, она будет очень спокойной.

— Ну вот и зачем ты врешь? — он собирается ударить меня, но Кейн вмешивается со своим обычным раздраженным вздохом, который издает, когда мы с Пресом ссоримся или начинаем драться без всякой причины.

На самом деле причина есть – это агрессия. То, с чем Кейн может справиться, а мы – нет.

— Если вы закончили, как цыплята, выяснять отношения, то одевайся уже, Джуд. У меня нет времени на твои заскоки.

Кейн уходит первым, а я в рекордно короткие сроки натягиваю спортивные штаны и футболку и следую за ним в тренерскую по коридору арены – гордости и радости Грейстоунского Университета и, честно говоря, всего города Грейстоун-Ридж.

Мы родились и выросли здесь, – в этом богатом пристанище, где многовековые традиции сочетаются с современными технологиями.

Место, где старые деньги не исчезают, а приумножаются и напоминают всем, кто построил этот город.

Я вижу, как Кейн, прислонившись к столу, смотрит в телефон, склонив голову и прищурившись.

Не знаю, кто или что привлекло его внимание, но это не сулит для него ничего хорошего. Хотя он спокоен и собран, как и все мы он родился с демонами внутри.

— Простите, что опоздал! — Престон врывается в кабинет вслед за мной. — На самом деле мне не жаль, но все равно. Я уже здесь. Не за что, сучки.

— Это тебя не касается, — ворчу я, закрывая дверь, которую он оставил нараспашку открытой.

— Ерунда. Все меня касается, — он ухмыляется, подходит к Кейну и хлопает его по плечу. — Какой у нас план? И не будь занудой.

Кейн некоторое время не обращает на нас внимания, продолжая смотреть в телефон.

Несмотря на то, что Кейн – капитан, у него не должно быть свободного доступа в тренерскую.

По крайней мере, в теории.

На практике у нас троих есть неограниченная власть – не только в Грейстоунском Университете, или ГУ, но и во всем городе.

И подтверждается она черным кольцом на указательном пальце.

Это не просто символ статуса. Это доказательство того, к чему мы принадлежим – не только к семьям основателей этого города, но и к тайному обществу, которое стоит за ним.

К «Венкору».

Каллаханы. Девенпорты. Армстронги. Осборны.

Четыре столпа Грейстоун-Риджа. Создатели «Венкора». Те, кто на протяжении многих поколений сохранял это место – и держал его в своих руках.

Черные кольца означают, что мы – Старшие члены общества.

Это высшее звание, которого могут достичь только прямые наследники.

Стажер, Рядовой, Старший и Основатель.

Таков порядок.

И хотя в настоящее время мы являемся Старшими членами, мы находимся перед финальным переходным этапом. После окончания университета нас ждет последнее испытание, и мы займем положение, которое всегда должны были унаследовать.

Основатели.

Кейн постукивает указательным пальцем по задней панели телефона. На его кольце изображен фамильный герб Девенпортов – роза ветров. Это символ контроля, направления и превосходства в навигации. Вполне уместно, учитывая, что Девенпорты монополизировали индустрию импорта и экспорта.

Я медленно верчу на пальце свое кольцо.

На нем выгравирован герб Каллаханов – кадуцей, обвитый колючими лозами.

Искаженная версия символа медицины.

Он олицетворяет неумолимую власть нашей семьи в фармацевтическом секторе. Черт, с тех пор как мой брат Джулиан возглавил империю Каллаханов, нам нет равных.

На кольце Престона герб Армстронгов – солнце и полумесяц. Знак того, что его семья владеет энергией во всех ее формах.

Затем идут Осборны. В настоящее время у них нет наследника нашего возраста – по крайней мере, официального, – но их герб представляет собой голову льва в обрамлении шестеренок, что отражает их контроль над недвижимостью, строительством и каждым сантиметром городской застройки в этом городе.

На протяжении веков четыре семьи учились тщательно и расчетливо распределять власть.

Это шаткое равновесие в конечном счете привело к созданию «Венкора» – общества, которое мы сейчас контролируем.

Именно благодаря «Венкору» мы построили нашу империю – вербовали, формировали и устраняли по мере необходимости. Мы следим за тем, чтобы Грейстоун-Ридж оставался таким, каким он был всегда, и чтобы наше наследие никогда не угасло.

— На что, черт возьми, ты смотришь? — Прес заглядывает через плечо Кейна. — Порно? Если да, то почему не позвал меня?

Кейн убирает телефон в карман и отталкивает Преса.

— Зачем ты вообще пришел?

Прес раздраженно вздыхает.

— Ты постоянно спрашиваешь об этом, но при этом не можешь без меня жить.

— Спорно.

— Ты маленький неблагодарный ублюдок…

— В любом случае, — Кейн переводит взгляд на меня. — О чем ты хотел поговорить?

— Мне нужно еще одно имя из списка, — говорю я тоном, пронизанным спокойствием, которого на самом деле не чувствую.

Он приподнимает бровь.

— Ты уже разобрался с Вайолет?

У меня сдавливает горло, я чувствую, как на шее вздуваются вены, мышцы напрягаются, а по коже пробегают искры.

От одного упоминания ее имени.

Всех их имен.

А она – просто еще одно гребаное имя.

— Мне нужно следующее имя, — говорю я, игнорируя его вопрос.

— Какого хрена! — Престон вскакивает. — Почему я не участвовал в охоте на Вайолет, здоровяк? Я думал, мы братья, но ты устраиваешь кровавые расправы, не приглашая меня?

— Не было никакой охоты, — Кейн склоняет голову набок. — Или была?

— Не твое гребаное дело. Дай мне следующее имя.

— Ни хрена себе. Ну-ка подожди, — Прес подходит ко мне, затем обходит кругом. — Хочешь сказать, что у тебя уже давно есть имя этой Вайолет, а ты так и не устроил на нее охоту? Моргни один раз, если в тебя вселился демон.

— Кейн, — рычу я, игнорируя жужжание Преса. — Не заставляй меня повторять.

— Мне просто интересно, вот и все, — он скрещивает руки на груди. — Это что, твоя новая модель поведения? Оставлять в живых свои цели?

— Нет. Просто у меня на нее другие планы. И перестань задавать вопросы.

— Хорошо, разбирайся с ней сам, — Кейн отталкивается от стола и подходит ближе, отпихивая Престона, который кружил вокруг меня и тыкал в меня пальцем, с дороги, а затем шепчет мне на ухо: — Но помни, не вмешивай в это ее сестру.

Я смотрю на него снизу вверх.

— Зависит от того, насколько быстро я получу следующее имя.

Он прищуривает глаза.

— Твой брат, между прочем, угрожал мне, чтобы я прекратил потакать твоим буйным выходкам.

— Мой брат может пойти к черту. А я жду, что файл будет в моем почтовом ящике максимум завтра.

Он бурчит что-то в ответ и уходит.

— Эй, эй, эй, — шепчет Престон мне на ухо, продолжая тыкать в меня пальцем. — Вы меня слышите? А настоящий Джуд может почтить нас своим присутствием?

— Отвали, — я отмахиваюсь от него.

— О, ты вернулся, здоровяк, — он ухмыляется. — Я как раз собирался заняться экзорцизмом и всяким этим прочим дерьмом. Хотя, может, даже стану лидером какого-нибудь культа. Не то чтобы я был против этой идеи как таковой, но эти фанатики обычно сумасшедшие, но я не менее сумасшедший, так что, может, это и неплохая идея. Думаешь, мой папочка наконец отречется от меня, когда обо мне расскажут в новостях…?

Я оставляю его болтать с самим собой и выхожу из кабинета, но он, конечно же, догоняет меня и кладет руку мне на плечо.

— Ну чтооо ж, Виолетта, да? Будем за ней следить? Потому что у меня есть идеальная толстовка с капюшоном.

Я напрягаюсь, но делаю вид, что мне все равно.

— Ты не будешь следить за ней, Прес.

— Почему?

— Потому что, как всегда, начнешь кричать: «Это глупо. Давай вместо этого их поимеем!» уже через десять минут.

— Ну, в каком-то смысле это реально было глупо. Твои предыдущие жертвы, за которыми я имел несчастье следить, были скучнее, чем моногамные отношения, а мы все знаем, что это моя самая нелюбимая тема. Но… — он хватает меня за голову. — Ты не убил эту Веронику и не устроил на нее охоту после стольких лет, а значит, она не такая уж и скучная. Я хочу убедиться в этом сам.

— Нет, — я бью его в бок. Сильно.

— Черт возьми, — он кряхтит, отпускает меня и наклоняется, а затем ухмыляется с маниакальным блеском в глазах. — Ты настолько в ней заинтересован?

Я ухожу, а его безумный смех эхом разносится в воздухе.

Чтоб меня.

Кажется, я только что пробудил в Престоне интерес к тому, о чем ни он, ни Кейн не должны знать.

Несколько часов спустя я оказываюсь там, где мне не следовало бы быть.

Я должен быть дома, но у меня его нет.

Мой единственный дом – моя мать – был вырван у меня из рук самым ужасным способом.

И вот я снова здесь.

На грани насилия, ярости и… чего-то еще, что не могу точно определить.

Я прислоняюсь к своему мотоциклу, скрестив руки на груди, и холодный ночной воздух окутывает меня, словно призрак.

Я почти не чувствую, как с меня сползает кожаная куртка, словно я сделан из чего-то, чего холод не может коснуться. Мой шлем все еще надет на голову, визор опущен, превращая мир в тусклое, искаженное отражение. Мне так больше нравится – так я держусь подальше от этой грязи.

Напротив меня неоновыми синими огнями светится надпись «РАЙ», отбрасывая болезненный свет на потрескавшийся тротуар и полувыкуренные окурки, втоптанные в асфальт.

Я не упускаю из виду всю иронию его названия. Это место – не гребаный рай, а просто очередная дыра в стенах Стантонвилля, где мужчины гниют изнутри, а женщины учатся улыбаться, несмотря ни на что.

В воздухе стоит густой запах старого пива, жареного масла и тошнотворного отчаяния.

Стантонвилль – дерьмовая дыра, какой он всегда и был. Его улицы завалены ржавыми машинами, разбитыми фонарями и людьми, которые давно махнули на все рукой. Это чертовски далеко от Грейстоун-Риджа, где власть сочится отовсюду, а мир подчиняется воле таких людей, как я.

Но даже в этой дыре она выделяется.

Сквозь запотевшие окна бара я вижу, как она двигается за стойкой, протирая стаканы, и ее губы сжаты в тонкую линию.

Она выглядит так, будто ей здесь самое место. И в то же время будто быть здесь не должна.

Вайолет Уинтерс – это противоречие эпических масштабов.

Начнем с ее волос. Они не рыжие и не светлые, а что-то среднее, как будто огонь и мед смешались воедино. Они немного растрепаны, доходят ей до плеч, и пряди выбиваются из-за уха, когда она двигается слишком быстро.

Теперь ее лицо. Слишком мягкое и полное тревожной невинности для такого места. В форме сердца, хрупкое, словно вырезанное из фарфора и оставленное в руках мужчин, которые не знают, как обращаться с хрупкими вещами.

Я из тех мужчин, которые просто… хотят свернуть ей чертову шею. Увидеть, как это лицо разлетится на кусочки прямо под моим ботинком.

Но одно из самых больших противоречий?

Ее глаза, голубые и тревожные, но они не сливаются с фоном. Нет. Они пронзают тьму в поисках чего-то, что всегда находится вне их досягаемости.

Как сейчас.

Она смотрит в окно и замирает. Ее рука, держащая стакан, бесконтрольно трясется, и она роняет его на стойку.

Я не слышу, как он разбивается, но вижу это. По тому, как слегка вздрагивают ее плечи и как ее губы складываются в букву «О». Я почти ощущаю дрожь, сотрясающую ее тело, как когда загнал ее в угол в том грязном переулке прошлой ночью.

Вайолет Уинтерс боится меня. Нет. Она в ужасе.

Как и должна.

Потому что Кейн и Престон правы. Все мои предыдущие жертвы похоронены на глубине двух метров, и она присоединится к ним.

Скоро.

Бармен, высокий парень с короткой стрижкой, подходит к ней, и она слегка вздрагивает, но затем растягивает губы в механической улыбке и поднимает осколки стекла.

Голыми, блять, руками.

Естественно, она ранит свои палец, и бармен хватает ее за руку и прижимает к ней салфетку, говоря что-то, чему она улыбается.

Неловко улыбается.

Полагаю, ее коллеги этого не заметили, учитывая, что она всегда улыбается так, будто ее жизнь идеальна и она самый счастливый человек на свете.

Но это не так.

Она осторожно, слишком осторожно высвобождает руку из хватки парня и наклоняется, скрываясь за стойкой, так что я вижу только бармена, который смотрит вниз.

Я наклоняю голову набок. Что, черт возьми, происходит за этой стойкой?

Мгновение тянется бесконечно, пока он не оборачивается на поднятую руку одного из посетителей.

Вскоре с пола поднимается Вайолет и быстро скрывается из виду.

Я сжимаю и разжимаю кулак, глядя на то место, где она исчезла.

Она всегда… исчезает.

Хмыкнув, я сажусь на байк и еду на охраняемую парковку, а затем возвращаюсь как раз к тому моменту, когда они прощаются.

Я жду за углом, пока Вайолет машет бармену, а затем они расходятся в разные стороны.

Она оглядывается, вероятно, в поисках меня, и, никого не увидев, расслабляет напряженные плечи и низко надвигает капюшон на лицо. Она всегда одевается в мешковатые, не подчеркивающие фигуру худи.

Я следую за ней на безопасном расстоянии, пока она идет по своему привычному маршруту. Она покупает сэндвичи в какой-нибудь забегаловке с вредной жирной едой, а затем быстрым шагом возвращается в свой дерьмовый район, опустив глаза в землю.

Всегда.

Она понятия не имеет, что я наблюдаю за ней.

По крайней мере, когда не привлекаю к себе внимания. Она видит меня только, когда я хочу, чтобы она меня видела.

Хотя вчера вечером этого не должно было произойти, но я не мог просто стоять и смотреть, как кто-то другой играет с моей игрушкой.

Только я могу ломать ее.

Я с трудом сдерживаю рычание, наблюдая, как она раздает еду бездомным, а затем осторожно подходит к переулку, в котором я загнал ее в угол прошлой ночью.

Она оглядывается и, ускорив шаг, входит в него.

Я стою на месте.

Если она оглянется еще раз, если еще раз будет искать меня, я ее прикончу.

Кейн и Прес правы. Давно пора.

Возможно, я просто убью ее, даже без охоты, через которую заставляю проходить каждую свою цель, чтобы они почувствовали отчаяние.

Увидели свет в конце туннеля, но этот свет – я.

Их мрачный жнец.

Но это не решит загадку, почему я до сих пор не покончил с жалкой жизнью Вайолет.

Видите ли, в Вайолет Уинтерс есть еще одно противоречие.

Самое ужасное.

Она – девушка, которая кормит бездомных, сама голодая, работает волонтером в нескольких благотворительных организациях и останавливается, чтобы поиграть с детьми и собаками. Она помогает людям на обочине дороги, даже если они выглядят забытыми, страдающими от боли или просто смирившимися со своей судьбой.

Я знаю это не только потому, что провел собственное расследование – или его провел Кейн, – но и потому, что пару лет назад сам оказался в такой ситуации.

У моего сталкера против меня личная вендетта.

На самом деле он, скорее, мститель.

Джуд Каллахан.

Так зовут человека, который в последнее время вмешивается в мою ничем не примечательную жизнь.

Я поискала в Интернете его имя после того, как меня стошнило при виде его на экране телевизора.

Джуд Каллахан – не только хоккейный бог, но и один из наследников фармацевтической империи Каллаханов.

Тот, кто может купить весь Стантонвилль и всех его жителей, не моргнув и глазом.

И он приходится родственником Сьюзи – на самом деле он ее единственный сын.

После той ночи и допроса в полиции я узнала имя женщины, которую подвела, но я и подумать не могла, что услышу его снова несколько месяцев спустя.

На этот раз вместе с именем ее сына.

Все встало на свои места. Преследование, заявление о том, что мне нужно «подумать о своих грехах», и его суровые взгляды через окно бара.

Это все… моя вина.

Я впиваюсь ногтями в лямки рюкзака и застываю на месте, увидев холод в его темных глазах.

Я не могу пошевелиться.

Я хочу, но не могу.

В таких ситуациях мое тело имеет свойство сдаваться, как будто оно уже достаточно натерпелось и хочет отдохнуть.

Хотя бы немного.

Вонь, разносящаяся по переулку, не подстегивает меня бежать. Но, с другой стороны, какой в этом смысл, если он все равно вернется?

И снова.

Пока я наконец не исчезну.

Я сглатываю, чувствуя во рту привкус наждачной бумаги, пока он приближается ко мне пугающе быстрым шагом.

Он пугает.

От того, как он сложен – высокий, широкоплечий и мускулистый, – до того, как постоянно хмурится, и как его глаза постепенно темнеют. Словно глубокие карие озера, которые можно найти только в глубинах ада.

Не помогает и то, что он снова одет во все черное. Хотя сегодня на нем нет перчаток. Вены на тыльной стороне его ладоней напрягаются, когда он сжимает их, и я замечаю черное кольцо с непонятными символами на указательном пальце его левой руки, когда он сокращает расстояние между нами.

Я инстинктивно напрягаюсь и мысленно готовлюсь к удару. Не знаю, почему я жду, что он повалит меня на землю, как это делала мама, ударив меня ладонью по лицу, потому что я вызывала у нее отвращение.

Но он не замахивается.

И не бьет меня.

Его руки безвольно опущены, он останавливается в нескольких метрах от меня.

Несмотря на отсутствие прямой угрозы, я не испытываю облегчения, мое тело все равно напряжено, потому что он близко.

Я чувствую его запах.

Кожа и дерево.

Опасность и возмездие.

Все это заключено в великолепную оболочку, от которой я не могу отвести взгляд.

— Почему ты оглянулась? — спрашивает Джуд с едва скрываемым раздражением.

Как будто я его раздражаю.

Как я раньше раздражала свою маму.

Я молчу, не зная, что сказать, чтобы не разозлить его еще больше. Потому что именно так все и начинается – легкое раздражение перерастает в толчки и ругательства, а потом меня избивают и запирают в шкафу.

Я никогда не вернусь в тот шкаф. Я… не выношу шкафы.

От одной этой мысли у меня учащается дыхание, а в голове все плывет.

— Какого хрена ты не убегаешь, Вайолет? — громкий голос Джуда вырывает меня из моих зловещих мыслей, и я слегка вздрагиваю.

Ненавижу себя за то, что сразу же сдаюсь, когда кто-то кричит.

Я же не идиотка. Я понимаю, что это как-то связано со всеми теми травмами, которые мама подарила мне вместо любви, но не знаю, как от этого избавиться.

И возможно ли это.

— А какой в этом смысл? — шепчу я, глядя на свои кроссовки, на аккуратно завязанные шнурки и потрепанную белую ткань.

— Какой в этом смысл? — напористо повторяет он, подходя ближе, пока его черные ботинки не оказываются в поле моего зрения. Такие же большие и устрашающие, как и все остальное в нем.

— Да, — пожимаю я плечами. — Вряд ли я смогу от тебя убежать.

— Посмотри на меня.

Я поднимаю голову, потому что его решительный тон предполагает, что в противном случае меня ждет наказание.

И тут же жалею об этом.

Смотреть в глаза Джуду – все равно что быть затянутым в глубины мрачного леса, из которого нет выхода.

За его карими зрачками мерцают колючая ненависть и вулканическая ярость, и та отчаявшаяся часть меня, которая чувствует чужую боль раньше, чем свою собственную, на самом деле видит ее и в нем.

Она запутанная, как будто стала чем-то более темным и жестоким.

И какая-то глупая моя сторона хотела бы немного ее облегчить, чтобы ему… стало лучше.

Каким-то образом.

Как-то.

«Я могу ему помочь», кричит моя наивная сторона, зная, что моя смерть станет для него величайшим благом.

— Разве тебя, черт возьми, все равно должно останавливать то, что ты думаешь, что не сможешь убежать от меня, Вайолет? — говорит он таким, немного злым, тоном, но в то же время расстроенным.

Не понимаю, почему он злится. Разве он не этого хотел?

— Это было бы пустой тратой нашего времени, — говорю я.

— С таким настроем – точно, черт возьми.

— Не знаю, что ты хочешь от меня услышать или увидеть, — я вздыхаю. — Если я сейчас сбегу, что это изменит? Ты снова вернешься завтра или послезавтра. Я же не могу бегать или прятаться от тебя вечно.

— Нет. По крайней мере, с таким подходом, — он делает шаг вперед, и я машинально отступаю, глядя на сократившееся расстояние между нами.

— Я сказал. Посмотри на меня, — его приказ заставляет мое тело напрячься от дискомфорта и чего-то еще, что я не могу точно определить.

Я останавливаюсь, мои ногти сильнее впиваются в лямки рюкзака, рана от осколков стакана, который я уронила, когда увидела его на другой стороне улицы, пульсирует острой болью. Все, что я хочу сделать, – это дотронуться до своего запястья, но не хочу снова привлекать к нему его внимание.

— Как, черт возьми, ты так долго продержалась с таким образом мышления, а? — он наклоняет голову и смотрит на меня так, словно я какой-то сломанный механизм, который он пытается разобрать. — Ты как будто напрашиваешься на то, чтобы тебя убили.

— Если это поможет тебе отомстить, – чего ты так отчаянно желаешь, – я не против.

Что-то меняется в воздухе.

Его выражение лица, всегда искаженное яростью, на секунду смягчается. Его глаза расширяются – не сильно, но достаточно, чтобы я поняла: он этого не ожидал. Затем так же быстро они сужаются до щелочек, снова становясь расчетливыми и холодными.

— Это что, какая-то тактика реверсивной психологии¹?

— Хотела бы я такое уметь, — я позволяю своим губам слегка изогнуться в улыбке, но она быстро исчезает, когда он не отвечает мне тем же. Я прочищаю горло, чувствуя, как нервы сжимаются вокруг моего горла. — Я… я знаю, кто ты. Я недавно видела тебя по телевизору. Там крутили повтор хоккейного матча. Я надеялась, что ты никак не связан с Сьюзи Каллахан, но ты, оказывается, ее сын. И тогда все встало на свои места.

Я мельком опускаю взгляд и с трудом сглатываю.

— Я знаю, что ты делаешь это, чтобы отомстить за смерть своей матери. Я понимаю тебя. Действительно понимаю. Да. Смерть меня не пугает. В ней нет боли. Нет мыслей. Нет постоянной борьбы за жизнь. Это покой. Так что, если ты этого хочешь, если убийство меня принесет тебе покой, я не против. Только дай мне сначала попрощаться с сестрой. Пожалуйста. Не причиняй ей боль. Она не имеет никакого отношения к тому, что произошло.

Закончив говорить, я делаю несколько длинных прерывистых выдохов, которые клубятся и рассеиваются в холодном воздухе.

Джуд все это время наклонял голову, наблюдая за мной, как за каким-то уродливым зрелищем, и, возможно, так оно и есть.

— Ты хочешь покончить с собой? — спрашивает он, слегка прищурившись.

— Не совсем.

— Нет, хочешь. Никто бы так легко не смирился со смертью, если бы не думал о ней постоянно.

Я опускаю руки с лямок рюкзака и провожу ими по татуировке на запястье, туда-сюда, туда-сюда.

— Какое это имеет значение? Я даю тебе шанс отомстить, так почему же… ты им не пользуешься?

Он делает еще один шаг, и на этот раз его ботинки касаются моих, я отступаю, но он обхватывает мой локоть, удерживая меня на месте, пока я не начинаю чувствовать его всем телом.

Его запах.

Его рост.

Его ярость.

Его пронзительное неодобрение.

Все это… слишком.

— Ты хочешь, чтобы я убил тебя, потому что у тебя не хватило смелости покончить с собой?

Мои губы приоткрываются, и я начинаю дрожать, все мое тело замерло.

— Скажи мне, Вайолет. Как думаешь, заслуживаешь ли ты легкой смерти?

— Разве твоя цель не в том, чтобы причинить мне боль и заставить меня заплатить? — впервые с тех пор, как я начала разговаривать с этим придурком, мой голос звучит напряженно.

— Нет, если ты этого хочешь. Что в этом интересного?

Я сжимаю губы, мое сердце бешено колотится в груди, я едва могу дышать.

Может, у меня паническая атака.

Или редкий приступ ярости.

Я даже не знаю.

Этот человек душит меня. Его слова словно невидимые руки, сжимающие мое горло, из-за которых я не могу дышать.

— Такие, как ты, кто носит маску святого, чтобы скрыть свое гнилое нутро, не заслуживают смерти, — он наклоняется еще ближе, и на этот раз моя грудь, вздымающаяся и опадающая от прерывистого дыхания, касается его крепких мышц. — Я должен придумать, как заставить тебя заплатить за твои грехи.

Он говорит так близко к моим губам, что его дыхание обжигает их, и я чувствую привкус мяты и алкоголя в его дыхании.

Этот невыносимый запах окутывает меня, но у меня нет другого выбора, кроме как смотреть в эти мертвые глаза, в которых светится неприкрытый садизм.

Этот человек может без раздумий раздавить меня. Уничтожить ради своего извращенного развлечения.

Нет, не развлечения.

Мести.

Я бы чувствовала себя еще более униженной и жалкой, если бы он был обычным сталкером, но теперь, когда знаю его мотивы, мне остается только стыдливо опустить голову.

Что я вообще должна сказать?

Что я трусиха?

— Знаешь, — его грудь вздымается и опускается в ускоренном ритме, и это заразительно, так что я тоже начинаю тяжело дышать. — Я убил шестерых из тех, кто смотрел, как мою мать зарезали, и ничего не сделал. Ты – седьмая в этом списке.

— Прос…

— Заткнись, черт возьми, — он приближает ко мне свое лицо, вглядывается в меня, и я боюсь даже дышать. — Твои извинения для меня ничего не значат.

Мои губы дрожат, по вискам и спине стекает пот.

— Я правда… я… она снилась мне на протяжении нескольких месяцев, и я знаю, что мои поступки непростительны, но я…

Я сглатываю, слова застревают в горле, отказываясь выходить наружу.

— Что?

— Я знаю, что все, что я скажу, будет звучать как оправдание, и, наверное, так оно и есть. Но если бы у меня была возможность все исправить…

— У тебя ее нет. Ни у кого ее нет. Вот почему я убиваю каждого из вас, Вайолет, — его голос звучит пугающе тихо. — Если моя мать больше не может дышать, то почему ты должна? Ты стояла и смотрела, как она истекает кровью на улице, поэтому я решил стать твоим личным жнецом. От меня тебе никогда не сбежать.

У меня болит челюсть от того, как сильно я сжимаю зубы, но я молчу. Не думаю, что он хочет слышать мой голос.

Его боль превратилась в обжигающую ярость, и все, что я могу сделать, – это стоять здесь и смотреть, как он сжигает меня заживо.

Что с того, что я скажу ему, что с того дня мои полузабытые суицидальные мысли постоянно зудели у меня под кожей?

Или что я замираю в моменты опасности, так что, если бы человек, зарезавший Сьюзи ножом, зарезал бы им и меня, я бы все равно застыла на месте.

Он бы не поверил моим оправданиям.

Не думаю, что он вообще хочет их слышать.

— Но я не буду твоим мрачным жнецом, — Джуд хватает меня за затылок, и я вся напрягаюсь. — По крайней мере, пока. Видишь ли…

Он вглядывается в мои глаза, смотрит на меня сверху вниз с такой страстью, что мне становится жарко, несмотря на прохладный воздух.

— Будь на твоем месте любая другая моя жертва, я бы уже убил ее, после того как выследил и лишил всякой надежды, но ты… — он окинул меня суровым взглядом. — Смерть тебя не пугает, значит, тебя придется пытать. Хм. Что можешь мне предложить, Вайолет?

Я сглотнула и замешкалась, осознавая, что мои губы могут коснуться его полных губ, когда я буду говорить. Затем я сказала:

— Мне все равно. Только не впутывай в это Далию.

— Ты не можешь диктовать мне, что делать, — он оттолкнул меня, снова испытывая ко мне отвращение. — Твоя роль – подчиняться.

— Подчиняться чему?

— Мне, — он скользит взглядом от моих кроссовок вверх по моему телу, и мне кажется, будто меня раздевают догола.

Я привыкла к этому неприятному мужскому взгляду, но на этот раз он скорее… злобный, чем похотливый.

— С этого момента твоя жизнь принадлежит мне. Ты не умрешь и не навредишь себе, пока я этого не позволю, — его губы изгибаются в легкой ухмылке, которую я никогда раньше не видела на его лице. — Еще увидимся, Вайолет.

Меня сдавливает непосильная тяжесть, которая так яростно тянет меня вниз, что я задыхаюсь и резко открываю глаза.

Сначала я думаю, что это сонный паралич – то отвратительное состояние, когда разум бодрствует, а тело отказывается двигаться.

Но все гораздо хуже.

На моих ребрах, словно демон, сидит женщина. Ее кажущееся худым тело невероятно тяжелое и выжимает из моих легких весь воздух.

Ее когда-то нежное и красивое лицо теперь превратилось в гротескную пародию на то, каким я его помню. Впалые скулы, широко раскрытые глаза, янтарные зрачки, губы скривились в нечто среднее между усмешкой и оскалом. У нас волосы одного цвета, но у нее они длиннее и шелковистыми прядями доходят до поясницы.

Мама.

— Ты сука, — от ее холодного, ядовитого голоса мурашки пробегают по моей коже, проникают внутрь, заползают под ребра и оседают в костях.

Как будто оно там и должно быть.

Как будто оно никогда и не уходило.

Я пытаюсь пошевелиться, сдвинуться с места, но мои конечности не слушаются меня, оставаясь неподвижными, как цемент.

Несмотря на оцепенение, я хочу протянуть руку и прикоснуться к ней. Умолять о прощении.

Спросить: «Почему ты не можешь любить меня, мама?».

Так ведут себя другие матери. Они любили своих детей и баловали их. Меня не беспокоило, что меня не баловали, но я отчаянно пыталась понравиться ей. Поскольку мы постоянно переезжали, у меня не было друзей, и она была моим единственным источником привязанности.

Которой она мне никогда не дарила.

Прямо сейчас ее пальцы впиваются в мои плечи, ногти острые, как когти.

— Бесполезная.

Она поднимает руку и дает мне пощечину, боль отдается в моей щеке.

— Твое лицо чертовски раздражает! Ты – ошибка всей моей жизни и тяжким грузом сидишь у меня на шее, Вайолет. Ты не должна была рождаться.

Я качаю головой. Это слабое, едва заметное движение. Единственное проявление бунтарства, на которое я способна – или когда-либо была способна. Я хочу заговорить, но мои губы плотно сжаты, словно сшиты невидимой нитью.

Я не могу дышать.

Не могу сопротивляться.

Я могу только слушать, как она выплевывает мне в лицо свои отвратительные слова, а вокруг меня клубится зловоние чего-то разлагающегося.

— Ты убила меня, никчемная дрянь.

Ее руки сжимаются, ногти впиваются глубже, повреждая ткань реальности, проникая в мою кожу, вскрывая хрупкие частички меня, которые я пытаюсь защитить.

Я не хотела, хочу я сказать. Я не убивала тебя, мама.

Но в горле у меня нет ни слов, ни звука, кроме биения моего пульса в висках.

Она наклоняется так близко, что ее губы касаются моего уха, а дыхание становится густым и гнилостным.

— Ты – неизлечимая болезнь, которая убьет любого, кто окажется настолько глуп, что полюбит тебя. Начиная с Далии.

Давление усиливается. Мои ребра стонут под натиском, а сердце – как обезумевшее животное, запертое в слишком маленькой клетке.

Я кричу.

И вдруг падаю.

Мир вокруг рушится.

И мой крик эхом разносится по маленькому шкафу, в который она меня затолкала.

Я вскакиваю, задыхаясь, вся покрытая потом, с бешено колотящимся сердцем, которое словно пытается вырваться из груди. Меня встречает слабый свет, и я выдыхаю.

Это не шкаф.

Я не в шкафу.

Воздух по-прежнему густой, и я дышу прерывисто. Мои дрожащие пальцы впиваются в простыни в поисках чего-то реального. Чего-то, что не связано с ней.

Но ее голос все еще звучит в моей голове, клубясь, как дым, и я прижимаю руки к ушам, словно это поможет заглушить слова, которые я все еще слышу.

Я знаю, что мама умерла.

Но на самом деле ее никогда и не было рядом.

Она живет в моих кошмарах, постоянно напоминая мне, какая я бесполезная. Что я никогда не смогу стать… другой.

Я запутываюсь ногами в простынях и со стоном падаю на колени на деревянный пол, но тут же вскакиваю и бегу в комнату Далии.

Мое дыхание постепенно успокаивается, когда я вижу, как она мирно спит в своей постели. Я на цыпочках подхожу к ней и поправляю сползшую простыню, затем тихо закрываю дверь и прислоняюсь к ней спиной.

Мои пальцы все еще дрожат, я сползаю на пол и закрываю лицо руками. В такие моменты я просто хочу… покончить с этим.

Раз и навсегда.

Просто прекратить все.

Ночные кошмары.

Темный шкаф.

Жестокие мамины слова.

Мое глупое стремление к любви и привязанности, которых я никогда не чувствовала.

За исключением Далии – она всегда любила меня безоговорочно. Она потеряла родителей в результате несчастного случая и, как и я, сменила несколько приемных семей.

Однако, в отличие от меня, она не питает глупых надежд на безнадежные отношения или недостижимую потребность в любви.

Или в тайных ночных встречах со Смертью, которая играет с идеей о том, что это поможет ей справиться с трудностями.

Но теперь я подвергаю опасности единственного человека, которому небезразлична.

Потому что он все еще здесь.

Смерть.

И я знаю, что, если бы продолжила обдумывать эту идею, Джуд воспользовался бы ею, чтобы поставить меня на место.

Я встаю на нетвердые ноги и подхожу к окну в гостиной. Мои руки все еще дрожат, когда я слегка отдергиваю муслиновую занавеску и щурюсь от света одного из немногих работающих уличных фонарей.

Сейчас четыре утра, так что он уже должен был уехать.

Но не уехал.

На другой стороне улицы я замечаю припаркованную черную машину. Я не вижу, кто сидит внутри, но знаю, что там кто-то есть.

За последние две недели, с тех пор как Джуд заявил, что моя жизнь принадлежит ему, я его не видела, но чувствовала его присутствие.

Повсюду.

Сначала у меня было ощущение, что за мной следят. На работе, в районе, где я живу, а также во время летних занятий в университете.

У него должны быть дела поинтереснее, чем постоянно следить за мной.

Но потом я поняла, что он делает это не самостоятельно. Около недели назад я заметила возле своего дома высокого накачанного парня – своего рода пародию на сталкера.

Этот парень каждый день приходит в «РАЙ» и провожает меня до дома.

Ну, не провожает, а идет на безопасном расстоянии позади меня. На днях он ударил пьяного парня, который пытался ко мне приставать.

Его зовут Марио, и я знаю это только потому, что Лаура с ним разговаривает – и флиртует. Она думает, что он постоянно приходит в бар из-за нее, а я не хочу разрушать ее иллюзии.

И все же несмотря на то, что мне было очень неловко, я рада, что мне не приходиться видеться с Джудом. Он меня пугает. Не только из-за его желания отомстить, или способности избивать людей до полусмерти, не моргнув и глазом, или его жестокости на льду, о которой я постоянно слышу, но и из-за чего-то гораздо более тревожного.

Он обладает удивительной способностью видеть те части моей души, которые, как мне казалось, я тщательно прятала.

А прошлой ночью он сделал кое-что, что, вероятно, усугубило мои кошмары.

Он залез к нам в квартиру.

Я поняла это, когда делала последние записи в своем дневнике, где упомянула, что, возможно, смогу убедить Далию уехать отсюда или уеду сама, потому что у меня не хватит духу лишить ее стипендии, ради которой она так усердно трудилась.

В отличие от нее, я не особо переживаю из-за своей учебы и думаю о том, чтобы вообще бросить университет и продолжать работать неполный рабочий день, подрабатывая в разных местах одновременно.

Вчера вечером, после того как мы с Далией посмотрели Netflix и она легла спать, я открыла свой дневник.

И увидела это.

Стикер с аккуратным печатным почерком.

— Не заставляй меня повторять.

От грубого тона Джуда по моей коже бегут мурашки.

Тяжелый шлем на моей голове пахнет им – кожей, деревом и неминуемой опасностью. От этого запаха становится душно, но я все равно оглядываюсь по сторонам в поисках кого-нибудь.

Кто сможет меня спасти.

— Вайолет.

Я замираю и перевожу взгляд на него. Он уже сидит на этом монстре-мотоцикле, расставив ноги и держась за руль руками в перчатках. На нем надет шлем, так что я не вижу его лица, но по легкому наклону головы понимаю, что он смотрит на меня, как на надоедливое насекомое у него под ботинком.

Несмотря на то, что мое сердце громко колотится, я поднимаю голову.

— Я не хочу.

— Думаешь, мне есть дело до того, чего ты хочешь?

— Нет, но…

— Если ты не сядешь на мой мотоцикл, я развернусь, поеду к тебе домой и навещу твою сестру. Посмотрим, пожалеешь ли ты к тому времени о своем решении.

Я напрягаюсь, в голове снова и снова проигрываются кошмар прошлой ночи и мамины слова о том, что она убьет любого, кто меня полюбит.

— Не смей, — шепчу я, сжимая руки в кулаки.

Он еще сильнее наклоняет голову в сторону, его властный взгляд скользит по моим рукам, прежде чем он снова смотрит мне в лицо.

— Это была угроза? Ты на такое способна?

— Не приближайся к Далии.

— Зависит от твоего послушания. Или его отсутствия.

Я разжимаю кулаки и неохотно сажусь на мотоцикл. Мне требуется несколько секунд, чтобы устроиться позади него.

Я хватаюсь за заднюю часть мотоцикла обеими руками, пока он крутится подо мной, вибрируя в моих ноющих мышцах. Я стараюсь не прислоняться к нему слишком близко и не прикасаться.

Когда мы касаемся друг друга, не происходит ничего хорошего.

— Куда мы едем?

Тишина.

Вместо этого он переключает передачу, затем останавливается, и я прижимаюсь к его спине, хватаясь обеими руками за его кожаную куртку на талии, чтобы сохранить равновесие.

Я уже хотела снова отстраниться, но он набирает скорость, и сила притяжения не позволяет мне пошевелиться.

Мое сердце бешено колотится, пока он разгоняется, и все вокруг превращается в размытое пятно из света, лиц и гнилого города.

Я поднимаю голову, и когда воздух обдает меня со всех сторон, я чувствую его резкий запах. Я все сильнее впиваюсь пальцами в его бока, пока не чувствую каждый изгиб его мышц, каждый контур и каждую сильную линию.

Этот мужчина сложен как оружие, и он это знает.

— Не мог бы ты ехать медленнее? — пытаюсь я перекричать ветер.

— Зачем? Испугалась? — он едет быстрее, лавируя между машинами, и я зажмуриваюсь, когда гравитация прижимает мою голову к его спине.

Несмотря на то, что нас разделяет мой шлем, я чувствую, какой он напряженный и скованный.

Как и все в нем.

И все же чувствую его тепло и вдыхаю исходящий от него мужской аромат, который будоражит мои чувства.

— Пока что рано. У тебя будет еще много возможностей для этого.

Он едет еще быстрее, словно проверяя мои границы.

Проверяя, как долго я продержусь, прежде чем упаду.

Я половину времени сижу с закрытыми глазами, боясь, что мы разобьемся или что он сбросит нас с обрыва.

В своих мрачных мыслях я не замечаю, как мы выезжаем из Стантонвилля, и понимаю, что мы в Грейстоун-Ридже, только когда вижу вывеску между величественными памятниками в виде ангелов и лошадей в центре города.

Я ослеплена огнями, шикарными ресторанами и полным отсутствием… ну, постоянного запаха гнили, витающего на улицах Стантонвилля.

Мощеные тротуары и яркие вывески навевают на меня смутные воспоминания, как будто я начинаю читать сказку или погружаюсь в далекую фантазию.

Далия всегда говорила, что нам стоит приезжать сюда, чтобы посмотреть фильм и поужинать, но я отказывалась. Не только потому, что это дорого, но и потому, что мне не нравится видеть мир, к которому я никогда не смогу принадлежать.

Как будто это мечта, которая никогда не сбудется. Я лучше останусь там, где мое место, – в Стантонвилле.

Мы слишком быстро покидаем центр города, когда Джуд несколько раз сворачивает.

Он останавливается на подъездной дорожке к дому на пригородной улице. Дом расположен на холме, – выше всех остальных.

Мои губы приоткрываются, когда я вижу отсюда остальную часть города, его сверкающие огни завораживают, как сцена из фильма. Воздух пахнет соснами и природой, благодаря высоким деревьям, растущим по соседству.

— Ты долго еще собираешься меня обнимать?

Я вздрагиваю от грубого голоса Джуда, отпускаю его и спрыгиваю с мотоцикла.

— Я просто пыталась выжить. Ты водишь как сумасшедший.

Мои ноги подкашиваются, когда я касаюсь земли, – наверное, из-за того, что во время этой безумной поездки мой организм был переполнен адреналином.

— Сумасшедший, да? — он возвышается надо мной, угрожающе глядя сверху вниз.

Я опускаю глаза и начинаю снимать шлем.

— Я не хотела оскорблять тебя.

— Еще как хотела, — он отталкивает мою руку перчаткой, когда видит, что я сопротивляюсь, снимает шлем и кладет его на мотоцикл.

Затем его ладонь скользит по моей шее, и кожаная перчатка обжигает кожу, хотя он и не прикасается ко мне напрямую.

Я не должна так реагировать на его прикосновения.

Или на его перчатку.

У меня не должно быть такой реакции в принципе на чьи-либо прикосновения.

Он запускает пальцы в мои волосы и откидывает мою голову назад, а затем его губы касаются моих.

Едва ощутимо.

Как обещание – или угроза.

Его губы мягче, чем кажутся, слишком полные и всепоглощающие. Умоляющие, головокружительные.

И я снова замираю, мои губы дрожат под его губами, и меня захватывают незнакомые ощущения.

Притяжение.

Жар.

Я занималась сексом, но он не был таким опьяняющим, как его губы, едва касающиеся моих.

Нет.

Я прихожу в себя и отстраняюсь, проводя ладонью по дрожащим губам.

— Ч-что, черт возьми, ты творишь?

— Еще раз отвернешься от меня, и я тебя поцелую. И чем больше ты будешь потакать этой отвратительной привычке, тем хуже будет.

— Ты… не посмеешь.

— Попробуй и узнаешь, как далеко я смогу зайти.

— Ты сошел с ума.

Я опускаю руку, и его карие глаза скользят по моим губам, темнеют, проникают сквозь одежду, кожу, кости.

Он… опасен.

Почему я так на него реагирую?

Я никогда не была любительницей физических прикосновений или секса. Черт, я избегала их как чумы и поддалась давлению сверстников только в университете, потому что, по-видимому, если ты остаешься девственницей после восемнадцати, общество считает тебя чудачкой, а однокурсники смотрят с жалостью.

Те несколько раз, когда я позволила парням из братства трахнуть меня, оказались полным разочарованием.

Нет.

Честно сказать, мне абсолютно не понравилось.

Меня раздели, трогали в интимных местах, и я чувствовала себя уродливой.

Я страдала дисморфофобией², как бы меня ни хвалили и ни говорили, какая я «стройная».

Не помогало и то, что я вспоминала звуки, которые слышала, когда маму трахали, а меня запирали в шкафу.

Всякий раз, когда парни тяжело дышали, рычали или стонали, я вспоминала только мужчин из жизни моей мамы.

В последний раз, когда занималась сексом, я даже зажала уши руками, потому что слышала того мужчину, который любил бить мою маму и оставлять ее потом истекать кровью.

Потому что от парня, с которым я занималась сексом, пахло так же, как от него, – дешевым одеколоном и крепким табаком.

Я даже начала напевать, как делала это раньше, когда в полумраке рисовала наброски в дневник, чтобы заглушить эти звуки.

Излишне говорить, что парень назвал меня странной за то, что я испортила ему настроение, и убежал, как будто у него задница была вся в огне.

А я просто лежала в постели, смотрела в потолок и смеялась, но потом начала плакать, потому что так же вела себя и моя мама после их ухода.

Потом меня стошнило. Что обычно и происходит после секса, а поскольку я почти не получаю от него удовольствия, то после случая со «странной» я вообще перестала им заниматься, решив не испытывать судьбу.

Так почему же, будучи убежденной противницей секса, я почувствовала что-то подобное, когда мои губы коснулись губ моего сталкера?

Не знаю, что это было, но это чувство отличалось от моего обычного отвращения, и у меня точно не встал ком в горле.

— Иди за мной, — слова Джуда вырывают меня из раздумий, и мне ничего не остается, кроме как потащиться за ним к дому.

Ему не нужно говорить «иначе…», чтобы я поняла, что от моих действий зависит судьба Далии.

Хотя мне почти плевать на свою жизнь, Далия – единственный человек, который когда-либо заботился обо мне, любил меня и давал почувствовать, что я важна. Я бы никогда не позволила Джуду или кому-то еще причинить ей боль.

Никогда.

Что бы мне ни пришлось пережить.

Я осторожно следую за ним в дом и поправляю очки.

В воздухе пахнет чем-то чистым и дорогим, а от стен исходит слабый запах мускуса и одеколона.

Прихожая переходит в просторную гостиную, где теплое освещение падает на полированный деревянный пол, ведущий к белоснежной лестнице, которая исчезает в темноте.

Здесь красиво, но странно.

Я представляла себе совсем другой особняк или пентхаус, в котором мог бы жить кто-то вроде Джуда. Два этажа, элегантные и современные, как будто сошедшие со страниц журнала. Приглушенные серые и черные тона, мягкое рассеянное освещение, которое не режет глаз, и мебель, которая выглядит так, будто находится в элитном выставочном зале.

И все же… когда я оглядываюсь по сторонам, у меня в груди все сжимается от тревоги.

Что-то не так.

Дом слишком стерильный и идеальный, как будто здесь никто не живет.

Как будто его построили намеренно, но с тех пор к нему ни разу не притрагивались.

Мои шаги слишком громкие, когда я плетусь за Джудом, крепче сжимая лямки рюкзака. С каждым вздохом густая тишина давит мне на ребра.

Не знаю, делает ли он это специально, но Джуд умеет использовать тишину, чтобы заставить меня чувствовать себя неловко.

Не помогает и то, что с домом явно что-то не так. Здесь нет ни стойкого запаха домашней еды, ни обшарпанной мебели. Просто… пусто.

Мы идем в гостиную, и я осматриваюсь: диван угольно-черного цвета, стеклянный журнальный столик и огромный телевизор с плоским экраном, закрепленный на стене.

Все идеально, ни одна подушка не сдвинута с места, на полу ни единой отметины, ни намека на мужчину, который завладел моей жизнью.

И моим рассудком.

Безмолвные, размеренные шаги Джуда – моя единственная связь с реальностью. Он снимает кожаную куртку и бросает ее на стул. Его футболка натянулась на спине, чернила стекают по рукам, тени оживляют символы и рисунки.

Он поворачивается ко мне, и я замираю, покачиваясь на месте, а затем опускаю взгляд. Я вижу его ботинки и резко поднимаю голову, прикрывая рот ладонью.

Я определенно не хочу давать этому придурку повод снова меня поцеловать.

Его губы едва заметно дергаются, когда он бросает взгляд на диван.

Садись.

Без слов. Просто одно движение.

Я медлю, крепче сжимая рюкзак, затем опускаю плечи и сажусь. На самый край.

Все еще сжимая лямки.

Джуд не присоединяется ко мне, а просто стоит передо мной, словно стена. Он и так высокий, когда я стою в полный рост, но сейчас выглядит в десять раз устрашающе.

— И что теперь? — спрашиваю я, не забывая смотреть на него.

Он не отвечает, просто продолжает смотреть на меня, слегка прищурившись, словно пытается понять, о чем я думаю.

— Ты ведь не просто так привез меня сюда, верно? Чем быстрее мы все обсудим, тем лучше.

Джуд склоняет голову набок.

— Спешишь вернуться к своей ничем не примечательной жизни?

— Да, вообще-то. Она может быть ничем не примечательной, но она моя, и я ею довольна.

— Настолько, что раз в два дня пишешь о том, как часто думала о смерти?

У меня пересыхает в горле, эмоции берут верх.

— Ты не имел права читать мой дневник.

— Думаю, мы уже выяснили, что мне плевать, что ты думаешь.

— Хорошо, — я вздыхаю, чувствуя себя измотанной от одного лишь взгляда в его бесчувственные глаза. — Можешь объяснить, зачем я здесь? Я устала и не отказалась бы немного поспать перед завтрашними занятиями, так что, если ты не против…

Я начинаю вставать, но его взгляд приковывает меня к месту.

Наконец он оборачивается и включает телевизор.

— Сядь.

Прежде чем я успеваю спросить, что происходит, он достает телефон и обходит меня.

Я смотрю ему вслед, но он исчезает за углом.

Даже когда его нет рядом, я не чувствую себя расслабленной. Наоборот, мои плечи напряжены, пока я смотрю на экран. Я не в настроении смотреть телевиз…

Мои губы приоткрываются.

Сцена, разворачивающаяся передо мной, мне уже знакома.

Видео обрезано, переведено в вертикальный режим, и на нем видны только два человека.

Мужчина и женщина, которых я не забуду до конца своих дней.

Я тяжело дышу, пока мужчина наносит женщине удар.

Затем снова.

И снова.

И снова.

Ее кровь растекается по тротуару, по ее красивому бело-желтому сарафану, по светлым волосам, а глаза становятся безжизненными.

К горлу подступает желчь, а сердце едва не вырывается из груди, но я застываю на месте. Как и в тот раз, когда увидела эту же сцену прямо перед собой.

И как и тогда, в моей голове звучат мамины слова.

— Не лезь, маленькая сучка.

— Думаешь, кому-то нужна помощь такой уродливой шлюхи, как ты?

— Кем ты себя возомнила?

— Бесполезная.

— Бесполезная.

— Чертовски бесполезная.

По моим щекам текут слезы, пальцы дрожат, все тело трясется так сильно, что я начинаю задыхаться.

И тут я слышу это.

Приглушенный стон боли.

Вздох.

Удар.

Звук доносится не из телевизора, потому что видео без звука, а женщина, Сьюзи Каллахан, лежит в луже собственной крови, и ее пустые глаза смотрят в никуда.

Нет, звуки доносятся откуда-то ближе.

Из дома.

Я думаю о том, чтобы уйти, может… может быть, вызвать полицию.

Но полиция не спасла Сьюзи, когда я звонила им в тот день. С тех пор я сожалею о своей трусости и о том, что позволила маминому голосу парализовать меня.

Я расплачиваюсь за свое молчание тем, что мне назначили жнеца смерти в лице Джуда.

Так что я больше никогда не буду просто смотреть.

С трудом удерживаясь на ногах, я бросаю последний взгляд на Сьюзи, затем вытираю глаза и пытаюсь определить источник звуков.

Приглушенные стоны.

Нет, кажется, это крики.

Ноги все еще дрожат, когда я спускаюсь по лестнице и слегка подпрыгиваю, когда включается свет.

Черт. Я правда ненавижу подвалы. Я посмотрела достаточно документальных фильмов о реальных преступлениях, так что знаю, что именно там начинается самое интересное.

Я достаю телефон и сжимаю его крепче, когда громкость звуков увеличивается.

Я прохожу мимо открытой двери и останавливаюсь.

Крупный светловолосый мужчина с выпученными глазами привязан к стулу посреди стерильного подвального помещения. Стены белые, за стулом стоит металлический шкаф.

Его рот заклеен серебристым скотчем, рубашка и брюки местами порваны, из многочисленных ран сочится кровь. Хуже всего выглядят его босые ноги, к которым прилипли грязь и листья, смешанные с засохшей кровью.

— М-м-м! — кричит он, раскачиваясь в кресле, когда видит меня.

Я бросаюсь к нему, едва переставляя ноги, и пытаюсь медленно снять скотч.

— Вы в порядке?

— А что, по мне не видно, тупая ты сучка! — рычит он. — Развяжи меня, пока этот больной ублюдок не вернулся.

— О, да, хорошо, — тяжело дыша, я подхожу к нему сзади и начинаю развязывать тугие узлы. — Кто это с вами сделал?

— Кто же еще? Это тот чертов сумасшедший придурок!

— Д-Джуд?

— Я не знаю его имени. Хватит болтать, и поторопись, черт возьми!

— Это не простые узлы. Их трудно развязать.

— Бесполезная тупая сучка.

Я развязываю веревку.

— Если вы продолжите на меня кричать, я не буду вам помогать.

— Ты… — он глубоко вздыхает. — Извини, ладно? Я в ужасном стрессе из-за того, что этот ублюдок преследовал меня со своими друзьями, а потом накачал наркотиками. Я просто хочу вернуться домой, так что помоги мне, ладно?

Вздохнув, я начинаю быстрее развязывать веревки. Люди могут вести себя неадекватно, когда испытывают сильный стресс, так что я его не виню.

Что еще важнее, я все время думаю о том, почему Джуд и «его друзья» преследовали этого мужчину.

Как только его руки освобождаются, он помогает мне развязать и его ноги.

Избавившись ото всех веревок, он, пошатываясь, направляется к выходу, но в дверях появляется тень.

Крупная, внушительная, с ножом в руке, который блестит на свету.

Я замираю, и мужчина тоже.

— Не так быстро, — Джуд смотрит на него с привычной отстраненностью.

— Черт! Просто отпусти меня, больной ты ублюдок.

— Без проблем, — Джуд переводит взгляд с мужчины на меня. — Но только один из вас выйдет отсюда живым.

Я делаю шаг назад.

— Пожалуйста, не делай этого…

— Ее! — кричит мужчина. — Убей эту тупую сучку, а не меня.

Я сглатываю, и у меня сжимается сердце. Вот так и помогай людям.

— А ты что думаешь? — спрашивает меня Джуд, склонив голову набок. — Станешь святой и пожертвуешь своей жизнью ради этого ничтожества? Тебе это может показаться даже заманчивым.

Я опускаю взгляд и шепчу:

— Смерть меня не пугает.

— Но я тебя пугаю, и я уже решил, что ты не отделаешься легким испугом.

Я ахаю, когда Джуд хватает мужчину, который пытался протиснуться мимо него, разворачивает его и, глядя мне в глаза, перерезает ему горло.

Вайолет впадает в ступор.

Она замирает, широко раскрыв глаза, и смотрит, как кровь этого ничтожества брызжет ей на лицо, очки и одежду.

Ее пальцы дернулись, когда я приставил нож к горлу мужчины, но она не пошевелилась.

Не могла пошевелиться.

И с тех пор так и стоит в оцепенении.

Та же шокированная, но неподвижная поза, то же выражение лица, что и в тот день, когда убили мою мать.

Я узнал эту реакцию, потому что десятки раз пересматривал видео с камер наблюдения, которое дал мне Кейн, пытаясь понять, почему девушка с синим зонтом, которая спросила: «Тебе нужна помощь?», просто стояла на месте.

И снова вижу это – неподвижный взгляд широко раскрытых глаз – когда отбрасываю безжизненное тело в сторону, не удосужившись бросить последний взгляд на его полные ужаса пустые глаза, на рану, рассекающую его шею, или на лужу крови на полу.

Он не имеет значения.

Ни один из них не имеет значения.

Выслеживание, поимка и охота на них перед тем, как лишить их жалких жизней, дают мне кратковременную передышку от удушающей тьмы.

Лишь краткий миг чистого воздуха и ощущение величия от того, что я поступаю правильно по отношению к маме, но длится это недолго.

Затем все возвращается на круги своя.

И меня заталкивают туда, где мои демоны разлагаются и гниют, где никто и ничто не может вытащить меня из этих гребаных мыслей.

И все же…

Я смотрю на дрожащее в тишине тело Вайолет, на ее дрожащие губы, на стучащие зубы и чувствую странное притяжение.

Как магнит.

Нет. Как мотылек.

Вайолет – это пламя в его самой нежной форме. Оно не бушует и не разрушает все вокруг, оно голубое. Скромное, на вид безопасное, но на самом деле опасное.

Как тот гребаный голубой зонтик, который она мне дала.

— Смерть меня не пугает.

Вот что она сказала, но теперь смотрит на труп мужчины так, словно убила его собственными руками.

Я никогда не понимал людей, которые… слишком сильно переживают за других. Возможно, это связано с моим воспитанием. Даже маму нельзя было назвать эмоциональной.

Когда мне было девять лет, мой отец, Регис Каллахан, заставил меня убить охранника, который предал нас.

Это произошло через два месяца после того, как он приказал мне убить личного дворецкого мамы за то, что тот сливал информацию о нашей медицинской империи конкурирующей компании. Я отказался и даже выстрелил в вазу так, что осколки попали ему на лицо.

Личный дворецкий мамы был не только важной частью моей жизни, но и единственным ее другом, который остался с ней после ее свадьбы с Регисом. Он был единственным, кто слушал ее и гулял с ней в саду.

Меня не волновала империя, которую я ненавидел, потому что Регис уделял ей больше внимания, чем маме, как бы она ни старалась его переубедить. Но я заботился о мамином друге, потому что она любила его и он заставлял ее улыбаться.

И все же Регис настоял на том, чтобы я убил его, сунул мне в руку пистолет и сказал: «Этот человек поставил под угрозу твою безопасность и безопасность всего нашего дома, а также империи, на создание которой мы потратили столетия, Джуд. Мне нужно, чтобы ты не колебался, когда будешь стрелять в предателей. Ты слышишь меня, сынок?».

— Нет! — я кричал и сопротивлялся, даже после того, как мама умоляла меня не делать этого.

На самом деле я жалею, что не убил дворецкого. Пуля в голову принесла бы ему быструю смерть, в отличие от пыток, которым он подвергся, а мы с мамой были вынуждены наблюдать за ним, с кляпами во рту и привязанные к стульям, пока он не испустил свой последний вздох.

А потом Регис отругал маму за то, что она привела его в дом и не воспитала меня «должным образом», что научила меня «плохим привычкам» и позволила «устраивать истерики, чтобы получить желаемое».

Позже той же ночью мама приняла слишком много снотворного, и я увидел, как у нее пошла пена изо рта. Она чуть не умерла.

Из-за меня.

После этого я бездумно убивал всех, кого приказывал лишить жизни Регис, потому что он понял, что может угрожать мне мамой, чтобы направить меня по пути, который он специально для меня проложил.

Мы также заключили сделку. Если он перестанет угрожать разводом с моей мамой и будет ходить с ней на свидания, о которых она всегда его просила, я стану тем, кем он хочет меня видеть.

Оружием для достижения власти в «Венкоре».

Машиной для убийств.

Лучшим студентом.

Лучшим спортсменом.

Идеальным роботом империи Каллаханов и запасным вариантом для гения Джулиана.

Это не имело значения, пока я мог защищать свою маму.

Джулиан назвал меня идиотом за то, что я преподнес нашему отцу свою слабость на блюдечке с золотой каемочкой, но у него не было ни мамы, ни сердца, ни чувства, что ему нужно защищать кого-то всем, что у него есть.

Но той, ради защиты которой я всю свою жизнь строил козни против Региса и всего этого гребаного мира, больше нет.

И я устроил эту кровавую бойню, чтобы отомстить за нее.

Воздать ей по справедливости.

Заполнить ту чертову дыру, которую ее смерть вырыла глубоко в моей груди.

И если для этого придется убить каждого гребаного человека, который был на той площади, то так тому и быть.

Так какого черта… меня бесит вид Вайолет в таком состоянии?

Многое в этой чертовой девчонке вызывает у меня отвращение – с того самого момента, как она подарила мне тот синий зонт.

И с тех пор стало только хуже.

Я презираю ее наивность, то, как она просто принимает все, что ей дают, но больше всего ненавижу то, как она улыбается, хотя в ее жизни полный бардак, а в дневнике полно суицидальных мыслей, дерьмовых травм и низкой самооценки, вызванной ее матерью.

И у меня не должно быть всех этих проклятых мыслей или чувств о ком-то с того дня.

О ком-то, кто предпочел стоять в стороне, пока эта мразь убивала мою маму – единственный свет в моей жизни.

И все же…

Вайолет бесконтрольно трясется и падает на пол, тяжело дыша и хрипя. Я отбрасываю нож в сторону. Лязг металла заглушается сдавленными звуками, которые она издает, колотя себя кулаком в грудь.

«Паническая атака», понимаю я, возвышаясь над ней и глядя на ее рыжеватые волосы, тоже испачканные кровью.

Я должен дать ей сгнить. Или, еще лучше, просто покончить с ее жалкой жизнью раз и навсегда.

Но, с другой стороны, она сама этого хочет, так что этого не произойдет.

Я опускаюсь перед ней на корточки. Так близко, что могу разглядеть крошечные веснушки, усеивающие ее нос и верхнюю часть щек, словно россыпь звезд в безлунную ночь.

— Я думал, смерть тебя не пугает.

Она все еще хрипит, другой рукой хватаясь за пол, чтобы не упасть.

— Или только тогда, когда на кону твоя собственная жизнь? Тебя беспокоит смерть других людей? — я протягиваю окровавленную ладонь и хватаю ее за щеку, приподнимая ее голову.

Глубокие синие глаза наполняются слезами, когда она смотрит на меня, пока я размазываю кровь по ее бледной щеке.

— Или тебе мерзко?

Ее дыхание все еще прерывистое, неровное, но она больше не дрожит. Я провожу большим пальцем по ее верхней губе. Она немного больше нижней, из-за чего у нее постоянно надуты губы.

И раскрашиваю ее кровью.

Ее рот. Ее кожу.

Даже ее душа должна быть красной.

Ее дрожащие губы слегка приоткрываются, предоставляя мне крошечную лазейку, которой я не должен был воспользоваться, но делаю это. Я просовываю средний палец внутрь, пока он не упирается в ее горячий влажный язык.

И надавливаю им на плоть, проникая как можно глубже, пока она не начинает задыхаться и ее глаза не расширяются, но затем вытаскиваю палец и тру его о ее язык.

Она заглатывает его, и ее нежное горло двигается вверх и вниз.

Мой член подпрыгивает в джинсах, и я сдерживаю стон, потому что, черт возьми, с чего бы мне возбуждаться?

Мне даже оральный секс не нравится. Или любые предварительные ласки.

Все девушки, с которыми я трахаюсь, знают, что мне нужно, чтобы они были готовы к тому, что я трахну их на матрасе, у стены, на полу – где угодно, где я смогу выплеснуть свою агрессию, а потом они уходят.

Мне не нужны минеты. Вообще.

Так какого хрена мой палец во рту Вайолет заставляет мой обычно привередливый член так себя вести?

Постепенно ее дыхание замедляется, рука соскальзывает с груди на колени, и она смотрит на меня снизу вверх.

Она выглядит ужасно: кровь с моей ладони на ее щеке, на губах, немного на волосах, но именно ее глаза держат меня в заложниках.

Голубые зрачки такие спокойные и в то же время глубокие, как сила природы, ничем не отличающаяся от океана. Что-то непритязательное на вид, но хранящее тайны, которые никто не осмелился раскрыть.

И я хочу погрузиться в эти глубины, раскрыть каждую из ее тайн.

Но когда ее язык едва заметно шевелится, даже не облизывая меня, все мое тело напрягается.

— Не флиртуй со мной, Вайолет.

Теперь ее очередь напрячься, и она пытается покачать головой, но я прижимаю палец к ее шее.

— Ты, должно быть, от природы умеешь сосать член, раз у тебя почти нет рвотного рефлекса. Скажи-ка, ты не думала торговать своим телом так же, как и твоя мать?

Она откашливается, и ее слюна и высохшие слезы смешиваются с кровью, образуя красивую субстанцию.

Мне нравится этот вид.

То, как ее отвратительная невинность смешивается с моей тьмой.

Осознание этого проникает мне под кожу и с пугающей силой распространяется по груди.

Это то, что я всегда хотел сделать с Вайолет. Лишить ее невинности и разрушить все ее слабые надежды сохранить свою скромную жизнь.

И для этого мне не нужно ее убивать.

Смерть предназначена для этих подонков, которые лежат на земле, уставившись в никуда.

Вайолет вскакивает и свирепо пялится на меня сверху вниз.

— Такие люди, как моя мама, делают это, чтобы выжить. Тебе это чуждо, учитывая, что ты родился с серебряной ложкой во рту, а также с привилегированным воспитанием и богатством, которые открывают перед тобой все двери. Так что извини нас, обычных людей, за то, что мы упорно трудимся ради того, чтобы у нас была еда и крыша над головой. Занимаемся мы этим в сортирах или лежа на спине – не твое дело.

Хотя она напряжена, она стоит с широко расставленными ногами, а не в позе мышки, под маской которой обычно прячется.

Даже с кровью, засохшими слезами и растрепанными волосами она выглядит красивее, чем когда-либо.

Я встаю, и даже это не заставляет ее отпрянуть, как обычно.

— Ты только что на меня накричала?

— Я бы не сделала этого, не веди ты себя неуважительно.

— Не думаю, что проблема в этом. Я никогда не проявлял к тебе уважения, и, похоже, тебя это не смущает, но стоит мне упомянуть о ком-то другом, как ты превращаешься в разъяренного котенка. Никогда не думала о том, чтобы использовать ту же энергию для самозащиты?

Она поджимает губы, но ничего не говорит.

— Ах, но у тебя ведь такая низкая самооценка, что почти невозможно представить себя не никчемной, бесполезной маленькой сучкой, которой не следовало появляться на свет, да?

Ее глаза округляются, а зрачки с каждой секундой становятся все больше.

— Как…?

— Это ты написала в своем дневничке. Слова твоей дорогой мамочки, к которым ты относишься слишком серьезно. Почти как к религии.

— Ты… ты…

— Пока ты думаешь, что ответить, я хочу, чтобы ты кое-что для меня сделала. С этого момента ты будешь стоять за себя, как делаешь это ради Далии и других. Иначе я трахну тебя в крови моей следующей жертвы.

Ее губы приоткрываются.

Она делает шаг назад.

Но останавливается.

— Тогда трахни меня.

Теперь моя очередь остановиться и прищуриться.

— Что?

Она небрежно пожимает плечом – слишком, блять, небрежно.

— На секс мне плевать, да и кровь твоей жертвы уже залила весь пол вокруг нас.

Я хватаю ее за подбородок, впиваясь пальцами в кожу.

— Ты хоть понимаешь, что несешь?

Ее грустные глаза смотрят на меня, не отрываясь. Я вижу, что ей некомфортно, но она все равно продолжает смотреть.

— Разве не этого ты хочешь?

— А как же то, чего хочешь ты?

— Неважно.

Другой рукой я обнимаю ее за талию и просовываю ладонь под толстовку, на поясницу, и провожу пальцами по двум ямочкам.

— Думаешь, сможешь со мной справиться? Я разорву твою киску в клочья.

Она сглатывает, ее горло вздымается и опускается, но затем делает то, что свойственно только Вайолет, – выдавливает из себя улыбку.

— Если тебе от этого станет легче, мне все равно. Это будет не первый мой разочаровывающий секс.

Что за черт…?

Она что, только что назвала перспективу секса со мной потенциальным разочарованием?

То есть она поставила меня в один ряд со всеми теми придурками с вялыми членами, с которыми до этого спала?

Я понимаю, что ослабил хватку, потому что она отходит в сторону, перепрыгивая через кровавое месиво.

— Дай мне знать, когда будешь готов, чтобы мы могли уже покончить с этим.

А потом она уходит, – почти убегает, – сжимая лямку своего рюкзака.

Покончить с этим.

Так она сказала, да?

Как будто это какая-то гребаная рутина?

Я наклоняю голову набок, смотрю в мертвые глаза мужчины и удивляюсь, почему, черт возьми, не отвечаю на дерзость Вайолет тем же.

— Да, черт возьми! — кричит Престон, вставая и насмешливо пританцовывая, двигая бровями.

Он бросает джойстик на стол и откидывается на спинку дивана, делая глоток пива.

Мы отдыхаем в моем пентхаусе на самой дальней окраине Рейвенсвуд-Хилл – эксклюзивного закрытого жилого комплекса на холме с видом на Грейстоун-Ридж, где живут Основатели.

Он укрыт тенью деревьев и имеет надежную охрану, которая заставляет любого, кто хочет выжить, держаться от него подальше.

Место, где я живу, скудное, почти без мебели. Единственная причина, по которой здесь есть диван, телевизор и игровая приставка, заключается в том, что их привез сюда Престон. Или это сделали люди, которых он прислал. В семь утра на следующий день после того, как я сюда переехал.

Это случилось несколько месяцев назад, после смерти моей матери. Я не собирался продолжать жить с Регисом в том большом, бесчувственном особняке Каллаханов, который он называет своим домом.

— Ваше Высочество не прочь научить тебя кое-каким навыкам, крестьянин, — Престон откидывается на спинку дивана и ухмыляется мне своей провокационной ухмылкой. — Все, что тебе нужно сделать, – это встать на колени, назвать меня своим господином и умолять.

— И это говорит то, кто требовал, чтобы мы продолжали играть до тех пор, пока он не выиграет.

— Не было такого. Не понимаю, о чем ты говоришь, — он протягивает мне бутылку пива, и я делаю глоток, бросая джойстик на стол, когда на экране появляется счет.

Прес здесь с прошлой ночи. Когда я вернулся с пробежки, то увидел, что он спит на диване вверх тормашками, а по телевизору идет какой-то мультфильм про Тома и Джерри. Он любит оставаться у меня на ночь, потому здесь он может нормально выспаться. И хотя мы оба любим врываться к Кейну домой и заставлять его нам готовить, этот идиот любит тренироваться по выходным, в то время как нам с Престоном нравится ничего не делать.

Но на самом деле мы предпочитаем мучить людей, а не бездельничать.

— Кроме того, — он пинает меня в бок. — Ты должен был позволить мне победить после того, как на днях отобрал у меня мою добычу.

— Это была не твоя добыча. А моя цель.

— Что твое, то мое, а что мое – то мое, — он выхватывает бутылку пива. — Куда, черт возьми, ты увел этого неудачника?

— В один из конспиративных домов.

— А, значит меня просто не пригласили? Я сейчас чертовски обижен.

Если вспомнить тот бардак, который случился около недели назад, то Престон стал бы последней каплей.

Я не был на работе или дома у Вайолет, но Марио был и сказал, что все выглядит «нормально». Этому парню стоит уточнить, что в его понимании «нормально».

Или я могу приехать и посмотреть лично, но даже я понимаю, что мне нужно перестать отвлекаться на какое-то ничтожество.

Которое сказало, что секс со мной ее разочарует.

Не совсем так, но что-то в этом роде.

— Эй, Прес?

— Нет, я не приму твоих извинений.

— Да я не об этом.

— Я могу подумать о твоем прощении, если ты позволишь мне убить следующие… пять целей.

— Нет.

— Буду щедрым. Ладно, четыре. Последнее предложение. Будь я проклят, если это правда.

— Будь я проклят, если это неправда.

— Ну, а я имел в виду другое. Не будь занудой.

— Просто заткнись на секунду. У меня вопрос, — я наклоняю голову в его сторону. — Какие вибрации я излучаю, когда дело доходит до секса?

— Э-эм… не думал спросить у своих подружек?

— Они говорят, что я сексуальный и разрешили бы мне согнуть их пополам.

— Фу. Кринж.

Какого хрена?

— Я – кринж?

— Иногда. Но я говорю об этих цыпочках, которые так отчаянно хотят поскакать на твоем члене. Они должны попробовать мой. Просто, к слову.

— То есть ты не можешь сказать, что девушки, которые хотят со мной переспать, будут разочарованы?

Престон смотрит на меня прищурившись.

— Разочарованы? Кто тебе это сказал? Мне нужны их имена, адреса, номера страховки и реальные номера телефонов, потому что, черт возьми, ты выглядишь обиженным. Это чертовски интересно.

— Отвали, — я отталкиваю его лицо подушкой и встаю. — Пойдем к Кейну, поедим.

Сегодня у нас выходной, но он не будет против, если мы попросим его что-нибудь нам приготовить. Хотя точно будет все время нести чушь про силовые тренировки и прочую ерунду. Этот парень не умеет просто расслабляться.

Не то чтобы я умел, но мне не нужно знать много технических тонкостей, чтобы подготовиться к хоккейному сезону или выигрывать матчи. Я просто иногда прибегаю к насилию.

Ладно, часто.

Престон встает, когда я направляюсь в спальню.

— Какой же ты зануда. Придется потратить кучу денег моего дорогого папочки на рекламные кампании в поисках новых друзей. Мои явно не ценят мою гениальность. Хм-м. С чего бы начать…

Он стал немного тише, но все равно продолжает говорить. Я останавливаюсь в нескольких шагах от него и оглядываюсь, чтобы убедиться, что он действительно говорит со мной, а не сам с собой.

К счастью, он смотрит на меня, и его бормотание прекращается, когда он пинает диван и возвращается к пиву.

Я с облегчением вздыхаю. С ним все в порядке.

Кажется.

С самого детства Престон был немного… не в себе из-за своих никчемных родителей и мира, в котором мы живем. После того как нас троих отправили в школу-интернат для мальчиков, мы с Кейном пообещали, что никогда не оставим его одного. Особенно после того, как его домогался учитель и мы втроем убили этого ублюдка.

Мы поставили перед собой задачу просто… всегда быть рядом с Пресом. Убивать его демонов – как физических, так и ментальных.

Хотя сейчас Прес крепкий как скала и часто хвастается своим «идеальным» телосложением, в детстве он был похож на девчонку. Не помогало и то, что у него были длинные светлые волосы, и он был тощим коротышкой, чьи колкие словечки не соответствовали его росту.

Все хулиганы задирали его не только из-за внешности, но и потому, что он был – и до сих пор остается – провокатором, который действительно не знает, когда нужно заткнуться.

Вечно нарывается на неприятности. Внимание. Драки. Ссоры.

Что угодно.

И хотя мы выросли в одном мире, у меня хотя бы была мама, а у Преса не было никого.

Ну, кроме меня и Кейна.

И теперь, когда мамы нет, он единственный, кого я буду защищать всеми силами.

Я вздыхаю, когда на экране моего телефона на столе появляется имя Джулиана.

Прес берет его и показывает мне.

— Не собираешься ему ответить?

— Нет. Снова будет ворчать как старик.

— Портить отношения с Джулианом, блять, ужасная идея, здоровяк. Не будь идиотом. Таким не место в кругу моих близких друзей, — он отвечает абсолютно жизнерадостным голосом. — Джулиан! Давненько не виделись, чувак.

— Ты, блять… — я бросаюсь к нему.

— Джуд? Да, он здесь. Покааа!

Престон тычет телефоном мне в лицо, и я пинаю его, когда забираю смартфон. Он стонет, хватаясь за свою голень, и кряхтит, создавая больше шума, чем нужно.

Он бьет меня в ответ, а потом исчезает на кухне, вероятно, чтобы опустошить мой холодильник.

— Чего ты хочешь? — спрашиваю я брата.

— Ты не пришел на ужин в выходные. Отец был в ярости.

— Знаю. Он уже звонил мне и даже писал, чтобы высказать все, что думает, по этому поводу.

— Тебе нужно присутствовать на семейных ужинах, Джуд. Иначе уже я буду заставлять тебя на них появляться.

Моя свободная рука сжимается и разжимается.

— Не знаю, как у тебя, но у меня больше нет причин видеться с Регисом, и мне точно не нужно поддерживать видимость каких-либо отношений с ним.

— Думаешь, мне нужно?

— Ты фактически заставил его отказаться от должности генерального директора компании в пользу места почетного председателя, так что не понимаю, почему ты подлизываешься к этому старику.

— Ты, кажется, забываешь, что его власть в империи Каллаханов и в организации все еще остается прежней, — голос моего брата звучит четко и уверенно. Каждое его слово имеет значение, иногда скрытое, иногда явное.

Как и Прес, мама всегда говорила мне, что я должен быть на его стороне, а не против него, но именно он пытался скрыть ее чертову смерть.

Я смотрю в темноту через окно от пола до потолка.

— Организация, которая меня практически не интересует.

— Организация, вокруг которой строится вся твоя жизнь и которую ты никогда не покинешь, разве что в гробу. Не неси бред, Джуд.

— Знаешь, что по-настоящему бред? Любовь, которую моя мама дарила тебе до того, как ты начал покрывать ее убийцу.

— В тысячный раз повторяю: он покончил с собой вскоре после смерти Сьюзи. Я отдал тебе его тело, разве нет?

— А потом стер все записи?

— Недостаточно быстро, раз Кейн смог их достать и покрывает все твои сумасшедшие выходки, — следует пауза, за которой раздается долгий вздох. — Джуд. Я говорю тебе это как твой старший брат, который заботится о твоем благополучии не меньше, чем Сьюзи. Прекрати эти импульсивные охотничьи игры и использование наших убежищ и ресурсов ради убийств.

Я постукиваю пальцами по бедру.

Он знает.

Он в курсе охоты, но я не был уверен, что до него дойдут новости о конспиративных домах.

У Джулиана много людей в «Венкоре» и других организациях, чья работа заключается в слежке.

Меньше всего мне нужно, чтобы он узнал о Вайолет. Иначе он попытается разобраться, почему я до сих пор ее не убил.

Джулиан, как никто другой, знает, что я ничего не делаю просто так и не отклоняюсь от своего первоначального плана действий без посторонних стимулов.

Не то чтобы я сам знал причину, но Джулиану все же не стоит лезть в мои дела.

Когда я ничего не отвечаю, он вздыхает.

— Думаешь, Сьюзи была бы рада видеть, что ты сходишь с ума из-за нее?

— Мертвым все равно. Хватит лезть не в свое дело.

Я вешаю трубку, тяжело дыша.

Пока я смотрю на телефон, приходит множество уведомлений из нашего общего с Кейном и Пресом чата, который последний постоянно переименовывает в какую-нибудь ерунду.

Последняя из вариаций названий – «Приспешники Преса».

— Пожалуйста, Ви.

Я протяжно вздыхаю, услышав умоляющий голос Далии на другом конце провода, пока иду домой после занятий.

До дома около сорока минут пешком, но меня это устраивает. Это моя единственная физическая нагрузка, и ходьба помогает привести мои мысли в порядок.

— Не пытайся быть очаровательной, Дал.

— Но завтра единственный день, когда ты работаешь не в утреннюю смену. Я просто хочу, чтобы мы сходили в кино, а потом в твой любимый ресторанчик, где готовят кебаб.

— Или мы можем посмотреть что-нибудь дома, а поесть я приготовлю сама. Я хочу, чтобы ты потратила эти деньги на свои личные нужды.

— Эй. То, что у нас мало денег, не значит, что мы не должны иногда развлекаться, — она вздыхает. — Я знаю, что в последнее время ты переживаешь из-за работы. Я тоже устала, поэтому хочу немного поднять нам настроение.

— Хорошо, но можешь выбрать какой-нибудь позитивный фильм? Я обещала Лауре, что завтра присмотрю за Карли. У нее проблемы с детским садом, и она боится, что бывший подаст на нее в суд, чтобы отсудить опеку. Ты не против, если она будет больше времени проводить с нами?

— Вовсе нет! Она такая милая.

— Спасибо, Дал. Я заплачу за себя и за Карли.

— Не глупи, я куплю нам билеты. Мне пора. Перерыв закончился. Увидимся!

Она вешает трубку, прежде чем я успеваю настоять на оплате.

Качая головой, я засовываю телефон в задний карман, одновременно держа в одной руке две книги по гуманитарным наукам. Занятия даются мне нелегко, в основном потому, что я не очень-то сосредоточена, но так я смогу сохранить свою стипендию, – если улучшу свой средний балл.

Краем глаза я замечаю Марио и в тысячный раз за последние пару дней думаю о том, чтобы заговорить с ним. Или хотя бы идти с ним рядом.

Но что-то мне подсказывает, что ему это не понравится.

Пару дней назад, после того как я налила ему его любимое пиво в «РАЮ», я спросила, как у него дела, но он лишь посмотрел на меня отстраненным взглядом и проигнорировал.

А я не стала настаивать, потому что мне показалось, что я заметила блеск пистолета под его курткой.

Думаю, ему неинтересно разговаривать с человеком, которого он якобы преследует.

Шок.

Однако главного сталкера нигде не было видно. Видимо, он переложил всю работу на Марио.

В дневнике больше не было никаких стикеров, а перед «РАЕМ» не стоял мотоцикл.

Джуд просто… исчез.

Ну, не полностью, поскольку Марио буквально преследует меня, но физически Джуда здесь нет.

И это дает мне небольшую передышку. Даже если прошла всего неделя.

С тех пор как он заставил меня смотреть, как хладнокровно убивает другого человека, обрызгал меня чужой кровью, а потом пообещал трахнуть, если я не возьму себя в руки, я рада, что мне не нужно с ним видеться.

То есть, да, я сказала ему трахнуть меня, но, признаться честно, у меня просто был всплеск адреналина после панической атаки, и я просто несла чушь, чтобы отвлечься.

Потому что он прав. Джуд похож на человека, который трахается так же, как говорит. В приступах ярости и насилия, с которыми я определенно не смогла бы справиться.

Черт, я, кажется, была в каком-то оцепенении, когда он засунул свой палец мне в рот и заставил его сосать.

И он был в крови.

В крови человека, которого он только что убил.

Тот факт, что я подумала об этом только после того, как ушла, должен меня насторожить.

Потому что мне не нравятся опасные мужчины. Вообще.

Я достаточно часто с ними встречалась, чтобы понять, что они – отбросы общества.

Я не должна думать о стоическом выражении лица Джуда Каллахана, о его жестком характере и теле, похожем на оружие.

Послеполуденный воздух приятно холодит мою кожу, гул уличного движения сливается с ритмом моих шагов по потрескавшемуся тротуару. Послеполуденное солнце отбрасывает длинные тени уличных фонарей, которые растягиваются и скручиваются, как цепкие пальцы, когда я прохожу мимо них, но мысленно я стараюсь сосредоточиться на том, что приготовлю на ужин.

До смены еще несколько часов, так что, возможно, я успею испечь любимую лазанью Далии. Она всегда говорит, что это мое фирменное блюдо, и обычно съедает несколько порций за раз.

Я пытаюсь уравновесить тяжесть рюкзака, перекинутого через плечо. Мне нужно купить свежее мясо, пусть даже немного и…

Тишину разрывает рев двигателя.

Я едва успеваю это заметить, как к тротуару подъезжает черный фургон.

Нет, он несется прямо на меня.

Мчится вперед, шины со скрипом скользят по асфальту. Слишком быстро.

Я застываю на месте в ожидании смерти, с которой часто разговаривала перед сном.

В мгновение ока что-то бросается на меня – Марио – и ударяет в бок. Сильно.

Я упала на землю, отодвинувшись с пути фургона. Горячая, обжигающая боль пронзает меня, когда мои колени царапают бетон, дыхание вырывается из легких.

И я с открытым ртом наблюдаю, как Марио разворачивается, хватаясь за пистолет…

Сквозь шум машин доносится еще один рев. На этот раз с противоположной стороны.

Вдалеке фургон разворачивается, а по улице несется мотоцикл, за рулем которого сидит безликая фигура в черном.

Бах!

Раздается выстрел, и я вздрагиваю, на нетвердых ногах отползая к стене, чтобы спрятаться.

Бах!

Марио дергается, его плечо откидывается назад, он теряет равновесие, когда водитель проносится мимо и исчезает на улице.

Его подстрелили.

Марио подстрелили!

Я делаю короткие, поверхностные вдохи, встаю и ползу вперед, ноги дрожат, по коленям стекает кровь в том месте, где кожа соприкасается с асфальтом.

Марио спотыкается, когда фургон снова несется в нашу сторону.

Я не раздумываю, а просто отталкиваю его в сторону, а затем врезаюсь в стену и от удара сползаю вниз.

Мимо меня проносится поток воздуха, когда фургон сворачивает, едва не задев нас.

Мир замедляется.

А потом сразу ускоряется.

Шины с визгом скользят по асфальту, и фургон исчезает за углом так же быстро, как и появился.

Все кончено.

Они… уехали?

Я с трудом поднимаюсь на дрожащих ногах, тяжело дыша. От адреналина во рту остается металлический привкус. Колени болят, но я перевожу взгляд на Марио, который стоит, прищурившись, и смотрит туда, где исчезли фургон и мотоцикл. Он убирает пистолет в кобуру.

— Боже мой, твоя рука.

Она кровоточит, на плече зияет глубокая воспаленная рана, заливающая кровью его куртку. Он замирает, когда прижимает руку к виску.

Я роюсь в сумке, мои руки дрожат, шарят, ищут…

Пальцы нащупывают пузырек с таблетками, и я протягиваю ему несколько капсул.

— Этого мало, но, возможно, они помогут унять боль, — мой голос дрожит, пульс учащается. — Тебе нужно в больницу.

Марио смотрит на меня, потом на таблетки.

На секунду мне кажется, что он откажется от них.

Но он выхватывает их у меня из рук и проглатывает, не запивая.

Короткая пауза. Атмосфера меняется.

Теперь, когда у меня появилась возможность повнимательнее его рассмотреть, Марио кажется моложе, чем я думала. Его черные волосы мокрые от пота, а губы слегка бледные.

— Спасибо, — его грубый и непривычный голос прорезает воздух, произнося единственное слово, которое он когда-либо мне говорил.

Это так неожиданно, что мои губы растягиваются в улыбке, прежде чем я успеваю сдержаться.

— Не стоит благодарности. Ты тоже меня спас.

Он продолжает смотреть на меня, ничего не говоря.

— Тебе нужна моя помощь, чтобы добраться до больницы?

Он ничего не говорит, просто набирает что-то на своем телефоне одной рукой.

— Снова будем играть в молчанку? Поняла. Вот так и помогай после этого, — я наклоняюсь и поднимаю свои книги.

Когда я выпрямляюсь, Марио смотрит на меня прищурившись.

— Тебе стоит лучше подумать о том, почему в тебя стреляли профессиональные киллеры.

— П-профессиональные киллеры? Почему?

— Я бы тоже хотел это знать, — он щурится еще сильнее. — Кого ты так разозлила, что они наняли профессиональных киллеров, чтобы тебя устранить?

— Кроме твоего босса? Никого, — я впиваюсь ногтями в книги. — Это что, одна из его извращенных игр?

Марио ничего не отвечает. Через несколько мгновений рядом с нами останавливается машина с тонированными стеклами, и я отшатываюсь, чувствуя, как в крови бурлит адреналин.

Но затем Марио открывает заднюю дверь, с его руки все еще капает кровь, и говорит мне:

— Садись.

— Нет.

— Пожалуйста, садись в машину, чтобы я мог отвезти тебя домой, а затем поехать к врачу, Вайолет.

— Я могу и сама…

— Об этом не может быть и речи. Не тогда, когда кто-то угрожает твоей жизни. Джуд убьет меня, если узнает, что я оставил тебя на улице одну после того, что только что произошло.

— Почти уверена, что он поступил бы именно так, и этим бы сократил свои предполагаемые расходы, — я пытаюсь пошутить в свойственной мне мрачной манере, но Марио не смеется, а водитель нетерпеливо постукивает пальцем по рулю.

Поэтому я вздыхаю и сажусь в машину.

Не хочу, чтобы из-за меня у Марио были проблемы. Уверена, он предпочел бы потратить свое время на что-то более интересное, чем на слежку за такой скучной девчонкой, как я.

И ему нужно проверить руку.

Но меня всю дорогу трясет. Потому что кто бы стал нанимать киллеров, чтобы убить меня?

Я изо всех сил старалась никого не обидеть – кроме Джуда.

Должно быть, это его рук дело. Никто не хочет, чтобы я страдала, больше, чем он.

Это Джуд.

Почему Джуд у меня дома?

Да, он ранее уже здесь был, учитывая ту записку, и то, что он читал мой дневник и рылся в моих вещах, но он ни разу не переступал порог моего дома, пока я была здесь.

Снова начал действовать более открыто? Например, когда Марио начал следить за мной двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю или когда Джуд пришел в бар и затеял драку, а потом заставил меня уехать с ним и показал запись убийства его матери.

Перед тем как он убил человека у меня на глазах.

Мне пришлось буквально заблокировать это воспоминание и засунуть подальше к скелетам в шкафу, чтобы не сломаться.

После того как он оставил меня в покое, я подумала, что он, возможно, потерял ко мне интерес.

Я даже на это надеялась.

Но он здесь.

Собственной персоной.

Конечно, и именно когда я решила выйти из душа без бюстгальтера. Теперь я чувствую себя неловко.

Мое тело, которое обычно напрягается, когда мне грозит опасность, на удивление податливо, когда он прижимает меня к себе, одной рукой закрывая мне рот, а другой обнимая за живот. Его большая рука в перчатке сжимает мой живот поверх фартука, закрывающего футболку, а моя спина прижимается к его твердой, как камень, груди.

Он словно стена позади меня, возвышающаяся, непроницаемая.

Я слегка наклоняю голову, чтобы мельком увидеть его красивое лицо, которое, как обычно, выражает неодобрение.

В его глазах темнота.

Переизбыток жестокости.

И теперь все это направлено на меня. Как будто я его чем-то обидела.

Я пытаюсь отдернуть его руку, но он сжимает ее еще сильнее. Поэтому я опускаю ладонь, теряя всякую волю к сопротивлению – хотя у меня ее и не было.

Возможно, ему действительно стало скучно, и теперь он здесь, чтобы закончить начатое.

Я не должна испытывать облегчение от мысли о возможной смерти, но я лучше встречусь с ней лицом к лицу, чем буду объектом удушающей одержимости Джуда.

Он смотрит на меня сверху вниз с маниакальным вниманием, как будто, если я моргну, он не сможет больше меня прочитать.

— Кто хочет твоей смерти, Вайолет?

Я бормочу что-то в перчатку и качаю головой, но он не убирает руку.

— Кому еще ты навредила своей невинностью и этими фальшивыми улыбками?

— М-м-м.

— Но ты не можешь умереть, пока я тебе не разрешу. Единственный, кто может оборвать твою жизнь, – это я. Твой гребаный Бог.

Я дрожу, мои ягодицы неприятно трутся о его джинсы.

Нет.

Я чувствую себя странно всякий раз, когда он смотрит на меня с таким вниманием, как будто раздевает догола и разглядывает мое неприглядное тело.

Меня пронзает леденящее душу осознание – я чувствую себя неуютно рядом с Джудом не только из-за страха. Под этим страхом скрываются осколки чего-то чуждого.

— Так что в следующий раз, когда в тебя будут стрелять, не вставай и не пытайся играть в спасателя. Ты, черт возьми, спрячешься, слышишь меня?

Я широко раскрываю глаза.

— Я видел твои жалкие попытки быть супергероем на записях с камер видеонаблюдения, — он убирает руку от моего рта, затем опускает ее и обхватывает мое горло. Не настолько сильно, чтобы я начала задыхаться, но достаточно, чтобы я не могла пошевелиться. — Поздновато для этого, тебе не кажется?

— Не совсем, — шепчу я чуть слышно.

— Что?

— Ну, ты мог заставить меня смотреть, как пытаешь и убиваешь людей, если бы я позволила Марио умереть. Ты, кажется, думаешь, что у всех людей мужества хоть отбавляй, и они способны не поддаваться панике, когда сталкиваются с опасностью, так что, полагаю, это и есть супергеройство. Ты всем доволен? Или меня тоже должны были подстрелить, чтобы доказать благородство моей жертвы?

Его верхняя губа приподнимается, и я отшатываюсь, но так только сильнее прижимаюсь к его твердому, теплому телу. Не знаю, что со мной происходит, когда этот мужчина оказывается рядом, но я как бы выплескиваю все свои откровенные мысли.

— Кажется, ты напрашиваешься на смерть.

— Ты уже читал мой дневник, так что знаешь, что это и так правда.

— Вайолет…

— Что? Ты винишь меня в том, что я не спасла твою маму, а теперь говоришь, что я не должна была спасать Марио. Ты вообще когда-нибудь будешь доволен хоть чем-то, что я делаю?

Его пальцы в перчатках сжимаются на моем горле, не перекрывая доступ воздуха, но слегка сдавливая его. Затем он разворачивает меня и толкает к стойке, опасно прижимаясь ко мне, так что холодный край столешницы упирается мне в поясницу.

— Тебе нужно научиться вовремя закрывать свой рот.

— А мне казалось, ты говорил, что мне нужно научиться постоять за себя. Составь более подробное руководство, чтобы я не путалась.

Он толкает меня назад все сильнее, пока я почти не сажусь на прилавок. Мое сердце подскакивает к горлу, когда он встает у меня между ног, и что-то твердое упирается мне в живот.

У этого парня встал член от… грубого обращения со мной?

Это было бы чертовски жутко, если бы меня не пугало кое-что другое.

От его прикосновения тепло разливается по моему животу и стекает вниз…

Вниз…

О боже. Что происходит?

Я не могла возбудиться. Мне всегда говорили, что я «сухая» и что если не использовать смазку, то у меня пойдет кровь. Это невозможно…

— Кажется, ты приняла за толерантность тот факт, что я тебя не убил. Подожди-ка. Нет, — он хватает самый большой нож из кучи вымытой посуды и прижимает его к моему лицу. — Ты провоцируешь меня убить тебя, да? Покончить с этим кошмаром ради себя любимой и сделать шаг, которого ты всегда боялась сделать сама.

— Не здесь. Я не… хочу травмировать Далию, пожалуйста.

Холодная сторона ножа поднимается, а затем опускается к моему фартуку, перерезая завязку на шее, так что он сползает на мою талию.

— Удивительно, что ты думаешь, будто твое мертвое тело травмирует ее, а твоя смерть – нет, — он перерезает завязку на моей талии, и фартук падает на пол.

Моя футболка задралась до середины бедра. Его взгляд опускается вниз, прямо туда, где заканчивается ее ткань.

Мне становится все жарче и жарче под его взглядом, я борюсь с желанием раздвинуть ноги.

Джуд протягивает руку к моему перевязанному колену, но останавливается.

Его беспощадный взгляд скользит по моему телу, прежде чем встречается с моим взглядом.

— В действительности тебе на нее плевать, разве я не прав?

— Нет!

— Хм. Умеешь кричать? — он оттягивает ворот моей футболки и приставляет к нему нож. — Давай посмотрим, умеешь ли ты кричать по-настоящему.

Я вскрикиваю, когда он разрезает футболку ровно посередине. Поскольку на мне нет бюстгальтера, моя округлая грудь свободно подпрыгивает, а соски мгновенно твердеют.

И дело не только в воздухе.

Мои ладони, которыми я опираюсь на столешницу по обе стороны от себя, дрожат, но я не убираю их и смотрю в невидимую точку на полу.

Скоро все закончится.

Он быстро со всем покончит.

Если я буду просто неподвижно сидеть на месте, все закончится быстрее…

Грубые пальцы в перчатках скользят от моего горла к челюсти, крепко сжимая ее, пока безжалостные губы не впиваются в мои.

Он прикусывает мою верхнюю губу, затем нижнюю, вонзая в нее зубы так глубоко, что мне кажется, потечет кровь.

Мне ничего не остается, кроме как приоткрыть рот, когда он проникает в него языком.

Джуд целуется так же, как говорит, ходит и играет в хоккей – с жестокостью.

Ярко-красной, грубой и совершенно безжалостной жестокостью.

Он присасывается к моему языку, прикусывает и посасывает, но не повреждает кожу, поглощая мой рот, целуя меня жестко и глубоко, как будто меня никогда раньше не целовали.

Как будто я никогда не думала, что меня когда-нибудь поцелуют.

В нем есть что-то грубое, что-то темное, – оно исходит от его языка, пожирающего мой, и от его безжалостных пальцев на моей челюсти.

Я застряла между насилием и желанием, и у меня нет другого выбора, кроме как подчиниться ему, в то время как мое тело сопротивляется.

Но уже слишком поздно, потому что я издаю стон. Сначала мне кажется, что это звук звучал где-то снаружи, но вскоре я понимаю, что это мое бесстыдное хныканье.

Джуд отрывается от моих покусанных губ, и я, совершенно ошеломленная, смотрю, как он проводит большим пальцем по их уголку.

— Кажется, ты делаешь это специально.

— Ч-что?

— Я же говорил, что поцелую тебя, если ты отвернешься, — его рука в перчатке скользит от моего подбородка к горлу, к ключице, затем крепко обхватывает мою грудь.

Я тяжело дышу, мои соски ноют от прикосновения его большой ладони к нежной коже.

— Пришло время для кое-чего похуже, — он кладет нож на стойку и берет бутылку имбирного эля.

Я, затаив дыхание, наблюдаю, как он открывает ее. Звяканье металла и шипение напитка едва пробиваются сквозь шум в моих ушах и неконтролируемый жар в теле.

Я мысленно стараюсь не прижиматься грудью к его ладони, не скрещивать ноги и не делать ничего столь же нелепого.

Джуд подносит банку к губам, и я сглатываю, ожидая, что он прижмется к ней так же, как я. Прямо к краю, слизывая остатки напитка.

Но он останавливается и, не сводя с меня глаз, подносит бутылку к моему лицу.

— Я хочу попробовать твой любимый напиток.

— Откуда ты зна… точно. Профессиональный сталкер.

Уголок его рта слегка приподнимается, и мои губы приоткрываются. Он впервые улыбнулся и… выглядит таким красивым и другим.

Мне немного грустно, что, возможно, в жизни у него не было поводов улыбаться.

Но слишком быстро его губы сжимаются в тонкую линию, он отпускает мою ноющую грудь, а затем хватает меня за челюсть, оттягивая большим пальцем в перчатке мою нижнюю губу.

— Этот рот действительно не знает, когда нужно заткнуться. Открой его.

— Зач…

Слова застревают у меня в горле, когда он вливает мне в рот газировку. Я проглатываю немного жидкости, но он не останавливается, разливая ее повсюду – на мой подбородок, шею, грудь и даже ниже.

Он выливает на меня всю бутылку имбирного эля.

Я тяжело дышу, пытаясь проглотить как можно больше газировки.

— Как ты собираешься ее попробовать, если просто взял и вылил?

— Тебе не понравилось?

— Конечно, нет. Больше всего меня раздражают те, кто выливает все подряд только потому, что может.

— Тогда мне лучше тебя не раздражать, — он наклоняется ближе и облизывает мою нижнюю губу, затем верхнюю, втягивая ее в рот.

Я вздрагиваю, но не от дискомфорта.

Нет, это что-то гораздо хуже.

Потому что там, где он меня облизывает, по моей коже пробегают мурашки, а его язык пробуждает во мне ощущения, которых я никогда раньше не испытывала.

Он спускается к моему подбородку.

— П-подожди. Я же не отводила взгляд.

— А вот сейчас мы подошли к тому самому «похуже», помнишь? — он посасывает чувствительное местечко у меня на шее и смотрит на меня сверху вниз, его глаза пугающе темнеют. — Кроме того, ты же не любишь тратить напитки впустую, да?

Я выгибаюсь, когда его язык скользит вниз, слизывая с моей кожи каждую каплю имбирного эля, а его губы посасывают и покусывают мою шею и ключицу, пока я не издаю сдавленный стон.

Мои бедра дрожат, губы приоткрываются, и я чувствую то, чего никогда не испытывала во время секса.

Животную потребность.

Темную, дикую страсть, о которой я читала только в романах.

И это… из-за Джуда?

Нет, этого не может быть.

— М-м-м. Все никак не могу решить, — он хмыкает, его губы так близко к моим влажным соскам, что я вздрагиваю от ощущения его дыхания, но он не прикасается ко мне.

И я не подаюсь ему навстречу.

В его глазах мелькает темный огонек.

— По поводу газировки.

— Ты издеваешься надо мной, — говорю я таким хриплым голосом, что едва узнаю его.

— Да неужели? — его зубы впиваются в мой сосок, и он тянет за него, пока я не начинаю хныкать. Как будто этого еще недостаточно, он покручивает другой сосок пальцами в перчатке.

Я вскрикиваю. Потому что это больно.

Но в то же время так… странно возбуждает.

Мои бедра сжимаются вокруг его, стремясь к чему-то, до чего я не могу дотянуться. Но поскольку мои ноги слишком широко разведены, я не ощущаю никакого трения.

Джуд кусает, выкручивает и щиплет мой сосок, и мои бедра пульсируют от каждого прикосновения, а внутри все сжимается от чего-то первобытного и животного.

— Ты дрожишь, — говорит он, не отрываясь от моего соска, и смотрит мне в глаза. — В конце концов, секс со мной не такой уж и разочаровывающий.

Он проводит языком вниз, обеими руками сжимая мои соски, и от каждого движения меня пронзает дикая страсть.

Но я не могу перестать смотреть на него.

Он уверенно и непринужденно прикасается ко мне, проводя языком по моему животу и уже промокшим трусикам.

Он оттягивает их край зубами, скользя тканью по моему пульсирующему клитору.

Мой стон выходит прерывистым и хриплым, как будто я никогда раньше не стонала.

Потому что я действительно никогда этого не делала, по крайней мере искренне.

Если мужчины из моего прошлого и доставляли мне удовольствие, то они об этом не знали. Несмотря на мою склонность угождать людям, я никогда не буду изображать оргазм ради мужчины. Я также редко делала минет. Они могли трахать меня, но я не стала бы их ублажать, если бы они не собирались ответить мне взаимностью.

В этом плане я не такая, как моя мама.

И они ненавидели меня за это, и из-за своего хрупкого эго давали понять, что во всем виновата я.

В университете шутили, что я похожа на Спящую красавицу, потому что в постели была похожа на безжизненную куклу – не издавала ни звука.

Наверное, это казалось им странным, но что касается меня, то я просто сомневалась в своем жизненном выборе.

Однако сейчас я ничего не могу поделать с шумом, который наполняет кухню. Даже когда я прикусываю нижнюю губу.

Даже когда стараюсь не обращать на это внимания.

Джуд опускается ниже и сдвигает мои трусики в сторону.

— Здесь еще остался имбирный эль, — он проводит своим горячим влажным языком по моей промежности, и я упираюсь обеими ладонями в стену по обе стороны от себя, запрокидывая голову.

— Черт возьми…

— М-м-м, — он прикусывает мой клитор зубами, и я выгибаю спину, чувствуя, как моя киска пульсирует у него во рту.

Твою. Мать.

Одна его рука в перчатке сжимает мой сосок, а другая шлепает по ягодице.

Сильно.

Он что, только что шлепнул меня?

Да, именно шлепнул, думаю я, почти вплотную прижимаясь тазом к его рту, в погоне, в поисках, нуждаясь в чем-то.

— Ты хорошо реагируешь на боль. Мне это нравится, — он снова шлепает меня, и я вздрагиваю, мои ладони, прижатые к стене, становятся липкими.

— Твоя киска вся истекает влагой у меня во рту. Интересно, — он облизывает мой клитор, затем снова прикусывает его, и на этот раз я извиваюсь, желая…

Нет, нуждаясь в большем.

— Похоже, ты можешь быть чертовски хорошей девочкой, сладкая.

От его слов у меня внутри все сжимается, и меня накрывает горячей волной.

Чертовски хорошей девочкой и сладкая?

Джуд действительно это сказал?

Наверное, это сон.

Но то, как он прикасается ко мне, не похоже на плод моего воображения. Он пожирает меня с еще большим энтузиазмом, чем мой рот.

Я никогда не встречала мужчину, который был бы таким… страстным в ублажении девушки, не говоря уже о том, что делал это чертовски хорошо.

Я бесстыдно прижимаюсь промежностью к его лицу, трусь об его рот, но он хватает меня за обе ноги и отрывается от моей киски.

— Нет. Так не получится.

Я сжимаю губы, подавляя протестующий возглас, и он снова начинает ласкать меня языком.

На этот раз я не могу просить его делать это быстрее или жестче, потому что он широко раздвигает мои ноги, и только его язык и губы создают хоть какое-то трение.

Когда я уже думаю, что умру, он так сильно прижимает меня к своему языку, что я запрокидываю голову и кричу.

Я действительно кричу, когда удовольствие пронзает меня до костей, скачу на его лице, бормоча что-то неразборчивое, и кончаю так сильно, как никогда раньше.

Даже мой маленький вибратор не доставлял мне такого удовольствия, не говоря уже о мужчине.

Глядя в его темные глаза, я с ужасом понимаю, что только что кончила от языка своего сталкера.

Мужчина, который хочет меня убить, доставил мне такое удовольствие, какого я никогда раньше не испытывала.

Джуд облизывает губы, и я вижу, как на них блестит мое возбуждение.

— Разочаровывающий секс был в твоей жизни только до меня, сладкая.

Я врезаюсь в Хантера с такой силой, что мы оба падаем на лед.

Он стонет, как сучка, когда я придавливаю его собой, и шепчу:

— Еще раз нацелишься на ноги Армстронга, и я позабочусь о том, чтобы твои дни в хоккее были сочтены.

Прежде чем я успеваю снова его ударить, члены моей команды оттаскивают меня от него.

Раздаются дикие, громкие возгласы фанатов, и меня отправляют на скамейку штрафников. Снова.

Я впитываю рев толпы, ощущая каждый оклик по имени, каждый крик. Они струятся по моим венам пьянящим адреналином. Как чертов наркотик. И хотя на арене не так шумно, как во время сезонных игр, многие фанаты приходят на все наши неофициальные тренировки.

Кейн качает головой, явно не одобряя мою чрезмерную жестокость. Однако другие игроки смотрят на меня с восхищением, некоторые хлопают меня по плечу, когда я подъезжаю к боксу и снимаю шлем.

Мокрые волосы падают мне на глаза, и я откидываю их назад, отчего толпа сходит с ума.

Престон проезжает мимо меня, врезается в меня плечом и, ухмыляясь, отъезжает назад.

— Я у тебя в долгу, здоровяк!

— Может, хотя бы теперь перестанешь его провоцировать? — спрашиваю я, собираясь сесть на скамейку.

— Не-а. Я уже забрался ему в голову. Было бы глупо сейчас давать заднюю.

Не удивлен.

Престон – тот еще возмутитель спокойствия. Уверен, он сказал ему действительно что-то выводящее из себя, раз Хантер так яростно на него набрасывается, но мне плевать.

Никто не смеет трогать Престона, когда я рядом.

Как и Кейн, Прес не любит драться или проявлять излишнюю жестокость на льду, так что кому-то из нас приходится решать эту досадную проблему.

Команда А лидирует в течение двух минут, которые я вынужден сидеть и наблюдать, но меня это не беспокоит. Как только вернусь на лед, то верну преимущество нам.

Сегодня я полностью погружен в игру, так что шансы победить меня просто нулевые. Кейн снова будет ворчать по поводу штрафов, но это уже не в первый и не в последний раз.

Толпа сходит с ума, когда меня выпускают из штрафного бокса. На этот раз я забиваю чистый гол, который, уверен, станет моим новым рекордом.

Неважно, что я играю против своих действующих товарищей по команде – соперник есть соперник.

Дело не в том, что я не могу играть без чрезмерной жестокости, потому что вполне на это способен. Я просто не хочу.

Для меня хоккей – это выход для сдерживаемых желаний, которые постоянно рвутся наружу. Это способ опьянеть от той силы, которой я могу обладать на льду.

В итоге мы побеждаем команду А, и вокруг нас раздаются оглушительные возгласы болельщиков.

Арена «Гадюк» сегодня наполовину заполнена – люди со всего ГУ и города, должно быть, узнали о наших неофициальных тренировках и пришли поболеть за свой любимый жестокий, а иногда и кровавый вид спорта.

Вот почему «Венкор» должен контролировать команду и университет через Кейна, Престона и меня, а также еще трех участников, которые в ней играют.

У «Гадюк» слишком огромное влияние, чтобы растрачивать его зря. Поэтому на протяжении трех лет, что мы проучились здесь, нам было поручено следить за членами общества, многие из которых являются сотрудниками университета или членами администрации.

При необходимости мы ставим некоторых на место или перерезаем им глотки за предательство. Все, что обеспечит «Венкору» абсолютную власть в этом городе и за его пределами.

После душа – и выговора от Кейна за мою безрассудную игру – меня чествуют в раздевалке как короля.

Парни хотят пойти выпить и потрахаться. Обычно мы тусуемся в клубе в центре города, куда стекаются все хоккейные зайки, чтобы перепихнуться с хоккейными богами этого города.

Но я бы предпочел оказаться кое-где в другом месте. В гребаной дыре, где воняет мочой и гнилью, если вы сможете в это поверить.

Парни несут какую-то чушь на заднем плане, пока я натягиваю черную футболку и проверяю телефон.

Кажется, вчера я написал Вайолет сообщение. Ну, знаете, после того как слизал имбирный эль со всего ее тела, и подумал, почему бы не попробовать на вкус и ее киску.

Не самая лучшая оказалась идея.

Я сделал это, чтобы запугать ее, показать свою власть и заставить дрожать от страха. Но почему-то в итоге захотел, чтобы она дрожала от желания.

Я видел, что она немного нервничает, признаться честно, как и я.

И она какое-то время продолжала притворяться, не двигая руками и закусив губу, чтобы не издать ни звука.

Но потом я назвал ее хорошей девочкой, и она взорвалась у меня во рту, дрожа и крича.

Вайолет кричала.

И, черт возьми, мой член дергается при воспоминании об этом.

Не поймите меня неправильно. Я трахал и не таких голосистых. Были и любительницы грязных разговорчиков и молчаливые девушки. Но ни одна из них не возбуждала меня так сильно, как Вайолет, когда я ласкал ее киску.

Меня возбуждала мысль о том, что я могу вызвать такую реакцию у самого тихого ягненка, который до сих пор иногда даже не может смотреть на меня.

И мне не следовало так возбуждаться.

Потому что я презираю Вайолет Уинтерс так же сильно, как и всех остальных людей, которые не смогли помочь моей матери.

Возможно, я презираю ее даже сильнее, потому что она явно способна спасать других – как она сделала с Марио.

Чертова девчонка врезалась в него, как будто была пуленепробиваемой.

Это подводит меня к мысли, что кто-то хочет убить мою жертву. Вероятно, Джулиан.

Однако, когда я вчера спросил его об этом, он сохранял абсолютную невозмутимость. Кроме того, он обычно не вмешивается в мои игры.

Но он любит совать нос не в свое дело, так что не знаю, что, черт возьми, он задумал. Однако все равно сказал ему, что нарушу его планы в компании, если он посмеет сунуться туда, куда не надо.

Мне плевать, у кого еще там вендетта против Вайолет. Я единственный, кто перережет ее нежную шейку, но это не значит, что я не буду с ней играть.

Прошлой ночью она была в полубессознательном состоянии после того, как кончила мне в рот, испачкав мои губы своим сладким вкусом, который я не мог перестать слизывать. Ее щеки стали пунцовыми, а веснушки выделялись на фоне фарфоровой кожи.

Звук духовки был единственным, что вывело ее из оцепенения, потому что она вскочила со стола, собрала остатки своей футболки и схватила другой фартук, чтобы прикрыть свою наготу.

— Ты можешь уйти? — в ее вопросе не было привычного «пожалуйста», когда она доставала из духовки форму с лазаньей. — Далия придет с минуты на минуту.

Я был в настроении заставить ее подавиться моим твердым как камень членом, на который она старалась не смотреть – или, может, старалась не смотреть на меня, – но я получил сообщение от Ларсона, который подменял Марио, что ее сестра действительно подходит к квартире. Однако перед уходом я заставил Вайолет угостить меня своей лазаньей в обмен на то, что я уйду.

Она посмотрела на меня как на сумасшедшего, но все же дала мне кусочек в пластиковом контейнере, а потом практически вытолкала из квартиры.

Это была лучшая лазанья, которую я когда-либо ел.

Поэтому через несколько часов я ей написал.

Я выхожу из своей квартиры, и тут же появляется Марио.

Он вернулся около недели назад, его рука все еще в гипсе. Я заставляю его ходить рядом со мной и делюсь с ним едой.

Сначала он пытался отказаться, но я умею быть настойчивой. Всякий раз, когда он пытается держаться на расстоянии, я замедляюсь и иду рядом с ним. Когда отказывается от еды, я напоминаю ему, что кто-то где-то голодает, так что он должен ценить возможность просто поесть.

Я смотрю на грязные, серые улицы. Раньше я ускоряла шаг, тревога брала верх, а сердце билось где-то в горле.

Но это было до того, как я поняла, что существуют монстры и похуже. Монстры, которые хорошо одеваются, божественно пахнут и богаты до неприличия. Которым нравится портить чью-то жизнь просто потому, что они это могут.

Поэтому я перестала беспокоиться о том, что скрывается в тени. Кроме того, с Марио я почему-то чувствую себя в безопасности. Никто не посмеет приблизиться ко мне, когда я иду рядом с ним, и думаю, это связано с его выражением лица, которое прямо говорит: «Отвали», как и у его дорогого босса.

— Как дела, Марио? — я улыбаюсь и протягиваю ему мятную конфету. Когда он не берет ее, я кладу конфету ему в руку и беру одну для себя.

— Тебе нужно было остаться дома, — говорит он твердым голосом.

— Ты же слышал, как я разговаривала на днях с Тоби. Я согласилась пойти с ним на свидание.

— Не стоило этого делать, — он раздраженно вздыхает. — Ты же знаешь, что я должен обо всем ему докладывать, да?

— Мне все равно, — я сильнее сжимаю леденец в зубах, борясь с желанием раздавить его. Просто удивительно, как легко вывести меня из себя одним упоминанием этого ублюдка.

Боже, как же я его ненавижу.

Я правда его ненавижу. Никогда не думала, что способна на ненависть, но я презираю Джуда Каллахана.

Сначала он преследует меня, потом говорит, что я не могу умереть, пока он мне не разрешит, как будто я какая-то марионетка, а потом каждый раз, как я вижу его лицо, заставляет меня чувствовать себя каким-то дерьмом, потому что я не смогла спасти его мать.

Но главная причина, по которой я его ненавижу, заключается в том, что он дал мне почувствовать вкус чего-то запретного и неправильного, но чертовски восхитительного. Мне до сих пор это снится. Его губы на моей киске и моя реакция на его прикосновения – я просыпаюсь с руками между ног.

И это бесит меня больше всего, потому что у меня низкое либидо, и я уже давно счастливо храню целомудрие, даже не испытывая потребности часто мастурбировать, поэтому не могу простить себе свою реакцию.

Она кажется… неправильной.

И глупой, потому что, по правде говоря, мужчина, с которым я подобное испытала, хочет меня убить.

К счастью, я не видела его с той ночи, как он поймал меня на кухне.

Две недели назад.

Но я все равно иногда чувствую его присутствие в квартире. О, и он каждый вечер оставляет в холодильнике несколько бутылок имбирного эля. Сначала я думала, что это Далия, пока она не сказала, что у нас его уже слишком много. А теперь я даже не могу выпить свой любимый напиток, не вспомнив о его горячем языке, ласкающем меня.

Так что дело не в том, что он наконец оставил меня в покое, – он просто больше не утруждает себя тем, чтобы показываться мне на глаза.

Однако он по-прежнему хочет, чтобы я присылала ему дурацкие подборки любимых моментов после каждого просмотра игр «Гадюк», или угрожает Марио и Далии.

В результате я каким-то образом втянулась в этот вид спорта и теперь могу понять, почему «Гадюки» и «Волки» соперничают уже несколько десятилетий.

Я бы все равно болела за «Волков». В конце концов члены их команды родились и выросли в Стантонвилле, и они такие же, как я: начинали с нуля и упорно трудились, чтобы заниматься тем, что любят, без трастовых фондов, которые оплачивают им тренеров и сложные тренировочные лагеря.

Не думаю, что Джуду это понравилось, когда я написала ему об этом.

Но именно я это и сделала.

Он явно очень популярен и любим фанатами, что, на мой взгляд, раздувает его эго, и кому-то нужно умерить его божественные амбиции. Я просто решила стать добровольцем.

И да, возможно, я веду себя более дерзко, когда мы общаемся через сообщения. Все равно через ту сторону экрана он меня не достанет.

— А не должно быть, — говорит Марио чуть более мягким тоном. — Ты же знаешь, каким жестоким он может быть.

Я пожимаю плечами.

— Если хочет меня убить, пусть уже сделает это.

— Чем больше ты этого хочешь, тем меньше он будет тебе подчиняться.

— Я знаю.

— Видимо, нет, потому что этим свиданием ты только провоцируешь его, Вайолет. Намеренно или нет.

Я останавливаюсь и поворачиваюсь к нему.

— И я должна… что? Перестать жить? Ждать, пока Его Величество вынесет мне смертный приговор? Я просто хочу заниматься чем-то помимо учебы, работы, постоянных раздумий и беспокойства о том, какие непредсказуемые действия он предпримет в следующий раз. Разве это неправильно?

— Нет. Но я не уверен, что ты делаешь это по верным причинам.

— Я не должна хотеть встречаться с кем-то? — усмехаюсь я. — Ты бы сказал ему то же самое?

Марио хмурится.

— У Джуда никогда не было девушки.

— Ты шутишь что ли?

— Не шучу. Он даже почти не занимается сексом. Не верь слухам, которые читаешь о нем в интернете.

Я чувствую, как по шее разливается румянец, потому что он имеет в виду тот случай, когда застал меня за чтением постов в соцсетях о «Гадюках».

И да, были девушки, которые злорадствовали по поводу того, что переспали с игроками «Гадюк», включая Джуда, и это почему-то испортило мне настроение на весь день.

— Мне все равно на его личную жизнь, — шепчу я.

— Опять же, а не должно быть, ведь ты теперь тоже ее часть.

— Нет. Я просто хочу, чтобы он оставил меня в покое.

— Говорю тебе как человек, который знает его с рождения. Он не из тех, кого можно заставить что-то сделать. Ты не сможешь заставить его сдаться. Это произойдет только тогда, когда он сам потеряет к тебе интерес.

— Ты… знаешь его с самого рождения?

— Да. Моя мать – глава администрации семьи Каллаханов.

Ох.

Я замедляю шаг и смотрю на Марио в свете полуразбитых ламп.

— И ты всегда преследовал кого-то по его указке?

— Нет. Вообще-то я телохранитель, — он звучит обиженно. — Проходил подготовку в спецназе.

— Прости.

— Не стоит. Это не твоя вина.

— Да. Это вина Джуда, — я ухмыляюсь, но прочищаю горло, когда он никак не реагирует. — Каким он был в детстве?

— Тихим, замкнутым и склонным к вспышкам агрессии.

— Значит, таким же, как и сейчас?

— Примерно.

— Он был близок со своей матерью?

— И да, и нет.

— Что… это значит?

Марио ничего не отвечает, давая понять, что разговор окончен, и остаток долгой дороги мы проводим в тишине.

Когда мы добираемся до места, где я встречаюсь со своим потенциальным парнем, Марио прячется в тени.

Мы пришли в ресторан, который является одним из тех модных заведений с приглушенным светом: низко висящие лампы, гладкие черные столы и витающий в воздухе аромат розмарина и жареного мяса.

Из невидимых колонок доносится тихий джаз, смешивающийся с шумом разговоров и звоном бокалов. На стенах стоят бутылки с дорогим спиртным, отполированные до блеска и отражающие золотистое сияние свечей.

Здесь тепло и уютно, как и Тоби, который машет мне рукой со столика у окна и широко улыбается.

Я поправляю очки, касаюсь татуировки на запястье и подхожу к нему.

Я смущаюсь, когда снимаю джинсовую куртку и обнажаю голубую атласную майку, которую мне одолжила Далия. Она заканчивается прямо у пояса моих брюк, тонкие бретельки едва удерживают ее на месте, а кружево на воротнике не очень хорошо скрывает мою ложбинку между грудей.

Я нечасто хожу на свидания, в основном потому, что у меня нет на это ни времени, ни сил, но Тоби хороший парень и часто помогает мне с учебой.

Он уже спрашивал, не хочу ли я как-нибудь сходить с ним в кино или поужинать, но я всегда отказывалась. Однако несколько дней назад я была не в настроении, поэтому, когда он снова спросил меня об этом, когда мы выходили с занятий, я, не раздумывая, согласилась.

Тоби – высокий парень, у него вьющиеся светлые волосы и мягкие черты лица. Он тоже носит очки, но в золотой оправе, и одет в рубашку на пуговицах и брюки в стиле смарт-кэжуал.

Сегодня его волосы блестят, а карие глаза сияют ярче обычного. Он окинул меня взглядом, задержавшись на моей груди, прежде чем сосредоточиться на моем лице.

— Я рад, что ты пришла, Ви. Я заказал себе вина. Будешь? — даже его голос звучит мягко, приветливо, совсем не похоже на грубое ворчание кое-какого…

Нет.

Это никак не связано с ним.

Я улыбаюсь Тоби и думаю о том, чтобы заказать имбирный эль, но потом все же выбираю вино, чтобы не показаться грубой.

Пока мы ждем наш заказ, Тоби упирается локтями в стол и подпирает подбородок переплетенными пальцами.

— Боже. Ты выглядишь потрясающе.

— Эм. Спасибо, — я заправляю прядь волос за ухо. — Ты и сам отлично выглядишь.

Это просто слова. Пустые слова. В теории такие парни как Тоби, – мой типаж. Мягкий голос, чертовски умный и просто… не представляющий угрозы ни внешне, ни голосом, ни характером.

В теории.

— Ты постоянно носишь мешковатые толстовки, но я знал, что под ними ты прекрасна, — он ухмыляется. — Итак, расскажи мне о себе. Мне кажется, я не очень хорошо тебя знаю.

Я делаю глоток вина.

— Что ты хочешь узнать?

— Например, чем ты занимаешься в свободное время?

— Читаю, смотрю фильмы или гуляю со своей сестрой. Я не любитель приключений. А что насчет тебя?

— Я люблю кататься на лыжах и хоккей.

Черт. Я заставляю себя улыбнуться.

— Круто.

За ужином мы разговариваем о каких-то обыденных вещах, и мне приходится выйти в уборную, потому что я начинаю терять к нему интерес.

А я не хочу терять интерес, потому что планирую заняться с Тоби сексом, или сделать ему минет, или еще что-нибудь. Мне нужно доказать себе, что я не сошла с ума, кончив в рот своему сталкеру/потенциальному убийце, и что я бы так отреагировала на любого другого мужчину.

Я смотрю на свое отражение в зеркале, на макияж и прическу, которые сделала Далия – коричневые тени, розовая помада и слегка завитые волосы.

Сегодня я даже надела топ, который напоминает мне только о том, как мою мать трахали, пока она нюхала кокаин. Потому что в какой-то момент она уже не могла заниматься сексом в здравом уме. Я ненавижу эту сексуальную одежду. Оно вызывает у меня тревогу и страх, как будто я заперта в шкафу и зажимаю уши дрожащими руками.

Она напоминает мне, как моя приемная мать обвиняла меня в том, что я одеваюсь как шлюха и соблазняю своего отчима. Мне тогда было одиннадцать.

На самом же деле мне пришлось приложить немало усилий, чтобы сегодня вечером выйти из своей зоны комфорта. Мне нужно сосредоточиться и перестать думать о другом мужчине – о предплечьях, покрытых черными чернилами, холодных карих глазах и грубом голосе, от которого по спине бегут мурашки, как от колючей проволоки.

Я еще несколько раз провожу пальцами по запястью и собираюсь выйти из уборной.

Дверь распахивается, и в проеме появляется высокая фигура.

Мое сердце замирает, а губы приоткрываются, когда входит Джуд.

Нет, он оттесняет меня.

Его твердая грудь прижимается к моей, а он продолжает наступать. Мне ничего не остается, кроме как отступить, иначе он меня просто собьет с ног.

Его взгляд мрачен, – настолько мрачен в свете красных ламп уборной, что мои руки дрожат, сжимая ремешок сумки.

— Что ты здесь делаешь? — тихо спрашиваю я, когда дверь захлопывается, запирая меня с моим худшим кошмаром.

— Вопрос в том, что ты здесь делаешь, Вайолет? — от грубого тембра его голоса у меня перехватывает дыхание, мысли путаются, а я теряю рассудок.

Глубокий голос Джуда, как и подобные голоса всех мужчин, заставляет меня нервничать. Но его голос делает кое-что еще. Что я отказываюсь признавать, как бы ни скручивало сейчас мой живот и как бы ни покрывалась мурашками моя кожа.

Я вздрагиваю, когда моя спина упирается в стену, а он нависает надо мной, словно угроза или, возможно, проклятие – я уже не уверена. Но я снова удивляюсь тому, какой он высокий и крупный. Он действительно самый высокий мужчина из всех, кого я когда-либо видела.

И самый опасный.

Джуд приподнимает указательным пальцем бретельку моего топа, и, хотя прикосновение к моей коже мимолетное, я вспыхиваю. И тут же в моей голове, словно афродизиак, возникают неуместные образы этих самых тонких пальцев в других местах.

— Похоже, ты не совсем правильно поняла, как это работает, — он снова приподнимает бретельку, и ткань трется о мои соски, отчего они твердеют, а может, дело в том, что его тело прижимается к моему. — То, что я удлинил поводок, не значит, что ты можешь шастать везде, где тебе вздумается.

— Я не собака.

— Ты будешь той, кем я, черт возьми, захочу тебя видеть, — он кладет руку мне на затылок и наклоняется, его карие глаза сверкают от ярости. — Твоя жизнь принадлежит мне, не забыла?

— Тогда прекрати плеваться пустыми угрозами и отними ее наконец.

— Я же сказал, что этого не произойдет. По крайней мере, пока.

— Тогда оставь меня в покое! То, с кем я встречаюсь, с кем трахаюсь, работаю или дышу, тебя не касается.

Мгновение назад мне показалось, что он напряжен, но теперь выражение его лица будто застыло, а рука опускается на мое плечо, когда бретелька с него сползает на руку.

— Ты только что сказала «трахаюсь»?

Я сглатываю. Его голос звучит так низко, что у меня снова сжимается желудок.

— Отвечай. Ты накрасилась и надела эту… вещь, — он крепче сжимает бретельку. — …чтобы соблазнить этого четырехглазого придурка и заставить его трахнуть тебя?

— Да, ну и что с того? Я же сказала тебе, что это тебя не…

Его колено скользит между моих ног, прижимаясь к моей промежности, которая болит с тех пор, как он передо мной появился. Я хватаюсь за стену обеими руками, моя сумка соскальзывает на пол, ее содержимое со звоном рассыпается по кафелю.

— Ты думаешь, что этот мелкий засранец даст тебе то, чего ты хочешь? То, что тебе нужно? — его губы так близко к моим, что стоит мне только наклониться вперед и…

Нет. О чем я только думаю?

— Может, он и не богат до неприличия и не популярный хоккеист, но, по крайней мере, он не маньяк-преследователь, — говорю я с легкой бравадой. — К тому же он в моем вкусе.

Ему совсем не нравится последнее мое предложение, ни капельки, потому что он усиливает давление на мой живот, и я теряю самообладание.

Потому что разве это должно быть так чертовски приятно?

— В твоем вкусе, да?

— Да. Мне нравятся простые парни, ботаники.

— Тебе будут нравится те, кого я, блять, назову.

— Это так не работает.

— К черту то, как это работает, — он кладет руку мне на затылок и сжимает мои волосы, запрокидывая голову, пока его колено двигается вперед-назад, вперед-назад.

Трение сводит с ума, дергая за те же струны, что и прошлой ночью. Это мрачное наслаждение, которому я не хочу поддаваться все сильнее и сильнее, пока не сойду с ума.

— Ты будешь делать то, что я тебе скажу, — его низкий рык заставляет меня вздрогнуть.

Я свирепо смотрю на него.

— Заведи для этого домашнее животное.

— У меня есть ты, зачем мне еще лишняя морока?

— Просто убирайся из моей жизни, Джуд! Ты не имеешь права вторгаться в мое личное пространство, исчезать и появляться, когда захочешь. Просто оставь меня в покое, черт возьми!

— Мы делаем успехи, если я надоел тебе до такой степени, что ты начала на меня кричать, — он трется коленом о мои брюки, и я сжимаю губы, борясь, изо всех сил стараясь не поддаваться этим странным ощущениям.

Я знаю, он чувствует, какая я горячая, хотя между нами два слоя одежды.

И я не хочу доставлять ему удовольствие видеть меня такой.

Но по мере нарастания напряжения мои бедра начинают бесконтрольно двигаться, пробуждая во мне страсть, о которой я и не подозревала.

Мои чувства и восприятие секса искажены. Возможно, потому что я все детство наблюдала за ним в негативном свете, когда мужчины использовали женщину, не заботясь о ее чувствах. Или потому что это была сделка. Или что мужчины, с которыми я занималась сексом, никогда не боготворили меня.

Но, как бы то ни было, мое первое настоящее удовольствие я получила на том кухонном столе, и с тех пор мое тело словно пробудилось, и оно жаждет… большего.

После этого в мои сны стали вторгаться мрачные фантазии, которые я раньше подавляла, и во всех них были эти темно-карие глаза. Мне так хотелось написать о них, но я знала, что Джуд прочитает мои самые постыдные мысли и воспоминания, поэтому просто держала их в подсознании.

В своих снах.

Но это не помогает, когда он загоняет меня в угол – это пробуждает во мне запретные фантазии.

Потребность в чем-то.

В чем угодно.

Джуд наклоняется так близко, что его горячее дыхание обжигает мое ухо.

— Вот как все будет, Вайолет. Ты вернешься к этому жалкому подобию на свидание, поблагодаришь его за потраченное время и пойдешь домой.

— Не указывай мне, что делать, — огрызаюсь я.

— Буду указывать.

— Нет, не будешь.

— Делай, что тебе говорят. Не заставляй меня еще больше вмешиваться.

А потом он отстраняется, полностью отпуская меня, и исчезает так же бесшумно, как и появился.

Я сползаю на пол, колени дрожат, сердце чуть не выпрыгивает из груди, а в промежности все еще пульсирует боль от неудовлетворенности.

Ноги едва держат меня, но я выпрямляюсь с новыми силами.

До этого я потеряла к Тоби интерес, но теперь он появился снова.

Да пошел этот Джуд Каллахан.

На кактус.

Пока не будет истекать кровью.

Аминь.

Вайолет выходит из ресторана.

С тем кудрявым придурком.

Вопреки тому, что я ей сказал.

Я сжимаю и разжимаю кулак, следуя за ними на безопасном расстоянии, пока они разговаривают.

И смеются.

Вайолет слегка спотыкается и падает на него.

Она что… флиртует с ним?

То есть она не только встретилась с каким-то незнакомцем в ресторане, а потом позволила ему помочь ей надеть куртку, как будто она чертов ребенок, который не может сделать это сама, но еще и упала на него?

Мне нужно успокоиться, черт возьми, прежде чем я разобью ему лицо о стену.

Шучу. Я все равно это сделаю, но вокруг много надоедливых людишек, которые помешают мне осуществить задуманное.

Парень кладет руку – ту, что я ему потом сломаю, – ей на плечо, чтобы поддержать. Она улыбается ему.

Она, блять, улыбается, слегка прикрыв глаза, и смотрит на него.

Я был уверен, что ей некомфортно, когда к ней прикасается мужчина. Она, черт возьми, вздрагивает, когда к ней прикасаются посетители бара или даже я.

Но не тогда, когда кончала мне в рот. Нет, тогда она скакала на моем лице.

Но какого хрена она прикасается к этому ублюдку?

Он что-то подсыпал ей в напиток, да?

Это единственное объяснение.

Или, может, с ним ей комфортнее, чем с тобой.

Я игнорирую этот тихий голосок, который нужно заткнуть кляпом.

Ни за что на свете она не потрахается с этим парнем сегодня вечером. Называйте это абсурдом, нелогичностью или чертовой собственнической ревностью, но Вайолет недоступна для других мужчин.

Она моя, пока я не перережу ей чертово горло.

И я больше не буду наблюдать за ней из тени.

Я быстро подхожу и встаю перед ними. Они резко останавливаются. Глаза блондинчика расширяются, а Вайолет поджимает губы и касается татуировки на своем запястье.

Я заставил ее нервничать. Отлично. Она никогда – и именно никогда – не должна чувствовать себя в безопасности рядом со мной.

Она открывает рот, но я говорю первым самым сладким тоном.

— Вот ты где, сладкая. А я повсюду тебя искал.

Ее губы приоткрываются, но прежде чем она успевает отреагировать, я вырываю ее руку из его хватки. Она теряет равновесие и падает мне на грудь.

Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не закрыть глаза и не вдохнуть ее аромат.

Как чертов наркотик.

От нее пахнет нежными розами и бергамотом – дуновением спокойствия среди безумного хаоса.

А она не должна быть воплощением спокойствия, ведь она – одна из причин этого гребаного хаоса.

Я кладу руку ей на поясницу, и она вздрагивает, а на ее щеках появляется румянец.

Которого не было в ее жалких попытках флиртовать с Блонди.

Так ему и надо за то, что он позарился на то, что принадлежит мне.

— Ви? — спрашивает он, как чертов идиот, уставившись на нас такими круглыми глазами, что при других обстоятельствах это выглядело бы даже смешно.

Она приходит в себя. Ее тело, которое было мягким и податливым в моих объятиях, напрягается, а маленькие ручки сжимаются на моей груди.

Вайолет пытается оттолкнуть меня, как будто это в принципе возможно.

Я наклоняюсь и говорю так тихо, так близко к ее уху, что услышать меня может только она.

— Одно неверное движение, и я перережу ему глотку, а потом трахну тебя в его чертовой крови.

Ее глаза расширяются, когда я отталкиваю ее, все ее тело дрожит от шока.

Блондинчик смиренно стоит на месте, просто наблюдая, как и когда я выдернул ее у него из рук. Он не пытается защитить ее или притянуть к себе обратно.

И он в ее вкусе? Он даже на мужика, черт возьми, не похож.

— Кто ты Ви…

— Вайолет, — я притягиваю ее к себе, не убирая руку с ее поясницы. — Ее зовут Вайолет. И она моя, это все, что тебе нужно знать.

Я чувствую, как она напрягается, но не рискует сопротивляться. Потому что слишком ответственная и до раздражения заботится о других, поэтому не позволит себе стать причиной смерти своего никчемного дружка.

Хотя на самом деле я не собирался его убивать, просто сказал это, чтобы держать ее в узде.

Но сломал бы ему руку.

— Э-э… — он потирает затылок, смотрит себе на ноги, а затем снова на Вайолет. — Ты не говорила, что встречаешься с Джудом Каллаханом.

Он знает, кто я такой.

Это даже лучше.

— Мы не встречаемся… — она замолкает, когда я крепче сжимаю ее талию, а затем вздыхает. — Все сложно.

— А, понятно, — он слегка надувает губы, как гребаный ребенок, у которого отобрали конфету, и даже не злится, что его решили прекрасной перспективы потрахаться.

— Прости, Тоби, — она безуспешно пытается вырваться из моих объятий. — Ты отличный парень. И поэтому я не хочу тебя в это втягивать.

Отличный парень?

Отличный, блять, парень?

Какой у нее отвратительный вкус на мужчин.

— Нет, все в порядке. В любом случае, ты вроде как не из моей лиги. Но… — он снова потирает затылок. — Можно мне взять у тебя автограф, Каллахан? Я твой большой поклонник. Мои друзья умрут от зависти.

Вайолет расслабляется в моих объятьях, даже не пытаясь скрыть выражение разочарования на своем лице.

Такие, как он, были готовы отдать ее за автограф.

Я киваю, подавляя улыбку. Ни ручки, ни бумаги поблизости нет, поэтому Тобиас – или как там его зовут – просит у Вайолет помаду и просит меня расписаться на майке под его рубашкой.

Он даже не смотрит на нее, разворачивается и уходит, слегка припрыгивая.

Ну, ему повезло, что он ушел с автографом, а не со сломанной рукой.

Вайолет уже отошла от меня, сжимая свое запястье. Нет, татуировку на запястье.

Так она успокаивается или сдерживается от того, к чему ее подталкивает мозг.

Я верчу в руке ее помаду.

— Хочешь автограф? Может, где-нибудь в месте пооткровеннее? На твоих сиськах?

Она выхватывает помаду у меня из рук и кидает ее в сумку.

— Нет, спасибо. Не фанатка.

Я сжимаю челюсти.

— Но, похоже, фанатка Девенпорта, учитывая то, как ты расхваливаешь его стиль игры больше, чем журналисты таблоидов, которым платит его отец.

Она по-прежнему смотрит вниз, теребит молнию на сумке, а ее волосы, которые выглядят красивее, чем обычно, развеваются на ветру.

— Потому что он не получает такого удовольствия от насилия, в отличие от кое…

Я встаю так близко к ней, что она резко поднимает голову и замолкает.

— Значит, в твоем вкусе парни, не склонные к насилию, – как Тобиас, который даже пальцем не пошевелит, если тебе будет угрожать опасность.

Она сглатывает, но не поднимает головы.

— Ты не можешь знать это наверняка. Люди ведут себя непредсказуемо, когда сталкиваются с опасностью.

— Или, так проявляется их истинная натура. Вот в чем дело, Вайолет, — я подхожу ближе, и она спотыкается, пытаясь убежать от меня, но я обнимаю ее за талию, прижимая к своей груди. — Мне глубоко плевать на то, какие парни тебе там нравятся. С этого момента, я – твой единственный типаж

Она протяжно вздыхает.

— Зачем ты это делаешь, Джуд? Потому что можешь? Потому что тебе нравится вмешиваться в жизнь незначительного человека?

— Именно.

— А знаешь, что думаю я? Что ты просто цепляешься за остатки своей ярости, потому что без мести, убийств и проявления своей чудовищной натуры тебе придется столкнуться с пустотой, скрывающейся внутри тебя, — она тычет пальцем мне в грудь. — Прямо здесь.

Я хватаю ее за руку и выворачиваю ее.

— Решила заняться психоанализом? Не думала использовать эту способность, чтобы справиться со своим хрупким психическим состоянием и проблемами с матерью?

— Кажется мне, у нас обоих с ней проблемы.

— Но между нами есть одно большое отличие. Я не хочу покончить с собой, и моя мать любила меня, в отличие от твоей никчемной матери.

Ее губы дрожат, а глаза кажутся ярче в свете уличного фонаря.

— Да, мы разные. Мы с тобой даже из абсолютно разных миров. Потому что я бы никогда намеренно не причинила кому-то боль и не устроила истерику только потому, что жизнь не оправдала моих ожиданий.

Я сжимаю челюсти и чувствую, как они болят от того, как сильно я стискиваю зубы. Что такого в этой чертовой девчонке, что она так действует мне на нервы?

— И все же боль ты кое-кому причинила, — говорю я прямо ей в губы. — Разве нет?

— Да. Мне очень жаль твою маму, но… чего ты ожидал от такого обычного человека, как я? Что я нарвусь на нож? И тоже умру?

— Если бы это спасло ей жизнь, – то да.

— Точно, — она смеется, но звук получается совершенно неприятным. — Потому что жизнь таких людей, как я, ничего не значит, поэтому богатые должны жить, пока мы умираем.

— Дело не в богатых или бедных, — я замолкаю, прежде чем выпалю, что дело в потере единственного человека, который безоговорочно заботился обо мне в этом бессердечном мире.

Потому что, черт возьми, зачем мне оправдываться перед Вайолет? Это она должна оправдываться передо мной, а не наоборот.

— Тогда в чем? — теперь уже она внимательно смотрит на меня, словно пытается проникнуть мне под кожу и пустить там свои корни.

— Ничего, о чем тебе стоит беспокоиться, — я отпускаю ее, и она пятится назад. — Однако тебе стоит подумать о том, как ты расплатишься за свое сегодняшнее бунтарство.

— А почему расплачиваться должна я? Это ты испортил мне свидание.

— И испорчу их тебе еще столько, на сколько буду способен. И да, ты заплатишь за то, что не послушалась меня, Вайолет. Я ясно дал тебе понять, что ты должна поблагодарить его за вечер и уйти домой одна. И что ты сделала?

— Я не обязана слушать твой бред, — на ее лице мелькает что-то темное и сильное, что-то, от чего у меня постоянно дергается член, когда я оказываюсь рядом с ней.

Должно быть, она тоже чувствует это опасное притяжение, которое не должно существовать между хищником и жертвой. Это беззаконное, безудержное желание прижать ее к чертовой стене и трахнуть.

Потому что она разворачивается и уходит, вцепившись пальцами в ремешок своей сумки и ускоряя шаг.

Она убегает. Это единственное, что у нее хорошо получается.

Но я догоняю ее и хватаю за локоть. Она ахает, когда я тяну ее в переулок, находящийся достаточно далеко от главной улицы.

Я снова возвышаюсь над ней, а она снова прижата к стене.

Мы с ней в ловушке.

Ее глаза светятся в полумраке, когда она облизывает губы.

Мой взгляд прикован к этому движению, член в джинсах увеличивается и тяжелеет.

— Соблазняешь меня, сладкая?

— Никогда, — говорит она, но затем ее дыхание становится тяжелым, а голос хриплым.

— Но ты же соблазняла до этого Тобиаса, верно? Даже упала на него. Показала ему свои сиськи, — я обхватываю ладонями ее грудь, и она сжимает губы, словно сопротивляясь, изо всех сил пытаясь отрицать происходящее. — Но это мои сиськи. Я первым их увидел, первым прикоснулся к ним, первым слизал твой любимый напиток с твоих твердых маленьких розовых сосков.

— П-прекрати так говорить.

— Почему? Тебе становится жарко и неловко? — я провожу другой рукой по ее животу, наслаждаясь дрожью, которая охватывает ее, хотя я прикасаюсь к ней через майку.

Мои пальцы расстегивают пуговицу на ее брюках.

Она не останавливает меня, но и не прикасается ко мне, ее руки неподвижно лежат по бокам.

— Если я залезу к тебе в трусики, ты будешь мокрой для меня?

Она отворачивается, но я провожу рукой от ее груди к подбородку, поворачиваю ее лицо к себе, прикусываю ее нижнюю губу, а затем целую.

Черт.

Черт. Тебя. Подери.

Я так этого хотел.

Укусить. Облизнуть.

Почувствовать ее на вкус.

Поцелуй горячий, быстрый и совершенно сводящий с ума, как и все, что связано с ней. Язык Вайолет осторожно касается моего, как будто она не хочет этого делать, но, как и я, не может сопротивляться.

Этому притяжению.

Неудержимой энергии.

Я просовываю пальцы ей под трусики, и она вздрагивает, издавая неразборчивый звук у меня во рту.

— Ты вся мокрая, сладкая, — я вытаскиваю пальцы и подношу их на свет, чтобы она увидела, какие они липкие. Затем я засовываю их ей в рот, чтобы она почувствовала свой вкус.

Ее очки запотевают от учащенного дыхания, и она сосет мои пальцы, не сводя с меня глаз.

— М-м-м. Мне нужно, чтобы твои губы обхватили кое-что побольше.

Я вытаскиваю пальцы и толкаю ее голову вниз.

Вайолет встает на колени, пока я расстегиваю свой ремень. Она смотрит на мою руку, затем снова на мое лицо. Ее дыхание становится прерывистым, а зрачки расширяются.

— Я правда тебя ненавижу, — бормочет она, словно пытаясь убедить в этом себя.

Но я уже достаю свой член и подношу его к ее рту.

— Покажи мне, как сильно ты меня ненавидишь, сладкая.

Я ненавижу его.

Я искренне, бесповоротно и без тени сомнения ненавижу Джуда Каллахана и все, что он из себя представляет.

Но мои чувства к нему, похоже, не влияют на реакцию моего тела, когда он рядом. Я бы никогда не призналась в этом вслух, но в последнее время в моей жизни царит неутолимая пустота. Что-то глубокое, яростное и сводящее с ума, как зуд под кожей, до которого я не могу дотянуться.

Однако это продолжалось только до тех пор, пока он не появился сегодня вечером.

Он угрожал мне и моему ухажеру, заявил, что мы встречаемся, будто это вообще когда-нибудь произойдет.

Как будто я когда-нибудь буду с таким, как он, кто одержим идеей убить меня и заставить заплатить только потому, что может.

Мы несовместимы.

Я это знаю.

Он это знает.

Но какая бы искра ни вспыхивала между нами, ей плевать на эти простые факты, потому что она разгорается только больше с каждой встречей.

И боже… то, как он смотрит на меня сверху вниз голодным, похотливым взглядом, опьяняет.

В его глазах также сквозит ярость, жесткая и раскаленная. Наверное, потому что его член уже наполовину возбужден прямо у меня перед лицом, и он злится, что я его возбуждаю. Или из-за его одержимости мной.

Я понятия не имею, о чем он, черт возьми, думает, когда постоянно загоняет меня в угол, влезая в мою жизнь, как чертов паразит, но я опасно к этому привыкаю.

Всю жизнь мне было некомфортно от того, как мужчины на меня смотрят, но я жажду увидеть, как расширяются его зрачки и каким голодным становится его взгляд, когда я попадаю в поле его зрения.

Чувство, которое переполняло меня с тех пор, как он заперся со мной в туалете, вырывается наружу. Боль между ног усиливается, когда я трусь ими друг о друга, нуждаясь в трении.

Джуд прижимает головку своего члена к моему рту.

— Открой.

Я сжимаю губы, не потому что не хочу этого, а потому что мысль о том, что я просто поддамся этой необычной близости, как тогда, когда он удовлетворял меня, приводит меня в ужас.

А еще я чувствую себя чертовски неловко из-за размера его члена, потому что он еще даже не полностью встал, а уже слишком большой.

Одной рукой он сжимает себя у основания, а другой – гладит мою щеку, заставляя посмотреть на него. Он возвышается надо мной, как горизонт, и несмотря на то, что мы находимся в общественном месте, это кажется… странно интимным.

Как будто мы единственные люди, существующие здесь и сейчас.

— Будь хорошей девочкой и возьми мой член в свой горячий ротик, сладкая.

Я напоминаю себе, что делаю это не для него, а для себя, чтобы доказать себе, что мне по-прежнему не нравится оральный секс, и тогда я наконец перестану видеть эти тревожные фантазии о мужчине в шлеме и кожаных перчатках, который снятся мне каждую ночь.

— Используй руки, — приказывает он, и от его слов у меня по спине бегут мурашки.

Я обхватываю его обеими ладонями и двигаю вверх-вниз, глядя на него, чтобы оценить его реакцию. Что я точно поняла о минете – все зависит от реакции мужчины.

Лицо Джуда остается бесстрастным, но его член в моей руке становится больше, тверже и… черт возьми. Если я думала, что он большой, когда был полувозбужден, то теперь он просто огромный, и у меня в животе возникает странное ощущение.

Он проводит большим пальцем по моим губам, и я с трудом сглатываю, напрягаясь и нервничая от одного его взгляда.

— Ты сегодня накрасила губы. Ты никогда не красишь губы.

— Сегодня особый случай, — почему мой голос звучит так хрипло?

— Особый случай, да? — его голос становится более хриплым и низким. — С этого момента ты будешь краситься только для меня.

— Это не…

— Ш-ш-ш, — он снимает с меня очки, и теперь я отчетливо его вижу, наверное, потому, что очки начали постепенно запотевать. — Не стоит прятать эти глазки.

Что-то в его взгляде кажется навязчивым и пугающе интимным, потому что мне нравится, как он на меня смотрит.

Как будто я – кто-то, кого он не может понять.

От влечения к кому не может избавиться.

Джуд убирает очки в задний карман, хватает меня за руки, которыми я сжимаю его член, и направляет его к моему рту.

— Хватит прелюдий. Обхвати мой член этими розовыми губками.

Не сводя с него глаз, я беру его член глубоко в рот, гладкая бархатистая кожа скользит до самого горла, но я все равно не могу вместить его целиком.

Я позволяю себе на мгновение поддаться ощущению удушья вместо того, чтобы бороться с ним, а затем высовываю язык и облизываю нижнюю часть его члена, двигая головой вверх и вниз, чтобы использовать внутреннюю поверхность рта, язык и горло для трения.

— М-м-м, — он запускает пальцы в мои волосы, стискивая челюсти, что выдает его обычно невозмутимое выражение лица. — Твой ротик создан для члена.

Я стону, используя слюну и соленоватый на вкус предэякулят в качестве смазки, двигая ртом, даже если у меня уже болит челюсть. Непристойный влажный звук так возбуждает, что я начинаю тереться бедрами друг о друга.

Понятия не имею, почему мне становится жарко, когда я сосу его член, но я чувствую, как намокают мои трусики.

Этого не может быть.

— Но не просто члена, — он собирает мои волосы в кулак и толкается мне в рот. — А для моего члена.

Я стону, заглатывая его как можно глубже и не забывая дышать через нос.

— С этого момента этот рот будет трахать только мой член, — он входит еще глубже, удерживая член у моего горла. — Эти губки будут розовыми только для меня.

На секунду я перестаю дышать.

Я задыхаюсь и хриплю, хлопаю руками по его мускулистым бедрам, цепляюсь за его джинсы.

А потом происходит самое странное.

В моей киске нарастает сильное и внезапное напряжение, а по щекам текут слезы.

— М-м-м. Ты прекрасна, когда сломлена, — он вытаскивает свой член, и я, тяжело дыша, кашляю, а изо рта у меня текут слюна, его сперма, сопли и слезы.

Я точно выгляжу ужасно.

Но, глядя на него, тяжело дыша, я вижу, как вздымается его широкая грудь, а глаза темнеют, превращаясь в два бездонных омута безрассудного желания.

— Открой, — он снова ударяет своей влажной головкой по моим губам, и я, не раздумывая, широко их раскрываю, а он толкается до самого горла.

Я даже не пытаюсь что-то сделать. Просто позволяю ему душить меня – буквально трахать в горло, хватая меня за волосы и направляя мою голову так, как ему хочется.

— Черт. Блять, господи, — он так возбужден, так жесток и груб, что я задыхаюсь, но не из-за того, что он делает.

А потому что мои собственные бедра дрожат, трутся друг о друга в поисках чего-то… чего угодно.

— Почему в твоем ротике так чертовски приятно, Вайолет? — он так зол и близок к разрядке, что я чувствую исходящие от него гнев, похоть и ненависть.

И нахожу утешение в его гневе, потому что он меня хочет. Но злюсь на себя за то, что его темная жестокость кажется мне слишком привлекательной прямо сейчас.

То, как он прикасается ко мне, использует меня, заставляет чувствовать, что не может насытиться мной, сводит с ума.

— Почему именно ты? — рычит он, напрягая и сжимая каждую мышцу, а затем замирает, потому что замечает это.

Конечно, он это замечает.

Его взгляд скользит по моим бедрам, которые трутся друг о друга, и я хочу остановиться. Правда хочу, но не могу.

— Боже. Тебя заводит, когда тебя трахают в горло?

Я пытаюсь покачать головой, но чувствую, как он становится еще тверже у меня во рту – как это вообще возможно? – и что-то внутри меня вспыхивает и взрывается мириадами цветов, которых я никогда раньше не видела.

Я вздыхаю, когда он просовывает ботинок между моих ног и прижимает его к моему центру. Даже через джинсы и трусики я чувствую его давление, оно возбуждает меня, и я постанываю, прижимаясь к его члену.

— М-м-м. Мне нравится, как покраснело твое лицо, — толчок. — Ты просто создана для того, чтобы принимать мой член, сладкая.

— Мффф, — я стону, прижимаясь бедрами к его ботинку, нуждаясь в давлении и извращенном удовольствии, которое может подарить мне только этот мужчина.

— Оседлай его, — он водит ботинком вверх и вниз по моей киске. — Покажи мне, как сильно ты хочешь кончить, Вайолет.

Я даже не понимаю, что со мной происходит, и не позволяю себе думать.

Держась за его ногу, я приподнимаюсь и опускаюсь, прижимаясь к носку его ботинка. От давления у меня кружится голова, или, может, из-за его члена у меня во рту, или из-за похотливости, с которой он смотрит на меня.

— Хорошая девочка, — он прижимает свой член к задней стенке моего горла, мое лицо слишком близко к его паху, но я не перестаю двигаться.

Тереться.

Стонать.

Падать.

Я больше не узнаю себя, но мне и не нужно, – я и не хочу.

Если уж на то пошло, я вообще перестаю думать, когда его грубый голос проникает в мой разум.

— Ты так хорошо справляешься.

Я словно таю. Не знаю, как и почему его слова похвалы действуют на меня, но вот я уже кончаю, и меня накрывает, как штормом. Я не забываю шире открывать рот, пока скачу на его ботинке, чувствуя, как моя влага пропитывает джинсы.

— Блять, Вайолет. Бляяять.

Он сдается.

Его член набухает и взрывается, заполняя заднюю стенку моего горла.

Я проглатываю все до последней капли, и пока смотрю на него, на его напряженное лицо, на его пресс, напрягающийся под футболкой, меня накрывает еще один оргазм, словно приливная волна.

Накатывает, тянет за собой и доводит меня до исступления. Я знаю, что он кончил из-за меня.

Я заставляю Джуда Каллахана, бога хоккея, которого все боготворят, и бесчувственного монстра, кончать мне в рот.

Сперма стекает по обеим сторонам моих губ, несмотря на мои попытки проглотить ее как можно больше, и я вздрагиваю, слишком чувствительная после оргазма.

Джуд вытаскивает член у меня изо рта, и я… посасываю его головку, отчего он издает хриплый звук.

На самом деле не знаю, зачем я это сделала. В знак благодарности? Чтобы этот момент продлился подольше, прежде чем нас накроет реальность?

Кажется, он так же не понимает причины, как и я, но проводит пальцами по моей челюсти, собирая сперму, и снова заталкивает ее мне в рот.

Я уже хотела ее проглотить, но он качает головой и удерживает мой рот открытым, надавливая большим пальцем на нижний ряд зубов.

— Открой пошире.

У меня болит челюсть, но я стараюсь открыть рот как можно шире, и его взгляд становится жадным.

Ненасытным.

Черт, мне кажется, его член дергается.

И я понимаю, что это потому, что он смотрит, как его сперма стекает по моему языку, и от этого у меня по спине бегут мурашки.

Он долго смотрит на это, а может, мне так кажется, потому что я оказалась поймана его взглядом, полностью поглощенная тем, как он смотрит на меня, словно я… что? Что-то драгоценное.

Не будь идиоткой.

Он зажимает мне рот.

— Проглоти все до последней капли.

Я слушаюсь, случайно облизывая его большой палец, который все еще у меня во рту, и, кажется, чувствую, как он напрягается, но это длится всего мгновение, прежде чем он убирает палец и отстраняется.

Расстояние между нами небольшое, но сексуальное напряжение меркнет на фоне более сильного, когда наступает реальность.

Реальность, в которой мы не должны этого делать, не говоря уже о том, чтобы получать от этого удовольствие.

Реальность, в которой это закончится катастрофой.

Джуд выпрямляется, затем застегивает джинсы и бросает на меня сердитый взгляд.

В его глазах гнев, ненависть и даже намек на замешательство.

И когда я встаю, мне кажется, что меня пронзает боль. Я провожу пальцами по волосам, пытаясь привести их в порядок, и вытираю уголки рта.

Не уверена, что это поможет избавиться от его запаха, ведь я чувствую его вкус при каждом глотке, но тишина оглушает, и я чувствую себя уязвимой и слишком смущенной.

Особенно когда замечаю, что Джуд наблюдает за мной прищурившись.

— Где ты научилась так сосать? — наконец спрашивает он, протягивая мне очки.

Я надеваю их, глядя куда угодно, только не на него, а затем позволяю своим губам растянуться в грустной улыбке.

— Большую часть моего детства я смотрела через щель в двери шкафа, как моя мама делает сотни минетов.

Его глаза слегка расширяются, но я поворачиваюсь и ухожу, прежде чем успеваю увидеть в них жалость.

Или что хуже. Еще больше ненависти.

Еще один умер.

Бесцеремонно.

Хотя нет. Престон его всего к чертям изрезал. Он превратился в месиво из порезанной плоти и гнилых внутренностей, разбросанных по земле.

Его лицо изуродовано, в правый глаз воткнут нож, а другой вывалился из глазницы и болтается на обнаженной кости щеки.

— Что за чертовщина, — Кейн смотрит на лежащее на земле тело и убирает пистолет с глушителем в кобуру, прикрепленную к его боку.

Мы все трое одеты в черное, но только у Кейна нет брызг крови на лице или руках.

Я в перчатках, но чувствую, как теплая кровь стекает по моей шее, когда я наношу удар этой мрази.

Престон опускается на колени рядом со своим «шедевром» и тычет пальцем в лоб трупа, словно проверяя, остались ли в нем признаки жизни, которую он оборвал своими голыми руками.

Когда мертвец даже не вздрагивает, Престон маниакально ухмыляется. Кровь заливает его волосы, окрашивает зубы, стекает по лицу и капает с подбородка.

— Ты хотел сказать, шедевр, — он дергает за рукоятку ножа, вонзенного в глаз мужчины, и тот начинает раскачиваться, затем постукивает по своей поцарапанной щеке. — Ты держался молодцом, номер десять.

Я скрещиваю руки на груди, стою рядом с Кейном и смотрю на него сверху вниз.

— Кажется, я говорил тебе не убивать мои цели, Прес.

— Что с возу пропало, то упало.

— Что с возу упало, то пропало

— А я имел в виду первое. Заткнись, — он вскакивает, потягивается и разминает шею, не сводя маниакального взгляда с нашей жертвы.

Он под кайфом.

Престону нравится погоня и кайф от убийства, но обычно он не убивает их так, будто у него с ними какие-то личные счеты.

В последний раз он был таким с тем подонком-учителем, которого мы убили в двенадцать лет в школе-интернате после того, как мы с Кейном застали его за сексуальным насилием над Престоном.

Кейн ударил учителя, я прижал его к полу, а затем дал Престону нож, чтобы он мог отомстить. Он вонзил лезвие ему в глаза. Снова и снова. А затем в горло.

Это было кровавое месиво, и после этого мы втроем выглядели как статисты в дешевом фильме ужасов.

Однако широкая улыбка на лице Престона того стоила. Особенно по сравнению с мертвым взглядом, который был у него в глазах, когда мы его нашли.

Но нас с Кейном за это наказали наши отцы.

А Престон начал свой необычный путь с диагнозами, связанными с психическими расстройствами, – от антисоциального расстройства личности до биполярного расстройства, психоза и целого букета других проблем.

Он переходил от одного клинического психиатра, работавшего в «Венкоре», к другому и принимал несколько экспериментальных препаратов, любезно предоставленных моим отцом и Джулианом, пока наконец – и я имею в виду только недавно, то есть с тех пор, как мы поступили в университет, – не взял себя по большей части в руки.

«По большей части», потому что у него иногда случаются рецидивы.

Мы с Кейном всегда следим за тем, чтобы он не оставался один, потому что его депрессивные эпизоды очень серьезные. В последний раз, когда у него случился подобный приступ, в выпускном классе, он бросился с крыши особняка Армстронгов и сломал себе несколько костей. Ему повезло, что он не ударился головой и не умер.

Он также склонен к чрезмерной жестокости и непредсказуемости, поэтому я предпочитаю, чтобы он участвовал в моих личных вендеттах, а не нападал на случайного прохожего на улице только потому, что тот попался ему на пути. Или чтобы не контролировал членов «Венкора» во время их миссий, а потом устраивал театральные представления и подвергал опасности их и себя.

Это случилось на прошлой неделе, когда он разрубил помощника мэра на мелкие кусочки и отправил их ему же. Да, помощник предал «Венкор», но именно мэр донес на него.

По словам Престона, «ему нужен визуальный стимул, чтобы он не вздумал выкинуть что-нибудь настолько же забавное».

За это организация его наказала, выпоров семьдесят пять раз. Мы с Кейном вызвались сделать по двадцать пять ударов, несмотря на возражения Преса. Не только потому, что в период восстановления он бы устроил скандал, но и потому, что нам действительно нужно было напомнить ему о последствиях его действий, потому что он, похоже, большую часть времени о них не задумывается.

Несмотря на его постоянные угрозы найти новых друзей, мы с Кейном знаем, что мы самые важные люди в его жизни, и, как его друзья, должны держать его в узде. Вот почему я следил за ним с тех пор, как произошел тот инцидент.

Мне по-прежнему не нравится, что он убивает моих жертв, но сегодняшним подонком был учитель начальной школы, которого обвиняют в сексуальном насилии над учениками. И только официальных обвинений было достаточно, чтобы Прес выложился по полной.

Он обнимает Кейна за шею.

— Я проголодался. Приготовь мне вкусную пасту с фрикадельками и большим количеством углеводов, чтобы я впал в гастрономическую кому.

— Я тебе не личный повар, — Кейн убирает окровавленную руку Престона. — И не пачкай меня этой гадостью.

Престон ухмыляется и проводит пальцами по лицу Кейна.

— Вот. Так гораздо лучше.

— Ты мелкий…

— Джуууд, — скулит Престон, подбегая ко мне и прячась за моей спиной.

— Просто оставь его в покое, — говорю я Кейну, с трудом сдерживая улыбку при виде кровавых следов на его лице. — Так ты, кстати, выглядишь намного лучше.

— Правда ведь? — Престон подходит ко мне. — Менее собранным и более похожим на нас. Сегодня я создаю шедевры. Преклонитесь передо мной, крестьяне, му-ха-ха.

— Кстати, о шедеврах, — говорит Кейн, склонив голову набок. — Мы в итоге поговорим о том, что в твоем списке целей все еще осталось одно имя, Джуд?

Я напрягаюсь, но сохраняю нейтральное выражение лица.

— Я же сказал, что это не твое дело.

— Но я хочу поиграть, — Престон бьет кулаком по ладони. — До начала хоккейного сезона еще далеко, и мне скучно.

Я отталкиваю его, приставив указательный палец к его лбу.

— Иди и поучаствуй в убийствах вместе с членами «Венкора». Но не привлекая внимания.

— Но это так скучно! Мы можем только пытать их, чтобы выжать из них ответы, и нам не разрешают устраивать кровавые бойни, потому что потом слишком много грязи, и моя семья начнет лезть в мои дела, как скучающие домохозяйки. Моя ведьма-бабушка сказала отцу, что после моих безобидных развлечений на прошлой неделе меня нужно отправить в психиатрическую лечебницу. Видимо, я позорю фамилию Армстронгов. Я уже говорил, что ненавижу ее? В любом случае, так намного лучше, — он хватает нас обоих за головы. — Три мушкетера занимаются своими делами, и я, конечно же, правлю всем балом.

Я бью его локтем в бок, а Кейн в это время бьет его кулаком в живот. Он театрально стонет, отпуская нас.

— Мои таланты совершенно не ценят в этой токсичной компании. Мне нужно найти новых друзей и бросить вас под яхту.

— Под автобус, Прес, — я вздыхаю.

— А я хотел сказать под яхту, так, чтобы винты раскромсали вас на кусочки. И не меняй тему, Джуд. Что там с целью номер семь?

Я хлопаю его по лбу.

— Это тебя не касается.

— Подозрительно.

— Как и твои недавние частые поездки за город, но я же тебя о них не спрашиваю.

— Я трахаю подругу своей мачехи! — он делает жест, будто хлопает в ладоши. — У нее потрясающая задница. Она отлично делает минет и доведет мою мачеху до инсульта, когда та узнает.

— Это, наверное, твоя худшая идея из всех, — говорит Кейн. — А большинство их них – полное дерьмо.

— Не, эта точно доведет ее до белого каления, отвечаю тебе, — он заливается смехом, хватаясь за живот. — О боже, черт, я балдею, уже просто представляя, какое у нее будет выражения лица, — его возбуждение тут же улетучивается. — И эти папины вздохи. Думаю, ему уже все равно, чем я занимаюсь. Меня могли найти где-нибудь в канаве, и он бы просто вздохнул. Может, на этот раз хотя бы с облегчением.

— Лучше пусть так, — я хлопаю его по плечу. — Регис слишком лезет в мои дела. Этот мудак запер меня в моей комнате на целую неделю и заставлял ужинать с ним каждый вечер только потому, что я какое-то время его игнорировал.

— С тех пор, как умерла твоя мама, прошло не мало времени, — Кейн вздыхает. — Но да, Прес. Когда Грант хочет привлечь к себе мое внимание, он подвешивает меня в подвале под потолком на всю ночь, периодически обливая ледяной водой.

— Лучше пусть меня где-нибудь запрут и буду заставлять ужинать, чем просто в лицо вздыхать, — Престон пожимает плечами, опустив взгляд, но затем оживляется. — Шучу. Ненавижу этого мужика больше, чем его жену. В любом случае, пойдемте поедим! А потом как насчет вечерней тренировки? Это был не вопрос. Вы идете. Я попрошу Хейса прибраться, — он бежит вперед, напевая: «Хей-ей, где ты-ы-ы? Покажись-ка, мой любимый».

Я наблюдаю за ним некоторое время, а затем поворачиваюсь к Кейну, который также полностью сосредоточен на Престоне.

— Гребаный придурок, — бормочу я. — На секунду мне показалось, что он снова не в себе.

— Думаю, на какое-то время – да, — Кейн снова вздыхает, переводя взгляд на меня. — Уверен, он либо не принимает свои лекарства, либо принимает их неправильно.

— Да, — я провожу рукой по волосам. — Я проверяю его каждый день. Просто…

Кейн поворачивается ко мне всем телом, и из-за крови его хмурое лицо кажется чудовищным.

— Что?

— Они больше не работают или стали менее эффективны. Психиатр удвоил ему дозу, так что посмотрим, к чему это приведет.

— Черт.

На какое-то время между нами повисает тишина, нарушаемая лишь отдаленным уханьем совы и тяжестью неопределенности в отношении того, что станет с Престоном. Мы с Кейном были единственными, кто не потакал ему.

И это не утешает, учитывая, что мы не обычные студенты.

Если бы мы не отвлекали Преса и не присматривали за ним, он бы уже давно лежал в могиле. И теперь, когда лекарства едва сдерживают его, это становится проблемой.

Огромной проблемой.

И, вероятно, именно из-за этого я в последнее время так напряжен. Потому что не могу подвести Престона.

Этого просто не случится.

— Может ли нам помочь твой брат? — нарушает молчание Кейн. — В последнее время он тестирует новые запрещенные препараты. Наверняка он сможет подобрать для Престона что-то посильнее тех таблеток, что он сейчас принимает.

— Восемьдесят процентов его исследований дают побочные эффекты. Он тратит больше времени на то, чтобы убить подопытных, чем на помощь им. Я бы не стал доверять ему в подобных вопросах. Престон уже был подопытным для моего отца и чуть не умер. Этого больше не повторится.

— Полагаю, нам нужно подождать и посмотреть, сможет ли он держать себя в руках.

— Сможет. Я об этом позабочусь.

Он сжимает мое плечо.

— Тебе не нужно брать на себя еще больше ответственности, когда ты и так с трудом контролируешь ситуацию.

— Нет, нужно.

— Джуд, ты все еще преследуешь одну из своих целей и творишь Бог знает что, и это не идет тебе на пользу. Ты, возможно, сам этого не видишь, но я вижу. Ты на взводе, и это заметно.

Я сжимаю и разжимаю кулаки, но предпочитаю промолчать, потому что он не так уж и неправ.

— Послушай, мне плевать, что ты собираешься делать с Вайолет, но не впутывай в это Далию. Даже не приближайся к ней, ясно?

Я прищуриваюсь. Кейн никогда не проявлял такого интереса к девушке, с которой даже не разговаривал. В плане противоположного пола он еще хуже меня и редко с кем-то встречается.

Однако с тех пор, как он впервые привез меня в эту дыру в Стантонвилле, чтобы показать, где живет Вайолет, он сходит с ума из-за Далии.

Ладно, не уверен, что это подходящее описание.

Заинтригован? Может, впечатлен?

Я был слишком занят тем, что узнал в Вайолет девушку с синим зонтом, но потом заметил блеск в его глазах, когда Далия достала пистолет – незаряженный – и пригрозила им алкоголику, который приставал к Вайолет.

Далия говорила решительно и громко, в отличие от Вайолет, которая держалась в стороне, а потом отругала Далию за то, что у той был пистолет.

Это у Вайолет получается лучше всего – ругать, а не благодарить.

И теперь я думаю о ней, хотя после своего недавнего решения стараюсь о ней не думать.

В любом случае, в ту ночь Кейн сказал мне держаться подальше от ее «сестры», и иногда напоминает мне, что мне нельзя ни в коем случае ее трогать.

Я прищуриваюсь.

— Зачем тебе эта девчонка? Это ведь ты организовал для нее стипендию?

— Не лезь в мои дела, а я не буду лезть в твои, ясно?

Он меняет тему и начинает говорить о том, как мы можем получить больше власти в «Венкоре». О том, чтобы переманить на нашу сторону как можно больше Старших и незаметно заставить наших отцов отказаться от власти в нашу пользу.

Что-то вроде государственного переворота.

Кейн всегда хотел, чтобы мы стали сильнее и управляли «Венкором» так, как нам хочется.

И я в принципе с ним согласен, но у меня нет на это времени.

А может, и есть, поскольку я пообещал держаться подальше от того, на чем зациклился в последнее время.

И пока держусь.

Уже около четырех недель, с той ночи, когда Вайолет высосала мою душу через член.

Я никогда не кончал так сильно и так сильно не хотел кончить кому-то в рот. Или испачкать его своей спермой.

Или смотреть, как моя сперма стекает по ее языку, пока она смотрит на меня своими влажными от слез голубыми глазами, которые были такими чертовски живыми.

Даже страстными.

Я никогда не видел такого выражения на ее лице – удовлетворения, смешанного с оттенком покорности. До тех пор, пока не увидел свою сперму у нее на языке.

И на мгновение меня охватила собственническая ярость, я захотел запереть ее где-нибудь, куда мог попасть только я.

Но потом эта мысль встревожила меня, потому что я никогда не задумывался о том, чтобы сделать девушку полностью своей; она бы никогда не посмотрела ни на кого другого, не говоря уже о том, чтобы ходить с кем-то на свидания или флиртовать.

И этой девушкой не будет Вайолет Уинтерс, – номер семь в моем списке, которая встретит безвременный конец, как и все.

Это лишь вопрос времени, когда я разберусь с ней.

Эта мысль мне не нравилась, но я решил держаться от нее подальше.

В первую неделю Регис меня запер. С тех пор как меня выпустили из заперти моей старой комнаты, я прихожу к ней только по ночам, чтобы почитать ее дневник, пока она спит. Иногда ей снятся жестокие кошмары, и я ловлю себя на том, что… кладу руку ей на спину, и это, как ни странно, ее успокаивает. Особенно если я немного ее глажу.

Я правда не знаю, какого черта это делаю.

Может, из-за того, что у нее сейчас депрессивный период и она все меньше и меньше пишет в своем дневнике. Мало пишет о смерти, но, изучая ее записи, я понял, что, когда у нее случается подобный психологический спад, она становится менее творческой и пишет в основном односложно. Не говоря уже о том, что она стала меньше писать о самой себе.

— Вот, — я протягиваю Марио стаканчик кофе. — Снова ты из-за меня задерживаешься на работе.

Он смотрит на меня, затем на стаканчик в моей руке, слегка хмурясь. Ночной воздух кажется тяжелее, чем обычно, и липнет к моей коже с тревожной жутью.

Мои кроссовки стучат по тротуару, когда я сую кофе ему в руку.

— Просто возьми.

— Ты не обязана этого делать, — он похлопывает по локтю своего пиджака, на котором я вышила сокола, чтобы прикрыть немного протершийся участок ткани. Я подумала, что это меньшее, что я могу сделать для него после того, как он одолжил мне его на днях, потому что мне было холодно. — Или вот это.

Я улыбаюсь и иду с ним в ногу.

— Выглядит неплохо, и я делаю это не потому, что должна, а потому, что хочу.

Марио вроде как мой компаньон: он провожает меня до бара, где я работаю, до университета, где учусь, и даже до продуктового магазина.

За последние несколько недель, когда у меня в голове помутилось и кошмары стали сниться слишком часто, я нашла утешение в том, что у меня есть Марио в качестве своего рода защитника.

Я знаю, что он как бы выполняет роль моего сталкера, но мне не нравится так о нем думать. Тем более он никогда не был злым и даже, кажется, иногда чувствует себя виноватым.

А поскольку он почти все время проводит в машине, я приношу ему кофе или даже еду. Бедняга не высыпается, и я чувствую себя виноватой, даже если во всем виноват Джуд.

— Ты не должна кормить человека, который работает на твоего сталкера, — говорит он с ноткой раздражения. — У тебя вообще есть инстинкт самосохранения?

— Да, поэтому я не чувствую от тебя никакой опасности, — я показываю на себя пальцем. — Я хорошо разбираюсь в людях.

— Ты слишком милая для этого.

— А ты еще более ворчливый, чем твой босс, — я вздыхаю. — Он когда-нибудь говорил, чем все это закончится? То есть, да, я знаю, чем, но говорил ли он когда-нибудь о том, когда наконец сделает это?

— Думаешь, он тебя убьет?

Я резко киваю.

— Он бесчисленное количество раз давал мне это понять. Но прошло уже несколько месяцев с тех пор, как он пообещал это сделать, а до сих пор ничего не предпринял, и это меня немного тревожит. Ладно, сильно тревожит. Мои тревожные приступы становятся все тяжелее, а его бездействие заставляет меня слишком много думать… Ладно, забудь, не хочу тратить на это твое время. Просто… можешь поговорить с ним или что-то в этом роде?

— Я говорю тебе это в последний раз, так что слушай внимательно, Вайолет, — он бросает на меня странный взгляд. — Если бы он хотел тебя убить, ты бы уже была мертва. Иначе он бы не стал тратить на тебя свое время и ресурсы.

— Ч-что?

Марио открывает рот, чтобы сказать что-то еще, но тишину нарушает внезапный визг шин по асфальту.

Он напрягается и инстинктивно тянется рукой за спину. Я оборачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть несущийся на нас фургон с выключенными фарами и рычащим в темноте двигателем, похожим на рык ночного зверя.

Прямо как в тот день.

Когда его подстрелили.

Боже мой.

Фургон несется вперед, разрывая тишину своей дикой, голодной скоростью. У меня перехватывает дыхание, легкие сжимаются, сердце бешено колотится.

И на одно ужасное, дезориентирующее мгновение я просто стою.

Замерла.

Парализована.

Мое тело отказывается двигаться, словно все еще пытается понять, происходит ли это на самом деле или это очередной кошмар, от которого я еще не проснулась. Я мельком вижу водителя.

Сквозь лобовое стекло на меня смотрит серебристая маска. Свет уличных фонарей падает на ее края, обнажая змеевидные детали, извивающиеся и скрученные, словно они оживают.

От этого зрелища у меня по венам бежит холод, сердце бьется о ребра, а руки дрожат.

Для того, кто часто думает о смерти, столкновение с ней лицом к лицу – нечто из ряда вон выходящее.

А как же Далия…? Ты обещала никогда не оставлять ее одну в этом мире.

Беги, Вайолет, беги!

Прежде чем я успеваю это сделать, Марио с силой отталкивает меня назад.

В ночи раздается выстрел, когда он стреляет по фургону, и тот сворачивает, визжа шинами, но продолжает ехать.

Марио снова стреляет, целясь в водителя. Раздается еще один выстрел, но и он не попадает в цель.

Затем сбоку из ниоткуда появляется мотоцикл.

Я едва успеваю заметить блеск металла, как он на полной скорости врезается в Марио.

Его тело откидывается назад, ноги неестественно выворачиваются, и он падает на тротуар.

Нет. Нет. Нет.

От влажного, тошнотворного удара по мне пробегает волна ужаса, а при звуке стука костей о бетон у меня сводит желудок.

— Марио! — я бросаюсь к нему.

— Беги! — стонет он сквозь стиснутые окровавленные зубы.

Прежде чем я успеваю до него добежать, чья-то рука хватает меня за волосы и оттаскивает назад.

Боль пронзает кожу головы, шея ломается от силы удара. Чья-то рука зажимает мне рот, заглушая крик. Перед глазами все расплывается, я дергаюсь, ногти впиваются в плоть и царапают ее, но тут на мою голову обрушивается еще один удар.

Раскаленная добела боль раскалывает мой череп.

Мир резко кренится, тротуар движется мне навстречу, а в глазах темнеет.

Сквозь пелену я вижу, как Марио тянется ко мне, и мои пальцы дергаются, но я не могу до него дотронуться.

— А что делать с ним? — бормочет один из голосов, грубый и низкий, словно доносящийся до меня из-под земли.

— Сопутствующий ущерб, — отвечает другой, и мои глаза закатываются. — Нам нужно позаботиться о ней. Сейчас же.

Значит, вот он.

Конец?

По моей щеке скатывается слеза, пока я смотрю на неподвижное тело Марио, истекающее кровью на асфальте.

А потом все погружается во тьму.

Я нашел Вайолет у подножия моста.

Она была без сознания, но жива.

И нашел я ее только потому, что мой хакер смог отследить ее через ее телефон.

У нее была рана на голове, по шее стекали струйки крови, а толстовка и джинсы были порваны.

Ее волосы были в листьях и мусоре, которые попали в них, когда она упала на землю, а губы посинели.

Но что заставило меня наклониться и коснуться ее лица, так это две засохшие дорожки слез, стекающие по ее веснушчатым щекам.

Она плакала.

Вайолет плакала перед тем, как все это, черт возьми, произошло.

Сначала я подумал, что она наконец поддалась своим демонам и покончила с собой. Все это стало слишком невыносимым: ее депрессивные мысли, комплекс неполноценности и неспособность преодолеть все то, что говорила ее стервозная мать, чтобы унизить ее самооценку.

Хуже того, когда я держал ее хрупкое тело в своих объятиях, а один из моих охранников мчался в больницу, я подумал, что она бросилась с моста, чтобы сбежать от меня.

И это… чертовски ранило меня.

Я крепче сжал ее руки, прижал к себе, вдохнул ее запах и убеждал самого себя, что она бы так не поступила.

Вайолет наглоталась бы таблеток.

Она ненавидит кровь, и даже после смерти не хотела бы причинять боль другим, заставляя их видеть ее кровь или изуродованное тело.

Но шанс все еще был, верно?

Я спрятал лицо под капюшоном, когда отвозил ее в ближайшую больницу, которая оказалась той еще дырой в Стантонвилле, а затем исчез, пока никто не начал задавать мне лишние вопросы.

После этого я связался с руководством империи Каллаханов и договорился о том, чтобы Вайолет доставили в травматологический центр Грейстоунской больницы общего профиля, поскольку он лучше финансируется и предоставляет более качественные услуги, чем Стантонвилль.

Но ни гениальная медицинская бригада, ни современное оборудование не смогли полностью вылечить ее.

У нее легкие ушибы, но из-за травмы головы она впала в кому, и врачи не уверены, что она сможет выйти из нее.

И вот теперь я стою в больничной палате и смотрю на нее.

Мне никогда не нравились больницы.

Несмотря на то, что моя семья владеет ими и наживается на человеческих жизнях и смертях, эти учреждения всегда были проявлением боли мамы.

Ее слез. Ее криков. Ее мольбы «вернуть ей ребенка».

В этих белых стенах моя мать боролась с выкидышами, депрессией, раком.

Со всем.

Поэтому, находясь в этих стенах, вдыхая запах антисептика и клинического холода, который прилипает к моей коже и застревает в горле, я напрягаюсь.

Нахожусь на грани.

Каждая мышца в моем теле напряжена, как будто я готовлюсь к драке.

Аппараты издают медленные механические звуки, глухой, неестественный ритм, который не принадлежит Вайолет. Как и не принадлежал маме.

Но моей матери больше нет, а Вайолет здесь.

И она всегда будет рядом.

Она кажется такой маленькой на больничной койке. Слишком неподвижной.

Слишком чертовски тихой.

Вайолет никогда не была неподвижной. Она постоянно двигается, натянуто улыбается и суетится. Даже во сне ворочается, сворачивается калачиком и тяжело дышит, словно ей постоянно снятся кошмары. Она бьется в конвульсиях, плачет и даже бормочет что-то во сне.

Но сейчас неподвижно лежит.

Ее волосы рассыпались по подушке, медные и золотистые пряди ловят мягкий свет, проникающий в палату через окно. Обычно ее волосы немного растрепаны, спутаны от беспокойных движений, от того, что она рассеянно проводит по ним пальцами. Сейчас они слишком гладкие, слишком идеальные, слишком нетронутые.

Но больше всего меня беспокоит отсутствие… ее взгляда.

Я протягиваю руку и приподнимаю ее веко, но вижу лишь искаженную белизну, ее зрачки расфокусированы и словно не здесь.

В них нет синевы.

Нет и намека на тихую бурю, которую она обрушивает на меня, когда злится, или на ледяной взгляд, которым она меня одаривает, когда насторожена, или на глубокий океан, который появляется в ее глазах по ночам, когда она слишком много думает.

Я отпускаю ее веко, и ее длинные ресницы касаются щеки.

Я видел, как она спит, больше раз, чем готов признать.

В баре, когда она заканчивала долгую смену и сидела в углу, массируя плечи кулаками, прежде чем обмякнуть от усталости и уронить голову набок. В той крошечной гостиной, дрожащая, бормочущая, с подрагивающими от кошмаров пальцами, о которых она никому не рассказывала.

Но сейчас она не спит.

Ее даже здесь нет.

И я, черт возьми, ненавижу это.

Я ненавижу то, как это неправильно– видеть ее безжизненной, тихой, скованной.

Ненавижу, что не могу залезть к ней голову и вытащить ее из той бездны, в которой она застряла.

Но, может, она специально прячется там, чтобы не попасть в ловушку этих парализующих кошмаров.

По крайней мере, теперь демоны в ее голове не пожирают ее заживо.

Я подхожу ближе, мне так и хочется откинуть ее волосы назад, чтобы доказать себе, что она все еще теплая, все еще настоящая, все еще Вайолет.

Но я не делаю этого.

Я просто стою и смотрю на нее, вглядываюсь в то, что начинает поглощать меня целиком.

Начинает? Действительно ли это подходящее слово для описания тех чувств, которые я испытываю с тех пор, как Вайолет исчезла без моего разрешения?

Я сжимаю кулак.

— Я же говорил тебе, что твоя жизнь принадлежит мне. Как ты, черт возьми, смеешь находиться в коме?

Я знаю, что должен уйти, но не могу подавить ярость, которая бурлит во мне с тех пор, как неделю назад я нашел Вайолет. Сегодня вечером у нас игра, и если я проверю телефон, то увижу, что все пишут мне, чтобы я шел на арену.

Кроме того, Далия, которая ушла час назад, вероятно, скоро вернется.

Она почти не отходила от Вайолет с тех пор, как пару дней назад ее выписали из отделения интенсивной терапии, и проводила целые ночи в слезах, умоляя Вайолет не оставлять ее одну.

Далия – такая же проблема, как и все остальные в гребаной жизни Вайолет.

Если она так сильно ее любит, то как могла не заметить, что ее любимая сестра – это один большой комок депрессии, подпитываемый суицидальными мыслями?

Но, с другой стороны, Вайолет умеет прятаться – даже когда пишет в своем дневнике. Если бы я лично не был свидетелем ее бесчисленных кошмаров и того, как горько она плакала во сне, мне было бы трудно разглядеть боль за ее постоянной широкой улыбкой и тихими банальными фразами.

На самом деле Вайолет не плачет. Даже когда шокирована, испытывает боль или просто в ужасе.

— Чертова лгунья, — бормочу я, глядя на койку Марио рядом с ее кроватью.

Он тоже в гребаной коме, так что я ничего не могу у него узнать.

Только эти двое знают, что произошло в тот день. Потому что по какой-то непонятной причине – то есть чертовски подозрительной – все записи с дорожных камер видеонаблюдения за тот день были удалены.

Это не может быть попыткой самоубийства.

Доказательства?

Во-первых, нет записей с камер видеонаблюдения, а значит, кто-то заметал следы своего преступления.

Во-вторых, Марио сбила машина или он попал под что-то и заработал себе сильное внутреннее кровотечение. Вайолет он нравится – слишком сильно, на мой взгляд, – так что она бы точно попыталась ему помочь.

В-третьих, и это самое важное, я нашел ее далеко от того места, где был Марио, а значит, ее увезли специально, потому что она бы никогда не оставила его истекать кровью на улице.

Теперь у нас есть только одно доказательство – из-за которого Далия никак не могла оставить детектива в покое, – это следы человеческой кожи под ее ногтями.

Потому что Вайолет сопротивлялась. И там была кровь, значит, она царапалась.

Я могу только представить, как сильно она плакала и кричала, желая спасти Марио и будучи не в силах это сделать.

Может, поэтому она плакала. А может, из-за чего-то другого. Похуже.

В любом случае я попросил главу нашей администрации, Люсию, проверить ДНК, раз полиция ничего не нашла. Люсия – мать Марио, и хотя она делает вид, что верна Регису и даже Джулиану, она никогда не простит того, кто причинил боль ее сыну.

Люсия – мудрая, находчивая и очень внимательная к деталям женщина. Мы заключили сделку: она помогает мне раскрыть это дело, а я отомщу за Марио и позабочусь о том, чтобы он получил шанс, которого заслуживает, подняться по карьерной лестнице, когда я стану Основателем.

То есть если он когда-нибудь очнется.

Я никогда не говорил Люсии, что все равно собирался дать Марио шанс. Мы почти выросли вместе за решеткой тюрьмы Каллаханов. Он умный и внимательный, поэтому я доверил ему присматривать за Вайолет.

И пожалел об этом решении, когда увидел, как легко они сблизились. Она продолжала дарить ему подарки и еду, от которых я просил его отказываться, но этот ублюдок просто игнорировал меня.

— Что на самом деле произошло, Марио? Кто мог на вас напасть?

В ответ – только писк аппаратов.

Марио прошел подготовку в спецназе и обладает быстрой реакцией. Если бы это были такие же профессионалы, как и он сам, он бы сейчас не лежал на больничной койке.

— Господи, блять.

Я поворачиваю голову в сторону Кейна, который только что это сказал. Он входит в палату в сопровождении Престона. Оба одеты в синие спортивные штаны «Гадюк» и университетские куртки.

— Я знал, что ты будешь здесь, как придурок, наблюдать за двумя людьми в коме, — Кейн скрещивает руки на груди. — У нас сегодня игра, Джуд. Мы уже должны быть на арене.

— Так вот почему я тебя почти не видел? — Престон переводит взгляд с одной койки на другую. — Ты заменил меня людьми в коме? Моя гордость настолько ранена, что я сейчас заплачу.

— Что он здесь делает? — спрашиваю я Кейна.

— Увязался за мной следом. Ты же знаешь, каким настойчивым он может быть.

— Бедный Марио. Такой молодой и, наверное, девственник. Мы должны были надавить на него, чтобы он трах… — он присвистывает, увидев Вайолет. — А это что за красот… Ауч!

Я шлепаю его по руке, прежде чем он успевает коснуться лица Вайолет.

Престон трясет своей рукой.

— За что это, черт возьми?

— Номер семь, — говорит Кейн, прислонившись к стене и скрестив руки на груди. — Та, которую он все никак не мог убить, но на нее все равно напали и отправили в кому.

— О-о-о, так это наша загадка номер семь. Горячая штучка! — Прес ухмыляется. — Все еще хочешь отрубить ей голову, здоровяк? Но что я тебе скажу – и дело здесь совершенно не в ее личике – кажется мне, что это будет пустой тратой времени.

— Держись от нее подальше, Прес, я серьезно.

Он склоняет голову набок.

— Считай, что я чертовски заинтригован. Кто вообще эта цыпочка?

— Незаконченное дело, — говорю я сквозь стиснутые зубы, затем смотрю на Кейна. — Люсия сказала, что ты подменил образец ДНК, который полиция изъяла у нее из-под ногтей. Зачем?

— Пока ты не выяснишь, кто за этим стоит, лучше не впутывать их в это, даже если они у нас на зарплате. Кроме того, — он мотает подбородком в сторону Вайолет. — Ее сестра этого так не оставит. Она начнет что-то вынюхивать, и когда сделает это… — на его губах появляется редкая ухмылка. — Я хочу сам с ней разобраться.

Я отвлекаюсь на Престона, который тыкает пальцем в щеку Вайолет, и рычу, снова отталкивая его руку.

— Подожди, с ее лицом что-то не так, — он наклоняет голову набок. — Где я мог раньше его видеть? А? Хотя кожа у нее отличная. Ты ведь не забыл, как она ухаживает за собой, пока следил за ней, здоровяк?

Я бью его в грудь, и он стонет, нанося ответный удар.

— Черт! Хочешь меня убить или что? Кееейн, если я сегодня буду не в лучшей форме, вини во всем Джуда.

— Никогда больше к ней не прикасайся, — я отталкиваю его.

— Да пошел ты! — он щелкает пальцами. — Это она сказала тебе, что ты никудышный любовник, да?

— Заткнись к чертовой матери.

— Она! Черт возьми, я разочарован, что не встретил ее до того, как она превратилась в Спящую красавицу. Эй! Проснись, Виолетта! Я хочу поболтать.

Я хватаю его за руку и начинаю оттаскивать.

— Подожди! Стой! — он пытается вырваться. — Дай-ка я попробую напугать ее, чтобы она проснулась.

— Не заставляй меня снова тебя бить, — я тащу его по коридору, а Кейн со вздохом следует за нами. — На этот раз в член.

— Только не в мое продолжение рода Армстронгов. Ты так жесток к Моему Высочеству, — он ухмыляется. — Если подумать, сделай это. Интересно, будет ли папа по-прежнему вздыхать, когда его единственный сын не сможет продолжить его наследие?

— Просто заткнись уже, Прес, — я отбрасываю его в сторону, потому что у меня вибрирует телефон.

Люсия.

— Есть прогресс? — спрашиваю я, как только беру трубку.

— Есть хорошие и плохие новости.

— Начни с хороших.

— Мы нашли совпадение по ДНК.

— Кто?

— Член «Венкора», работает киллером.

Блять.

Кейн, которого достает Престон, бросает на меня косые взгляды, пока я замедляю шаг.

Я сжимаю кулак.

— Кто-то из людей Джулиана?

Я подозревал этого ублюдка с тех пор, как он выдвинул мне ультиматум о прекращении «детской, бесполезной мести». Что это он послал людей убить Вайолет или напугать ее в тот раз, когда в Марио стреляли.

Но есть одна проблема.

Это не в его стиле. Слишком демонстративно и нагло. Джулиан не оставляет улик, а его киллеры – врачи. Всего одна инъекция, и люди умирают от нейрогенного шока или сердечных приступов.

Он предпочитает контролируемые и чистые убийства – в отличие от меня и, к моему ужасу, Региса.

— Ты что, оскорбляешь мой интеллект? — Джулиан посмотрел на меня сверху вниз, когда я обвинил его, и отбросил планшет с записями с камер видеонаблюдения в сторону. — Если бы я хотел ее смерти, я бы подсыпал ей что-нибудь в стакан. Она бы умерла во сне, и мне не пришлось разбираться с записями с камер и свидетелями. С другой стороны, не думаю, что это прям-таки сложно, учитывая как легко отрубили ей голову.

Вот как назвал это Джулиан. Отрубили ей голову.

В «Венкоре» мы отрубаем змее голову, чтобы остальная часть ее тела – организация, другие ее члены – слушалась нас.

Но у Вайолет нет поддержки.

Она родилась и жила как чертово ничтожество. Когда я спросил Джулиана, что он имеет в виду, он сказал, что это просто фигура речи.

Мой брат не тратит слова впустую. Он читает только для того, чтобы позлить других людей своей претенциозной философской чепухой или просто назвать клоунами тех, кто читает определенных философов.

Но пока я наблюдаю за тем, как Вайолет спит, я думаю о том, что если Джулиан как-то причастен к нападению на нее, а я его не остановил… если я навлек все это на нее…

— Это не человек Джулиана, — говорит Люсия. — Что касается плохих новостей, нападающий мертв.

— Что?

— Сауля нашли мертвым в одном из контейнеров, направлявшихся в Южную Америку, на следующий день после инцидента.

— Убийство?

— Похоже на то. Есть явные признаки отравления.

— Черт!

— И, Джуд?

— Джу-у-уд, — Престон тянет меня за руку. — Кейн сказал, что я его раздражаю. Давай его ударим.

— Что еще? — спрашиваю я Люсию, отмахиваясь от Престона.

Она говорит, пока я смотрю в ухмыляющееся лицо Преса.

— Сауля наняли Армстронги.

— Она с тобой? — доносится с другого конца провода усталый голос Кейна.

Я перевожу взгляд на Вайолет, которая спит на кровати. Ее пальцы подрагивают, а тело, – которое несколько месяцев было неподвижным, – изгибается, сворачивается, как она делает обычно во сне.

Если быть точным, три месяца.

Прошло почти три месяца с тех пор, как Вайолет впала в чертову кому.

Фальшивую кому.

Кому, вызванную препаратами, которые дал ей не кто иной, как этот ублюдок Джулиан.

Я узнал об этом только потому, что забрал ее из больницы.

Похитил, если быть точнее.

За последние пару месяцев, пока я расправлялся с большинством целей из своего списка и заканчивал хоккейную карьеру нескольких игроков, чтобы выпустить пар, я начал замечать некоторые закономерности.

У Вайолет не такие симптомы, как у Марио. У нее больше «непроизвольных» рефлексов нервной системы, и это показалось мне странным, несмотря на убеждения врачей.

Однажды я сказал:

— Ты же не думаешь, что сможешь от меня сбежать, да? — и, к моему удивлению, у нее дернулись веки и пальцы.

У Марио никогда не было таких симптомов, но врачи продолжали мне говорить, что разные люди по-разному реагируют на пребывание в коме.

Мне следовало знать, что нельзя доверять врачам и учреждениям Джулиана. Все в сфере медицины находится под его контролем или контролем Региса.

Включая кому Вайолет.

Последней каплей, подтвердившей мои подозрения, стало ее исчезновение из больницы два дня назад.

Я помню, как у меня сдавило грудь, когда я вошел, как обычно, рано утром – потому что Далия почти не отходит от нее, – и не увидел ее в постели.

Не было ни бледного лица, ни хрупкого тела, ни оболочки человека. Только пустота – и мирно спящий Марио.

Медсестры упомянули о переводе в одну из наших штаб-квартир, и я понял, что за этим стоит Джулиан. Такой тщательный, хорошо спланированный перевод не мог произойти без его вмешательства или одобрения.

Оказывается, Джулиан и Грант – отец Кейна – использовали похищение Вайолет, чтобы надавить на Далию. Возможно, чтобы через нее причинить боль Кейну. Или вовсе избавиться от нее и ее надоедливых привычек.

Мне было плевать, в чем причина. Меня волновало только то, чтобы Вайолет вернулась туда, где ей самое место, – под мой контроль.

Поэтому я ворвался в кабинет Джулиана и пригрозил проломить ему череп, если он не скажет мне, где она.

Он просто проигнорировал меня, и тогда с ним стал разговаривать Кейн, пытаясь использовать свое скучное дипломатическое дерьмо, но и это не сработало, потому что Джулиан не меняет своего мнения, если что-то решает.

Я обыскал все наши конспиративные квартиры в надежде, что он держит ее в одной из них. Разумеется, он не настолько глуп, поэтому я не смог найти ни единого ее следа.

Однако сегодня Люсии удалось обнаружить ее в одной из больниц, не отмеченных на картах.

Ну, это нелегальный центр для проведения экспериментов, замаскированный под клинику на небольшом острове недалеко от побережья. Я понятия не имел, что в империи Каллаханов есть такое дерьмо, но, с другой стороны, Регис никогда не считал меня своим настоящим наследником, ведь есть золотой мальчик Джулиан.

Похоже, тирания и вырождение Джулиана зашли гораздо дальше, чем я думал, потому что это чертово место было похоже на психушку. Там было полно пациентов, многих из которых я узнал как членов «Венкора», предавших организацию и, следовательно, погибших.

Но, видимо, нет, потому что Джулиан использует их как подопытных крыс.

Несмотря на высокий уровень безопасности, мне удалось проникнуть туда с помощью Люсии и моей фамилии, из-за которой охранники не решились меня остановить.

В общем, я вызволил Вайолет и похитил одного из врачей, чтобы он мог присмотреть за ней.

Под пытками он упомянул об экспериментах с препаратом, вызывающим кому, и поклялся, что только недавно начал работать над этим проектом и мало что знает.

Он сказал, что показатели Вайолет были в норме на протяжении всего периода наблюдения и что, если она не примет назначенную ей суточную дозу препарата, то скоро очнется.

Прошло почти двадцать четыре часа, а она все еще не проснулась.

Возможно, препараты Джулиана все-таки подействовали на нее.

Нет, она двигается, ее глаза дрожат, а тело беспокойно ерзает. Она больше не в коме.

Она никогда не была в коме.

Зачем Джулиан так с ней поступил? Если бы он хотел причинить ей вред, ему хватило бы простого укола или пищевого отравления. Или она понимала, что происходит? Она бы не стала… делать это добровольно, да?

У меня так много вопросов, но самое главное – она здесь и в безопасности.

— Да, — отвечаю я на вопрос Кейна.

Он протяжно вздыхает.

— Она приходит в себя?

— Медленно, как и сказал врач.

— Хорошо. Далия захочет ее увидеть.

— Окей, — я крепче сжимаю телефон. — И, Кейн?

— Да?

— Прости за твоего отца.

— Я же говорил, что однажды убью его за все, что он со мной сделал, — еще один вздох, на этот раз слишком тяжелый. — Этот день настал раньше, чем я ожидал. То, что он причинил боль Далии, стало последним гвоздем в крышку его гроба.

— С ней все в порядке?

Мне плевать на Далию, и мне очень не нравится, что она лезет не в свое дело с тех пор, как Вайолет впала в кому. Она не только втерлась к нам в доверие, но и обвела Кейна вокруг пальца.

Последние несколько месяцев мне приходилось с презрением наблюдать за тем, как мой друг, который, как я искренне полагал, был лишен каких-либо нелогичных чувств, как он их называет, стал слишком зависимым и одержимым этой девушкой.

И это плохая новость, потому что он оступается и совершает ошибки, которых не должен был совершать.

Но если мне нет дела до Далии, то Вайолет есть. Она ее единственная семья, и я бы предпочел, чтобы она проснулась и не увидела изуродованную сестру.

— С ней все в порядке. Просто несколько небольших ранений, — говорит Кейн. — Мне нужно избавиться от тела Гранта. И проверить Преса. В последнее время мне не нравятся его резкие приступы. Скоро созвонимся.

Я вешаю трубку, подхожу к Вайолет и сажусь на край кровати.

Я не прикасаюсь к ней.

С тех пор как попытался открыть ей глаза, я больше к ней не притрагивался. Для этого не было причин.

Она не ворочалась во сне, и мне не нужно было класть руку ей на спину, чтобы успокоить.

Не тогда, когда она была такой… неподвижной.

Однако сейчас она слегка шевелится и больше не притворяется мертвой на больничной койке.

Я сажусь на край матраса и смотрю на ее нежное лицо.

— Проснись, Вайолет. Нам нужно многое обсудить.

Она шевелится, но не открывает глаз.

И я гадаю, что ей снится. Снова ее мать? Может, Далия?

Приснюсь ли ей когда-нибудь я?

Не то чтобы я этого хотел, тем более что большинство ее снов – кошмары.

Мой телефон вибрирует в руке, в наш групповой чат, который теперь называется «Логово гадюк», приходит сообщение.

Веки тяжелые.

Я устала.

Как будто не спала целую вечность.

Я с трудом открываю глаза и вижу только… белый.

Слишком много белого.

Чистого.

Стерильного.

Этот угнетающий цвет покрывает стены, потолок и простыни, запутавшиеся вокруг моих ног, как путы, в которые я не помню, как попала.

Мое дыхание слишком поверхностное, слишком контролируемое, как будто мое тело заново учится функционировать.

Я пытаюсь прийти в себя, но мои ресницы тяжело лежат на щеках, а веки отказываются открываться.

Мышцы болят в тех местах, о существовании которых я даже не знала, – глубоко внутри костей, как будто были заморожены и только сейчас решили оттаять.

Где… я?

Мои пальцы дергаются на грубых простынях, конечности кажутся двумя каменными глыбами, которые я больше не могу контролировать. Я настолько дезориентирована, что чувствую себя отделенной от собственного тела, будто я самозванка в теле другого человека. Воздух пахнет бельем и слабым ароматом кедра, смешанным с пустотой и всем, что… неправильно.

Я пытаюсь сесть.

Боль пронзает мои ребра, распространяется на плечи, ноги, – повсюду. Желудок сжимается, тошнота сдавливает горло при каждом резком вдохе.

Это кошмар?

Какая-то новая его разновидность?

Мои руки дрожат, когда я поднимаюсь на ноги, пытаясь унять острые электрические импульсы, пронизывающие мои нервы.

Я двигаюсь, как будто давно не шевелилась, и тут меня осеняет.

Воспоминания о нападении, Джулиане и его дурацкой книге о Ницше обрушиваются на меня. Это же случилось всего несколько часов назад, да?

Я с трудом свешиваю ноги с кровати. Холодный воздух обжигает мои босые ноги и пронизывает до костей. Я опираюсь рукой о стену и поднимаюсь, ноги дрожат, как будто могут подкоситься в любую секунду.

Как будто я заново учусь ходить.

Все еще держась за стену, я выхожу из комнаты, и чем дальше иду, тем сильнее сдавливает мою грудь.

Все в этом месте кажется неправильным.

Дом маленький, до боли опрятный, как картина, которую кто-то повесил просто для вида. В гостиной стоит единственный нетронутый серый диван. Камин холодный и пустой. За большим стеклянным окном мир снаружи покрыт снегом, а небо – бескрайняя, неумолимая серость, которая простирается до бесконечности.

Я с трудом сглатываю. Мое сердце бьется неровно, с перебоями.

Снег?

Сейчас же… сентябрь. Почему идет снег?

Кажется, что внешний мир не перекликается с моим внутренним. Я как будто играю в догонялки с реальностью, но что-то не складывается.

Я чуть не падаю и хватаюсь за диван, чтобы сохранить равновесие. Мой взгляд опускается на небольшую стопку газет на гладком черном журнальном столике.

Я не осознаю, что тянусь за ними, пока мои пальцы не пробегают по верхней из них. Страницы кажутся тонкими и странными на ощупь, новыми, даже…

Моя рука сжимается, когда я читаю дату.

Конец декабря.

Нет.

Был сентябрь. Осень.

Всего несколько часов назад Джулиан сидел рядом со мной, листал книгу и смотрел на меня так, словно я была бесполезным скотом, выстроенным в ряд для убоя.

Но сейчас… уже декабрь?

Три месяца?

У меня сводит желудок.

Комната вокруг меня раскачивается и плывет, и я падаю на диван, тяжело и прерывисто дыша, каждый вдох пронзает мои ребра, словно разбитое стекло.

Я была в коме целых три месяца, но мой мозг отказывается это признавать.

Резкий пронзительный звонок нарушает тишину, и даже моя нервозность притупляется, когда я вижу телефон, лежащий рядом с газетами.

Мои пальцы дрожат, когда я беру его и прижимаю к уху.

Тишина.

Затем мой слух наполняет низкий, сдержанный голос.

— С возвращением в мир живых, Вайолет.

Джулиан.

— Где я? — мой голос звучит хрипло, прерывисто, почти чуждо.

— Род-Айленд. Начало новой жизни, которую я тебе обещал. Но тебе придется на какое-то время залечь на дно, пока я готовлю все для твоего переезда в Сиэтл.

— Д-Далия. Где Далия?

Из динамика доносится медленный выдох, будто я действую ему на нервы и он старается проявлять как мне максимум терпения.

— Она скоро будет с тобой.

О, слава богу.

С ней все в порядке.

И я жива.

Значит, теперь все кончено? Могу ли я дышать полной грудью?

— Перед этим тебя осмотрят мои врачи, чтобы оценить регенеративные способности твоего организма.

— А что с Марио?

— Он в настоящей коме. И, скорее всего, никогда не очнется.

У меня перехватывает дыхание.

Я открываю рот, но не могу произнести ни слова.

Боже. Что я сделала с бедным Марио?

Мои сумбурные мысли начинают проясняться. Воспоминания? Нет – слова. В основном Далии, но также…

Мое сердце бешено колотится, пока я вспоминаю мрачные обещания и глубокий голос, который никогда не смогу забыть.

Джуд.

Он где-то там.

Чем дольше я об этом думаю, тем сильнее болит моя голова. Кажется, в какой-то момент я очнулась и даже открыла глаза, но как давно это было? Я помню, что на улице шел снег, был включен телевизор и матч команды «Гадюк».

Джуд кого-то ударил, а я хотела отвести от этой сцены взгляд, но не смогла. Меня окружали люди в белом и…

— У нее нестабильный пульс, — механически произнес один из них.

А потом Далия поцеловалась с игроком на экране – номером 19, Девенпортом.

Почему Далия целовалась с кем-то из «Гадюк»?

Воспоминание ускользает от меня так же быстро, как и появилось, словно морская пена, растворяющаяся с каждым моим вдохом.

А потом на меня наваливается другое, размытое, искаженное воспоминание: большая рука на моем лице, горячее дыхание на моих губах и неразборчивые слова.

Я резко вдыхаю и выдыхаю в трубку.

— Джуд недавно виделся со мной?

— Да. Он похитил тебя, но я вовремя тебя спас. Ты многим мне обязана, Вайолет.

— Похитил меня? Зачем?

— Ты и сама знаешь, зачем.

Чтобы закончить то, что он начал, и убить меня.

Но если бы он хотел меня убить, разве у него не было много других возможностей сделать это, пока я спала?

Да, Джулиан упомянул, что Джуд не сможет добраться до меня, пока я в коме, но, зная, каким изобретательным он может быть, думаю, он волне мог меня найти.

И почему у меня болит в груди? Побочный эффект после комы?

Я чувствую ту же боль, что и когда узнала, что он послал тех людей убить меня и Марио.

Я надеялась, что больше никогда не испытаю этих предательских чувств, потому что это просто глупо. Это я решила быть наивной и поверить, что Джуд руководствуется благими намерениями.

— Послушай, Вайолет. Настоятельно рекомендую вам с сестрой больше здесь не появляться. Ни в Стантонвилле, ни тем более в Грейстоун-Ридже, — голос Джулиана по-прежнему спокоен, но в нем слышится угроза, завуалированная под лесть.

А затем, словно нож, приставленный к моему горлу, звучат последние слова.

— Ради вашего же блага.

И связь обрывается.

Я стою на месте, сжимая телефон в дрожащей руке, и меня окутывает тишина. Белые стены. Нетронутая мебель. Застывший мир снаружи.

Меня не было три месяца.

Из-за меня Марио в коме.

А Джуд по-прежнему хочет меня убить.

И хотя я очнулась, я хочу вернуться в ту пустоту, в которой была до этого.

Место, где я живу, поражает своей экстравагантностью и размерами. Я никогда не бывала в таких местах, не говоря уже о том, чтобы называть их своим домом.

Каждый сантиметр этого пентхауса кричит о богатстве и власти и превосходит все мои мечты, не говоря уже о реальности.

В интерьере сочетаются бежевый, глубокий черно-синий и многослойные оттенки синего. Вероятно, это дело рук Далии. Она, наверное, сказала Кейну, что синий – мой любимый цвет.

Несмотря на то, что я притворяюсь сильной, когда остаюсь одна, как, например, сейчас, когда отказалась от нашего киновечера, я бы хотела провести время с ней, а не в этом месте.

Не знаю, как это описать, но когда мы жили в обшарпанных, скрипучих домах с черной плесенью на стенах и опасными для здоровья условиями, я была счастлива, зная, что она спит под той же крышей.

Что я не одна.

Что, как бы тяжело мне ни было, она всегда рядом, пытается меня рассмешить и угощает имбирным элем, пробуя еду, которую я готовлю.

Не то чтобы сейчас что-то сильно изменилось, или я не могу проводить с ней время, но у нее тоже есть своя жизнь и симпатичный парень, которого я не хочу раздражать, потому что он хорошо ко мне относится.

Но когда я хожу по новому дому, который не кажется мне родным, я скучаю по сестре.

Стены гладкие, освещение мягкое, оно отбрасывает причудливые элегантные тени на идеально чистые полы, которые никогда не скрипят, и на мебель, которая выглядит слишком дорогой, чтобы к ней прикасаться.

Кухня – мечта шеф-повара: современная техника, глянцевые мраморные столешницы и большие шкафы. Массивный остров, роскошный, но холодный, потому что никто никогда не сидел на нем, не смеялся за чашкой кофе и не разбрасывал муку и сахар.

Или имбирный эль.

Я закрываю глаза, не желая погружаться в эти воспоминания.

По шкале реального времени это было достаточно давно, но в моей памяти месяцы, которые я проспала в коме, ощущаются как пара часов. Я до сих пор не могу заставить себя думать об этом времени как о месяцах.

Я выхожу из ванной, завернувшись в полотенце, и с трудом передвигаю ноги. Бросаю последний восхищенный взгляд на джакузи, установленное на фоне мрамора цвета слоновой кости, смесителей из матового золота и гладких стеклянных панелей, в которых отражается большая часть моего посредственного тела.

Спальня еще более экстравагантна – она отделана мягкими, богатыми тканями и украшена едва заметными золотыми акцентами, которые мерцают в тусклом свете.

За спальней балкон переходит в просторную террасу, с которой открывается панорамный вид на Грейстоун-Ридж.

Отсюда видны захватывающие пейзажи города – россыпь сверкающих огней, бескрайнее небо, какого я никогда раньше не видела.

Это должно дарить чувство свободы.

Но когда я ложусь на огромную кровать с дневником и ручкой в руках, я чувствую только дискомфорт.

Простыни слишком мягкие, тишина слишком гнетущая, воздух слишком неподвижный.

Потому что, каким бы потрясающим ни было это место, я не хочу к нему привыкать.

Оно не мое.

И я бы в мгновение ока променяла его на свою прежнюю жизнь с Далией.

Мой взгляд скользит по строкам, которые я написала пару дней назад.

ДАЛИЯ

Виии! Пообедаем сегодня вместе?

Я был полон решимости отпустить Вайолет.

Не из-за угроз Джулиана или Кейна. На них мне было плевать, и они определенно не влияли на мои действия.

А из-за чего-то более глубокого.

Потому что она выбрала смерть, чтобы сбежать от меня.

Вайолет предпочла принять экспериментальный препарат, который с большой вероятностью мог ее убить, лишь бы начать новую жизнь вдали от меня.

Она не пыталась покончить с собой, как мне сказали в тот день, когда на нее напали, но все равно предпочла смерть мне.

Кому.

Она оставила единственного человека, который был ей дорог, – Далию, – и пошла на риск никогда больше не открыть глаза.

И все это ради того, чтобы сбежать от меня.

По этой причине я держался на расстоянии после того, как она очнулась. Я даже избегал ее, что было непросто, учитывая, что мы живем в одном городе и учимся в одном университете.

Пока прятался в тени и предавался своему любимому занятию.

Убивал.

За пару недель я убил больше людей, чем обычно убиваю за месяц, тем самым подпитывая манию Престона. Но, с другой стороны, я не мог контролировать сам себя, не говоря уже о том, чтобы помочь ему обуздать его.

Мы сделали это ради «Венкора», а не ради моей мести, потому что сейчас я пытаюсь как можно больше оттягивать ее. В моем списке осталось всего три имени.

Три.

И потом у меня не будет никакой цели.

Мама по-прежнему мертва, и не будет… ничего.

Возможно, именно поэтому я вернулся в жизнь Вайолет. Потому что видел, как она разговаривает с Престоном, обедает с Кейном и Далией, и меня бесило, что мои друзья вызывают у нее улыбку, а я – нет.

Возможно, потому что я увидел ее у арены и разозлился, что она, возможно, положила глаз на кого-то из моей команды.

Не знаю, в чем истинная причина, но я слишком легко вернулся к своим старым привычкам. Как будто и не останавливался.

Как прямо сейчас.

Я ввожу код от ее пентхауса и захожу внутрь.

И да, у меня есть код. Конечно, есть.

Но она не узнает, откуда.

Так что да, я вернулся, хотя на самом деле собирался ее бросить.

Шучу.

Я бы сделал это только на время, но все же собирался не общаться с ней как минимум месяц.

Опять шучу.

Потому что был рядом. Я не мог избегать ее, когда был рядом с ней. Она просто не замечала меня, потому что Вайолет плохо ориентируется в пространстве.

Или я просто слишком хорошо умею прятаться.

Я был здесь, когда Далия и Кейн впервые показали ей этот пентхаус. Прятался на террасе и наблюдал через окно за ее реакцией на все синее.

Вайолет была одновременно в восторге и чувствовала себя неловко, потому что не любит быть обязанной другим и считает, что навязывается Кейну.

Я мог понять это все по выражению ее лица, даже когда она улыбалась, и это меня беспокоило, потому что, черт возьми, почему я так хорошо ее понимаю?

После этого я стал реже сюда приходить. До прошлой недели.

Я бесшумно ступаю по тускло освещенному помещению. Здесь всегда горит свет – всегда. Она включает его через приложение удаленного доступа примерно за полчаса до своего прихода.

За последние несколько недель Вайолет добавила в интерьер частичку себя – пледы и вышивки на наволочках в виде звезд, полумесяцев, солнц и древа жизни. Они похожи на эскизы, которые она рисует в своем дневнике.

В том самом дневнике, который на полной скорости вернул меня в ее жизнь.

Я не хотел приходить, пока она была на работе. Просто хотел… кое-что проверить. Посмотреть, не появились ли у нее снова суицидальные мысли.

И лучшее место для изучения ее мыслительного процесса – это ее дневник.

Но вместо суицидальных мыслей и ее обычных рассуждений о том, почему мама ее не любит, я нашел кое-что гораздо более интересное.

Записи о сексуальных фантазиях.

И не просто о фантазиях – Вайолет писала о сомнофилии. Она хотела, чтобы мужчина ее мечты пришел к ней посреди ночи и взял ее.

Что я почти и сделал, когда она засунула пальцы в свою киску у меня на глазах. Единственная причина, по которой я ее не трахнул, заключалась в том, что мне нужно было сначала обсудить это с ней, иначе я бы уже не смог остановиться.

Это была настоящая пытка – не вонзить свой твердый член в ее влажную, блестящую киску. Но я все же кончил в ее прелестный ротик, пока она смотрела на меня снизу вверх с вожделением и явным замешательством.

Я до сих пор вижу, как ее лицо заливается густым румянцем, а глаза становятся большими и блестящими от возбуждения.

Бесполезно пытаться понять, почему, черт возьми, Вайолет – единственная женщина, которая оказывает на меня такое влияние. Секс всегда был для меня природной потребностью, как и насилие, поэтому мне было наплевать на своих сексуальных партнерш, а им было наплевать на меня. Это всегда было что-то физическое и мимолетное – я трахаю девушек, они хорошо проводят время, а потом все заканчивается.

Впервые мне захотелось привязать кого-то к себе, не позволять ей исчезнуть из моего поля зрения.

И этим кем-то оказалась Вайолет.

А Вайолет, думая, что я больше не лазаю в ее дневник, в последнее время постоянно пишет о сексе. Она даже не вспоминала, как я пожирал ее на кухонном столе или как она скакала на моем ботинке в том переулке, но теперь я знаю, что это потому, что он хотела, чтобы я не знал об этих ее мыслях.

Она много думает о сексе и своих сексуальных фантазиях.

Одна из них – попасть в засаду. Она писала, что ей это приснилось с этим гребаным фантастическим мужчиной, которого я найду и разорву на куски.

Потому что она не может быть ни с кем, кроме меня.

И не будет.

Вот почему я снова здесь. Чтобы стереть из ее памяти всех тех ублюдков, о которых она мечтает.

Я воплощу в жизнь все ее фантазии, особенно ту, с засадой. Мои собственные демоны рычат при мысли о ее дрожащем теле под моим.

Ее дыхание прерывистое, как в тот раз, когда я поцеловал ее на глазах у всего мира этим утром.

Ее сердце бешено колотится, как когда она хваталась за меня, сидя на заднем сиденье моего мотоцикла.

Блять.

У меня уже встал.

Мой член, кажется, живет своей жизнью, когда дело касается Вайолет.

Я поправляю эрекцию и беру ее электронную книгу с кофейного столика. Все ее бумажные книги – это какая-то чушь про саморазвитие и гуманитарные науки.

Поэтому, думаю, в электронной будет то же самое.

Неверное.

Я хмурюсь, когда вижу на обложках что-то вроде любовных романов с черепами, змеями или мужчинами.

Хм.

Я фотографирую книги из ее электронной библиотеки, особенно те, что помечены в «Избранное».

Я уже собирался открыть одну из книг, как вдруг раздается сигнал моего телефона.

Мое сердце вот-вот выпрыгнет из груди.

Оно бьется все быстрее, ударяясь о стенки грудной клетки, проскальзывая сквозь кости и разламываю их.

Потому что, святой ад.

Я знала, что Джуд придет за мной. Он ясно дал это понять сегодня утром после того, как устроил публичное шоу на глазах у всего кампуса.

В тот момент, когда он набросился на меня, я поняла, что он со мной еще не закончил.

Он еще даже не начинал.

И вот теперь он дышит мне в шею в темноте, и от его горячего дыхания по моей коже бегут мурашки, а дыхание перехватывает.

Он нависает надо мной, возвышаясь, становясь выше и шире, чем тьма.

И на мгновение я забываю о своем иррациональном страхе темноты.

Забываю о том, как зажмуривалась и зажимала уши руками в тщетной попытке заглушить темноту.

Потому что прямо сейчас меня одолевают дрожь и жар.

И я не могу избавиться от этой реакции, которая возникает всякий раз, когда Джуд прикасается ко мне. Острое ощущение его присутствия усиливается, становится все более навязчивым и настолько сводящим с ума, что мне трудно дышать.

Его большая ладонь скользит по моему позвоночнику, пальцы задевают кожу под толстовкой, пока он расстегивает мои джинсы.

Мои пальцы на ногах поджимаются, и я вскрикиваю, когда он стягивает с меня джинсы, и звук рвущейся ткани эхом разносится в воздухе.

— М-м-м, — он хватает меня за задницу, и несмотря на то, что прикасается ко мне поверх моего нижнего белья, мое сердце трепещет, как и моя ноющая киска.

Меня возбуждают его прикосновения?

Потому что как я могу быть настолько возбужденной, потому что он напал на меня из засады, прижал к стене и так грубо ко мне прикасается?

Синий.

Вот слово, которое мне нужно произнести, чтобы все это закончилось.

Так почему же я сжимаю губы, отказываясь даже думать об этом?

Шлеп.

Я встаю на цыпочки, пока Джуд сжимает ягодицу, которую только что шлепнул, а затем делает это снова. Шлепает, потом сжимает, чередуя ягодицы.

И снова.

И снова.

Смешивает боль с чувственным наслаждением.

Я вся дрожу, непролитые слезы застилают мне глаза, но на самом деле это слезы удовольствия, потому что я никогда еще не была такой мокрой.

— Я хочу, чтобы твоя кожа покраснела и была покрыта моими засосами, — шепчет он мне на ухо. — Хочу пометить тебя так, чтобы никто не посмел прикоснуться к тому, что принадлежит мне.

Его слова должны были меня отпугнуть.

Встревожить.

Этот человек болен.

Но, видимо, как и я, потому что каждое его слово обжигает меня до самых сокровенных уголков моей души.

Джуд отпускает мой подбородок и проводит двумя пальцами по моим трусикам.

— Черт, сладкая. Ты уже вся мокрая.

Я опускаюсь лбом на стену, меня переполняют чувства стыда и унижения.

Он сжимает мою ноющую ягодицу и просовывает палец под пояс моего нижнего белья.

— Тебе нравится, как я тебя трогаю, Вайолет? Как я буду использовать эту тугую маленькую киску, чтобы кончить?

— Тебе обязательно так говорить…

Мои слова обрываются на стоне, когда он вводит в меня два пальца. Мое тело напрягается, и, к своему ужасу, я чувствую, как моя киска сжимается вокруг него.

— Да. Вот так, — он снова меня шлепает, и я всхлипываю, по моей коже пробегают мурашки, а вся кровь приливает к тому месту, где он меня касается. — Твоя киска душит меня, сладкая. Боже, ты такая тугая… как ты собираешься принять мой член, если сопротивляешься даже моим пальцам, м?

Он трет большим пальцем мой клитор, проникая в меня все глубже и грубее, в ритме, который сковывает и требует всего моего внимания.

— О боже… — я бормочу что-то невнятное, и удовольствие нарастает, пока я не начинаю задыхаться и дрожать, полностью поглощенная прекрасным кошмаром по имени Джуд Каллахан.

— Ш-ш-ш… — он снова шлепает меня по заднице, замедляя свои толчки. — Не торопись. Мне нужно как следует растянуть тебя, чтобы я мог засунуть свой член в эту крошечную киску. Ты же примешь меня, сладкая?

Он вводит в меня пальцы и одновременно ласкает мой клитор. Меня пронзает искра удовольствия, и я сжимаю пальцы, вцепившись в стену. На висках выступают капли пота.

Как раз в тот момент, когда я уже готова была сдаться, он замедляется, и его горячее дыхание обжигает мою щеку.

— Ответь, Вайолет. Ты будешь вести себя как хорошая девочка, да?

— М-м-м.

— Это не ответ.

— Да… пожалуйста…

— Черт. Мне нравится, когда ты умоляешь, — он снова толкается в меня. — Попроси меня довести тебя до оргазма пальцами.

— Я…

— Скажи это, Вайолет.

— Пожалуйста…

— Полное, — шлепок. — Предложение.

— Пожалуйста, доведи меня до оргазма, — я тяжело дышу, живот сжимается, а сердце колотится так громко, что, кажется, вот-вот взорвется.

Я не должна этого делать.

Он не должен этого делать.

Мы не должны этого делать.

И все же я падаю, и конца этому не видно.

— Я сказал, — его ладонь трижды шлепает меня по заднице. — Полное предложение.

— Пожалуйста, дай мне кончить на т-твои пальцы… — я начинаю плакать, потому что смесь удовольствия и боли настолько сильная, что слезы полностью застилают мое зрение.

Не из-за этой дурацкой ситуации.

Не из-за мужчины, который вытаскивает наружу эту часть меня.

Не потому, что я умоляю его использовать меня.

И даже не из-за тьмы.

— Хорошая девочка, — его голос понижается на последнем слове, и он почти рычит мне в ухо. — Кончи для меня, сладкая. Покажи, как сильно ты хочешь, чтобы тебя использовали.

Не знаю, в этом ли дело, в том, как он называет меня «сладкая» и так умело входит в меня, или даже в этом ощущении жжения, смешанного с удовольствием, но я падаю в бездну.

Все мое тело замирает, когда меня пронзает волна удовольствия. Я дрожу в его объятиях, мои пальцы соскальзывают со стены, когда меня накрывает оргазм.

Я настолько возбуждена, что у меня подкашиваются колени, и я бы упала, если бы он не держал меня за задницу и не погружал пальцы в мою киску.

— Ты устроила тут настоящий бардак, сладкая, — он мрачно усмехается, вытаскивая пальцы, но прежде чем я успеваю умереть от стыда, он разворачивает меня, и мир уходит у меня из-под ног.

Я задыхаюсь, когда он так легко поднимает меня и перекидывает через плечо, так что моя голова оказывается у него на спине.

Меня, взрослую девушку, перекинули через мужское плечо.

Но не просто мужское. А Джуда Каллахана.

Моего сталкера. Человека, который меня ненавидит.

Которого я пыталась избегать, но не смогла.

Думаю, у меня в принципе не было и не будет такой возможности.

Он полностью стягивает с меня джинсы и трусики, выбрасывает их куда-то вне поле моего зрения, и кладет большую грубую ладонь на мои раскрасневшиеся от его ударов ягодицы. Я сжимаю бедра от этого ощущения, потому что, видимо, мое тело принимает его за удовольствие.

Потому что с этим мужчиной боль сопровождается ослепляющим удовольствием.

И таким мощным оргазмом, что у меня до сих пор немного кружится голова.

Джуд шагает большими и уверенными шагами, его прикосновения настойчивы и непреклонны, когда он крепко меня сжимает.

Как будто никогда меня не отпустит.

— Ч-что ты делаешь? — шепчу я в темноте.

— Следую составленной тобой инструкции.

— Что…?

Я не понимаю, что мы в спальне, пока он не бросает меня на кровать, и я не отскакиваю от матраса.

— Следующий шаг после засады, — он ухмыляется с дьявольским видом. — Поглощение.

В спальне горит тусклый свет, и я могу в деталях рассмотреть, как Джуд стягивает с себя футболку.

Я всегда знала, что он мускулистый, крупный и накачанный, но видеть его полуобнаженным – совсем другое.

Боже, он прекрасен.

Подтянутый, с рельефным телом и идеальными пропорциями, словно его вылепил скульптор.

Но не это заставляет меня замереть и уставиться на него. А татуировки.

Много татуировок.

Я и раньше видела, что его руки по локоть забиты чернилами, но теперь понимаю, что они повсюду. На его руках, торсе, ребрах и животе.

Я не могу отвести взгляд от татуировки на его бицепсе, которая спускается к груди. Мрачный черный волк с горящими красными глазами, его голова слегка наклонена вниз, как будто он выслеживает добычу. Передняя лапа волка ступает по полю из разбитых черепов.

Или от татуировки в центре его пресса. Детально прорисованный черный ворон, его крылья расправлены, как будто он завис между взлетом и падением. Кинжал пронзает его грудь, и из раны, словно отравленная кровь, сочатся черные чернила. Рукоять кинжала украшена замысловатым узором, напоминающим скрученную корону или обвивающуюся вокруг нее змею.

От этого у меня по спине бегут мурашки.

Меня охватывает легкое предчувствие, что я не должна позволять этому мужчине прикасаться ко мне, не говоря уже о том, чтобы он имел надо мной такую власть.

Но затем я вижу татуировку на левой стороне его груди, которая тянется к спине.

Искривленное засохшее дерево с зазубренными безжизненными ветвями, нарисованными чернилами глубокого черного цвета. Под деревом, у корней, лежит один-единственный закрытый зонт.

Я хмурюсь, но прежде чем успеваю рассмотреть остальные тату, он спускает джинсы и боксеры, обнажая свой твердый член. Он покачивается, слегка фиолетовый, с пульсирующими венами на нижней стороне и предэякулятом на головке.

У меня текут слюнки, потому что мне очень нравится, что я могу так сильно его возбуждать, но меня охватывает тревога.

Я не видела его член с того раза в переулке, но почему сейчас он такой большой? Я никогда не спала с таким крупным мужчиной и поэтому сейчас чувствую себя неуверенно. Что, если он не поместится во мне? Что, если я снова его разочарую…

— Ты чертовски прекрасна, когда пялишься на меня, сладкая.

Это он сейчас пялится на меня. Его горящий взгляд словно касается моей обнаженной кожи.

Часть меня хочет убежать.

Та часть, которая прячется под мешковатой одеждой и очками в толстой оправе.

Которая все еще верит, что я такая же уродливая и никчемная, как говорила моя мама.

Которая чувствует себя неприглядной и ненужной.

Но то, как он смотрит на меня, заставляет эти мысли испаряться.

Потому что прямо сейчас?

Я чувствую себя живой.

Я сглатываю, и этот звук эхом разносится вокруг нас, когда он опускается на колени между моих ног, а затем берет мою руку и обхватывает ею свой член. Он становится больше и бешено пульсирует в моей ладони.

— М-м-м. Черт. Чувствуешь, что ты делаешь со мной своими прикосновениями?

Я смотрю на него, и мое сердце колотится так громко, что я уверена, даже он это слышит. Какие странные вещи творят со мной его слова.

Потому что я глажу его член вверх и вниз, используя его предэякулят в качестве смазки, и с каждым его стоном моя киска становится все более скользкой и влажной.

— Ты специально делаешь меня таким твердым, чтобы я мог тебя трахнуть?

Я прикусываю нижнюю губу.

— Почему… ты хочешь трахнуть меня, Джуд?

— Потому что ты этого хочешь, а никто, кроме меня, не имеет право это делать.

— Разве ты не должен меня ненавидеть?

— Должен, — он тихо рычит и сжимает мою ладонь, которой я обхватываю его член.

— Тогда почему не оставишь меня в покое? — шепчу я, пока он направляет мою руку и свой член к моему входу.

— Не могу.

Я с нескрываемым восхищением наблюдаю за тем, как он медленно входит в меня.

Он наполняет меня, и мое сердце бьется в такт его пульсирующему члену.

— Твою мать, — он рычит, резко двигая бедрами и погружаясь глубоко в мою киску. — Черт возьми, ты такая узкая, сладкая.

Я вся мокрая, потому что этот монстр по-настоящему и полностью меня возбудил, но он все равно слишком огромный, слишком большой, и растягивает меня так, как никто и никогда раньше.

Затем входит в меня полностью.

До основания.

Пока я не чувствую только его.

Мне немного больно, и какая-то часть меня считает, что я совершаю огромную ошибку, но другая часть – та, что строчила и записывала все эти фантазии в дневник; та, в которой злобные бабочки убивали друг друга, когда он целовал меня на глазах у всего мира, – спокойна.

Я никогда не думала, что смогу обрести покой или хотя бы понять, что это такое, но Джуд, который прижимает руку к моему горлу и не двигается, с напряженным лицом и блестящими от пота висками, потому что заставляет себя не шевелиться, каким-то образом… умиротворяет.

И утешает.

Потому что он дает мне время прийти в себя, хотя сам едва сдерживается.

— Черт возьми, — он тяжело дышит, слегка сжимая мое горло. — Черт возьми… расслабься, красавица.

Он назвал меня красивой.

— Дыши, Вайолет, — он поглаживает мою точку пульса.

— Ты слишком большой… — я напрягаюсь.

— Знаю, но ты принимаешь мой член как очень хорошая девочка. Расслабься… вот так, — он медленно двигается. — В тебе так приятно, красавица.

— П… правда? — я хватаю его за руку, потому что он двигается медленно, заставляя меня привыкнуть к его ритму, прежде чем вонзится в меня.

— Твоя киска – лучшая, в которой я когда-либо был.

Я понимаю, что он, наверное, говорит это каждой девушке, с которой спит, но это не успокаивает мое бешено бьющееся сердце, а бабочек в животе становится только больше.

Мои ноги расслабляются, когда его толчки становятся сильнее, хватка на моей шее удерживает меня, а его глаза смотрят прямо в мои.

Я смотрю в сторону, мое тело сжимается вокруг него.

Он трахает меня так сильно и глубоко, что спинка кровати врезается в стену с каждым его толчком.

— Посмотри на меня, — приказывает он, шлепая меня по киске.

Я вскрикиваю, поднимая на него глаза, и то, что я вижу в его темно-карих зрачках, захватывает меня в плен.

Похоть, собственничество и даже ненависть отражаются на его лице и пронизывают меня насквозь.

— Это ты представляла, когда писала о своих фантазиях? Как твою киску используют, что ты едва можешь дышать?

Я не могу сосредоточиться, потому что он только что попал в то место внутри меня, в существование которого я до этого не верила, и перед глазами все плывет.

— Ответь мне.

— Да… да…

— Ты никогда не позволишь никому, кроме меня, видеть тебя такой, Вайолет, мы поняли друг друга?

— Черт… вот здесь…пожалуйста.

— Скажи мне, что ты только моя.

— Твоя… — я не понимаю, какую чушь несу, кончая вокруг его члена.

Оргазм настигает меня внезапно и настолько ошеломляет, что я на мгновение теряюсь.

Неважно, что я только что кончила, потому что все мое тело сотрясается в спазмах, и я выкрикиваю имя Джуда.

— Черт, ты прекрасна, — рычит он, шлепая меня по заднице, и от этого я возбуждаюсь еще сильнее, мой живот сжимается, а твердые соски проступают сквозь толстовку.

Джуд входит глубже, как и обещал, но ощущения совсем другие.

Абсолютно.

Пока он гладит и сжимает мою шею, массирует мои ягодицы или сосет мою ключицу, я чувствую, как он становится все больше и тверже.

Он стонет, и от этого мужского звука я становлюсь еще более влажной несмотря на то, что только что кончила.

— Ты ведь примешь мою сперму глубоко в эту киска, сладкая?

Я киваю, не сводя с него глаз.

— Это моя хорошая девочка.

Я почти снова кончаю, когда он напрягается и рычит, а его тепло разливается внутри меня.

Боже, он такой красивый, когда кончает. Весь покрыт шрамами и грубой кожей.

Я поднимаю руку и осторожно касаюсь его лба. Он напрягается, но, кажется, слишком поглощен оргазмом, чтобы обращать внимание на мои прикосновения.

И тут я кое-что замечаю.

Прямо в левом углу его лба, под волосами, виден длинный шрам. Тот самый, о котором говорил Престон.

И теперь, когда он так близко, я вижу все остальные шрамы, скрытые под его татуировками, и у меня сжимается что-то в груди.

Просто… через какие же ужасы ему пришлось пройти?

Когда он начинает прерывисто дышать, я убираю ладонь, не желая портить момент.

Я приготовилась к тому моменту, как он упадет на меня сверху, как это делают все парни после оргазма. Джуд – крупный мужчина, так что, надеюсь, он не слишком долго будет на мне лежать. Но вместо этого он поднимает меня рукой, которая лежала у меня под спиной, и я оказываюсь у него на коленях, – одной рукой он обнимает меня за талию, а другой зарылся в мои волосы.

— Останься со мной, сладкая.

— Ч-что?

— Это еще не конец. Я только начал.

— Думаешь, ты заслуживаешь покоя после того, как разрушила мою жизнь, никчемный кусок дерьма?

Я резко вскакиваю, тяжело дыша, и мои конечности начинают бесконтрольно дрожать.

Все кончено.

Мамино лицо с выступающими скулами и ненавистью в глазах было всего лишь сном.

И этот сон закончился.

Я двигаюсь, и все мое тело пронзает боль, но больше всего болит задница и опухшая киска.

В памяти всплывают воспоминания о прошлой ночи.

Засада, шлепки и секс – много секса.

Я почти уверена, что мы занимались им несколько часов подряд и остановились только, когда я заснула в душе.

Наверное, он сам меня вымыл, одел в свою футболку и отнес в постель, потому что я не помню, как вышла из ванной, не говоря уже о том, как ложилась в постель.

Этот мужчина – машина. Казалось, ему все было мало. Будто он страдал от острой жажды, которую невозможно было утолить, и это почему-то меня возбуждало.

Все в нем меня возбуждало – начиная с того, как он не мог остановиться и снова возбудился почти сразу же после оргазма, заканчивая тем, как хотел трахнуть меня во всех возможных позах, шепча мне на ухо грязные словечки и называя меня хорошей девочкой.

Его хорошей девочкой.

Девочкой, которой ему все было мало.

Неудивительно, что я едва могу ходить. Мне даже приходится держаться за тумбочку, чтобы не упасть.

Черт.

Не думаю, что смогу сегодня пойти на занятия. Все тело болит и ноет. Я снимаю его футболку, и вижу, что мое тело все покрыто темно-фиолетовыми засосами.

Обычно мне не нравится смотреть на свое обнаженное тело, но я, кажется, не против, когда меня раздевает Джуд.

Я стою перед зеркалом в полный рост и изучаю отметины, которые он оставил на мне повсюду. На шее, ключицах, груди, бедрах и заднице – все мое тело покрыто засосами, отпечатками ладоней, укусов и пальцев.

Черт. Я выгляжу так, будто меня изнасиловали, но все равно краснею.

Потому что каждая отметина навевает воспоминания о том, как он прикасался ко мне. Грубо, непримиримо и неконтролируемо, но я чувствовала себя… обожаемой.

И он на самом деле не причинил мне боли. Он всегда замедлялся, когда мне становилось больно, что он мог понять лишь по одному моему взгляду.

Как будто мог прочитать, что я чувствую.

Это глупо.

Джуд видит во мне только орудие. Будь то месть или секс – я всего лишь инструмент.

В спальне его нет, вероятно, он ушел посреди ночи, как и в прошлый раз.

Я проверяю телефон, ни одного сообщения.

Я собираюсь с илами и плетусь в ванную. Не то чтобы я думала, что он останется или напишет, но у меня все равно сжимается сердце.

Так не должно быть.

Я никогда ничего не ждала от мужчин, с которыми спала, и всегда была ко всему готова. На самом деле я была даже рада, что некоторые из них больше не выходили со мной на связь. Некоторые говорили своим друзьям, что я как мертвая рыба и что даже у секс-куклы больше эмоций, чем у меня. Один парень сказал, что трахать меня было чертовски жутко, потому что у меня все время было каменное лицо.

Возможно, потому что я ничего не чувствовала?

Но прошлой ночью у меня точно было не каменное лицо. Только не когда Джуд заставил меня чувствовать его, а не видеть, грязно разговаривал со мной, хвалил и не мог насытиться мной.

Может, поэтому у меня такое чувство, что моя грудь вот-вот лопнет. Единственный мужчина, с которым мне когда-либо нравилось заниматься сексом, исчез, и я…

Я перестаю чистить зубы, мои глаза расширяются.

Нет. Я не могу быть разочарована или расстроена. Мне должно быть не все равно на него, чтобы испытывать такие эмоции, а Джуд Каллахан меня бы никогда не заинтересовал. Я не должна была позволять ему трахать меня, не говоря уже о том, чтобы получать от этого удовольствие.

Но почему-то я совсем забыла о кодовом слове. Оно просто вылетело у меня из головы.

Наверное, это все из-за дурацких гормонов. Точно.

Приведя себя в порядок и потратив много времени на то, чтобы надеть толстовку с капюшоном и джинсы, я беру телефон и замираю, увидев сообщение на экране.

Я спешу открыть его, но на душе становится пусто, когда я вижу, что оно не от Джуда.

Рев толпы пронзает мой слух, когда Престон подъезжает ко мне и ударяет по плечу.

— Отличный блок, здоровяк!

Кейн хлопает меня по шлему, когда я скрещиваю свою клюшку с клюшками других игроков.

Наша команда сходит с ума, ликует и бьет по бортам. Оправдано, учитывая, как мы переломили ход игры. Мы проигрывали «Рыцарям», в основном потому, что меня отправили на скамейку штрафников, а они эффектно сыграли в большинстве.

Что? 16-й номер влетел в Престона, так что мне пришлось сломать ему ноги. Ладно, я просто прижал его ко льду, а затем получил штраф.

Тренер Слейтер орал во все горло, но мне было на него наплевать, поскольку главная причина, по которой я здесь, – это насилие.

Хоккей всегда укрощал бушующих во мне демонов и позволял мне дышать. Я с детства любил контактные виды спорта, потому что чувствовал, как с каждым ударом уходит моя агрессия.

Хруст костей, драки и синяки по всему телу.

Насилие.

Способ почувствовать себя живым.

Из всех видов спорта, которыми я занимался, хоккей оказался самым мне подходящим, и, судя по словам моих лучших тренеров, у меня врожденный талант. Они пытались приручить его, превратить в какое-то скучное техническое мастерство, как в случае с Кейном и Престоном, которых именно я познакомил с хоккеем, но именно моя неуравновешенная натура делает меня мной – Каллахан, №71.

Каллахан – монстр.

Каллахан «Подумай о своей карьере перед тем, как к нему лезть».

Бешеный бык лиги Каллахан.

Разъяренный огонь. Жестокий монстр.

Чертов псих.

Неважно, как они меня называют, и да, я ненавижу сидеть в штрафном боксе. Если уж на то пошло, меня раздражает сама необходимость просто сидеть на месте, вместо того чтобы находиться в центре событий.

Обычно меня штрафуют несколько раз за игру, и иногда тренеру даже приходится уводить меня со льда, чтобы я не нарушал правил.

Но за эту игру меня отправили на штрафную скамейку всего раз.

И то по достаточно конкретной причине.

Пока я пил воду и смотрел на экраны, на которых была видна часть толпы, я мельком заметил человека, которого никак не ожидал увидеть на хоккейном матче, тем более на нашем.

Вайолет.

Камера была больше сосредоточена на Далии, потому что уже все на этой чертовой планете в курсе, что она девушка Кейна.

На ней его джерси, а на щеке написан его номер – 19.

Но не она заставила меня замереть с бутылкой на полпути ко рту. Рядом с ней сидела Вайолет, которая, казалось, была немного напугана происходящим хаосом. На ней была толстовка с логотипом Грейстоунского Университета, которая не слишком облегала ее тело, но и не болталась как мешок.

Что… Вайолет здесь делает?

Думаю, это Далия притащила ее на игру, но я помню, как до этого она категорически ей отказала. Как и мне неделю назад.

Тогда что изменилось?

Вайолет слегка поерзала, поправила очки на носу и легко коснулась своего запястья, наблюдая за игрой.

Нет.

Вайолет не особо следила за происходящим, как все остальные.

Она что, смотрит на скамейку штрафников?

Камера вернулась к игре, прежде чем я успел это понять, но уверен, что она была сосредоточена не на команде, как все остальные зрители.

Возможно, я надумываю, но с тех пор, как меня выпустили из штрафного бокса, я туда больше не возвращался.

Потому что как, черт возьми, она могла на меня смотреть, когда я был заперт там, как животное в клетке?

Не то чтобы я думал, что она пришла на игру, чтобы посмотреть на меня.

Я прекрасно понимаю, что она презирает этот вид спорт и все в таком духе. Но когда я возвращаюсь на линию защиты, чисто обыгрывая центрального нападающего «Рыцарей», я не могу не думать о том, что, возможно, Вайолет действительно пришла сегодня ради меня.

Хотя с тех пор, как я впервые с ней переспал, прошло не так много времени, кажется, что это было целую вечность назад.

Как будто я трахал Вайолет всю свою чертову жизнь. Как будто она, черт возьми, существует только для меня.

Я часто занимался сексом, но ни один предыдущий раз не сравнится с тем, как все мое существо оживает в тот момент, когда я прикасаюсь к Вайолет. Это опьяняет и возбуждает, так что в наш первый раз я не останавливался.

Просто не мог остановиться.

Возможно, потому что уже давно хотел ее трахнуть, или потому что не мог насытиться ее хриплыми эротичными стонами или робкими прикосновениями.

Но какой бы ни была причина, мне не стоило на следующее утро выкладывать ей все о своей матери.

До сих пор не пойму, зачем сделал это.

Точно не для того, чтобы она извинилась или почувствовала себя виноватой. Честно сказать, не думаю, что когда-либо хотел убить Вайолет Уинтерс, как и другие свои цели.

Не встреться я с ней тогда на мосту, когда она отдала мне свой зонт и протеиновый батончик, возможно, сейчас смог бы ее убить. А, возможно, также бы ничего не сделал после того, как увидел ее настоящую.

Иногда мне кажется, что моя ярость по отношению к ней, моя неспособность держаться от нее подальше и все эти гребаные вредные привычки, которые я приобрел из-за нее, – просто бунт моего разума против логики, которая требует, чтобы я убил ее за то, что она не спасла мою мать.

И, может, мне действительно стоит это сделать.

Но я не стану.

Не потому, что не могу, а потому, что не хочу.

Только не тогда, когда я чертовски зависим от нее.

От ее аромата роз, лучезарных улыбок, ее прекрасной грации и бесконечно доброй натуры.

Но больше всего меня заводит то, как она подчиняется мне, как смотрит на меня из-под полуопущенных век и как проводит пальцами по моим татуировкам, словно хочет запомнить их.

Особенно по засохшему дереву. Я часто ловлю ее взгляд на нем и на моих шрамах, когда лежу рядом голый. Что происходит почти постоянно, когда я нахожусь в ее присутствии.

С тех пор как я впервые ее трахнул, я делаю это каждый день. Пробираюсь к ней домой – или, скорее, просто вхожу – и жду, когда она вернется, чтобы схватить ее и трахнуть у двери, как дикое животное.

И Вайолет это нравится. Она даже начала надевать сексуальное нижнее белье, чтобы я мог трахать ее каждый день. Ее любимый вид секса – когда я бужу ее своим ртом, пальцами или членом.

Она по-настоящему любит сомнофилию, становится такой влажной и шумной, а потом очень долго кончает.

Она не говорит мне об этом прямо, а записывает свои мысли в дневник, который, как ей известно, я читаю.

Глава 28

Вайолет

Не знаю, чего я ожидала.

Может, думала, что Джуд отвезет меня домой или, не знаю, просто покатает на байке, как он обычно делает по утрам, выбирая более длинные маршруты, прежде чем мы доберемся до кампуса.

Вместо этого он останавливается на вершине холма с видом на город.

Я немного волнуюсь. Я не только впервые за более чем десять лет надела платье, но и мы оставили Престона с Маркусом наедине, который выглядел так, будто тот причинил ему боль.

Однако главная причина, по которой я нервничаю, – это Джуд.

Который был напряжен и молчал всю дорогу.

Он заглушает двигатель мотоцикла легким движением руки. Внезапно в облачной ночи воцаряется тяжелая тишина, нарушаемая лишь отдаленным шелестом ветра в кронах деревьев.

Я нерешительно убираю руки с его талии, а он спрыгивает и идет к краю холма.

Потирая ладони, я делаю то же самое, и мое сердце громко колотится. Холод обжигает, пробираясь под одежду и покусывая кожу на голых руках.

К землистому зимнему запаху примешивается едва уловимый дым от печей, горящих где-то далеко внизу.

Грейстоун-Ридж раскинулся под нами бескрайним лабиринтом извилистых улиц и высоких зданий, чьи золотистые огни мерцают, словно крошечные звезды, запертые за стеклом.

С такого расстояния город выглядит умиротворенным, смягченным ночной тьмой, но этот вид никак не помогает мне избавиться от легкого беспокойства, которое пронизывает меня до костей.

Джуд смотрит на горизонт, засунув руки в карманы джинсов. Ветер треплет его растрепанные темные волосы, и, даже когда он смотрит на город, не похоже, что он принадлежит этому миру. А темной, глубокой и таинственной ночи.

Его плечи напряжены, каждая линия его тела отражает осторожность, причину которой я не понимаю.

Нет, ну.

Думаю, он злится из-за того, что я была с Престоном. Знаю, ему не нравится, что мы сблизились, но, с другой стороны, он никогда не вел себя так, когда присоединялся к нам во время обедов.

И я не должна чувствовать себя из-за этого виноватой.

Не стоит винить себя за чужие поступки, перепады настроения или то, что ты не можешь контролировать, верно?

Да, мне нужно время, чтобы к этому привыкнуть, потому что я тяну за подол своего платья, жалея, что не надела джинсы. Похоже, все это было огромной ошибкой.

Стоя на небольшом расстоянии от него, я делаю вид, что заворожена видом.

— Как думаешь, с Престоном все будет в порядке?

Я понимаю, что совершила ошибку, когда Джуд поворачивает голову в мою сторону и его глаза сверкают, как у дикого зверя. Его голос спокоен, но резок.

— Почему ты спрашиваешь?

— Просто беспокоюсь за него. Судя по слухам, Маркус – та еще проблема, а Престон, похоже, не в себе.

Выражение лица Джуда не меняется.

Если уж на то пошло, между его бровями появляется более глубокая складка, а ноздри раздуваются.

— Ты беспокоишься о нем.

Это не вопрос, но я киваю.

— А ты разве нет? Уверена, ты в курсе, что Маркус вспыльчивый. Ты видел его разбитые костяшки пальцев?

— Я тоже вспыльчивый. Значит тоже представляю угрозу для Престона, о котором ты так беспокоишься?

— Вы же лучшие друзья.

— Но это не значит, что я не причиню ему вреда. В конце концов, он спокойно флиртовал с той, кто принадлежит мне.

Я прикусываю щеку изнутри и провожу большим пальцем по запястью.

— Так вот из-за чего ты злишься?

— Злюсь? Точнее будет сказать «в бешенстве», Вайолет, — он направляется в мою сторону, и я ахаю, когда он обхватывает меня огромной ладонью за талию и прижимает к себе. — Мне не нравится, когда другие претендуют на то, что принадлежит мне, особенно когда ты выглядишь вот так.

— Тогда тебе следовало меня убить, — я отвожу взгляд, и от его слов у меня сжимается сердце.

Джуд хватает меня за челюсть грубыми пальцами в перчатках и разворачивает к себе, чтобы я посмотрела в его разъяренные глаза.

— Что, черт возьми, ты только что сказала?

Я вздергиваю подбородок и смотрю ему прямо в глаза.

— Единственный способ заставить других на меня не смотреть – это убить меня. Я не могу стать невидимкой или существовать только для тебя.

Он прищуривается, его прекрасное лицо уже не такое замкнутое, как раньше, а огромное тело частично обволакивает меня – только частично.

— Кажется, когда ты со мной, у тебя развязывается язык.

Я делаю паузу.

Да.

В последнее время это происходит намного чаще. Поначалу я слишком его боялась, чтобы осмелиться ему перечить. Со временем, шаг за шагом, страх исчез, и я как бы… что? Почувствовала себя достаточно комфортно, чтобы показать себя настоящую?

Каким-то образом я перестала беспокоиться о том, что разочарую его, стану обузой или просто буду его раздражать.

Может, потому что он никогда не осуждал меня?

— А лучше мне молчать? — шепчу я.

— Можешь огрызаться сколько угодно, но не флиртуй с другими мужчинами.

— Я и не флиртовала. Мы просто разговаривали. Кроме того, он спас меня от киллера.

Его лицо мрачнеет, а рука, обнимающая меня, сжимается.

— Что?

Осторожно положив руку ему на грудь, я рассказываю ему о нападении на парковке и о том, что мужчина на мотоцикле точно был тем же, кто дважды нападал на нас с Марио. Киллер, из-за которого он сейчас в коме.

— Так что да, — заканчиваю я. — Если бы Престон вовремя не появился, меня бы здесь не было.

— Господи, — он проводит рукой по лицу. — Мне нужно будет приставить к тебе охрану.

— Ты не должен…

— Должен. Я ни за что на свете не позволю тебе ходить одной, пока какой-то псих пытается тебя убить, — он переводит дыхание. — Пока я не выясню, кто стоит за этими покушениями, тебе придется с этим мириться.

Я слегка улыбаюсь.

— Что? — спрашивает он, внимательно глядя на меня.

— Ничего, просто странно, что ты меня защищаешь, хотя не так давно хотел меня убить.

— Странно, — повторяет он, но больше ничего не говорит, погрузившись в раздумья.

Я и раньше подозревала это, но теперь уверена. Джулиан определенно соврал о том, что Джуд пытался меня убить. Судя по его выражению лица, он готов убить любого, кто хотя бы попытается причинить мне вред.

Это странно и необычно, но между мной и Джудом есть связь. Возможно, со временем она станет разрушительной, но она все равно есть.

— Не вини и не обижай Престона, ладно? Мы просто разговаривали после того, что произошло, — говорю я умоляющим голосом.

Он прищуривается и оглядывает меня с ног до головы, и мне приходится сдерживаться, чтобы не одернуть платье.

— А так оделась ты тоже для того, чтобы поговорить с Пресом?

Я молчу, и он крепко сжимает мой подбородок.

— Отвечай, Вайолет. О ком ты думала, когда надевала это сексуальное маленькое платье и красилась этой блестящей розовой помадой? Хм?

— О себе, — четко произношу я. — Я хотела почувствовать себя красивой.

Он замолкает, и его хватка ослабевает.

— Ты сделала это ради себя?

— Да. Это проблема?

— Напротив, — легким движением его пальца он гладит меня по щеке. — Я рад, что теперь ты видишь себя в другом свете.

Мои губы приоткрываются, и что-то внутри меня теплеет.

Боже. Он слишком умело подбирает слова, будучи таким ворчливым придурком/убийцей-сталкером.

Его рука опускается с моего лица и скользит под подол платья. От его прикосновений в перчатках по моей изголодавшейся коже бегут мурашки, пока он чувственно задирает ткань, толкая меня назад.

— Я по-прежнему ненавижу, когда на тебя смотрят другие. Это вызывает у меня желание убивать, — говорит он так близко к моим губам, что я могу только вдыхать его с каждым глотком воздуха.

— Это, — он шлепает меня по заднице под платьем, и я вскрикиваю. — Мое, правда ведь, сладкая?

Я вздрагиваю, когда ударяюсь обо что-то поясницей, и понимаю, что он прижал меня к мотоциклу.

Кожа скрипит под весом наших тел, и я хлопаю его по груди обеими руками.

— Что ты делаешь?

Он хватает меня за ягодицы, затем переворачивает и толкает так, что я наклоняюсь над мотоциклом.

У меня до сих пор кружится голова от внезапного толчка, когда он задирает мое платье до талии. Холодный воздух обдает мою обнаженную кожу, и на бедрах появляются мурашки.

Звук расстегивающегося ремня эхом разносится в тишине и пробуждает во мне изголодавшуюся, дикую сторону.

О боже.

Я хватаюсь за бока мотоцикла, впиваясь ногтями в кожу, и оглядываюсь. На мгновение замираю, потому что, черт возьми, он горяч.

Самый сексуальный, самый красивый мужчина, которого я когда-либо видела.

Его мышцы напрягаются под курткой, а вены вздуваются, заметные даже под перчатками, когда он достает свой твердый член.

Когда он успел так… возбудиться?

У меня текут слюнки, а бедра сжимаются.

— Мы на людях, Джуд.

— Думаешь, мне не все равно? — его голос звучит хрипло от желания, когда он поглаживает свой член и стягивает с моих бедер нижнее белье. Из его груди вырывается тихое рычание. — Кажется, и тебе все равно, учитывая, насколько ты мокрая.

— Это… это…

— Ш-ш-ш, — его твердая грудь прижимается к моей спине, он целует меня в ложбинку на шее, а затем посасывает чувствительную кожу, пока я почти не чувствую его язык и губы на своих истекающих влагой складках. — Не оправдывайся за то, как сильно тебе это нравится. Просто чувствуй, сладкая.

У меня пересыхает во рту, когда он отстраняется и хватает меня за талию, прижимаясь членом к моей киске.

Наверное, мне стоило сильнее сопротивляться.

Мы все еще на людях, и кто угодно может проходить мимо и увидеть, как этот татуированный загорелый мужчина меня трахает, прижав к своему мотоциклу.

Но от этой мысли у меня только сильнее подкашиваются ноги.

Может, я и правда сломлена.

Джуд разрушил мое представление о нормальном, и теперь я даже виляю задницей, когда чувствую его головку у входа.

— Я сделаю это быстро и жестко, сладкая, — он входит в меня, и я сжимаюсь. — Будь хорошей девочкой и держись за руль.

Как только мои пальцы смыкаются на гладком металле, он входит в меня одним уверенным, восхитительным толчком.

Я задыхаюсь, мое тело дрожит, вся кровь приливает к тому месту, где его тело соприкасается с моим. Рот наполняется слюной, я тяжело дышу, и буквально пускаю слюни от того, как он меня наполняет.

— Черт возьми. М-м-м, — он хмыкает. — Ты такая чертовски узкая, сладкая. Всегда так чертовски хорошо принимаешь мой член, ты же знаешь это?

Мое тело скользит вперед-назад по сиденью, пока он входит в меня, то глубоко и медленно, то жестко и быстро.

— Ах, Джуд…

— М-м-м, да, произнеси мое имя еще раз.

— Джуд… это так…

— Приятно?

— Боже, да, сильнее.

— Черт, сладкая. Твое тело создано для меня.

— Да… да! — потому что, честно говоря, когда еще мужчина трахал меня так хорошо, что я была готова кончить уже через несколько минут?

Или, может, дело не в мужчине, а в том, что я к нему чувствую.

Нет.

Я не испытываю к Джуду никаких чувств. Это чисто физическое влечение.

Как и должно быть.

Шлеп.

Я стону, когда его рука в перчатке ударяет меня по заднице, пока он грубо и так приятно входит в меня.

Звуки нашего возбуждения эхом разносятся в воздухе. Липко, громко и непристойно, но мне все равно. Я изо всех сил цепляюсь за руль, пока он трахает меня, прижимая к мотоциклу.

— Ты такая красивая, сладкая, — его грудь снова прижимается к моей спине, когда он убирает волосы с моего лица и хватает меня за подбородок. — И не из-за платья, а из-за уверенности, которую ты приобрела вместе с ним. Я так чертовски горжусь тобой.

Я заикаюсь, мое зрение затуманивается, когда я пытаюсь поднять голову.

Меня переполняет непреодолимое желание поцеловать его. Однако его хватка не позволяет мне пошевелиться, и я могу только чувствовать, как он говорит мне это.

Смешанные эмоции, которые я никогда не хотела испытывать, не говоря уже о том, чтобы просить о них, наполняют меня так же быстро, как и его твердый член.

— А я горжусь тем, как ты сегодня играл, — шепчу я. — Ты выглядел невероятно, Джуд.

— Не флиртуй со мной.

— Думала, мы уже прошли эту стадию, — я усмехаюсь, но смех сменяется стоном, потому что он задевает ту самую точку внутри меня, и я едва могу разглядеть его сквозь пелену перед глазами.

— Черт возьми, блять, — он стонет, ослабляя хватку на моей челюсти, и затем наши губы встречаются.

Не знаю, это он прижался ко мне губами, или я потянулась к нему, или мы просто столкнулись в поцелуе где-то посередине, но он целует меня до потери сознания.

Как будто не может насытиться мной.

Джуд трахает меня каждый день, по несколько раз, как по расписанию, и ему все равно мало.

Как будто не может войти в меня достаточно глубоко или трахнуть достаточно жестко.

А я каждый раз поддаюсь этому чувству.

Поэтому, когда он целует меня, одновременно проникая внутрь, я кончаю.

Оргазм долгий и парализующий, но я все равно пытаюсь поцеловать его в ответ и получить от него как можно больше.

Потому что, возможно, мне тоже мало.

— Ты чертовски сильно сжимаешь мой член, сладкая, — рычит он мне в губы, пока теплая жидкость наполняет меня изнутри, стекает по бедрам и приводит меня в полный беспорядок.

— Прими мою сперму, — ворчит он, касаясь моих губ. — М-м-м. Такая хорошая девочка.

Моя киска пульсирует, и я приближаюсь к очередному оргазму от слов его похвалы.

Кто бы мог подумать, что меня это так возбуждает?

У меня кружится голова, и я ослабляю хватку на руле, совершенно не думая о том, что у меня только что случился самый лучший секс в моей жизни в общественном месте или что нас могли увидеть.

Джуд вытирает меня салфеткой и приводит в порядок, разглаживая мою одежду, вытирая лицо и даже приводя в порядок мои волосы, как он всегда делает после секса.

Я покачиваюсь в его объятиях, все еще удивляясь тому, как такой крупный и сварливый мужчина, как он, может быть таким нежным. Я думала, парням становится все равно после того, как они кончают, но, очевидно, это не так. Или, по крайней мере, Джуд не такой, потому что он никогда не оставлял меня, когда сам достигал оргазма.

Никогда.

Когда я смотрю в его темные глаза, мои губы приоткрываются. Меня словно засасывает на орбиту, из которой я не могу выбраться.

Потому что я верю в то, о чем подумала, когда он высасывал из меня всю душу, прижимая к этому мотоциклу.

Я получаю такое удовольствие от секса с Джудом не только из-за своих фантазий или того, что он действительно знает, как меня трахнуть.

А потому что мои чувства к нему совершенно не похожи на те, которые я испытывала к любому другому мужчине.

Думаю, я влюбляюсь в своего сталкера.

— Если ты сделаешь Ви больно, я в покое тебя не оставлю.

Я приподнимаю бровь, глядя на Далию. Ее рука слегка дрожит, когда она кладет ее на бедро, но все равно не отводит взгляд.

У нее есть яйца – надо отдать ей должное. Иначе она бы не привлекла внимание Кейна.

Но если она не будет осторожна, то случайно навлечет на себя смерть. Единственная причина, по которой я до сих пор официально не включил ее в свой черный список, заключается в том, что Вайолет считает эту девушку своей единственной семьей.

— Мне теперь стоит бояться? — спрашиваю я.

— Да, потому что…

— У нее есть я, — Кейн обнимает ее за плечи и прижимает к себе.

Она ухмыляется и задирает подбородок.

— Да. И он точно сможет постоять за меня.

— Мы где? В средневековье? — я выдерживаю его взгляд. — Кроме того, ты слишком доверяешь тому, кто ни за что в жизни меня не победит.

— Хочешь поспорить? — Кейн расправляет плечи, выпендриваясь, как гребаный павлин, перед своей девушкой.

И его глупое поведение работает, потому что Далия не перестает улыбаться и, кажется, полностью очарована его проявлением «защиты».

Честно говоря, Далия не так уж плоха – она верная и заботливая, и именно она боролась за Вайолет, когда меня не было рядом.

Я перевожу взгляд на Вайолет, которая с помощью Престона расставляет посуду на столе в своем пентхаусе. Или, скорее, он ест со всех тарелок, как гребаная крыса, но Вайолет не злится и не осуждает его. Она просто улыбается и качает головой.

Не думаю, что она так же свободно улыбается мне. Она в принципе редко мне улыбается.

В отличие от Далии, которая сейчас пожирает лицо Кейна, Вайолет не в восторге от публичных проявлений чувств, и если я заставляю ее это делать, она просто замыкается в себе, поэтому я перестал даже пытаться.

Она далеко продвинулась в своей терапии, так что я не хочу оказывать на нее лишнее давление.

Я также перестал пытаться разлучить ее с этим вредителем Престоном, потому что она крайне редко ведет себя так непринужденно с кем-то, кроме Далии.

Но все равно подхожу к нему и бью по голове, и он чуть не давится огурцом.

— За что, черт возьми? — он пытается пнуть меня, но я в последнюю секунду уклоняюсь.

— Хватит всем надоедать, — я хватаю его за загривок. — Она весь день готовила, так что самое меньшее, что ты можешь сделать, это подождать, пока она закончит накрывать на стол.

— Ну я же ей помогал! — возражает Престон.

— Будучи занозой в заднице?

— Виии, — Престон отмахивается от меня и подходит к ней. — Джуд ведет себя как идиот.

Она улыбается, но улыбка сходит на нет, когда ее глаза встречаются с моими, и их синева темнеет, пока не становится похожа на глубину океана, прежде чем она отводит взгляд.

Я сжимаю кулаки.

С тех пор как я трахнул ее на холме на прошлой неделе, она стала… осторожной?

Нет, она всегда была осторожной со мной. Но сейчас что-то изменилось.

Будто она что-то скрывает.

Это глупо. Мне нравится думать, что я знаю Вайолет как свои пять пальцев, но она часто доказывает, что я заблуждаюсь.

— Я ведь помогал тебе, да? — спрашивает Престон, смахивая невидимую пыль со стола. — Ты бы не смогла приготовить всю эту еду без моей позитивной энергии.

— На самом деле ей помогал я, — вмешивается Кейн, пока они с Далией ставят на стол очередные блюда.

— Отвали. Тебя никто не спрашивал, — он ухмыляется, глядя на Вайолет. — Правда, Ви? Без меня этот ужин бы не состоялся.

— Правда, — говорит она. — Это была твоя идея.

— Но я тоже предложила тебе устроить ужин, — Далия обнимает Вайолет. — Я ревную, что кто-то еще, кроме меня, сможет попробовать твою еду.

— Пф. Ты не такая уж особенная, Диана, — Прес щелкает ее по лбу, а Кейн выкручивает ему руку.

Престон протестующе кричит, а Далия игриво шевелит бровями.

Пока они втроем препираются, Вайолет с улыбкой подходит ко мне.

На ней нет очков, лицо выглядит более живым, сияющим, а глаза мягко блестят.

Сегодня она одета в нежно-голубой кардиган и светло-голубую вязаную юбку, которая заканчивается чуть ниже колен. Я заметил, что в последнее время ей стало комфортнее носить юбки и платья.

Хотя она по-прежнему предпочитает джинсы и широкие толстовки, иногда она одевается вот так, и мне нравится, как при этом горят ее глаза.

Она стала увереннее в себе.

Становится собой после того, как больше десяти лет считала себя никчемной.

Даже записи в ее дневнике стали более жизнерадостные, – появились ее мысли о приемах у психотерапевта, которого она «до смерти любит» и «считает, что ей с ним повезло».

Она также пишет о своих детских воспоминаниях, на которые стала иначе смотреть, перестала перекладывать вину на других и теперь пытается исцелиться.

В последнее время она стала… силой природы. Чертовым солнцем, вокруг которого я вращаюсь, нравится мне это или нет.

Вайолет останавливается передо мной и протягивает руку, но тут же опускает ее.

— Ты все еще злишься из-за этого ужина?

— Я не злюсь. Но, как видишь, получается у меня плохо, — я обнимаю ее за талию, потому что, видимо, мне нужно постоянно к ней прикасаться.

Я не могу находиться рядом с ней без непреодолимого желания держать ее поближе к себе. Защищать ее.

Следить, чтобы никто не доставлял ей проблем.

Даже я.

Что… маловероятно. Потому что с чего это вдруг я хочу не доставлять ей проблем?

Понятия не имею и даже не буду это выяснить.

Люсия ненавидит меня, потому что я заставляю ее работать сверхурочно с тех пор, как на Вайолет напали на парковке. У нас практически нет никаких улик, а камеры видеонаблюдения не дали никаких зацепок, кроме того, что нападавший был на мотоцикле.

Я часами пересматривал эту запись – в основном потому, что не мог выбросить из головы испуганное лицо Вайолет и злился, что не был рядом с ней.

Часами смотрю, как она дрожит, бегая между машинами, или как меняется ее лицо, когда он направляет на нее пистолет.

Она не хотела умирать.

Для человека, которого постоянно одолевали суицидальные мысли, она действительно не хотела умирать с того самого момента, как ей приставили пистолет к виску.

Не знаю, кто, черт возьми, хочет ее смерти, но они заплатят за то, что мешают ей спокойно жить.

Даже если это Джулиан или Регис.

Особенно Регис – мне все эти годы не терпелось прикончить этого ублюдка.

— Я всегда хотела готовить для большого количества людей. Это приносит мне радость, — Вайолет замолкает. — Я приготовила тебе лазанью.

Я прищуриваюсь.

— Только для меня?

— Перестань, не делай такое лицо. Ты слишком красивый, когда улыбаешься. К тому же, это поднимает мне настроение, — рука Вайолет ложится мне на грудь, и я не могу сдержать стон, который пронизывает меня насквозь.

Господи, блять.

Ее нежность меня погубит.

Она прикасается ко мне так нежно, что я готов ради нее убить всех своих предков.

Эту болезнь нужно изучить.

— В проделках Престона нет ничего веселого, — ворчу я своим обычным отстраненным тоном.

— Я все слышал, — он прерывает свою перепалку с Далией. — И перестань ревновать. Тебе это не идет, здоровяк.

Вайолет в моих объятиях заливается смехом.

Я приподнимаю бровь.

— Не такой уж он и смешной.

— Мне просто это кажется милым.

— Что тебе кажется милым?

— Отношения между вами, — она подносит руку к моему лицу, а затем опускает ее, все еще сомневаясь, стоит ли приближаться ко мне. — Хоть мы из разных миров, мне кажется, что вы сблизились из-за одинаково тяжелых обстоятельств, как и мы с Далией.

— Далия не испытывает судьбу, как этот мелкий ублюдок Престон.

— Это я тоже слышал! Нарываешься на драку, здоровяк?

Я хотел уж прижать его к стене, но Вайолет вцепилась пальцами в мою футболку, и ее ухоженные ногти впились в мои мышцы.

— Пожалуйста, перестань.

Мои глаза сужаются.

— Но это часть моей натуры. Драки. Битвы. Убийства. Ты должна это понимать. И если думаешь, что сможешь исправить меня, то лучше забудь об этом.

Ее улыбка слегка дрогнула.

— Дело не в том, что…

Она замолкает, когда Далия подходит, чтобы прервать нас, и тащит Вайолет к столу.

Все они сегодня чертовски надоедливы.

Я бы предпочел, чтобы мы вдвоем посмотрели телевизор или поговорили об учебе. Но нет, Вайолет хотела пригласить сюда «важных людей в нашей жизни» в это прекрасное воскресенье.

Ужин проходит шумно и неприятно, в основном из-за Престона и Далии, которая отказывается оставлять последнее слово за ним.

Я разрываюсь между раздражением из-за того, что все эти люди отвлекают внимание Вайолет от меня, и беспокойством из-за состояния Престона.

Он кажется гиперактивным и веселым, но у него на боку синяк размером с гребаный Техас. Я заметил его, когда он переодевался в гостевой комнате. Он сказал, что заработал его на тренировке, но от шайбы не может остаться такого синяка.

Он врет.

А Престон никогда мне не врет.

И это тревожный звоночек.

Мне нужно разобраться в этом, пока он не натворил глупостей. В последнее время он все чаще жалуется на отца, что само по себе опасно, потому что он совершает всякие глупости, чтобы привлечь его внимание.

— Это действительно потрясающе, Вайолет, — говорит Кейн, отхлебнув супа.

— О, спасибо, — она краснеет. Она, блять, краснеет от слова Кейна?

Какого. Черта?

Кейн улыбается.

— Я серьезно. Мне нужен рецепт.

— Видишь? — самодовольно произносит Далия, прекращая свою бессмысленную перепалку с Престоном. — Я же говорила, что Ви – лучший повар на свете.

Кейн приподнимает бровь.

— А я думал, что я лучший повар на свете.

Она слегка разводит большой и указательный пальцы.

— Ты совсем чуть-чуть ей уступаешь.

— А вот теперь я обиделся.

Далия гладит его по щеке, а Вайолет улыбается этой чертовски сентиментальной сцене, пока я втыкаю вилку в лазанью.

Ее взгляд скользит по мне… выжидающе? Нет, как-то иначе.

— Что думаешь? — спрашивает она тихим голосом.

— Потрясающе! — Престон перебивает меня, прежде чем я успеваю что-то сказать. — Я буду постоянно здесь ужинать.

— Я перережу тебе горло, — предупреждаю я.

— Фу. И с кем тогда ты будешь обсуждать проблемы со своей мамочкой, когда меня не станет?

Я прищуриваюсь, а он просто ухмыляется.

Кажется, я замечаю, что Вайолет пристально за мной наблюдает.

Понятия не имею, что Престон наговорил ей обо мне, но я часто ловлю на себе ее сочувствующий взгляд.

И это меня бесит.

Мне не нужно, чтобы она меня жалела.

Мой телефон вибрирует на столе, прежде чем я успеваю разглядеть выражение ее лица.

Это была не самая лучшая моя идея.

Не знаю, о чем я думала, когда предложила Джуду поехать вместе с ним, но он, казалось, был на взводе, и мне хотелось как-то его успокоить.

Теперь я стою рядом с ним у входа в его дома. Он молчит, но его плечи напряжены, а брови нахмурены.

Мне хочется протянуть руку и сделать что-нибудь – что угодно, – лишь бы снять это напряжение.

Наверное, это глупо, но с тех пор, как я поняла, что мои чувства к Джуду выходят за рамки физической близости, я не могу перестать заботиться о нем.

Сначала мне казалось, что это все проявление моей дурной привычки – слишком сильно переживать за других. Но потом я все обдумала и решила, что это другое.

На самом деле Джуд тоже заботится обо мне. Он не только приставил ко мне телохранителя, что, на мой взгляд, немного чересчур, но и покупает мне мой любимый имбирный эль, принадлежности для вышивания и кучу книг, которые… э-э… немного меня смущают, потому что я предпочитаю читать нетрадиционные любовные романы. Просто надеюсь, что он как-нибудь вдруг не решит их прочитать и не осудит меня, потому что эти книги помогают мне расслабиться и очень много значат для меня на пути к принятию себя.

Кроме того, Джуд всегда рядом со мной. Постоянно. Даже когда мы сидим вместе, и я вышиваю, пока он смотрит хоккей по телевизору, когда мы вместе едим, когда я засыпаю за чтением, а он относит меня в постель. Так я чувствую… умиротворение.

И это меня пугает.

Потому что раньше я никогда не испытывала чего-то подобного и боюсь, что что-то может случиться и я все разом потеряю. Я обсуждала это со своим психотерапевтом, и, судя по всему, это происходит потому, что я приучила свой мозг всегда быть в режиме выживания.

Реакция «бей, беги или замри».

Потому что я ожидаю худшего сценария, даже когда ничто не указывает на то, что ситуация может стать хуже.

Жестокое обращение в детстве и отсутствие родительской любви изменили мой мозг и сформировали мою жизнь так, что я не могу это контролировать.

Или не могла.

Теперь я лучше понимаю свои реакции и склонность к самоуничижению.

Я учусь вспоминать все хорошее, что происходило в моей жизни в последнее время. Как счастлива Далия, как нам не приходится страдать или беспокоиться о деньгах. Мне реже стали сниться кошмары, и я стала лучше учиться. Помню, что помогаю некоторым людям в благотворительной организации и с помощью вышивки.

Я живу. Дышу. Больше не думаю о смерти.

Не чувствую себя одинокой, напуганной, неуверенной или загнанной в ловушку в черной дыре.

Во многом это связано с тем, что я приняла себя и наконец осознала свою ценность, но отчасти потому, что у меня есть Джуд.

Не то чтобы именно он помог мне найти себя, – мне пришлось пережить кому и переломный момент в жизни, чтобы понять, что я хочу жить, – но он всегда поощрял меня стоять за себя, даже если это шло вразрез с его интересами.

Поначалу я всегда была напряжена и ждала, когда он набросится на меня, назовет меня теми словами, которые навсегда останутся в моей памяти.

Глупая. Бесполезная. Уродливая. Надоедливая.

Он не только никогда этого не говорил, но и всегда называл меня красивой и смотрел на меня так, будто я была самым дорогим человеком на свете. В его объятиях я чувствую себя красивой – такого я никогда раньше не испытывала.

Когда я с ним, я чувствую себя увереннее и могу глубже погрузиться в воспоминания о травмах, которые скрывала всю свою жизнь.

Но сейчас я сосредоточена на том, что он здесь, рядом со мной, и моя тревога немного утихает.

Мой взгляд падает на возвышающийся дом Каллаханов.

Нет. Особняк.

Снаружи это крепость из темного камня с высокими окнами, которые больше похожи на жуткие, наблюдающие глаза, чем на что-то, пропускающее свет.

Перед входом расположены массивные железные двери, их замысловатая средневековая резьба поглощает слабый свет ламп, стоящих вдоль дорожки. Когда мы приближаемся, женщина в безупречном юбочном костюме открывает дверь.

Пряди седых волос обрамляют ее лицо, и я замираю, увидев знакомые черты.

— Люсия, — Джуд приветствует ее кивком. — Ужин уже закончился?

Люсия скользит по мне механическим взглядом, затем снова сосредотачивается на Джуде.

— Только что подали второе блюдо.

— Потрясающе, — он разочарованно вздыхает, снимает пиджак и отдает его Люсии.

Она ждет, пока я сделаю то же самое, поэтому я снимаю свою куртку и благодарю ее.

Когда мы продолжаем идти, я в последний раз бросаю взгляд на Люсию, которая стоит, выпрямившись, у двери.

— Это…? — спрашиваю я, и мой голос звучит тихо в тишине.

— Да, это мать Марио. Она глава управления нашим домом, — Джуд смотрит на меня. — И помогает мне найти того, кто стоял за нападением, из-за которого ее сын впал в кому, а ты оказалась в когтях Джулиана.

Я опускаю голову, вспоминая о Марио и о том, через что ему пришлось пройти из-за меня. Если Люсия меня ненавидит, не думаю, что могу ее в этом винить.

Воздух в доме стал холоднее и тяжелее, в нем чувствуется слабый запах полированного дерева и чего-то зловещего.

Фойе слишком большое, слишком безупречное, с высокими потолками, уходящими в тень, и полом из черного мрамора, таким отполированным, что я вижу в нем свое отражение, смотрящее на меня в ответ. Над головой висит хрустальная люстра, сверкающая, но холодная, ее свет рисует четкие узоры на стенах.

Все выглядит так, будто каждый предмет был тщательно расставлен: ни один стул не сдвинут с места, на гладкой мебели нет ни пылинки.

Чем дальше мы заходим, тем тише становится.

Перед нами тянется длинный коридор, увешанный портретами в золотых рамах. У мужчин на портретах те же черты лица, что и у Джуда: такие же острые скулы, такой же расчетливый взгляд карих глаз. Все они застыли во времени.

Под запахом свежей полироли и былого богатства в моих легких разливается едва уловимый аромат дыма, виски и кожи, от которого мне становится дурно.

Джуд идет сквозь все это, будто оно ни коим образом не имеет к нему отношения.

Но мне это кажется странным. Словно наследие, построенное на ожиданиях, молчании и призраках, которые отказываются уходить.

Но, с другой стороны, похоже, что так обстоят дела у всех семей, основавших этот город, – как будто они застряли на одном месте и никак не могут двигаться дальше.

Мы подходим к большим двустворчатым дверям, которые открывают ухоженная прислуга, и оказываемся в гигантской столовой с блестящими канделябрами и сияющими тарелками.

— Ты опоздал, — звучит властный голос пожилого мужчины, сидящего во главе стола.

Регис Каллахан.

Отец Джуда выглядит как его повзрослевшая версия: черты его лица суровы и неумолимы, а взгляд холоден как лед.

— Ты не предупредил, что будешь не один, — говорит Джулиан. В привычной обстановке он кажется еще более угрожающим, а его взгляд приковывает меня к месту.

— Что буду один, я тоже не говорил, — Джуд обнимает меня за талию и притягивает к себе. — Вайолет, познакомься с Аннализой, моей невесткой.

Женщина, о которой идет речь, неземной красоты с мягкими чертами лица и нежной улыбкой, встает со стороны Джулиана и обнимает меня, что получается неловко, потому что Джуд едва меня отпускает.

— Привет, Вайолет. Как мило, что ты присоединилась к нам. Джуд никогда раньше не приводил домой девушку.

Я пристально смотрю на него, но он, кажется, чем-то озабочен, пристально уставившись на своего отца, даже когда крепче сжимает меня в объятиях.

— Ты не собираешься меня представить? — спрашивает отец.

— Конечно, — ворчит Джуд в ответ. — Вайолет, познакомься с моим донором спермы, Регисом.

— Хватит, — резко говорит Джулиан, и его жена делает большой глоток вина.

Лицо Региса краснеет, он сжимает в руках салфетку, и я напрягаюсь, думая, что он набросится на Джуда или что-то подобное.

— Садись, — его голос гремит в зале, как гром.

Я чувствую, как напрягается рука Джуда, прежде чем он отпускает мою талию, берет меня за руку и садится слева от отца. Я медлю, прежде чем опуститься рядом с ним.

Прислуга быстро расставляет перед нами тарелки. Омар пахнет восхитительно и выглядит аппетитно, но у меня так сильно сводит желудок, что аппетита нет.

Я предпочитаю непринужденную атмосферу, как сейчас у меня дома, этому удушающему напряжению, которое можно разрезать ножом.

— Как дела в университете? Как хоккей? — осторожно спрашивает Аннализа.

— Хорошо, — ворчит Джуд, размазывая вилкой еду по тарелке, но ничего не ест. Обычно он съедает все, что я для него готовлю.

— Здорово, — подхватывает она. — Рада, что у тебя все хорошо. Кажется, прошла целая вечность с тех пор, как я видела тебя в последний раз.

— Это потому, что он неблагодарный кретин, который вообще не имеет представления о семейных узах, — говорит Регис и делает глоток вина.

Я касаюсь руки Джуда под столом. Она сжата в кулак и лежит на его коленях, как будто он сдерживает себя. Под моим прикосновением она немного расслабляется, но не разжимается полностью.

— Что могу сказать? — губы Джуда изгибаются в насмешливой ухмылке. — Я учился у лучших.

— Что с тобой сегодня такое? — выпаливает резким голосом Джулиана. — Забыл о манерах? Или думаешь, что присутствие Вайолет защитит тебя от последствий?

— Нет, оставь его, Джулиан, — говорит Регис. — Кажется, в кои-то веки ему есть что сказать. Давай послушаем.

Джуд издает невеселый смешок.

— Чтобы ты потом запер меня в подвале ради собственного развлечения?

Он… запирает своего сына в подвале?

Да, после того как я очнулась из комы, Далия много чего рассказала мне о «Венкоре» и о том, насколько жестокими могут быть эти семьи, но разве Джуда это может касаться? Он любимец публики и, по словам Далии, очень успешный член организации.

От мысли, что Джуд носит на себе все эти ярлыки, у меня кружится голова.

В последнее время я, кажется, забываю о том, что Джуд – убийца. Он отнял жизни у многих людей и будет продолжать это делать. Но сейчас, глядя на его отца, я виню его за то, что он привел Джуда в этот мир.

У Джуда не было выбора, кроме как соответствовать шаблону, по которому его слепили.

— Не запру. Даю слово, — Регис потягивает вино из своего бокала. — Так что валяй.

— Отец, сейчас не время…

— Молчи, Джулиан. Перестань говорить от его имени и разгребать за ним. Пусть он выскажет все свои претензии.

— Претензии. Конечно, давай назовем убийством моей матери гребаной претензией, отец.

За столом воцаряется гробовая тишина. Аннализа вздрагивает и откладывает вилку, словно у нее пропал аппетит. Джулиан бросает на Джуда сердитый взгляд, но Регис смотрит на младшего сына с невозмутимым выражением лица.

— Твою мать средь бела дня убил психически неуравновешенный человек. Ты и без меня это знаешь, учитывая все убийства, которые совершил с тех пор, чтобы отомстить за нее. Во всяком случае, девушка, сидящая рядом с тобой, была свидетельницей ее убийства во всех подробностях, разве не так? Скажите мне, юная леди, вы видели, как я ее убивал?

Я с трудом сглатываю, моя рука, лежащая поверх руки Джуда, дрожит, и он переворачивает свою ладонь, распрямляет ее и крепко сжимает мою.

— Вайолет здесь ни при чем.

— Чушь, — вмешивается Джулиан. — Она сидит рядом с тобой только потому, что ты нацелился на нее из-за смерти Сьюзи.

Лицо Аннализы бледнеет, она сочувственно смотрит на меня и слегка болезненно улыбается. Я пытаюсь улыбнуться в ответ, но так взволнована, что не уверена, что улыбка доходит до моих губ.

— Видишь? — говорит Регис. — Я не убивал твою дорогую мамочку, Джуд.

— То, что не ты убил ее, не значит, что ты не пытался ее погубить тысячу раз за последние двадцать лет, — Джуд тяжело дышит, его рука сжимает мою с такой силой, что мне немного больно, но я все равно провожу по ней большим пальцем, пытаясь хоть немного облегчить его боль.

— Она покончила с собой, — говорит Регис.

— Отец! — Джулиан качает головой.

— Что, черт возьми, ты только что сказал? — спрашивает Джуд.

— Хватит. Джулиан сказал, что у тебя не хватило ума принять истинный облик Сьюзи или хотя бы взглянуть ей в лицо, и что, если мы позволим тебе какое-то время поиграть в сталкера, ты придешь в себя, но это, очевидно, не помогло. Убив всех этих людей, ты только почувствовал себя опустошенным. И ради кого? Женщины, которая пыталась тебя убить?

— Заткнись, — теперь уже шепчет Джуд.

— Почему? Потому что ты не хочешь вспоминать, как она топила тебя в ванне, когда тебе было шесть лет? Когда ты пускал ртом пузыри, сопротивлялся и кричал, но она тебя не отпускала? Или как она пыталась задушить тебя подушкой, когда тебе было восемь? Или как несколько раз пробовала убить тебя после твоего рождения, когда ты даже не мог этого запомнить? Но я запомнил. Если бы Джулиан, Люсия или я не подоспели вовремя, Я бы лишился еще одного сына.

— Заткнись к чертовой матери.

— Твоя мать была психически нездорова, Джуд. То, что ты отказываешься это признавать, не значит, что это неправда. Конечно, она любила тебя и души в тебе не чаяла, когда была в нормальном состоянии, но в периоды обострения ее болезни она, казалось, испытывала к тебе странное презрение. Если бы ты не объявил голодовку и чуть не умер в шесть лет после того, как я запер ее в психиатрической лечебнице, где ей самое место, я бы никогда не позволил ей вернуться. Я сделал это только потому, что она обещала принимать лекарства, но как часто она смывала их в унитаз? Как часто изображала жертву, чтобы ты защищал ее и не дал мне снова отправить ее в лечебницу?

— Ты врешь, — Джуд качает головой, его глаза остекленели. — Даже если и так, она стала психически неуравновешенной только потому, что вышла за тебя замуж.

— Все было наоборот, — Регис глубоко вздыхает. — Брак с этой женщиной стал моей трагедией.

— Тогда почему ты ее не отпустил?

— Она не хотела уходить, что бы я ни предлагал, и даже угрожала, что, если я ее выгоню, она придумает, как забрать тебя с собой и я больше никогда тебя не увижу, — Регис тихо усмехается. — Ты, наверное, не знаешь, но это она ко мне приставала, а не наоборот.

— Лжец.

— Это правда, — Джулиан покручивает бокал с вином. — Она годами преследовала его, пока он был женат. Я видел ее повсюду, куда мы ходили, даже когда был маленьким. Она использовала власть и влияние своей семьи, чтобы сблизиться с отцом, и в конце концов добилась своего. Недавно я узнал, что она была причиной самоубийства моей матери, хотя и непреднамеренного. Мою бедную мать заставили поверить, что отец снова ей изменяет, и она не смогла с этим справиться, поэтому приняла слишком большую дозу таблеток, что привело к появлению Сьюзи в этой семье.

— Ты, блять, врешь, — Джуд говорит таким низким голосом, что у меня щемит в груди. — Мама бы никогда…

— Потому что была такой милой и заботливой? — Джулиан смеется. — Я тоже купился на это, но эта женщина была очень психически неуравновешенной.

Аннализа вздрагивает от его слов, но я не могу сосредоточиться на ней, потому что лицо Джуда бледнеет, а его хватка ослабевает.

— И раз уж мы об этом заговорили, все эти дети, рождением которых она так была одержима? — говорит Регис. — Большинство из них появилось только потому, что она, сын мистера донора спермы, сама относила мою сперму в клиники для ЭКО.

— Хватит! — Джуд встает. — Я не буду сидеть здесь и слушать, как ты клевещешь на мою покойную мать только потому, что не можешь ответить за свои поступки.

— Я признаю, что был неправ, — говорит Регис. — Я должен был вырвать тебя из ее лап до того, как она промыла тебе мозги.

— Если вы думаете, что я кому-то из вас поверю, то вы точно не в своем уме.

— Тогда поверь своим воспоминаниям, — Регис встает и жестом подзывает Люсию, которая стоит у двери. — Ты когда-нибудь думал о своих мрачных воспоминаниях или ты уже настолько испорчен, что для тебя все они радужные и солнечные?

Джуд так напряжен, что я боюсь, как бы он не сломался.

— Рад, что ты считаешь меня дьяволом, но и твоя мать не была святой, — Регис выхватывает конверт у Люсии. — Джулиан сказал, что лучше избавить тебя от разочарования, ведь она была единственным светом в твоей жизни, но твое постоянное преклонение перед ней начинает действовать мне на нервы. Либо возненавидь нас обоих, либо прекрати вспышки своего высокомерия.

— Отец… — Джулиан начинает вставать, но Регис поднимает руку.

Он протягивает письмо Джуду.

— Прочитай последнее, что она написала тем почерком, который ты так любишь. Я прятал это письмо, чтобы не разрушать твои иллюзии, но ты заслуживаешь того, чтобы прочитать предсмертную записку, которую она оставила Джулиану.

— Мама не совершала самоубийства. Ее убили, — Джуд выхватывает письмо из рук отца, и я уже подумала, что он разорвет его на куски, но вместо этого вскрывает конверт.

Я встаю и подхожу к нему, не совсем понимая, почему мне так важно быть рядом с ним прямо сейчас.

Со своего места я могу разобрать слова, написанные смесью прописных и строчных букв.

Я швыряю свой шлем на скамейку и падаю на сиденье, на котором слишком часто сидел за эту игру.

Еще один штраф, и тренер посадит меня на скамейку запасных.

Он без остановки на меня орет, его лицо покраснело, а по вискам, несмотря на мороз, стекает пот. Скорее всего, я доведу его до инсульта.

Да пошел он.

И судья.

И вся эта чертова игра.

Я выпиваю целую бутылку воды, тяжело дыша, и мое сердце едва не выпрыгивает из груди.

Ненавижу штрафные боксы. Черт, как же я их ненавижу.

Я должен быть на льду, ломать кости и калечить чьи-то несчастные души своими коньками. Но я здесь, сижу, как зверь в клетке.

Без цели.

И все, что я могу делать, – это смотреть, как парни пытаются не отставать от грубой силовой игры «Воинов».

Престон бросается в нападение, его ловкие движения разрушают линию обороны противника.

Удар.

Я подпрыгиваю и ударяюсь о стекло, когда Престон падает на лед.

Толпа громко кричит, пока Престон лежит на льду после жесткого удара номера 25 – того самого, которому я надрал задницу, потому что он постоянно нападал на Преса.

Да, уверен, Прес сказал ему какую-то гадость, чтобы спровоцировать еще в начале игры, но он вел себя как разъяренная гребаная сучка, которую нужно было поставить на место.

Я сверну ему гребаную шею, прежде чем меня окончательно заменят в этой чертовой игре.

Престон встает с помощью Кейна и еще пары человек и снимает шлем, потому что его должен осмотреть врач. Кровь стекает по уголку его рта, и он ухмыляется мне, показывая два больших пальца вверх, потому что номер 25 получил пять минут на скамейке штрафников.

В последнее время этот гребаный придурок ведет себя как самоубийца.

Ненавижу его за то, что он готов калечить себя, лишь бы получить преимущество в большинстве или отправить кого-то из команды соперника на штрафную, когда я там.

Не знаю, что, черт возьми, происходит с Пресом. Сейчас у меня нет возможности так часто его проверять, как следовало, учитывая мою собственную чертовски запутанную ситуацию.

С того кошмарного ужина несколько дней назад я все больше погружаюсь в пучину отчаяния. Именно отчаяния, потому что никакое насилие, миссии «Венкора» или даже убийства от имени его Членов не смогли заполнить эту черную дыру внутри меня.

Во всяком случае, она расширяется и углубляется с пугающей скоростью. Демоны стали громче, требуя больше крови, больше переломанных костей и больше пустых глазниц.

Просто больше.

Раньше хоккея было достаточно, чтобы унять эту ярость, которая пожирала меня с юных лет, но теперь это лишь царапина на поверхности безумия.

Капля воды после долгих лет жажды.

И это сводит меня с ума, потому что я не знаю, как с ней справиться.

Я хотел убить Региса и даже Джулиана. И сделаю всему миру одолжение, если сотру их обоих с лица земли, чтобы они перестали нести всякую чушь о моей матери.

Но потом Люсия дала мне флешку, которую ей передал Регис.

Он хотел, чтобы я вернул себе воспоминания о том, что моя мать со мной делала.

Которые я стер из своей головы. Решил их игнорировать.

Попытка утопить. Задушить. Отравить – о чем я даже не знал.

Регис подробно задокументировал каждую запись с камер видеонаблюдения, заставив меня увидеть пустой взгляд мамы, когда она делала все это со мной.

Он заставил меня смотреть, как он, а иногда и Джулиан, каждый раз меня спасали, потому что, по словам Люсии, Регис всегда следил за ней или просил кого-то другого следить за ней от его имени.

Судя по всему, он не верил, что мама не причинит мне вреда.

К черту Региса. К черту это письмо.

Какое-то время я все отрицал и убеждал себя, что он его подделал.

Каждое чертово слово в нем.

Это не так уж и сложно.

Ему или Джулиану не составило бы труда с помощью одной из своих сплоченных групп «экспертов» подделать почерк моей матери.

Но чем больше я его читал, тем слабее становились мои убеждения.

В отличие от того, что я сказал Вайолет в тот день, когда мы вышли из того ужасного дома.

— Это все вранье. Они оба врут, — сказал я, когда мы остановились у моего мотоцикла.

Она обняла меня, ее руки дрожали, тело слегка тряслось, а дыхание тяжело ложилось мне на грудь.

И я не мог обнять ее в ответ.

Потому что, черт возьми, с чего бы ей меня жалеть?

Наверное, это была ярость. Не только на себя, но и на нее за то, что она тогда прошептала:

— Ничего страшного, если будет больно. Я здесь ради тебя.

Никто никогда не был рядом ради меня.

Даже тот человек, который, как я думал, безоговорочно меня любил.

И, определенно, не Регис, несмотря на его извращенное чувство грандиозности по поводу моего спасения.

Он все еще мучил меня из-за «Венкора», все еще не был рядом и не испытывал ко мне ни капли отцовской привязанности. Моя мать, возможно, была психически нездорова, но она любила меня и души во мне не чаяла, когда была в здравом уме.

Регис может говорить что угодно, но я всегда был запасным вариантом для гениального Джулиана, а в такой семье, как наша, нужны запасные варианты.

Поэтому, когда Вайолет сказала эти слова, обнимая меня, я вышел из себя.

Я оттолкнул ее и встряхнул за плечи.

— Сколько еще ты будешь такой наивной, Вайолет? Ты должна злиться и обижаться на меня из-за того, что я преследовал тебя и превратил твою жизнь в ад, когда ты оказалась свидетельницей ее самоубийства, а не нападения. Ты должна бить меня и называть гребаным куском дерьма.

В ее глазах блестели слезы, мерцавшие в свете фонарей на подъездной дорожке. Когда она открыла рот, из него вырвался тихий шепот.

— Но я этого не хочу.

— Тогда чего ты, черт возьми, хочешь?

— Чтобы ты проработал свою боль, Джуд. В последнее время я многое узнала о непроработанных травмах, и, хотя не претендую на звание эксперта, я знаю, что первый шаг к тому, чтобы справиться с ними, – это их принять.

— Заткнись на хрен, — я обошла ее. — Ты ничего не знаешь о моей жизни, так что не примешивай свой безнадежный идеализм к этому уравнению только потому, что ты узнала какой-то модный психологический мусор.

— Это не…

Я уехал, прежде чем она успела договорить. Когда я увидел ее нежное выражение лица и почувствовал, насколько она чертовски великодушна, я разозлился на себя еще больше.

Потому что это навело меня на мысль, что я мог бы встретиться с ней при других обстоятельствах. Например, после того случая, как она дала мне свой синий зонт и протеиновый батончик, прошептав: «Будь сильным».

Но мы начали не с той ноты.

Я преследовал ее.

Вмешивался в ее личную жизнь.

Убил человека прямо у нее на глазах, чтобы запугать ее.

Я настолько сильно надавил на нее, что она предпочла кому и возможную смерть мне.

И как бы мне ни хотелось замалчивать эти факты последние пару недель, ничто не может отрицать их существование.

А теперь я еще и узнал, что все это было ложью.

Вайолет ни о чем таком не просила.

И все же я стал ее чертовым жнецом.

Я поднимаю голову к трибунам в поисках ее огненных волос и ярко-голубых глаз, но вижу только Далию и ее бывшую соседку по комнате. Обе одеты в джерси «Гадюк» и подбадривают команду.

Не знаю, почему я все жду увидеть там Вайолет, хотя смотрю туда уже в пятый раз.

Хорошо. В десятый.

Зачем ей вообще приходить смотреть мою игру, если я стал ее сталкером с той ночи?

Да, я позаботился о том, чтобы ее телохранитель благополучно доставил ее домой, и он всегда присматривает за ней, но с тех пор я ни разу не заходил в ее пентхаус.

Был занят тем, что кромсал чужие лица на кусочки и притворялся, что это Регис.

Первые несколько дней Вайолет мне писала.

— Что ты вообще здесь делаешь? — спрашивает Далия, уперев руку в бедро и свирепо глядя на Престона сверху вниз.

Он срывает несколько виноградин и набивает ими рот, а затем осматривается по сторонам.

— Ты со мной разговариваешь, Дакота?

— Далия! Ты явно делаешь это нарочно, придурок! И вали отсюда. Это наш с Ви пикник.

— Нет, наш. А ты иди, карабкайся на Кейна, как на дерево.

Ее лицо краснеет, но она пытается пнуть его, а он, схватив сэндвич, отползает назад на пледе. Не думаю, что есть, катаясь по земле, нормально или хотя бы удобно, но Престон, похоже, справляется с этим без каких-либо проблем.

— Она моя сестра, я в приоритете, — бормочет Далия, плюхаясь рядом со мной.

— Что упало, то пропало, ну ты поняла, — он подкатывается ближе к нам, опираясь на локти и ухмыляясь.

Сегодня он выглядит немного иначе, хотя не могу понять почему. Он одет в джинсы, белую футболку и бомбер «Гадюк». Его волосы растрепались, а глаза немного потускнели.

Мы с Далией решили устроить пикник в местном парке, учитывая, что сегодня прекрасная погода, и Престон, как обычно, решил к нам присоединиться. Однако на улице все еще немного прохладно, так что, скорее всего, нам придется собрать вещи и уйти.

Поскольку сегодня выходной, здесь полно людей на прогулке, пробежках или на теннисных кортах у подножия холма.

Но с нашего места открывается прекрасный вид на центр города и его многовековые достопримечательности.

Красота окружающей природы и вкусная еда, которую я приготовила для этого пикника, все равно не облегчают тяжесть у меня в груди.

Прошло полторы недели с тех пор, как я в последний раз видела Джуда.

Знаю, мне следует воспринимать его исчезновение как знак. Я уже сталкивалась с подобным в отношениях с некоторыми парнями, и меня это никогда не беспокоило. Если уж на то пошло, я была рада, что мне не нужно с ними разговаривать, и испытывала облегчение от того, что они решили оставить меня в покое.

Так почему же, черт возьми, сейчас я совершенно не испытываю никаких эмоций?

— Ты как паразит, — говорит Далия Престону, пока тот жует кусочек манго.

Он прищуривается.

— Кажется, ты перестала меня бояться, Делайла. Хочешь, напомню тебе, что могу тебя уничтожить?

Она сглатывает, словно что-то вспоминая, а я смотрю на него.

— Не угрожай ей, Престон. Мне это не нравится.

Его серьезное выражение лица сменяется ухмылкой.

— Ладно! Но пусть перестанет нести всякую чушь, если не готова понести последствия. Просто к слову!

— Это потому, что ты…

— Далия, — умоляюще говорю я. — Ты можешь просто перестать с ним ругаться?

— Прости, но его не должно здесь быть.

— Я здесь из-за Ви, а не из-за тебя. Смотри, — он указывает на нашивку на своей куртке с его номером 13 и фамилией. — Она сделала ее для меня, а для тебя – ничего.

— Неправда. Ви сделала для меня бесчисленное количество вышивок. Как ты думаешь, кому она подарила свою первую работу? — Далия самодовольно указывает на себя. — Правильно, мне.

Его губы изгибаются в усмешке, но затем он снова улыбается.

— В любом случае, Ви, можешь прийти на нашу следующую игру? Почти уверен, что мы проиграли, потому что тебя не было. Я даже начал верить в талисманы.

Я крепче сжимаю сэндвич и с трудом проглатываю его.

— Уверена, у вас все получится, независимо от того, буду я там или нет.

— Ерунда. Джуд вел себя как какой-то дикарь.

— Точно! — Далия щелкает пальцами. — Он больше времени проводил на скамейке штрафников, чем на льду. Кейн не любит его осуждать, но именно из-за него «Гадюки» опустились на второе место в рейтинге.

— Какова трагедия, — Престон бьет кулаком по пледу. — Ты так задела мое самолюбие, что я готов умереть.

— Ну, в первом вашем проигрыше в сезоне виноват ты, так что вы оба действуете Кейну на нервы, — говорит Далия, отпивая из банки «Dr. Pepper».

Выражение лица Престона мгновенно мрачнеет.

— Ты че, помереть хочешь, Дороти?

— Все когда-то проигрывают. Не принимай это близко к сердцу, — говорю я, пытаясь разрядить обстановку, хотя прекрасно знаю, что последняя игра была для Джуда худшей в сезоне.

Я не собиралась ее смотреть, но мне хотелось одним глазком глянуть, как у него дела. Считайте это обыкновенным любопытством.

В любом случае я досмотрела ее до конца.

Потому что даже через экран видела, как он взволнован, напряжен и беспричинно агрессивен.

И хотя я не знала, о чем он думает, я чувствовала его боль и понимала, что он, вероятно, еще не оправился после того ужина.

Я хотела протянуть ему руку помощи, но он ясно дал понять, что не хочет иметь со мной ничего общего, а у меня есть гордость, поэтому я перестала писать ему сообщения, на которые он не отвечал, и держалась от него подальше.

Мой психотерапевт помог мне осознать, что мне свойственно сопереживать чужой боли. Так я могу принять свою собственную и найти утешение в том, что я не единственная, кому пришлось столкнуться с дерьмовыми обстоятельствами. Мне становится легче от осознания того, что люди из всех слоев общества тоже сталкивались с несчастьем – зачастую с еще большим, чем я.

Вот почему я изо всех сил стараюсь работать волонтером или помогать тем, кто в этом нуждается, хотя сама не в лучшем положении. Вот почему я поддерживала Лауру и делала все возможное, надеясь, что она выиграет дело об опеке – кстати, пока я спала, она его выиграла.

В теории в этом нет ничего плохого, но я должна устанавливать границы. И уделять первостепенное внимание собственному благополучию, чтобы не впитывать чужую боль, как будто она моя.

Потому что она не моя.

Я написала Джуду и предложила ему эмоциональную поддержку, но ему, очевидно, все равно. Более того, все мои попытки сблизиться с ним привели к тому, что он отдалился от меня еще больше.

Похоже, я была единственной, кто думал, что между нами есть что-то большее, и его молчание стало для меня тревожным сигналом.

Как бы мне ни было его жаль, я заслуживаю лучшего, чем равнодушное отношение Джуда и его непостоянный интерес.

Вот бы я могла перестать думать о нем.

— Не все такие, как я, — отвечает Престон на мое предыдущее высказывание. — Я бог этой игры.

— Нет, Кейн, — говорит Далия с ноткой гордости в голосе.

— Ты не можешь быть объективна, так что твое мнение не учитывается, — он толкает меня локтем. — Как думаешь, кто из нас лучший, Ви? И ради всего святого, не говори «Джуд».

— Я не эксперт, — улыбаюсь я.

— Не пытайся уйти от темы. Подожди-ка… ты говоришь это, чтобы не признавать, что Джуд лучший, да?

— Мне… все равно.

Далия гладит меня по плечу и ободряюще улыбается. Именно она выслушала меня через несколько дней после того ужина. Я рассказала ей о том, что он меня избегает, и она предложила преподать ему урок (как раз в ее духе).

— Да он и так неудачник, — говорит она. — Не понимаю, почему все его так любят, ведь у него явно проблемы с самоконтролем.

— Эй! — Престон выпрямляется. — Не говори о том, чего не знаешь. Его проблемы не с неба взялись.

Далия скрещивает руки на груди и задирает нос.

— Что бы там ни было, это не дает ему права срывать злость на других.

— Не согласен, но он реально облажался в том, что касалось тебя, Ви, — Престон пожимает плечами. — Ты должна была стать исключением.

— Я в порядке, серьезно. Такова жизнь, верно?

— Нет, — Далия тяжело вздыхает. — Он преследовал тебя и из-за него тебя ввели в кому, так что самое меньшее, что он может сделать, – это хорошо к тебе относиться и унижаться перед тобой до конца своих дней. Этот чертов грубиян неисправим. Не волнуйся, Ви, я найду тебе кого-нибудь получше.

— Меня! — Престон поднимает руку. — Я здесь. Меня, Ви! Брось, не френдзонь меня. Позволь сказать тебе кое-что, – слухи о размере моего члена и выносливости ни капельки не врут. Предлагаю тебе бесплатный пробной период.

— О, черт возьми, нет, — Далия швыряет в него салфеткой.

— Заткнись, Дина. К тебе оно не относится.

— Ну, значит будет. Как ты думаешь, Джуду понравится, если она переключится на тебя?

— Хм. А это хорошая мысль, — он почесывает подбородок. — Думаю, нет, но, с другой стороны, в этом-то и весь смысл!

Он берет меня за руку и переплетает наши пальцы, и, прежде чем я успеваю понять, что происходит, он делает фотографию. Затем начинает печатать что-то на своем телефоне.

— Смотрите!

Он поворачивает к нам экран. Престон отправил фотографию в групповой чат под названием «Логово гадюк».

Глава 34

Вайолет

Я не мог попрощаться.

Не вместе со всеми.

Даже когда Кейн говорил о Престоне, борясь с эмоциями, которые вырвали из нас еще в юном возрасте, чтобы рассказать всем присутствующим, кто стоял здесь только ради имени Армстронгов, каким удивительным был Престон.

Каким он был, а не есть.

Каким, несмотря на его эгоистичную речь и то, как высокомерно он о себе говорил, он на самом деле был бескорыстным человеком.

Только Кейн и я знали настоящего Престона, но только один из нас поднялся туда и рассказал о нем так, будто он мог нас слышать. А я просто пытался не избить всех, кто попадался мне на глаза.

Всех этих чертовых людей – его родителей, бабушку с дедушкой и дядю, которые, казалось, были больше заинтересованы в заключении сделок и превращении его похорон в демонстрацию богатства и экстравагантности.

Единственная причина, по которой я не действовал в соответствии со своими мыслями, заключалась в том, что Вайолет все это время держала меня за руку, ни сказав ни слова, когда я усиливал хватку. Она даже гладила тыльную сторону моей ладони большим пальцем, как будто чувствовала, что я на грани срыва.

Несмотря на мое каменное лицо и отсутствие эмоций, Вайолет поняла, что со мной не все в порядке.

И что так будет еще долго.

Не знаю, в каком состоянии я был бы, если бы она не была рядом со мной последние пару дней. Даже когда она спала, мне было достаточно того, что она просто рядом, тихо дышала, пока я держал ее за руку.

Мне было достаточно уже того, что она держала меня за руку.

Но я отправил ее с Кейном и Далией. Она не хотела меня оставлять, но в конце концов согласилась, когда я сказал, что мне нужно побыть одному.

Теперь, когда все покинули кладбище, я остался один и смотрю на землю, влажную от моросящего дождя.

Чтобы попрощаться.

Я не хочу прощаться.

На кладбище теперь слишком тихо, когда все ушли.

Скорбящие разъехались на элегантных черных машинах, и звук их приглушенных голосов растворился в гуле дорогих двигателей и хрусте гравия. Команда «Гадюк» уехала последней. Некоторые ребята плакали, когда говорили после Кейна о том, что Престон был душой команды.

Но они все скоро о нем забудут.

Как сказал священник, он только что обратился в прах, молясь о прощении у Бога, в которого Прес никогда не верил. Бога, который издевался над ним с самого детства, а затем слишком рано лишил его жизни. В качестве своего рода последнего подонка.

Теперь, когда весь этот спектакль окончен, остались только я, могила Престона и легкий, непрекращающийся дождь, впитывающийся в землю, как будто само небо скорбит.

Серые тучи низко нависли над горизонтом, простираясь над рядами надгробий, словно тяжелый, неразрывный саван⁵.

Я делаю долгий прерывистый выдох, пока ветер гуляет среди высоких дубов, шелестя опавшими листьями, которые упорно цепляются за ветви. Время от времени порыв ветра срывает их, и они падают в сырые кучи, от которых исходит запах гнили.

Я засовываю руки в карманы, и мои пальцы сжимаются в кулаки. Холод проникает под кожу, оседая глубоко в костях, но это ничто по сравнению с пустотой внутри меня. Той самой, которую Престон заполнял своими колкостями и ухмылкой, от которой мне хотелось либо ударить его, либо рассмеяться вместе с ним.

Я смотрю на надгробие.

Оно полированное, дорогое, – свидетельство о богатстве Армстронгов, высеченное в камне. Надпись «Престон Армстронг» аккуратная, но безликая. Уверен, Лоренс ее одобрил, не задумываясь, как будто это была деловая сделка. Она не передает то, каким был Престон, что он из себя представлял.

Только имя. И даты.

Как будто он был просто еще одним чертовым показателем в статистике.

Сначала моя мать. Теперь Престон.

Так и я здесь надолго не задержусь.

Я медленно выдыхаю, и мое дыхание растворяется во влажном воздухе, смешиваясь со слабым запахом сырой земли и гниющих листьев. Мне кажется неправильным что-либо говорить.

Но я говорю.

— Ты вел себя как гребаный идиот, — бормочу я хриплым голосом, нарушая густую тишину. — Прес… не думаю, что смогу простить себя за то, что не успел вовремя. Пока ты спасал Вайолет, я мог бы спасти тебя. А еще лучше, чтобы я спас ее, а ты стоял бы здесь вместо меня.

Слова растворяются в воздухе, исчезая в тумане, который стелется по земле, словно призраки в поисках собеседника.

По краю камня скатывается дождевая капля, оставляя за собой след, похожий на слезу.

Я провожу рукой по влажным волосам, стиснув зубы.

— Ты должен был пережить нас всех, а не уйти вот так, — мой голос становится тише, его почти заглушает шелест ветра. — Ты говорил, что мы будем вместе до конца жизни, когда мы учились в той Богом забытой школе-интернате, так какого черта… — я задыхаюсь от собственных слов, а затем шепчу: — Почему ты должен был уйти так рано? Кто, черт возьми, теперь будет составлять мне компанию в моих кровавых расправах из мести, чтобы свершить правосудие? Ты прекрасно знаешь, что Кейн скучный, и, по правде говоря, ты был тем связующим звеном, которое удерживало нас троих вместе. Один только его вид напоминает мне о тебе, о тех временах, когда мы втроем проводили время вместе, и мне кажется… кажется, что без тебя я задыхаюсь.

Дождь усиливается, пропитывая мой пиджак, стекая с листьев и стуча по мрамору, как тихие похоронные звуки барабана. Ветер меняется, принося с собой слабый запах смеха, виски и крови – воспоминания о поздних вечерах, неверных решениях и необычной дружбе, которая каким-то образом нас связывала.

Пока внезапно не закончилась.

— Спасибо тебе, Прес. За то, что был рядом со мной, за то, что спас Вайолет, хотя едва ее знаешь, — я вздыхаю. — Обещаю, что голыми руками вырву сердце у того, кто тебя убил.

Я нервничаю.

Даже волнуюсь.

Как будто снова оказалась в той крошечной квартирке, где жила вместе с матерью, и просыпалась по утрам в ужасе от догадок, в каком настроении она сегодня будет.

Бывали времена, когда я сжималась, затихала и старалась дышать как можно реже, лишь бы она не заметила меня и не выместила на мне свою агрессию и обиды.

И хотя ее больше нет, браслет, который она оставила, все равно продолжает доставлять мне неприятности. Поэтому я сейчас нахожусь в доме семьи, которой он принадлежит.

Они совсем другие.

В отличие от нас с мамой, у них есть деньги, престиж и тайная власть, но они все равно не могут должным образом оплакивать смерть Престона.

Возможно, я предвзята, но все равно злюсь на них всех, за исключением маленькой девочки, которой сегодня здесь нет.

Мы находимся в просторном кабинете с кожаным диваном, окруженным большими книжными полками, заставленными книгами в кожаных переплетах. Напротив нас стоит стол из красного дерева, к которому прислонились Лоренс и его младший брат Атлас, скрестив ноги в лодыжках. Атлас, кажется, больше увлечен своим телефоном, в то время как Лоренс сложил руки на груди и хмуро смотрит в пол.

Уинстон и Маргарет Армстронг, патриарх и матриарх семьи соответственно, расположились на большом диване.

Дедушка мертвой хваткой вцепился в свою трость, выражение его лица торжественно и непроницаемо. Одетый во все черное, он кричит о богатстве и статусе, но его лицо болезненно бледно, а глаза представляют собой жуткую смесь синего и зеленого.

На его жене надето темно-синее платье, сшитое на заказ, и аккуратный пучок, ее светлые пряди сияют на свету. Элегантные жемчужные драгоценности украшают ее шею и уши, пока она свысока смотрит на собравшихся, поджав тонкие красные губы.

Рядом с ней сидит мачеха Престона, Лилит, в платье с цветочным принтом, как будто это какой-то праздник. Ее лицо сияет, а улыбка искренняя, как будто она наслаждается смертью Престона. Она сидит так же прямо, как и ее свекровь, сдвинув ноги в сторону и демонстрируя туфли, украшенные бриллиантами.

Джуд, Кейн и я сидим на другом диване. Несмотря на то, что на мне красивое вязаное платье, которое купила мне Далия, я чувствую себя не в своей тарелке в окружении элегантных платьев и сшитых на заказ костюмов.

Чья-то рука гладит мое плечо, а затем ложится на бедро. Меня обдает теплом, и я смотрю на Джуда, который мне улыбается.

Его улыбка едва заметна и определенно нехарактерна для такого человека, как он, но она меня успокаивает. Особенно зная, что он из кожи вон лезет, чтобы мне стало лучше.

Сегодня утром, когда я проснулась в блаженном тумане, счастье длилось недолго, и снова нахлынуло ощущение конца света.

Джуд с трудом уговорил меня не отказываться от сегодняшней встречи.

— Ты не одна, и если что-то пойдет не так, там будет еще Кейн. Мы сможем выбраться оттуда… с боем.

Это заставило меня рассмеяться, как он и рассчитывал, и именно поэтому я здесь.

— Я до сих пор не понимаю, зачем Престон оставил личное завещание, — говорит Лилит, разглядывая свои ногти с французским маникюром. — Все, что у него было, в любом случае вернулось бы в семью.

— Ты будешь очень удивлена, — Атлас поднимает голову, наконец обращая внимание на происходящее. Он сногсшибательно красив, с квадратным подбородком и яркими глазами, но такая зловещая красота говорит лишь об одном – от нее нужно бежать.

Как и от Джулиана.

— Может, покончим уже с этим, чтобы все незваные гости наконец покинули мой дом? — Лилит фальшиво улыбается. — Я не о вас, Кейн и Джуд, дорогие мои.

— И, определенно, не о Вайолет, — Джуд берет мою руку в свои и кладет себе на колени. — Потому что ты для Престона еще более чужой человек, чем она.

Она открывает рот, чтобы что-то сказать, но Лоренс достает черный конверт и открывает его.

— Все присутствующие здесь были упомянуты в личном завещании Престона, которое я конфисковал у семейного адвоката, поскольку у меня нет времени на всю эту официальную чепуху. А теперь приступим.

Джуд крепче сжимает мою ладонь, и я поглаживаю ее, с трудом сглатывая.

— Если ты читаешь это письмо, значит, я умер. Какой позор, черт возьми. Лучше бы это случилось в возрасте восьмидесяти или около того, иначе я вас всех, сучки, поубиваю. И да, адвокат, эту часть тебе придется зачитать, — Лоренс делает паузу и вздыхает.

Кейн, Джуд и я улыбаемся, потому что это в точности похоже на Престона.

— Прежде всего, — продолжает Лоренс. — Хочу заявить со сцены из своего пепла, что возлюбленная Сатаны, также известная как Лилит Армстронг, а ранее упомянутый Сатана – то бишь мой отец, если вы еще не в курсе, – ужасная мать и мачеха, и ее нужно сжечь на костре. Но это мое личное мнение. Если стану призраком, готовь предсмертную записку.

Лилит краснеет и сжимает руки в кулаки.

Джуд улыбается и шепчет:

— Он всегда называет ее возлюбленной Сатаны, и никогда по имени.

Ох.

— Продолжим, — Лоренс снова вздыхает. — Джуд и Кейн – мои братья и единственная семья, которая у меня есть. И да, если клан Армстронгов сейчас это слышит, я не буду за это извиняться, просто молчал, потому что не хотел, чтобы меня вычеркнули из завещания. Что ж, парни, теперь оставляю вам все, что оформлено на мое имя. Живите, бухайте и, самое главное, продолжайте творить всякое дерьмо ради меня. Эй, Джуд. Замочи там парочку человек в годовщину моей смерти, чтобы у меня в аду было, с кем поиграть, ладно?

Джуд грустно улыбается, и я крепче обнимаю его.

— Многие выходки Престона не предназначены для ушей приличной публики, — вздыхает Лоренс.

— Да ладно тебе, — Атлас пытается заглянуть в письмо. — Что этот мелкий засранец написал обо мне? И, что еще важнее, о тебе. Уверен, там какая-нибудь язвительная гадость. Давай, читай дальше.

— Не важно, — Лоренс смиряет его взглядом, переворачивая последнюю страницу. — Но важно вот что.

Он выпрямляется, бросает мимолетный взгляд на свою мать, а затем продолжает читать:

— О, и у меня для вас есть интересный анекдот. Некоторое время назад я познакомился с девушкой, которая не давала Джуду покоя, но он не мог просто признать, что она ему нравится, поэтому решил, что лучше будет ее сталкером. Братишка, не то чтобы я твой выбор осуждал. В общем, ее зовут Вайолет Уинтерс, и с тех пор, как я увидел ее в больнице, я стал испытывать к ней какие-то странные чувства. Время шло, она распрощалась со своей ролью Спящей красавицы и даже поступила в ГУ! И представьте мое удивление, когда это странное чувство не только не прошло, но и усилилось. Ты ведь сидишь там, верно? Кстати, привет, Вайолет. Если Джуд будет плохо с тобой обращаться, я его прикончу. В общем, все. Посмотрите на ее чертовы глаза! И только не говорите мне, что вам они не знакомы.

Все в комнате переводят взгляд на меня, и мне кажется, что я вижу презрение во взглядах Маргарет и Лилит, в то время как Атлас прищуривается, а Уинстон смотрит, не моргая.

— Она одна из нас, все это поняли? — Лоренс продолжает читать. — У нее дедушкина гетерохрония, которая передается его наследникам. У дяди Атласа и у меня зеленые глаза. У папы, Майли и Вайолет… как вы уже догадались, голубые. Хотя у папы есть еще немного зеленого. В любом случае, у меня нет никаких доказательств, но я уверен, что она может быть как-то связана с нами. Ну, и чей из вас она отпрыск? Моя сестра, кузина или моя тетя…?

— Это полная чушь, — Маргерет встает, заставляя Лоренса замолчать.

— Сядь, мама, — говорит Атлас с невозмутимым выражением лица. — Лоренс еще не закончил.

— Я не буду сидеть здесь и слушать необоснованные доводы о какой-то уличной крысе.

Джуд собирается встать, но я беру его за руку и четко произношу:

— Я не уличная крыса. И буду признательна, если вы не будете оскорблять меня только потому, что можете.

Джуд гладит меня по плечу и смотрит нежным взглядом, как будто гордится мной. На самом деле я не уверена, что у меня хватило бы смелости сделать это, если бы он не был сейчас рядом.

Трость ударяет по ковру. Уинстону не нужно ничего говорить. Раздается стук, и его жена садится, поправляет жемчуг, а затем говорит:

— Это полный абсурд.

Лоренс склоняет голову набок.

— Почему, мама?

— Почему? Ты же не можешь просто взять и поверить в то, что пишет твой сумасшедший сын. Этот мальчик был не в себе, и мы все это знали. Почему ты вообще серьезно относишься к этому бреду?

— Потому что я сделал тест ДНК, — Лоренс достает с верхней полки стола черную кожаную папку и кладет ее на кофейный столик перед нами. — Сначала моего и Вайолет. Как видите, у нас примерно 25% общей ДНК, а значит, мы состоим в близком родстве. А если быть точнее, мы сводные брат и сестра. Затем я сделал еще один тест ДНК, который показал, что у Вайолет 50% общей ДНК с отцом, и вероятность того, что она является его родной дочерью, составляет 99,99%.

Первыми за тестами потянулись Лилит и Джуд. Маргарет отводит взгляд, ее лицо мрачнеет. Уинстон бледнеет еще сильнее, но не двигается и даже не смотрит на меня. Кейн и Атлас склоняются над тестами, а я просто в изумлении смотрю на Лоренса.

— Как…?

— Извини меня, Вайолет. Я взял у тебя образец ДНК без твоего согласия, но мне нужно было сначала кое-что проверить. Например… — Лоренс достает браслет. Тот, что был в крови, а теперь как новенький. — Ты отдал его Саванне Уинтерс на случай, если ей понадобится с тобой связаться, верно, отец?

Уинстон впервые смотрит на меня, и я не могу отвести от него взгляд. Наши глаза встречаются. Голубой цвет, граничащий с бирюзовым, такой уникальный и поразительно похожий на мой.

— Где она? Саванна?

— Умерла около двенадцати лет назад, — я с трудом произношу эти слова. — От передозировки.

Он кивает, и мне кажется, что я вижу, как его пронзает боль.

Я хочу о многом его расспросить, но он снова начинает говорить, теперь глядя куда-то вдаль.

— Она была известной балериной. Прекрасным лебедем, которого я поймал в ловушку. Но я не знал, что она была беременна.

— Потому что об этом позаботилась твоя жена, — говорит Лоренс, глядя на Маргарет. — По словам бывшей главы администрации, которую ты отправила на Карибы с достаточным состоянием, чтобы она держала рот на замке, Саванна приехала сюда, чтобы попросить денег для себя и ребенка в ее чреве. И ты сказала ей, что если она не сделает аборт, то ты убьешь и ее, и ее ребенка. Ты дала ей немного денег и отправила на аборт, но, судя по всему, Саванна просто притворилась, что избавилась от ребенка, и подкупила врача, чтобы он ее отпустил. Затем она переехала в другой штат и начала все с нуля в самых неблагоприятных условиях, какие только можно себе представить. Может, она думала, что однажды снова появится перед моим отцом и сможет использовать Вайолет, чтобы получить денег. А потом умерла, так и не успев этого сделать.

Мое сердце бьется так громко, что я едва слышу что-то, кроме собственного сердцебиения.

Все это время я думала, что я дочь одного из клиентов моей матери, но то, что она была балериной? Я думала, она просто бывшая светская львица, которая почему-то впала в немилость.

Неудивительно, что она ненавидела все новогодние представления «Щелкунчика», но иногда, когда была пьяна, она кружилась и танцевала, а потом плакала.

Оказывается, я действительно разрушила ее жизнь.

— Не говори глупостей, Лоренс, — Маргарет фыркает. — Ты не можешь обвинять меня в подобном без доказательств.

— О, а у меня они есть. Помимо показаний главы администрации, у меня есть выписки о том, как ты продала некоторые из своих объектов недвижимости через агента примерно в то же время, когда тебе пришлось заплатить ему и Саванне из собственных средств. А еще записи о транзакциях через швейцарский банк на счет одного из наших бывших охранников. Ты платила ему за убийство Вайолет в течение нескольких месяцев, в том числе в то время, когда был ранен мой сын.

Атлас присвистывает.

— Ого. А дел у тебя было невпроворот, мамочка.

— Все это время… — Джуд встает. — Это была ты?

Маргарет съеживается на своем месте.

— Я просто защищала свою семью. Эта пиявка, Саванна, была сущим наказанием. Я чуяла все ее жадные уловки за версту. Я должна была убить ее, когда она впервые появилась на пороге моего дома, эта жадная шлюха! Думала, что покончила с ее выходками, но потом увидела этого мелкого гремлина на мотоцикле Джуда перед домом на холме. Я сразу поняла, что она дочь этой суки, потому что очень на нее похожа, и окончательно убедилась в этом, проведя небольшое расследование, так что, конечно, я решила избавиться и от нее. Я не могла позволить ей пойти по стопам ее проклятой матери и стать обузой для моей семьи!

— Я никогда не хотела быть частью вашей семьи! — кричу я в ответ. — Мне плевать на ваше богатство и на отца, которого я никогда не видела. У меня всю жизнь была только мать, и сегодняшний день этого не изменит.

— Это ты сейчас так говоришь, но потом протянешь свои жадные когти к моей семье.

— Не будь лицемеркой, мам, — говорит Лоренс. — Если бы тебе действительно было не плевать на твою семью, ты бы не убила собственного внука только ради того, чтобы избавиться от Вайолет.

— Он, как идиот, просто попался мне под руку.

— Ты убила моего сына! — кричит Лоренс, впервые теряя самообладание. — Ты всадила пулю в моего. Гребаного. Сына, мама! Так что не смей сидеть здесь и пытаться строить из себя жертву.

Уинстон встает, ударяя тростью об пол. В комнате воцаряется тишина, и Маргарет хватает его за руку.

— Дорогой, ты же знаешь, я сделала это ради нас, ради нашей семьи.

— Больше нет никаких «нас» и «нашей семьи», когда ты пыталась убить мою дочь и убила моего внука. Собирай свои вещи, завтра утром ты уедешь из этого дома, — он невозмутимо высвобождает руку. — Лоренс, Атлас. Заберите у этой женщины все до последнего цента.

Лоренс кивает.

Атлас отдает честь.

— Я хорошо вложу твои денюжки, мама.

— Уинстон! — кричит она срывающимся голосом. — Ты не можешь так со мной поступить.

Он останавливается у двери и смотрит на меня.

— Прости, дитя.

А потом выходит из комнаты.

Я дрожу в объятиях Джуда.

Я нашла свою семью, но ее нельзя выбрать.

Или просто стать ее частью.

Я разрушила жизнь своей матери, а она, как и хотела, разрушила мою.

— Это обернется против нас.

Я слезаю с мотоцикла, не обращая внимания на слова Кейна. Последнее, что мне нужно, – это его нравоучения, и тот факт, что Престон не может встать на мою защиту. И это только усиливает жжение под кожей.

— Предлагаешь не делать этого? — я перевожу взгляд на него. — Если хочешь уйти – вперед. Люсия все равно уже все приготовила, чтобы за нами убрать.

— Ни за что, — он щелкает костяшками пальцев. — Просто констатирую тот простой факт, что, хотя Маргарет и выгнали, Армстронг, Уинстон, Лоренс и особенно Атлас придут в ярость, что мы ворвались в их собственность.

— Сейчас ты глава своей семьи и, следовательно, можешь постоять за себя. А я поговорил с Регисом и заставил его согласиться позаботиться о последствиях, если что-то пойдет не так.

Порыв ветра треплет волосы Кейна, и он поднимает обе брови.

— Ты теперь общаешься со своим стариком?

Я сжимаю челюсти, потому что он прав. Я не хочу разговаривать с этим человеком, не говоря уже о том, чтобы просить его о помощи в чем-либо.

— Ты же знаешь, что он вечно лезет в мои дела. Я просто решил воспользоваться его защитой.

— Хм.

Я игнорирую понимающее хмыканье Кейна и его взгляд, сосредоточившись на том, что нас окружает.

Здесь тихо, уличные фонари отбрасывают слабое мерцающее сияние на тротуар – длинные тени на аккуратно подстриженные газоны и чистые тротуары.

Дом Маргарет гордо возвышается в пригороде Нью-Йорка – здесь чувствуешь себя в безопасности. Американская мечта, обрамленная белым забором и охранной сигнализацией.

Но сегодня это просто еще одно охотничье угодье.

В воздухе стоит густой запах влажного асфальта, тротуар все еще скользкий после прошедшего дождя. Где-то вдалеке лает собака, но ни в одном окне не горит свет и не раздвинуты шторы.

Как будто никому нет дела до происходящего.

Мы с Кейном следим за домом Маргарет Армстронг с противоположной стороны улицы. В окнах темно, шторы плотно задернуты, но она там.

Мы оба это знаем.

Я попросил Люсию отключить ее систему безопасности, а также камеры видеонаблюдения в соседних домах.

— И какой у тебя план? — спрашивает Кейн. — Убить старуху – не то же самое, что расправиться с ее головорезами.

— Мне плевать. Ей следовало подумать об этом, когда она несколько раз пыталась убить Вайолет и потом убила Престона.

— Справедливо, — Кейн пожимает плечами. — Как думаешь, кто убрал стрелка, который застрелил Престона? Лоренс?

Я хмурюсь. С тех пор как пару дней назад было зачитано завещание Престона, мы с Кейном выслеживали людей, которые работали на Маргарет, с помощью Люсии и растущих связей Кейна.

Поскольку мы знали, что они связаны с Маргарет, нам удалось найти их в рекордно короткие сроки.

Но только двоих.

Третий, тот самый стрелок, который ехал на мотоцикле и убил Престона, уже был мертв.

И не самой обычной смертью.

Мы нашли его на пустыре, распятым на дереве рядом с убежищем. Его лицо было изуродовано, его почти было не узнать.

На груди были выгравированы какие-то непонятные кровавые буквы, а вокруг были разбросаны обертки от конфет.

— Лоренс просто стер бы его с лица земли. Это слишком театрально для него или для кого-либо из семьи Армстронгов, — говорю я.

— Верно. Хм. И это не в стиле «Венкора», учитывая их стремление не привлекать к себе внимание и всегда убирать за собой.

— А может, это такая форма траура, — я выдохнул. — Разные люди по-разному справляются со своим горем.

Наш способ – конечно же, кромсать людей на кусочки.

Каждый вечер, когда Вайолет засыпает, свернувшись калачиком у меня на руках, я укрываю ее и отправляюсь мстить.

Сначала моя жажда мести была вызвана смертью мамы. Теперь – Вайолет и Престоном.

Кажется, я не могу жить без постоянной потребности калечить людей.

— Как Вайолет? — спрашивает Кейн.

Я провожу рукой по лицу.

— Ей тяжело.

— Очевидно. За последние пару дней на нее обрушилось слишком много проблем.

— Да, но в конце концов она смирится с этим, — я сжимаю руки в перчатках, наблюдая за окнами Маргарет. — Уинстон хочет внести ее имя в семейный реестр Армстронгов. Лоренс и Атлас согласны.

— А она – нет?

— Не думаю. На днях она сказала Далии, что скучает по их простой жизни в тех трущобах, — подальше от меня.

От того, что, черт возьми, есть между нами.

Я сжимаю челюсти так сильно, что, кажется, вот-вот вывихну их.

Мне плевать, что она думает. Она останется рядом со мной.

— Да, нехорошо, — Кейн вздыхает. — Может, тебе стоит сделать так, чтобы она чувствовала себя в безопасности в своей нынешней среде, вместо того чтобы устраивать эти кровавые бани?

— Я займусь этим после того, как Маргарет будет мертва.

— Тогда ладно. Давай покончим с этим.

Он идет к дому спокойными и размеренными шагами, и свет уличного фонаря отражается от гравировки на его кольце, когда он разминает пальцы.

Я массирую напряженные плечи, ступая на тротуар, и холод проникает в мою кожу сквозь кожаную куртку.

Нам удается открыть дверь с помощью кода, который дала нам Люсия, и мы входим в темноту, ступая бесшумно, как прирожденные охотники, какими нас воспитали.

Кейн прикрывает меня, пока я поднимаюсь по лестнице, перешагивая через две ступеньки за раз. Мы останавливаемся, когда видим тусклый свет, льющийся из последней спальни справа.

Здесь кто-то есть.

Мы переглядываемся и движемся в ту сторону.

Сначала мы слышим характерный звук.

Влажный, ритмичный звук лезвия, погружающегося в плоть.

С каждой секундой он становится все громче.

Удар.

Удар.

Удар.

Хлюпанье крови эхом разносится по комнате, когда я распахиваю дверь, направив пистолет перед собой.

Первое, что я чувствую, – это густой, металлический запах крови. Он витает в воздухе, покрывает стены и просачивается сквозь ковры.

Кто-то опередил нас и сейчас сидит верхом на Маргарет на огромной кровати.

Его плечи то сжимаются, то распрямляются с каждым жестоким ударом ножа. Лезвие сверкает, а затем снова исчезает, погружаясь глубоко в то, что когда-то было Маргарет Армстронг.

Ее лицо изуродовано, а некогда светлые волосы пропитаны кровью.

Кровь повсюду.

На кровати, на простынях, на полу и даже на мужчине, который совершает что-то похожее на жуткий ритуал, полностью контролируя себя и не испытывая никаких эмоций.

Сквозь кровавую пелену мы с Кейном ясно видим его лицо.

Маркус.

Человек, который превратил Маргарет в кровавое месиво.

Он не перестает наносить ей удары.

Ни когда мы входим, ни когда дверь стонет под натиском Кейна. Как будто он оторван от реальности.

— Какого хрена ты здесь делаешь? — рычу я, и в моем голосе слышится чистая ярость, потому что он лишил меня возможности отомстить.

За Вайолет.

За Престона.

Этот ублюдок лишил меня последней возможности сделать это.

Маркус резко поднимает голову, словно выходя из транса, и на долю секунды его лицо искажается от чистой, необузданной жажды крови. Его глаза широко раскрыты, зрачки расширены, в них горит лихорадочный огонь, что-то дикое и первобытное.

Он выглядит как животное после убийства. Его рот слегка приоткрыт, дыхание прерывистое.

Все его тело залито кровью.

Кровь стекает по его рукам, ручейками размазывается по лицу, а одежда промокла насквозь.

Лезвие блестит, скользкое и влажное, пальцы сжимают его так крепко, что на его запястье проступают сухожилия, резко контрастирующие с кровью, покрывающей его кожу.

Затем медленно – слишком медленно – он наклоняет голову, и на его окровавленном лице появляется ухмылка, обнажающая красные зубы.

— И долго же вы. Я уже даже начал немного… нервничать.

Его голос хриплый и низкий, как будто он что-то шепчет себе под нос между ударами.

Тело под ним едва узнаваемо: разорванная плоть и раздробленные кости, а в груди – пустота, оставшаяся после ярости и насилия.

— Убирайся отсюда к чертовой матери, Осборн, — Кейн встает передо мной.

— Принес чистящее средство? Конечно, принес, — Маркус усмехается, встает с кровати и теряет равновесие. — Я оставлю это вам, богатеньким деткам.

Я хватаю его за воротник.

— Думаешь, можешь разрушить мою последнюю возможность отомстить, а потом просто взять и уйти?

— Абсолютно верно, Каллахан, — его взгляд устремлен куда-то вдаль.

Я тяжело дышу.

— Нужно было тебя убить.

Кейн оттаскивает меня.

— Отпусти его.

— Но этот ублюдок…

Кейн качает головой.

— Пресу бы это не понравилось.

Мне кажется или мерещится, но Маркус вздрагивает, когда Кейн произносит имя Престона.

Я и не знал, что этот ублюдок умеет вздрагивать.

Когда я отпускаю его, он лезет в карман, достает конфету и бросает ее в рот, а затем уходит, пошатываясь, как будто пьян, оставляя за собой кровавые следы.

— Какого хрена ты меня остановил, Кейн? — рявкаю я, когда он уходит. — И причем тут Престон? Он ненавидел этого ублюдка больше, чем я.

— Может, и так, но между ними все слишком сложно, — Кейн хватает одну из окровавленных оберток от конфет, которыми окружено тело Маргарет. — Он убил ее и того стрелка, потому что они отняли у него Престона. Для него это личное. Даже слишком. А мы все знаем, что, кроме проблем с семьей, для Маркус никогда ничего не бывает личным. И знаешь что?

— Что?

Кейн грустно и понимающе улыбается.

— Если бы они поменялись местами, думаю, Прес сделал бы то же самое.

Сначала я слышу хруст гравия, и мои пальцы замирают на вышивке, прежде чем я опускаю ее на маленький диван.

Я отдергиваю занавеску, выглядываю в окно и вижу, как Далия выпрыгивает из машины, пытаясь удержать коробки в руках.

Меня переполняют две противоречивые эмоции: горькое облегчение и сокрушительное разочарование.

Это я сбежала неделю назад, но каждый раз, когда приходит Далия – а приходит она три раза в неделю, потому что слишком сильно переживает, – меня охватывает чувство парализующего ожидания и страха.

Надежды, что это может быть кое-кто другой.

Даже после того, как я написала стоп-слово и мне пришлось вытирать слезы, чтобы он не увидел их на бумаге.

Боже, я скучаю по нему. Очень сильно.

Без него я чувствую себя опустошенной.

Я встаю и направляюсь к двери.

Место, которое я попросила Лоренса для меня найти, – один из его тайных убежищ, расположенный всего в часе езды от Грейстоун-Риджа в забытом, менее богатом городке.

По словам Лоренса, Джуд не станет меня здесь искать и решит, что я уехала на другое побережье.

Под моими ногами скрипит деревяный пол, когда я иду к двери, и пространство наполняется запахом затхлого дерева и нетронутого воздуха. Здесь все неподвижно, и глубокая тишина давит на уши. Стены окрашены в мягкий, приглушенный серый цвет, и это должно вызывать чувство уюта, но не вызывает.

В гостиной мало мебели: бежевый диван, деревянный журнальный столик и лампа, которую я почти не включаю. От деревянного пола у меня ноги мерзнут даже в носках, пока я прохожу по комнате, разглядывая нетронутые столешницы на кухне, холодильник, забитый едой, которую забываю есть, и пустую раковину, потому что не готовлю столько, чтобы пачкать посуду.

Я потеряла желание готовить, когда некому разделить со мной трапезу.

Открывая дверь, я вижу, как остатки зимы цепляются за все вокруг – клочья старого снега тают на влажной земле, деревья все еще голые в ожидании, когда весна вернет их к жизни.

Все ждет.

Возможно, как и я.

— Ви! — Далия бросает коробку на крыльцо и обнимает меня. — Ух, как же я по тебе скучала.

— Ты была здесь два дня назад.

— И уже соскучилась, — надувает она губы. — Это отстой. Я предложила выгнать Джуда вместо тебя, и Кейн посмотрел на меня очень недовольным взглядом.

При упоминании его имени мое сердце сжимается, но я беру себя в руки.

— Никто меня не выгонял. Я сама решила уйти, Дал.

— Знаю, знаю, — она отстраняется и берет коробку с моими вещами, которую я попросила ее привезти.

Когда я пытаюсь помочь, она в шутку ударяет меня, прежде чем войти в дом и поставить коробку на стол.

Перед тем, как закрыть дверь, я бросаю взгляд вдаль, словно ожидая – или, может, надеясь – увидеть знакомый черный мотоцикл, который в последнее время вижу во снах.

Или, точнее, в кошмарах. В конце которых мотоцикл весь в крови Джуда.

Впервые я жалею, что мамин демон больше не сидит у меня на груди. Что угодно лучше этих зловещих образов.

Я наливаю Далии кофе, и мы устраиваемся на диване. Нам обеим неуютно. Этот дом не ощущается как дом.

Он вообще не вызывает никаких чувств.

— Тебе одиноко, Ви? — тихо спрашивает она.

— Все в порядке. Скорее всего, мне придется заново пройти программу этого года в новом университете, и мне правда нравится вышивать.

— Врешь. Ты работала над этой вышивкой целую неделю. И все равно почти в ней не продвинулась. И не думай, что я не заметила, что ты почти не ешь. Ты не можешь пить только имбирный эль.

— Приму это как вызов, — я ухмыляюсь, пытаясь разрядить обстановку.

— Я серьезно, — она хмурится. — Я правда волнуюсь за тебя. Не знаю, что, черт возьми, ты нашла в этом грубияне Джуде, но мне нравится видеть на твоем лице улыбку, когда ты с ним, чем это грустное выражение лица.

Я поджимаю губы.

— Мы не можем быть вместе.

— Почему? Ты ушла от него сама, так что можешь просто к нему вернуться. Кроме того, он всю прошлую неделю был сам не свой. Честно, Ви. Кейн сказал, что потеря тебя и Престона сильно подкосила Джуда.

— Он потерял Престона как раз из-за меня.

— О боже. Ты поэтому ушла?

— И из-за меня он снова начал убивать, — я касаюсь своей татуировки. — Я видела, как он убивал, чтобы отомстить за свою мать, и знаю, что это уничтожило что-то внутри него. Я не… хочу стать еще одной версией Сьюзи Каллахан. Не хочу стать причиной того, что он в конце концов сойдет с ума и уже не сможет прийти в себя.

— Ладно, я тебя понимаю. Но эти парни убивали с юных лет и, вероятно, будут продолжать это делать до конца своих дней. Думаешь, мне нравится, что Кейн этим занимается? Конечно, нет. Поначалу я даже этого боялась, но это просто часть его личности, с которой мне пришлось смириться. Потому что я люблю его и знаю, что он любит меня и готов убить ради моей защиты. Он уже это сделал. Возможно, Джуд чувствует то же самое. Убивать, чтобы защитить тебя, может быть его языком любви. Не хочешь посмотреть на все под таким углом?

— Дело не в этом, — я делаю глубокий выдох, чувствуя боль в груди. — Это из-за меня он потерял и Марио, и Престона. Что, если в следующий раз убьют уже его?

— О, Ви, — Далия берет меня за руку, и я понимаю, что по моей щеке катиться слеза.

Я вытираю ее тыльной стороной ладони.

— Я веду себя глупо.

— Нет. Твои чувства обоснованны. Но ты не должна чувствовать себя виноватой за то, что выжила, Ви. Ты всегда выживала и была самой сильной женщиной из всех, кого я знаю.

— Перестань. Это ты, а не я.

— Нет. Ты. У меня были любящие родители, а у тебя нет, но ты не позволила этому сломить себя. Ты молча взяла себя в руки и двигалась дальше. Всякий раз, когда становилось слишком тяжело, ты не сдавалась. Ты всегда вставала и находила решение, чтобы преодолеть все трудности, и даже пыталась попутно помочь другим людям. Ты вдохновляла меня становиться лучше с каждым днем, и уверяю тебя – я бы не стала той, кем являюсь сейчас, если бы тебя не было в моей жизни, Ви. То же самое относится к Лауре и всем остальным, с кем ты общалась. Так что никогда не думай, что твоя жизнь ценна меньше, чем чья-то еще, иначе я очень разозлюсь.

Я смеюсь, чтобы скрыть слезы, которые наворачиваются на глаза.

— Ты делаешь меня эмоциональной.

— Вот и отлично. Ты заслуживаешь небольшой отрезвляющей пощечины, — она ухмыляется. — Кроме того, я знаю, что из-за Армстронгов ты чувствуешь себя неловко, но я слышала, как Джуд сказал Кейну, что никогда не позволит им заставить тебя вступить в их семью.

— Он… правда так сказал?

— Ага. И думаю, даже попросил о помощи своего отца.

— Это невозможно. Он его ненавидит.

— Что ж, ради тебя он явно отодвинул свою ненависть в сторону, — она прикусывает нижнюю губу. — Я правда не хочу петь ему дифирамбы, учитывая, что он тебя преследовал, но вчера я кое-что узнала от Кейна. Думаю, так он хотел, чтобы я убедила тебя вернуться. Нет, думаю он сделал это специально.

Я выпрямляюсь.

— Что ты узнала?

Она протяжно вздыхает и делает глоток кофе.

— Судя по всему, это Джуд купил тебе пентхаус и оплатил твое обучение. Он попросил Кейна притвориться, что это сделал он, потому что иначе ты бы не приняла эту помощь. Но если подать это все под соусом подарка от Кейна для сестры его девушки, то ты точно не сможешь отказаться.

— Ты серьезно?

— Да, знаю, это раздражает. И это он нашел для тебя психотерапевта, потому что у нее хорошая репутация, и она не работает со всеми подряд. А еще ту квартиру в Стантонвилле, которую мы «случайно» смогли снять по выгодной цене, тоже купил он. Судя по всему, ему не нравилось, что мы – или, точнее, ты – живем на чердаке у того жуткого парня, поэтому ему пришлось придумать всю эту историю с умершим стариком. Он даже предложил парню цену выше рыночной, лишь бы тот немедленно оттуда съехал. Кейн, очевидно, обо всем знал с самого начала, — она закатывает глаза. — Кроме того, Джуд – основной покупатель твоего интернет-магазина. Который больше всех тебе платит.

— UnderTheUmbrella?

— Ага, он. Кейн сказал, что он сделал это, потому что ты слишком гордая и не взяла бы у него денег просто так.

— Что за идиот, — шепчу я сквозь усмешку.

Ублюдок.

Он делал все это, даже когда игнорировал меня после комы – когда я думала, что он наконец-то перестал меня мучить.

А на самом деле Джуд увидел, как я живу, возненавидел это и решил дать мне новую жизнь.

Новое начало.

Способ принять себя, пусть и сомнительными методами.

И теперь я не знаю, что делать со всей этой информацией.

Эпилог 1

Вайолет

Неделю спустя