БОГУН

КОМУДА ЯЦЕК

Смерть атамана * Казацкая доля * Резать Ляха, или За горсть шелягов * Сабли не ржавели * Видение Тараса * Криво идет, пане мистру! * Заднепровские бесы * Хмель-ихменник! * Перначом в лоб, или Похороны полковника

   Иван Богун, кальницкий полковник, прославленный молодец, победоносный вождь казаков, выходивший целым из множества битв и засад, — умирал. Но уходил он не как простой запорожец — в степи, в одиночестве, под карканье воронов и вой волков, сбежавшихся на свежую кровь. Он лежал на ложе из воняющих дегтем шкур, укрытый великолепной карминной делией с собольим воротником, а голову склонил на турецкое седло. Пришел его последний час, сама смерть притаилась под пологом шатра. Когда он, сотрясаясь в приступах боли, метался на ложе, то почти слышал приближающийся стук копыт ее вороного коня; казалось, еще мгновение — и нагрянет сама Костлявая Госпожа, чтобы одним взмахом косы снести седую, меченную шрамами казацкую голову.

Раны, полученные на берегах Плашевой[1], на краю кровавого берестецкого поля, где цвет молодецкого войска Хмельницкого пал, растоптанный копытами польских коней, никак не заживали, а вражья пуля все еще сидела в боку атамана. Полковник харкал кровью, хрипел, прося дряквы или горилки. Целые месяцы он лежал полуживой, иногда вскакивал, требовал коня и саблю. Несколько раз ему становилось лучше — тогда он садился на скакуна и мчался в степь. Но всякий раз его в конце концов одолевала немощь. Так было и сейчас: вместо того чтобы гарцевать на трофейном польском дзянете, он стонал на своем ложе и в слабеющей руке сжимал золотой полковничий пернач, добытый некогда в лагере под Пилявцами. Вокруг него молились казаки.

— Царю Небесный, Утешителю, Душе истины, Иже везде сущий и все исполняющий, Сокровище благих и жизни Подателю, прииди и вселися в ны, и очисти ны от всякия скверны, и спаси, Блаже, души наша, — шептал, стоя на коленях у ложа, старый Филып, прозванный Куласом[2], ибо много лет назад, обороняясь в лагере под Старицей[3], он потерял ногу и с тех пор опирался на деревяшку. Поговаривали, что он лучше всех в Кальнике умел заговаривать хвори и вынимать пули, а также пускать кровь, вырезать чирьи и отгонять колтун.

— Каркаешь, как ворон, диду! — рявкнул казак Сирко, не выпуская из желтых, щербатых зубов чубук трофейной турецкой люльки. — Лучше горилки принеси, а не тропари распевай.

— Худо с ним, — буркнул Крыса, прозванный так за темный шрам, пересекавший левую бровь, нос и щеку. — Горилку с порохом давали?

— Не только с порохом, но даже и с пеплом, — проворчал Филып.

— И что?

— Не помогло.

— Кому что на роду написано, того не миновать, — Крыса с важным видом закрутил насмоленный оселедец вокруг правого уха. — Раз горилка с пеплом не помогла, значит, смерть верная, как «аминь» в молитве.

— Пуля глубоко сидит, — сказал Филып. — Ее ни буравом не вытянешь, ни долотом не выковыряешь. Я-то думал, может, сама выйдет, да, видать, к сердцу ее тянет, а не к земле. Что тут говорить — худо будет!

Богун застонал. Крыса высморкался, зажав нос двумя пальцами, и вытер руку о наборный польский пояс, к которому была пришита добрая сотня ляшских гербовых перстней. Казак всегда говорил, что это гербы его врагов, но все знали, что большую часть он собрал с трупов на поле боя, а иные, что познатнее, выкупил за водку у черни и татар. Он склонился над Богуном, взглянул на его бледное лицо и влажный от пота лоб.

— Батько, — тихо сказал он. — Я знаю. Смерть тебе написана. Так ты скажи, где тебя хоронить? Здесь, в степи, или в Киеве, у святого Михаила, под Златым Верхом[4]?

— Батько — славный молодец, — буркнул Сирко. — Ему гетманские похороны положены и катафалк, со стягами, с музыкой. В Печере[5] ему лежать, в пещере, меж святыми, а не у Михаила, с бродягами да попами.

— Су… ки… ны… — прохрипел Богун сквозь сжатые зубы. — Я вам… печер… С Пештой… хоронить меня хотите? В одной могиле, сучьи дети?! — Он оборвал фразу и сплюнул кровью, сраженный приступом боли.

Казаки смутились, переглянулись. Наконец Крыса хватил себя кулаком по бритой башке. Напрочь забыли, что покойный Пешта, который перед смертью постригся в монахи в киевском монастыре, люто враждовал с Богуном.

— Так где ж тебя, батько, хоронить? — спросил Сирко. — В Кальнике, что ли?

— Заткнись, старый козел! — рявкнул Крыса. — О каком Кальнике ты городишь? В Трахтемирове[6] батько ляжет. Велю гроб сделать из заднепровской сосны, крепче тех кольев и виселиц, что добрым молодцам князь Ярема ставил. В склеп[7] под монастырем тело опустим. Будет тебе там, батько, словно в постели под пуховой периной. Да и девок у тебя вдосталь будет, потому как под Трахтемировом с давних времен хоронили дунек знатных, а некоторые, поди, и нетронутые. А лет через десять будешь выглядеть, как те мощи из Святой Земли, из которых каменецкие жиды дрякву да снадобья готовят.

Сирко сплюнул сквозь сломанные зубы и забросил за ухо кончик длинного насмоленного уса.

— Попридержи-ка язык, Крыса, — прорычал он, — не то вместе с головой его лишишься. Не в Трахтемирове, а в Кальнике полковника похороним. А не хочешь правоту мою признать, так выходи на кулачный бой!

— Не в кулачном бою, а саблей тебе оселедец подправлю! — крикнул Крыса и, кинувшись на Сирко, схватил его за жупан под горлом, рванул, потащил на себя. Их тут же растащили другие казаки — схватили за руки, надавали по головам, отволокли в стороны.

— Первому, кто за саблю схватится, башку проломлю! — рявкнул Филып, хватаясь за обух. — Прочь! Прочь, сукины дети, свинопасы поганые!

Казаки послушались. Вышвырнули буянов из шатра и сами вышли, столпившись у входа. Стар и нерасторопен был Филып, но все помнили давнюю стычку с атаманом Голотой в Брацлаве из-за гулящей девки, когда старик в половину «Отче наш» так отделал казака чеканом и отходил деревянным куласом, что лекарь, привезенный из Умани, и старая ворожея Галина едва Голоту в единое целое собрали.

Старый казак остался с умирающим один на один. Богун хрипел, на его израненных губах показалась кровь. Изрытое шрамами лицо полковника становилось все бледнее.

— Конец, Фи… лып… — выдохнул он. — Сегодня умру.

— Казацкая доля. Сегодня живем — завтра гнием. Вчера горилку пили, завтра уж на Суде Господнем предстанем.

— Сколько я лет… прожил… Ты считал, Филып?

— Будет тебе уже за сорок[8], батько. Да только выглядишь ты старше. Не пошла тебе на пользу та ляшская пуля из-под Берестечка.

— Похороните меня в Переяславе… при соборе святого Михаила…

— Будет как скажешь, батько.

— Не хочу катафалка. Только в монашеское одеяние тело обрядите. А коли не довезете, гнить начну, так в степи и схороните. Под камнем, чтоб волки не вырыли… И на камне высеките…

— Не выроют. Присмотрю.

— Знаю… Филып… Я должен… видеть Тараса. Позови его. Немедля!

Старый казак огляделся.

— Нет здесь Тараса, — тихо сказал он. — Ты ведь сам его прогнал, батько.

— Как это… про… прогнал… — прохрипел Богун. — Не может быть.

— Это было тогда, как Тарас тебя не послушался и не стал резать ляхов, что мы под Белой Церковью взяли. Ты и велел ему на глаза не показываться. И Вересай как в воду канул. Только отец его с нами остался, потому как слеп уже и стар.

— Как это?! — всхлипнул полубеспамятный Богун. — Как такое может быть?

— А так и было. Нет больше Тараса. А ты, батько, потом в гневе горилку пил. Молодцам по мордам давал, землю грыз. От того удара раны у тебя и открылись.

— Дурное я сотворил, — выдохнул умирающий. — Пресвятая Пречистая, согрешил я. Прости мне, Господи, мой гнев! Как мог я прогнать бандуриста[9], что был мне как сын родной! Ведь я один-одинешенек на свете. Филып!

— Слуга вашей милости.

— Я Тарасу… Я ему все отдаю. Всю мою славу, всю добычу, с ляшских глоток сорванную… Ты его найди… Ты ему все передай… и скажи… скажи… что в гробу буду ждать его прощения! Филып! Спаси, Христе!

Богун рванулся с ложа, схватил старого казака за свитку, тряхнул его и снова рухнул на спину. На губах его выступила кровавая пена.

— Будет как велите, батько, — прошептал Филып.

Богун метался и хрипел. Кровь пятнала пышную польскую делию, стекала на благородные шелка и адамашки, на чеканный золотой пернач, на меха — волчьи, куньи и собольи.

— Столько лет воевал, — прохрипел Богун, — бил ляхов… Тысячи молодцев на смерть вел… И к чему все это? Что мне будет с этой славы в Царствии Небесном?..

Он приподнялся и задрожал. Изо рта хлынула кровь, алые пятна проступили на бинтах и корпии. Филып молился тихо, опустив голову. Багряная кровь полковника заливала шкуры и холстину. Стекала по шелковым поясам, по волчьим и собольим мехам, по златому шитью и бархатам. По армянской сабле в ножнах, усыпанных яшмой, по кинжалу, по полковничьему перначу, украшенному бирюзой. По колпаку из рысьего меха, увенчанному эгретом с алмазом, что стоил половину села. Кровь стекала с ложа, капала на растерзанную конскими копытами, сотрясаемую выстрелами пушек и аркебуз землю Украины. Филыпу казалось, что она сочится и сверху, по стенам шатра, льется с крыши, омывает древка копий, на которых был натянут полог; все утопало в багрянце.

А потом Богун вскочил с ложа, схватил окровавленной рукой саблю и крикнул страшным голосом:

— Тарас! Иди сюда! Тарас… Что ж я с тобой сотворил…

Он закашлялся и вновь без сил упал на ложе. И затих.

Прошло много времени, прежде чем Филып, дочитав молитву, вышел из шатра, забрызганный кровью атамана. Он взглянул на казаков, столпившихся у входа, и две слезы скатились по его обветренному, изрезанному шрамами лицу.

— Панове-молодцы и вся старшина полка кальницкого со всем товариществом войска запорожского… Вся Речь Посполитая Украинская… — он осекся. Голос Филыпа дрогнул, но через мгновение он продолжил:

— Иван Богун, полковник кальницкий, славный молодец, великий вождь, страж и радетель вольностей войска запорожского… Воин необыкновенный… отдал Богу дух. Богун мертв!

Казаки понурили головы.

***

— Ты и вправду верил, что Сонька — девка?! Хе-хе-хе! Всем молодцам давала; текла по есаулам, что кобыла весной, только с тобой одним не хотела. А знаешь почему?

— Не знаю.

— Потому что ты дурак и бабы никогда не портил!

Казаки, мерзкие, оборванные головорезы, от которых несло дегтем и горилкой, заржали так громко, что кони прижали уши. Тарас Вересай опустил глаза и вспыхнул, как невинная молодица при виде казацкого зада.

— У баб свои тайные уловки есть, что и сам муж не распознает, на лавке ее кто до тебя стругал или нет, — со знанием дела сказал Сысун, подтягивая коротковатый рукав трофейного гермяка[10] и щуря раскосые глаза. — Все бабы на Брацлавщине — шлюхи. Кроме моей и ваших матерей. Но об этом долго говорить. По коням, братья!

Они съехали в глубокий овраг, с плеском промчались через ручей. Копыта бахматов и волошинов загрохотали на камнях старой, заросшей травой дороги.

— Не маловато ли нас для такого набега? — спросил Олесь, известный лирник и бандурист из братства святого Михаила из Брацлава. — Если лях станет двор защищать, худо нам будет!

— Дуду в мешок, панове-молодцы! Одного ляха боитесь? Не те уж нынче паны, что нас бивали. Не Жолкевские и не Конецпольские, а всякие Трусовские да Зайчиковские, бабы в железо ряженые. Все будет ладно, говорю вам.

— А то ж! — крикнул младший из братьев Горылко. — Ждут уже нас в Копыснице бочки с дукатами во дворе. Девки свежие и ткани златотканые. Все по-казацки возьмем!

— Жаль добру пропадать! — добавил старший Горылко, вольготно развалясь в седле.

— На свою погибель лях сюда вернулся, — оскалил желтые зубы Сысун. — На смерть!

— Завтра в Кальнике порезвимся, — замечтался Морозовицкий, который называл себя шляхтичем, а на деле был самым обычным выродком, да еще и — как шептались по корчмам — прижитым, говорят, от жида-арендатора. — Говорю вам, паны-братья, что брацлавских  баб как старых кобыл загоняем. Месяц пошевелить ногами не смогут, курвы!

— Играй, Тарас! — крикнул Сысун. — Играй, черт побери! Ведь мы как на свадьбу едем!

Тарас схватил бандуру[11] и заиграл.

А казак тот, бедный бедолага,

Слова те услышав,

В конце стола сел, кошель вынимал,

И шинкарке юной,

«На-ко, хозяюшка», — молвил,

Весь стол червонцами устилал.

А знатные казаки-богатеи,

Червонцы у него завидев,

Тут же угощать его стали

Меда стаканом

И горилки чаркой…[12]

***

— Батько… мы умрем здесь! — заплакала Люба.

— Что ты говоришь, дитятко? — спросил брат Михаил.

— Бесы к нам идут… — всхлипнула девочка. Крупные, как горох, слезы катились по ее прелестному бледному личику.

— Тихо, дитятко, — монах обнял ее, гладил и утешал. Остальные дети беспокойно зашевелились. Кто-то захныкал.

— Ярема идет! — простонал Мыкола, которому вишневетчики отрубили правую руку.

— Батько, ляхи нас схватят!

— Не найдут нас ни ляхи, ни казаки. Двор ведь этот брошен много лет. Весь род тут чернь извела. Никто о нас не знает…

— Они идут… Бесы мчатся на вороных конях, отче, — пищала Люба. Дети плакали все громче, даже Мыкола протер глаза левой рукой.

— Матерь Божья нас защитит, — вздохнул брат Михаил. — Пойдемте к ней, детки мои.

Он вошел в светлицу, преклонил колени перед изваянием Богородицы. Дети жались к нему, припадали на колени, рыдая.

И молились…

***

И тогда-то Фесько Ганджа Андыбер,

Гетман запорожский,

Тихо слова говорил:

«Эй, казаки, — молвил, — дети, други-молодцы,

Прошу вас, постарайтесь хорошенько,

Этих знатных казаков-богатеев

Из-за стола, словно волов, за рога выводите,

Перед окнами кладите,

Трижды березиной отхлещите!»

Это пел и играл Олесь. Слова думы уносил ветер, их глушил стук конских копыт. Они вылетели из оврага в широкую степь, и перед ними открылось море трав, зеленых будяков, чертополоха и цветов. Теперь они неслись вскачь, весело покрикивая.

— Во славу! — гаркнул Сысун.

— На счастье! — вторили ему казаки.

***

На дворе загрохотали конские копыта. Какой-то из скакунов заржал, усмиренный сильной рукой. Дети зарыдали в голос, бросились к ногам монаха. Брат Михаил склонил седую голову; его худые руки слегка дрожали. Палец монаха все еще украшал шляхетский перстень с гербом Косцеша. Он молился изо всех сил, глядя на статую Марии, и видел, как по лику Богородицы скатились две слезы… А может, ему лишь почудилось?

Маленький Мыкола прижал здоровой рукой плачущую Любу. Он вздрогнул, когда в сенях треснула дверь, когда доски пола загудели под коваными сапогами.

— Смерть, — прошептала Люба. — Смерть идет.

Брат Михаил прижал обоих к себе.

— Бог нас защитит, дети мои, — тихо прошептал он сквозь слезы.

***

Казаки ворвались в светлицу вшестером, с саблями наголо, с ружницами и чеканами наготове. Никто не оказал им сопротивления. Никто не схватился за оружие…

Молодцы замерли, удивленные, увидев группу детей, что жались к старому монаху в сером бернардинском хабите, подпоясанном рыцарским кольчужным поясом. А вместе с казаками в светлицу ворвался смрад дегтя, лошадей и горилки. И еще что-то… Холодное дуновение смерти. Пламя смоляных лучин заколебалось от ее ледяного дыхания.

Тарас посмотрел на съежившихся, всхлипывающих детей и вздохнул с облегчением. Он ждал отпора во дворе, вооруженной челяди и ляхов. Он даже боялся, что их шестерых не хватит, чтобы взять усадьбу, в которую, по словам Сысуна, тайно вернулся шляхтич со всей семьей. А вместо этого они нашли здесь лишь голод, нищету и убожество. И детей-калек…

Вересай вздрогнул, вглядевшись в горстку детей. Невысокий мальчишка обнимал обрубком руки девочку с черными провалами вместо глаз. Тут же рядом лежало безногое дитя, похожее на мешок тряпья, а дальше к коленям монаха жались пищащие малютки.

Дети были страшно изувечены. Тарас с ужасом смотрел на обрубки рук и ног, на головы, испещренные глубокими ранами, отметинами от сабель, шрамами от ожогов. У некоторых из деток были отрезаны уши, носы или пальцы — видно, они вместе с родителями попали в руки солдат коронных хоругвей, быть может, даже отрядов князя Яремы, мстивших за резню и сожженные усадьбы на Заднепровье. Перед Тарасом были самые несчастные жертвы войны, которую Богдан Хмельницкий развязал против Речи Посполитой. Несчастные малютки, заплатившие за мятеж цену куда более страшную, чем чернь, казаки, запорожская старшина, польские и русские паны.

На дальнейшие раздумья времени не было. Сысун ворвался в гущу калек, растолкал их, схватил старого монаха за хабит и выволок из толпы.

— Где лях? — взвыл он. — Где твой пан?

— Помилуйте, панове-молодцы, — простонал монах. — Его милость Гдешинский, что был здесь хозяином, убит. Чернь четыре года назад всю семью его вырезала, вместе с женой и детьми. Вон там, — он кивнул в сторону двора, — за конюшней мы похоронили то, что от них осталось…

— Брешешь, диду! Он здесь, во дворе прячется! Но мы его найдем. Из-под земли достанем. Так что лучше говори, где Гдешинский золото и серебро спрятал. Иначе худо будет!

— И на тот свет отправишься на поджаренных пятках, поп! — Морозовицкий скривил лицо в мерзкой ухмылке.

— Во дворе нет никого, кроме меня и этих деток, — сказал монах. — Я их с больших дорог собрал, калек несчастных.

— Значит, ты тут за детьми присматриваешь? Ты лях — иезуит?

— Я из отцов-бернардинцев, — ответил старик. — Во искупление грехов своих я посвятил себя Господу Богу, и Он велел мне брать под кров несчастных сирот. Так и я вас, панове-молодцы, о милости прошу — не чините зла несчастным калекам.

— Молчи, поп! — рявкнул младший Горылко. — Где золото прячешь? Где твои иудины дукаты, пес иезуитский? Отдашь нам — мы тебя целым оставим. А если хоть один утаишь, так на ветке попляшешь!

— Нет у нас золота. Я ведь бедный монах…

Одним быстрым движением Сысун схватил кинжал и приставил лезвие к горлу монаха.

— Заткнись, диду! Дукаты давай, талеры, ефимки, орты!

— Берите что хотите, только сирот пощадите!

— Обыскать двор! — взревел Сысун, а затем ударил ляха рукоятью кинжала в живот. Монах застонал, упал на колени и сложил руки для молитвы.

— Тарас, присмотри за ним!

Бандурист подошел к старику, но сабли не обнажил. Он не верил, что лях окажет ему сопротивление. Сысун и братья Горылко разбежались по двору. С грохотом они принялись рубить бочки чеканами и обухами, срывать крышки с сундуков, отдирать шаткие половицы, заглядывать в каморы и печи. Из худых холщовых мешков посыпалось зерно, из сундука взвилось облако муки. Из разбитых бочонков они вытащили сухари, остатки пшена и крупы.

— Не бойтесь, отче, — тихо сказал Тарас. — Если вы не утаили золота, с вами ничего не случится. Вы, верно, пан, шляхтич?! — спросил он, заметив кольчужный пояс на хабите старого бернардинца.

Монах истово молился. Дети плакали, прижимаясь к нему.

— Я служил в войске, — прошептал он тихо. — Был под Берестечком. Но после той резни посвятил себя Господу. И пошел собирать по дорогам малюток. Всех этих больных, раненых, безродных. Детей, что остались после набегов орды, казаков или наших хоругвей. Здесь все они — и из шляхетских усадеб, и из простых хат. Из городов и хуторов. Из оврагов и полей.

Тарас взглянул на детей, на их раны, шрамы, на обрубки рук и ног, обвязанные тряпьем, на их побледневшие личики. Он перевел взгляд на монаха.

И замер…

Вернулось то…

Казачок задрожал, упал на колени и на миг закрыл лицо руками. Этого… Этого не могло быть! Он увидел… Снова, как и год назад, он различал… Он снова видел то страшное.

Монах посмотрел ему прямо в глаза. Спаси, Христе… Неужто он знал о видениях казака?! Неужто что-то предчувствовал?

— Тарас, не бойся, — прошептал брат Михаил. — Мне предначертана смерть, но ты не страшись. Отец Небесный примет меня во славу Свою. Неважно, что я погибну, лишь бы дети уцелели.

— Ты знаешь… — выдохнул бандурист. — Ты знаешь… Что со мной тогда случилось…

— Знаю, что ты видишь, — прошептал старик. — То же, что ты узрел под Берестечком, когда в последний день битвы Хмельницкий ударял на королевские войска. Снова это перед твоими глазами. Молись за меня, казаче.

— Откуда ты знаешь? Отче… я…

— Я видел то же самое. У меня были страшные видения, пока я не сбросил гусарские доспехи и не облачился в хабит. И не посвятил себя Господу. Я знаю, что ты чувствуешь…

— Я… не хочу! — простонал Тарас. — Я больше этого не вынесу.

— И сказал Господь: кто не берет креста своего и следует за Мною, тот не достоин Меня[13]. Вот так, сын мой, ты получил дар от Бога, так уповай же на его силу и мощь, а он обратит его во благо.

— Почему это случилось именно со мной?!

— Уповай на силу и покровительство Богородицы. Следуй ее голосу и позволь себя вести. Быть может, именно ты принесешь мир Божий на Украину. И закончишь войну…

Тарас молчал. Он дрожал от ужаса и не мог смотреть на монаха.

В этот миг казаки с бряцанием сабель и грохотом кованых сапог ворвались в светлицу.

— Нет дукатов! — крикнул Морозовицкий.

— Нет золота! — как один, вторили ему братья Горылко.

Олесь впился в Сысуна злым взглядом.

— Где дукаты и талеры? Где орты и шостаки? Где златоглав и бархаты, чапраки, делии? Где турецкие ткани, что ты нам обещал?!

— Нет их здесь! — гаркнул младший из Горылко.

— Ты лгал, собачий сын!

Сысун злобно огляделся. Видимо, он не знал, схватиться ли сразу за саблю или как-то отвлечь разъяренных товарищей. И тут его острый взгляд заметил что-то за спинами молодцев.

— Там лях золото спрятал! — крикнул он, указывая на изваяние Богородицы. — Берите! Матери Божьей талеры не нужны.

Они вытаращили глаза. Под статуей Марии лежал тощий кошель.

Монах вскочил на ноги.

— Это наши последние гроши, отданные под защиту Пресвятой Девы!

Олесь метнулся к изваянию, протягивая руку к кошелю. Бернардинец преградил ему путь, но казак толкнул старика. Безуспешно. Монах, в свою очередь, схватил его руку и удержал без труда; зажал предплечье, словно в кузнечных клещах. Олесь яростно дернулся.

— Пускай! — крикнул он. — Черт!

Казаки бросились ему на помощь, расталкивая детей. Изба наполнилась грохотом, криком и бряцанием. Но прежде чем запорожцы добежали до мрачной фигуры монаха, лях оттолкнул Олеся с таким размахом, что тот отлетел назад, ударился бритой башкой о скамью и чуть не накрылся ногами. Пока его товарищи подбегали к бернардинцу, монах схватил тонкий кошель и изо всех сил прижал к груди.

— Муками Спасителя нашего, помилуйте! — вскричал он. — Это для детей…

Братья Горылко и Сысун схватили старика за руки, пытаясь вырвать у него скудную добычу. Они разорвали хабит, но выдрать кошель не смогли.

— Тарас! — прохрипел Сысун. — Тарас, иди сюда!

Бандурист не двинулся с места. Казаки, кряхтя, дергали монаха за руки, в которых он прятал кошель, но ничего не добились.

— Сукин сын! — процедил сквозь зубы Олесь и одним быстрым движением рубанул бернардинца чеканом по голове. Монах вскрикнул, упал на колени, но кошеля не выпустил. Кровь хлынула на пол, растеклась по трухлявым доскам.

— Отдавай дукаты! — взревел Сысун. — Давай золото, сучий сын!

Они схватили монаха за руки. Сопели, ругались, рычали, но его хватка была крепче кованой стали.

Олесь схватил саблю и нанес удар. Сысун — второй. Младший Горылко — третий, а Морозовицкий — четвертый…

— Стойте! — Тарас кинулся меж молодцев. — Оставьте его!

Старший Горылко всадил Вересаю локоть под ребра, младший добавил кулаком в висок. Тарас согнулся, рухнул под скамью и, скорчившись на полу, схватился за живот.

— Хватай золото! — взвыл Сысун.

— Это для детей! — простонал монах. — Сжальтесь… Пощадите…

Горылко с силой оторвал правую руку бернардинца от его груди, перехватил за предплечье. Но разжать пальцы ему не удалось.

— Отдавай! — крикнул Сысун.

— Для деток, — повторил монах окровавленными устами. — Для…

Сысун одним махом рубанул по судорожно сжатой кисти. Монах застонал. Кошель упал на пол вместе с отрубленными пальцами.

Сысун взвыл. Он хотел броситься за кошелем, но бернардинец оказался быстрее. Не успел казак нагнуться, как монах схватил мешочек левой рукой и прижал к своему израненному телу.

— Смилуйтесь, — пролепетал он. — Я…

Удары сабель и чеканов посыпались на него со всех сторон, один за другим. Бернардинец стонал; из последних сил он полз к изваянию Марии, не выпуская из руки кошеля.

— Трепыхаешься, лях! — закричал Сысун. — Еще трепыхаешься!

Он со свистом рубанул саблей и одним ловким ударом отсек ему левую руку по локоть.

Монах взвыл. Он рухнул на пол в судорогах прямо перед изваянием Марии. Алая кровь брызнула на стены, на фигуру Пресвятой Девы. Бернардинец сделал последнее, отчаянное усилие, хотел навалиться на кошель всем телом, но Сысун схватил его за длинные седые волосы, рванул голову вверх, а затем со свистом ударил саблей.

Плач и крики детей оборвались в одно мгновение. Удар был так силен, что Сысун разрубил шею монаха и заодно — изваяние Богоматери. Голова бернардинца с грохотом упала на доски, с глухим стуком прокатилась по полу и замерла в углу. Веки еще шевельнулись, дрогнули и застыли. Кровь стекала по опрокинутым свечам, по четкам, по Библии и по изувеченному, безголовому изваянию Марии.

С победными криками Сысун и Морозовицкий бросились к кошелю, схватили его и принялись вырывать друг у друга из рук. Ткань тут же лопнула, и из холщового мешочка посыпались монеты. Но это были не талеры, не дукаты и не червонцы. Это были обычные, простые медяки, ломаные и обрезные третьяки, денарии, шеляги и гроши, среди которых лишь изредка блеснет орт или шостак[14].

Тарас в ужасе смотрел, как панове-молодцы сгребают измазанные в крови медяки. Как младший Горылко поднял отрубленный палец монаха и, помогая себе зубами, сорвал с него гербовый перстень. Морозовицкий отрывал доски от пола, рубил стены, переворачивал утварь. А Олесь тем временем стянул с мертвого тела бернардинца его рыцарский пояс.

Сысун поднялся с колен, ссыпал в свой кошель окровавленные гроши, а потом взглянул на отрубленную голову монаха и сплюнул.

— Поджечь двор! — заорал он во все горло. — Спалите это волчье гнездо!

Морозовицкий схватил смоляную лучину, торчавшую у двери. Быстро поднес ее к скатертям и тканям у безголовой фигуры Марии. Пламя взметнулось вверх, перекинулось на стену.

— Поджигай! Подкладывай огня! — ревел Олесь. — Спалим двор дотла!

Дети уже не плакали. Сбившись в кучу в углу, они недвижными взглядами смотрели на то, что творилось посреди светлицы — должно быть, потому, что за время войны на Украине они видели вещи и похуже. Смерть родителей, братьев и сестер, пытки, резню, неволю, страх, разрушение. Тарас быстро очнулся. Он бросился к ним, обнял малюток, подтолкнул к двери, что вела в сени.

— Бегите! — крикнул он. — Бегите со мной!

***

Тарас поднял крест и вонзил его в мягкую, размокшую от дождя землю. Он отдал долг; вернул хотя бы малую часть того, чем был обязан брату Михаилу. Казак преклонил колени, перекрестился, прочел молитву.

— Что ж вы теперь делать будете, детки?

— Помрем, — тихо ответил однорукий мальчик. Он все так же прижимал к себе плачущую девочку. — Здесь или на большаке — разницы никакой, пане.

Тарас подошел к коню, вытащил из переметных сум мешок сухарей и положил у ног детей.

— Берите, — буркнул он. — Хватит вам надолго. Что еще я могу для вас сделать?

Мальчик подошел к Тарасу. Единственной рукой, что у него осталась, он протянул молодцу небольшую, двадцатичетырехструнную бандуру. Казак взял ее, провел рукой по деке. Ему достаточно было коснуться струн, чтобы понять — инструмент отменного качества. Его корпус, вырезанный из цельного куска ели, заканчивался тонким, чуть изогнутым грифом. Бандура была легка, как степной ветер, и стоило ему лишь тронуть струны, как она зарыдала жемчужной росой звуков.

— Я уже не сыграю, — сказал мальчик и показал на правый, пустой рукав рубахи. — Но вы ее возьмите. В струнах бандуры — душа Украины. Я нашел ее под курганом, где лежат давно погибшие рыцари. Может, вы… как сыграете на ней, успокоите сердца мятущиеся. Я не сумел, когда пришли к нам ляхи… и обидели меня… А будь у меня обе руки, сыграл бы я на этой лире и панам, сыграл бы и ляхам, и иезуитам. Королевичам, попам, хлопам и казакам. Сыграл бы им, чтобы они уснули, в сон вечный погрузились. Ибо покуда они на Украине, не будет здесь мира Божьего. Ты спрашивал, что можешь для нас сделать. Так скажу я тебе, пане-казак: иди и играй. Вспомни нас и брата Михаила, что был нам лучше отца. Вспомни его могилу и то, что ты здесь видел. И играй.

— Не могу я принять бандуру, — сказал казак. — Она золотых десять стоит. Продайте ее лучше. На хлеб себе добудете.

Мальчик покачал головой.

— Богородица велела, — выдохнул он, — отдать вам лиру. Возьмите ее и идите за голосом сердца.

Тарас вздрогнул.

— Если так, если это она вам велела, то я буду играть. И помнить о вас. Слава Богу.

— Слава…

Тарас сел на коня, двинулся вслед за Сысуном и казаками, но еще раз обернулся, чтобы взглянуть на горстку детей, стоявших под дождем и серой хмарью над могилой своего заступника, у развалин сожженного двора.

— Не езжай с ними, — сказал мальчик.

— Должен, — ответил Тарас. — Прощайте!

***

Уже в овраге он догнал Сысуна, Олеся и остальных казаков. Ехали молча. Лица молодцев были хмурыми, осунувшимися. Набег, который должен был принести славу и богатство, дал им лишь горстку жалких шелягов, потому что во дворе, вместо богатого шляхтича, они нашли одинокого монаха и толпу изувеченных детей. Сысун ошибся впервые. А это могло означать, что от него отвернулась казацкая фортуна, которая, по правде говоря, бывала дамой весьма капризной. Иногда она вела к булаве и почестям, но куда чаще — к смерти от сабли, на колу, на виселице или к долгому угасанию в степи. Быть может, эта неудача означала, что Тарасу следовало искать себе компанию познатнее, в которой легче было найти и ратные подвиги, и достойную добычу.

Внезапно ехавший впереди Морозовицкий остановился, а затем соскочил с бахмата, увидев следы, отпечатавшиеся в размокшей земле.

— Кони, — сказал он. — Дюжина вооруженных, а то и больше.

Морозовицкий наклонился над следом, потрогал оттиски и наконец выпрямился, нахмурив лоб.

— Ляхи. Копыта хорошо подкованы. Лучше, чем у наших бахматов.

— Давно прошли?

— Утром, когда мы двор жгли.

— Чума на их головы!

— Верно, дым увидели.

— Они знают о нас! — простонал Олесь.

— Не надо было двор палить, — буркнул Тарас.

— Молчи! — шикнул Сысун. — Уносим ноги!

Они огляделись, но лес был тих и спокоен.

— По коням.

Они поехали рысью. Таинственные следы уходили от ручья в сторону леса. Видно было, что ляхи не пошли дальше по оврагу, а свернули с тракта и укрылись среди деревьев. Сысун, хмурый и молчаливый, пустил коня вскачь. Они вылетели на поляну, поросшую будяком и чертополохом, пересекли ручей, журчавший среди камней, и въехали в лес, исчезнув в тумане, что стлался, словно дым, меж мокрых стволов.

Дождь перестал. Приближался сырой апрельский вечер, небо над головой было чистым и синим, лишь на западе поблескивали белесые верхушки огромных туч, клубившихся, словно толпа басурманских голов в шишаках. Земля парила после недавнего дождя. Влажная мгла оседала на бляхах, пряжках и металлических украшениях конской сбруи, окутывала их пеленой испарений, превращая бахматов и подседелков казаков в хоровод призраков и видений; влажные капельки оседали на конской шерсти.

Они въехали в дубовый лес, а затем, когда вынырнули на очередную поляну, Тарас взглянул на своих спутников. Сначала он моргнул, протер воспаленные глаза рукой, словно не веря тому, что видит.

Стон вырвался из его груди.

Он увидел…

Он увидел то, чего ждал с самого полудня, с той самой минуты, как они отъехали от сожженного двора. Ему явилось видение, впервые посетившее его почти год назад, в июне, перед днем Святого Духа. В последний день страшной битвы под Берестечком, когда Хмельницкий вел свои отряды на королевский лагерь, Тарас увидел то, чему суждено было случиться всего через несколько часов: залитое кровью, устланное трупами поле боя, молодцев, разорванных в клочья пушечными ядрами, груды мертвых верховых лошадей, казаков, растоптанных копытами гусарских коней. Он увидел и кровавые раны на телах товарищей из кальницкого полка. Но тогда, тем июньским рассветом, он еще не верил представшему его глазам. Он тешил себя мыслью, что это лишь наваждение, что он просто перебрал горилки.

Сердце замерло в груди, когда все сбылось в точности до последней черты. Когда после безумных атак татар, после натиска гусарии и удара иноземной пехоты треснуло и рассыпалось войско Хмельницкого. Видение было жестоким, ибо было правдой. Тарас увидел смерть своих товарищей. И этот дар остался с ним, чтобы явиться вновь во дворе, когда он смотрел на молящегося монаха.

А теперь он, обезумевший, смотрел на своих спутников. Он видел их окровавленные тела, отрубленные руки и ноги, выжженные буравами глаза, кровавые раны от сабель и чеканов. Его окружали живые мертвецы на конях. Сысун и его ватага шли на смерть.

Тарас натянул поводья и отстал. Он не хотел видеть того, что должно было случиться. Не зная, куда податься, достал флягу с горилкой, отхлебнул глоток. У него не было сил стать свидетелем гибели всей ватаги. Христе Спасителю, за что это выпало именно ему? За какие грехи?!

Внезапно где-то сбоку, среди бурелома и зарослей влажного папоротника, он увидел тонкий женский силуэт. Она подняла руку, маня его к себе.

«Уповай, сын мой, на силу и покровительство Богородицы, — раздался в его душе голос брата Михаила. — Следуй ее голосу и позволь себя вести…»

Он не раздумывал долго. Отделившись от казаков, он свернул в лес и погрузился в молочную дымку. Он озирался по сторонам, но нигде не видел Богородицы. Напрасно он напрягал зрение, пытаясь пронзить взглядом туманную пелену. Наконец он заметил ее на краю небольшой поляны и направился туда. Он ехал сквозь мокрые кусты и чащу. Миновал старые, вековые дубы и березы, перескакивал через сгнившие стволы, проваливался в ямы от вывороченных корней, проезжал под скрытыми в полумраке древесными кронами. Глазами он искал свою проводницу, весь в паутине, бледный и промокший от росы.

Он снова заметил ее меж деревьев, резво поскакал к поляне, но тонкий силуэт исчез из виду. Тарас вылетел на открытое пространство, остановил разогнавшегося коня, обвел взглядом лес, скалы и заросли, но никого не увидел. Он был один посреди мрачного бора, в котором, быть может, уже крались его враги. Только теперь он подумал, что то, что он принимал за знаки, было лишь обманчивой уловкой; что Богородица, вместо того чтобы помочь, указала ему путь в самый центр западни. Он гнал от себя эту мысль, не пускал ее в свою казацкую голову, но она возвращалась, словно днепровская волна, что бьется о ненасытецкий порог, — все сильнее и все страшнее.

Долго блуждал он по урочищам и долинам. Двигался на едва слышный шепот ручья. Наконец набрел на узкую тропку, ведущую вверх, и выехал в широкую степь. Солнце уже клонилось к закату.

Птицы!

Стая ворон и воронов так внезапно сорвалась с травы, что конь Тараса заржал, встал на дыбы, и казачок едва удержался в седле. Когда верховая лошадь опустилась на передние ноги, бандурист придержал поводья и замер.

Сперва он подумал, что торчащее перед ним — это рощица иссохших деревьев. Потом — что, быть может, он видит густой ельник или ласточкины гнезда, так плотно облепившие сухие стволы, что те кажутся причудливо изогнутыми.

Лишь мгновение спустя до него начало доходить, что же он увидел на самом деле. Когда конь заржал, вскинул голову, начал пятиться и шарахаться, не желая подходить ближе, Тарас прозрел, и его взгляд проследовал вдоль длинных, окровавленных шестов, до самых… пяти человеческих тел, насаженных на верхушки свежезаостренных кольев.

Пятеро казаков из ватаги Тараса, еще недавно мечтавших о разбойной славе, добыче и распутных девках, закончили свой век на высоте. Однако это вознесение под небеса явно не пошло им на пользу. Будущие рыцари православные и степные рубаки, в своих мечтах полковники и гетманы войска запорожского, закончили свой путь кусками падали, брошенными на съедение воронам и воронью.

Здесь были все. Сысун, Морозовицкий, Олесь, оба брата Горылко. Тарас с ужасом смотрел на них, снял колпак и глядел, широко раскрыв голубые глаза, даже не чувствуя слез, что ручьями текли по его лицу. Лишь тогда до него дошло, что Богородица, явившаяся в лесу, спасла его от жестоких мук и медленной смерти.

Его товарищи погибли страшной смертью. По польскому закону их посадили на кол. Но даже в час такой жестокой казни им не преминули добавить мучений. Тарас видел их вывернутые вверх руки, обмотанные соломенными жгутами, которые вымочили в смоле и подожгли. Он всматривался в дыры на месте проткнутых буравами глаз, вглядывался в отрезанные уши и носы, в полосы кожи, содранной с груди и спины, в раны от кинжалов и надзяков, в стрелы, торчащие из плеч и животов… Сожженные, изрубленные, изувеченные десятками самых изощренных пыток, тела казаков почти не походили на человеческие останки. Они торчали недвижно, под собственной тяжестью глубоко насаженные на острия кольев, словно чудовищные наросты на свежем дереве, выставленные на поживу птицам, издали смердя кровью, гарью и ужасным смрадом человеческих нечистот.

Тарас заставил коня подойти ближе. Он с трудом находил в изуродованных лицах черты своих недавних товарищей. Младшему Горылко в глазницу был вбит гербовый перстень брата Михаила — серебряный шляхетский сигнет, изображающий переломленную стрелу, что смотрит в небо. Во рту Сысуна торчал разорванный холщовый мешочек, тот самый, что лежал под изваянием Богоматери и был отнят у старого монаха.

Вдруг Олесь поднял окровавленную голову. Тарас увидел две кровавые дыры на месте выколотых глаз.

«Спаси, Христа ради, — пронеслось у него в голове. — Он смотрит… Видит меня…»

— Больно… — прошептал Олесь. — Страшно больно.

— Спаси, Христа ради, — простонал казак. — Достойно есть яко воистину блажити Тя, Богородицу, Присноблаженную и Пренепорочную и Матерь Бога нашего…

Он не смог дочитать молитву, потому что Олесь застонал таким голосом, что Тарас содрогнулся.

— Послушайте, христиане… кто имеет уши! Да остановится, правды Божьей выслушает, ибо приближается суд Божий, ниспошлет Господь кару многую. Приходит час, когда всякая семья кровью помажется…[15] Тарас, ты слышишь?

— Олесь, я… из пистоля, прекращу твои муки.

— Тарас, мы прокляты. Прокляты, когда ходим, едим, спим… Прокляты, когда стоим, когда принимаем пищу, за то…

— Олесь… Ты не будешь мучиться…

— …что убили старого ляха во дворе и Богородице голову отсекли! Ты слушаешь? Слушай, — шептал полубеспамятный старший бандурист. — Я уже над могилой стою.

— Слушаю.

— Ты избран, Тарас… Тебя избрала Божия Родительница, как единственного достойного в нашей ватаге. Единственного, кто проявил… милосердие. Ты избран, чтобы принести мир Божий на Украину. Ты понесешь свой крест, как Христос, в коронный лагерь. Ты пойдешь к ляхам, чтобы простить им вины и склонять их к примирению.

— Олесь, что ты городишь? Какой мир Божий? Как это?

— Будет великое кровопролитие на Украине. Села лесом порастут, волки в них выть будут, дети малые и молодицы пойдут в ясырь… Растопчут наши поля копыта вражьих коней. Брат брата кровью обагрит и орде продавать будет, а хлопы наши и казаки станут рабами жестокого тирана. Так будет, если не воцарится на Украине мир Божий… Тарас, слышишь…

— Да, — простонал Тарас. — Слышу…

— Я вижу… Вижу, как золотая корона на землю падает… Черные орлы ее клюют. Но восстанет из степей рыцарь преогромный. Он корону поднимет и на свою голову возложит. И будет у того рыцаря в гербе щит на щите. А после случится великая битва у Сорокской могилы, у самого Буга. И когда после нее настанет рассвет, тот рыцарь принесет мир Божий на Украину и спасет ее… навеки.

— …честнейшую херувим и славнейшую без сравнения серафим, без истления Бога Слова рождшую, сущую Богородицу Тя величаем, — закончил казачок молитву.

— Тарас, — шептал умирающий Олесь, — я вижу его, Божьего короля, я чую, как ты и Богун рядом с ним по степи едете. На голове у рыцаря корона, а в руке Богуна — булава… И ты с ними. Тарас! Ты все это свершишь!

Тарас перекрестился.

— Ты видел, что нас ждет?.. Потому… и уехал?

— Видел, — всхлипнул бандурист. — Я… не знаю, что это…

— Ты теперь до конца жизни будешь такое видеть. Ты будешь видеть, как товарищи твои на смерть идут, как орда и ляхи режут деток маленьких, как людей в ясырь берут, как молодиц неволят. Отныне ты всегда будешь видеть, кто какой смертью погибнет.

— Олесь, — простонал Тарас. — Олесь, прости… Я не хочу. Не хочу этого видеть. Нет у меня сил!

— Если не хочешь, то должен радеть о мире Божьем, — простонал насаженный на кол казак. — Ибо только тогда познаешь покой. Так говорит Богородица наша, и ты должен ее слушать. Ты молод и слаб. Ляхи и казаки рядом с тобой — волки. Но у тебя есть лира, которую дал тебе мальчик во дворе. Так ты береги ее как зеницу ока. Как саму душу казацкой вольности. А когда попадешь в беду, сыграй на ней врагам своим. Ее звуки успокоят души разъяренные, упырей и сысунов. Иди, Тарас. Иди и играй.

Вересай едва понимал слова Олеся.

— А теперь вернись к Богуну и скажи ему… передай эти слова… — хрипел умирающий. — Что Черная Рада будет…

Тарас слушал, дрожа от страха. Он не мог оторвать взгляда от измученного лица Олеся и двух кровоточащих дыр на том месте, где еще сегодня утром были изумрудные глаза казака — прекрасные, обрамленные темными ресницами. Глаза, которыми он ловил улыбки красивейших молодиц.

А потом он услышал шорох и чуть не умер от ужаса. Рядом, на колу, шевельнулся Сысун и выплюнул разорванный кошель монаха.

— Он брешет… — прохрипел тот. — Не слу-у-ушай его, Тарас. Не будет мира Божьего… на Украине.

— Беги! — простонал Олесь.

— Постой… погоди, я хочу тебе… кое-что сказать перед смертью, Тарас, подойди!

Казак задрожал.

— Вот, видишь, что с нами ляхи сделали, — говорил Сысун. — Иди и отомсти за нас, товарищей своих. Задуши за каждого из нас по ляшской глотке. Что я говорю, по одной — и дюжины не хватит… Слы… шишь… Иди, режь ляхов и пархатых, чтоб ноги их не было на Украине.

— Не слушай его! Тарас, думай о мире!

— Резать ляхов! — рычал Сысун. — Бей их, как волк степной, сердца разрывай. Никому не давай пощады — ни детям, ни женам, ни бабам. А коль сабли не хватит, хватайся за кинжал, за топор, за осник, за косу, и так их убивай, чтобы знали, что умирают…

— Тарас, беги! — простонал Олесь. — Он хочет тебя задержать… Хочет твоей смерти. Поезжай к Богуну… Поезжай, умоляю. Быстрее!

— Тарас, подойди ко мне… Подойди, дитятко, приблизься. Я должен тебе кое-что сказать… Кое-что важное… Слово, которое…

— Беги!!! — застонал Олесь. Его голова безвольно повисла на груди.

Тарас понукнул коня, бессознательно приблизился к Сысуну, и в этот миг увидел нечто, отчего оселедец встал у него дыбом.

В тумане и испарениях вокруг холма с окровавленными кольями проступили темные силуэты всадников. Его окружали угрюмые, молчаливые мужи в рваных колпаках, делиях и выцветших, дырявых жупанах. В изодранных кольчугах и мисюрках, меченых сабельными ударами, в ржавых карвашах, в бехтерцах, бастардах, гермяках и бекешах. Некогда их сбруя, одежды и снаряжение, должно быть, сверкали красками и самоцветами. Ныне же все было изорвано, истерто, покрыто многолетней пылью, грязью и прахом. Всадники сидели на конях, что когда-то были великолепны. Но теперь скакуны были облезлыми, покрытыми запятнанными кровью чапраками, старой сбруей, с которой свисали остатки кистей, султанов, бахромы и пышных украшений. Тарас ошеломленно смотрел на них, переводя взгляд с одной морды на другую… Это были прекрасные кони, арабы и анатолийцы. Он не видел среди них ни секелей, ни казацких бахматов. Это были польские верховые кони!

А потом подул ветер. Он затрепал пробитую пулями, выцветшую хоругвь, на которой были изображены звезда, перевернутый полумесяц и вонзенный в него благочестивый крест… Тарас знал этот герб. Это был Корибут… Знак страшного князя Вишневецкого.

Ярема!

Это слово вселяло страх и ужас даже в самых старых, одичавших сечевых казаков; оно бросало на колени целые полки и сотни. Перед Тарасом была одна из хоругвей уже покойного князя Яремы. Одна из тех рот, что даже на этой беспощадной войне выделялись страшной жестокостью, ибо служила в них шляхта, потерявшая в восстании усадьбы, жен и детей. Вишневетчики не давали пощады ни одному казаку, оставляя за собой лишь небо и землю. Тарас содрогнулся, когда заглянул в лица окружавших его всадников, когда увидел бледные, выцветшие глаза, взъерошенные седые брови и усы, пустые, выжженные взгляды, не выражавшие никаких чувств. Он увидел покрытые шрамами лбы, повязки, скрывающие выколотые глаза, отрезанные уши, обрубки рук, следы пыток, которым их подвергли казаки. Тарас понял, что хуже места для встречи не найти.

— Эй, резун, просим на землю! Пришел твой час!

Лях, произнесший эти слова, стоял в стороне. По булаве Тарас узнал в нем поручика или ротмистра вишневетчиков. Его взгляд жег, словно пламя, словно взгляд упыря. Рука в железной перчатке сделала короткий жест — велела сойти на землю.

— Тарас! Беги! — простонал Олесь. — Беги к Богуну…

В последнем порыве отчаяния Тарас вонзил шпоры в бока вороного волошина. Скакун тут же рванул с места, вытянул шею в галоп. Но он был не один. За спиной казак услышал грохот, гул конских копыт и тот леденящий, страшный крик, от которого дрожь пробирала толпы черни и голодранцев:

— Яре-е-е-ма-а-а-а-а!

Поляки перешли в галоп, заходя казаку в тыл. Тарас метнулся между кольями, развернул коня в сторону открытой степи. Он пригнулся к седлу, уткнулся лицом в развевающуюся гриву.

— В поле! — крикнул он. — Лети, Вороной! Спаси! Спаси меня!

Конь понесся, как степной ветер. Перескочил через бурелом, промчался мимо старых курганов, погрузился в море будяков, трав и цветов, скрывавших его по самую холку. На своих проворных скакунах за ним гнались ляхи.

— Стой! — взвизгнул один из них.

Тарас и не думал слушать. Он еще крепче прижался к конской шее.

— Поворачивай!

— Лети, лети, Вороной, — прошептал он.

Стройные польские кони неслись легко и проворно, как стадо оленей. Грохот копыт разрывал Тарасу череп. Казак понимал, что шансов выйти целым из этой передряги почти нет. Он мчался на обычном, захудалом волошине, что больше к возу годится, нежели для смертельной погони, а за ним — быстрые, как ветер, проворные и резвые польские скакуны, что могли порой и двадцать миль за один день покрыть!

Вишневетчики были совсем близко. Краем глаза он заметил, как один настигает его слева, увидел лишь блеск занесенной сабли…

Тарас, ловко, как рысь, укрылся за боком коня по-татарски. Лезвие сабли лишь рассекло воздух. Казак в отчаянии погнал Вороного, вырвался вперед, последним усилием выкупив себе еще несколько пядей жизни…

Степь кончилась. Они влетели в неглубокий овраг, и Тарас свернул вверх по ручью, что бежал по дну. Его разогнавшийся скакун взбил копытами фонтан серебристых капель. Тут же в водяную взвесь ворвались дико храпящие скакуны ляхов. Вороной, легко, как птица, перескочил через трухлявый ствол, миновал сухие ветви орешника, метнулся между скал, а потом рванул вбок и вскарабкался по тропке на стену оврага.

В гору конь пошел тяжелее, стал выдыхаться. Тарас вскрикнул, выхватил саблю и обернулся к преследователям.

Враги настигли его в одно мгновение. Он выставил саблю, отразил первый удар, а затем, повинуясь чутью, пригнул голову, уворачиваясь от ветки. Шляхтич, гнавшийся за ним, увернуться не успел — удар сшиб его с седла, швырнув в кусты и колючие заросли.

Вороной несся, словно птица, словно лань, спасающаяся от волчьей стаи. Он влетел в лес, промчался по тропке среди папоротников, миновал вековые дубы и ольхи. Мчался по влажной грязи, перескочил через ручей.

Враги были совсем близко… Он уже слышал на своем затылке горячее дыхание вороного дзянета. Уже второй скакун заходил на него слева.

Тарас свернул вправо, заставил коня совершить смертельный прыжок через ствол сломанной липы, затем ринулся влево, лавировал, в последний миг увернулся от лезвия. Он проскользнул между двумя близко растущими деревьями, заставив ляхов разделиться.

Волошин выбивался из последних сил. Пена клочьями валила с его боков, капала с морды. Преследователи шли на него лавой, подбирались с флангов, и казалось, вот-вот они со всех сторон навалятся на казацкого коня, растопчут его, сомнут, разорвут в клочья. Но казацкий конь все ускользал. Он не был быстрее, он был загнан, напуган… но ему сопутствовала удача.

Всадник слева был все ближе. Он вонзил шпоры в покрытые пеной бока коня, поравнялся со скакуном Тараса и рубанул саблей. Казак увернулся. По-татарски исчез за седлом, а Вороной шарахнулся вбок, круто свернул, снова пробежал между двумя липами и вылетел на просторную степь, озаренную светом заходящего солнца.

Вишневетчики рассыпались широкой лавой, заходя к Тарасу с флангов. Первый из ляхов настиг казака справа. Бандурист обернулся, рубанул вслепую. Преследовавший его шляхтич парировал удар, взмахнул саблей и с коротким свистом полоснул беглеца по плечу. Казак взвизгнул, оружие выпало из его руки. Он рванул поводья, свернул вправо, прямо перед носом коня преследователя. Шляхетский скакун заржал, дико вскинул голову и сбавил ход, а Вороной выскользнул из-под удара, пронесся рядом и снова погнал вскачь.

«Лира! Я должен сыграть на лире!» — пронеслось у Тараса в голове. Черт побери, как он это сделает, сидя на взбесившемся коне, несясь, как вихрь, по степи? Он не мог дотянуться до переметных сум, не говоря уже о том, чтобы развязать шнур…

Он в отчаянии оглядывался. Враги брали его в плотное кольцо, обгоняли, сжимали тиски, тянули руки к поводьям обезумевшего скакуна. А ведь он должен был… Должен был добраться до Богуна, чтобы передать ему слова Олеся…

Одним быстрым движением он схватил пистолет, приставил его к своей груди, не желая даваться живым. Он уже собирался спустить курок, когда…

Преследователи взвизгнули, натягивая поводья!

Земля разверзлась под копытами коня Вересая. Пистолет выпал из руки казака, а сам он соскользнул с седла и полетел вниз. Он летел прямо к лазурным волнам и таинственным глубинам Южного Буга, падал, падал сквозь воздушную бездну, вдоль склонов, утыканных острыми скалами. Река с плеском приняла его тело и сомкнулась над головой юноши.

***

— Богун мертв, — повторил Филып, стоя у входа в шатер атамана. — Умер наш добрый вождь, под сенью которого не только мы, его верные слуги, но и вся Речь Посполитая Малороссийская могла долгие годы уповать на безопасную жизнь при счастливых успехах[16]! Умер величайший страх врагов наших, Сарматов Польских. Умер тот, от чьих пушечных и мушкетных громов не только ясносветлая древних вандалов Сарматия и оба берега бурного Эвксинского Понта с его могучими замками и крепостями…

Филыпу не дали закончить речь — в слова старого казака вмешался грохот конских копыт. Но никто не обратил внимания на всадника. Запорожцы понурили головы, вынули изо рта чубуки люлек, выплюнули табак, а те, что побогобоязненнее, пали на колени, сложив руки для молитвы. Неслыханное дело для той ватаги разбойников, мошенников и головорезов, какой было запорожское сичевое товарищество.

— Пан полковник кальницкий! — простонал Филып. — Возглаголь нам, братьям своим, и научи нас…

Взмыленный, сочащийся водой конь влетел на майдан перед шатром. Он едва не растоптал Филыпа. Остановился, заржал, встал на дыбы, а на его спине выпрямился молодой казак. Это был Тарас! Одетый в грязный, окровавленный, рваный жупан, в изодранной свитке. Казачок обвел лагерь блуждающим взглядом.

— Измена! — крикнул он пронзительно. — Хмельницкий предал Украину! Зовите батька! Скорей, будите полковника!

Казаки молчали. По лицу Филыпа скатились две крупные слезы.

— Нет Богуна, — буркнул он. — Полковник мертв.

— Как это?! — вскричал Тарас. — Не может быть!

— Не только может, но так оно и есть, — сказал Сирко. — Погляди вон, в шатер. На носилках лежит со своей булавой. Он уже у Господа на Страшном Суде.

— Спаси, Христе, — простонал Тарас. Он соскочил с коня, а затем пошатнулся и схватился за голову. — Так это матерь нашу предали!.. Это Хмельницкий против товарищества запорожского козни строит, а Богун не встает?! И за саблю не хватается?! Не может такого быть!

— Хватается, — буркнул Сирко, — только за заупокойную свечу.

— Кому что на роду написано, того не миновать, — сказал Крыса и сплюнул. — Так и батьку была написана ляшская пуля. Иди помолись за его душу. А коль не хочешь молитвы бормотать, так хоть кварту горилки за него опрокинь. В Трахтемирове его схороним.

— А сейчас добро его разделим. Кто коня атамана берет? А кто доспехи?

— Атаман еще остыть не успел, а ты уже его снаряжение хочешь забрать?

— Покойнику оно ни к чему. Богун в гробу.

— Брешешь, сукин сын!

Казаки замерли. Никто не заметил, что мгновением раньше полог, занавешивавший вход в шатер, слегка шевельнулся. Медленно, словно во сне, запорожцы поворачивали головы… И каждый, кто смотрел на шатер атамана, либо застывал, либо падал на колени, таращил глаза или осенял себя знамением православного креста. Сирко прикусил люльку так сильно, что чубук с треском сломался в его зубах, а Крыса выронил из рук жбан с паланкой. Филып неверюще простонал. Остальные казаки задрожали.

В проеме шатра стоял бледный, окровавленный, шатающийся, но живой… Богун!

Казак сделал шаг, потом другой. Он шел к Тарасу, и все живое избегало его налитого кровью взгляда. Полковник ступал нетвердо, сжимая в руке булаву. Залитый кровью, бледный атаман и впрямь выглядел так, словно только что поднялся со смертного одра.

— Ах вы, сукины дети! — процедил он сквозь зубы. — Вы, псы шелудивые! Я вам покажу похороны атамана!

Казаки сжались в ожидании худшего. Некоторые закрыли головы руками, другие заблаговременно шмыгнули за шатры. Оставшиеся препоручили души Богу, а в особенности архангелу Михаилу и всем святым.

Богун влетел в толпу молодцев, словно ядро, выпущенное из ляшского аркебуза, потрясая перначом.

— Воры подольские! Собачьи сыны! Сайдаки татарские![17] Шутники иерусалимские, блудницы вавилонские, свинопасы буджакские! Я вам покажу, как мое добро делить! Я вам покажу, как атамана живьем в гроб класть!

Одним быстрым движением он хрястнул Сирко булавой по башке. Казак рухнул, врезавшись головой в котел с кипящей саламахой. Богун пнул его, отправив резуна прямо в лужу горячего варева и грязи, рубанул по загривку и в довершение саданул каблуком в глаз, втоптав и растоптав. Затем заехал Крысе в зубы, сбил с ног, пнул в задницу. И ринулся на низовцев, оцепеневших от ужаса. Никто не посмел ему противостоять. Казаки с криками разбегались, падали на землю, прикрываясь руками и шапками от ударов пернача, кулаков и яростных пинков, наносимых носком кованого сапога. А Богун продолжал неистовствовать…

— В Киеве меня похороните! — пыхтел он сквозь зубы, раздавая удары направо и налево, в яростном остервенении лупя молодцев по головам, спинам, пересчитывая ребра и ломая кости. — Так вот вам монастырь Печерский! А вот Трахтемиров! Смотрите, да на конце булавы купол церковный точь-в-точь как живой! На тебе в зубы, собачий сын, за Кальник! А ты — за коня и доспехи! А ты — за курган в степи! Не вы меня, а я вас в могилу уложу!

Вскоре лагерь стал походить на малое Берестечко, а если и не на кровавое поле у Плашевой, то уж точно на Солоницу[18], которую полвека назад устроил молодцам гетман Жолкевский. На земле, в грязи, среди конского навоза, пролитой саламахи и горилки метались избитые Богуном запорожцы. Раненые стонали, ползли к шатрам, молились; немногие уцелевшие казаки попрятались за возами, укрылись за колесами и в степи.

Наконец Богун угомонился. Сплюнул алой слюной, отбросил окровавленную булаву, а затем подошел к Тарасу и Филыпу.

— Порезвились, — сказал он. — И сразу мне полегчало! Всякий человек поздоровеет, коли немного потешится. Дайте горилки!

Старый запорожец мигом подал ему бурдюк с паланкой. Богун опрокинул его и пил, пил, словно хотел упиться до смерти. Наконец он оторвал почти пустой сосуд от губ и рассмеялся.

— Пресвятая Пречистая, да я почти здоров!

— Слава Богу!

— Я потому и поздоровел, — буркнул Богун, — что услышал, будто Хмельницкий Украину предал. Что это значит?

— Не серчай, батько. Что слышал, то и говорю. Через две недели писарь Выговский созывает тайную раду в Чертовом Яру и тебя на нее приглашает.

— А откуда ты все это знаешь?

— Я встретил гонца… Олеся Микиту из брацлавского полка. Он сказал мне, что будет рада, и велел передать тебе слова Выговского, что Хмельницкий Украину предал. Больше ничего не знаю, — тихо объяснил Тарас, не добавив, однако, что Олесь, пророчествуя ему эти слова, умирал на колу.

— Я уж на том свете был, но когда услышал, что батько — изменник, то и из пекла бы вернулся, чтобы братьев-казаков защитить. Мне и так смерть на роду написана, но покуда Бог даст — поживу еще немного. Тарас, ты за то, что меж нами было… не гневаешься?

— Ой, батько, я ведь вернулся… И тебя о прощении прошу.

— Тарас, ой, Тарасеньку! — рявкнул Богун и сгреб молодого казака в охапку. — Ты уж не горюй и не дуйся на меня.

— Не буду.

— Вот видишь. А теперь! Открывайте бочки с медом! Эй, га! Ваш полковник к жизни вернулся, сукины дети! А кто за мое здоровье не выпьет, того живьем на кол посадить велю! Что такое, собачьи сыны? Вставать не хотите?

Избитые казаки зашевелились нехотя. Что-то не спешили они к шайкам с паланкой, к бочкам с медом и вином. Они стонали в грязи, держались за разбитые головы, окровавленные подбородки, за ноющие животы и спины. Кое-кто собирал с земли зубы, ощупывал подбитые глаза, пробитые носы, надорванные уши, хватался за переломанные ребра.

— Это что еще такое?! — крикнул Богун. — Со мной не порезвитесь? За мое здоровье не выпьете, сукины дети?! Так, может, вам помощь нужна? — добавил он и потянулся к булаве.

При этом знаке несколько казаков — те, что были побиты Богуном полегче, — весело рассмеялись. Сначала веселились они как-то вяло, потом все громче.

Эй, бурлака, бурлака,

Молодой казаче,

Что заработаешь — то пропьешь,

А как загуляешь — музыку наймешь![19]

— весело запел Богун и поднял с земли избитого Крысу.

— Наливайте, братья! — крикнул он. — Сегодня Тарас ко мне вернулся. Будем пить и гулять!

Тут же принесли бочонки с горилкой и медом, деревянные черпаки. С бочек сбили крышки, а затем зазвучали песни, теорбаны, лиры и первые тосты.

— Так выпьем же и возвеселимся! — воскликнул Богун и наклонился к Тарасу. — А через две недели посмотрим, зачем нас зовет пан писарь и что это за предательство Хмельницкого.

Тарас кивнул. Он с тревогой смотрел на полковника и казаков, выискивая на них кровавые отметины — предвестие смерти, что должна была вскоре их настигнуть. Но не нашел ничего, кроме ран, нанесенных Богуном, и вздохнул с облегчением. Смерть не должна была прийти скоро. По крайней мере, не сегодня.

Танец смерти * Хлопам на потеху, или Как вешают француза * Измена потаскухи * В кости со смертью * Дьявольский маскарад * Его Милость Пан Смерть * Ars moriendi и Ars amandi, или На шести конях к источнику любви

Бертран де Дантез ждал смерти. Он тихо молился, вглядываясь во мрак, озаряемый светом факела. Каждый час, отбиваемый часами на пшемысльской ратуше, приближал его к неминуемой казни. На рыночной площади плотники сколачивали эшафот, а мастер Злодей смазывал дегтем петлю на виселице. Веревка, предназначенная для его несчастной глотки.

Он не мог бежать: и днем и ночью его стерегли гайдуки городского старосты. Но хуже всего было то, что даже если бы он пробился сквозь локтевой толщины стены башни, выломал железные решетки и засовы, одолел окованные и охраняемые ворота замка, ему некуда было идти. Он был банитой, изгнанником из родной страны, который в поисках хлеба забрел в Речь Посполитую, на край света. Возвращение в родную Францию означало для него смерть, по сравнению с которой завтрашняя экзекуция была словно удаление зуба у цирюльника в сравнении с пытками искусного немецкого палача.

Он чувствовал, как жизнь безвозвратно утекает сквозь пальцы. Первый луч солнца должен был возвестить его погибель. Тогда откроется выход из темницы, ведущий прямо в объятия палача и его деревянной потаскухи — виселицы.

Так глупо все заканчивалось. Он, знатный господин, благородный кавалер из известного рода, едва достигший тридцати лет, должен был сложить голову, как первый встречный разбойник с большой дороги. И все потому, что до конца оставался верен своей чести. И эта самая честь теперь вела его на погибель. Оглядывая жизнь, что проносилась перед его глазами, Дантез чувствовал, что она походила на commedia dell’arte — итальянскую байку, разыгрываемую на потеху черни персонажами Панталоне, Дотторе и Арлекина. Увы, перед последним актом он не мог поклониться зрителям и пригласить на следующее представление. Вскоре ему предстояло сойти со сцены окончательно и бесповоротно — сплясать на веревке виртуозное лацци, подрыгать немного ногами, а затем вечно гнить на жалком пригородном кладбище, в месте, предназначенном для казненных и самоубийц.

Каменные ступени за решеткой, преграждавшей выход из ямы, озарились светом факела. Дантез поднял голову. Шел один из стражников. За ним теснилась толпа странных фигур, укутанных в сермяги, капоты и сукманы, в волчьих шапках, простецких колпаках и капюшонах, в шубах и кожухах, вывернутых шерстью наружу. Француз вздохнул. Его час еще не настал. Это всего лишь стражник в очередной раз привел в подземелье на зрелище хлопов из-под ближайших Журавицы, Красичина, Сосницы и Шаньковцев.

— Смотрите и дивитесь, трудолюбивые, славные и честные! — весело крикнул гайдук, опуская факел и светя сквозь решетку прямо в глаза Бертрану и остальным осужденным. — Вот они, чудища диковинные, жители Гипербореи, Новой Англии и заморских краев: Эборака, Новой Шотландии и легендарной Аркадии. Смотрите да примечайте, ибо другого такого случая не будет!

Дантез и несколько других узников подошли к решетке.

— Поглядите-ка, люди добрые, на этого вот детину, — говорил гайдук, указывая факелом на одного из рейтаров из полка Денгофа, которого за разбой в двух еврейских корчмах и поджог усадьбы должны были повесить на рассвете вместе с Дантезом. — Вот человек из итальянских герулов, народа храброго, что всегда нагишом на войну ходил, но был наголову разбит французами. А тот, — продолжал он, показывая на тощего испанца, приговоренного к смерти за наезд на шляхетский двор и вымогательство контрибуции у санокских мещан, — из Астемии, земли в Ост-Индии лежащей, где люди листьями прикрываются, одним лишь запахом живут, а то бишь носят с собой коренья лимона, бальзамы и корицу. Там же они и детей своих едят живьем. Так что глядите, к решетке не подходите, а то он вас запросто не только съесть живьем может, но и выебать, на смех и позор выставить!

Хлопы в один голос ахнули.

— А вот этот кавалер, — показал гайдук на Бертрана Дантеза, — из племени скифов жестоких, что после смерти врагов пьют мед из их черепов, словно из чар или роструханов. Оттого и велика в них любовь ко всяким напиткам. Если б не она, они бы легко весь мир покорили, ибо воины они великие, и не только Скифию, но и Королевство Польское завоевали и в Землю Пшемысльскую, в ваши хаты пришли!

Дантез подмигнул рейтарам. Как по команде, они взревели, исказили лица в уродливых гримасах[20], зарычали, залаяли и завыли, скаля зубы, вращая глазами и вываливая языки.

Хлопы разлетелись, как стая куропаток, теряя лапти, башмаки, кошели и лукошки. На ступенях остался лишь развеселившийся гайдук и… еще один человек, одетый в короткий желтоватый вамс с кружевными манжетами и плащ, наброшенный на левое плечо. Бертран взглянул на него, и смех замер у него в горле. Он бросился к решетке, вцепившись в железные прутья.

— Реньяр! — прошипел он яростно, но с надеждой в голосе. — Ты вернулся!

Незнакомец сверкнул в улыбке длинными желтыми зубами.

— Я пришел поглядеть на глупца, сударь кавалер.

— Реньяр! — выдохнул Дантез. — Умоляю тебя. Признайся во всем. Расскажи, что случилось у кареты… Ты ведь не можешь… Заклинаю тебя твоей честью, иди к старосте! Исповедуй правду!

— И наделать в плюдры, когда меня будут вешать? У меня, сударь Дантез, весьма нежная шея, и я не люблю сквозняков. Посему честь представлять меня на столь важном событии, как завтрашняя казнь, я оставляю исключительно тебе, мой господин кавалер без единого пятнышка на совести.

— Это ты должен быть на моем месте! Ты всему виной! Заклинаю тебя честью и честностью…

— Моя честь — куча дерьма, сударь кавалер. Она смоется с меня сегодня вечером, когда в борделе у Аппиани я приму ванну с потаскухами. И пока я буду спать в объятиях продажной девки, тебе на погибель будут каркать ко сну вороны и галки.

— За предательство, что ты совершил, ты достоин смерти, Реньяр. Будь ты проклят!

— Не будь ты глупцом, Дантез, мы бы сегодня вечером вместе забавлялись у Аппиани. Но ты позволил чести увлечь себя. И снова захотел исправить мир, один против всех. А мир, мой досточтимый Бертран, это сточная канава, навоз и дерьмо, в котором на поверхность всплывает лишь худшая падаль.

— Такая, как ты! — вскричал Дантез. — Чтоб тебя черви сожрали заживо. Ты, сукин сын! Ты, клятвопреступник!

— Уже лучше, — рассмеялся незнакомец. — Поистине, как я вижу, ты весьма понятлив. Жаль только, что эта наука приходит несколько поздно. Передать ли мне что-нибудь кому-нибудь от тебя?

Дантез не ответил. Он отвернулся, отошел и бросился на соломенное ложе. За спиной он слышал холодный, издевательский смех Реньяра. А затем удаляющийся стук сапог по каменному полу.

Его предали, продали на смерть! И подумать только, не будь он так упрям, не вмешайся он во все это дело или попросту сбеги, он бы не сидел сейчас в подземелье. Да, его бы, конечно, обвинили, преследовали, но он мог бы получить от судьбы какой-то шанс на достойную жизнь. Мог бы уйти в войско под гетманскую юрисдикцию. Мог бы получить глейт, охранную грамоту от короля или откупиться, а со временем искупить вину. Ведь в стране, что оказала ему гостеприимство, железо и пыточные станки палачей ржавели в городских башнях, а тюрьмы пустовали. Увы, его схватили in recenti, во время нападения и разбоя на большой дороге. Все это означало виселицу и смерть. Будь у него еще могущественные покровители… Будь у него друзья, семья, может, и удалось бы ему ускользнуть от петли. Увы, Дантез был один как перст в дырявом сапоге.

А хуже всего было то, что на самом деле он не был виновен в том, в чем его обвиняли! Это была ошибка, ужасающая интрига, которую он не мог постичь. Если бы он сбежал… Если бы не был таким глупцом…

Все началось два дня назад, на большой дороге.

***

— Мне подали черную поливку, — сказал Реньяр с осунувшимся лицом. — Значит, отказали в руке по польскому обычаю.

— А она? Что она на это сказала? — спросил Дантез.

— Что она могла сказать, если тут же упала в обморок. Слово опекуна — свято. Достаточно ему махнуть рукой, и ей тут же остригут волосы и поволокут к клариссинкам. И что я тогда сделаю? Монастырь штурмовать? Петардой ворота взрывать? За это — инфамия и анафема. А если и этого мало, после смерти тебя ждет ад.

— Моя шпага к твоим услугам, сударь Реньяр. Услуга за услугу.

Листья кустов зашелестели. Из-за них выглянул осповатый рейтар в коротком, рваном колете, с плащом, залихватски наброшенным на левое плечо, и в шляпе с подвернутыми по-мушкетерски полями.

— Едет! — шикнул Кноте, доверенный пособник и компаньон Реньяра де Куисси. — Эскорта нет, только двое форейторов[21] на козлах. Пол-молитвы страха, и девка твоя, пан Реньяр.

— По коням, господа!

Они быстро вскочили с земли, запрыгнули на седла. Вынырнули из леса на большую дорогу. Смеркалось. За спиной у них было красное зарево заката, а впереди — темнеющий бор; пустой тракт, бегущий к недалекому броду через Сан. За их спинами огромная старая мельница простирала к небу обрубки щербатых, рассыпающихся крыльев.

Экипаж они увидели сразу. Это была большая гданьская карета[22], украшенная бахромой и серебряными гвоздями, с окнами, занавешенными шторками. Шесть серых в яблоках цугом[23], запряженных в сбрую, увенчанную султанами и кистями, шли ровной рысью, потряхивая головами, с которых свисали красноватые плюмажи. Такой подобранный по масти и стати цуг[24] должен был стоить целое состояние.

— Вперед! — гаркнул Реньяр.

Как один, они ринулись к карете; не успела она поравняться с мельницей, как они уже подскакали к дверям с обнаженными палашами и рапирами.

— Halt! — крикнул Кноте.

— Стой! — вторили ему Реньяр и Дантез.

Форейторы не дали себя застать врасплох. Первый слева хлестнул кнутом; ремень со свистом опустился на голову и спину Реньяра. Француз вскрикнул и чуть не свалился с седла. Второй щелкнул бичом над лошадьми. Огромные серые кони вскинули головы и пошли вскачь. Карета набрала скорость, понеслась по дороге как вихрь, с грохотом копыт, со звоном украшений, со все ускоряющимся стуком колес.

Кноте схватил пистоль. Вскинул, выстрелил во второго кучера…

Промахнулся!

Дантез вонзил шпоры в бока коня. Он пригнулся в седле и с занесенным палашом настиг форейтора. Услышав приближающийся сбоку грохот конских копыт, слуга обернулся, щелкнул бичом во второй раз, но француз прикрылся клинком. Кнут ударил его в лоб, хлестнул по спине. Дантез дернулся назад; он чуть не упал с седла скачущего коня, удержался за переднюю луку, уперся в стремена и вырвал бич из руки форейтора.

Слуга вскрикнул, съежился в седле. Дантез понукнул коня, ткнул его шпорами. Он поравнялся с выносной лошадью, пристяжным серым, а затем полоснул форейтора плашмя по спине. Тот взвизгнул, свалился набок, упал между постромками и исчез под копытами мчащихся, храпящих от ужаса коней.

Дантез больше не колебался ни мгновения. Кони неслись как безумные, мчались словно ветер, таща за собой грохочущую, подпрыгивающую на камнях карету. Одним быстрым движением он выкинул ноги из стремян, вскочил на серого, схватился за развевающуюся гриву, подтянулся и уселся в седло. Второй кучер вскрикнул, замахнулся кнутом, но в тот же миг скачущий рядом Кноте огрел его по голове костяной рукоятью пистолета, схватил за шиворот и пригнул к седлу. Дантез перехватил вожжи передней лошади, потянул их на себя, откинулся назад, сдерживая обезумевшего коня.

Ему это удалось, хоть и не без труда. Серый дико заржал, вскинул голову, сбавил ход, а вместе с ним и остальные кони в шестерике. Карета закачалась, покатилась медленнее, а затем остановилась в облаке пыли.

Дантез первым бросился к дверям. Кузов кареты был большим, обитым серебряными гвоздями и бархатом. На дверце висела маска, искривлявшая губы в ироничной улыбке. Не герб, не знак владельца, а посеребренный лик, напоминающий маски актеров; такие же, за какими прекрасные дамы скрывали свои лица на балах-маскарадах. Француз дернул за ручку, но Реньяр оттолкнул его и сам вскочил внутрь. Дантез последовал за ним, а Кноте со своими кнехтами открыл дверцу с другой стороны.

В карете сидела дама. Она была молода, одета в бархатное платье по французской моде, которую ввела в Речи Посполитой Мария Людовика — с кружевным декольте, обнажавшим грудь и спину до лопаток, украшенное ангажантами и кружевами на рукавах. Черные волосы она не укладывала высоко и не завивала в локоны, а носила распущенными, с воткнутой в них розой, на редкий в Речи Посполитой испанский манер. Черты лица Дантез не разглядел — дама прижимала к нему золотую маску, усыпанную самоцветами. Ее огромные, серые глаза, обрамленные длинными черными ресницами, с тревогой смотрели на Реньяра и его оборванную компанию.

— Вот и я, Евгения, — сказал Реньяр тихим, зловещим голосом. — Я ведь обещал, что мы еще встретимся. А я всегда держу слово.

— Напрасный труд, Реньяр, — ответила она холодным, хоть и слегка дрожащим голосом. — Разве я неясно выразилась, что мне отвратительны твои ласки? Или ты не владеешь собой, словно жеребец, что почуял кобылу, и тебе нужны острые удила, чтобы держать тебя в узде?

Реньяр ударил незнакомку по лицу. Женщина вскрикнула, упала набок. Маска выпала из ее рук, открыв тонкое личико и алые губы. Реньяр не дал ей опомниться. Схватив за волосы, он рванул ее вверх, поволок к дверям, а затем ударил еще раз, подхватил под руку и грубо вытолкнул наружу. Евгения снова вскрикнула. Она скатилась по ступенькам прямо под кованые сапоги Кноте и его рейтаров, в грязь и пыль большой дороги. Дантез смотрел на все это расширенными от ужаса глазами. Что это означало? Ведь Реньяр просил его помочь похитить свою возлюбленную, в чьей руке ему отказали ее опекуны — Фредро. О чем, черт побери, тут шла речь?!

Задыхаясь, Реньяр схватил Евгению за волосы, грубо поставил на ноги и запрокинул ей голову.

— Господа кавалеры! Взгляните на эту проклятую шлюху, на эту потаскуху, паршивую сифилитичную побродяжку! Сегодня настал день, когда я пришел отблагодарить ее за все, что она для меня сделала. И поверьте мне, я отплачу ей по достоинству!

Он схватил ее за платье на груди и рванул, разрывая бархат и кружевную сорочку, распахивая корсет, поддерживавший ладные груди, увенчанные крупными темными сосками.

— Кто первый к этой шлюхе, господа!? Торопитесь, пока ее голова не слетела с плеч!

Рейтары удивленно зашевелились. Поступок Реньяра был так неожидан, что никто и не подумал вкусить немного утех с пойманной девицей. Даже Кноте сплюнул сквозь сломанные зубы, моргнул левым глазом, запавшим глубоко в череп.

— Лучше убей ее, камрад. Нет времени на забавы!

— Берите ее, кто хочет! Дважды просить не буду.

Евгения взвизгнула, рванулась в его хватке, полоснула Реньяра по щеке, оставив на ней красные царапины от ногтей. Мужчина ударил ее наотмашь, развернул и, схватив обеими руками ее точеную голову, с размаху ударил лбом о ступеньку кареты. Затем он подхватил Евгению на руки, швырнул лицом на пол экипажа, схватил за шлейф платья и разорвал пополам, обнажив стройные бедра, обтянутые карминными чулками с подвязками.

— Нет желающих, так я буду первым! — рявкнул он. Схватив девушку за волосы, он расстегнул вамс и…

Замер, почувствовав сильный укол в шею.

Дантез приставил острие палаша к его горлу.

— Реньяр, оставь ее!

Француз моргнул и скривил губы в презрительной усмешке.

— Не будь глупцом, Дантез! — процедил он. — Только об одном тебя прошу…

— Ты обманул меня, Реньяр! Мы должны были освободить твою возлюбленную, а это… какая-то месть. Я не могу позволить, чтобы ты изнасиловал и убил невинную даму! — воскликнул Дантез, дрожа от возмущения.

— Это придворная шлюха. Интриганка, которая отправила бы тебя на эшафот одним движением пальца!

— Молчи и отойди.

— Ты не знаешь, что делаешь, пан кавалер! Это адская потаскуха, служанка Марии Людовики…

Реньяр застонал и отскочил, когда острие рапиры выпустило из его шеи струйку крови.

Кноте молниеносно сунул руку за спину, за левак, подал знак рейтарам и…

Раздался глухой щелчок взводимого курка. Рейтар замер, когда прямо в глаза ему уставилось черное дуло. Это был не пистолет и не полугак, а маленький гарлач[25]. Расширяющийся воронкой ствол таил в себе солидный заряд секанцев, картечи, а может, даже и толченого стекла.

— Дантез, ты дурак! — простонал Реньяр. — Она не должна выжить. Она убьет нас всех! Отправит на виселицу, а прежде выцарапает тебе глаза, ты… рыцарь без страха и упрека.

— Отойдите от кареты! Дважды просить не буду.

— Ты всегда был глупцом, Дантез! Это какое-то… безумие. Не защищай эту женщину, потому что ты не знаешь… Это Евгения де Мейи Ласкариг, в первом браке Годебская. Это женщина, из-за которой я стал банитой!

— Палка тебе в задницу, Реньяр, — рявкнул Дантез. — В гробу я видал твои владения и титулы! А расстегни я сейчас плюдры, так показал бы тебе, что я думаю о твоей карьере при дворе, о заговорах и интригах. Ты забыл, что у меня есть своя честь! Я не приму участия в столь подлом преступлении!

— Кони! — крикнул один из рейтаров. — Кони на дороге!

Кнехты Кноте разбежались в мгновение ока. Одни бросились к скакунам, другие — в сторону леса. Дантез прижал острие палаша к груди Реньяра и пригрозил ему гарлачом.

— Ни с места!

— Дантез, бежим! — простонал Реньяр. — Не будем здесь оставаться! Умоляю!

Земля загудела под конскими копытами. Быстро и слаженно их окружила толпа всадников. Дантез вздохнул. По жупанам, карминным делиям, гермякам, кольчугам и бехтерцам, по высоким колпакам, украшенным цаплиными и грифовыми перьями, он узнал поляков. Всадники встали у кареты с саблями и рогатинами в руках, челядь целилась из бандолетов и аркебуз.

— Что здесь происходит?! — крикнул молодой шляхтич в карминной делии с собольим воротником, в богатом жупане с петлицами и рысьем колпаке, украшенном шкофией с пучком цаплиных перьев. Заметив даму, он смутился, снял головной убор и учтиво поклонился.

— Ваша милость, простите за беспокойство, — сказал он. — Мы увидели карету и трупы. И подумали, что здесь насилие творится.

— Верно, ваша милость, думали, — произнесла Евгения низким, красивым голосом. — Мы — жертвы разбоя. На нас напала… своевольная компания под предводительством… вот этого кавалера.

И тут она внезапно указала на Дантеза!

Бертран замер. Этого… Этого не могло быть…

— Этот человек, — Евгения зарыдала, глядя на француза, — хотел меня обесчестить!

Молодой шляхтич посмотрел Дантезу прямо в глаза.

— Стой и не двигайся, ваша милость! — процедил он. — Отдай оружие и следуй с нами к старосте! Ты виновен в разбое и насилии, и так как схвачен in recenti на месте преступления, тебя ждет суд и виселица!

— Это ложь… Подлая ложь, — пролепетал Дантез. — Я… Я защитил эту даму… Сударыня, как вы можете… Скажите, что это неправда.

— Уведите его отсюда! — крикнула Евгения. Слезы текли на ее шею, на рваное платье и грудь, которую она неуклюже прикрывала обрывками ткани. — Это все его рук дело!

У Дантеза было чувство, будто он летит в бездонную пропасть. Конные челядинцы и слуги бросились к нему с обнаженными саблями.

— Отдай оружие, сударь кавалер! — повторил шляхтич. — Мы ведем тебя к старосте.

Дантез закрыл глаза. Он знал, что у него нет ни малейшего шанса. Он даже не почувствовал, как у него из рук вырвали рапиру и гарлач, как толкнули вперед, связали руки и бросили на коня. Его разум поглотила ночь…

***

…которая как раз подходила к концу. Дантез поднял голову. Высоко вверху, в изломе стены, было маленькое окошко; сквозь решетку он видел серое небо. До рассвета оставалось недолго. Дантез знал, что как только первые лучи солнца осветят небосвод, за ним придут гайдуки; отведут в часовню, к священнику. А потом повезут на скрипучей телеге прямо на городскую площадь, на которой…

Как это могло случиться? Как могло дойти до того, что такой достойный и благородный человек, как он, теперь ждал исполнения приговора? Его жизнь оказалась дешевле истлевшей тряпки, пучка соломы с деревянного лежака в подземелье пшемысльского замка. И подумать только, все из-за того, что он всю жизнь старался быть верным принципам, вложенным в него отцом.

«Честь, сын мой, — это то, что ты даешь себе сам, и только сам можешь у себя отнять».

Кто это сказал? Бормотал ли это, погруженный в молитву, Шмитке, вечно пьяный рейтар из полка Денгофа, которого должны были повесить вместе с Бертраном? Или, может, Мошко Кросненский, еврей, слуга Валентия Фредро, обвиненный в чеканке фальшивой монеты?

Нет, это был голос отца Бертрана, Жан-Шарля де Дантеза, капитана королевских мушкетеров, который, как глупец, дал себя убить, защищая честь и короля Людовика под Ла-Рошелью. Когда случилась стычка с гугенотами, он не захотел бросить знамя и бежать, как его товарищи, проявившие куда большее здравомыслие. Жан-Шарль погиб, изрубленный в куски. А если бы он спасся, то, возможно, уберег бы свое состояние, не позволил бы родственникам отобрать его у молодой вдовы и крохотного сына. И тогда он, Бертран де Дантез, не должен был бы ввязываться в интриги, подставлять шею за маркизу де Бренвилье, бежать с родины со смертным приговором, впутываться в очередную авантюру и, в конце концов, болтаться на пеньковой веревке в Речи Посполитой, куда он прибыл как придворный Марии Людовики.

И все из-за его глупости и чести. Чести, что заставила его вступиться за проклятую Евгению. Глупости, что побудила его остаться у кареты и отдать Реньяра в руки старосты. Ведь если бы он бежал, то был бы сегодня свободным человеком.

Бертран боялся смерти. Он дрожал, рыдал, сломленный страхом. До сих пор он не знал, что такое страх. Не боялся смерти на войне, на поединке, от клинка шпаги или вражеской пули. Но ужас перед казнью за преступление, которого он не совершал — более того, совершению которого пытался помешать, — пробирал его до костей. Он не знал, что будет делать там, на эшафоте. Хватит ли ему сил пойти на смерть с поднятой головой? Или он начнет скулить о пощаде, и помощники палача потащат его, воющего, как зверь, до самой погибели? Позволит ли он спокойно накинуть себе петлю или обмочится в плюдрах, наделает от страха, прежде чем из-под его ног выбьют лестницу?

…Честь — это то, что только сам можешь у себя отнять. Сколько стоила его родовая гордость здесь, в этой башне? Что теперь значили слова его отца?

На лестнице, ведущей на нижний ярус подземелья, раздались шаги. Француз вздрогнул, перекрестился и начал молиться. Вскоре свет пламени озарил камеру, и в проходе за решеткой встали вооруженные челядинцы.

— Пан француз, — сказал старостинский вахмистр, — theatrum готов. Пойдемте с нами, да не бойтесь. Мастер лучший из самого Беча приехал, гроб вам сколотили из доброй сосны, по два гроша за доску. Похороны будут братские, со священником и хоругвями, что и у воеводича лучше бы не было. Городские советники постарались, ведь это же честь для города — француза, чужеземца хоронить. Так что пойдемте с нами в часовню, чего время терять.

Дантез не понимал, что происходило дальше. Он позволял себя вести, тащить, а порой и волочить. Наконец он упал на колени перед крестом. Священник благословил его, успокаивал, вложил в руку четки; Дантез не слушал его. Руки его тряслись, зубы стучали, а тело сотрясала дрожь. Гайдуки отступили, оставили его одного перед алтарем, дали немного времени на последнее примирение с Богом. Француз молчал. Он не мог молиться… Слова не шли из горла.

Внезапно кто-то опустился на колени рядом с ним. Перекрестился.

— Кавалер Дантез, вы меня слышите?

Рядом стоял на коленях молодой, темноволосый шляхтич в карминном жупане.

— Не знаю, узнаете ли вы меня. Мы встретились там, на большой дороге, у кареты. Это я схватил вас и доставил в город. Я — Марек Собеский, герба Янина, староста красноставский.

Дантез ничего не ответил.

— Я хотел просить вас, сударь кавалер, чтобы вы простили меня. Я еду на войну с казаками… Не знаю, что мне предначертано. Не знаю, встретимся ли мы в раю или в аду, поэтому хотел бы, чтобы вы не держали на меня зла в час смерти.

— Прощаю, — глухо произнес Бертран. — Но вызываю вас, пан староста, на вечный суд Божий, который рассудит, в чем я был виноват на самом деле.

— Мне известны ваши прежние поступки, сударь кавалер. И я знаю, что вы этого не делали.

Дантез взглянул на распятие и ледяным тоном усмехнулся.

— Так идите, ваша милость, к старосте и убедите его, что он несправедливо приговорил меня к смерти.

— Я уже с ним говорил. Увы, дама, на которую вы якобы напали, не отозвала обвинения. Ее слово перед городским судом значит больше, чем мое. У меня нет никаких доказательств в вашу защиту.

— А посему — смотрите, как я буду болтаться на веревке. И пусть ваша совесть будет спокойна.

Собеский ничего не ответил. Он снова перекрестился и встал. Сзади раздались шаги. Гайдуки взяли Бертрана под руки. Француз дернулся, увидев, что ему несут белую полотняную рубаху без воротника.

— Пан француз, — тихо сказал вахмистр. — Кому в путь, тому пора.

***

Три виселицы на деревянном помосте ждали уже с рассвета. Их установили посреди рыночной площади, под пшемысльской ратушей, украшенной пышными аттиками. Под аркадами и сводами здания, в узких улочках и перед эшафотом толпилась пестрая толпа простонародья. Когда повозка с осужденными вкатилась на площадь, поднялся гвалт, крики и ругань. Повешение иноземных щеголей в плюдрах вызывало у мещан большой интерес. Вероятно, это было куда более приятное развлечение, чем осада полковника Копыстынского[26] или драки и потасовки с окрестной шляхтой, от которых не раз страдали корчмы, лавки и городской собор.

Рассвет был хмурый, туманный и дождливый. С оловянных туч моросил дождь, а время от времени со стороны Бещад доносился тихий, величественный раскат приближающейся грозы.

Дантез мало что запомнил из торжественной церемонии примирения с Богом и того, что потом происходило у эшафота. Когда челядинцы опустили задний борт повозки, он безропотно дал свести себя на землю, а затем медленно взошел по ступеням на помост. Он размышлял, что делать, когда палач накинет ему петлю на шею. Просить ли Бога о помиловании или умереть так же глупо, сколь и почетно, с криком: «Vive la France!»?

Когда он встал у подножия своей погибели, то не смог сделать ни того, ни другого. Виселица возвышалась над ним — страшная, гордая и стройная. Глядя на длинный столб и перекладину, к которой была привязана веревка, он почувствовал, что плачет, и слезы сами потекли из-под век. Он с трудом овладел собой. Он не хотел умирать. Не хотел уходить так глупо и страшно, повешенный за преступление, которого не совершал.

Он был глупцом, потому что доверился наставлениям отца. Проклятым болваном, потому что старался поступать по законам чести. Теперь, стоя у подножия виселицы, Дантез чувствовал, что если бы ему только дали второй шанс, он отдал бы все, что имел, отбросил бы всю свою гордость, все, что вынес из отчего дома, лишь бы прожить немного дольше, чем до того момента, когда палач накинет ему на шею пеньковую веревку. Сейчас, у подножия своей погибели, его честь не стоила и ломаного шеляга.

Как одержимый, он уставился на судебного пристава, который четырежды зачитал приговор — каждый раз обращаясь к разным сторонам площади. Барабанщики ударили в барабаны; их грохот заглушал слова священника, читавшего молитву и осенявшего осужденных крестом. Кто-то схватил Дантеза за руку. Это был субтортор. Жестом он указал ему на приготовленную виселицу. Значит, время пришло.

Дантез шел… в отчаянии, с душой в пятках. Каждая пройденная пядь казалась ему милей, каждый шаг длился вечность. А ведь именно в эту вечность и направлялся француз.

И когда он встал перед своей погибелью, в шаге от лестницы, он подумал, что за спасение из этой беды отдал бы даже душу дьяволу.

— Проклят! — пробормотал он. — Я проклят навеки…

Палач ждал, держа в руке петлю, свежесмазанную дегтем. Помощники подтолкнули Дантеза к лестнице, приставленной к виселице. Еще мгновение, и он взошел бы на нее, взобрался бы наверх; тогда палач накинул бы ему петлю на шею, а цекляж выбил бы опору из-под ног.

Бертран уже не рассчитывал даже на чудо. Не верил, что что-то случится; не ждал, что ударит гром с ясного неба или город содрогнется до основания. Он ждал смерти.

И все же чудо произошло.

— Остановить казнь! — выкрикнул чей-то голос.

Дантез моргнул. Он обернулся и увидел, как на эшафот вбежал невысокий, полный шляхтич в бархатном жупане, в колпаке с цаплиным пером. Бертран узнал его сразу. Это был Мартин из Недзельска Мадалинский, юридический староста пшемысльский.

Шляхтич, который приговорил его к смерти за вооруженное нападение и попытку насилия…

— Стойте! — громко кричал староста. — Стойте! Прекратить!

Толпа зашумела, загудела. Из рядов простонародья посыпались свист и смех. Может, полетели бы и камни, но каре рейтаров вокруг эшафота остужало гнев черни, разочарованной тем, что ее может миновать такое возвышенное зрелище, как повешение заморских содомитов, франков, немцев и англичан.

Староста подал какую-то бумагу старому, седому приставу.

— Сегодня королевские именины! — крикнул он толпе. — Наш пан, Ян Казимир Ваза, король Польши, великий князь русский, прусский, мазовецкий и инфлянтский, в великой и безмерной своей милости дарует жизнь одному из осужденных. Смертную казнь он заменяет ему на вечную инфамию и изгнание из пределов Короны и Литвы!

Шум пронесся среди челяди, рейтаров, среди городского патрициата, сидевшего у открытых окон ратуши и в аркадах здания. Он стих, когда надзирающий за казнью вахмистр дал знак снова ударить в барабаны.

Дантеза и двух рейтаров, приговоренных к смерти, отвели на середину эшафота. Там их ждали староста, священник, вахмистр и шестеро одетых в черное рейтаров. Снова ударили барабаны, их рокот заглушил гул толпы.

Дантез взглянул на остальных осужденных. Всего их было трое, а помилование должны были даровать лишь одному. А это означало, что им придется положиться на слепой жребий…

Перед ними быстро поставили барабан. Один из гайдуков старосты бросил на кожу три черные игральные кости.

— Правила просты, — заговорил староста. — Один из вас сегодня выиграет свою жизнь. Одному улыбнется счастье и фортуна. Двое других отдадут свои глотки. Тот, кто выбросит больше всего очков, уйдет на волю. Бросайте во имя Божье, и да сопутствует вам удача!

Дантез задрожал. Спасение, которое пришло, оказалось вовсе не зарею надежды. Скорее, жестокой шуткой судьбы. Француз еще не взял кости в руку, а уже знал, что его результат будет самым низким, что ему, как обычно, не повезет.

Сначала никто не шелохнулся. Барабаны глухо загрохотали. Затем наступила тишина, молчание, в котором Дантез слышал лишь гул приближающейся грозы и тихое похрапывание рейтарских фризов.

— Ну же, — произнес вахмистр. — Кто бросает первым?!

Осужденные переглянулись. Наконец один из рейтаров подошел к барабану, взял в руку кости и закрыл глаза. Он долго тряс их в дрожащей руке; наконец, бросил.

Кости застучали по натянутой коже барабана.

Шесть, пять, два…

Рейтар открыл глаза. Он отер пот со лба, легкий румянец выступил на его бледном лице. Результат был превосходный. Ставка была высока. Слишком высока!

Дантез не спешил бросать. Он дрожал всем телом, а холодный пот заливал ему глаза. Он уступил место второму осужденному. Рейтар подошел к барабану, взял в руку кости, а затем зарыдал.

— Не-е-ет… — простонал он. — Смилуйтесь, люди добрые! Не заставляйте меня!

Челядинцы схватили его под руки.

— Бросай, черт побери! — крикнул староста. — Да смилуется над тобой Бог.

Рейтар вырывался, уронил кости. Ему силой снова вложили их в руку. Они почти сразу же выпали из дрожащей ладони.

Шесть, пять, два…

Староста, гайдуки и рейтары с воплем отпрянули. Судебный пристав громко огласил результат, и тогда в толпе раздались крики удивления.

Теперь настала очередь Дантеза. Староста выжидающе посмотрел на него. Молчание затягивалось…

Бертран упал на колени перед барабаном. Его поддержали, чтобы он мог взять кости. Француз хотел подержать их дольше в руке, но его охватил приступ страха, ладонь безвольно опала, и кости вылетели на гладкую кожу барабана. Дантез видел, как они падали, как медленно вращались…

Каждое очко имело лик черепа… Каждое было его жизнью! В каждом таилась жестокая, белая смерть!

Шесть, пять…

Последняя кость, брошенная неловко, отскочила от барабана, перелетела через край…

Упала на доски эшафота, покатилась со стуком…

И провалилась в дыру от сучка! Исчезла!

Стон разочарования вырвался из груди гайдуков, палача и его помощников. Староста испепелил Дантеза взглядом.

— Вы проиграли, ваша милость! Ну же, уводите его!

Челядинцы потащили Дантеза к виселице. И именно в этот момент кто-то преградил им путь. Это был молодой, темноволосый шляхтич. Марек Собеский.

— Стойте! — сказал он властным голосом. — Прекратить!

— В чем дело, ваша милость? — спросил староста. — Он проиграл неминуемо.

— Неизвестно, сколько выпало на последней кости. Найдите ее и проверьте!

— Пусть бросает еще раз! — буркнул вахмистр.

— Зачем?! — рявкнул староста. — Нет времени! Все равно висеть будет!

— Вето! — яростно бросил Собеский. — Не позволяю! Неужто вы, пан Мадалинский, лишились уже и добродетели, и остатков совести? Не дадите узнику под виселицей хотя бы тени шанса изменить свою судьбу? Поистине по-христиански.

Староста потянулся к сабле, но сдержался.

— Ищите кость!

Челядинцы бросились к основанию помоста. Они залезли под эшафот, разбежались в поисках крохотного предмета. Дантез был близок к обмороку.

— Нет кости! — крикнул снизу один из слуг старосты.

— Нет!

— Вот она! Пусть бросает еще раз!

У входа на эшафот стоял одинокий шляхтич в черной делии, отороченной пепельным мехом, с армянской саблей у бока. На вытянутой руке в черной перчатке он держал маленькую черную игральную кость.

Староста кивнул в знак согласия. Незнакомец подал кость французу. Бертран пошатнулся и чуть не упал.

Одна кость. Шесть очков.

Шесть черепов Костлявой.

Врата к жизни и свободе.

Дантез взял кость дрожащей рукой. Она была ледяной.

Он оперся о край барабана.

И бросил.

Он не смотрел на результат. Закрыл глаза и ждал, когда челядинцы потащат его к виселице.

Он услышал грохот, сдавленный стон, а затем стук барабанов. Толпа захлебнулась криками. Ничего не происходило. Никто его не трогал. Никто не тащил на смерть.

Дантез открыл опухшие веки. Первый из рейтаров метался в петле, когда из-под его ног выбили лестницу. Палач схватил его за ноги, придержал и потянул вниз. Умирающий захрипел, задрожал и затих.

Второго рейтара подвели к следующей виселице. Священник перекрестил его, благословил, палачи втащили его на лестницу, накинули петлю.

В ушах Дантеза, словно раскат грома, прозвучал грохот падающей на доски лестницы и скрип веревки под тяжестью осужденного.

Он посмотрел на барабан.

Шесть, пять, пять.

Он уцелел. Выжил по странному стечению обстоятельств, спасенный именно тогда, когда отрекся от собственной чести и гордости. Он глазами поискал Собеского, виновника своего освобождения, но нигде его не увидел.

Дантез пошатнулся, но его поддержали гайдуки старосты. Кто-то влил ему в горло несколько глотков горилки.

— Кавалер Бертран де Дантез, — тихо сказал юридический староста. — Милость Его Королевского Величества освободила вас от петли. Настоящим я объявляю вас свободным. Вы можете уйти, но предупреждаю, что тяготеющий над вами приговор заменен на инфамию. Вы вне закона, каждый может убить вас безнаказанно. Даю вам две недели на то, чтобы покинуть пределы Речи Посполитой, а затем велю объявить о вас по всей Руси Червоной. До Семиградья два дня пути; полагаю, вы, пан кавалер, воспользуетесь этим трактом.

— Сделаю, как велите, пан староста, — буркнул Дантез. Он глотнул еще горилки, а затем, поддерживаемый гайдуками, двинулся к лестнице, ведущей вниз, не удостоив ни единым взглядом качающихся на виселицах рейтаров.

— Пан Дантез, позвольте словечко.

Он поднял голову. Перед ним стоял его спаситель. Таинственный шляхтич, который подсунул ему ту последнюю, счастливую кость.

— Слушаю.

— Если хотите, поезжайте со мной, кавалер. У меня дело, не терпящее отлагательств.

Дантез кивнул. А затем поклонился до самой земли.

— Ведите. Я обязан вам жизнью.

Он еще раз оглянулся на эшафот, на толпу мещан и хлопов. На шляхту и челядь. Но нигде не заметил Собеского.

***

Если бы кто-нибудь позже спросил Дантеза, как они добрались до великолепного замка в Красичине, Бертран не смог бы дать никакого ответа. Из путешествия он не запомнил почти ничего. Сразу за Львовскими воротами они свернули на юг, а затем старые лесные дороги вели их через леса, горы и долины, прямо на юг. Наконец, когда уже почти стемнело, а над горами взошел круглый белый месяц, перед ними в долине Сана показался замок, словно из сна — с тонкими белыми башенками, с часовой башней, мостом и зубчатыми стенами. Свет луны и звезд отражался в прудах и разливах вокруг стен. Зрелище было так прекрасно, что Дантез, как зачарованный, смотрел на дворец и темное небо над горами. Он очнулся лишь тогда, когда копыта коней застучали по деревянным балкам моста, ведущего к замку.

Жизнь для Дантеза имела вкус старого, выдержанного десятилетиями венгерского вина.

Они въехали во двор и соскочили с коней. Незнакомец провел Бертрана по лестнице в ярко освещенные покои замка. Оказавшись в просторной антикамере, Дантез понял, что в замке проходит бал-маскарад. Француз услышал доносившуюся из главных залов музыку, разглядел сквозь щель в неплотно прикрытой двери фигуры, движущиеся в танцевальном хороводе, словно призраки или упыри. Он узнал дам, кавалеров и польских шляхтичей, наряженных в причудливые одеяния, с лицами, скрытыми под масками.

Бертран вздрогнул, когда слуги принесли им костюмы. Незнакомец облачился в просторную мантию мага, расшитую звездами, надел остроконечный колпак и маску Гермеса Трисмегиста. А Дантезу… Для него приготовили другой наряд. Ему на кафтан накинули рубаху из грубого холста, без воротника. Он чуть не лишился чувств, вспомнив, что в такой же был сегодня под виселицей. Это была рубаха смертника!

Он рванул ткань и бросил испуганный взгляд на своего спасителя, но тот властным жестом приложил указательный палец к губам. А затем Дантез содрогнулся, когда слуга принес и привязал ему к ноге обрывок палаческой веревки. Вскоре на него надели маску, изображавшую бледный и искаженный лик мертвеца. Дантезу достался костюм повешенного за ногу!

По знаку проводника они двинулись через покои. Бал-маскарад был в самом разгаре — в комнатах пили, веселились, любили, танцевали и предавались утехам, как в немецком виртхаузе[27]. Дантез протискивался сквозь пеструю толпу гостей, и в глубине души его росла тревога. Что-то ему не нравилось в нарядах пирующих. Он встречал отшельников, женщин и мужчин, переодетых в звезды, луны, аллегории справедливости, рыцарей и королей, держащих мечи, булавы и кубки. Посреди зала на троне восседал дьявол, опиравшийся одной рукой на башню. Все это что-то напоминало Дантезу. Он еще не знал что, но был в шаге от разгадки тайны.

Наконец он понял — это были костюмы из больших и малых арканов таро. Он шел сквозь толпу карт, каждая из которых могла олицетворять человеческую судьбу и предназначение; трагедию или улыбку фортуны. Дантез не мог отрицать, что костюм подобрали ему на редкость метко. Ведь он был Повешенным — картой, означающей человека наивного, верного или по-юношески влюбленного. Он шел, едва живой от ужаса, мимо Магов, Звезд, рыцарей жезлов и кубков, окруженный танцующими хороводами неизвестных персонажей.

Наконец Маг ввел его в большую угловую башню замка. Высокое, мрачное помещение освещали сотни свечей. Пламя дрожало, колебалось, бросая на стены вереницы размытых бликов и теней. А на фресках, на росписях и картинах царила госпожа Смерть.

Помещение было дворцовой часовней, и ее убранство слишком уж наглядно напоминало, сколь хрупко и бренно человеческое тело. Бертран смотрел на выходящие из могил скелеты, которые приглашали живых на танец смерти. Он видел, как смерть вела в пляс польского шляхтича, еврея, магната и епископа; как она уносила детей и стариков, юношей, солдат и разбойников.

А кроме того, она ждала Бертрана посреди комнаты.

Когда они подошли ближе, фигура Смерти поднялась с молитвенной скамьи и окинула Дантеза надменным, величественным взглядом. Лицо одинокого мужчины скрывала маска Смерти, на черной свитке были нарисованы кости скелета, даже на пальцах бархатных перчаток виднелись серебряные длинные когти. Бертран не знал, кто перед ним, однако в жестах незнакомца было столько достоинства, что он сразу почувствовал, что имеет дело с вельможей — быть может, с одним из магнатов или украинных «королевичей» Речи Посполитой.

— Ваша милость. — Шляхтич, приведший француза, отвесил низкий, церемонный поклон Смерти. — Вот человек, о котором мы говорили.

— Кавалер Бертран де Дантез, бывший придворный королевы Марии Людовики, — произнес Пан Смерть голосом, привыкшим повелевать. — Приговоренный к усекновению главы за разбой и насилие на большой дороге, каковой приговор по милости Его Королевского Величества заменен ему на вечную инфамию.

Дантез поклонился. Пан Смерть обошел его вокруг, уперев правую руку в бедро.

— Бертран де Дантез. Жертва судьбы, собственной чести и добродетели. Потеряв небольшое состояние после смерти отца, он впутался в заговоры и интриги, которые стоили ему остатков того, что у него было, — доброго имени. Бежал из Франции в Речь Посполитую вместе с Марией Людовикой и стал инфамом по вине капризной фортуны. И все потому, сударь кавалер, что вы всегда вступались не за тех. Маркиза де Бренвилье, которую вы защищали, оказалась ведьмой и отравительницей, Евгения де Мейи Ласкариг обвинила вас в разбое…

Дантез закрыл глаза. Это была правда. Черт побери, самая настоящая правда.

— Впрочем, к делу, сударь кавалер. Время уходит, а у меня есть обязанности. Бал еще не окончен. И прежде чем вы примете в нем участие, мы должны обсудить, какая роль вам будет отведена.

Дантез склонил голову, прикрыв глаза.

— Впервые в жизни судьба вам улыбнулась, пан Дантез. Сегодня утром под виселицей вы выиграли собственную жизнь. Теперь вы можете выиграть свое будущее. И вам вовсе не нужно бросать кости. Достаточно, сударь кавалер, принять карты, которые я вам предложу.

«Эти карты, — подумал Дантез, — это Смерть, Маг или Повешенный? Кто из них я?».

— Мне нужен верный и благородный слуга, — продолжал незнакомец. — Человек, которому не страшно заглянуть в глаза смерти. Вы видели ее сегодня в Пшемысле, но благодаря фортуне выбрались из ада. Теперь, пан Дантез, я предлагаю вам значительную перемену в вашей судьбе. До сих пор вы были дичью, на которую охотились. Теперь вы сами станете вожаком волчьей стаи.

Он потянулся к украшенному золотом ларцу и извлек из него два незапечатанных письма.

— Вот ваша свобода. Я могу склонить Его Королевское Величество к выдаче вам глейта, благодаря которому, несмотря на тяготеющую над вами инфамию, вы сможете беспрепятственно передвигаться по Короне и Литве. А во втором письме — ваша будущая власть. Я в состоянии обеспечить вам назначение обер-лейтенантом рейтарского полка, которым вы будете командовать в отсутствие Его Княжеской Милости Богуслава Радзивилла. А если вы будете моим верным и честным слугой, я могу замолвить за вас слово перед Светлейшим Паном, чтобы он подумал о вас при распределении вакантных староств и должностей.

Дантез слушал эти слова с сильно бьющимся сердцем. Патент обер-лейтенанта рейтарского полка. Шесть порций[28]. К тому же королевская милость, которая сулила тучные староства и королевщины. Все указывало на то, что в игре со смертью ему удалось вытащить из рукава давно припрятанного туза. Однако он не верил, чтобы судьба улыбнулась ему просто так, по доброте душевной. Ведь Дантез всегда был лишь игрушкой в руках сильных мира сего.

— Приятно слышать эти слова, милостивый пан, — сказал он. — Однако не верю, чтобы эти должности и почести проистекали лишь из доброй воли вашей милости. Я хорошо знаю, что это плата за службу. Какова же тогда ее цель? Что я должен совершить, что стоит такой награды?

Смерть и Маг обменялись взглядами.

— Речь идет об устранении некоторых особ, — сказал Пан Смерть.

— Стало быть, убийство?

— Многократное убийство, если уж мы настаиваем на том, чтобы называть вещи своими именами. Не думаю, что для вас это будет в новинку, ибо в многочисленных поединках, стычках и ссорах вы более чем доказали свое мастерство в этом ремесле, сударь кавалер.

Дантез впился в Смерть холодным, упрямым взглядом.

— Отслеживая перипетии моей жизни, вы совершили ошибку, пан, — сказал он. — Вы упустили одну существенную деталь, а именно, что я ценю свою честь так же высоко, как и свою глотку. Я не наемный убийца, которому платят за голову. Я не убиваю по приказу, не стреляю в спину. Я убил нескольких человек, но в бою, лицом к лицу. Я не гожусь на такую роль.

— Означают ли ваши слова, что вы отказываетесь воспользоваться нашей милостью?

— Если ваша милость, пан, означает, что я должен стать убийцей, то я отвечу, что моя честь не позволяет мне убивать за деньги.

Пан Смерть закашлялся, захрипел. Он присел на скамью, и Маг быстро налил ему вина в серебряный наутилус. Мужчина сделал большой глоток, раскашлялся и успокоился лишь через мгновение.

— Честь… Где будет твоя честь, когда первый же хлоп расколет тебе башку чеканом и повезет твою голову старосте, чтобы получить за нее жалкие двести дукатов?! Подумай, Дантез. До сих пор ты был лишь пешкой на шахматной доске, где сталкиваются придворные интриги. Мы предлагаем тебе роль коня, который окажет значительное влияние на исход битвы.

— Эта служба не для меня.

— Потому что ты человек чести? — в голосе Пана Смерть нарастал гнев. — Сударь, таких людей больше нет!

— Мне жаль, пан, но мою гордость не купить за иудины сребреники.

— Нет, это неправда, пан Дантез! Купить можно каждого. Это лишь вопрос достойной платы!

— Но не меня.

— А посему, — язвительно сказал Маг, — возвращайтесь, пан, на большую дорогу. Allez!

Дантез поклонился. Дверь была открыта. Он почти чувствовал идущий от нее порыв ветра. Это была дорога на тракт. Дорога к погибели. Как банита, он не имел, куда идти. В Семиградье? К туркам? В Москву?

Пан Смерть снова закашлялся.

— Пан Дантез, — тихо сказал он, и француз, уже шедший к двери, остановился. — Простите за эту встречу. Я жестоко ошибся. Я думал, что на свете больше нет людей чести; что их истребили в былые века, вырезали ударами в спину, расстреляли из ружниц и полугаков; предали, продали врагам и басурманам. Посему прошу у вас прощения за то, что сделал вам столь постыдное предложение. Соизвольте оставить себе коня, на котором вы сюда прибыли, ибо, возможно, вы последний человек чести, которого я знаю.

Дантез стоял спиной к Пану Смерть и Магу. Он тяжело дышал, чувствуя, как в нем нарастают отчаяние и гнев, как рушатся его гордость и достоинство. Ему незачем было возвращаться на большую дорогу. Он не мог жить с честью вместо талеров. У него не было сил возвращаться на распутье за смертью…

Он обернулся.

— Я согласен!

Он не видел лиц своих нанимателей, но поклялся бы, что на них появилось выражение триумфа. Они не проронили ни слова, лишь слегка кивнули.

— Кого я должен убить?

Подул ветер, снова всколыхнув пламя свечей. Маска Смерти скалила на него волчьи зубы.

Пан Смерть хотел что-то сказать, но лишь хрипел, не в силах вымолвить ни слова. Наконец он отвернулся, потянулся за чернильницей и пером, а затем нацарапал что-то на листке. Он подал его Магу, который передал записку Дантезу.

Француз бросил взгляд на неровные строчки букв и замер. Ему показалось, что он летит в бездонную пропасть.

А потом он рассмеялся холодным, безжалостным смехом.

— Панове, проще было бы зарубить короля Польши и Литвы, — сказал он через мгновение, собравшись с духом. — Что пан прикажет, то слуга и исполнит. Однако для этой задачи мне понадобится армия.

— Нет на свете армии, которая одолела бы твоих противников, — буркнул Маг.

Пан Смерть ничего не сказал. Он досуха осушил наутилус, а затем со злостью швырнул его Дантезу под ноги.

— Твоим оружием, сударь кавалер, будет не острие рапиры или шпаги, а политика. Уверяю, она столь же безжалостна и действенна, как холодная сталь.

— Не мне об этом спрашивать, однако я хотел бы знать, во имя чего вы хотите совершить столь чудовищное преступление? Я сделаю это за талеры, но вы, благородные паны? Какие побуждения толкают вас на такой поступок?

— Благо Речи Посполитой, твоей приемной отчизны, пан Дантез, — буркнул Маг.

— Люди, которых ты убьешь, — сказал Пан Смерть дрожащим от ярости голосом, — это бунтовщики и смутьяны, которые станут погибелью нашего королевства. Это собачьи сыны, взбунтовавшиеся резуны! Это сукины дети, голодранцы!

Голос Пана Смерть становился все выше. Последние слова он выкрикнул, воздев руки над головой. Маг схватил его за руку, придержал, успокоил, шепча на ухо утешительные слова. Дантез не расслышал, о чем он говорил.

— То, что я должен совершить, — сказал он, — означает нарушение договора, подписанного под Белой Церковью с казаками. Это вызовет новую войну на Украине…

— В огне этой войны мы выкуем новый облик этой страны, — прохрипел Пан Смерть. — Новую Речь Посполитую, созданию которой мешают те, чьи головы ты принесешь нам в дар.

— А что на это скажет Его Королевское Величество? Боже правый, да поляки готовы нас за это изрубить!

— Именно для того, чтобы никто, кроме нас, не узнал, ты и будешь действовать втайне, пан Дантез.

Француз молчал. На мгновение он впился взглядом в фигуру Пана Смерть. На груди магната, на тяжелой золотой цепи висело золотое изображение агнца с головой, повернутой вправо, и четырьмя рогами. Черт побери, что за странное украшение? Француз, кажется, никогда не видел ничего подобного.

— А если заговор раскроется?

— Тогда тебе останется лишь молиться о доброй смерти.

Pretium laborum non vile. Такова была надпись на перстне, на котором висел агнец. А может, золотой телец, во имя которого Дантез продал свою честь и добродетели, отринул наставления старого отца и сам лишил себя достоинства… Продал его за назначение обер-лейтенантом, за милости и королевщины. За службу дьяволу.

— А посему, чтобы не терять времени, приказывайте мне, досточтимые паны. Что я должен сделать?

— Ты поедешь на Украину, пан Дантез. Я дам тебе письма к польному гетману Мартину Калиновскому[29]. На встрече с ним ты в точности исполнишь инструкцию, которую мы тебе передадим, и отдашь гетману небольшой, но приятный подарок.

Маг вынул большой, искусно инкрустированный серебром ларец.

— Что там?

— Душа Мартина Калиновского. А здесь, — он подал Дантезу запечатанное письмо, — договор, который он непременно подпишет. А теперь преклони колено и сложи два пальца для присяги.

— Моя присяга имеет свою цену, — сказал Дантез. — Я сделаю все, что вы потребуете, однако я хотел бы, пан, чтобы вы объяснили мне мотивы, которые вами движут. Я хочу знать, что толкнуло вас на столь гнусный поступок.

— Хорошо, — ответил Пан Смерть. — А посему ты сейчас все узнаешь.

Дантез преклонил колено для присяги.

И навострил уши.

***

Была середина ночи, когда Маг вывел Дантеза во двор замка. В гуще деревьев и кустов пел соловей, тихо стрекотали сверчки. Огромный белый месяц освещал небосвод, усыпанный серебряными бусинами звезд, сорванных с волшебного ожерелья ночи. Дантез впитывал все это всей душой. Вот и перевернулась карта его жизни. Утром он был осужденным, облаченным в рубаху смертника, а теперь смело ступал по коврам и гобеленам, отправляясь с миссией, от которой зависела вся его будущая жизнь. Он не мог подвести. Не мог вернуться к одиноким странствиям по большим дорогам, к побегам и впутыванию во все новые авантюры. Он не хотел быть банитой или слугой для битья по морде. Он повернулся спиной к своему прошлому, растоптал его, вырвал из сердца.

Во дворе ждала карета, запряженная шестериком. Огромные, черные как ночь кони беспокойно фыркали, трясли головами, украшенными плюмажами, высекали копытами искры из брусчатки.

— Пан Дантез, — сказал сопровождавший его Маг, — вы не поедете на Украину один. В экипаже вас ждет слуга.

— Слуга? Пахолок?

— Кто-то куда более значительный, чем деревенский дуралей, способный лишь держать заводную лошадь. Благодаря умениям этой особы вы исполните свою миссию куда успешнее, чем если бы поехали в одиночку.

— Я не просил ни кнехта, ни почтового!

— А я уверяю вас, что это общество не будет вам неприятно. Тем более что человек этот исполнит в точности все ваши приказы.

— Лишь бы так.

— Кому в путь, тому пора. — Маг обменялся с Дантезом коротким рукопожатием. — Не подведите нас.

— Мое слово — не дым.

— Тогда с Богом, сударь кавалер!

Дантез открыл дверцу кареты. Едва он уселся на мягкие подушки, форейтор щелкнул кнутом, и вороные кони рванули с места. Экипаж покатился через ворота, проехал по мосту, окутанному липкой паутиной тумана, и свернул на большую дорогу, ведущую в сторону Львова.

Дантез удобно расположился на сиденье и замер.

В карете его ждала…

Евгения де Мейи Ласкариг.

Гадюка, предательница. Он уберег ее от насилия, а взамен она отправила его на виселицу!

Она казалась еще прекраснее, чем прежде. В бархатном французском платье с кружевами она выглядела величественнее, чем тогда, когда он увидел ее на большой дороге в карете. Ее тонкое личико, обрамленное черными волосами, походило на лик ангела. Даже синяк от удара о ступеньку кареты она сумела скрыть под толстым слоем пудры. А ведь Дантез знал, на какие поступки способна эта адская дьяволица.

— За что ты хотела меня убить?!

Она взглянула на него своими прекрасными серыми глазами. Теперь он увидел в них страх. На мгновение, с холодной улыбкой на губах, он упивался ее ужасом и растерянностью.

— Это было испытание. Только испытание, мой господин.

— Испытание?! Черт побери, оно едва не стоило мне головы! А если бы я не выбросил пять очков на последней кости? Кто бы сейчас сидел на моем месте?

— Вероятно, один из тех двоих, что болтаются на пшемысльском рынке.

Бертран молчал. Мгновение он не знал, что сказать. Прежний Дантез умирал в нем понемногу, пока он всходил на ступени эшафота, и окончательно испустил дух, когда он приносил присягу Пану Смерть. Теперь в его душе родился новый Бертран, который хотел мастерски играть свою роль. И которому нестерпимо хотелось узнать, как сладка будет месть.

— Встань!

Она поднялась медленно, с колебанием, приподняла спереди юбку и присела в реверансе, пытаясь изобразить придворный поклон.

Тогда он ударил ее по лицу. Лишь один раз. Она вскрикнула и прижала руку к щеке, которая мгновенно вспыхнула румянцем. Этого хватило, чтобы из надменной дамы она превратилась в рыдающую вертихвостку, обычную придворную девку, должную безропотно исполнять все прихоти своего господина.

Нет, все прошло слишком гладко. Дантез ни на грош не поверил в столь внезапную перемену этой змеи. Он прекрасно понимал, что прекрасная придворная снова затеяла с ним свою коварную игру. Ему это надоело, и потому он сказал то, что еще день назад не сорвалось бы с его губ.

— Разденься!

Прежний Дантез умер тогда, когда его волокли на виселицу, когда он дрожащей рукой бросал кости на барабан. Новый Дантез не испытывал сомнений, не рыдал и не молился. Благодаря этому он стал господином своей жизни и смерти.

— Нет, мой господин.

— Мне позвать форейтора и велеть отвесить тебе десять плетей по голой спине?! — рявкнул он. — Не вынуждай меня делать из тебя шлюху или потаскуху!

— Нет, мой господин, — тихо прошептала она и приложила веер к груди. — Я не разденусь.

Он вскочил на ноги.

— Сделай это сам…

Он сгреб ее в охапку, чувствуя, как сердце начинает биться все быстрее. Под нежной тканью ее платья, под сорочкой и другими слоями материи он ощутил ее тело, гибкое, как у лани. Он заключил ее в железные объятия и поцеловал в приоткрытые коралловые губы. А затем рванул кружевное декольте платья, желая высвободить пару прелестных дразнилок, но неожиданно наткнулся на сопротивление. Тогда он принялся целовать ее тонкую женскую шею, обвитую ниткой жемчуга, одновременно борясь с неподатливой тканью, позабыв, что, согласно моде, введенной при дворе Людовикой Марией, на Евгении под платьем был туго зашнурованный корсет на китовом усе.

Отчаявшийся француз схватил за перед тяжелого платья, рванул его вверх, не тратя времени на распутывание шнурков. Он хотел снять его через голову женщины. Увы, платье было пристегнуто крючками к жесткому корсету; он мгновение боролся с ним, раздосадованный, пока ему на помощь не пришли тонкие руки женщины. Наконец он стянул тяжелое от ангажантов и волют верхнее платье, но это был еще не конец. Под ним оказалась более легкая, проще снимаемая нижняя юбка, застегнутая на пуговицы. С ней он управился быстрее; тяжело дыша от вожделения, он освободил Евгению от очередного слоя шелков и кружев, отстегнул португалы; схватился за шнурки корсета, нетерпеливый и злой.

Расшнуровывая его, Дантез гадал, была ли талия Евгении затянута до предела и требовалось ли ей по утрам трое служанок, чтобы затянуть шнурки. Он возился с ними, забыв, что они были кропотливо завязаны; потерял несколько долгих мгновений, прежде чем ослабил узы и убрал с ее тела эту предпоследнюю преграду для своих ласк. Под корсетом была еще сорочка. Эту он без церемоний разорвал надвое.

Евгения стояла перед ним нагая. Дантез обнял ее стан и в тот миг понял, что видит прекраснейшую из женщин. Он быстро перешел к самой сути ars amandi. Он ласкал губами дивные впадинки ее шеи, плеч и бедер. Потаскуха не осталась в долгу. Он уже снял шляпу, украшенную страусовыми перьями, теперь стянул рубаху смертника без воротника, сбросил через голову пендент с рапирой; расстегнул несколько пуговиц атласного, приталенного вамса, а Евгения занялась остальным. Она целовала его в губы, гладила по спине и ягодицам, а затем, дыша быстро, залитая румянцем возбуждения, потянула его на себя, на атласные подушки кареты, которую обезумевшие кони несли в ночь, летя как вихрь по дорогам Руси Червоной.

Дантез блуждал губами по телу Евгении. Его возлюбленная была совершенна во всех своих чертах и пропорциях. У нее были блестящие волосы и изящно изогнутая, лебединая шея. Он целовал ее как безумный в губы, ласкал языком соски ее округлых дразнилок, сжимал ладони на чудесном заде, овладевал тем лакомым, хоть и не обещанным, кусочком между стройных бедер. Ему казалось, будто он сжимает пальцы на влажном кольце из горячего золота, ласкает его, чувствуя, как скрытый там родничок бьет все сильнее, жаждущий мгновения, чтобы вскоре до беспамятства напоить его жеребчика. Любовница выгнула дугой свое божественное тело, а затем схватила любовника за волосы и принялась водить его головой по своему телу в поисках все более сильного, чувственного возбуждения. И когда их ласки стали совсем уж безумными, Дантез придвинулся к ее нежным грудкам, а затем грубо раздвинул ей ноги. Коварная возлюбленная почти не сопротивлялась. Взяв его булаву в смоченные язычком пальцы, она направила ее кратчайшим путем к тесному, но обильно орошенному водопою любви.

Они соединились в наслаждении на подушках дрожащей кареты и совокуплялись нагие, распаленные страстью. Евгения сплела бедра на талии мужчины, в то время как Бертран ласкал ее дразнилки, проводил ладонями вдоль талии и боков, обнимал стройный стан и овладевал ее бархатной гривой черных волос, омытой эссенцией любви и желания.

Вскоре она начала кричать, кусая его жемчужными зубами в плечо. Но Дантез не закончил все так просто. Он выпустил женщину из объятий и, схватив за волосы, повернул спиной к себе, а затем овладел ею сзади в одержимом безумии наслаждения; словно дикий жеребец с подольских степей — прекрасную стройную кобылицу, созданную дьяволом на искушение благочестивых и набожных рыцарей Речи Посполитой, защитников католической веры из пограничных станиц.

Так он достиг самого пика наслаждения и замер, услышав тихий плач Евгении. Мгновение он оставался в этой позе, называемой «по-рачьи», за которую проповедники сулили сто лет ада и вдвое больше чистилища в придачу. Он застыл, прижавшись к ее спине, обнимая ладонями источник счастья и трепещущие, горячие грудки.

А потом это она села ему на колени, как дикая Саломея; обвила ногами и попыталась оседлать его, словно гибкая и проворная амазонка из древней Сарматии, то есть Польши. Он позволил ей это, утомленный и запыхавшийся. Не протестовал, когда ее губы прильнули к его губам, ни мгновением позже, когда ее влажные от пота соски коснулись его лица.

— Я езжу только… галопом, мой господин, — выдохнула она ему прямо в ухо.

Он закрыл ей рот поцелуем.

Наконец, когда после долгого наслаждения они лежали на атласных подушках кареты, потные и разгоряченные любовью, голова Евгении покоилась на его груди, и он чувствовал ее горячее дыхание на своем теле, смешанное с пьянящим ароматом волос.

Что-то давило ему в бок. Он протянул руку и нащупал инкрустированную шкатулку, которую получил от Мага. Медленно вытащил ее наверх, положил рядом с собой на сиденье кареты.

— Что это? — спросила Евгения.

— Подарок, — буркнул он, — для пана гетмана Калиновского.

Он осторожно открыл защелки и поднял крышку. Внутри было что-то блестящее и тяжелое. Мгновение он не мог понять, оружие это или украшение. Золотая, усыпанная бирюзой и рубинами палица… Дантез взвесил ее в руке, осмотрел со всех сторон.

— Это булава покойного воеводы краковского, — сказала Евгения, — гетмана Конецпольского…

— Откуда ты знаешь?

— Я была его любовницей. Резвый был, в итоге от утешения и помер. А все из-за молодой Оссолинской.

— Вот цена за душу Калиновского, — усмехнулся Дантез. — Посмотрим, Евгения, чего мы добьемся у его милости гетмана.

Она прижалась алыми губами к его уху и пощекотала его языком.

— Тебе еще многому предстоит научиться, чтобы постичь тайны политики, прежде чем ты предстанешь перед Калиновским.

— Так учи меня, Евгения. У нас еще есть на это время.

— Меня зовут не Евгения…

  Дума о гетмане * Польский конь, каков он есть, всякий видит * Предательство Свирского * Заднепровский дьявол, сиречь пан Барановский * Шутливая выходка генерала Пшиемского * Дантез опозорен

В лагерь коронных войск под Глинянами они прибыли ранним утром. Ржание коней и окрики лагерной стражи, остановившей их, вырвали Дантеза из сна. Он быстро поднялся с бархатных подушек и раздвинул плотные шторы на окне.

Они как раз въезжали в лагерь. Сквозь утреннюю мглу и испарения француз видел лес шатров, шалашей и возов, раскинувшихся вдоль улиц. Теплый апрельский ветер полоскал море багряно-белых знамен, бунчуков и прапоров над узорчатыми полотнами. Глядя на знаки некоторых хоругвей, на изображенные на них серебряные лекавицы, железца, рогатины, кривашни, звезды и полумесяцы, он чувствовал себя так, словно очутился среди отрядов предвечных сарматов, готов или вандалов. Да и чему удивляться, ведь он был в лагере польской шляхты, которая вела свой род от древних сарматов. Занятно — французу когда-то казалось, что это всего лишь легенда. Но если так, то откуда брались эти причудливые, не разделенные на поля гербы панов-братьев?

В лагере царило движение. Челядь гнала на пастбища табуны стройных польских коней, над кострами вился дым. Вокруг шатров и возов суетилась пестрая, разношерстная толпа: челядинцы, слуги, маркитантки и потаскухи. То тут, то там Дантез видел богатые колпаки или бритые шляхетские головы панов-товарищей из гусарских или панцерных хоругвей.

Они ехали к огромному гетманскому шатру, украшенному большим красно-бело-красным знаменем с белым орлом, Погоней и королевским снопом Ваза на гербовом щите.

Они направлялись на переговоры, которые должны были решить судьбу Речи Посполитой…

Черт побери! С Польшей всегда были одни хлопоты.

Дантез не понимал этой страны. Судьба забросила его к чужакам, вдали от родной Франции и Парижа, в варварское королевство, названия которого тщетно было бы искать на картах мира. Бертран не знал, что о нем думать. Он даже не был уверен, не совершает ли ошибку, именуя это причудливое образование Польшей. Ведь оно состояло из двух частей: Короны и Литвы. А все вместе носило столь же гордое, сколь и смешное название Res publica. Речь Посполитая. Право, и Ливий, и римские летописцы потешались бы над такой выдумкой, ибо где уж этому голодранскому сборищу поляков, литвинов и русинов до Римской Республики!

Дантез ненавидел это паршивое королевство. Его разбирал смех, когда он видел польскую шляхту, выряженную в диковинные наряды по образцу турок, татар и, кажется, даже скифов с персами. Злая гримаса кривила его губы при воспоминании об их пустой чести и национальной гордости. В этой стране даже нищие попрошайки именовали себя панами-братьями, а самые последние хлопы напяливали жупаны, чтобы просочиться в ряды благородных. Путешествуя по Великой и Малой Польше, Дантез видывал оборванных, изможденных шляхтичей, чья гордость была столь же велика, сколь и долги или нищенский посох, который они носили вместо сабли. Он падал со смеху, видя, как шляхтичи-голытьба, собиравшиеся разбрасывать навоз, приступали к работе с сабельками у пояса, а каждый шаг их сапог оставлял на земле отпечаток босой пятки — ибо польский шляхтич скорее пойдет полубосым, чем наденет лапти из липового лыка.

Да, конечно, свобода. Конечно, короля избирала вся шляхта. Вот только не все было так просто. Ибо «золотая вольность» поляков была самой обычной анархией, в которой всякий сильный безнаказанно топтал и поносил тех, кто беднее, а бессильный король был полностью отдан на милость вечно пьяной и своевольной шляхты. Храброй с теми, кто ниже по положению, и униженной и послушной перед сильными мира сего, которые помыкали захолустным шляхтичем, словно пучком соломы для вытирания навоза с сафьяновых сапог.

Собеский не верил в вину Дантеза…

Он даже вздрогнул при воспоминании о красноставском старосте. Кто напомнил ему об этом в недобрый час? Был ли это голос его отца? Нет, черт побери, он не хотел об этом думать.

Могущество поляков было недолговечным. Дантез не верил, что эта причудливая конфедерация народов сможет долго просуществовать на этом неспокойном пограничье. Звезда Речи Посполитой угасала. Четыре года назад из степей Украины восстал страшный Хмельницкий. Он разбил коронные войска, побил гетманов, дошел до самого Замостья, а год спустя запер коронную армию в жестокой осаде под Збаражем. Позже он был разбит, но не сломлен, и гидра казацкого бунта снова поднимала головы, готовясь задушить белого орла.

Дантез даже расстегнул вамс у горла, думая обо всем этом. Ему осточертела эта паршивая страна, и потому он должен был мастерски разыграть баталию, что ждала его у гетмана. И заодно наказать голодранцев, погружавших эту несчастную страну в хаос и разрушение. Приговор уже был вынесен, и он должен был стать палачом. Но смертоносным кинжалом в его руке должен был стать гетман Калиновский.

Так хотел Пан Смерть.

Когда карета остановилась перед узорчатым, пышным турецким шатром, слуги открыли дверцу, а затем повели француза в сторону гетманских покоев. Дантез сперва думал, что его проводят внутрь, однако челядинцы завели его за шатер, на небольшую площадку, огороженную деревянным палисадом.

Мартин Калиновский герба Калинова, гетман польный и, после смерти Николая Потоцкого, предводитель коронной армии, восседал на великолепном резном стульце-карле, на возвышении, покрытом красным бархатом. Одет он был с истинно польской пышностью — в великолепную карминную делию, жупан с петлицами и алмазными пуговицами, шитый золотом. На голове у него был колпак с эгретом, в котором виднелся рубин, стоящий, на глаз, несколько добрых деревень, на ногах — бачмаги, вышитые золотом. Гетман попивал вино из хрустального кубка и смотрел на коней, которых прогоняли перед ним по майдану.

Кони… Когда Дантез взглянул на них, он на миг забыл, зачем пришел. Он смотрел и чуть не разинул рот, когда по майдану вели стройных анатолийцев и турецких скакунов, ценимых за скорость и огненный темперамент. Это были кони с подвязанными хвостами, завитой гривой[30], с кистями и изукрашенной сбруей. А сразу за ними челядинцы вели дзянетов; высоких, гордо несущих свои горбоносые головы, с прекрасными лебедиными шеями, сильными спинами, округлыми задами и пушистыми хвостами. За ними шли более мощные, чем андалузцы, мантуанские кони — с крупными головами, толстыми шеями и купированными хвостами. А за ними — самые благородные и прекрасные… польские кони.

Дантез даже остановился, чтобы рассмотреть этих четвероногих жемчужин. Скакуны были значительно меньше тяжелых рейтарских фризов, но в то же время крупнее более мелких турецких. Это были железные, польские верховые кони. Говорили о них, что они так быстры, что едва касаются земли во время бега. Поговаривали, что за один день на них можно добраться из Кракова в Вену. Они были отважны, рослы и красивы, и хотя в скорости и красоте движений уступали дзянетам, но превосходили их силой и выносливостью. Превыше же всего было известно, что они развили в себе на диво сметливый и понятливый нрав, который отличал их от всех прочих скакунов мира.

И словно в подтверждение этих слов, сивый польский жеребец вытянул шею и укусил за зад гнедого арагонца. Тот заржал, рванулся вперед, сдерживаемый челядью. Другие скакуны начали лягаться, ржать и метаться. На мгновение на майдане воцарился хаос.

Дантез подошел к гетману и поклонился, прижимая к груди шляпу.

  — Ваша милость, позвольте. Бертран де Дантез, новый оберстлейтенант полка Его Княжеской Милости Богуслава Радзивилла.

Гетман даже не шелохнулся. Рукой с перстнем он поднес ко рту кубок с вином и долго услаждал себя рубиновым напитком.

Дантез терпеливо застыл в поклоне. Он знал, что Калиновский даже в военном лагере был в большей степени вельможей, нежели гетманом. Впрочем, в этом были и свои плюсы, которыми он намеревался воспользоваться. Во всяком случае, следуя совету Евгении, он не собирался обижаться. По крайней мере, пока.

— Двадцать горячих на голую задницу! — взвизгнул гетман, обращаясь к слуге, который подливал ему в кубок алого напитка. Дантез вздрогнул. — Не уследили за сивым! Попадись мне только этот сукин сын конюх, что за ним смотрел! Двадцать плетей получит, здесь, на ковре, за то, что коня испортил!

— Кнут надобно хорошенько в воде вымочить, — буркнул Дантез. — Тогда наука вашей милости легче в голову войдет.

— А ты кто таков?! — Калиновский, казалось, только сейчас заметил француза. — Ваша милость у Радзивиллов в прислужниках состоишь?!

Дантез скривил губы в притворной улыбке и поклонился снова.

— Оберстлейтенантом, с позволения вашей милости.

— Это я уже знаю. Ты должен принять полк после князя Богуслава. Так что поезжай в свою ставку, проведи смотр, проверь, что делают твои люди, а меня не беспокой.

— С позволения вашей милости, я привез письмо.

— Письмо? Прошение? Ответ? От кого же?

— От людей, которых ваша милость хорошо знает.

Калиновский пронзительно, сощурившись, посмотрел на Дантеза. Француз вспомнил слова Евгении, которая, воистину, отлично подготовила его к этому разговору, а именно, что польный гетман не видел дальше, чем на стадий, но скрывал это от посторонних.

— Давай!

Француз извлек запечатанное письмо. Гетман взял его и, не читая, разорвал пополам, потом еще раз пополам; сломал печать, а затем разжал ладонь; ветер вырвал из его пальцев клочки бумаги и понес их под копыта дзянетов и скакунов.

— Твои покровители, сударь кавалер, — басурманские плуты и сукины дети! — рявкнул гетман. — Они подводили меня не раз. Я не стану их слушать, ибо они не повлияли на короля, чтобы поддержать мои старания! Я уже отказался от воеводства русского и староства пшемысльского! Что мне еще сделать, чтобы стать достойным великой булавы?!

Дантез даже не моргнул. Он поставил на столик инкрустированный серебром ларец и открыл защелки. А затем извлек из темных недр то, что покоилось, сокрытое от людских глаз.

Яркий блеск ударил в лицо Калиновскому. Польный гетман остолбенел при виде булавы из чистого золота. Он смотрел на нее как зачарованный, а затем протянул руку к символу гетманской власти.

Его ладонь схватила лишь воздух. Дантез быстро отдернул руку с булавой. Гетман вскочил со стула, и тогда француз, поклонившись, подал ему оружие рукоятью вперед. Калиновский почти вырвал его из рук Дантеза.

— Великая булава! Но как это? Откуда…

— Это лишь скромный подарок вельможному пану гетману. Я бы сказал — задаток в счет того, что я и мои покровители можем для вашей милости сделать. Эта булава была в руке его милости покойного Станислава Конецпольского, победителя Густава Адольфа, Льва Севера, который казацкую, татарскую и басурманскую лавину остановил у границ Речи Посполитой.

Глаза Калиновского вспыхнули огнем, который не укрылся от внимания Дантеза.

— Булава, которую ты держишь, пан, — лишь безделушка. Ничего не стоящая, если за ней не следует королевское пожалование. Однако можешь быть уверен, что мои господа поддержат вашу милость в стараниях обрести сан великого гетмана коронного.

— Ты меня порадовал. — Гетман хлопнул в ладоши. Слуга принес второй кубок для Дантеза, налил вина, красного, как кровь. — Разрази меня гром, давно я не видел столь достойного подарка. Однако, пан Дантез, я хорошо знаю, что на этом свете ничего не бывает даром. Какова же цена за должность, о которой я давно мечтаю?

Дантез улыбнулся. Разговор принимал все более благоприятный оборот.

— Эту цену ты готов платить, милостивый пан, уже четыре года. С тех пор, как под Корсунем тебя взяли в позорный, басурманский плен. С тех пор, как магнаты и королевичи не дали за твой выкуп и горсти ломаных шелягов. С тех пор, как король обходил тебя при раздаче должностей; казаки показывали тебе голые задницы, а шляхта требовала суда за Корсунь и поход на Винницу в прошлом году. Сядь, будущий великий гетман коронный. Сядь и слушай… Все это в прошлом. После того, что ты сделаешь, никто и никогда не посмеет поднять на тебя руку. А если и посмеет, ты ему эту руку отрубишь!

Калиновский слушал как завороженный. Он сел на свой стул, отпил из кубка. Голос Дантеза становился все тише, все язвительнее. И все это благодаря науке Евгении.

— Ты должен совершить то, что не удалось князю Яреме саблей, кольями и виселицами, а Оссолинскому — политикой, предательством и договорами. Ты должен усмирить Украину так, чтобы на ней воцарился мир Божий. Чтобы никогда больше не восставала казацкая голытьба против Речи Посполитой.

Дантез сглотнул слюну.

— Хмельницкий готовится к походу в Молдавию. Ты соберешь войско, пан, преградишь ему путь, а затем… разобьешь казаков и пойдешь на Украину, чтобы установить там мир Божий. Под корень изведешь голодранцев и запорожских резунов, чтобы кровь их текла до самого Днепра. Никто тебе в этом не помешает, даже если сам Иисус Христос второй раз сойдет на Украину, даже если Матерь Его будет просить за казаков, никто не вырвет запорожцев из твоих рук. А когда закончишь… Когда, подобно льву, ты ляжешь на дымящейся от крови Украине, тогда можешь быть уверен, милостивый пан, что король по нашей подсказке дарует тебе великую булаву коронную… А когда больной Ян Казимир ляжет на катафалк, на твои виски ляжет…

— Нет! — рявкнул Калиновский. — Не искушай меня, глупец! Я сам знаю, что делать! Сам отдам приказы! Пошел прочь!

— Слуга покорный!

— Нет, погоди! Останься. Сударь Дантез, не принимай близко к сердцу! Мне… нелегко. Войско бунтует, последние кварты[31] не дошли, капитуляция не утверждена, потому что сейм сорван. Товарищество ропщет по хоругвям. Вот-вот начнется смута, а из нее — конфедерация!

— Не мне учить тебя, пан, что делать с непокорной солдатской толпой, — буркнул Дантез. — Primo: подкупить зачинщиков. Secundo: упрямых повесить. Почему же до сих пор, — он взглянул в сторону лагерного майдана, словно ожидая увидеть там виселицы, — я не вижу бунтовщиков в петлях? Где твоя власть, пан гетман?

— Это не так просто, — проворчал Калиновский. — Если я повешу хоть одного, армия взбунтуется. В гусарской хоругви его милости Любомирского уже есть некий шляхтич, который открыто призывает к неповиновению; кричит, что я погублю все коронное рыцарство.

— Кто таков?

— Некий Самуил Свирский. Смутьян, шельма, бунтовщик и горлопан!

— Почему он до сих пор не сложил голову на плахе?

Калиновский опустил взгляд. Его иссохшие руки, сжимавшие булаву, задрожали.

— Этот шляхтич спас мне жизнь под Винницей, на пойме. Я не могу…

— Тогда положись на меня, ваша милость. Я им займусь. А ты, пан, отдай приказ о выступлении и собери коронное войско.

— Я подумаю над этим.

— Времени нет. Со дня на день Хмельницкий отправится свататься в Молдавию! Посетит опочивальню донны Розанды и заберет девку Лупула.

Калиновский ударил булавой по столу.

— Довольно!

— Как будет угодно вашей милости.

— Я прегражу казакам путь в Молдавию, стану где-нибудь на могилевском шляхе.

— Где?

— Между Ладыжином и Четвертиновкой. Там есть такое урочище… Забыл, как зовется…

— Батог, — буркнул француз.

— Да, именно так оно и называется. Дантез!

— Слуга вашей гетманской милости!

— Ты займешься Свирским и полковниками. Я не уверен насчет генерала Пшиемского и остальных ротмистров, которые не находятся в лагере, особенно насчет Собеского. Ты должен выяснить, что они замышляют, и в случае чего склонить их поддержать меня, а не бунтовщиков.

— Ты упомянул, пан, и Собеского… Это Марек? Староста красноставский?

— Именно он.

— Мы знакомы с паном Собеским, — сказал Дантез. — И с удовольствием возобновим знакомство. А посему, пан гетман, приказывай и будь уверен, что я помогу тебе во всем. Начнем с… месье Свирского. Где я могу его найти?

***

Свирский и его челядь съехали с большой дороги. Дантез в который раз за день выругался. Он следовал за ними под дождем и серой хмарью от самой Трембовли, одетый в колет простого рейтара, выжидая удобного случая для встречи с глазу на глаз с товарищем из хоругви Любомирского. Француз не питал иллюзий. Беседа эта должна была закончиться тонким свистом левака и глухим стуком падающего на землю тела. Поэтому все дело следовало провернуть тихо и незаметно. Особенно в этой проклятой, варварской Речи Посполитой, где, невесть почему, удар в спину не считался достойным поступком, а за хвастовство убийствами в корчме или на ярмарке можно было лишиться ушей, если не всей головы. Польская шляхта, по странному стечению обстоятельств, не терпела тайных убийств. Разумеется, это не мешало ей затевать бучи и драки, устраивать ссоры, наезды и пьяные авантюры. Странно, но укокошить соседа по пьяни ничью совесть не мучило, при условии, что все произошло на поединке или во время корчемной свары. Зато избавиться от неудобной помехи, всадив ему в спину кинжал или влив яд в кубок, позорило убийцу хуже, чем кража вотивов из-под иконы Пресвятой Девы Марии. Что за варварская страна! Дантез был уверен, что даже в Московии (в которой, к слову сказать, он никогда не бывал) царили куда более приятные нравы, а живущие там люди, в сравнении с поляками, были, несомненно, образцами добродетели и чести.

Черт побери! Куда поехал этот Свирский?! Дантез понукнул коня, пробиваясь сквозь весенний ливень, и наконец в потоках дождя разглядел мокрую, блестящую крышу усадьбы.

Это был типичный степной форталициум, построенный так, чтобы выдержать не только набег татар, но и наезд ненавистного соседа, нападение казаков, бескидников или взбунтовавшихся солдат коронных хоругвей. Усадьбу окружал высокий частокол из дубовых бревен, заостренных сверху, и опоясывал ров с валом. Рядом с домом стояла высокая башня, вторая, пониже, служила въездными воротами, однако на деревянном мосту уже стояли гайдуки и вооруженные челядинцы, а рядом горели бочки со смолой.

Дантез предусмотрительно укрылся за кустарником у тракта. Соскочив с коня, он мерзко выругался. Если Свирский задержится здесь надолго, его ждет малоприятная ночь под дождем.

Неожиданно сзади заржал конь. Дантез обернулся, хватаясь за рукоять рапиры. Перед ним стояли пятеро гайдуков, обряженных в жупаны, бекеши и огромные меховые шапки. По всему было видно, что служат они знатному пану. Их карминные и желтые одежды сверкали жемчужными и золотыми пуговицами, изумрудами, бирюзой и рубинами. Разумеется, как и большинство поляков в воскресный день, они были веселы и, судя по всему, изрядно под хмельком.

— Глядите-ка, паны-братья, — воскликнул самый молодой из них, подкручивая пышный ус, — кого мы тут сцапали, словно зайца в конопле!

— Да это ж плюдрач! Немец!

Дантез молчал. Он ждал, сжав руку на рукояти рапиры.

— Пане немец! Пойдешь с нами! Иначе и быть не может!

— Если вам нужны мой кошель и конь, — холодно произнес француз, — то у вас два пути. Либо мы расходимся с миром, а я сделаю вид, что никогда вас не видел. Либо кое-кто здесь захлебнется кровью, когда я приглашу пани Смерть на танец. И это наверняка будет по меньшей мере один из вас.

— Да вы, пане немец, никак с луны свалились! — с изумлением сказал старший из гайдуков. — Что вы, ваша милость, думаете, мы разбойники? Что мы на вас… напасть хотим?

Дантез молчал. Гайдуки громко захохотали.

— Его милость пан Одрживольский сегодня пир задает. И велел нам, чтобы ни один путник, что у двора объявится, не проехал мимо, не осушив хотя бы одного кубка за здоровье пана полковника.

— На пир вас просим, сударь, а не на бой!

— К тому же, — добавил самый молодой, — мост через реку разобран. Так что дальше вы все равно не проедете!

— Просим, просим в усадьбу.

Это польское гостеприимство… У Дантеза уже не находилось слов. Значит, не нападение, не ждала его никакая драка на большой дороге, а лишь утомительная пьянка с польскими шляхтичами, которая, учитывая, какие бездонные глотки у панов-братьев, могла оказаться куда опаснее поединка с опытным рубакой. Дантез огляделся. Как бы то ни было, в усадьбе за шиворот не капало. А главное — там был Свирский.

— Раз так обстоят дела, — сказал он, — я с превеликой охотой погощу у пана Одрживольского. Ведите же в усадьбу.

Они быстро вскочили на коней и двинулись к воротам. Проехали по подъемному мосту и очутились во дворе. Перед ними стояла польская усадьба — большой, деревянный дом с высокой, ломаной двускатной крышей; с крыльцом, с которого открывались двустворчатые дубовые двери в сени, насквозь пробитые гвоздями, чтобы их труднее было вырубить топорами. Сквозь венецианские стекла в свинцовых переплетах пробивался свет; даже во дворе слышался громкий гомон, шум и приветственные крики.

Дантез соскочил с коня, отдал поводья слуге, а затем, войдя внутрь усадьбы, внезапно почувствовал себя так, словно, переступив порог, он перенесся в другой мир, словно оставил где-то далеко позади большие дороги, свою маленькую, гнусную миссию и все те преступления, что отделяли его от ее полного свершения.

То, что он увидел, повергло его в изумление. Поначалу ему казалось, что шляхетская усадьба, построенная из дерева, мало чем отличается от хлопских хат. Но теперь он очутился в огромных, просторных сенях. Их стены были обиты адамашком и атласом. Полосы адамашка были гладкими, желтого цвета, а атласные изображали цветочный узор на голубом фоне. Сверху обивку венчал фриз, вышитый шелком, а снизу ее обрамляли дивные колонны, украшенные дорогой вышивкой. На потолке виднелись кессоны, а в них — головы, изображавшие древних богов греков и римлян: Купидона, Гермеса, Геркулеса и многих других. На стенах Бертран видел аррасы и персидские ковры, а на них висели, покоясь на железных крюках, польские сабли, щиты и калканы, чеканы, булавы, буздыганы и надзяки, мечи, топоры, драгоценные армянки и ордынки в ножнах, усыпанных жемчугом, рубинами и бирюзой. Свет свечей отражался от отполированных гусарских доспехов, украшенных рыцарскими крестами и ликами Богоматери, от бехтерцев, кольчуг, мисюрок и шишаков. А между всем этим висели картины, изображавшие гордых, усатых, высоко бритых польских панов и ошеломляющих своей дикой красотой надменных дам и матрон.

Дантез даже пошатнулся, взглянув на портреты. Невесть откуда в нем родилось убеждение, что он где-то уже все это видел; что он вошел в мир, который когда-то уже созерцал. Он смотрел на картину, изображавшую гордого, подбоченившегося польского шляхтича, и вдруг что-то вспомнил…

Отчий дом… Картины на стенах. И тот старый, потрескавшийся портрет… Картина, изображающая господина Роже де Нимьера, говорят, дальнего родича их семьи, который за двести лет до рождения Дантеза бок о бок со святой девой Жанной д’Арк отбивал Орлеан у английских дьяволов.

И Дантез оставил бы в покое господина де Нимьера, если бы не тот факт, что выглядел он почти так же, как эти великие польские паны с портретов; да черт с ними, с портретами! — этот французский рыцарь выглядел точь-в-точь как все эти шляхтичи из Короны и Литвы. Де Нимьер ведь брил себе голову — как древнее рыцарство Франции, Англии и Кастилии. Как нормандские сеньоры. Как… польская шляхта. А делии, гермяки и жупицы панов-братьев напоминали плащи и одеяния, которые носили великие сеньоры Франции, прежде чем настали времена кружев, плюдров, кафтанчиков и рингравов с оборками. Дантез замер, поняв, что наряды польской шляхты, которые он обычно считал заимствованными у турок и татар, напоминали одеяния, в которых веками ранее ходили древние рыцари, его благородные предки. Ведь йопула Роже де Нимьера выглядела точь-в-точь как старый, не слишком нарядный польский жупан[32].

Дантез с трудом гнал от себя это вздорное сравнение, но у него было чувство, что по странному стечению обстоятельств эта страна, которую он проклинал по многу раз на дню, была словно той давней, утраченной Францией двухсотлетней давности, то есть времен, когда в ней еще ценились честь и кровь, мужество и фантазия. Словно все те добродетели, что умерли над Сеной, когда французское рыцарство истекло кровью на полях Азенкура и Павии, когда оно было предано лицемерной аристократией и продано подлыми городскими мещанами, остались в Речи Посполитой, которой все еще правили те давние, благородные рыцари; в то время как Европой правили коварство и предательство вкупе со стилетом, ядом, преступлением и галльской болезнью.

— Ваша милость, что с вами?! — спросил гайдук, провожавший Дантеза в покои. — Вам дурно?

— Нет… Нет… Веди.

Слуга открыл перед ним дверь.

Они вошли в светлицу. Она была ярко освещена сотнями свечей и сиянием огня, пылающего в гданьском камине, обложенном мрамором. Блики пламени отражались в самоцветах оружия, которым были увешаны стены, освещали шпалеры, фландрские аррасы и турецкие ковры. На балках, обитых курдыбаном, висели драгоценные ковры — адямы, диваны, килимы, слупы, шелковые и персидские. Их было так много, что Дантез едва не схватился за голову, ибо эти обычные деревянные стены были увешаны целым состоянием. В глаза француза, не привыкшего к такому изобилию, бил золотой блеск украшенных сабель, буздыганов и кончаров, армянок и ордынок в ножнах, усыпанных бирюзой и изумрудами, польских черных сабель в более скромных, украшенных лишь серебром ножнах. Чеканов и надзяков из чистого золота, усыпанных самоцветами, бунчуков, увенчанных кистями из конского волоса, картин и подсвечников.

А на полу, устланном турецкими коврами, стояли столы, покрытые тремя скатертями, за которыми сидела, пила, ела и веселилась шляхта. Паны-братья были уже изрядно навеселе. Пир был в самом разгаре, венгерское, мальвазия, липец и горилка текли бурными потоками в бездонные глотки и животы.

Дантез с трудом пробивался сквозь толпу гербовых братьев и прислуги, что подливала своим патронам в кубки, а часто и таскала еду со стола, отпивала из господского бокала, ссорилась и поносила друг друга последними словами. Окруженный нарядной толпой, одетый в скромный черный вамс и кожаный колет простого рейтара, он чувствовал себя почти что простолюдином, серым зайцем среди великолепно разодетых павлинов. Ошеломленный, он разглядывал неимоверное богатство польских панов-братьев. Он смотрел на шляхтичей, одетых в карминные, желтые и зеленоватые делии, отороченные мехами волков, белок, соболей, рысей и тигров, что покрывали пышные жупаны с петлицами, сверкающие пуговицами, атласом, шелком и златоглавом; на подбитые мехом контуши с закинутыми на спину отлетными рукавами, на роскошные колпаки, украшенные цаплиными перьями и эгретами, стоившими, на глаз, порой и несколько деревень. Эти наряды, эти цвета, меха и ткани были так дико красивы, что ему казалось, будто он очутился где-то в древней Персии, Скифии или в Сарматии. Но впечатление это исчезало, когда он смотрел на лица их владельцев. Это были не варварские лики сарацинов или одичавших язычников, а веселые, искренние шляхетские физиономии, испещренные шрамами — памятками, вынесенными из прошлых ссор и драк, украшенные кустистыми бровями и усами. Если бы Бертран вошел в трактир в далекой Франции или в Нидерландах, его бы наверняка окружали унылые и бледные лица щеголей в плюдрах, потягивающих крошечными глотками вино из бокалов. Богатых мещан и трусливых кавалеров в напудренных париках. Людей холодных и утонченных, цедящих слова сквозь зубы и следящих, чтобы, Боже упаси, не проронить ни капли из бокала и не свалиться в пьяном сне под стол. К счастью, он был в Речи Посполитой, и потому его окружали красные и добродушные лица польской шляхты, а в уши били пьяные песни и крики. Он видел лица, отмеченные саблей, шишками и следами от пороха; румяные или бледные, украшенные носами, красными от пьянства, с разбойничьим блеском в глазах. Светлые и темные бритые чуприны, пышные усы — порой неровные, потому что подрезанные соседом или соперником в борьбе за панну. Лица добродушные и открытые, пьяные, веселые, но превыше всего — искренние до боли в зубе, выбитом чеканом или раскрошенном рукоятью сабли.

— Ваши милости, гостя привел! — крикнул провожавший Дантеза гайдук шляхтичам, сидевшим на краю стола. — Пан немец во дворе мок, потому как, верно, не знал, что такое гостеприимство польское!

— Гость в дом — Бог в дом! — крикнул молодой шляхтич, одетый в карминный жупан, застегнутый, должно быть, на сотню алмазных пуговиц, и свободную кирею с шитым золотом шнуром. Его лоб украшал темный шрам, пересекавший левую бровь. — Добро пожаловать, пан-брат, в наши скромные хоромы. Садись и выпей с нами.

Ошеломленный Бертран сорвал с головы шляпу и низко поклонился, изумленный.

— Ваши милости простят. Я — Ангерран де Куртреси, — гладко солгал Дантез, — кавалер его королевского величества Людовика-Солнце…

— За здоровье вашей милости! — крикнули ближайшие шляхтичи.

— Подлейте ему, подлейте!

Бертрану тут же сунули в руку увесистый кубок, наполненный благородным венгерским. Дантез с ужасом заметил, что у кубка не было ножки — поставить его на стол было никак нельзя!

— Панове-братья! — крикнул молодой шляхтич. — За здоровье нашего славного товарища из далекой Франции!

— За здоровье!

— Пей до дна!

— Пей до дна! — раздались крики. Шляхтичи начали подниматься со своих мест, крича и приветствуя, выпивая за здоровье Дантеза.

Француз прикинул взглядом содержимое кубка. На глаз, в нем было с четверть гарнца рубинового напитка.

— Ну, пан-брат, покажи, что ты француз! До дна! До дна!

Дантез приложил кубок ко рту. А затем с отчаянием принялся лить венгерское в глотку. Старые пьяницы подбадривали его криками. Когда он, едва живой, осушил сосуд до дна, раздался гвалт, крики и вопли.

— Выпил, выпил, ничего не оставил!

— Да благословит его Господь Иисус в детях!

— Пан-брат, иди же в мои объятия! — крикнул молодой шляхтич, очевидно, хозяин этого банкета, обхватив Дантеза за талию. — Я — Михаил Станиславский, хорунжий галицкий!

— Иди же и в мои объятия! Я — Самуил Свирский, товарищ хоругви Его Милости Любомирского.

Дантез замер. Свирский шел ему навстречу с распростертыми объятиями. Они обнимались мгновение. Убийца и его жертва. Бертран почувствовал, как его пронзает холод. Он не знал, что сказать. Ни одно слово не шло из сдавленного горла.

— За ваше здоровье, — сказал Свирский, выпивая с ним. — А садись-ка с нами, пан солдатик! Позволь, я тебе остальную компанию представлю!

— С превеликой… охотой, — пролепетал побледневший Дантез.

— Вот его милость пан Ян Одрживольский, первый полковник Речи Посполитой. Тебя еще на свете не было, кавалер, когда он под Дмитрием Самозванцем с московскими сукиными детьми воевал!

За столом сидел старик с крепким, но воинственным лицом, украшенным седой бородой. Он выпил с Бертраном, когда тот низко ему поклонился.

— А вот пан Пшедвоеньский, подстолий цехановский. — Свирский указал на усатого шляхтича с веселой, искренней мазовецкой физиономией, одетого в жупан из златоглава, подпоясанного шелковым поясом, за которым торчал турецкий кинжал. Такого огромного рубина, какой был в его навершии, Бертран не видел никогда в жизни.

— А вот и пан Лещинский, подкоморий познанский. Славный собутыльник. Но если у тебя девка под рукой, так запри ее в каморе, потому как падок он на женскую добродетель, что кот на шкварку!

— А заткни-ка ты рот, старый пьянчуга! — крикнул названный, смуглый шляхтич с лицом, испещренным шрамами. — Ты сам ни одной вдовушки не пропустишь, старый козел! Сам за одной полмили гнался, пока она в овине не заперлась.

— Сама зависть твоими устами говорит. Ибо кто в итоге овин взял? Я это сделал. А ваша милость с шишкой на лбу уехал не солоно хлебавши!

— Твое здоровье — в мою глотку!

— Ваше здоровье — в наши глотки!

Дантез с трудом осилил очередной тост. Свирский указал ему место рядом с собой, слуги тут же поставили перед ним серебряный кубок и подлили вина.

— А ваша милость, в каком полку служите? — спросил Лещинский.

— Под Его Княжеской Милостью Богуславом Радзивиллом.

— Стало быть, в княжеском полку, в том, где теперь новый оберстлейтенант?

— Недавно службу начал, но думаю, что под таким славным воином, как его милость пан гетман, добуду славы.

— О, не только воинскую, но даже и вечную можешь, ваша милость, заработать, когда получишь от казаков саблей по башке или пулей в задницу, — Свирский подкрутил ус.

— Что поделать, — буркнул Лещинский. — Нам служить, а не мудрствовать!

— Мы не обязаны гибнуть за милость его милости Калиновского, — ответил Свирский.

Словно искра проскочила между ротмистрами, поручиками и полковниками. Дантез съежился на скамье, сделал вид, что его поглощают исключительно карпы и осетры на блюде — увы, мясо, щедро приправленное перцем и шафраном по польскому обычаю, есть было невозможно. Он чутко навострил уши. Воистину, гетман был прав. Неладно творилось в лагере в последнее время.

— Я знаю, о чем ты говоришь, Самуил, — сказал спокойным, величественным голосом Одрживольский. — Заклинаю тебя, оставь эти мысли, пока не поздно.

— Раз ты знаешь, о чем я думаю, то, пан-брат, скажи нам это прямо, пан первый полковник Речи Посполитой.

— Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю! О конфедерации! Не нужны нам бунты в войске, которое является последней опорой Речи Посполитой, когда Хмельницкий голову поднимает!

— Речь Посполитую весьма трудно защищать с пустым желудком, — буркнул Свирский, разрывая пополам жирную пулярку. — Скажи это панам-товарищам из хоругвей. Спроси их, почему они льняным семенем и родниковой водой живут уже с самой Пасхи.

Одрживольский ударил булавой по столу, и со звоном подскочили жбаны, кубки и скляницы.

— Попридержи язык, пан-брат, покуда я добр, — прохрипел он. — Я тебе не дам бунтовать коронное рыцарство! Ты хочешь конфедерации, якобы для блага войска. А мне видится, что речь у тебя идет о чем-то совсем ином. О своеволии, о солдатских насилиях. О контрибуциях, что сдирают с хлопов и мещан. О разбое. И о том, чтобы тебя избрали маршалком союза.

— Нет, — спокойно возразил Свирский. — В гробу я видал и заслуги, и са́ны. В гробу я видал и двор, и королевичей, и всю их политику. Я лишь подвожу счет прибылей и убытков панов-братьев, что несут военную службу. Годами мы собственной грудью заслоняем Речь Посполитую от казацкой лавины. Под Константиновом, под Збаражем и Берестечком! И где за это плата? Где заслуги? Где жалованье и постой для пехоты и драгун? Сейм сорван, король о войске не думает, а гетман ради своей корысти в Молдавию идти хочет. Вот как с нами Речь Посполитая обходится — точь-в-точь как некогда с казаками. Словно мы ногти, которые надобно время от времени подстригать, чтобы, не дай бог, не превратились в дьявольские когти.

— Это не Речи Посполитой вина, а короля и гетмана. А в особенности Марии Людовики, этой Иродиады, что дурные советы светлейшему пану дает. Худо, когда баба правит! Погибель это для Короны и Литвы, — разглагольствовал пан Лещинский.

Не радуйся, Людовика, французская Мария,

В Польше неблагодатная, адская гарпи́я,

Дьявол с тобою, проклята ты поляками,

Плод чрева твоего да не будет с нами![33]

— пели пьяные челядинцы и гайдуки, срывая бурные аплодисменты и вызывая новые тосты.

Дантез замер от ужаса. Эта дикая шляхта оскорбляла королеву Марию Людовику, жену Яна Казимира. Как могла не пасть страна, в которой хулили помазанника Божьего?!

— Второй же виновник — Калиновский! — рявкнул Свирский. — Хочет Хмельницкий сына за донну Розанду выдать, так пусть выдает. Это дело Лупула и казаков, а не Короны. Мы, коронное рыцарство, существуем для того, чтобы Речь Посполитую защищать, а не как дураки гибнуть во имя добродетели господарской дочки!

— Тем более, — добавил мазур Пшедвоеньский, — что Розанда ни в коей мере не девственница. С визирем, с басурманином, текла, что кобыла весной.

— Верно, с ней дело обстоит, — закончил Лещинский, — как с одной вдовой у нас в Великой Польше, что спросила как-то солдата, что татары и турки делают с красивыми девушками, в ясырь угнанными. А когда тот ответил, что тех, что покрасивее, для блуда используют, она сказала: «Господи Боже, если ты предназначил мне венец мученический, так даруй его мне среди татар».

Смех и крики едва не разнесли усадьбу. Бертран отхлебнул из кубка.

— Мы не можем позволить, чтобы гетман погубил войско, — сказал подвыпивший Свирский. — Нет порядка, нет строя в Короне, так что мы должны взять дело в свои руки!

— Молчи, ваша милость!

— Уже молчу, пан Одрживольский. Хочу лишь, чтобы ты прозрел. Раз Речью Посполитой не правит сейм; раз не заботится о ней король, то, быть может, пора нам, коронному рыцарству, прикрыть ее саблями, пока она не стала куском сукна в руках вельмож, невольницей в когтях наших соседей, которые, — вам этого, думаю, повторять не нужно, — такие прохвосты и сукины дети, каких со свечой и в пекле не сыскать!

— Цеклиньский[34] буркнул Одрживольский, бросая собакам обглоданную кость. — Вот что у тебя на уме. Хочешь Речь Посполитую исправлять вопреки сейму и королю. Хочешь налоги сам собирать, воевод и старост смещать, как рогачевские конфедераты?! Хочешь стать вторым Кромвелем в Короне?

 — Только войско коронное и литовское может заставить сейм пойти на такие перемены, чтобы Речь Посполитая снова стала настоящим Преддверием Христианства перед Москвой и турками, а не гниющим захолустьем. Паны-братья, нас двадцать тысяч. Из них две тысячи гусар. Вдвое больше панцерной конницы. А еще волошские и татарские хоругви. И драгуны, где каждый второй солдат — голытьба из Мазовии или Подляшья.

— Не тронь мазуров! — крикнул подвыпивший Пшедвоеньский. — Не каждый, кто из Мазовии, в драгунах служит! И не каждый мазур слепым родится, это уж точно!

— Только как прозреет, так всех обманет! — захохотал Лещинский.

— Есть ли сила, способная нас остановить? Есть ли магнат коронный или литовский, у которого больше сабель по первому зову? Мы — последнее рыцарство Речи Посполитой! И мы должны ее спасать, пока не поздно.

— Ты, ваша милость, на Варшаву хочешь идти с хоругвями, — буркнул Одрживольский. — А тем временем Богун и Хмельницкий кинжал в спину отчизне вонзят?

— Мы можем идти на столицу даже с казаками, — процедил Свирский. — Я лучше с ними буду держаться, чем с украинными королевичами! Мне запорожцы милее, чем предатели и собачьи сыны, вроде Заславского, молодого Конецпольского, Остророга или Оссолинского, что под Пилявцами войско на погибель бросили и прочь удрали! Чем тиран Ярема, что казаков так вешал и рубил, что довел их до последнего отчаяния!

Кто-то поставил на стол кубок с такой силой, что скляницы опрокинулись и со звоном треснули. А затем рядом с Дантезом встал человек, при виде которого полковники и ротмистры опустили глаза, вздрогнули или отодвинулись от стола.

— Пан Барановский[35], — шепнул Лещинский.

— Пан стольник брацлавский…

Дантез взглянул вбок; посмотрел на пришельца. И впервые с тех пор, как показал смерти фигу под виселицей, почувствовал страх.

Рядом стоял шляхтич среднего роста, с могучими плечами, выдававшими недюжинную силу. Одет он был в некогда великолепный жупан из адамашка; сегодня же его одеяние напоминало казацкие лохмотья, а не наряд польского шляхтича. Жупан был протерт, лоснился дырами, покрыт засохшими пятнами крови, изорван, как и пояс, и облезлый колпак из рысьего меха. По одежде пана стольника можно было принять за слугу или бедного шляхтича-голытьбу, хозяйствующего на клочке земли где-нибудь на краю света, то есть на Подляшье или в Мазовии. Но это впечатление пропадало, стоило взглянуть на его лицо, обезображенное сабельными шрамами, отметинами от пуль на черепе, на остатки отрубленного уха, на седые волосы, выбивающиеся из-под колпака.

И на глаза.

Пустые, бледные, страшные. Глядящие пронзительно; с презрением к смерти, боли и страданию. Если Одрживольский, Свирский и остальное товарищество были неотёсанными старыми солдатами, которые изо дня в день заглядывали смерти в глаза, защищая Лехистан, то этот человек рядом с ними казался волком. А если они были волками, то Барановский рядом с ними выглядел как воплощенный дьявол.

— Не ослышался ли я, прошу вашу милость, — произнес он низким, хриплым голосом, — не говорил ли пан Свирский что-то о договорах с казаками?

Наступила тишина. Полковники переглянулись.

— Я не говорил ни о каких новых договорах, — сказал Самуил. — Мы подписали с ними Белоцерковский договор. И этого достаточно.

— Сейм его не утвердил. И совершенно справедливо! Ей-богу, ваши милости, посмотрите, что на Заднепровье творится. Голытьба снова по городам собирается. Резуны пана Войнилловича в Сибрию и Дрогичинец не пустили, хоругвь пана Семашко разбили, в Ромнах заперлись. Под Липовым и Рабухами бьются. Еще неделя, две, и Хмельницкий придет сюда за нашими головами. Снова будет, как собака, шляхетскую кровь хлебать. Такая кровь — отменный ликер для казаков, — захохотал он. — А наша моча после того, что мы тут пьем, для резунов — чистая водка.

— Знаем, — тихо буркнул Лещинский. — Только не совсем так, как вы говорите, пан стольник, дела обстоят. Лютые постои паны Войниллович и Маховский берут. Казаков и мещан мучают, казнят.

Барановский взглянул на Лещинского жестоким взглядом.

— Это полки из панов-братьев с Заднепровья. Там каждый товарищ, наместник или почтовый кого-то на войне потерял. Каждый, как и я, имеет свои счеты с чернью и резунами. Ваша милость из Великой Польши, так что не имеете экспиренции, о чем Войниллович радеет. Ты, пан-брат, чернь и казаков только в вертепе в Познани и видел. А ко мне, в усадьбу, с топорами пришли, с кистенями. Истинно говорю тебе — иначе они тогда выглядели, нежели ряженые в краковском вертепе!

— И все же паны украинные в жестокости перегибают, — пришел на помощь Лещинскому мазур. — Нам ведь дальше вместе жить в Речи Посполитой, а не в глотки друг другу вцепляться. Хватит уже этой резни. Pax, панове.

Подвыпивший Пшедвоеньский с трудом выдержал косой взгляд Барановского.

— Лучше, чтобы на Заднепровье росли хворост да крапива, нежели голодранцы и предатели казацкие во вред Речи Посполитой и Его Королевской Милости множились. Что я вам скажу, ваши милости? Попал наш шляхетский народ меж двух жерновов, то есть меж казацкой черни, татар, Москвы и Швеции. Либо его смелют, либо он сам станет камнем, чтобы те жернова в порошок стереть. Лучше не жить, чем шляхтичем не быть. Лучше шляхтичем не быть, чем позволить, чтобы в Речи Посполитой своеволие царило.

— Бунт надобно подавить, но с умеренностью, чтобы новые не вспыхнули, — сказал Лещинский.

Барановский тихо рассмеялся. Вопреки обычаям он уселся на стол, потянулся левой рукой за кубком, налил себе вина и сделал основательный глоток, не обращая ни малейшего внимания на великополянина. Лещинский сжал кулаки, лицо его потемнело от гнева.

— Если бы не тиранская неволя и обиды, которые вы, паны украинные, казакам чинили, не было бы этого бунта! А вместе с ним — ни Корсуня, ни Пилявцев, ни Зборова.

Барановский снова захохотал, и смех его был ледяным.

— Что правда, то правда, — буркнул Пшедвоеньский. — Жестоко обходились королевичи украинные с казаками. Церкви закрывали, повинности вымогали, с казаками как с обращенной в хлопов чернью обращались. Хотел казак горилку гнать, так ему котлы ломали. Был у него хутор, так отбирали. Хотел справедливости добиться, так негде было, потому что всякий староста в кармане у магната сидел!

— А я, ваши милости, напомню, — сказал Лещинский, — что Хмельницкий, пока бунта не поднял, был верным гражданином Речи Посполитой, под Цецорой стоял и в неволю попал. О чем здесь присутствующий пан Одрживольский засвидетельствовать может.

Старый полковник кивнул. Лещинский, к счастью, не добавил, что судьбы Одрживольского и Хмельницкого сложились совершенно по-разному. Первый бежал из табора гетмана Жолкевского к границам Речи Посполитой, в то время как будущий казацкий вождь потерял там отца, а затем провел годы, стеная в басурманской неволе в Крыму.

— А я вам скажу, — загудел пан Пшедвоеньский, — что если бы казаки жили не во владениях Вишневецких и Потоцких, а в Мазовии или в Малой Польше, то никогда бы не было казацкого бунта, потому что никто из панов-братьев их бы не обижал. Кто во всем этом виноват? Королевичи украинные, которых на западе Короны нет.

— Смешно мне, — с презрением сказал Барановский, — слушать вас, мазуров, панов-братьев из Великой и Малой Польши, с Подляшья, из люблинского воеводства. Что вы знаете? Разве вы когда-нибудь защищались от татар? Разве испытали на собственной шкуре казацкий бунт? Сжег вам когда-нибудь резун фольварк или усадьбу? Да такую, что стоит двадцати ваших паршивых мазовецких захолустий? Когда я тебя, пан Пшедвоеньский, слушаю, знаешь, что я слышу?

— Не знаю.

— Плач моих деток, когда им чернь косами головы отсекала, — сказал Барановский таким голосом, что разговоры за столом замерли. — Крики жены, когда ее десять казаков по очереди насиловали. От Брацлава до Чернигова, от Киева до Корсуня била нас чернь украинская и казаки страшно. Убивали чем попало. Убивали топорами, осниками, кистенями, серпами глотки резали, буравами глаза вынимали, били оглоблями, штакетинами из заборов. Косами разрезали рты от уха до уха, говоря: «Хотел ты, лях, иметь Корону от моря до моря, так вот тебе теперь Речь Посполитая от уха до уха». Я видел, как они насиловали девиц. Как отрубали руки и ноги. Как украшали шляхетскими детьми деревья и кресты. Как за глоток горилки в плен орде наших деток отдавали. Как беременным женщинам вспарывали животы, а плоды пекли на копьях; как зашивали им дикого кота в живот вместо ребенка. Как моего друга, пана Теодора Ельца, хорунжего киевского, живьем в усадьбе сожгли. Как пана Александра Немирича до смерти оглоблями забили. Как Полегенко в Киеве топил священников и монахов в Днепре. Как князю Четвертинскому собственный мельник пилой голову отрезал, а прежде на его глазах жену и дочерей обесчестили. Как чернь доставала трупы из могил, клала тела жен на мужей и говорила: «Множьтесь, ляхи, и заселяйте землю польскую», как жгла усадьбы и села…

Барановский уже не сидел. Он кружил вокруг стола, заглядывая в глаза шляхтичам.

— Если же за все это вы, шляхта Польши и Руси, не отомстите за ваших гербовых братьев с Украины, если будете здесь о мире говорить, шеи гнуть перед взбунтовавшимся хамством, то знайте, что я вас за благородных не считаю. Тогда вам навоз на поля возить. Тогда вам на шаровары сзади клапаны нашивать, как содомиты во Франции делают. Тогда вам баб сватать, у москаля псарем служить. Тогда вы не коронные сыны, а псы и сукины дети… И вот что я вам скажу: пес вас ебал!

Одрживольский схватил ротмистра за руку, прижал к столу и вскочил на ноги.

— Довольно!

Барановский замолчал. Самое время. Паны-братья уже повскакивали из-за стола, в руках шляхты блеснули сабли, чеканы и обухи.

— Я отомстил, — закончил пан Барановский. — Но этого все еще мало. Вот, две недели назад, прежде чем его милость пан гетман в Глиняны меня вызвал, настиг я в степях над Бугом пятерых казаков. Молодцы из них были знатные, рыцари православные, что зарубили старого бернардинца, который прятался в заброшенной усадьбе. Поверьте, когда увидели меня те воины запорожские, на колени пали и стали молить о пощаде. Славно мне ко сну кричали, весьма потешно на колышках скакали. А когда я с них кожу сдирал и глаза буравами сверлил, то такие шутки шутили, что я слезами от смеха заливался. Представьте себе, один из них предсказал, что королевскую корону три черных орла заклюют, но поднимет ее и наденет на голову рыцарь польский, у которого будет щит на щите, и этот самый рыцарь Украину успокоит. Ну же, может, это кто-то из вас, ваши милости? Что вы на это скажете, пан Пшедвоеньский? А ты, пан Лещинский? Не носишь ли, часом, два щита перед собой?

— Щит на щите… Так это ж может быть герб Янина. А я — Ястржембец.

— Вот видишь, пан-брат. Правильно я казака на кол посадил, потому что он лгал.

— И что, легче после этого вашей милости?

— Нет, пан-брат. А знаешь почему? Потому что предводитель этих резунов от меня ушел. Отделился от них, избежал кары, а когда мы его по степям гнали, в реку с конем прыгнул. Молод был и красив. До конца жизни я его запомню. А как уже на колышке ножками засучит, так я ему на его бандуре такую думку сыграю на два сердца, что он с колом в заднице в пекло полетит.

— Пан Барановский, — сказал полковник Одрживольский. — Оставь нас одних.

— Ради седой бороды вашей милости, не перечу. Сударь Свирский! Я напоминаю вашей милости, что сегодня…

— Я не забыл об этом, ваша милость пан-брат.

Барановский рассмеялся, повернулся и вышел из комнаты.

Только теперь Дантез осмелился оглядеться. Он слышал все, о чем говорили паны-братья, и теперь, обливаясь холодным потом, обдумывал их слова. Поистине, он не понимал, о чем во всем этом шла речь, кроме обычной, банальной мести казакам. Черт побери, какое ему дело до Украины и будущего Речи Посполитой? Он должен был лишь убить Свирского.

Куда подевался Свирский?! Его место на скамье было пусто. Дантез вскочил и огляделся. Он не мог спускать того из виду. Поклонившись Одрживольскому и остальной старшине, он быстро начал пробиваться сквозь толпу шляхты и челяди. Нигде он не видел товарища из гусарской хоругви Любомирского. Протиснулся в сени, выглянул из-за голов пьяных слуг и…

— Ваша милость меня ищете?

Свирский весело смотрел на француза. Он подкрутил ус и указал на дверь, ведущую в камору.

— Я как раз иду попробовать отменного липца, который пан Одрживольский в погребке припрятал. Позвольте, ваша милость, со мной, и вы отведаете таких деликатесов, каких и при дворе Людовика тщетно было бы искать.

Дантез двинулся за шляхтичем. Он не мог убить Свирского на глазах у всех гостей. Но, быть может, такая возможность представится в погребке?

Свирский вошел в камору, откинул ковер, лежавший на полу, и открыл ляду, ведущую в погребок. Он огляделся, не видит ли их кто, затем поднял крышку и, взяв свечу, начал спускаться в черную бездну. Француз последовал за ним. Так они спустились в небольшой погреб с каменными стенами, под которыми громоздились пузатые жбаны, бочки и бочонки. Свирский установил свечу на крышку старой бочки, а затем отыскал нужный антал и наклонился над шпунтом.

— Готовь, ваша милость, скляницу! — весело крикнул он. — Сейчас за здоровье вашей милости выпьем.

Быстро и тихо француз выхватил левак из-за пояса. Такой возможности могло больше и не представиться! Он замахнулся для удара и…

Не смог нанести удар.

«Убей его, глупец!» — крикнула в его голове Евгения.

«Да-а-а, ударь его в спину, — прошептал ему на ухо голос отца. — Покажи, чего ты стоишь. Убей шляхтича, который оказал тебе гостеприимство…»

Дантез задрожал. Он желал смерти этому бунтовщику. Свирский был ее достоин, как любой наемный разбойник, что бунтовал против власти…

И все же Дантез колебался. Рука с убийственным кинжалом дрожала все сильнее.

Он не мог пересилить себя, еще мгновение, два, еще один миг…

Свирский обернулся!

Француз перевернул левак в пальцах, схватив его за лезвие. Он протянул оружие рукоятью к шляхтичу.

— Попробуй, ваша милость, леваком. Может, получится лучше, чем голой рукой.

— Что правда, то правда.

Шпунт, поддетый острием кинжала, отскочил. Свирский налил меда в скляницу, поднял сосуд вверх.

— За здоровье вашей милости. Чтобы ты целым домой вернулся!

Они выпили. Шляхтич утер усы тыльной стороной ладони.

— Не слушай, ваша милость, его милость Барановского, — буркнул он. — Правда, что бунт кровав, однако мы можем либо его закончить, либо и дальше брести в море крови и без конца мстить казакам.

Француз молчал.

— Ты, верно, этого не понимаешь, но… Один лишь путь перед нашим народом. Либо мы будем великими и по-христиански простим, либо…

Дантез напряг слух.

— Одна веревка ждет нас на басурманской и московской виселице.

Наступила тишина.

— Не понимаешь ты этого, плюдрач, — покачал головой Свирский. — Вот, думаешь, что это какие-то наши домашние дела, счеты и зависти. Правда. Кого в Париже, в Вене или Севилье волнует судьба Речи Посполитой? Кто знает, где лежит Украина? Кто знает, что такое казаки и польская шляхта? Никто. Но если придет время, что вы, ничего не зная, попытаетесь нас судить и решать нашу судьбу, то говорю тебе: горе нам! А теперь позволь тебя покинуть. Мне нужно поговорить с паном Барановским. С глазу на глаз. Он уже ждет меня перед усадьбой. И, верно, не терпится.

Он повернулся и вышел из погребка. Дантез остался один. Он поднял свой левак и долго не мог прийти в себя.

— Я не смог… — прошептал он побледневшими губами. — Не в этой усадьбе. Не этого шляхтича…

***

Когда он вышел из усадьбы, все было уже кончено. Он с трудом протиснулся сквозь кольцо челяди и пьяной шляхты. Свирский лежал на земле с размозженной головой, в луже алой крови. Барановский стоял над ним на коленях, вытирая о полу жупана черную саблю.

А потом он оскалил желтые зубы, поднялся и обвел страшным, мертвым взглядом лица панов-братьев.

— А если кто на меня в обиде, что я прав своих добивался, так прошу немедля на сабельки, здесь, перед крыльцом!

Он двинулся в сторону усадьбы. Остановился в шаге от Дантеза.

— Пан француз, позвольте, ваша милость, со мной, — сказал он. — Что-то мне кажется, что мы с вами птицы одного полета.

Они поняли друг друга без слов. Нет… Это Барановский понимал француза. Бертран же его — ни в зуб ногой.

И впервые с момента несостоявшейся казни он был по-настоящему напуган.

***

— С Пшиемским вашей милости не помогу, — сказал Ян Барановский. — Особа это знатная и генерал коронной артиллерии. Однако, пока под Глинянами лагерь стоит, могу указать тебе корчму, куда он забавляться приезжает.

— Благодарю вашу милость.

— Как думаешь склонить пана Пшиемского к планам гетмана? — спросил Барановский.

— Золото, мой пан. Его блеск восхищает не только плебеев. А ты, пан-брат, можешь быть уверен в щедрой награде и гетманской милости за оказанную мне помощь.

— А знаешь, — прошептал шляхтич, — где я видал награду Калиновского?

— Не понимаю, — буркнул побледневший Бертран. — Почему же тогда вы оказываете мне помощь?

— Мои детки, — прохрипел Барановский Дантезу на ухо. — Мои дети говорят со мной… Пока они будут за твоей спиной, до тех пор можешь быть уверен в моей сабле.

— А если перестанут?

— Может, — Барановский оскалил желтые, щербатые зубы, — может, я тебя убью.

***

— Ясновельможный пан приказал не впускать…

Дантез бесцеремонно оттолкнул корчмаря и открыл дверь в альков. Еврей попытался протестовать, но умолк, когда сопровождавший француза вахмистр рейтаров схватил его за бороду, вскидывая голову вверх. Бертран вошел в комнату, обитую турецкими шпалерами. За столом, заставленным жбанами с вином и оловянными кубками, сидел шляхтич в гранатовом, приталенном вамсе, расшитом золотой нитью, украшенном золотыми наконечниками и искусным пендентом. Он был в расцвете сил, с седеющими висками, навощенными, подкрученными вверх усами и подстриженной на шведский манер бородкой. На коленях у пана-брата покоились две потаскухи в атласных, пурпурных платьях, обнажавших шеи и плечи до самых краев больших, румяных грудей. Одна из продажных девок была рыжей, с волосами, заплетенными в длинную косу, переплетенную лентами, другая — черноволосой, со слегка раскосыми глазами.

Шляхтичем же был сам Зигмунт Пшиемский[36] герба Равич, генерал коронной артиллерии.

— Бал окончен, мои дамы! — сказал он и медленным, но решительным движением спихнул своевольных девиц с колен. — Оставьте нас одних и подождите в горнице. Я с вами еще не закончил!

Хихикая, но и дуясь, потаскухи побежали к двери. Дантез снял шляпу и поклонился.

— Долго, ваша милость, заставили себя ждать, — буркнул Пшиемский.

— С позволения, пан генерал, вы здесь времени не теряли, — рассмеялся француз. — Видно, что как истинный солдат каждую минуту обращаете на забавы и удовольствия.

— Сегодня живем, завтра гнием, пан-брат. Сейчас в борделе веселимся, завтра со смертью потанцуем. Садись и говори смело, в чем дело.

— Я пришел от его милости гетмана польного коронного…

По лицу старого солдата пробежала едва заметная гримаса. Дантез заметил ее сразу.

— Ясноосвещенный пан Калиновский весьма сокрушается, что ваша милость не поддерживает его военных планов.

— Не лги, сударь Дантез, — буркнул Пшиемский. — Оставь-ка свои сладости и любезности, здесь не Версаль и не Королевский замок, а паршивая еврейская корчма. Его милость пан гетман охотно видел бы меня на носилках, в гробу. Вместе с остальными панами ротмистрами и полковниками. Во всем коронном войске нет, пожалуй, ни одного человека, которого он не называл бы псом или сукиным сыном. Я солдат, свои обязанности знаю. Я послушен. Но военные планы пана гетмана — это безумие. И я не изменю своего мнения, хоть бы ты мне вернул неаполитанские суммы или это жидкое пойло, как Иисус Христос, в лучшее венгерское превратил.

— Ваша милость не боитесь начальству перечить?

— Пан Дантез, — рассмеялся Пшиемский, — я старый солдат. Ей-богу, я больше битв провел, чем ваша милость девок по стогам обнимали. Поверь мне, я не боюсь гетманского гнева. Но что знаю, то прямо в глаза и говорю. Если Калиновский попытается нарушить Белоцерковские пакты и дать Хмельницкому бой, то горе нам!

— Его милость гетман не хочет допустить, чтобы казацкая голытьба в Молдавию пошла. О чести девицы здесь речь и ее достоинстве. О донне Розанде[37]…

Пшиемский весело рассмеялся. Он подлил вина в кубки и сделал большой глоток.

— Честь панны Розанды в султанском серале осталась. А я знаю, что старый шельма Лупул сватает девку Калиновскому или кому-то из его семьи в обмен на помощь против Хмеля. Лучше в зятья пан польский, хоть бы у него и солома из сапог торчала, чем пьяный Тимошко, дегтем мазанный. Ради такого-то дела, да что там! — ради своей корысти — Калиновский хочет пожертвовать коронным рыцарством, с трудом собранным для обороны Речи Посполитой. Хочет повести на верное поражение мои пушки, моих пушкарей и фейерверкеров, орудия, которые я получил в наследство от его милости покойного Кшиштофа Арцишевского, который их словно дьяволу из пасти вырвал. А я на это говорю: вето!

— Не боитесь гетманского гнева?

— Polonus nobilis sum, omnibus par. Послушай, сударь кавалер, что я скажу. В год от Рождества Христова 1646 я должен был вербовать в Короне пехоту для твоего короля Людовика, которого придворные называют Версальским Солнцем. Однако я предпочел службу Речи Посполитой, хоть здесь и туго с дукатами и рейхсталерами. И все же я лучше буду сидеть в Диких Полях, чем в Версале. А знаешь почему, сударь кавалер?

— Поистине, никак не могу догадаться, пан генерал.

— Потому что здесь, в Короне Польской, я свободный человек и гражданин. А в твоей Франции я должен был бы сидеть тихо, безропотно исполняя королевскую волю. А ослушайся я, так сложил бы голову на плахе или отправился в Бастилию, в казематы. Или сошел бы с этого света от яда, а то и от удара наемного убийцы, как граф Валленштейн, которого тирански извели со свету двадцать лет назад.

— Если бы ваша милость были с гетманом в согласии, то и владения ваши могли бы… значительно приумножиться. Что тут долго говорить — если ваша милость поддержит планы пана Калиновского и усмирит солдат, что помышляют о конфедерации, я готов от имени гетмана вознаградить вас. Десять тысяч червонцев — достойный подарок, если только ваша милость не ценит себя дороже. Талеры, пан Пшиемский, всегда вкуснее веры. Эту истину, как прославленный воин, вы должны хорошо понимать…

— Так это ты послушай, пан француз! — взорвался генерал коронной артиллерии. — Я не знаю, какая вера у тебя. В Господа Бога ты веришь или в дьявола. А может, ты religiosus nullus, как казаки. Моя вера — это вера в моих людей. В пана Гродзицкого, во Фромгольда Вольфа, в пана Семеновича — хоть раз его ракета мне чуть задницу не оторвала, — в пушкарей, которых его милость покойный пан Арцишевский в мастеров выучил. Если ты думаешь, пан француз, что я отдам их на верную смерть за мнимую добродетель волошской шлюхи, за пару дукатов и великую булаву для Калиновского, то ты негодяй, шельма и вонючая скотина!

Если Пшиемский ожидал, что Дантез схватится за рапиру, то он ошибался. Прежний Бертран, несомненно, так бы и поступил. Однако нынешний француз поднял вверх кубок.

— Его милость пан гетман и государственные мужи, что за ним стоят, предлагают вашей милости не только упомянутые ранее десять тысяч польских червонных злотых, но и староство яворовское со всеми ключами. А если все пойдет по мысли его милости гетмана, освободится также и польная булава. А ваша милость ведь герой из-под Берестечка, о чем все помнят. Пан Пшиемский, поступайте как хотите, но все же соизвольте обдумать, стоит ли упорствовать.

— Ты думаешь, пан француз, что каждого польского шляхтича можно купить?

— Это лишь вопрос достойной платы.

— Но не меня, пан Дантез.

— Не понимаю, признаться. Ваша милость — солдат. Вы продаете свою шпагу за талеры. Как же так, что вы не постигаете правил этой игры? Неужто вы последний человек чести?

Пшиемский громко и весело рассмеялся. А затем осушил до дна очередной кубок.

— Нас таких в Речи Посполитой много! — воскликнул он. — Пошел прочь, французский пудель! Возвращайся к своему гетману, ко двору Марии Людовики. И скажи тем галантным кавалерам в содомитских рингравах, тем пугалам для сифилитичных педерастов, что я, Пшиемский, генерал коронной артиллерии, знаю свои обязанности и не продаюсь.

Дантез резко выхватил левак из-за пояса и с размаху вонзил его в стол, в дюйме от руки Пшиемского. Он схватился за рапиру и поднес тонкое острие к подбородку генерала.

— Дерись со мной, пан Пшиемский! — рявкнул он. — Такого оскорбления я не могу спустить.

— Ты… Как это… Смеешь… генерала коронной артиллерии… на поединок?..

Дантез холодно улыбнулся. Ему показалось, что в глазах противника мелькнул страх. Пшиемский был утомлен. И пьян. У него не было шансов в бою.

«Не делай этого, — произнес в голове Бертрана Жан-Шарль де Дантез. — Ты впутался в страшную интригу, сын мой. Не вызывай его!»

— Выходи, ваша милость! Здесь и сейчас! Во двор!

Пшиемский дернулся назад.

— Дело простое, как острие моей шпаги, — буркнул Дантез. — Челяди у тебя здесь немного, пан генерал. А я взял с собой целую роту рейтаров. Моих рейтаров! Если не примешь бой, то даю слово, живым отсюда не выйдешь.

— Я на службе…

— Песий хер на твою службу. Выходи.

— Хорошо!

Дантез отступил, позволяя Пшиемскому подняться со скамьи. Он отошел, освобождая ему место. Генерал качнулся, слегка опьяненный вином.

«Я не буду его убивать, — подумал француз. — Достаточно, чтобы получил по башке или по боку. Это даст нам немного времени для осуществления всех планов».

Он вышел в главную горницу. Взглянул на вахмистра.

— Гейнц, освободите место во дворе.

— Герр оберстлейтенант, что случилось?

— У меня дело с его милостью Пшиемским. Проследите, чтобы никто нам не мешал.

— Jawohl, Herr Oberster!

Дантез вышел первым. На дворе смеркалось, тени деревьев и старых сараев за корчмой удлинились. Где-то вдали пел соловей, но Дантезу было не до наслаждения весенней порой. Он быстро снял шляпу, пендент с рапирой и отдал их вахмистру. Затем схватил знакомую рукоять и с легким шипением извлек клинок из ножен.

— Начинайте, ваша милость.

Пшиемский пошатывался. Он был изрядно пьян, однако уверенным движением вынул оружие, взял рапиру, продев указательный и средний пальцы сквозь дужку эфеса. Дантез окинул его внимательным взглядом, а затем поднял острие, принимая боевую стойку.

«Поиграю с ним немного, — быстро подумал он. — А когда он устанет, хватит одного точного выпада…»

Пшиемский слегка поклонился. Он ждал посреди двора. Ноги его чуть подгибались, словно силы покидали его. Дантезу показалось, что рука, держащая рапиру, неуверенно дрожит. Он триумфально улыбнулся, а затем атаковал.

Они сошлись посреди двора, у кучи навоза и растекшейся от нее широкой лужи жижи. Рапиры звякнули, когда француз сделал первый выпад, Пшиемский отбил его и сам нанес легкий, обдуманный удар. Дантез отскочил, зашел сбоку, завертел клинком так, что тот засвистел, и провел коварный фламандский выпад…

Иисус… Мария…

Одним быстрым движением Пшиемский отбил клинок рапиры в сторону, словно детскую игрушку; неведомым образом увернулся от удара и нанес свой, быстрый, как молния. Плоское острие его боевой рапиры ударило Дантеза прямо в сердце! Бертран отчаянно дернулся вбок. Слишком поздно. Стальной клинок кольнул его в грудь, он почувствовал боль и…

Пшиемский остановил руку в последний миг.

Дантез замер. Его рейтары вскрикнули. Острие оружия генерала коронной артиллерии упиралось противнику прямо туда, где билось сердце. Не нужно было большого опыта, чтобы понять: захоти Пшиемский, он проткнул бы француза, как поросенка. Дантез знал, что лишь железным нервам противника он обязан тем, что из спины у него не торчит пядь окровавленного железа и он не подыхает сейчас, пронзенный смертоносным клинком.

— Кончай, ваша милость, — прохрипел он и опустил оружие.

Одним быстрым движением Пшиемский отдернул клинок и подскочил ближе. Прежде чем Дантез успел увернуться, он получил рикассо рапиры прямо промеж глаз. Пшиемский добавил пинком, ударил еще раз, и француз с воплем рухнул в лужу грязи, прокатился по ней и замер, когда острие врага коснулось его горла.

— Слушай меня внимательно, придворный кобель. Ты, содомит, в задницу траханный! Ты, шут гороховый! Ты, пугало для старых баб! Если я еще раз увижу твою паршивую морду, то клянусь, ты подавишься собственным вертелом насмерть, собачий сын!

Генерал оборвал речь и мгновение тяжело дышал.

— А своему господину скажи, что я бунтовать не стану. Если он отдаст приказ, я пойду с ним не то что под Батог, а хоть в самое пекло. Я знаю, что такое приказ. Вот только сердца моего он никогда не получит! А это — на память.

Рапира свистнула в воздухе, полоснув Бертрана по щеке. Француз застонал, а Пшиемский сунул рапиру под мышку, пнул Бертрана раз и другой так сильно, что у Дантеза свечки в глазах зажглись. Оберстлейтенант откатился почти под кованые сапоги рейтаров, с трудом встал на колени, грязный, покрытый грязью и навозом. Он мгновение стонал, пытаясь перевести дух.

Генерал постоял еще мгновение, а потом сплюнул и пожал плечами. Отвернувшись, он взял у онемевшего вахмистра свою шляпу и направился в корчму. Вскоре за ним закрылась дверь. А сразу после этого до ушей Дантеза донеслись смешки потаскух.

Дантез оперся на плечо вахмистра и с трудом поднялся. Кровь обильно текла из раны на щеке, капала на землю, пятная дорогой адамашковый вамс, обшитый кружевами.

— Коня! — прохрипел француз. — Дайте мне коня, сукины дети!

Рейтары избегали его взгляда.

***

— Кто такой Пан Смерть?

— Кто такой?! — Евгения оперлась на локоть, прижалась щекой к груди Дантеза.

— Тот, кто принимал меня в Красичине с маской на лице.

— Ты никогда этого не узнаешь.

— Значит, ты знаешь и не хочешь мне говорить?

Она рассмеялась и легонько его укусила.

— Я знаю столько же, сколько и ты, сударь кавалер. Это вельможный пан. В милости у Его Королевского Величества.

— Почему Пан Смерть не захотел встретиться со мной лицом к лицу?

— Чтобы бремя, которое ты несешь, не оказалось слишком тяжелым.

— Какое бремя?

— Я знаю все о цели твоей миссии.

— Он тебе сказал?

— Не спрашивай об этом.

— Скрывается ли под маской князь Богуслав Радзивилл? Ведь я получил патент оберстлейтенанта в его полку.

— У князя нет времени на войну. Будь у тебя индигенат, ты бы получил казацкую хоругвь или даже гусарскую. Тебе ведь нужны свои люди, которые помогут в этой миссии.

— Почему Пан Смерть выбрал именно меня?

— Потому что ты хорошо бросил кости, — сказала она с вызовом.

— А если бы не бросил?

— Гнил бы на кладбище. На твое место было несколько кавалеров.

Дантез умолк. Он лежал, вглядываясь в темноту. За пологом шатра тихо фыркали кони.

— Ты знаешь, что за меня заступился Собеский? Он заставил старосту позволить мне бросить еще одну кость вместо той, что упала с эшафота. Ему я обязан тем, что нахожусь здесь и совершаю… государственную измену. Что будет, если об этом узнает король?

— Ты присягнул хранить тайну.

— А если я предам и раскрою свой секрет?

Она обняла его, а затем грациозно села на него, выгибая гибкое тело.

— Если ты это сделаешь, — выдохнула она, — я убью тебя, Бертран. Убью так же легко, как сейчас дарю тебе свою любовь.

Он не ответил. Из мрака прошлого перед его глазами снова возник образ замковой часовни и надменного мужа в наряде Смерти… А также то, что не вязалось с его одеянием. Цепь! Та цепь с изображением агнца, состоящая из золотых колец, из которых выходили стилизованные языки пламени. Теперь, по прошествии стольких дней со встречи, Бертран был уверен, что уже где-то видел такое украшение.

Он больше не думал об этом. Евгения обняла его.

— Как тебя на самом деле зовут? — прошептал он ей на ухо.

Она не ответила. Откинула голову назад и они занялись любовью.

Однажды мать родила! * Мы ляхов хотим резать! * О чем Польша думает днем и ночью. Гетманская волчица * Ночь Тараса * А прямо наденьте!

Ручей шумел, стекая по валунам и камням отвесной скальной стены. Из оврага, казалось, не было выхода. Лишь прищурив ослепленные солнцем глаза, можно было разглядеть почти невидимый вход в пещеру, скрытый водопадом. Богун нахмурился.

— Чертов Яр… — буркнул он ехавшему рядом молодому казаку-бандуристу. — Дурное место.

— Выговский выбирал, не я, — тихо шепнул казачок.

Бахматы и волошины казаков захрипели, когда они проезжали через порог пещеры. Богун равнодушно окинул взглядом груды черепов и костей внутри грота. Молодцы крестились и бормотали молитвы.

— Отче наш, иже еси на небесех, да святится имя Твое… Да приидет Царствие Твое…

Они въехали в долину, окруженную скалами. Ручей исчезал между валунами, протекал мимо разрушенной мельницы. Рядом стояла полуразвалившаяся хата, вокруг которой суетилось множество казаков и слуг, белели пологи шатров, фыркали расседланные кони, а в котлах варилась саламаха.

Тарас соскочил на землю. Помог спешиться Богуну. Левая рука полковника безвольно висела; гримаса боли исказила изрытое шрамами лицо казака.

— Жди меня здесь.

— А можно хоть послушать? Ужасно любопытно, что Выговский скажет.

— Это рада старшины, — рявкнул полковник. — Ты знаешь, что ухо, которое слишком много слышало, отрубают вместе с головой.

Богун направился к разрушенной хате. Он наклонил голову, входя в главную избу. Прибыл последним. И, кажется, несколько поздно, учитывая, что шайка с паланкой на дубовом столе была уже почти пуста.

— Слава Богу.

Казаки приветствовали его гулом и поклонами. Савва Савич, полковник каневский, низко опустил голову, подперев подбородок видавшей виды ордынкой. Оселедец — длиной почти в пядь — свисал с левой стороны его покрытого шрамами лба. Савич косил налитыми кровью глазами из-под седых, кустистых бровей. Рядом на лавке растянулся Яким Пархоменко — полковник чигиринского полка. Он лениво попыхивал люлькой и время от времени сплевывал под стол. По другую сторону дремал Борис Кильдиев, человек слабого ума, который стал полковником корсунским по милости Хмельницкого за то, что мог с ручными медведями бороться. А главное — как говорили по куреням — в политике он не смыслил. И именно эта политика стала причиной того, что прошлой осенью многие молодцы из корсунского полка пошли на корм воронам и воронью[38]. По другую сторону стола сидели: Баран Худой, полковник черкасский — пожилой казак с оселедцем, закрученным вокруг левого уха, в бараньей шубе, с одним вечно прищуренным глазом. На его бритой голове, словно в русской летописи, была записана история казацких побед и поражений. Темный шрам, пересекавший левую бровь, был еще из-под Старицы, со времен давних, сегодня уже почти забытых казацких бунтов. Дыру на виске сделала ему пуля из мушкета под Каменным Затоном[39], когда четыре года назад он вместе с реестровыми казаками перешел на сторону Хмельницкого. Правое ухо он потерял под Константиновом, несколько пальцев на правой руке ему отстрелили под Берестечком, где он прикрывал бегство татар и казацкого гетмана. Рядом сидел молодой Степан Гроицкий, подполковник гуманский. За столом и на лавках расположились еще с десяток сотников и остальные молодцы.

— Неужто это будет Черная Рада[40]? — начал Богун, садясь на лавку. — Ибо если так, то скоро мы будем свысока на мир взирать. Так нас возвысят, как ту Елену, что до сих пор в чигиринских воротах голым задом своим сверкает.

Полковники захохотали, фыркая и брызгая слюной. Худой аж за бока схватился, а Савич высунул желтый язык. Веселье длилось недолго. Даже так далеко от Суботова было небезопасно вспоминать о судьбе той Елены[41], которая, став женой Хмельницкого, спуталась с любовником и вдобавок украла из погребов несколько бочек дукатов. До сих пор ее останки качались у ворот в Чигирине, а старого Хмеля брала лютая злоба при одной мысли о том, что ему так коварно наставили рога, какими мог бы похвастаться олень из заднепровских боров, некогда принадлежавших князю Яреме.

— Не о чигиринской шлюхе нам сегодня советовать, — сказал Иван Выговский[42], генеральный писарь. — Вы меня хорошо знаете, паны-братья, и знаете, что вот уже почти четыре года я служу войску запорожскому. Кто думает иначе, пусть назовет меня лжецом, однако предупреждаю, что за оскорбление будет собачьим лаем из-под лавки ответ держать!

Одобрительный гул послужил ответом.

— Вы не сегодня узнали, что батько Хмельницкий худо нашими делами занимается. Я созвал вас сюда, чтобы вы узнали о его замыслах. Ибо что он замышляет злое — это дело верное.

Наступила тишина. Пархоменко перестал курить люльку, даже Кильдиев открыл мутные глаза.

— Хмельницкий отправил в Москву посольство Искры, чтобы просить помощи против ляхов. Но вы не знаете, что Искра должен упросить государя принять в подданство Войско Запорожское. Гетман хочет отдать Украину под власть Москвы!!!

Казаки замерли. Савич дернул себя за оселедец. Пархоменко прикусил мундштук люльки. Кильдиев глупо улыбнулся, а Гроицкий схватился за саблю.

— У тебя есть доказательства? — прохрипел Баран. — Мы должны тебе верить на слово?

— Вот, — Выговский вытащил из-за пазухи распечатанное письмо и сунул его под нос казаку, — копия письма государю. Тут все черным по белому написано!

— Сам читай! — рявкнул Баран. — Я ни писать, ни читать не умею!

— «Вашей Милости, Великому Государю Царю и Великому Князю Алексею Михайловичу[43], — начал Выговский, — всея Руси самодержцу, мы, Богдан Хмельницкий, гетман Войска Запорожского, до самой земли челом бьем…

Богун с презрением сплюнул и растер слюну подкованным каблуком казацкого сапога.

— …и заявляем, что иному царю служить не хотим, только Тебе, Государю Православному, челом бьем, дабы царское величество вместе с Украиной под свою высокую руку принял, за каковую милость низко Ваше Царское Достоинство благодарим, ибо идет на нас король польский с великой силой.

Вашей Милости всего доброго желая, друг и слуга, униженнейший раб Богдан-Зиновий Хмельницкий с Войском Запорожским».

— Спаси, Христе! — вскричал Богун. — Что это такое?

— Про…о…о…о…одает нас Мо…о…о…скве, — с отвращением проблеял Баран.

Полковники рычали, хватаясь за рукояти сабель и булав.

— Хмель-изменник! — Гроицкий схватился за саблю. — Чума на его голову!

— Из-ме-на! — взвыл какой-то сотник. Крик тут же подхватило несколько подвыпивших голосов.

— Молчать! — шикнул Пархоменко. — Хмель знает, что делает! Мы ему послушание должны!

— Я государю присяги не принесу! На погибель Москве!

— Это бунт!

— Молчи, поповский сын! Я шею хочу сберечь!

— Я поповский сын, да только ты свой род от киевской шлюхи ведешь!

Гроицкий схватил Пархоменко за бекешу на груди, притянул к себе через стол, сшибая кубки и опрокидывая шайку с остатками паланки. Яким дернулся, вырвал из-за пояса пернач, хотел садануть молодца в лоб, но Баран в последний миг перехватил его руку. Остальная старшина схватилась за сабли и чеканы. Казалось, вот-вот все закончится бучей и поножовщиной, как когда-то заканчивались Черные Рады на Сечи. Ибо всем было известно, что где сойдутся два запорожца, там всегда три мнения.

— Паны-братья молодцы! — громко сказал Баран. — Глядите, как платит Хмель войску запорожскому за кровь, пролитую под Корсунем, Пилявцами и Збаражем! За то, что мы под Берестечком зад ему прикрывали, когда он с Тугай-беем улепетывал, он вольность нашу московским выблядкам запродает!

— Гетман знает, что делает, — бросил Пархоменко. — А если и не знает, так вы лучше молчите, сучьи дети! Что такое?! Взбунтуетесь? Разве не бунтовали Мозыря и Гладкий? И покатились их головы до самого Днепра! А долго катились, поверьте на слово!

— Дельно говорит! — крикнуло несколько самых трусливых казаков. И, разумеется, размашисто перекрестилось.

— Так что не бунтовать вам, а волю гетмана в смирении принять. Депутацию послать, чтобы уведомить его, что о его замыслах насчет Москвы мы все знаем.

— Хмельницкий депутатов на колья посадит! — сказал Выговский.

— Как это?! Почему?

— Меч висит над вашими головами, паны-братья. Вот, слушайте, что гетман в инструкции послу Искре пишет. Некоторым из вас он немало времени и внимания уделил.

— Читай! — выдохнул Богун.

Выговский вытащил второе письмо.

— «Известно давно, что не всем полковникам нашим соглашение с его милостью государем нашим, Алексеем Михайловичем, по вкусу придется, а именно: Ивану Богуну, Савве Савичу, Барану, Пархоменко и прочим, чьи имена ты и сам хорошо знаешь. Посему, если государь о них спросит, убеждай его, что никакой помехи с их стороны не будет, ибо я во время молдавского похода позабочусь, чтобы никто из них подписания соглашения не дождался…»

Казаки остолбенели. Даже Пархоменко вытаращил глаза.

— Измена, — прошептал Савич.

— Измена, — сорвалось с уст остальной старшины страшное, с трудом вымолвленное слово.

— Есть лишь одно решение этого дела, — сказал Выговский. — Мы должны заставить Хмельницкого одуматься. И показать, что еще не умерло войско запорожское, а все мы здесь — вольные люди, которые выбирают гетманов, а когда нужно — свергают тиранов. Есть выход из этих бед, но признаю, что многих из вас он, право, …удивит или напугает. А еще вернее — разгневает.

— Говори смело, — бросил Баран, — шею мы тебе не перережем! По крайней мере, пока!

— Мы, панове, меж молотом и наковальней. С одной стороны — Хмель, который на наши шеи посягает. С другой — коронные войска, что готовятся к бою. Первое, что мы должны сделать, — это заключить с ляхами перемирие, чтобы Хмелю планы спутать, головы сохранить и показать, что теперь мы — сила.

— Мы должны королю кланяться? — фыркнул Богун. — Шеи гнуть перед панятами? Мы ведь подписали соглашение, которое сейм не утвердил.

— По новостям, что привезли мне из Варшавы, сейм не утвердил налоги на оборону. Подканцлер Радзиевский предал короля и бежал из Польши. Беспорядком Речь Посполитая стоит.

— Когда ж она им не стояла?! А однако же Берестечко нам устроила!

— Король не правит, потому что ему панята не дают, — сказал Выговский. — Панята не властвуют, потому что единства среди них нет. Сейм не правит, потому что его сорвали! Неоплаченное войско бунтует, но гетман Калиновский хочет преградить Хмельницкому путь в Молдавию. Речь Посполитая сегодня — орел без крыльев. Нет войска, потому что сейм жалованья не утвердил. Она должна принять наши условия, ибо если Хмельницкий замыслы свои исполнит, ее ждет бой с Москвой…

— На погибель ляхам! — рявкнул Баран. — А пусть их московиты и придушат.

— А пусть придушат… — согласился Выговский. — Однако что станется, если Москва Речь Посполитую побьет? Разве сохранят московиты нам верность, когда станут господами Литвы и Великой, и Малой Польши? Уцелеет ли тогда Запорожье и Украина со своими вольностями? Может статься, что если погибнет Речь Посполитая, погибнем и мы, потому что Москва сделает с нами что захочет?! Эту правду ляхи должны хорошо понимать!

— Может, и так, — буркнул Гроицкий. — Но с Короной трудно будет мир заключить, потому что гетман Калиновский рад бы, словно волк, нашей молодецкой крови похлебать.

— В Варшаве ничего не знают о намерениях Хмеля. Имея его письма к царю, мы можем выторговать у Речи Посполитой такие привилегии, каких не даст вам ни государь, ни татарский хан, ни даже сам черт! Заключим перемирие с ляхами, спутаем планы Хмеля, а потом заставим его отречься от унии с Москвой!

— Брешешь, — буркнул Богун. — С кем это в Речи Посполитой мы будем разговаривать? Есть ли хоть один лях, который примет наших послов?! К кому нам людей слать? К гетману? Так может, нам лучше колья себе найти да самим на них и сесть. Сэкономим старому дьяволу Калиновскому забаву.

— Когда у гетмана войско взбунтуется, он будет вынужден выслушать наших послов! А мы, имея мир со стороны Речи Посполитой, спросим Богдана-Зиновия, что значат письма к царю и почему он посягает на наши шеи.

— Ты знаешь, что отправка послов без согласия Хмеля — это бунт?!

— Так может, нам самим себе головы отрубить и послать гетману в кадках с вином, как голову Жолкевского в Стамбул! Вот уж обрадуется Хмельницкий такому поступку. Три дня будет пьян от горилки!

— Правда!

— Любопытно мне, — рассмеялся Богун, — кто пойдет к ляхам послом?! Кто добровольцем вызовется, чтобы письмо польскому гетману отнести и вернуться с головой на плечах?! Есть ли такой молодец, у которого кровь, а не подпивок в жилах течет?

— Это значит, ты согласен, пан-брат? — спросил Выговский.

Все взгляды устремились на Богуна. Полковник молчал. Снова ожила боль в израненном боку и левой руке. Богун опустил голову. Он устал. Он был разбит. Годами он бил шляхту, жег усадьбы, мстил, воевал и… чувствовал, что вот, сил больше нет.

— Если найдется молодец отважный, что письмо возьмет, так пусть едет!

— Панове, кто добровольцем?

Полковники и молодцы хитро опустили головы. Отправить посольство к Калиновскому, заклятому врагу казачества, было безумием.

— В заднице ваша удаль, молодцы! — рассмеялся Богун. — Вы, бляди, побирушки нищие! Вы, криворожие, культяпки кривые, конские херы! Чтоб вам гаремы у татар стеречь! Чтоб вас османы для турецкой любви использовали! Чтоб вам псы яйца лизали! Кто вызывается?

— Я пойду!

Богун замер. Этот молодой, звонкий голос принадлежал его бандуристу.

— Я пойду. — Тарас поклонился собравшимся. — Если охоты у вас, панове-молодцы, нет, так я письмо возьму и ляхам поклонюсь.

— Пойдешь, только на аркане в темницу! — рявкнул Богун. — Панове, не слушайте его! Это мой бандурист. Мой слуга! Я не позволю, чтобы он ехал!

— Панове! — воскликнул генеральный писарь. — У нас есть доброволец, который поедет в лагерь коронных войск отвезти предложение о перемирии!

— Не согласен! — взревел Богун. — Ве… — он поперхнулся и замолчал.

— Виват, посол! Виват, Тарас! — крикнуло несколько пьяных казаков.

Богун пробормотал под нос проклятие.

— Я тебе письмо сейчас же подготовлю, — сказал Выговский. — Ты должен гетману лист доставить и сказать, что тебя посылает казацкая старшина, которая хочет заключить соглашение. А если солдаты конфедерацию создадут, так к маршалку конфедератов поезжай!

— Позвольте с батькой попрощаться, — поклонился Тарас.

— Иди.

Бандурист поклонился, подмел колпаком грязь и мышиный помет, а затем вышел. Мгновение спустя Богун вскочил и пинком распахнул дверь хаты. Он огляделся, ища взглядом Тараса. Бандурист стоял на коленях перед своим отцом — слепым дедом-лирником Остапом. Когда Богун подошел ближе, старик осенил лоб сына крестным знамением.

— Тарас, — сказал полковник. — Послушай…

— Да, батько… — Бандурист поклонился.

— Что ж ты наделал?! Ляхи тебя убьют! Зачем ты вызвался?!

Тарас опустился на колени. Он сложил руки, словно для молитвы.

— Батько, не серчайте на меня… Я должен… Я видел друга моего, Олеся, на кол посаженного. И у него было видение. Он сказал мне, что будет великое кровопролитие на Украине, если мира не будет. Он видел молодцев на кольях, матерей и детей, растоптанных конями, молодиц, в татарскую неволю гонимых, деревья, детьми увешанные. Видел, как падает на землю корона золотая, как слетаются над ней черные двуглавые орлы…

— Господи, помилуй! Что ты такое говоришь?!

Бандурист весь трясся. На груди и плечах Богуна он увидел окровавленные, обожженные раны, из которых сочилась кровь. «Убьют его, — подумал он. — Убьют батьку!» Он зажмурился, дрожа. Оно вернулось. Он снова видел то, что должно было случиться. Что должно было через день, через месяц стать правдой…

— Он сказал мне, что Матерь… Божья, которая чудом уберегла меня от смерти, избрала меня, чтобы я шел и принес мир ляхам и казакам. И думы им играл, потому что песни мои души и умы успокоят. Иначе опустеет Украина, опустеет Польша и Литва. А вас шесть пуль разорвут!

Богун протянул здоровую руку, желая схватить Тараса за голову, а может, оттолкнуть. Но сдержался и опустил ладонь на плечо парня.

— Не будет мира с ляхами, — сказал он. — Глупый ты, Тарасенько, на смерть ведь идешь. За что ты мне это делаешь?.. Я ведь один на свете остался. Верных молодцев война погубила, а Бурлай под Збаражем пал. Только ты и остался… А теперь и тебя потеряю.

— Я видел, — сказал Тарас таким голосом, что Богун вздрогнул, — как корону рыцарь поднимет, что в гербе имеет щит на щите. И на голову свою корону наденет. И вас там видел рядом с ним. А при вас была гетманская булава. Я должен идти. Так я Богородице обещал. Я должен попытаться… Однажды мать родила!

А потом он заиграл и запел:

Там, на склоне долины, у двух казацких тополей[44],

Казак подстреленный, изрубленный, от смертных ран изнемогает,

С небес Судью Святейшего взывает,

Ни отца, ни матери рядом не имеет…

***

— Тарас… Тарас…

Кто-то звал его. Голос был знакомый и близкий, теплый и успокаивающий. Это был голос матери… Он преклонил перед ней колени, низко склонил голову. Почувствовал прикосновение ее ладони.

— Тарас, спеши. Пробил последний час. Если сейчас кто-то прольет кровь, мир никогда не наступит, ибо призовет он на Украину демонов войны, огня и пожарищ. И погибнет Божий народ Руси и Короны.

— Ляхи меня убьют, матушка, — простонал Тарас.

— Ударь по струнам, миленький. Только песней ты остановишь жаждущие крови сабли. Сыграй ляхам и казакам колыбельную. Усыпи демонов войны. Спеши, Тарас…

Его окружали окровавленные, почти изрубленные на куски трупы хлопов. У большинства были отрублены конечности — они трясли обрубками рук и ног, искали собственные головы, спотыкались о вывалившиеся кишки.

— Матушка, я не вынесу больше этого видения… Каждый день… Каждую ночь я вглядываюсь в своих товарищей и ищу на их телах кровавые раны. Каждую ночь я просыпаюсь в страхе, что все, кого я люблю, погибнут.

— Тарас, готов ли ты пожертвовать всем, чтобы это закончилось?

— Как есть готов. Не хочу я смотреть на пляску мертвецов!

— А способен ли ты пожертвовать собой? Взять на свои плечи бремя вины ляхов и казаков и отдать душу за… соглашение?

Вересай вздрогнул, и тогда мать взяла его за голову и погладила по волосам.

— Если нужно… то возьму. Но я боюсь, матушка.

— Одного я сына имела… Ты мне вторым будешь, — прошептала она и прижала его к себе.

Кошмар рассеялся. Окровавленные трупы начали меняться, выпрямляться, пока наконец не превратились в живых людей. Вересай увидел склонившиеся над ним растрепанные, одетые в меховые шапки и соломенные шляпы головы резунов.

— Тарас, что с тобой?!

— Великая будет война на Украине. Я вижу, как она надвигается. Слышу, как смерть на коне мчится. А зачем так мчится? За вашими головами, диды.

— Спаси, Христе, — перекрестился Черновол. — Я слыхал в Немирове, как диды пели, что корону золотую черные орлы заклюют…

— Не каркай, — заговорил пожилой Опанас Бульба. — Придет теперь мор на панов, потому что батько Хмель велел к бою готовиться. Мы уже копья наточили.

Осповатый Корнейчук, сидевший по другую сторону огня, сплюнул на лезвие поставленной на попа косы, а затем с хрустом принялся водить по нему точилом.

— Знаешь ли, где Хмеля ждать? На Украине? В Мультанах?

— Гетман с великой силой на Молдавию идет, — ответил Тарас. — Не захотел господарь Лупул дочь за сына Хмеля отдать, так Тимошко сам ее по-казацки возьмет и в опочивальне испортит.

— А мы добра возьмем, — Бульба вытянул перед собой ноги в рваных, вонючих постолах, — как в усадьбе в Поморноках.

— И ляшек молодых добудем, — захохотал Черновол, скаля черные пеньки выбитых зубов. — Когда я одну в Тарасинцах брал, так она была, словно панна святая с иконы в церкви. А как просила, как ручки складывала. А потом только стонала, потому как такого молодца, как я, хе-хе, зря среди ляшских гусар искать!

— Тихо! — шикнул Опанас. — Что-то я слышал.

Они сидели вокруг огня, у самого лагеря, составленного из хлопских возов и телег, выстроенных в круг. Черные контуры деревьев выделялись на фоне усыпанного звездами неба, освещенного лунным светом. Бульба шагнул вперед. Он оказался в темноте, за кругом света от костра. Что-то шевельнулось в лесу. Под кронами дубов появился силуэт коня с всадником. Он медленно проехал над буреломом. Этот конь… Это был не хлопский заморыш и не татарский бахмат. У него была стройная шея, гибкий зад, грудь лебединая. Это был не казацкий скакун!

— Корнейчу-у-ук!

— Какого черта?

— Ляха… Ляха видел, — простонал Бульба.

Резун вскочил на ноги, схватил косу и подбежал к Опанасу.

— Выходи, лях! — взвизгнул он. — Будем тебя на кол сажать!

В мгновение ока черная тень вынырнула из-за деревьев. Она настигла Корнейчука, пронеслась мимо — страшная, неудержимая. Опанас успел разглядеть лишь блеск сабли, услышать хруст рассекаемого тела, а потом уже бежал, ноги сами несли его в сторону лагеря. Голова Корнейчука покатилась к огню, вкатилась в круг света и замерла, глядя на чернецов вылезающими из орбит глазами. Хлопы в один голос застонали.

— Люди-и-и, спасайте-е-е-е! — заорал Опанас. — Ляхи иду-у-ут!

Было уже слишком поздно. Прежде чем кто-либо успел крикнуть, прежде чем стража подняла тревогу, всадники вылетели из-за деревьев. Грянули выстрелы, заржал конь. А потом страшный, необузданный и кровавый ураган обрушился на лагерь!

Хлопы даже не пытались сопротивляться. Они гибли с воем, визгом и рыданиями, падали, сбитые конскими грудями, растоптанные копытами. Нападавшие рубили их по спинам и плечам, отрубали руки, хватавшиеся за борта возов, раскалывали головы. Они били с убийственным мастерством профессионального солдата, без передышки, безжалостные, как волки, быстрые, как ветер в степи, страшные, словно упыри из-под вековых курганов.

Опанас бежал, прикрывая голову руками. Услышав грохот копыт, он рухнул на землю, уткнулся лицом во влажную, окровавленную траву. Вскоре над ним пробежали убегающие хлопы. Он застонал, получив пинок, когда по нему протоптались чьи-то лапти. Вскочив на ноги, он метнулся к возам, скользнул под телегу. Высунулся из-под нее и…

Получив удар по голове, он упал на тело какой-то молодицы. Ощупал темя, но крови не почувствовал — понял, что его огрели плашмя, а не острием.

Резня была окончена. Его погнали, не жалея ударов и пинков, туда, где сгоняли уцелевших из табора. Вместе с другими хлопами он оказался в толпе черни. Со всех сторон на них напирали головы, груди и бока прекрасных, гибких польских коней. Хлопы, сбитые в кучу, стиснутые, прикрываясь от ударов сабель, нагаек и чеканов, могли лишь бездыханно бежать вперед. Тот, кто падал, уже оставался на земле, ибо его топтали копыта, пронзало острие сабли или раскалывал голову чекан.

Всадники загнали пленников на холм, к кресту на распутье, на котором торчал истлевший Христос без рук и головы. Опанас украдкой огляделся. Их окружали панцерные в кольчугах, тегиляях и бехтерцах. Из-под мисюрок и колпаков глядели угрюмые, усатые, испещренные шрамами лица. Глаза ляхов не выражали ничего. Они, словно волки, обступили дрожащую толпу в окровавленных свитках, сермягах и воняющих дегтем кожухах.

Двое всадников выдернули из толпы первого хлопа. В слабом свете факела Опанас узнал Черновола. Панцерные погнали его к кресту, где ждал шляхтич на великолепном сивом коне. Скакун, покрытый позолоченной, усыпанной бирюзой сбруей, с нагрудником, украшенным бахромой и жемчугом, гордо нес голову, потряхивая эгретом из страусовых перьев. Опанас перевел взгляд на всадника. В лунном свете он разглядел молодого шляхтича в рысьем колпаке со шкофией, с пучком цаплиных перьев и в карминном жупане с петлицами.

— Пан поручик! — обратился юноша к своему товарищу. — Спроси, где бунтовщики!

Всадник в посеребренном бехтерце, с лицом, украшенным седыми, опущенными вниз усами, подъехал к Черноволу.

— Где резуны? — гаркнул он сверху. — Где Хмельницкий?! Говори, хам!

— Я не знаю, пане, — простонал Черновол.

Бульба знал, что тот говорил правду. Они не ведали, где искать казаков.

— Помилуйте, ради Пресвятой Пречистой…

Молодой шляхтич поднял руку. Дал знак. Черновол не стал ждать. Он рухнул на колени, хватаясь за усыпанное яшмой стремя и подбитый сафьяном сапог шляхтича — хотел поцеловать панские ноги. Не успел! Со свистом и блеском опустились сабли панцерных! Отрубленные руки Черновола упали на степную траву. Резун опрокинулся, захлебываясь ревом. Он выл и катался в потоках крови, черной в лунном свете. Не успел он затихнуть, как солдаты вытащили из толпы следующего хлопа.

— Где Хмельницкий?! — спросил седой шляхтич равнодушным тоном. — Говори, хам, и избавишь нас от представления! А себя — от мучений.

— Муками Божьими, помилуй, пане, — простонал хлоп. — Я не знаю… Я не…

Молодой шляхтич дал знак рукой. Резун даже не вскрикнул. Бульба увидел короткий блеск, а затем голова покатилась по земле. Тело качнулось, сделало три шага, упало перед часовенкой и безруким Христом…

Панцерные ринулись в толпу в поисках следующей жертвы. Им не пришлось этого делать. Тарас с бандурой на плече сам выступил из рядов черни.

— Помилуйте, милостивый пан. Хлопы Хмельницкого и в глаза не видели. Ничего они не знают. А если отпустите их, то я вам добрую весть скажу…

— На колени, хам! — крикнул седой поручик. — Как ты смеешь говорить без спроса?!

Солдаты бросились к бандуристу… Два окровавленных клинка взметнулись над бледным, дрожащим казаком!

Вересай схватил бандуру. И заиграл…

В воскресенье святое не орлы сизые закричали,[45]

А то бедные невольники в тяжкой неволе заплакали,

Руки к небу воздевали, кандалами звонили,

Пана милосердного просили и молили…

Долго стояли они друг против друга. Паны польские в карминах, багрянце, в серебре и золоте; на конях, покрытых позолоченной сбруей, и он — простой казак-бандурист в серой свитке, дрожащий, испуганный.

И свершилось чудо. Полковник не опустил руку. Он остановил казнь!

— Что ты хочешь мне передать? Говори сейчас же!

— Только сперва ваша милость дай слово, что не велишь хлопов казнить.

Панцерные разразились хохотом. Даже кони зафыркали. Молодой полковник посмотрел прямо в глаза бандуристу. Юноша задрожал так, что у него застучали зубы.

— Я все скажу. Только ва… ваша милость поклянись…

Панцерные захохотали еще громче.

— Даю честное слово, что если весть, которую ты мне передашь, будет великой важности, я откажусь от наказания! — сказал полковник.

— Пан писарь Выговский и старшина шлют письмо его милости пану гетману с вопрошением, не заключил бы он перемирия и соглашения с войском запорожским.

Солдаты вздрогнули. Старый поручик и молодой шляхтич неуверенно переглянулись.

— Если это правда, то предстанешь перед гетманом, — сказал наконец полковник. — На коня его! — приказал он. — Стеречь как зеницу ока!

— Что с резунами, ваша милость?!

— Пустить на волю!

Солдаты неуверенно посмотрели друг на друга. Редко они слышали такие приказы. Однако послушно отступили от пленников. Со стуком копыт, со звоном доспехов, с шумом перьев всадники начали исчезать в лесу и зарослях.

Окровавленные хлопы остались одни на распутье. Никто не верил слову полковника. Никто не шевелился. Все ждали, что ляхи снова вернутся, что из чащи засвистят стрелы и пули.

Наконец Бульба на дрожащих ногах подошел к кресту и упал на колени. За ним последовал другой хлоп, и еще один. Толпа ринулась к кресту. Хлопы складывали трясущиеся руки для молитвы, осеняли себя троеперстием. Под небо полились слова молитвы:

— Достойно есть яко воистину блажити Тя, Богородицу, Присноблаженную и Пренепорочную и Матерь Бога нашего…

***

Месяц светил ярко, когда они оказались на лугу перед польским лагерем. Табор стоял на горе шириной более мили. Вокруг в мертвенном свете луны белели скалы, овраги и пропасти над Бугом. С боков лагерь защищали скалистые обрывы, спереди степь спускалась к реке, а сзади круто вздымалась к темным лесам на холмах, маячивших вдали, за оврагами и скальными уступами. Со стороны луга табор прикрывали редуты и блокгаузы, на которых несла стражу польская пехота. В тылу при свете факелов насыпали шанцы и люнеты. За ними чернели редуты, занятые немецкой пехотой и пушками. Несмотря на ночь, повсюду кипела работа — среди шатров горели факелы, суетилась челядь и гайдуки. Острили колья, насыпали валы, перекатывали тяжелые таборные возы.

— Поручаю вашей милости посла, пан Чаплинский, — сказал полковник старому вояке, когда они подъехали к квартирам. — Эй, Тарас, что с тобой?

Молодой казачок с разинутым ртом уставился на открытый вход в шатер, перед которым они стояли. Он смотрел как зачарованный на знамя. На нем была Янина, старинный польский герб, изображающий на красном поле рыцарский щит, то есть один щит в другом.

— Спаси, Христе. Правду сказал Олесь… — прошептал Тарас. — Вот, исполняется воля Твоя… Паны ясные, — спросил он умоляюще, — а чей это знак?

— Мой, — ответил полковник. — Я — Марек Собеский герба Янина, староста красноставский. А ты лучше молись, а не скалься. Гетман Калиновский на казаков люто зол. Я его смягчу, но если лжешь — пойдешь на виселицу.

Полковник развернул коня и поехал рысью. Квартиру гетмана он нашел без труда. Огромный шатер был ярко освещен, иллюминирован сотнями свечей и фонарей. Вход стерегли драгуны в карминных мундирах, с мушкетами наготове и зажженными фитилями, а внутри огромный стол ломился от блюд, полных паштетов, украшенных фигурами оленей, кабанов и лебедей; печеных гусей, приправленных шафраном и кореньями, мисок с капустой, поливкой и крупами. Вино, мальвазия, липец, аликант и ривула лились ручьями в жбаны, кубки, роструханы и бернардины.

За столом собралась вся военная старшина коронной армии. Был здесь и генерал артиллерии Зигмунт Пшиемский, седовласый муж в гранатовом вамсе, артиллерист и оберштер иноземного авторамента, ветеран войн шведских, имперских, датских и бог весть каких еще… Рядом с ним восседал одноглазый Кшиштоф Гродзицкий, комендант Кодака, по прозвищу Циклоп, который почти год выдерживал осаду казаков и после капитуляции был выкуплен из неволи. Пили без просыпу предводители конницы народового авторамента — Кшиштоф Корицкий и Станислав Друшкевич. За ними Собеский видел испещренное шрамами лицо Яна Одрживольского. Дальше веселился Людвик Александр Незабытовский, буян и гуляка, но и отменный солдат. А рядом с гетманом сидел молодой, бледный шляхтич в черном вамсе, обшитом кружевами и галунами.

— Приветствую, пан полковник!

Марек Собеский, староста красноставский, поклонился гетману.

— Есть ли вести о казаках?

— Мы схватили запорожца, который сказал, что Хмельницкий уже выступил из Чигирина.

— Что ж, я буду рад приветствовать его под Батогом. Даст Бог, еще неделя — и на Украине будет мир. Разобьем Хмеля и пойдем за Днепр. Правда, пан Дантез?!

Собеский замер. Этот голос… Это лицо. Где-то он его уже видел. Где-то слышал этот голос… Только, черт побери, где?!

— Сущая правда, — подтвердил иноземец. — Ваша милость может быть уверен в победе! А после виктории — и в великой булаве!

— Давно уж я должен был получить гетманство великое, с тех пор как пьяница Потоцкий отдал богу душу по милости горилки, — рявкнул Калиновский. — Что с того, коли наш светлейший пан лишь своих постельничих слушает, когда вакансии раздает.

Полковники рассмеялись и встали, когда староста красноставский выпил за их здоровье.

— Прислал мне Хмельницкий ответ через нарочного, — прорычал Калиновский. — Пишет, чтобы я с войском отступил, иначе он ко мне в гости придет! Так я и приму его по-королевски, вот только вместо стула — на кол велю его посадить!

— Ваша милость, не бросайте слов на ветер, — буркнул Пшиемский.

— Пан Пшиемский иного мнения о нашем положении, — сказал Калиновский. — Представь себе, пан староста, он советовал мне свернуть лагерь и перебраться в другое место. Ваша милость трусом подбит!

Пшиемский побледнел. Видно, он все еще не научился сносить причуды Калиновского.

— Когда ваша милость едва хоругвью командовал, я бился под Конде, а потом под началом Бернгарда Веймарского, что шведами предводительствовал.

— И, верно, галльская болезнь тебе ум повредила, раз ты думаешь, что все разумы съел! — сказал Калиновский, показывая Пшиемскому фигу, огромную, как тюрбан басурманина. — Покуда булава при мне, держи, ваша милость, язык за зубами!

Пшиемский ничего не ответил. Он был бледен и взбешен.

— Люто меня Хмельницкий этим письмом допек, — рыкнул гетман. — Посему я приказал: если какой-нибудь посланник от казаков в лагерь прибудет, повесить его на майдане. А кто хоть одного пленного казака утаит — тот будет считаться бунтовщиком!

«Матерь Божья, — подумал Собеский. — Что теперь? Что с письмом Тараса? Что с посланником?»

— Пан староста красноставский…

Собеский вздрогнул. Таинственный иноземец смотрел на него пронзительным взглядом.

— Мы уже знакомы, пан полковник. Я — Бертран де Дантез, оберстлейтенант рейтарского полка князя Богуслава Радзивилла.

— Ваша милость — француз?

— Гасконец, если уж на то пошло, пан староста. Я служил при дворе Марии Людовики, а теперь замещаю князя Януша, командуя его полком. Ваша милость меня не припоминаете? Мы ведь уже виделись, хоть и при совершенно иных обстоятельствах.

Собеский прикрыл глаза. Внезапно он вздрогнул, когда в памяти его всплыл тот миг; встреча в темной часовне пшемысльского замка. Он уставился на Дантеза, чувствуя, словно кто-то огрел его обухом по бритой шляхетской голове.

— Стало быть, вы выиграли жизнь, сударь кавалер. Я рад. Я не сомневался в невиновности вашей милости. Вы пошли на повышение. Вчера были лишь вольным рейтаром, а сегодня ведете в поле полки… Странная, право, я бы сказал — дьявольская перемена судьбы.

— Фортуна, пан староста, — колесо. Азарт, пан полковник. Я вытянул счастливую карту из колоды.

— Смерть?

— Вы правы, ваша милость. Смерть. Тогда, на рынке в Пшемысле, умер прежний кавалер Бертран, а родился пан оберстлейтенант де Дантез. Избранник судьбы и фортуны.

— Фортуна — дама капризная, — буркнул Собеский, — однако я рад, что она к вашей милости благосклонна. За здоровье!

Они встали и чокнулись кубками. Выпили.

— Я знаю, что ваша милость посещали страну моих предков, — сказал Дантез. — Не жаль было бросать вояжи по Нидерландам и Франции, чтобы вернуться сюда и гоняться по степям за взбунтовавшимся хлопством?

— Я из сенаторского рода, а это обязывает, — сказал Собеский. — Предки мои Речь Посполитую защищали, а не сукно да замшу кроили. Когда вспыхнул бунт, я вместе с братом вернулся из-за границы, чтобы защищать отчизну.

— Sacrebleu! Кавалерская в вашей милости удаль. А где же Ян, брат вашей милости?

— Он был ранен на поединке за честь дамы, — буркнул Собеский, не добавив, что его брат повздорил с иноземным офицером из-за какой-то шлюхи в Замостье.

— А жаль, ибо нам нужны люди, которые верность булаве ставят выше личной корысти.

— Не понимаю.

— Не все благосклонны к его милости Калиновскому, — тихо сказал Дантез. — Есть несколько ротмистров и наместников, что кудахчут, словно куры на ярмарке. Посему у меня вопрос: если дойдет до какого-нибудь… волнения, встанете ли вы, ваша милость, на нашу сторону?

— Можете быть уверены в моей верности, кавалер. Неужто войску грозит конфедерация?

— У вас, поляков, никакого уважения к власти нет! У вас каждый товарищ или челядинец смеет собственное мнение иметь, круги созывать и конфедерации учреждать, так что всего можно ожидать. У нас во Франции…

— Войско Речи Посполитой, — буркнул Собеский, — это не банда наемников, которым достаточно заткнуть глотку талерами, и они будут служить хоть самому дьяволу. Это не платные разбойники, не итальянские кондотьеры или немецкие ландскнехты, которые грабят, жгут и убивают наравне и своих, и врагов. Тяжел польский солдат для хлопов и мещан, однако часто без жалованья и провианта отчизну защищает. Я ведь видел, что осталось от немецких земель после войн Унии с Католической лигой, и говорю вам, что каждый из солдат немецких, шведских или испанских превзошел польского в грабеже, но ни один не сравнился с ним в доблести!

Дантез поднял кубок, чтобы слуга подлил ему венгерского.

— Давно я в Речи Посполитой, — сказал он примирительно, — однако до сих пор одного понять не могу. Каким чудом ваша конница одерживает победы и в одиночку несет всю тяжесть битвы, в то время как в Империи и во Франции силой армии является пехота?

— Потому что рыцарь польский из-под хоругви казацкой или гусарской не за заслуги или чины Речь Посполитую защищает, а ради сохранения своей вольности.

— Ах да, я и забыл. Aurea Libertas. Выходит, вы последние рыцари в Европе.

— Почему последние?

— Рыцарство давно кончилось, пан староста. Оно сгинуло под Креси, под Азенкуром, под Павией и Бэннокберном, выбитое чернью и наемниками. Быть может, и ваш конец приближается? Что станется, если гусар украинское хлопство дубинами да кистенями изрубит?

— Мы погибнем. И придет конец нашей Речи Посполитой. Тогда вы, верно, обрадуетесь, ваша милость, а вместе с вами и вся Европа. Вздохнете с облегчением, что нет больше нас — смутьянов и пьяниц; что исчезнет с карты мира творение Люблинской унии.

— Я тоже некогда был вам близок, — сказал Дантез. — И называл себя человеком чести.

— И что же случилось? Вы больше не таков, сударь кавалер?

— Я умер, пан староста, — печально прошептал Дантез. — Там, под виселицей на рынке в Пшемысле. А потом некие люди забрали мою гордость; сняли с меня это невыносимое бремя.

— Не может быть, — улыбнулся Собеский. — Честь нельзя ни у кого отнять. Нельзя продать ее на ярмарке за горсть сребреников. Честь и шляхетскую удаль, ваша милость, можно отнять у себя лишь самому.

— Вы говорите как мой отец, пан полковник. Но я дам вам добрый совет. Держитесь поближе к его милости гетману Калиновскому, даже если его приказы покажутся вам дьявольскими.

— Не понимаю.

— В свое время поймешь, пан староста. Конница народового авторамента доставила гетманам и нашему светлейшему пану достаточно хлопот, чтобы Его Величество начал задумываться о ее роспуске.

— Что такое?! Весьма меня, ваша милость, удивляешь.

— Ибо ваша милость даже не предполагаешь, сколько еще вскоре изменится в Речи Посполитой. За здоровье вашей милости, пан полковник!

***

— Сударыня? Вы здесь? В лагере? Среди солдат?

Она ждала его посреди шатра, присев на великолепное ложе, покрытое мехами.

Евгения вскочила, прикрывая рот веером.

— Я в лагере, в гостях у дяди, — прошептала она, опустив свои большие серые глаза. — Я пришла, чтобы поблагодарить вашу милость за спасение. — Она согнулась в придворном, униженном поклоне.

Собеский подошел ближе, уперся руками в бока, а затем бросил на ложе свой рысий колпак и полковничью булаву, взял девушку за подбородок и посмотрел ей прямо в глаза.

— Кавалер де Дантез не был виновен в нападении. Вы обвинили невинного человека! И вдобавок человека, который, быть может, спас вашу честь и достоинство!

— Дантез был среди нападавших, — ответила она. — Когда он увидел твоих челядинцев на большой дороге, то в последний миг передумал и захотел притвориться спасителем. Он лгал, мой пан.

— Если бы он был виновен, он не выиграл бы свою жизнь в кости. А теперь он в милости у гетмана Калиновского.

— Об этом я и хотела с вашей милостью поговорить.

Собеский прошелся вокруг нее.

— Вы пришли поблагодарить за спасение или с какой-то другой целью, сударыня? Вы сильно рискуете, находясь в военном лагере.

— Я не боюсь рядом с вами, мой пан, — прошептала она.

Он не заметил, как она закинула ему руки на шею, потянула его на ложе, поцеловала в губы, обняла, а затем принялась искать алмазные пуговицы жупана. Собеский не понимал, что с ним происходит. Он не хотел этого, может, даже немного ее опасался, и в то же время чувствовал, что не устоит перед ней, что еще мгновение — и он напьется из источника наслаждений, даже если потом придется почувствовать на своих губах вкус яда.

— Пан гетман нуждается в союзниках, — прошептала она. — Он рассчитывает на тебя, пан, чтобы ты остановил голодранцев и солдатское своеволие…

Они легли на шкуры, на соболей и оленей, на серебристых сибирских лис. Он нашел губами ее грудь, стянул декольте платья вниз…

Неожиданно что-то зашелестело совсем рядом. Струны казацкой бандуры издали неприятный дребезг. Собеский вскинул голову. Рядом стоял побледневший Тарас.

— Что… Ты, собачий сын! Кто позволил тебе сюда войти?!

— Ваша милость, не делайте этого! — воскликнул казак. — Не подвергайте душу свою вечному проклятию…

— Кто это?! — крикнула Евгения, подтягивая ткань платья, чтобы скрыть округлые груди. — Это казак?! Сударь староста, вы держите здесь казака?! Как это?!

— Это мой слуга. Мой челядинец! Он сейчас же уйдет!

— Не уйду! — вспылил казак. — Я вас, пан, защищать должен!

— Что ты сказал?

Собеский с размаху ударил Тараса по лицу. Голова юноши отлетела в сторону, он пошатнулся и прижался к стене шатра, прижимая к груди бандуру.

— Как ты смеешь, собачий сын! — воскликнул староста. Он обернулся к Евгении. Ее глаза метали молнии.

— Убей его! — прошептала она.

Одним быстрым движением он схватил булаву…

…и в этот миг Тарас ударил по струнам. Собеский остановился посреди шатра, замер. Он не мог себя пересилить. Не мог убить. Он снова взглянул на Евгению; она как раз выходила. Он стоял в нерешительности, слушая мелодию, которую играл Тарас, пока наконец не отбросил булаву.

— Тарас, я…

Бандурист не отвечал.

— Прости…

Когда Собеский положил ему руку на плечо, казачок перестал играть. Он смотрел на шляхтича глазами, полными слез.

— Тарас, прости меня…

Казак молча прижал его ладонь к своим губам.

— Сегодня ко мне еще придет пан Пшиемский, который хочет сказать мне слово наедине. Я изложу ему все дело и покажу письма. Он решит, что с тобой делать.

Тарас кивнул.

***

— Он прячет казака в шатре! — прошипела Евгения.

— Ты уверена?

— Этот сукин сын испортил всю мою забаву со старостой! Он прервал нас, а у Собеского не хватило сил позвать челядь и велеть высечь его до крови!

— Прячет казака? Это странно. Неужто какой-то посланник?

— Кто его знает.

— Отлично, — буркнул Дантез. — Моя маленькая потаскуха, ты и впрямь справилась превосходно.

***

— Нам грозит конфедерация, — сказал Пшиемский. — Калиновского обуял дьявол, и он думает лишь об уничтожении Хмельницкого. А в хоругвях кипит!

Марек Собеский вертел в руках полковничью булаву, прикрыв глаза.

— Когда Радзивилл не допустил продления сейма, коронная армия осталась без заслуг и капитуляции. Паны-товарищи подождали бы кварт до следующего сейма, но не под булавой Калиновского, который не пользуется в войске уважением. Поэтому со дня на день вспыхнет бунт! А если даже бунта не будет, то нас раздавит Хмельницкий.

Собеский слушал.

— Я не возражал против похода на казаков, ибо моя обязанность — слушать приказы! Однако его милость гетман отверг мой план и план пана Одрживольского разбить лагерь под Брацлавом или Райгродом. Его милость гетман отвергнет любой план, который исходит не от него самого или от его прихлебателя, собачьего сына Дантеза. Под Батогом нет и половины коронной армии. Не пришли к нам полки Лянцкоронского и Конрадского. Нет хоругвей с Заднепровья. Нас в лагере горстка. С этими силами Калиновский хочет разбить Хмельницкого. С одной стороны — казаки и татары, с другой — гетман, который рвется в бой, хоть сил у него на это не хватит. А с третьей — наши собственные солдаты. Я хотел спросить, пан Марек, на чью сторону вы станете?

— Вы же не думаете, пан-брат, что я стану на сторону бунтовщиков?!

— Значит, вы поддерживаете Калиновского? — сказал Пшиемский.

— Я обязан послушанием гетману.

— Черные тучи нависли над Речью Посполитой, пан Марек. — Пшиемский подкрутил ус. — Я старый солдат. Я был при штурме Магдебурга. Я видел в Рейхе резню и сожженные города. Я не хочу, чтобы то же самое творилось в Короне. А между тем сейм сорван, войско бунтует, Хмельницкий снова голову поднимает… Речь Посполитая — словно лев среди волков. Пока он силен, его боятся шавки прусские, имперские, шведские и московские. Но когда он падет, тогда самый мелкий волчонок из стаи вцепится ему в глотку. А у нас вокруг одни враги! На востоке — московский тиран, что людей вешает и казнит. На юге — турок, дальше — Габсбурги. На севере — шведы и курфюрст бранденбургский, который рад бы у нас отнять Королевскую Пруссию и Великую Польшу. Если же мы не уладим казацкие дела, горе нам!

— Речь Посполитая — это свет, — угрюмо сказал Собеский. — Если она погибнет, то вместе с ней исчезнет последний огонек свободы, какой ни один народ на свете никогда не знал. Я знаю, что свобода наша касается лишь шляхты, однако в будущем она может быть распространена и на другие сословия.

— Скажи это на сеймике, и шляхта готова будет тебя изрубить, — буркнул Пшиемский. — Не за эту мысль о свете, а о распространении прав на другие сословия. Этому, верно, тебя у Ново-Дворского научили и в Краковской академии. Речь Посполитая — это народ шляхетский. Мы же, рыцарство Короны и Литвы, — ее вооруженная рука. Если не станет нашей шляхетской армии, падет отчизна. Не позволим же Калиновскому отдать на резню коронное рыцарство! Я хочу, — Пшиемский посмотрел Собескому прямо в глаза, — чтобы вы, ваша милость, примкнули к военной конфедерации. Нет иного спасения, кроме как лишить Калиновского командования.

— Не может быть! Я присягал!

— Как же тогда ты хочешь справиться с казаками? Со дня на день дойдет до битвы, в которой у нас нет шансов. Впрочем, скажу коротко: если не примкнешь ты, твои солдаты это сделают. У нас нет выбора.

— Есть, — сказал Собеский. — Есть, пан Пшиемский. Тарас, иди сюда!

Из-за занавеса вышел молодой казак и низко поклонился.

— Ясновельможные паны, — сказал он. — Вот письмо от войска запорожского.

Он протянул руку с письмом в сторону Пшиемского. Генерал с колебанием принял его.

А потом сломал печать и впился взглядом в ровные строчки. И прочел…

— Не может быть! — воскликнул он. — Запорожская старшина хочет заключить с нами перемирие и отречься от Хмельницкого. Это прекрасная весть.

— Депутация в Тараще ждать будет, — сказал Тарас.

— Поедет ли туда кто-нибудь, решит гетман, — буркнул Собеский.

— Калиновский велит повесить посланника, — проворчал Пшиемский. — Ты не понимаешь, пан Марек, он не хочет мира! Я ему верил до той поры, пока он не наслал на меня этого дьявола Дантеза. Этот шельма вызвал меня на поединок, хотел убить.

— Дантез?! Невозможно!

— И все же. Видел царапину на его щеке? Это от моего клинка. Посему мы должны поговорить с казаками о мире.

— Откуда нам знать, что они действительно его хотят? А если это уловка Хмеля?

— Ваши милости, — сказал Тарас. — Я сам готов вам в ноги упасть и просить, чтобы вы о соглашении позаботились. Грядет час, который решит нашу судьбу: если мы будем пускать друг другу кровь, то придет конец и Украине, и Речи Посполитой. Огонь поглотит их и адская бездна — Москва, Швеция и Габсбурги. Заключите мир, пока не поздно. Ибо если не вы, то кто? Дети ваши станут карликами, ибо родятся в неволе, а наши — рабами царя. Так выбирайте мудро, пока за вами и крылатая гусария, и сорок орудий наготове. Пока за вами стоит великая Речь Посполитая. Ибо потом выбора не будет. Тогда соседи решат нашу судьбу.

Собеский поднял взгляд.

— Как я могу поверить в добрые намерения Выговского после стольких убийств на Украине, стольких бунтов и коварства казаков? Прости, Тарас, не могу!

Казак ничего не ответил. Он просто ударил по струнам, заиграл и запел:

В воскресенье святое, ранным-ранехонько[46]

Прилетели соколы со стороны далекой, чужой

И сели-припали средь леса на дивном дереве, на орехе

И свили себе гнездо багряное,

Снесли яйцо жемчужное

И птенчика себе высидели…

Собеский почувствовал, что что-то в нем надломилось, рухнуло. Булава выпала из его руки. Пшиемский убрал ладонь с рапиры. Дума Тараса была как бальзам на кровавые раны.

— Века назад, — произнес бандурист, — прадеды ваши совершили то, что изумило мир. Под угрозой со стороны крестоносцев они приняли на свою грудь литвинов. В Городле и Крево отдали свои гербы из чистого золота, кровью сарматских предков омытые, народу, что едва из язычества восстал. Дали ему свободу, какой он еще не знал. А в награду за столь великодушный жест, стерев в порошок псов-сынов тевтонских, Бог даровал им великую Речь Посполитую. И все потому, что они совершили то, на что не пошла бы ни одна нация в мире. Будьте же достойны своих прадедов или сгиньте! Выбирайте, ясноосвещенные паны.

— Ты говоришь так, словно читал и Длугоша, и Старовольского, и Бельского, — буркнул Собеский. — Но решать все будет Калиновский, а не я.

Свет факела бросил на стены шатра вереницу размытых теней. В проем ворвались рейтары в кожаных колетах, вамсах и черных плащах. Десять клинков, пять стволов устремились на Собеского и Пшиемского. Стало тихо, когда в шатер вошел Дантез, а за ним, в сопровождении двух гайдуков, — гетман Мартин Калиновский.

— Что это значит?! — взорвался Пшиемский.

Француз дал знак. Рейтары опустили оружие. Тарас съежился при виде Калиновского, но гетман смотрел на Собеского, и взгляд его был более чем зловещим.

— Ваша милость вопреки закону держит здесь у себя казака!

— Этот казак привез письмо от запорожской старшины, которая хочет отречься от Хмельницкого и заключить с нами соглашение.

— Где письмо?!

Собеский подал гетману письмо. Калиновский поднес его к своим близоруким глазам…

— Итак, пишет мне Выговский, — сказал он через мгновение, — что казацкая старшина приглашает нас на тайную раду. Зачем приглашают, если казаки не привыкли держать слово?! Сколько заплатил тебе Хмельницкий, чтобы ты заманил офицеров коронного войска в засаду?!

— Он не лжет, — сказал Пшиемский. — Даю голову, что письмо говорит правду!

Тарас ударил по струнам. Он хотел заиграть, запеть, но не успел. Дантез ударил его булавой в грудь, казак застонал, пошатнулся, и тогда оберстлейтенант вырвал у него бандуру и швырнул на землю. Еще мгновение — и он со всей силы наступил на нее. Дека треснула, струны издали один протяжный стон.

— Спаси, Христе! — взвизгнул Тарас. — Что ж вы наделали?! За что? Как же так?

Калиновский одним движением разорвал письмо пополам, потом еще раз и еще. Поднес обрывки бумаги к пламени факела.

— Взять казака под арест! — приказал он.

***

— Я умоляю, пан. Не велите его казнить!

Калиновский поднял кубок, и слуга подлил ему вина. Оно полилось алой струей, точь-в-точь как кровь. Казацкая кровь.

— Славное венгерское армяне в Каменце продают, — буркнул гетман, отведав напитка. — О чем это вы, ваша милость, говорили? О каком-то казаке? Плевать мне на резунов, пан-брат. Не успеет петух пропеть, как все они от наших сабель лягут.

— Я говорил о Тарасе. О Вересае, который привез нам добрую весть. Первую добрую весть на этой войне.

— Это уловка. Хмельницкий хочет заманить нескольких офицеров в уединенное место, а потом свернуть им шеи. Ваша милость должны быть мне благодарны, что сохраните свою глотку.

Из-за полога шатра доносился глухой стук топоров и шум лагеря. Весть о том, что Калиновский приговорил к жестокой смерти бандуриста, привезшего письмо от казаков, облетела все войско уже несколько часов назад. Теперь все вместе — челядь, гайдуки и товарищи из высших хоругвей — тянулись на майдан, чтобы поглазеть на казнь.

— Ваша милость, — сказал срывающимся голосом Собеский, — за этого казака я, внук Жолкевского, сенаторский сын, готов вашей милости в ноги упасть… и молить…

— Хоть бы Матерь Божья с небес сошла и просила, я не уступлю, — ответил гетман. — Хоть бы Иисус Христос с креста сошел и мне в ноги упал, все равно велю его на кол сажать! А если хочешь молить меня о его жизни, сударь полковник, так лучше иди к казаку; скажи ему, что на кол его будут насаживать медленно!

Собеский бросил свою полковничью булаву к ногам гетмана. Калиновский захрипел, словно его хватил удар, вскочил с кресла, но его затрясло в судорогах. Никто ему не помог. Даже стоявший за гетманом Дантез лишь пристально смотрел на Собеского. Лишь мгновение спустя он крикнул гайдукам.

Староста отвернулся и вышел из шатра. Рассвет был туманный, сырой и холодный. Собеский шел туда, где посреди грязного, изрытого копытами майдана на коленях стоял Тарас, а рядом с ним — гайдуки, что должны были вести его на смерть. Старенький седой поп склонился над ним, благословляя крестным знамением. Полковник увидел залитые слезами глаза бандуриста и почувствовал, что силы его покидают.

— Гетман… — заикнулся он.

Тарас сразу все понял.

— Будет плакать по мне батько… — сказал он сквозь слезы. — Не дождется моего возвращения. Он ведь уже старый, слепой. Выгонят его из хаты, и помрет он под забором…

— Ну, пойдем, парень, — сказал Чаплинский. — Моя это все вина, что на Украине творится. И все мы умрем. Одни в муках, другие в бою, а те, кто битвы переживет, сдохнут от старости, в постели, в собственном дерьме. Скелеты наши будут белеть на полях и плясать в лунные ночи. Ничего не останется от наших замков и усадеб, и от вашей казацкой гордости… Одна судьба нас ждет, так что неси с покорностью свой крест, как и я несу.

Тарас кивнул. Он медленно поднялся и пошел через майдан, ведомый гайдуками. Стук топоров утих. Кол был готов.

— Тарас… — прохрипел Собеский. — Что я… Что я могу для тебя сделать?

— Пан, милостивый пан… У меня было видение… Матерь Божья велела мне мир на Украине установить… Потому я и взял письмо. Завершите все за меня, пан, добрый пан…

— Я сделаю все, что ты захочешь…

— Поезжайте в Таращу… К разрушенной церкви. Там ждут депутаты. От пана писаря. От Богуна и других. Простите казакам их вины и заключите с ними мир. Простите все вины… И спасите… Речь Посполитую… Пока она не стала куском сукна, отданным на разграбление Москве, Пруссии и Империи…

Свежезаостренный кол, окруженный каре драгун, был все ближе.

— Тарас, все, что захочешь… Будет, как скажешь, — прошептал староста. — Я поеду туда. Заключу мир и соглашение. И не будет больше войны на Украине…

Еще несколько шагов, еще три. Место казни было совсем рядом…

— Я вас видел, пане, — прохрипел Тарас. — Я видел, как корона золотая на землю падает, как ее растерзать хотят орлы двуглавые… Но я видел, как корону рыцарь поднимает. Рыцарь, что в гербе имеет щит на щите… Янину.

— Тарас, я буду молиться за тебя…

— Вы, пан, и есть тот рыцарь. Вы корону поднимете. Вы будете королем Литвы, Польши и Руси… Вы установите мир Божий на Украине.

Марек Собеский, староста красноставский, замер. У Тараса не было сил идти. Гайдуки схватили его под руки. Кол уже ждал — заостренный, отесанный и окоренный.

Тарас испуганно огляделся. Он увидел… поле, усеянное трупами павших крылатых рыцарей, груды человеческих тел и конской падали. Он увидел, что ждало их всех. Огромный черный ворон, выклевывающий глаза мертвому хорунжему, который все еще сжимал знамя Речи Посполитой с орлом и Погоней, взглянул на него черными бусинами глаз. Тарас зарыдал. Он не выполнил своей миссии. Не предотвратил разруху, смерть и уничтожение.

Казак понурил голову. Безропотно лег, просунул ноги в постромки…

— А прямо натя… гивайте… Да… дайте мгновение… Как скажу «Мария»… в третий раз…

Чаплинский кивнул в знак согласия. Кони испуганно фыркнули. Казак молился, стонал, слова замирали у него на устах. Собеский посмотрел на солдат, на их усатые, угрюмые, испещренные шрамами лица. На золоченые доспехи, на стройных польских коней… Ветер трепал знамена с гусарскими крестами, колыхал красно-бело-красную королевскую хоругвь с орлом в короне и снопом Ваза на груди птицы, окруженной цепью с Золотым Руном… Никто ничего не говорил. Тишина была такой абсолютной, что он слышал тяжелое дыхание заводных лошадей.

— Мария… — прошептал Тарас побелевшими губами.

Гайдуки ждали.

— Мария, — громче произнес бандурист.

Чаплинский снял колпак и начал молиться.

— Мари-и-и-ия! — крикнул Тарас таким страшным голосом, что все содрогнулись. А потом всхлипнул сквозь слезы:

Эй, видно, мне уже без бандуры погибать,[47]

Уже не смочь по степи скакать!

Будут меня волки серые встречать,

Будут меня по коню моему пожирать…

Гайдуки стояли неподвижно. Не погнали коней. Не насадили Тараса…

Дантез ударил скакуна шпорами и осадил его перед местом казни.

— Что это такое?! Насаживать!

Солдаты не выполнили приказ. Француз опустил голову, и его губы задрожали.

— Тидеманн, Людендорф! За работу!

Названные кнехты без колебаний подбежали к оберстлейтенанту. Схватили за поводья заводных лошадей и… замялись, когда их взгляды встретились со взглядом Пшиемского и Собеского, с ледяными глазами товарищей и слуг из гусарии, с искаженными злобой лицами панцерных и солдат из-под легких знаков. Немцы задрожали, увидев руки, опускающиеся на рукояти сабель и чеканов.

Они не выполнили приказ.

— Насаживать! — взвыл Дантез. — Шевелитесь, сукины дети!

Рейтары молчали.

На майдане воцарилась тишина. Ветер шумел среди хоругвей, бунчуков и гусарских крыльев, выл, словно вокруг площади мчалась и все более свирепела сама Смерть.

— Сто дукатов награды дам! — взвизгнул Дантез. — Кто добровольцем?

Тишина.

— Двести!

Никто не шелохнулся.

— Так может, я помогу! — произнес чей-то холодный, бесстрастный голос.

Барановский! Он ехал на своем вороном, покрытом кровью, грязью и пеной коне, во главе хоругви вишневетчиков. Они только что прибыли на лагерный майдан и с любопытством оглядывались. Дантез без слов указал им на Тараса. Тут же несколько солдат спешились, оттолкнули немцев, крепкие руки схватили поводья и ремни.

— Да, мои маленькие, — прошептал про себя Барановский. — Насытьтесь им вволю. Разорвите его на куски…

Кто-то хлестнул коней по задам кнутом. Тарас даже не застонал. Лишь побледнел и задрожал, когда свежезаостренный кол начал входить в его тело… Кони натягивали его все дальше на гладко отесанное дерево.

— Господы-ы-ы-ы-ы-ы-ы! — взвыл он. — Прости им! Дару-у-уй…

И вот все было кончено. Солдаты проворно отцепили постромки от ног казака. Схватили кол и подняли. Тарас взмыл вверх. Затем опустился, насаживаясь крепче на острие, когда солдаты вставили толстый конец кола в подготовленную яму и принялись засыпать ее землей.

— Проклинай нас, казак! — шикнул Барановский. — Кричи! Мечи громы. Я хочу слышать твою боль и гнев!

— Молюсь… за вас… пане… И умираю, чтобы вы поняли…

Поручик вздрогнул, прошептал что-то, чего никто не расслышал, и посерел лицом.

Солдаты зашептались, опустили головы, осеняли себя крестным знамением.

Собеский отвернулся и пошел вперед, протискиваясь сквозь толпу. Он искал глазами своего челядинца.

— Коня! — крикнул он. — Коня!

Пахолек прибежал со всех ног, ведя скакуна. Полковник схватил за узду Златогривого и вскочил на седло. Он погнал галопом к месту казни, осадил скакуна перед колом, на котором извивался и стонал Тарас. Губы умирающего слегка шевельнулись.

— Король… мой пан золотой… — шептал он. — Подними корону золотую, пока ее не разорвали на куски… Я вам все… прощаю. Я вас отпускаю. И вам грехи отпущены будут, если только мир Божий заключите с казаками. Так мне Богородица велела, так записано… Спаси, Христе… Я больше не могу… Не…

— Спи, Тарас, — прошептал Собеский. — Спи, ангел, — добавил он, сжимая рукоять пистолета.

А затем выстрелом в висок прервал мучения казака.

Здравствуй, Корона, или Речь Посполитая трех народов * Дума Богуна * Черный кошель батьки Хмеля * Дневник военной сделки между войском польским и запорожским * Терзания Дантеза * Прочь гетмана, или О генеральном круге коронного солдата * Обухом по голове, или Кто такой Пан Смерть * Батогская уния, или Исцеление полковника * Задница, дырка и грабли, то есть несколько слов о казацкой геральдике

Тараща была сожжена. Сегодня уже никто не помнил, кто был виновником этого разрушения. Разорил ли ее польский загон, или подожгли татары? Убили ли хлопов за то, что они присоединились к Хмельницкому, или за то, что не хотели присоединяться к бунту? Давние дела.

Собеский, Пшиемский и Чаплинский ехали к разрушенной церкви. Ее ворота были выломаны, распахнуты настежь, в крыше зияли дыры, кресты на трех куполах покосились, а окна световых барабанов зияли, словно дыры от выколотых глаз.

Полковники соскочили с коней, отдали поводья челядинцам и переступили порог. Внутренность храма тонула в полумраке. Неф освещали полосы света, падающие сквозь выбитые окна. Свет падал прямо на Мандилион, придавая сияние скорбному лику Христа, испещренному черными потеками крови.

Богун с казаками ждал их в царских вратах.

— Вы послы от гетмана?

— От военного союза.

Казак вздрогнул. Он откинул со лба прядь седеющих волос. У него было усталое, изборожденное морщинами лицо, левая рука безвольно висела. Видно, полковник еще не оправился после того, как на болотах Плашевой его растоптала толпа бегущей черни.

— Значит, правду говорил Выговский, что в вашем войске бунт?

— Если мы придем к соглашению, то снимем Калиновского с гетманства. Мы пришли сюда от имени товарищества хоругвенного, чтобы говорить о мире.

— О мире?! — фыркнул Богун. — Ваша милость издеваетесь над нами. Никогда я не думал о соглашении с ляхами. Ибо за что? За сожженные города, за молодцев, вырезанных на Солонице? За обиды, войску запорожскому причиненные? За добрых казаков, в хлопов обращенных, за вдов, с хуторов изгнанных, за грабежи и жестокости Вишневецких и детеныша Конецпольского? За тиранию полковников и комиссаров реестровых? Или за то, что жиды церкви закрывали, детей крестить не давали, если казак золотом не откупится? За это мира быть не может!

 — К делу, сударь полковник Кальницкий, — сказал Собеский. — А то я сейчас припомню вашей милости разграбленные костелы, сожженные усадьбы, обесчещенных женщин, жестокости и предательства. А также бунты и бесчинства, против Речи Посполитой совершенные. И вместо того, чтобы договариваться, мы за сабли возьмемся.

— Правда, — сказал через мгновение Богун уже спокойнее. — Случилось то, что заставляет нас радеть о мире. Посему, зная, что творится в вашем лагере, мы предпочитаем говорить с вами, а не с гетманом. Вы — солдаты, вы поймете…

— Так что же случилось?

 — Хмельницкий хочет отдать Украину московскому царю.

Собеский и Пшиемский переглянулись.

— Не может быть! — взорвался генерал. — Как это? Почему? Иисусе Христе!

— Вот и приехали, ляхи, — буркнул Богун. — И что теперь, ясновельможные паны? Заберет царь Литву и Украину. Займет земли аж до Люблина, до Бреста. Дойдет и до самой Варшавы. А с севера придут шведы и немцы — те возьмут Королевскую Пруссию и Великую Польшу. И тогда вам конец.

— Брешешь, пан-брат, — заявил Собеский. — Зачем московскому тирану поддерживать казацких бунтовщиков?! Зачем защищать ваши привилегии, если он сам людей вешает, казнит, жжет и никакой вольности в Москве не потерпит?!

— Украина для московского медведя — весьма лакомая молодица, — возразил Богун. — Есть у нее, правда, один изъян: полно на ней казаков. Но и на это найдется управа — достаточно украсить ими деревья на Киевщине, и она навеки успокоится. Мы хотим мира с вами для того, чтобы остановить Хмельницкого. У нас уже были соглашения с сеймом, с королем. Одни были нарушены, другие — как Белоцерковское — не утверждены, растоптаны кровью и мечом на Заднепровье. Теперь мы хотим говорить с коронным войском. Не с панами, не с гетманами, а с солдатами, такими же, как мы. Вы нам соглашение утвердите и заставите Речь Посполитую его соблюдать. Ибо если она этого не сделает, то падет, разорванная на куски. Не хватит у нее сил защититься от врагов.

— А посему, — сказал Собеский, — условия, которые мы можем вам представить, это…

— Это мы условия представим, согласно тому, что Выговский придумал. Можете их принять или отвергнуть. А как отвергнете, то горе и вам, и нам… — тихо добавил Богун.

— Каковы же ваши условия?

Богун болезненно усмехнулся. Судорогой свело его изрытое шрамами лицо. Солнце переместилось по небу, и снопы света падали теперь не только на лик Христа, но и освещали весь иконостас, придавая сияние изрубленным, покрытым побуревшей кровью и пылью иконам святых.

— Давным-давно прадеды ваши приняли в свои роды литвинов диких, едва из язычества вышедших. Коли они не боялись допустить к себе язычников, то почему бы им не сделать того же с казаками, от веков в христианстве пребывающими?

— Вы хотите наших… гербов? Шляхетских привилегий для войска запорожского?

— И того, — Богун откашлялся, — чтобы три воеводства окраинских, то есть киевское, черниговское и брацлавское, таким же образом, как Литва с Короной, соединены были…

***

Было уже темно, когда они вышли из церкви. Казацкий полковник тяжело ступал, споткнулся и упал бы, если бы его не поддержал староста.

— Мне могила, а не булава, — сказал казак. — Я после Берестечка уже не прежний Богун-молодец, а труп.

— Я пришлю вам моих лекарей.

— Мир меня излечит. Привезите подписанное соглашение сюда, в церковь, и я тут же поздоровею. Пока вы письмо не подпишете, мы по-прежнему враги. Так что созывайте круг и утверждайте соглашение как можно скорее.

— Это не так просто, — буркнул Собеский. — Помни, сударь полковник, что то, что мы делаем, — это бунт против Речи Посполитой. Мы не можем заключать мир без согласия сейма. Особенно такой мир.

— Только такие условия гарантируют вам покой на Украине.

— Сударь полковник кальницкий, — шепнул Пшиемский, — они неприемлемы. Ни один гербовый в Короне и в Литве…

— Потому-то вы их и подпишете, а не ваши братья-шляхтичи, — прохрипел Богун и сплюнул кровью. — Вы их заставите ради собственного блага закончить эту войну. Иначе здесь будет мир вечный, когда мы все до единого друг друга перебьем!

Пшиемский и Собеский молча сели на коней.

***

Наступила ночь, когда Богун, хромая и опираясь на обух, явился в ставку запорожского гетмана.

— Я к Хмелю, — рявкнул он на стражников, молодцев из чигиринской сотни, которая по обычаю несла караул при гетмане.

— Батько спит, — буркнул один из казаков. Вместе со вторым молодцем они преградили вход копьями.

Богун схватился за древко. Несмотря на раны и жар, у него еще хватило сил, чтобы отвести копья в стороны.

— Пускай! — прохрипел он. — Чума на твою голову!

— Батько запретил!

— Пускай, или саблей дорогу прорублю! У меня весть о ляхах!

Казаки смирились. Богун закашлялся, пошатнулся, а затем откинул полог, занавешивавший вход, и шагнул в шатер. Он быстро прошел по узкому коридору, откинул еще один занавес, вошел в комнату и…

Замер. Он стоял лицом к лицу с казацким гетманом, победителем ляшских войск; заступником и защитником истинной русской веры, древнерусским Одоакром, Александром Македонским Запорожья и Украины, львом и змеем в одном лице. И истинным единовластным правителем киевской вотчины.

Хмельницкий был пьян.

Богун смотрел на его посиневшее, одутловатое лицо; на мешки под налитыми кровью глазами, на слипшиеся от паланки усы, на залитую напитком роскошную шубу и жупан из златоглава. Гетман метался за столом, размахивая булавой; щедро раздавал удары по дубовому столу, по воздуху и по осколкам жбана с горилкой. Он бил невидимого противника, словно вокруг него клубилась толпа вражьих ляхов и басурман.

— Вот вы где, — яростно пыхтел он, и глаза его вылезали из орбит. — Снова пришли… Снова… Ко мне… Но я не сдамся! Не отдам Украину… Не вам.

Богун подскочил к Хмельницкому. Отбросил в сторону булаву, а затем схватил гетмана за жупан под горлом и сильно встряхнул. Он заглянул в его опухшие глаза.

— Богун к тебе пришел, — громко выдохнул он. — Ты больше не будешь пить! Хватит.

— Бо… гун… — выдавил гетман. Он вырвался из объятий полковника и посмотрел на него более осмысленно.

— А, Богун… Ты здесь. Во славу. И на счастье.

— Ты больше не будешь пить, — сказал кальницкий полковник. — Со дня на день битва, а ты на глаза не видишь, пока жбана паланки не опрокинешь!

— Молчи!

— Не буду молчать!

— Чего хочешь? — Хмельницкий сел за стол, засунув булаву за пояс.

— Я слышал, ты с Москвой хочешь договариваться.

Хмельницкий нахмурился, внезапно затрепетал веками.

— Выговский тебе сказал, да? Спаси, Христе, дай мне силы, а то я велю ему язык вырвать. На кол его посажу, гвоздями прибью!

— Это не Выговский. Казаки говорили, что ты Искру в Москву послал.

— Послал. Обычное дело, политическое, батюшку-царя успокоить.

— А не замышляешь ли ты, часом, лигу с Москвой?

Хмельницкий громко рассмеялся. Его голос прозвучал совсем как хрип. Он давился и задыхался от смеха. Наконец, захрипев, сплюнул. И потянулся к сундуку за новым жбанком с горилкой.

«Еще год, еще два, — подумал Богун. — Не будет Хмеля на Украине. Кто тогда булаву возьмет? Выговский? Молодой Тимофей Хмельницкий? А может, я?»

— Не для того я панов вырезал, Ярему из владений выгнал, чтобы голову в ярмо нового тирана вложить, — сказал гетман. — Не бойся ничего. Искра будет говорить о помощи для нас, о зерне и порохе для войска запорожского, но ни о какой унии.

— Точно?

— Слово мое перед Богом кладу.

— А, так ты меня утешил, сударь гетман. — Лицо Богуна даже не дрогнуло.

— Сегодня мне не нужно помощи Москвы искать, — прохрипел Хмельницкий. — Вот, ляхи у нас как в мешке. Глуп Калиновский, сам мне в ловушку залез. Мы сами нашими казацкими саблями панов изрубим. Для этого мне помощь бояр не нужна! Не ступит их нога на всю Украину.

— А что, если мы лагерь окружим, а в это время на помощь гетману придут Ланцкоронский и Войниллович с Заднепровья? Худо будет!

— Ты об этом не беспокойся. Лагерь ляхов в пол-молитвы возьмем.

— Да хоть в четверть! Только разбуди меня на штурм, чтобы я викторию не проспал.

— Так ты посмотри сюда!

Хмельницкий извлек из сундука инкрустированную золотом черную сакву для писем. На ней слишком уж хорошо была видна «Пилява» Потоцких. Видно, это была добыча, захваченная в таборах великого гетмана коронного под Корсунем. Хмельницкий вытащил изнутри сложенную вчетверо бумагу, положил на стол и кивнул Богуну. Полковник развернул ее, взглянул и… замер.

— Как это? — выдохнул он. — Откуда?!

— У тебя, пан полковник, свои богуновские штучки, — сказал гетман, пряча документ обратно. — А у меня — свои военные хитрости. Вот и все у нас как на ладони. Правду я говорил, что ляхов наголову разобьем и спокойно в Молдавию пойдем?

— Правду, — неохотно согласился Богун.

— На рассвете нас ждет переправа. Возьмешь свой полк, двести возов и чамбул орды, а потом пойдешь под Ладыжин. Переправишься через Буг ниже Соба и выкопаешь редуты на другом берегу. Стянешь на себя ляхов, чтобы думали, будто это главные полки идут. В это время я с остальным войском перейду реку под Четвертиновкой, а орду пошлю бродом у Сороцкой могилы. Таким вот манером мы возьмем ляшские войска, словно в мешок.

— А что потом?

— Мертвая собака не кусается!

Хмельницкий схватил свежий жбан с горилкой и принялся пить. Богун ему не мешал. Гетман давился, фыркал паланкой, обливая себе грудь жупана. И пил как дракон, что не может утолить жажду.

А потом вытаращил глаза и рухнул на стол. Богун снова подсунул ему паланку, но старый гетман захрипел. Наконец, после целого дня пьянства его сморил сон.

Тихо Богун открыл ларец, вытащил из него помятый пергамент. А затем сунул его за пояс и вышел из шатра. Быстрым шагом он направился в канцелярию Выговского.

***

— Пан гетман!

Калиновский сощурил близорукие глаза и уверенной рукой усмирил норовистого скакуна, который шарахнулся, когда к нему подлетел Чаплинский. Поручик махнул булавой на север, в сторону тракта, ведущего на Умань.

— Казаки идут!

— Велика ли их сила?

— Тысячи четыре будет! Идет целый полк и ватага черни — ее еще столько же наберется. При конных семенах есть и орда. Верно, передовой отряд.

— Далеко они?

— В полумиле отсюда. Идут на брод, прямо, как из пращи пущенные, на Четвертиновку.

— Ожидают ли нас?

— Где там! Словно на свадьбу идут!

— Хоругвям по коням!

Приказ был исполнен быстро и без лишнего шума. Солдаты Собеского и рейтары Дантеза вскочили на ноги, а ротмистры и полковники начали собирать своих людей.

— Панове, — обратился Калиновский к полковникам. — Вот мы и дождались резунов! Задержим их перед бродом, а я стяну остальное войско с дорог и трактов!

— Это может быть казацкая уловка, — возразил Одрживольский, — чтобы мы поверили, будто орда и запорожцы хотят форсировать реку под Четвертиновкой, а не под Ладыжином.

— Не ослышался ли я, не ворон ли прокаркал?! — взорвался Калиновский. — Ваша милость хотите меня воевать учить?! Слава Господу, булава и командование еще при мне! Я приказы отдаю.

— Я лишь советую.

— Песье дерьмо твои советы. У Хмельницкого слишком мало войска, чтобы решиться на разделение сил. Пан Собеский…

— Слушаю, пан гетман.

— Возьмешь свой полк и ударишь по казакам. Ты должен остановить их в поле перед бродом. В это время я стяну остальную конницу из лагеря.

— Так точно!

— Выступай немедля. И бей без пощады. Когда резуны понюхают пороху и отведают наших сабель, не так охотно будут реку форсировать!

Собеский вскачь помчался к своим отрядам. Он подскакал к поручикам и ротмистрам, собравшимся вокруг огромного дуба.

— По хоругвям! — приказал он. — Трубить в мундштук. Через полкварты выступаем. Кто желает, ваши милости, можно перед битвой на гарц, только недолго!

Поручики и ротмистры разъехались по своим ротам. Все было уже решено, приказы отданы; гусарские и панцерные хоругви начали двигаться через лес и березняк на восток, к небольшим холмам. Кони шли рысью и шагом, бодро фыркая на добрую примету.

Собеский значительно опередил своих людей. Он выскочил вперед войска, проехал березняк, ручей и первым въехал на холм. Он знал, что тем самым рискует быть обнаруженным казаками, но битва все равно должна была начаться с минуты на минуту, так что он не заботился о предосторожностях. Он галопом въехал на пригорок, который был, по сути, старым, размытым дождями курганом.

Он остановил коня. Здесь, на возвышенности, он чувствовал себя вольным, как птица, глядя на открытую, плоскую степь, замкнутую на востоке линией далекого леса, на юге — холмами, а на севере — долиной небольшого, болотистого ручья. Он прикрыл глаза от солнца и посмотрел на восток.

Казаки приближались быстро. Он отчетливо видел идущую редкой лавой запорожскую конницу и движущуюся рядом орду. Дальше шел табор — шесть, а может, и восемь рядов возов, прикрытых пехотой: молодцы с ружницами шагали у крайних рядов телег, защищая прежде всего коней. Табор был уже готов к бою. В возы насыпали навоз и землю, в промежутках между ними вели пушки. Тылы укрепленного лагеря стерегла казацкая чернь — среди трав и зарослей серели свиты и кожухи. Быстрым шагом там двигалась вооруженная ватага — хлопы и бедные казаки, несшие кистени, копья, цепы и косы, насаженные на древки острием вверх.

Собеский почувствовал, как сердце его забилось все быстрее и быстрее. Он выдвинулся еще дальше вперед — одинокий всадник среди трав — и уперся руками в бока. Он стоял на фоне неба, словно последний польский рыцарь в степи, как великий пан, взирающий на плебейскую армию челяди и обозников, чей натиск с минуты на минуту должен был разбиться о польские груди. Но ведь это были не трусливые обозники и челядь. По степи шло войско, которое годами било кварцяные хоругви Речи Посполитой под Корсунем, Пилявцами и Зборовом.

Вскоре его заметили на фоне голубого неба. Казаки показывали на него друг другу, двое из них повернули в сторону табора. Несколько молодцев, сидевших на добрых, трофейных польских конях, вырвались вперед. Они быстро пришпорили скакунов и помчались навстречу одинокому ляху.

Собеский даже не двинулся с места. Он видел, как казацкий табор замедлился и начал останавливаться, формируя каре. Полковник знал, что этого нельзя было допустить. Однако построение лагеря из возов было делом нелегким и, прежде всего, требовало времени. А его у казаков уже не было.

Топот молодецких коней нарастал. Собеский уже видел перед собой морды коней, серые и зеленые свитки казаков, слышал усиливающийся грохот копыт.

— Галла! Галла! — завыли запорожцы по-татарски.

Полковник не шелохнулся. Казаки были близко. Двести шагов еще… Сто пятьдесят. Уже, казалось, они налетят на Собеского со всех сторон, схватят его, убьют, растопчут копытами коней!

Они были в полувыстреле из лука от места, где стоял полковник, когда земля содрогнулась, а из-за пригорка вскачь вылетела лава польских гарцовников. Быстро, как молния, словно морская волна, омывающая скалистый гребень, она расступилась, миновав Собеского, а затем обрушилась на мчащихся казаков. В одно мгновение зазвенели сабли, грохнули пистолеты и полугаки, свистнули стрелы, раздались крики и предсмертные хрипы. Застигнутые врасплох молодцы тут же дрогнули. Часть свалилась с коней, упала на землю, другие начали поворачивать, бежать в сторону табора. Поляки и рейтары бросились за ними. Вскоре из лагеря к ним на подмогу выскочило еще больше казаков; среди трав начались стычки и поединки. Стреляли друг в друга из пистолетов, разили из луков, сшибались с саблями и кистенями.

Собеский не стал дожидаться исхода гарца. Быстро, как ветер, он ринулся к равнине, ибо его гусарские и панцерные хоругви наконец с грохотом копыт вышли из-за пригорка и встали в две линии, под развернутыми знаменами.

Шум и крики поднялись, когда полковник подлетел к своей гусарской роте, снял с головы колпак при виде знамени, а затем, по старинному польскому обычаю, как ротмистр, ведущий хоругви в атаку, одним быстрым движением закатал правый рукав жупана выше локтя. Он провел взглядом вдоль крылатых рядов гусарии и почувствовал, как сердце подступает к горлу. Вот она, стояла перед ним самая великолепная кавалерия мира, гордость и слава Речи Посполитой; последняя рыцарская конница Европы, опрокидывающая роты и полки шведских пикинеров, смело заглядывающая в дула мушкетов и в огнедышащие пасти нидерландских «кобыл»[48], одним ударом сметающая рейтарские роты и полки, лавиной сокрушающая турецких сипахов и московских дворян.

Гусария была ужасна, но прежде всего — прекрасна. Собеский не мог оторвать глаз от стройных, рослых польских скакунов, от карминных жупанов и гермяков, что товарищи надевали под тегиляи и доспехи. Его взгляд блуждал по сверкающим золотом и самоцветами кирасам, панцирям, караценам и бастардам, по наплечникам с маскаронами, по нагрудникам, покрытым волчьими и тигровыми шкурами. Ветер шелестел в море прапорцев над шишаками гусар, свистел в серебряных крыльях, полоскал хоругви.

Однако времени любоваться грозной красотой гусарии не было. Конница стояла, готовая к удару. Собеский повернулся к казакам, вскинул булаву. По этому приказу трубачи дали знак гарцовникам возвращаться — лава всадников в одно мгновение распалась, словно туча песка, и, не мешкая, проворно отскочила от запорожских рядов, вернувшись к своим.

— Во имя Божье, вперед! — крикнул Собеский. — Вперед! Вперед!

Резким движением он опустил булаву. По этому знаку хоругви двинулись вперед, сперва шагом, потом быстро начали набирать убийственный разбег. Земля глухо загудела, загрохотала, растоптанная тысячами конских копыт.

Собеский мчался в первом ряду, с развевающейся на ветру делией, без шапки, с булавой в руке. Он вел свою гусарскую хоругвь, а вместе с ней и остальной полк на смятенные казацкие ряды. А затем польские кони набрали еще большую скорость, перешли в галоп, вскачь! Хоругви покатились вперед, словно бронированная лавина. Лес копий со свистом и шумом опустился, склонился к конским гривам, нацелившись прямо в запорожцев. Гусария понеслась в карьер, в самом страшном, самом быстром беге обезумевших коней!

Тот, кто держал булаву с казацкой стороны, не был глупцом. Вместо того чтобы встретить польскую конницу в лаве, в которой всадники смели бы запорожцев так же быстро, как вихрь валит и топчет молодой лес, он приказал плотно сомкнуть ряды, подобно немецкой рейтарии, и прикрыться огнестрельным оружием. Семены дали залп из бандолетов и рушниц почти в самые лица мчащихся гусар. Кони испуганно заржали, когда пули просвистели у них над ушами, пронзая груди, шеи, головы…

Вот уже скакуны вытягивают шеи в галопе, гусары пригибаются в седлах, некоторые щурятся при виде казацкой лавины…

А затем слышится визг растоптанных коней, словно грохот тысяч молотов, кующих железо, хруст ломающихся копий, рев победы и ужаса…

Они столкнулись!

В одно мгновение, короткое, как миг, гусария смела конных запорожцев, втоптала их в землю копытами, увлекла за собой, как бронированная лавина. Казацкие сотни бросились назад, не имея шансов в столкновении. Изрубленные саблями, сбитые конскими грудями, растоптанные, запорожцы отдали поле, рассыпались на группы и разрозненные ватаги беглецов. Рядом с ушами гусар и панцерных засвистели стрелы.

Собеский пригнулся в седле, всем телом впитывая безумный бег коня. Земля улетала из-под копыт Златогривого с устрашающей скоростью. Рядом он слышал храп гусарских коней, товарищей и слуг из его хоругви, шум крыльев, трепет прапорцев, звон доспехов. Запорожцы с визгом бежали, отчаянно коля коней шпорами, охаживая их нагайками по задам. Напрасно! Они не могли уйти от крылатой смерти. Быстро, неумолимо гусары догоняли их, рубили по головам и плечам, вонзали в спины острия сабель, убивали так быстро и ловко, что, казалось, это внезапный порыв ветра гасит пылающие свечи.

А затем огромная лава всадников обрушилась на переднюю стену запорожского табора.

Кони с визгом шарахнулись в стороны, когда перед ними выросли ряды возов, когда они едва не напоролись на торчащие оглобли и копья. Но табор еще не был до конца сомкнут. Между возами, выстроенными в две линии, зияли широкие проходы и улицы, через которые без труда можно было попасть внутрь укрепленного лагеря.

Бегущие семены ринулись именно в эти проходы. Они ворвались внутрь гигантского четырехугольника из телег, укрылись между возами в поисках спасения и защиты. Некоторые соскочили с коней, прячась под осями, на таборных улицах.

Собеский в ужасе вскрикнул, натянул поводья Златогривого, откинулся в седле, отчаянно пытаясь остановить скакуна.

— Назад! Трубить отступление! — взревел он сопровождавшим его трубачам.

Слишком поздно!

Словно крылатый вихрь, как морская волна, несущая на своем гребне разбитых и окровавленных запорожцев, так и гусары с панцерными ворвались внутрь табора[49], рубя беглецов. Первой между возами ринулась собственная хоругвь Собеского, за ней — казацкая Чаплинского, гусары Одрживольского, потом большая, в сто пятьдесят коней, рота Калинского… Весь полк ворвался в середину незамкнутого четырехугольника из возов. Толпа людей и коней подхватила свиту полковника, пронесла мимо перевернутых телег, увлекла к задней, замкнутой стене табора!

Перед глазами Собеского на короткий миг мелькнула запорожская хоругвь с архангелом Михаилом и собравшаяся вокруг нее толпа пеших молодцев. На великолепном дзянете там сидел высокий казак с искаженным от боли лицом.

Это был Богун!

Марек Собеский остолбенел, увидев его в битве. Он никогда не ожидал, что дойдет до встречи на поле боя прежде, чем будет подписано соглашение; не думал, что они могут сойтись лицом к лицу во главе своих хоругвей…

Богун слегка поклонился и снял колпак. Он прижал его к груди и молча стоял перед несущейся на него лавиной гусарии. А затем опустил взгляд на стоящие перед ним пушки и пушкарей с зажженными фитилями.

Поп осенил крестным знамением четвертькартауну, поклонился, заканчивая молитву.

— …Молися за мя ко Господу, да утвердит мя в страсе Своем, и достойна покажет мя раба Своея благости. Аминь.

— Начинайте, братья! — крикнул Богун.

Пушки рявкнули низким басом, дернулись назад от отдачи. Свистящие ядра и гранаты врезались в ряды польских всадников, калеча людей и коней, подбрасывая в воздух скакунов, выбивая в земле огромные воронки. Натиск конницы был остановлен в одно мгновение. Облако пыли окутало ряды солдат Собеского, раздались крики, стоны, пронзительный визг и ржание коней. А затем кальницкий полковник махнул булавой и отдал приказ, от которого содрогнулись польские поручики и ротмистры:

— Замыкать табор!

С торжествующим ревом, с татарским «галла», из рвов, из-под возов за спинами польской конницы выскочили укрытые от глаз ляхов курени запорожских чумаков, вооруженные самопалами, косами, цепами и кистенями. Молодцы бросились к задней стене табора, добежали до телег, а затем принялись толкать их, закрывая проходы. Загремели цепи, продетые через колеса, заскрипели оглобли, поворачиваемые в сторону врага. Огромная стена из возов начала отрезать внутри табора столпившихся гусар и панцерных.

— Это конец! — крикнул Одрживольский Собескому. — Сейчас табор сомкнут и выбьют нас до последнего! Поворачиваем!

— Прорвемся! — крикнул в ответ Собеский, перекрывая свист пуль, крики людей и ржание коней. — Назад!

Он махнул буздыганом, и трубачи заиграли сигнал к отступлению. Гусарские хоругви начали поворачивать к западной стене табора.

— Бей, кто в Бога верует! — крикнул Собеский. — Вперед, паны-братья!

— Бей! Убивай!

Гусары и панцерные как один ринулись на ряды запорожских телег, у которых клубилась толпа молодцев. Они налетели на возы и повозки, и обезумевшие кони ударились о них грудью. Зазвенела сталь, кровь полилась гуще, когда на них бросились запорожцы с косами и копьями, а всадники сошлись в смертельной ярости с молодцами, защищавшими прорыв.

А потом из-за телег раздались выстрелы. Запорожцы отвечали убийственным огнем из рушниц и полумушкетов. Пули свистели у ляхов над ушами, убивали коней, срывали с седел всадников, которые отчаянно пытались прорубить себе дорогу к свободе.

— Вперед, псовая кровь! — крикнул Собеский. — Бей, убивай! Рубите возы!

***

Богун метался между телегами на своем прекрасном коне. Он не знал, что делать. Засада, которую он устроил, удалась слишком хорошо. Почти весь полк польской конницы был заперт в страшной ловушке из возов. В его руках была… жизнь Собеского.

Но что ему было делать? Прервать все? Открыть ворота табора? Он бился с мыслями, не зная, как поступить, дергал свой оселедец, грыз ус, бил себя булавой по бедру…

А потом наклонился в седле к Филыпу.

— Открывайте ворота! — рявкнул он. — Ляхи все равно прорвутся! Слишком их много! Они вырежут наших в таборе!

Филып оцепенел. Но отнюдь не от слов Богуна. Он смотрел через его плечо на то, что творилось за спиной атамана.

Богун обернулся и окаменел. Прямо за ним на своем роскошном буланом коне, взятом с конного завода Сангушек, с гетманской булавой в руке, стоял Хмельницкий.

— Вот и удалась снова богуновская штучка! — весело воскликнул тот, скаля желтые клыки. — И кто бы мог подумать, четыре ляшские хоругви в наших руках. Ну же, перестреляй ляхов, пан полковник! Кончай с ними! Избавь их от позора!

— Молодцы не выдержат! Мы потеряем пехоту, пан гетман!

— С каких это пор ты стал таким чувствительным, Иванко? Неужто тебя тошнит от вида молодецкой крови, как какого-нибудь щеголя? Мало ты ее видел? Пехота выдержит, я тебе говорю. А если не выдержит, мы пришлем подмогу. Славно ты потрудился, пан Богун. Тимофей с молодцами и орда Нурадина уже под Ладыжином. Ты отвлек на себя внимание и злость ляхов, так что можно сказать, мы выиграли всю битву, ибо другие наши полки подойдут к лагерю незамеченными.

Богун пробормотал проклятие.

***

— Герр оберстлейтенант! Казаки сомкнули табор! Они заперли внутри герра Собеского!

Дантез прикусил губу. Он и сам видел, что произошло. Марек Собеский оказался в безвыходной ловушке. Даже отсюда Бертран слышал выстрелы, крики убиваемых, стоны раненых и звон скрещивающихся сабель. В таборе шла битва не на жизнь, а на смерть, за каждую пядь свободной земли. Казацкие цепы, кистени и косы собирали обильную дань польской кровью.

— Герр оберстлейтенант, мы не поможем полякам? Не выручим товарищей?!

— Собеский зашел слишком далеко. Нам не пробиться через табор! Стоять на месте!

— Herr Gott! — выдавил смешавшийся вахмистр. — Jawohl!

Дантез молчал. Все складывалось превосходно. Вот и стало у него одним врагом меньше.

***

— Пан гетман, гусария готова к атаке на табор! — крикнул Зыгмунт Друшкевич.

Калиновский взглянул в сторону окровавленного казацкого «котла», в котором кипела битва.

— Ждать! — скомандовал он. — Никто не двинется без моего приказа.

— Там гибнут наши! — крикнул Друшкевич.

— Ваша милость не оставит Собеского на растерзание черни! — сказал Пшедвоеньский. — Мы готовы к атаке.

— Это уловка Хмельницкого.

— Собеский и Одрживольский погибнут!

— Солдатское дело.

— Пан гетман, я прошу, не оставляйте их без помощи!

Калиновский сощурил свои близорукие, злые глаза.

— Первому, кто отдаст приказ атаковать, — прошипел он, — размозжу башку булавой. По рядам!

***

Гусарские и панцерные хоругви бессильно отхлынули от стены возов, оставив за собой трупы людей и конскую падаль, пятна крови, изрубленные, расколотые телеги. Казаки прятались за колесами и под осями — появлялись на мгновение, чтобы сделать выстрел, а затем исчезали, чтобы взять у своих товарищей заряженное оружие.

Поляки не могли разорвать табор, не могли прорубить себе дорогу к свободе. Смерть заглянула в глаза молодому полковнику. Столпившиеся среди возов всадники падали от пуль казацких пушек и аркебуз, валились с коней, сраженные косами, пронзенные копьями, стянутые на землю, падающие с окровавленных скакунов.

— Назад! — отчаянно взревел он. — Мы должны прорваться!

***

Дантез бился с мыслями. Он смотрел на ряды польской конницы, что показалась из-за холма, но гетман Калиновский остановил атаку, не желая помогать Собескому. Это было безумие, за которое Калиновский должен был поплатиться булавой. Это была кара за то, что тот заступился за Тараса…

А тем временем рядом сражалась и гибла гусария. Самая великолепная конница, какую когда-либо видел Дантез. В трех выстрелах из лука умирал Марек Собеский, который заступился за него под виселицей в Пшемысле. Умирал Одрживольский, полковник из полковников Речи Посполитой, степной рыцарь, муж чести и добродетели. Валились с седел на окровавленную землю гордые и надменные польские шляхтичи, которых Дантез так ненавидел. И которыми так… восхищался.

Он не мог произнести этого слова. Не знал, что с ним творится. Независимо от присяги, которую он принес, независимо от миссии, которую должен был исполнить, он не мог стоять и смотреть на смерть, уносящую его товарищей по оружию.

«Стой, глупец! Стой и не двигайся», — шептал ему на ухо голос Евгении.

Однако Дантез не мог просто стоять и ничего не делать. К дьяволу, черт побери, с него было довольно. Sacrebleu!

Одним движением он выхватил палаш из ножен и дал знак литавристам.

— Вперед!

Рейтары взревели как один. Свистнули извлекаемые из ножен сабли и палаши, над полем боя сверкнуло шестьсот обнаженных клинков.

Они пошли рысью, без приказа, прямо на тыльную стену табора!

— Готовь оружие!

В руках рейтаров сверкнули полугаки и пистоли. Казацкая крепость росла в глазах.

— Feuer!

В оглушительном грохоте они дали залп в спины запорожцев. Сначала первый ряд, потом второй.

— Halt!

Словно буря, они обрушились на слабо защищенные тыльные ряды табора. Дантез первым доскакал до возов, чудом увернулся от удара копьем, а затем ударил наотмашь, размозжив казацкую голову. Его конь заржал, встал на дыбы, а когда опустился, француз рубанул следующего резуна — быстрым, уверенным ударом распорол ему плечо вместе с рукой. Рубя, отбивая удары, топча казаков, он прорвался к первым воротам табора.

— Рвать табор! — крикнул он.

Он замахнулся и рубанул со свистом. Цепь, протянутая через борт воза, со звоном лопнула. Рейтары соскочили с коней, бросились оттаскивать в сторону телеги.

— Вместе, дружно-о-о!

Возы дрогнули, сдвинутые сильными руками, и открыли проход внутрь табора.

— За мной!

Словно вихрь, рейтары ворвались на улицы табора. Казаки, атакованные спереди гусарами и панцерными Собеского, не продержались и пол-молитвы. Они разбежались, как только им на шею сели люди Дантеза. Быстро и слаженно рейтары перерубили веревки, развернули и откатили таборные возы, отскочили в стороны. И тогда окровавленные польские всадники начали вырываться из котла.

— Назад! — крикнул Дантез. — Zurück!

Рейтары рассыпались, уступая дорогу гусарии. Панцерные хоругви вырвались на свободу с визгом, хрустом и грохотом, с шумом крыльев и звоном доспехов. В тылу табора еще раз бессильно сыграли запорожские пушки, загрохотали барабаны.

А Дантез остановился в стороне и снял шляпу.

А затем поклонился Собескому.

***

— Ты с кем? С нами или с поляками?!

Дантез молчал. Дрожащей рукой он поднес ко рту кубок с вином. Евгения со злостью фыркнула, ударила его по руке, выбив сосуд. Дантез схватил ее за запястье и удержал.

— Если бы я знал, кто вы. Если бы я знал лицо Пана Смерть… Будь уверена, тогда я был бы куда более верным слугой.

— А я уверяю тебя, что для твоей шеи лучше, что ты не видел его лица.

— Кто он, Евгения?! Почему он возложил на меня такое страшное бремя? Зачем он хочет совершить столь чудовищное преступление?!

— Уверяю тебя, пан Дантез, что его бремя не легче твоего. Как ты думаешь, что он сделает, когда узнает, что ты злоупотребил оказанным тебе доверием? Собеский жив. А должен был погибнуть. С минуты на минуту вспыхнет конфедерация. С минуты на минуту все наши планы обратятся в прах. Можешь ли ты мне сказать, почему ты помог ему выбраться из табора?!

Дантез молчал.

— Сколько тебе заплатили за предательство, сударь кавалер? Пять тысяч? Десять? Что дали тебе Собеский и Пшиемский, что ты вдруг начал их поддерживать?!

— Они вернули мне самого себя, — выдавил Дантез. — Поляки показали мне… меня таким, каким я был когда-то. Не бойся, я не предал. Это была лишь короткая минута сентиментальности.

— Сентиментальности?! Ты сошел с ума, Дантез! Что мне написать Пану Смерть? Что ты больше не на нашей стороне?!

— Собеский не повредит нашим планам. Конфедерация еще не создана…

Она язвительно рассмеялась, а потом посмотрела ему прямо в глаза.

— Собеский и Пшиемский вступили в переговоры с казаками. Еще день, два, и они подпишут новое соглашение, не оглядываясь ни на короля, ни на гетмана, ни на шляхту. А потом двинутся на Варшаву. Если это случится, все наши старания и гроша ломаного стоить не будут.

— Соглашение? С казаками? Как это?! — вскричал Дантез. — Как такое возможно?

— Они обвели нас вокруг пальца, пан-брат. Что теперь? Что нам делать?

Дантез опустил взгляд. Это было… невероятно.

— Откуда ты все это знаешь?

— Я переспала со слугой Пшиемского. У него был длинный язык. Как у всех мужчин.

Дантез закрыл лицо руками.

— Это… это невозможно. Польские шляхтичи… с резунами? Такого не могло случиться!

— Лучше думай, что нам теперь делать!

— Мы не можем этого допустить. Ты знаешь, где ведутся переговоры?

— В Тараще, в старой церкви.

— А посему, Евгения, мы должны действовать. Возьми тридцать рейтаров, отыщи пана Барановского и расскажи ему обо всем.

— А что потом?

— Потом? Отыщите казацких посланников. И отправьте их на самое дно пекла!

Она кивнула.

— Меня зовут не Евгения, — прошептала она.

— Так как же? — он сгреб ее в охапку и запечатлел на ее губах долгий, страстный поцелуй.

— Я — Юстына Годебская.

— Ты не француженка? Я думал, ты из фрейлин королевы.

— Может быть. А теперь прощай, любезный…

— Евгения… то есть… Юстына… Ты… вернешься?

— Ты не поедешь со мной?

— Если вспыхнет бунт, я буду единственным сторонником Калиновского. Я не могу отсюда уехать.

— Тогда прощай.

— Ты вернешься ко мне?

— Может быть.

***

Едва солнце озарило клубы тумана, висевшие над Бугом, едва из испарений показались холмы и леса, как перед воротами лагеря зачернели силуэты людей и коней.

Они возвращались, разбитые. Раненые на окровавленных, покрытых пеной конях, что медленно плелись, хромая, ведомые под уздцы товарищами и слугами. Приближались солдаты, покрытые грязью и кровью из ран, в рваных жупицах и рейтроках, в погнутых доспехах, в изрубленных кольчугах.

— Хмельницкий идет! — крикнул драгунам у лагерных ворот Станислав Гурский, поручик панцерной хоругви, держась за разрубленную голову, перевязанную окровавленной корпией. — Орда! Они разбили нас! Будите гетмана!

Забили тревогу, и лагерь наполнился лязгом оружия, конским ржанием, грохотом, гомоном и криками. От уст к устам, от шатра к шатру, от воза к возу неслось одно, сокрушительное слово:

— Казаки!

Поспешно накинув вамс и рейтрок, Пшиемский вскочил на коня и помчался к воротам лагеря. Вскоре появился Собеский, подъехал Одрживольский, Корицкий, Незабытовский и вся остальная старшина. За ними из лагеря высыпали товарищи и слуги из-под хоругвей, и вскоре вся толпа солдат собралась на лугу перед ним.

— Что происходит?! — воскликнул Пшиемский. — Где Хмельницкий? Где татары?!

— Они окружили нас! — простонал Гурский. На его повязке появились новые пятна крови. — Орда Карач-бея перешла Буг под Четвертиновкой!

— Как это? Ведь под Ладыжином переправа взята! Богун разбит. Он отступил? Не может быть!

— Это была уловка! Богуновская хитрость! Пока мы развлекали казаков, остальное войско вместе с ордой перешло броды под Четвертиновкой и Сороками! Горе нам!

Они подняли головы, услышав грохот копыт тяжелых рейтарских фризов, шум конского хвоста на верхушке бунчука и трепет коронной хоругви. Это приближался Калиновский в окружении рейтаров из полка Богуслава Радзивилла.

— Пан гетман, — сказал Пшиемский. — Казаки переправились через Буг выше лагеря!

Калиновский побледнел. Он осадил коня рядом с раненым Гурским, которого поддерживали окровавленные товарищи, и ткнул его булавой в плечо.

— Пойдешь под суд, пан поручик, за сеяние смуты! За подстрекательство к бунту! — процедил он сквозь зубы. — Возвращаться в хоругвь! Готовимся к бою!

— Мы не удержимся в лагере, — вмешался Пшиемский. — У нас слишком мало войска, чтобы занять валы. Уходи с конницей, пан гетман! Сохрани для Речи Посполитой коронное рыцарство. Я останусь в редутах с пехотой и приму на себя удар неприятеля. За это время ты успеешь собрать остальные хоругви и прийти мне на выручку.

Ропот пронесся среди старшины.

— Его милость пан генерал прав, — сказал почтенный Ян Одрживольский. — Оборона в лагере — это поражение. Отступив, мы спасем гусарию и панцерные хоругви. А когда придут подкрепления и войска из Каменца, вернемся попытать счастья с Хмельницким!

Калиновский посмотрел на офицеров. Он переводил взгляд с одного опаленного солнцем, испещренного шрамами лица на другое. Он прочел в них поражение.

— Остаемся в лагере и принимаем бой! По хоругвям! — рявкнул Калиновский.

Никто не шелохнулся.

— Данте-е-ез! — крикнул гетман. — Данте-е-ез!

— Его нет с нами, милостивый пан!

— Привести его! — воскликнул Калиновский. — Немедленно!

***

Кем был Пан Смерть? Какое лицо скрывал человек, во имя которого Дантез должен был отправить на смерть тысячи людей? Почему он хотел довести до столь страшной немезиды?

Француз пил в своем шатре, окруженный стражей. Он сам подливал себе вина и все думал о своей невеселой судьбе. Он гадал, был ли Пан Смерть магнатом, одним из украинных «королевичей», или же придворным из окружения Яна Казимира? Если под маской скрывался политический деятель, то Дантез мог бы, на худой конец, предположить, что это был кто-то из сенаторов Речи Посполитой. Хотя у него были сомнения. Черт побери, какой каштелян или воевода отважился бы на такое? Януш Радзивилл, гетман польный литовский, который сорвал последний сейм? А может, его родственник, крайчий литовский Богуслав, полком которого командовал Дантез? Неужто кто-то из Ланцкоронских? Да что там, быть может, даже сам подканцлер Радзиевский, приговоренный в январе к вечной баниции за наезд на дворец Казановских, совершенный в присутствии короля. Будь жив старый канцлер Оссолинский, француз подозревал бы его. Однако Оссолинский давно уже отдал богу душу, как и его заклятый враг, Иеремия Вишневецкий.

Черт побери, если это был не Ярема, то кто? Ведь не почтенный же воевода брацлавский Кисель или гетман Калиновский!

Только какой польский магнат носил на шее золотую коллану с символом агнца? Агнца… Дантез схватился за голову. Вот, он чувствовал, что находится в шаге от раскрытия великой тайны. Он знал, что Пан Смерть совершил ошибку, оставив на своем наряде эту пышную цепь, ибо — Бертран был в этом уверен — столь знатного и дорогого украшения не носил бы на шее какой-нибудь захудалый помещик или выскочка-магнат, владеющий всего лишь несколькими деревнями.

— Ваша милость! Ваша милость…

Дантез был пьян, поэтому не сразу понял, что происходит. В шатер вбежал его вахмистр и оставленные на страже рейтары. Все с обнаженными палашами и пистолетами.

— Ваша милость, что делать?! Бунт в лагере!

— Что?!

— Поляки круг объявили. Не хотят слушать гетмана. Бунт, ваша милость!

Вахмистр припал к его руке, сорвал шляпу с головы и низко поклонился.

— Милости, милостивый пан! — воскликнул он. — Да нас поляки в лепешку расшибут! Бежим, пока живы!

— Мы присягали Светлейшему Пану! Привести коней! Едем к гетману! Подсыпать пороху на полки, оружие наготове! Объявить тревогу в ставке! Полк на коней!

Дантез сам первым бросился к выходу. Быстро ему подали его дзянета; рейтары в кожаных колетах окружили его со всех сторон.

— Вскачь! К гетману!

Они помчались как буря по лагерной улице между рядами возов и шатров. В лагере царили сумятица и гвалт. Они слышали грохот барабанов, топот копыт, доносившийся с майдана. А затем до них донесся рев тысяч человеческих глоток. Где-то справа, между шатрами, грянули выстрелы.

Дантез осадил коня прямо перед гетманским шатром, вызвав панику среди стерегущих его гайдуков. Челядь Калиновского держала рушницы наготове, пряталась за частоколом, словно вот-вот сюда должна была обрушиться половина коронных хоругвей со всего лагеря.

— Где гетман?!

— Его милость к полковникам поехал! На майдан! Там бунт!

Дантез уже хотел ударить коня шпорами, уже хотел помчаться по следу Калиновского, как вдруг его взгляд упал на что-то, что развевалось перед гетманским шатром.

Француз застыл. Он окаменел в седле, потом побледнел и осел назад. Он упал бы, если бы вахмистр не схватил его за руку, а с обеих сторон не подхватили рейтары.

Дантез не говорил ни слова. Он даже не шевелился, не сводя глаз с трепещущей на ветру хоругви Речи Посполитой, карминно-бело-карминной, с тремя острыми языками на конце, с гербом, представлявшим собой щит, разделенный накрест, с королевскими гербами польских Ваза, а на следующем щите — Орла и Погоню. Золотую корону герба и сам щит, пробитый пушечными ядрами, окружала золотая цепь с агнцем. Сверкающая коллана, поддерживающая шкуру агнца, была почти точной копией украшения, что висело на шее Пана Смерть.

Дантез прикрыл глаза. Да… Теперь он знал все. Теперь он осознал, что натворил и чьим слугой стал. Он понурил голову и позволил рейтарам вести себя. Оружие само чуть не выпало из его руки.

— К гетману… — рявкнул он. — Ведите, шельмы, псовая кровь…

— О Боже, — прошептал он побелевшими от страха губами. — Что же я наделал…

***

Они настигли Калиновского в последний миг. Полковники стояли перед гетманом с обнаженным оружием. Они молчали, но их суровые, гневные лица говорили сами за себя.

— Пан Дантез… — простонал гетман. — Бунт!

Дантез мигом понял, что происходит.

— К оружию! — гаркнул он.

Пятьдесят рейтаров одновременно наклонились в седлах. Пятьдесят рук в перчатках схватили рукояти пистолетов и пистолей. Пятьдесят курков с хрустом опустились на полки взведенных замков. Полсотни стволов уставились в лица польских рыцарей.

— Я вас… — прохрипел гетман. — Я вас в колодки… Данте-е-ез!

Они стояли друг против друга на лугу перед воротами. С одной стороны — поляки и русины, в карминных и желтых делиях, в гермяках и жупанах, в пышных колпаках, украшенных цаплиными перьями. С другой — шесть шеренг черной рейтарии. Загонщики из пограничных станиц сошлись взглядами с наемниками императорских войн.

А между ними была смерть!

— Дантез! Перестреляй этих сукиных детей!

— Feuer! — гаркнул оберстлейтенант своим людям.

Но ни единого выстрела не последовало. Никто не погиб. Земля содрогнулась под копытами. Глаза рейтаров расширялись все больше. У некоторых задрожали руки, сжимавшие оружие, а тяжелые фризы начали храпеть и прижимать уши. За спинами польских полковников нарастал шум перьев, трепет прапорцев. А затем медленно, величественно показался из-за них лес серебристых крыльев, стена сверкающих доспехов и три ряда конских голов, украшенных кистями и плюмажами. Это гусарские хоругви, Собеского и Одрживольского, вышли с краев майдана и двинулись рысью к своим полковникам. Рейтары разлетелись, как испуганные утки. Калиновский развернул коня и помчался в сторону редутов, занятых пехотой.

— Прочь гетмана! — крикнул Незабытовский.

— Прочь! — подхватило несколько глоток. — На погибель!

Ротмистры и полковники подбрасывали шапки вверх. Кричали и ликовали. Пшиемский пришпорил коня, рванул поводья, и его скакун встал на дыбы и дико заржал.

— Панове, в круг, в круг! — крикнул генерал.

— Не время для разговоров, — сказал Одрживольский. — Тревогу бьют! Посему, primo: мы отказываем в повиновении Калиновскому, который не в состоянии командовать. Secundo: мы должны избрать маршала. Я предлагаю сделать им пана Пшиемского, старейшего и добродетельнейшего солдата в нашей компании. Он полками водил, когда ваши милости в пеленках пищали!

Все булавы и буздыганы устремились в сторону Пшиемского. Никто не возразил. Генерал прикрыл глаза и поклонился ротмистрам.

— Во искупление грехов моих принимаю, — сказал он. — А теперь за Калиновским! Пока он немцев и шотландцев не взбунтовал!

Полковники разъехались по своим отрядам. Вскоре через майдан к редутам двинулись первые отряды: во главе — панцерная хоругвь Николая Коссаковского, за ним — хорошо прикрытая Северина Калинского, затем гусария Собеского и остальная казацкая конница. В конце пестрела разноцветная толпа обозников и лагерной челяди.

Хоругви вышли на свободное пространство между табором и редутами. Под шанцами уже чернели ряды немецкой пехоты. Плечом к плечу стояли там усатые, суровые мушкетеры с «кобылами». Ветер трепал их плащи, полоскал знамена с крестом святого Андрея. Во главе, развернувшись в цинек[50], стоял баварско-немецкий полк Гоувальдта, сзади — курляндский Река и прусский Радзивилла. За ними ждала рейтария Богуслава Радзивилла, краснели мундиры солдат полка Бутлера, в котором служили шотландцы и ирландцы, глядевшие из-под съехавших набекрень беретов и державшие нидерландские мушкеты без форкетов.

Польские хоругви встали напротив пехоты, словно золотистая стена, испещренная красным и желтым цветом делий и жупанов, блеском кольчуг и бехтерцев, сиянием гусарских доспехов. Пшиемский послал к гетману Ежи Баллабана. Поручик под белым знаменем поскакал к рейтарам Радзивилла. Солдаты расступались перед ним, образуя улицу, ведущую туда, где на коне стоял Калиновский.

— Его милость пан Пшиемский, маршал конфедерации, просит, чтобы ваша милость прекратили кровопролитие, — сказал Баллабан, снимая шапку перед Калиновским. — Мы не хотим, чтобы вы, пан гетман, слагали булаву, а лишь чтобы отступили от командования.

Калиновский ничего не говорил, однако его руки, сжимавшие булаву из чистого золота, усыпанную бирюзой и альмандинами, дрожали все сильнее.

— Бу… бу… бу… бунтовщики сги… нут! — произнес он хриплым голосом. — Сложите оружие и сдайтесь на мою милость… Сдайтесь рейтарам Дантеза…

— Да рейтаров его милости Дантеза не хватит, чтобы нас стеречь, — буркнул Баллабан. — Вся конница народового авторамента вошла в союз…

— Дантез… — Гетман поднял булаву. Теперь дрожала уже не только его рука, но и веко. — Дантез… готовь…

— Готовь оружие! — гаркнул француз. Его руки тоже задрожали все сильнее. О Боже, что ему было делать? Что предпринять? Чью сторону держать? Он ведь не мог перейти на сторону конфедератов!

Загремели барабаны, первые шеренги пехотных полков с хрустом преклонили одно колено, вторые наклонились, а третьи приложили приклады мушкетов к плечам.

— Ваша милость, не делайте этого! — простонал Баллабан. — Не отдавайте на убой солдат, которые могут послужить Речи Посполитой.

Калиновский посмотрел на верных ему пехотинцев. Рейтары Дантеза стояли неподвижно, но мушкетеры косились на него. У некоторых дрожали руки и плечи. Никто не хотел умирать в братоубийственной борьбе. Никто не хотел становиться против непобедимой польской конницы.

Калиновский махнул булавой. Дантез понял команду безошибочно.

— Feuer!

Вспышка пронеслась вдоль полков, развернутых для атаки. Огонь вырвался из стволов мушкетов и пистолетов, и тут же за ними заклубилось облако едкого порохового дыма. Со стороны поляков раздалось страшное ржание и визг убиваемых коней, грохот падающих тел, стоны умирающих, вопли и поспешно отдаваемые команды.

— Вторая лини-и-и-ия!

Три задних ряда мушкетеров выступили вперед, чтобы дать очередной убийственный залп. Остальные начали заряжать оружие. Но времени уже не было!

Земля содрогнулась под конскими копытами. В клубах порохового дыма проступили силуэты людей и коней. Мушкетеры сломали ряды, раздались крики ужаса. Бежать они уже не успели…

Словно вихрь, все уничтожающий и сметающий на своем пути, обрушилась на них лавина польской конницы. В одно короткое мгновение кони ворвались в ряды немецкой пехоты, сбивая и топча солдат. Панцерная конница прорвалась сквозь пехотинцев, увлекла их за собой, опрокинула и смела. Сопротивление длилось недолго.

Хоругви помчались к рейтарии Дантеза. Оберстлейтенант отступил с конем к первой линии всадников и махнул обнаженной рапирой. Он хорошо знал немецкую команду.

— Rührt euch!

Рейтары рысью двинулись навстречу мчащимся панцерным хоругвям. Тысяча рук опустилась к ольстрам, тысяча пистолей поднялась для выстрела.

— Feuer!

Первая и вторая линии дали огонь. Сотня польских всадников упала с коней, несколько скакунов рухнули на землю.

— Halt!

Черные всадники ринулись вскачь. Выхватив палаши, они ворвались в клубы порохового дыма.

Тут же на них обрушилась польская конница. Сперва раздался визг и ржание тысячи коней, затем лязг оружия, грохот выстрелов и предсмертные хрипы умирающих. Рейтары оказали яростное сопротивление. Посыпались трупы, когда сабли сшиблись с палашами, когда черные всадники и кнехты рубились с панцерными товарищами и их слугами. Хоругви наседали на рейтаров со всех сторон, те же сбились в круг, конь к коню, и отчаянно защищались, прикрывая друг друга…

Командующий панцерными Северин Калинский махнул буздыганом. По этому знаку зазвучали трубы. Польские хоругви отхлынули, оставив за собой окровавленный вал из конских и человеческих трупов, и откатились в сторону, не в силах сломить строй врага. А затем с шумом крыльев на рейтаров обрушилась лавина гусарии Собеского и Одрживольского. Она отбросила их назад, смыла, словно морская волна — хрупкие стебли тростника… Никто уже и не думал о сопротивлении. Гусары неслись через груды трупов, рубили рейтаров без пощады и милосердия, напирали на них конскими грудями. Никто не просил пощады. Ни один из людей Дантеза не протянул палаш рукоятью к победителям, не крикнул: «Пардон!». Они умирали молча, защищались до последней капли крови — избиваемые, смятые и растоптанные, отвечая ударом на удар, выпадом на выпад. Калиновский сражался до конца. Наконец, когда гусары и панцерные вырезали рейтаров, они настигли гетмана посреди кровавого поля, схватили живьем и окружили со всех сторон. Он стоял и смотрел бесстрастным взглядом на трупы, кровь и мертвых коней.

— Воля всего войска, чтобы ты, ваша милость, не жил, — сказал Пшиемский. — Отдай приказ шотландцам капитулировать! Хватит кровопролития.

Гетман не шелохнулся.

— Взять его! — бросил Пшиемский драгунам. — Задержать в ставке и стеречь!

Калиновский позволил увести себя безропотно. Он не проронил ни слова, когда его окружили солдаты. Собеский наклонился к Пшиемскому.

— Где Дантез?

— О, черт побери! Хватай его, лови, пока не поздно!

— Не нужно, — произнес чей-то голос.

Дантез, окровавленный, бледный и едва живой, шел к ним через груды трупов. Наконец он преклонил одно колено, вонзил рапиру в землю и снял шляпу.

— Сдаюсь на милость вашу, панове!

Пшиемский кивнул своим драгунам.

— Взять его!

***

В Таращу они прибыли в тот же день. Не успели остыть стволы пушек и мушкетов, трупы у редутов, как Собеский уже стучался вместе с Пшиемским, Одрживольским и Чаплинским в ворота церкви. На этот раз — как депутаты военной конфедерации. Богун и казацкие полковники ждали их там же, где и два дня назад — перед царскими вратами. Молча поклонились казаки ляхам, а ляхи — казакам. Все сняли колпаки, шапки и капюшоны — одни польские, а другие… тоже польские, только трофейные. А потом наступила тишина. Долгая, страшная, напряженная.

Шляхтичи и вельможные паны. Полковники и помещики, последние рыцари Старого Света, наследники гербов и клейнодов сарматов, что, придя на Вислу много веков назад, сделали живших там славян своими подданными, — мерились взглядами с молодцами из степей, которые, родившись из битвы и резни, из бессмертной славы войска запорожского, теперь тянулись за высшим лавром — за гербами и шляхетскими привилегиями. За вольностями, добытыми кровью и польским мечом в войнах с крестоносцами, бранденбуржцами, Москвой, турками и татарами, вырванными у королей-тиранов и собственных правителей в обмен на верную службу, за любовь, честь и преданность, за отсутствие яда в кубке и спину, защищенную от предательского удара. Привилегии шляхетские, перенесенные затем на язычников-литвинов в соглашениях и униях: Кревской, Городельской и Люблинской. И вот, спустя века, внуки и правнуки тех великих рыцарей, паны польские, должны были перенести свою единственную в Европе вольность на казаков запорожских. Даровать свои старинные гербы и клейноды народу простому и неученому, но ведь отважному, который в многочисленных битвах и победах явил силу, мощь и мужество. Четыре года панам польским пришлось жестоко познакомиться с казацким оружием под Желтыми Водами, под Корсунем, Пилявцами, Збаражем и Зборовом.

Богун захрипел. Раскашлялся, сплюнув кровью. Он был бледен, слаб; Баран и Гроицкий поддерживали его с двух сторон, чтобы он не упал.

— Ва… ваши милости. Сарматы польские, — тихо произнес он, заходясь кашлем. — Полагаю, вы привезли нам ответ на наши пункты соглашения с войском запорожским. Если так, то каково ваше последнее слово?..

Пшиемский смял в руке письмо с ответом. Он намеревался сперва зачитать его всем присутствующим, но у него не хватило сил. Он глубоко вздохнул.

— Панове полковники войска запорожского. Ответ наш… гласит…

Он опустил голову и положил ладонь на рукоять рапиры.

— Гласит: нет. Мы не дадим вам наших шляхетских привилегий. Мы не допустим казаков к гербам.

Среди запорожцев воцарилась страшная, пронзительная тишина.

— Не умаляя вашей рыцарской доблести и отваги, мы не можем допустить к привилегиям людей, которые не родились шляхтой, а суть generationis plebeorum, чернь, обращенная в хлопов. Наша шляхетская вольность была дана нам от Бога за добродетели и мужество гербовых панов-братьев. И как таковая не может быть перенесена на сословия низшие: на городских мещан, а превыше всего — на сословие плебейское, хлопское, из которого большинство из вас происходит.

Богун захрипел, едва не упал, но его поддержали казаки. Ропот пронесся между казацкими полковниками; усы, брови и бороды взъерошились, руки схватились за сабли и пистолеты. Уже, казалось, Гроицкий и Баран готовы были броситься на польских депутатов, уже кто-то крикнул казакам перед церковью; ссора висела в воздухе.

Спокойствие спас Богун. Он ударил по плечу Гроицкого, оттолкнул Барана, грохнул булавой по столу. И побледнел, едва не упав на лежавшие там бумаги.

— Так вот оно что, — с трудом выговорил он. — Когда мы были вам… нужны, вы нам сукно давали, в море ходить позволяли, тогда ляхи казаков за родных братьев считали. Когда нужно было под Хотином — пошли мы под Хотин. Когда была свара под Смоленском — пошли мы под Смоленск. Когда царя надо было грабить — и грабили. Когда пана Владислава поддержать — так саблями дорогу к царскому престолу рубили. А как стал казак не нужен, так его нагайкой от панского стола гнать, и объедков не бросив. То его подрезать, как ногти или волосы. То у него хутор отнять, детей до смерти забить, то его в степи выгнать, пусть сдыхает, как собака.

Он умолк. Изо рта у него пошла кровь.

— Одно я вам скажу, паны-ляхи, — простонал он. — Недостойны вы своей великой Речи Посполитой. И вот что я вам скажу, предрекаю: когда-нибудь вы ее потеряете… Утратите свой дом, свое наследие, что отцы ваши у дьявола, Москвы и басурман из глотки вырвали. Дети ваши будут ее по свету искать, скитаться и руки заламывать. Но никогда ее не найдут. И лишь тогда вы познаете, что вы утратили, что погубили навеки, когда московит будет вас батогом вольности учить. Когда немцы вас с собаками ровнять будут. Нам-то уже все равно будет. На Сечи трава тогда порастет, растопчут нас татарские бахматы, вырежут Москва и турки. Но вы будете жить… Целые поколения пойдут в огонь, враги море крови из вас выпустят, и пропадут ваши гербы, перстни, делии и кони, замки и города. А корону небесного королевства Речи Посполитой три черных орла заклюют. Вот что вам останется от вашей ляшской славы.

Мгновение он хрипел и плевался кровью.

— Гроицкий, — сказал он наконец. — Подай нам те письма, что Выговский в канцелярии переписал.

— Как это! — возмутился полковник. — Зачем?! Не дам!

— Дай, собачий сын! — рявкнул Богун. — А то я тебе башку, как этот жбан, разобью!

Он грохнул булавой по столу и одним ударом разнес вдребезги глиняный жбан с паланкой.

— Говорите, что мы хамы, плебеи, что нам шляхетских привилегий нельзя. Так я покажу панам-ляхам, какова у нас честь. Давай бумаги!

Гроицкий неохотно вытащил из-за пазухи сложенный вчетверо сверток документов. Богун взял его дрожащей рукой, а затем швырнул на стол, прямо перед Пшиемским. Оскорбленный генерал схватился за оружие, но, едва бросив взгляд на бумаги, окаменел. Замер. И тут же схватился за голову.

— Иисус, Мария!

Собеский заглянул ему через плечо и почувствовал себя так, словно его огрели по голове обухом.

На решетке был начертан план лагеря коронной армии под Батогом. Умелой рукой были нарисованы очертания бастионов и куртин, редутов и равелинов. Длинными линиями и каре были обозначены позиции таборных возов и артиллерии, шатры гетмана и полковников.

Пшиемский вытащил лежавшие под планом бумаги и застонал. Это был компут всего коронного войска под Батогом, начиная с волошской хоругви Ежи Рущица и заканчивая хоругвями гусарскими, аркебузерскими, драгунами и пехотой иноземного авторамента. Отдельно был добавлен даже частный полк драгун Чарнецких. Войска были описаны подробно, указано также, сколько коней и порций числилось в каждой хоругви и полку.

— Откуда это… — с трудом выдавил Пшиемский. — Откуда это… у вас?

— Хмельницкий мне это показал, а я, воспользовавшись случаем, когда он лежал пьяный, велел Выговскому сделать копии. Берите, ляхи. Познайте нашу хлопскую честь и достоинство. Вот я, кальницкий полковник, мог бы эти бумаги утаить и, зная, как выглядит лагерь, выловить вас, словно рыбу из сака; шеи ваши во сне перерезать. Но, как вы сами говорите, будучи простым хлопом, а не шляхетнорожденным, отдаю вам по доброте сердечной эти бумаги от имени войска запорожского, чтобы вы видели, сколь жестоки и гнусны сердца казацкие. И сколь сильно вы должны нами пренебрегать.

Поляки понурили головы.

— Кто вам это дал?

— Ставлю всю мою молодецкую славу и жбан горилки на то, что лишь от Хмельницкого вы можете узнать правду. Он, видать, в сговор вступил с каким-то предателем, который ему планы лагеря и составил. Вы… простите. Я простой казак, неученый. Но одно вам скажу: вас предали, паны-ляхи. Некто, желающий вашей смерти, отдал нам на растерзание всю коронную армию. Все рыцарство Речи Посполитой. А я, простой казак, чтоб меня чума, вместо того, чтобы ваши ляшские глотки резать, вот, пергаменты эти вам показываю. Ибо глуп.

— Так и смейтесь над нами, паны-ляхи, — сказал Баран. — Ну, давайте же, говорите, какие мы дураки, что вместо того, чтобы дело утаить, по-кавалерски, с поднятой кирасой, по-рыцарски в поле выступаем.

— С открытым забралом, старый болван, — поправил его Гроицкий. — Одно несомненно. Кто-то в Речи Посполитой, может, даже один из вас, хотел вам, ляхи, славу и почет обеспечить. Только вот посмертные.

— Измена! — мрачно произнес Одрживольский. — Что теперь будем делать?

— Пан Богун, — заговорил Собеский. — То, что вы нам показали, меняет дело. От чистого сердца мы ценим то, что вы сделали, и таково же будет мнение всего коронного войска. Позвольте нам в последний раз посовещаться над вашими условиями перед церковью.

Богун кивнул. Полковники собрались уходить. Пшиемский едва не лишился чувств, Одрживольский был бледен как полотно. Эта страшная, ужасающая весть поразила их, словно молния.

— Не вернутся ляхи, — со злостью сказал Баран.

— Чума их забери!

— Палка им в задницу!

— Снова война будет!

— Погодите, — прохрипел Богун. — В последний раз ухо к ним приложу.

Ждали они недолго. Вскоре двери снова отворились. В них показались Собеский и Одрживольский. Молодой ротмистр шел с высоко поднятой головой.

— Пан Богун и вся старшина войска запорожского, — сказал он.

Собеский сделал паузу.

— Мы, коронное рыцарство… Солдаты и защитники Речи Посполитой… Шляхтичи польские гербовые…

Он снова умолк.

— Что тут долго говорить. Мы согласны!

Казаки в один голос вскрикнули. Сорвали шапки, подбросили их вверх. Начали обниматься и тискать друг друга.

Богун шагнул к Собескому. Они пали друг другу в объятия…

Вдруг кальницкий полковник задрожал. А затем его сотрясла дрожь, приступ боли. Он осел и рухнул на стол, схватился за бок, и зубы его застучали.

— Смерть идет! — простонал он; лицо его покрылось белизной. Он отчаянно рвал жупан, разорвал пуговицы, корпию и холщовую повязку. Кровь хлынула на стол. Запорожцы бросились спасать своего вождя, к нему подскочили Собеский и Одрживольский. Богун метался и хрипел, алые струйки сочились из его уст.

— Конец, — простонал он. — Конец, панове-молодцы. Но ни о чем не жалею… Не жаль уходить, когда угода… В степи… В степи похороните, — всхлипнул он. Из его глаз текли слезы.

Собеский не понимал, что с ним происходит. Он смотрел на умирающего полковника, и казалось, будто фигура его растет, становится могущественнее, будто свет исходит из его глаз и высокого чела.

— Пан полковник! — воскликнул он, воздев руки. — Жаль умирать в такое время. Еще не пришел твой конец!

Одним быстрым движением он до конца разорвал окровавленные бинты на боку Богуна, обнажив ужасную синюю рану. Одним жестом, почти не осознавая, что делает, он погрузил пальцы в опухоль.

Богун взвыл и чуть не вскочил со стола.

— Что вы… Я умираю…

Собеский вырвал из его нутра что-то маленькое, сочащееся кровью. Он положил это на стол, и тогда крохотный предмет покатился, оставляя красный след. Это была мушкетная пуля…

Богун замер. Румянец вернулся на его щеки. Он с воплем схватился за разорванный бок, с изумлением посмотрел на Собеского.

— Ва… ваше королевское величество… Я… Сударь полковник. Я не знаю…

— Спи, гетман, — прошептал Собеский. — Заберите его и перевяжите.

Казаки кричали, ликовали. Весть о согласии на казацкие условия уже разнеслась среди молодцев, и потому вокруг церкви стреляли из пистолетов, кричали «у-га!», плясали, разбивали бочки с медом и паланкой.

— Как ты это сделал, пан-брат?! — спросил Одрживольский.

— Я… — прошептал Собеский, — …не знаю.

— Хорошо ты сделал, — буркнул Пшиемский. — Казаки будут к нам благосклоннее.

— А каким же гербом вы печатаетесь, пан Марек?

— Разве ваша милость не знаете? О Янине!

— Янина? На красном поле рыцарский щит? — задумчиво произнес старый полковник. — Так я о вашей милости уже слышал.

— Где слышали? Что?

— Стыдно сказать…

— Не говорите пустяков, пан-брат!

— Говорили, что вы станете королем Речи Посполитой, — рассмеялся Одрживольский.

— Кто говорил?

— Казаки. И бабы на ярмарке.

Богун потерял сознание. Он, быть может, и сошел бы с этого света от потери крови, но, к счастью, Пшиемский позвал казаков и велел им перевязать атамана. Затем они пали друг другу в объятия с Бараном, Гроицким и остальными полковниками.

— Теперь нужно соглашение составить и подписать, — выдохнул Пшиемский, едва освободившись из запорожских объятий.

— Нет у нас Выговского, а немногие молодцы писать умеют, — сказал Гроицкий. — Вы составьте соглашение и пришлите его подписанным через два дня. Это будет двадцать первого мая.

— То есть… первого июня по нашему календарю. А что сделает Хмельницкий, когда об этом узнает?

— Ничего не скажет.

— Почему же?

— Потому что его уже не будет! А когда Богдана не станет, мы придем в ваш лагерь присягать соглашению. Со всеми полками.

— Так и мы с радостью вас подождем. Стало быть, через два дня я пришлю пана Чаплинского с бумагами.

— Так точно, пан генерал.

***

— Слышали, сукины дети! — буркнул Сирко, не выпуская изо рта чубук трофейной люльки. — Угода заключена!

Казаки Богуна вскочили на ноги.

— Стало быть, мы теперь шляхта, паны-братья! — крикнул Крыса.

— Так я теперь ясновельможный пан!

— А я — ясноосвещенный!

— Дурак ты! Ты всю жизнь хлопом будешь!

— Целуй руки! — Крыса протянул Сирко обе руки, украшенные четырьмя шляхетскими сигнетами: Косцешей, Равичем, Наленчем и Правдичем. — Целуй руки пана!

— Филып! Давай гетманскую чару! Есть повод за горилку сесть!

— Перстни коронные, шляхетские! — крикнул Крыса, отрывая от своего пояса горсть шляхетских сигнетов. — За шостак, за орт, за тынф отдам! Эй, покупайте, паны шляхта запорожская, ибо кто сигнета на пальце не носит, тот хам, плебей, рыцарской чести недостойный! И такому только чеканом в зубы!

Казаки бросились к Крысе. Тут же принялись вырывать друг у друга перстни, разглядывать, передавать из рук в руки.

— Этот! — крикнул Сирко. — Этот мой будет! Тут три копья[51], значит, рыцарский род! Сколько хочешь?!

— Да что тут долго говорить! Тынф давай!

— Что? За что тынф? Как это?! Почему так дорого?

— Потому что ты хлоп, а это герб знатный. Слишком хорош для твоих хамских рук!

— Глядите, что за звери на перстнях, — воскликнул молодой казачок. — Драконы, лебеди, черти какие-то. А здесь, что я вижу, грабли?!

— Какие еще грабли? Значит, это хлопский перстень, не шляхетский! Эй, Сирко, хам, этот для тебя в самый раз будет, чубатый!

— А ты что берешь?

— Этот, с лилией!

— Хе, сразу видно, что сигнет потаскухи[52]! Лилия! Хорошенькое дело!

— Хы-хы, глядите, голова сарацина!

— А тут дырка курвы[53]…

— Какая дырка, покажи!

— Это не дырка! — вынес вердикт Крыса. — Это женский платок. Значит, Наленч.

— Э-э-э, стало быть, этот герб для баб хорош!

— А это что за герб, Крыса? Как зовется?

— Ну как это как? Три хера[54].

— Ха! Так ты мне брат! Удачный герб. Сразу по нему будет видно, что я пан шляхтич хоть куда! И хлопец хоть куда, как ни посмотри! Вот как звучать будет: Матвей Голонец герба Трех Херов!

— Какие херы, дурак?! Это сосновые ветви! А герб зовется Годземба.

— А мне тот давай, со стрелой серебряной!

— За тот заплатишь два шостака!

— Как это?! Почему?

— Потому что это герб знатный, савроматский и вандальский.

— Откуда знаешь?

— Потому что знаки на нем, как на курганах над Днепром, болван. Значит, савроматы польские их оставили!

— Глядите, братья. Панна на медведе[55]! Давай, Крыса!

В половину «Отче наш» все перстни исчезли с пояса Крысы. Молодцы щедро ими запаслись. Некоторые, что побогаче, взяли по два, по три. И тут же перессорились, обменивались, дрались и вырывали друг у друга гербы познатнее.

— Панове! — скомандовал Сирко. — А теперь за паланку! Выпьем за нашу нобилитацию - вступление в благородное сословие!

— А я с тобой не пью! — крикнул Крыса.

— Это почему же?

— Потому что ты хам, а я шляхтич. Да и герб у меня знатнее. Гляди, три дьявольские башки вырезаны! А у тебя что? Деревенский стог? На погибель такому гербу! Старым бабам на смех!

— Ух, ты, сукин сын! Погоди-ка!

А дальше все пошло быстро. В полумраке блеснули запорожские сабли, и так состоялся первый поединок благороднорожденных казаков.

 Покаяние Его Милости Даниэля Чаплинского, подстаросты чигиринского * Что значит I.C.R., или Почему это является началом несчастий Королевства Польского и Великого Княжества Литовского. Похороны Тараса * Нобилитация post mortem * Месть дьявола Барановского * Присяга Богуна

Даниэль Чаплинский[56], поручик панцерной хоругви народового авторамента, а четыре года назад подстароста чигиринский по милости ясноосвещенного Александра Конецпольского, нес свой крест уже четыре года… С того самого мига, как выгнал с хутора в Суботове Богдана Хмельницкого, когда велел своим татарам избить почти до смерти Тимофея, когда, наконец, обвинил старого казака в измене и отнял у него Елену.

Если бы он только знал, что Хмельницкий уже тогда вел переговоры с королевскими посланниками! Если бы догадывался, что Запорожье должно было готовиться к войне с Турцией! Хмель, сломленный обвинениями в измене, бежал на Сечь и поднял казаков на борьбу, разбив войска Речи Посполитой под Желтыми Водами и Корсунем. И все это по его вине — Даниэля Чаплинского. Ни с того ни с сего пан подстароста чигиринский стал самой проклинаемой особой в Речи Посполитой. Ему приписывали на сеймах и сеймиках провокацию бунта. Его головы требовал Хмельницкий на комиссиях и при заключении соглашений. Чаплинский мог бежать, хоть в Пруссию, хоть в Империю. Мог забиться в какой-нибудь угол и переждать бурю, но не сделал этого. Он вступил в войско, бился с казаками, первым выбрался из осажденного Збаража, везя письмо королю. В конце концов он стал поручиком панцерной хоругви, и товарищи, и старшина ценили его мужество. Однако облегчения он не познал.

Каждый раз, когда он видел трупы, резню, сожженные города, вырезанные села — возвращались воспоминания четырехлетней давности. «Это все моя вина, — шептал он сам себе. — Это я все устроил…». Он шел по трупам и крови. И потому вез теперь в сакве Батогскую угоду, которая должна была снять страшное бремя с его сердца.

Старшина ждал их у заброшенной церкви. Чаплинский подъехал к воротам и соскочил с коня.

— Слава Богу.

— На веки веков!

Поручик вошел в церковь, склонил голову и перекрестился. А затем подошел к царским вратам, где стояла казацкая старшина. Он поклонился и положил на стол перед ними запечатанный документ.

— Вот Батогская угода, подписанная маршалом и членами военного круга конфедерации коронных войск.

— Ну, так и договорились мы, — процедил сквозь желтые зубы Баран. — Проверьте, все ли там как надо.

Гроицкий и еще один казак — видно, сусцептант, а может, писарь из канцелярии Выговского, — взяли письмо и принялись читать.

— Согласились ляхи, чтобы ноги собачьих сынов иезуитов в княжестве русском не было. И на Академию Киевскую дотацию дают. А нам — шляхетские привилегии!

— А где Богун?

— Хмельницкий его на совет позвал.

— Стало быть, пан Чаплинский, — сказал Гроицкий, — мы подписываем угоду, а ты забирай бумагу в лагерь. Я дам тебе сорок семенов, чтобы в пути с тобой беды не случилось.

Гроицкий взял перо и поставил размашистую подпись на обеих копиях соглашения.

— А я за себя и за Богуна подписываю, — буркнул Баран.

— Как это: за Богуна? — запротестовал Чаплинский. — Подделать хочешь его подпись, сударь полковник?

— А кто узнает, которая подпись моя, а которая Богуна? — спросил Баран, ставя на соглашении два крестика. — Мы простые казаки. Коллегии в Диких Полях кончали, не в Киеве.

Следующий крестик, хоть и неохотно, поставил Пархоменко. За ним нацарапал неразборчивую подпись по-русски Савва Савич. Чаплинский забрал копию письма, сунул за пазуху. Вздохнул с облегчением. Свершилось.

— Завтра на рассвете придем под лагерь с полками присягать соглашению, — сказал Гроицкий. — Знаком будет хоругвь с Богородицей. Забираю, стало быть, угоду и возвращаюсь. Челом бью, ваши милости.

— Бывай, пан Чаплинский. Отвези добрую весть в лагерь!

Чаплинский повернулся и вышел из церкви, предварительно поклонившись Христу. Мгновение спустя раздался стук копыт его коня. Баран обернулся, затем положил на стол под иконостасом и царскими вратами акт Батовской унии. Солнце уже скрылось за лесами, и лишь вверху, под деревянным сводом, догорали последние, красные отблески дня.

Неожиданно вокруг церкви заржали кони. Кто-то крикнул, за окном раздался глухой стук падающего тела. Баран медленно повернулся к воротам.

Со звоном шпор внутрь вошли оборванные, угрюмые фигуры польских солдат в потрепанных жупанах, рейтроках и выцветших делиях. За ними вошли черные рейтары. Они остановились на пороге. Их взгляды скрестились.

— Ваша милость из лагеря? — спросил Баран. — Оставили что-то?

Шляхтич, стоявший во главе поляков, улыбнулся холодно, страшно, безжалостно. Его рука в железной перчатке потянулась к рукояти сабли.

— Подождите, детки мои, — прошептал он. — Накормлю я вас сегодня досыта. Да-а-а. Знаю, что вы жаждете…

— Пан шляхтич, что вы?

— Где акт Батовской унии?

Полковник черкасский наклонился, его губы сжались, обнажая зубы. А затем он схватился за рукоять ордынки.

***

На коллоквиум с маршалом конфедератов и полковниками Дантез шел со спокойной душой. Разумеется, его ждал отнюдь не дружеский диспут за пивом и горилкой. Француз ожидал худшего — взрыва гнева конфедератов, пыток, а может, даже и смерти. Все зависело от того, в каком настроении были паны шляхтичи. А настроение часто зависело от количества выпитого меда и вина.

Бертран не лил слез над своей судьбой. Вот уже раз, под виселицей в Пшемысле, он выскользнул из объятий костлявой любовницы. Он не был уверен, удастся ли ему это во второй раз, но все же был настроен оптимистично. Ведь, как говорили в Польше: бог троицу любит. А он избежал смерти всего лишь в первый раз. Конечно, если считать все битвы и поединки, которые он пережил, набрался бы не один, а по меньшей мере десяток черточек. Ну да что ж — и так ему было дано пожить дольше, чем он предполагал. По крайней мере, один раз он обманул смерть, так что готов был встретить ее с поднятой головой. В общем-то, не впервой.

В гетманской канцелярии собрались важнейшие полковники коронного войска. Был здесь и маршал Пшиемский, и Одрживольский, Собеский, Гродзицкий, Друшкевич и многие другие. Они едва помещались за столом. Дантез без тени волнения смотрел на суровые усатые лица, испещренные шрамами, на блестящие глаза, на бритые по-рыцарски головы. Он учтиво поклонился маршалу и печально улыбнулся Собескому.

— Пан полковник Бертран де Дантез. Вы были доверенным слугой и пособником гетмана Калиновского, которого по решению военного круга конфедерации мы арестовали за измену и безумие, когда он хотел использовать коронную армию для частной войны с Хмельницким. Посему вы останетесь под стражей, пока мы не выясним все это дело на ближайшем, чрезвычайном сейме. Однако тем временем случилось нечто ужасное, что подтверждает наши догадки о существовании заговора или же о государственной измене. Некто передал казакам планы лагеря под Батогом и компут коронной армии. Предал нас и отдал на смерть от рук Хмельницкого!

Пшиемский бросил на стол начерченный на бумаге план лагеря. Дантез взглянул на него и печально улыбнулся.

— Посему спрашиваю, видела ли ваша милость эти бумаги, а если да, то знаете ли, кто передал их казакам?

Горькая улыбка не сходила с губ Дантеза.

— Да, — сказал он, глядя Пшиемскому прямо в глаза. — Я видел эти карты. Однако, прежде чем я что-либо скажу, панове, поручитесь мне вашей честью, что не изрубите меня на куски после того, как услышите. Горяча кровь в вас, паны поляки, а я хотел бы еще немного насладиться вином и женщинами.

— Этого я обещать не могу. Однако… — Пшиемский сделал паузу, — …даю nobile verbum при свидетелях, что если вы в этом замешаны, мы не убьем вас здесь, но вы предстанете перед судом Речи Посполитой. В данном случае, перед судом сеймовым, который справедливо рассудит вашу вину.

— Слова вашей милости мне вполне достаточно, — сказал Дантез.

— А посему говорите, сударь кавалер. Кто нас предал. Кто выдал Хмельницкому и Богуну планы лагеря?!

Дантез набрал воздуха в легкие. Он не мог выдержать взгляда польских шляхтичей, поэтому опустил глаза.

— Это я, не хвастаясь, и сотворил.

— Что?!

— Как это?!

— Измена! Предательство!

— На погибель!

Полковники закричали, повскакивали с мест, а самые горячие схватились за сабли. К счастью, их сдержал Пшиемский. А точнее, сделали это его драгуны с заряженными мушкетами.

— Как же так… — простонал Одрживольский. — Почему вы это сделали? Почему отплатили Речи Посполитой предательством за гостеприимство?

 — Я знаю, что то, что я скажу, изумит вас или и вовсе приведет в ярость, — продолжал Дантез. — Однако я действовал не один. Я лишь верный слуга вельможного пана, который спас меня от смерти, дал назначение оберстлейтенантом и послал в ваш лагерь с миссией — отдать на растерзание казакам все коронное рыцарство. Для этого я должен был втереться в доверие к гетману Калиновскому, пообещав ему давно желанную великую булаву, и склонить его к атаке на казаков. Затем же моей целью стало помочь Хмельницкому, чтобы он без труда расправился с коронной армией. Мой господин вынес вам приговор. Я должен был стать Мастером Злодеем, Калиновский — моим подмастерьем, а Хмельницкий — палаческим мечом!

Гвалт, который поднялся после этих слов, был слышен даже на майдане. Перо в руке писаря сломалось пополам — он тут же схватил следующее, но не мог обмакнуть его в чернила. Наконец, он погрузил перо до самого оперения, снова сломал его, опрокинув чернильницу… Он не мог писать.

— А посему, пан Дантез, кем был ваш господин? Назовите нам его имя!

Дантез задрожал. Настал самый страшный миг.

— Мой господин, который желал вашей смерти… Это…

Его взгляд метнулся влево, к столбам, поддерживающим свод. На одном из них висел большой портрет. Он изображал могущественного пана с воинственным взглядом, облаченного в роскошный карминный жупан, в делии, отороченной соболями и горностаями. На его гордо поднятой голове чернел соболиный колпак с золотым эгретом. А с шеи свисала… золотая цепь с изображением агнца… Святейший, испанский и императорский орден Золотого Руна, жалуемый исключительно князьям чистой крови и суверенным правителям. В Речи Посполитой был лишь один муж, один вельможа, величайший из всех панов, который мог его носить… Это был…

— Тот, кто предал Речь Посполитую, — сказал Дантез дрогнувшим голосом, — кто отдал на смерть коронное рыцарство, — это Ян Казимир Ваза. Ваш король, избранный на элекции в год от Рождества Христова 1649. Ваш суверен. Он потребовал крови и шляхетских глоток. Его Королевская Милость обрек вас на погибель.

Стало тихо. Так тихо, что слышно было тяжелое дыхание коней, стоявших на майдане, окрики стражи и скрип перекатываемых возов.

— Не может быть.

— Нет, — прошептал Собеский. — Это невозможно!

— Лжешь, ваша милость!

— Доказательства! Какие у вас доказательства?!

— Я присягал Его Королевской Милости два месяца назад в замке в Красичине. Взамен я получил назначение оберстлейтенантом, на котором стоит королевская подпись, — объяснил Дантез. — И, наконец, панове, почему человек вроде меня стал бы предавать коронное войско, если бы за этим не стояли королевские приказы? Что такого мог бы дать мне Хмельницкий за планы лагеря? Бочку дегтя? Дворец на Украине? Разве у казаков остались какие-то дворцы, кроме тех, что они отняли у русских панов? Скорее уж я хутор бы получил на Украине!

Буря, разразившаяся после этих слов, казалось, сотрясла до основания гетманскую канцелярию. Полковники кричали, вопили, размахивали саблями. Некоторые плакали, уронив голову на руки. Другие стояли с открытыми ртами, ошеломленные. Молния, ударь она в середину шатра, не произвела бы большего впечатления, чем слова Дантеза.

— Если это правда, — сказал Пшиемский, который единственный сохранял спокойствие, — то… горе нам, ваши милости. Ioannes Casimirus Rex подписывается Светлейший Пан. ICR[57], стало быть. А должно быть: Initium Calamitatis Regni!

— Это невозможно… Невозможно… — повторял Одрживольский.

— Говори, сударь кавалер. Говори, почему так случилось. Что обещал себе Ян Казимир Ваза после этого предательства? Почему он хотел отдать нас на смерть?!

Дантез пошатнулся. Сквозь пустоши и выжженные степи своей памяти он вернулся в тот миг, когда в часовне красичинского замка разговаривал с Паном Смерть. То есть с Яном Казимиром, великим князем русским, прусским, мазовецким, инфлянтским…

— Король хочет построить новую Речь Посполитую. Новое королевство Польши и Литвы, в котором он установил бы absolutum dominium. Наш господин завидует Людовику-Солнцу, императору и правителям Испании. Завидует даже Кромвелю, который является жестоким тираном и в Англии по своей воле жжет и казнит. Но король Ян Казимир знает, что величайшей преградой в его устремлениях является шляхетский народ Речи Посполитой. А последний его оплот — это армия Короны Польской; рыцарство, которое может взбунтоваться против короля. Посему наш господин решил предать вас и отдать на растерзание казакам. И все для того, чтобы на будущем сейме потрясти Речь Посполитую и показать, что коронные рыцари неспособны защитить страну от врага. Тогда сейм дал бы ему деньги на войско иноземного авторамента, которое будет послушно королю. Ян Казимир хотел заменить рыцарскую конницу польскую, гусарию и панцерных, иноземным солдатом, ибо, имея такую силу в руках, он бы развязал гражданскую войну, разбил шляхту и уничтожил вашу шляхетскую вольность. Навсегда.

Пшиемский опустил взгляд.

— Это звучит так страшно, что даже… правдоподобно.

— Ибо это правда. Что я могу подтвердить перед сеймом и сенатом. И перед любым судом Речи Посполитой.

Собеский обвел взглядом суровые лица полковников и ротмистров.

— Ян Казимир предал нас, словно псов неверных, а за нашу кровь, за Речь Посполитую пролитую, даровал нам смерть.

— За что?! — простонал старый Одрживольский. — За что все это? За мою седину и шрамы? За столько лет службы?

— За политику, — буркнул Пшиемский. — Ибо есть в Европе вещь, которая зовется политикой ясноосвещенных монархов и их династий. И во имя этой политики жертвуют людьми чести, подсыпают яд в кубки, вонзают в спину кинжалы и запирают в Бастилии. Вот и мы — коронное рыцарство — стали не нужны Его Королевской Милости. Только кто будет за нас Речь Посполитую грудью защищать? Немецкие и французские плюдрачи, что за сребреник в лагерь врага перейдут?

— Если я могу что-то сказать, — спокойно произнес Дантез, — то осмелюсь утверждать, что любой правитель в мире приговорил бы вас к смерти. Будь то Людовик или Филипп, Кромвель или Фридрих. Вы совершенно не вписываетесь в их картину мира. Ибо вы — свободные люди… Граждане, что ставят правителей и свергают тиранов. Вы, паны польские, хотите править Речью Посполитой, а не просто быть подданными. И как таковые, вы представляете смертельную угрозу для любого властителя. Его Королевская Милость хочет быть как Людовик-Солнце, который и есть государство и все, что к нему относится. Но он не видит, что по воле шляхетского народа ему довелось править свободными людьми, которые сами хотят устанавливать свои законы. И не понимает, что, властвуя по воле шляхетского народа, он не должен опасаться тайного нападения, предательства, засады и коварства, ибо если кто-то и выступит против него, то на сейме или сеймике, как свободный человек, а не замышляя измены, заговоры и интриги.

— Ранами Христовыми, почему ты говоришь все это? Почему не утаил столь страшную правду? — взорвался Одрживольский. — Смерть лучше твоих слов!

— Самая горькая правда лучше, чем жизнь во лжи. Я — ничтожный человек, — глухо сказал Дантез. — Некогда я был мужем чести. Но меня предали и приговорили к смерти. Из страха перед виселицей я отрекся от всего, во что верил. И взялся за столь гнусную миссию. Я согласился быть вашим палачом. Я совершил столько зла, что… не хочу вам больше лгать. Тем более что, как вы видите, все мои интриги пошли прахом.

— И зачем ты это говоришь? Ищешь нашей милости?

— Общаясь с вами, пан маршал… я понял, что вы… вы такие, каким я был прежде. Что я вижу в вас отражение того, во что когда-то верил. Когда я приехал в Польшу, я думал, что вы — cum barbaris, что это дикая страна между Москвой, Швецией и Бранденбургом. Но теперь, когда я узнал вас, я утверждаю, что вы подобны моим великим предкам, что погибли от английских луков и имперских аркебуз под Азенкуром и Павией, в войнах и бунтах. Вы — последние рыцари этого мира. Даже наряды у вас рыцарские… И головы вы бреете, как наша давняя шляхта.

— Не льсти нам, плюдрач! — холодно сказал Пшиемский. — За то, что ты сотворил, тебя ждет суд сеймовый. А потом — быть может, и палач с мечом. Не время сейчас для любезностей, пан француз. Лучше душу Богу препоручи. И молитву прочти, добрый тебе совет!

— Я прошу лишь об одной милости.

— Слушаю.

— Если дойдет до битвы, я хотел бы… встать в бой рядом с вами. Хотя бы в рубахе смертника и без доспехов.

— Не может быть!

— Ваши милости, — шепнул Собеский, — он ведь сказал нам все. И вдобавок спас мне жизнь в битве. Окажем ему милость!

Полковники зашептались. Пшиемский тихо вздохнул.

— Если дойдет до битвы, в которой будут решаться судьбы всех нас, я позволяю, чтобы ты встал в бой рядом с его милостью паном Собеским.

Дантез поклонился до самой земли.

— А до тех пор ваша милость останетесь под стражей. Вывести!

Дантез поклонился еще раз. Он двинулся к выходу в сопровождении драгун Пшиемского. Лишь теперь в шатре поднялся шум.

— За то, что совершил Ян Казимир, мы имеем право требовать его отречения! Ваза должен сложить корону! — крикнул трясущийся Одрживольский.

— Созовем генеральный круг войска!

— И выберем собственного кандидата на элекцию! — сказал бледный Пшиемский.

Дантез внезапно остановился как вкопанный. А затем обернулся, растолкал драгун и пал на колени перед Пшиемским.

— Ваша милость! — воскликнул он. — Ваша милость!

— Что, черт побери, случилось?!

— Велите задержать… Евгению… Мою потаскуху. И пана Барановского! Они хотят спутать вам карты, напасть на казаков, с которыми вы говорили в церкви.

Пшиемский быстро взглянул на него.

— Хоругвь Барановского вышла из лагеря три дня назад в разъезд. Если до сих пор не вернулась, то уже и не придет, ибо нас со всех сторон обошли казаки. А что до Евгении, не беспокойтесь, ваша милость. Если она даже и сбежала из лагеря, ее схватят запорожцы или орда. Она никогда не доберется до Барановского.

— Как бы вы не ошиблись, пан генерал.

— Я не ошибаюсь, ибо соглашение мы уже подписали. Час назад вернулся его милость Чаплинский и привез нам бумагу, подписанную Богуном и старшиной войска запорожского. Как видите, казаки целы и здоровы.

***

Был вечер, когда они опускали тело Тараса в могилу на холме. Когда солдаты хотели закрыть крышку, Собеский остановил их и положил на грудь юноши расколотую бандуру.

— Спи, Тарас, — прошептал он. — Спи, и пусть приснится тебе Украина. Ты был молод и хрупок, и все же совершил то, чего гетманы, государственные мужи и вельможи совершить не могли. Хлопом ты родился, но свободным покинешь этот мир. Ибо я, Марек Собеский, шляхтич польский, допускаю тебя после смерти к моему гербу.

Он снял с пальца серебряный перстень с Яниной и надел его на палец Тараса.

Солдаты с глухим стуком надвинули крышку и опустили гроб в яму. Поп молился и благословлял его крестом. Староста красноставский преклонил колени. Он читал молитву почти беззвучным шепотом, вслушиваясь в глухой стук земли, падающей на гроб. Этот звук был так зловещ, так угрюм, что Собеский не мог его больше выносить. Он перекрестился, встал и отошел. Он чувствовал пустоту в сердце, так сильно ему не хватало Тараса. Это не должно было… не должно было закончиться так страшно…

Депутаты от хоругвенного круга ждали его у коней. Когда он подошел ближе, они сняли шапки и колпаки.

— Милостивый пан…

— Да… — Он поднял голову и посмотрел им прямо в глаза.

— Паны полковники и товарищество решили требовать отречения короля. Мы выбрали нашего кандидата, за которого отдадим голоса на элекции… Мы выбрали вас… ваша милость.

Собеский замер. Все сбывалось в точности…

«Король… мой пан золотой… — прошептал ему на ухо Тарас. — Подними корону золотую, пока ее не разорвали на куски… Спаси Речь Посполитую, убереги ее от падения…»

— Хорошо, — хрипло произнес Собеский. — Да исполнится пророчество.

***

— Эй, иди сюда!

Никто не ответил на зов, повсюду царила глухая тишина.

— Напились, что ли?! — буркнул Богун. — Погодите, сам проверю.

Кальницкий полковник с трудом соскочил с коня. Он схватил факел и направился к разрушенной церкви. Переступая порог, он наклонился, отдавая поклон всем святым. Оказавшись в мрачном помещении, он выпрямил спину и тут же ударился лбом о пару свисающих с потолка ног…

Он поднял факел и увидел сначала босые ступни, потом шаровары, затем рваный, окровавленный жупан, а выше, над световым барабаном, через который проникал свет луны, его взгляд наткнулся на широко раскрытые, остекленевшие глаза висельника.

Баран Худой висел на балке среди икон и образов святых. Богун двинулся к иконостасу. По пути он освещал все новые мертвые, распухшие, израненные лица, зрачки, затянутые бельмом смерти. У образа Христа Пантократора качался Савва Савич. Рядом, опираясь окровавленным лбом на образ святого Иоанна Крестителя, висел Гроицкий. Над диаконскими вратами качались окоченевшие ноги Пархоменко. Из его груди торчала рукоять левака. Богун схватил ее и вырвал одним движением.

Это было оружие немецкой пехоты на службе Речи Посполитой.

Оружие солдат Пшиемского!

Стены церкви и иконы были изрезаны свежими ударами сабель и палашей. Святые образа покрывала едва засохшая кровь, тут и там виднелись черные пятна пороха от близких выстрелов. Лишь икона Божьей Матери с Младенцем сияла слабым светом. Слезы текли из ее глаз…

— Сюда-а-а-а!

Казаки ворвались в церковь, услышав голос полковника. Ужасное зрелище сковало им кровь в жилах, потом они начали кричать, бегали как одержимые, светили факелами, хватались за сабли.

— Измена! Измена! — кричали они все громче.

Богун оперся о стену. Он бы осел на пол, но его поддержали молодцы.

— Ищите акт угоды!

Казаки принялись обыскивать трупы, шарить по углам церкви. Ничего не нашли.

— Нема, батько.

— Панове, — сказал Богун. — Вот вы видите, как платит Речь Посполитая за наши старания о мире… Все было обманом, имевшим целью перерезать глотки нашим полковникам!

— На погибель ляхам! — взревели молодцы. — Резать ляхов!

Богун выпрямился — страшный, дрожащий, неудержимый. Он подошел к иконостасу и рухнул на колени перед иконой Богоматери с младенцем.

— Мати, Божия Родительница, Пресвятая Пречистая. Ранами Христа, Сына Твоего, клянусь тебе и вам, панове, что измена не останется без отмщения! Да поможет мне в этом Отец Небесный и все святые. Будем бить ляхов, панове-молодцы, без милосердия! Страшно будем бить!

Он поднялся с колен, поддерживаемый казаками, а затем подошел к Савичу. Взял и поцеловал его мертвую руку, а потом обнял ноги висельника.

— Согрешил я, братья, — всхлипнул он. — Доверился ляхам неверным и вас на смерть привел. Но знайте, что кровь ваша не напрасно пролита, а за голову каждого из вас я велю тысячу ляшских снести. Буду их убивать так, чтобы они знали, что умирают. Буду их на колья сажать, на ветвях вешать. Буду их за конем таскать, а ты, Божья Матерь, будешь свидетельницей, что месть я свершу! Да поможет мне Матерь, Божия Родительница!

 Запорожская измена * Пока мир стоит, не будет поляк казаку братом * Последняя атака * Пекло нас поглотит * Гнев Речи Посполитой * Златогривый * Батогская резня * Finis Poloniae * Когда король становится королем-духом * Богун и Дантез

— Герр оберстлейтенант, казаки идут.

Людвик Гиза, оберстлейтенант полка Гоувальдта, приложил к глазу подзорную трубу. Но даже невооруженным глазом он различил бы вырисовывающиеся из тумана запорожские отряды. Казаки приближались быстро — сначала пехота с аркебузами, за ней конница семенов. Ветер развевал огромную малиновую хоругвь с Богоматерью.

— Будите маршала Пшиемского! Открывать ворота!

Гиза спустился по лестнице вместе с солдатами. Мушкетеры отодвинули засовы, схватились за огромные вереи ворот. Ворота распахнулись, и оберстлейтенант с обнаженной рапирой переступил порог. Вскоре к нему подбежал запыхавшийся запорожский сотник с несколькими молодцами.

— Не стрелять! — крикнул он. — Мы идем в ляшский лагерь.

— Их милость пан маршал Пшиемский ожидает вас.

Сотник кивнул и наклонился. А затем в одно короткое мгновение схватился за рукоять сабли и, выхватывая ее из ножен, со всей силы рубанул оберстлейтенанта по голове. Гиза пошатнулся, рухнул бездыханно, а сотник махнул саблей в сторону казаков.

— Вперед, братья!

Запорожцы ринулись к воротам. Они ворвались в распахнутую браму. Стерегущих ее немцев в одно мгновение высекли саблями, перебили прикладами рушниц, чеканами и обухами. Но один из гемайнов успел ударить в набат. Его скорбный звон разнесся эхом по всему лагерю. У ворот родился крик, который вскоре зазвучал с удвоенной силой:

— Из-ме-на-а-а! Измена!

Запорожцы ринулись дальше, между шатрами, но здесь встретили сопротивление. В бой бросились хоругви венгерской пехоты, шотландцы и драгуны Пшиемского. Те дали мощный отпор. А затем на запорожцев ударила волошская конница Рущица, разнесла их на саблях, погнала прочь, села на шею бегущим…

Собеский, Пшиемский и Одрживольский замерли, услышав выстрелы, лязг сабель и звуки боя у ворот лагеря. Быстро, как молния, к ним подлетел один из драгун.

— Ваши милости, казаки к воротам пришли, притворившись, что с миром идут! И хотя знамя вывесили, вырезали немцев и драгун!

— Иисус, Мария! Как это? — крикнул Собеский.

— Горе нам, — сказал Одрживольский.

Пшиемский ничего не ответил. Его лицо побелело, руки, сжимавшие булаву, судорожно стиснулись.

— Не может быть!

К ним подлетали все новые посланники.

— Милостивый пан… Казаки! Идут! От Буга!

— От Ладыжина!

— Окружили нас!

— Фашины несут и лестницы! Пушки тянут.

Собеский схватился за голову.

— Как это?! Как это возможно?! Мы ведь подписали соглашение…

— Соглашение? Приговор нам и коронному войску! Бейте меня, панове, ибо моя это вина! — взревел Пшиемский. — Все это Богун и полковники сделали лишь для отвода глаз. Чтобы мы из лагеря не ушли раньше времени…

— Бей их, во имя Божье! — воскликнул Незабытовский. — В последний раз мы доверились голодранцам. В последний раз сели за переговоры! Не может быть мира с резунами! Пока мир стоит, не будет казак поляку братом.

— Мы не оборонимся в лагере…

— Лучше умереть, чем позволить язычникам и голодранцам над нами властвовать!

— По хоругвям! — крикнул Пшиемский. — Ваши милости возьмете конницу и венгерскую пехоту, пойдете на восточную сторону, чтобы защищать шанцы и редуты. Я иду на западную, к редутам, беру командование над немцами и шотландцами! В случае чего приду вам на помощь!

Они повернулись и разъехались по своим хоругвям. Время было самое подходящее.

Туман редел; с минуты на минуту можно было ожидать атаки. Собеский и Одрживольский быстро заняли позиции перед редутами, занятыми венграми. Перед польской конницей открывалась большая, плоская, спускающаяся к реке степь, по которой клубились туманы. Солнце вставало из-за холмов — с минуты на минуту испарения могли рассеяться, открыв вражеские войска.

Казаки шли на лагерь со всех сторон. Жупаны, сираки и свитки молодцев маячили в туманах серыми и зеленоватыми пятнами, небольшие коньки конницы бодро фыркали, позвякивая мундштуками. Молодцы двигались обычным, глубоким, десятишереножным строем запорожской пехоты. Они несли рушницы, копья и аркебузы, фашины и «кобылицы» для защиты от конницы. Они шли нескончаемым хороводом, огромной толпой, простирающейся от края до края степи — грязные и оборванные, порой в одних рубахах или нагие до пояса, многие босые, исхудавшие, с глазами, горящими диким огнем. Они шли без передышки, как огромная морская волна, готовая одним ударом смести польские редуты и отряды.

— Вперед, и ровно! — крикнул Богун.

Кальницкий полк шел в первой волне, готовый открыть огонь, жаждущий мести ляхам; солдаты лишь ждали знака полковника.

Солнце поднялось выше. Туманная пелена, скрывавшая степь, начала распадаться на отдельные клубы и исчезать, словно по мановению волшебной палочки. И когда она совсем рассеялась, казаки содрогнулись, увидев, что ждало их перед укрепленными редутами, ощетинившимися стволами пушек и фальконетов.

Гусария стояла, словно крылатая стена. Ряды товарищей и слуг сияли в июньском солнце блеском доспехов, серебристыми перьями, кистями и плюмажами. Блестели наплечники и наручи, усыпанные самоцветами стремена, нагрудники, украшенные гусарскими крестами и ликами Богоматери, прикрытые шкурами рысей, леопардов и тигров. А затем поднялся ветер; зашелестел в море прапорцев и багряных знамен.

Богуна пробрала дрожь, когда он увидел среди тумана и дыма красноставского старосту. Марек Собеский сидел на коне, боком к своей хоругви, одетый в простой зеленоватый жупан и серую делию. На фоне серебристых гусар он выглядел почти как обозный служка. Как самый недостойный из почтовых. Но видимость была обманчива. Ротмистры и поручики польские всегда одевались скромно, чтобы не выделяться из толпы. Зато в руке Собеского сверкала булава из чистого золота.

Мгновение они смотрели друг другу в глаза… Богун и Собеский. Несостоявшийся гетман русский и несостоявшийся король Речи Посполитой трех народов. И в это одно мгновение Богун подумал, сколько великих дел, сколько славных побед они могли бы одержать вместе… Бить сукиных детей московских, прусских и имперских, басурман турецких и татарских… Но было уже слишком поздно. Все это должно было пойти на смерть. На погибель…

Собеский кивнул булавой, и тогда вспышка огня озарила редуты. Картауны, октавы и шланги рявкнули басом. Со свистом и грохотом ядра врезались в ряды запорожской пехоты, прорывая в них кровавые борозды, разрывая людей на куски, подбрасывая вверх останки. А затем Собеский опустил булаву в сторону казацких рядов.

Гусария двинулась. Сперва шагом, стремя в стремя, потом все быстрее.

— Вперед! Вперед! — крикнули ротмистры и поручики.

Гусария пошла рысью. И на расстоянии ста шагов перешла вскачь, а затем в галоп. Шум крыльев донесся до самых казацких рядов, но прежде до них дошел звук куда более страшный: нарастающий грохот тысяч копыт, свист воздуха, рассекаемого клинками, и храп гусарских скакунов.

Богун перекрестился, повернулся к молодцам, дрожащим и испуганным.

— Держите строй, братья! Вместе, ибо поодиночке вам ляхов не одолеть!

А затем лес копий склонился к конским головам, опустился с шелестом и трепетом. Гусария понеслась в карьер, в самом страшном и быстром беге коней, словно бронированная лавина, скатывающаяся с холмов на казацкие отряды!

Вспышка огня пронеслась вдоль рядов запорожской пехоты. Кое-где польский строй дрогнул, упал конь, свалился всадник. Но времени уже не было…

Гусария ворвалась в ряды запорожцев, словно вихрь, валящий молодой лес. В мгновение ока она смела перед собой казацкую конницу и пехоту, раздавила и растоптала их с треском ломающихся копий. А затем, прежде чем ее натиск иссяк, над головами рыцарей засверкали серебряные молнии польских сабель и палашей.

— Бей! Убивай!

Ураган, неудержимый, страшный, обрушился на смятенные казацкие ряды. Кальницкий полк в одно мгновение рассеялся, изрубленный и искромсанный саблями. Богун внезапно очутился в толпе молодцев, его толкали, гнали в сторону реки. Напрасно он взывал к разуму, колотил казаков булавой по головам и спинам. Кто-то схватил поводья его коня, кто-то хлестнул скакуна по заду, вывел его из битвы.

Казаки бежали по всей линии. При виде атаки гусарии обратились в бегство черкасский и корсунский полки, смешались друг с другом, устремились к реке, к Четвертиновке и Ладыжину; семены прятались по кустарникам и оврагам, а гусары рубили их без устали и милосердия, повергали и преследовали, пока трубы из лагеря не отозвали погоню.

А затем, когда всадники рассеялись, когда принялись возвращаться в лагерь, среди дыма и пыли сверкнули стволы мушкетов Гоувальдта и Бутлера. Отряды немецкой и шотландской пехоты Пшиемского пришли на помощь польской коннице. Они дважды выпалили в дым и пыль, а затем ринулись на казаков с палашами и рапирами.

Битва была окончена.

***

— Хмельницкий и Богун разбиты!

Калиновский понурил голову. Лишенный звания, охраняемый в своей собственной ставке, как пленник, он не мог и мечтать о том, чтобы снова встать во главе войска. Его отчаяние усугублял тот факт, что, хотя Пшиемский и ротмистры создали конфедерацию, за что грозила виселица, они все же были силой, с которой должен был считаться и король, и сейм. А гетман знал, что все это должно было закончиться соглашением с войском, так же, как заканчивались давние и прошлые союзы, рогачевская или львовская конфедерация. Калиновский знал, что на июльском сейме, на котором, вероятно, будет поднят этот вопрос, не будет недостатка в его врагах, хотя бы в Ланцкоронских, которые будут кричать против него. А если бы конфедератам удалось одержать победу над Хмельницким, что никогда не удавалось Калиновскому, это был бы конец мечтам о великой булаве и, в будущем, о… короне.

Гетман поднял голову. Драгуны, охранявшие покои, куда-то запропастились. На страже стоял лишь один солдат. Тем временем где-то в голове Калиновского зародился шепот. Все громче, все настойчивее. Гетман улыбнулся, узнав голос Альтемберга. Он встал и подошел к драгуну.

— Вина, — прохрипел он. — Принеси вина.

— Ваша милость, приказов не имею…

Одним движением Калиновский выхватил у него из ножен кинжал, а затем вонзил прямо в сердце. Драгун дернулся, захрипел, но рука гетмана удержала его на месте. Калиновский выпустил безвольное тело стражника, позволил ему тихо опуститься на землю, а затем вышел из шатра. Лагерь был окутан дымом и испарениями после выстрелов. Из шатров и лазарета доносились стоны раненых. По улицам мчались драгуны на конях, к редутам везли возы и ящики с порохом и ядрами.

— Конец, — прошептал гетман. Он обходил раненых, шатры и возы, пробирался по лагерным улицам, словно дух — бледный, дрожащий от ненависти, глядя на всех страшным, лихорадочным взглядом.

Он остановился у табора. Заметил сложенные стога сухого сена… А рядом — открытые, неохраняемые возы и ящики с боеприпасами, полные бочонков с порохом.

Он рассмеялся страшным, хриплым смехом. А затем потянулся за тлеющей бочкой со смолой.

— В пекло, — прошептал он. — Пора в пекло, пан Пшиемский!

Словно ударил гром, когда с ужасающим грохотом и вспышкой взорвались возы с порохом и ящики с гранатами. Огромный сноп огня взметнулся высоко вверх, содрогнулся, опал, и тогда ветер понес над лагерем снопы искр и пламя. Быстро загорелись телеги, шатры и деревянные блокгаузы[58]. Огромная стена огня поднялась между редутами и люнетами, занятыми немецкой пехотой, и позициями конницы, разорвав, словно пополам, польскую армию. В лагере началась суматоха, поднялся крик, из пламени вылетали обезумевшие кони, тащившие горящие возы, выбегали вслепую обожженные, вопящие люди.

Богун остановился, запыхавшийся, израненный, покрытый кровью и потом. Улыбка триумфа исказила его лицо.

— Вот знак от Бога! Вот надежда на победу! Братья! На лагерь! Бей ляхов!

***

Пшиемский замер, увидев, что произошло в таборе. Стоя на валу редута, он смотрел на пылающий лагерь, на бегущую челядь, на взрывающиеся возы с порохом, горящие шатры, стога сена и соломы. Пламя отрезало их от конницы Собеского и Одрживольского, подбиралось все ближе, уже лизало откосы редутов. Среди немецкой и шотландской пехоты поднялся ропот, затем — крик ужаса.

Казаки шли на них со всех сторон. Приближались из оврагов, выныривали из лесов. Они перли вперед, как неудержимая волна, которая одним своим величием должна была затопить укрепления, шанцы и редуты.

— Сто-о-о-ой! — скомандовал Пшиемский. — К орудиям!

Пушкари и фитильщики под предводительством Кшиштофа Гродзицкого бросились к пушкам, быстро и ловко подкатили их на артиллерийские лафеты, зажгли пальники, факелы и пакляные кисти. Пшиемский медленно подошел к самой большой пушке. Сорокавосьмифунтовая колюбрина «Змей», отлитая в варшавской литейне Людвика Тыма, украшенная гербами Орла и Погони, уже ждала его. Генерал взял у пушкаря пальник, ласково похлопал по бронзовому стволу орудия. Оглянулся на своих людей.

— Готовь оружие!

Немецкие и шотландские полки вышли на валы с заряженными мушкетами и аркебузами. Солдаты как один положили стволы на форкеты. С глухим треском опустили курки на полки, не мешкая, вставили в них фитили.

Казаки уже вышли на склон, ведущий к польским позициям, а затем пустились бегом. От надвигающихся рядов запорожской пехоты донесся крик, рев победы, исторгаемый из тысяч глоток.

Пшиемский приложил фитиль к запалу. «Змей» рявкнул огнем, застонал бронзовым басом и дернулся назад от отдачи. Огненный шар врезался в ряды запорожской пехоты, разрывая людей на куски, калеча, сея вокруг окровавленными останками. Он срикошетил от каменной земли, пронесся над головами наступающих и срубил древко огромной малиновой запорожской хоругви с архангелом.

Пушки рявкнули огнем как одна. Ядра ударили в сбитую массу черни, делая в ней прорехи, подбрасывая в воздух мертвые тела, забрызгивая кровью землю и молодецкие свитки. Казаков это не остановило. Они ринулись к шанцам с грохотом тысяч ног, захлебываясь криком и диким воем. А когда вышли уже на последний клочок равнины, им в глаза взглянули тысячи черных стволов мушкетов.

— Feuer[59]! — скомандовали оберштеры.

Мушкеты и аркебузы грянули ровным залпом. Вспышка огня пронеслась вдоль сомкнутой линии немецкой и шотландской пехоты. Свинец пробороздил ряды запорожцев; полки на мгновение остановились в беге, когда сотни, тысячи тел в одно мгновение рухнули на землю.

Казаки ответили достойно. Они выстрелили дважды, сквозь пороховой дым и испарения. А затем ринулись бегом к валам. В одно мгновение сотни лестниц с размаху опустились на них, и тысячи молодцев начали взбираться на гребень шанцев.

Немцы и шотландцы схватились за палаши, сабли и рапиры. А затем на них обрушилась запорожская лавина. Они сражались врукопашную на валах, бились с казаками не на жизнь, а на смерть, но запорожцы оттесняли их все дальше от укреплений. Лишь грозные шотландцы не уступали поля, хоть кровь и заливала им глаза, хоть вдоль вала вскоре образовалась целая груда мертвых тел и стонущих раненых, они с яростью прорубали себе дорогу клейморами. Руки их слабели от убийственной работы. Но они бились с остервенением, сражались в безумии, сбрасывая казаков с валов, отрубая руки, хватающиеся за края палисада.

Запорожская пехота полностью накрыла валы. Молодцы взбирались по лестницам, карабкались наверх, крича, кусаясь, рубя саблями, стреляя в упор из аркебуз и рушниц. И побеждали. Медленно их перевес увеличивался.

— К редутам! — крикнул Пшиемский. — Отступать к редутам!

Битва была проиграна. За их спинами стояла страшная стена огня и дыма, а перед ними — море казацких голов, которое вторгалось все дальше и дальше вглубь валов.

Шотландцы и немцы отступали, прорубая себе дорогу палашами. По меньшей мере половина мушкетеров легла костьми на поле боя у валов, а остальные с трудом пробивали себе путь к отступлению.

Четвертькартауны и октавы из редутов выстрелили прямо в клубящуюся толпу противников. Шотландцы и немцы добежали до укреплений, ворвались внутрь, закрыли ворота. И это был конец. Окровавленные запорожские полки окружили их плотным кольцом. Рев победы вырвался из всех казацких глоток.

— Это конец! — крикнул Пшиемский Кшиштофу Гродзицкому. — Беги, ваша милость! Переоденься в обозного слугу!

— Мы все здесь умрем! — мрачно произнес Циклоп. — Всех нас ждет один конец. Прощай, пан Пшиемский. А если я в чем-то перед тобой согрешил, то прости меня!

— Как на небе, так и на земле.

Шотландцы и немцы вонзили в землю палаши. На короткое мгновение солдаты падали друг другу в объятия, прощали обиды, делились последними бурдюками воды и горилки, в последний раз пожимали друг другу руки.

А затем загремели пушки, взметнулись вверх языки пламени. Казаки ринулись на штурм.

***

Собеский знал, что все потеряно. Весь лагерь был в огне, пламя отрезало польскую конницу от оборонявшей редуты и шанцы пехоты Пшиемского. Сквозь дым он видел, что там идет бой, а немцы и шотландцы бьются у валов врукопашную, отбивая штурмы казацкой пехоты. Было видно, что редуты долго не продержатся без помощи. Но подмога не могла к ним пробиться!

Будущий король Речи Посполитой сидел на Златогривом, с булавой в руке, среди гусарских товарищей, среди встающих на дыбы от ужаса коней, под грохот выстрелов, ржание скакунов, стоны умирающих, крики солдат, растоптанных конскими копытами.

Казацкие полки шли в атаку. Но на этот раз запорожцы двигались в сторону польского лагеря под прикрытием двух таборов. Молодцы несли огромные «кобылицы» и деревянные «козлы», прятались за гуляй-городами, вели таборные возы с навозом и песком, соединенные в ряды, скрепленные веревками и цепями. За этими укрытиями прятались стрелки, ведшие непрерывный, безжалостный огонь. Пули из рушниц и аркебуз убивали коней, вонзались в щели доспехов, высекали искры на гусарских нагрудниках, пробивали кольчуги панцерной конницы. Трижды польские хоругви атаковали подвижные казацкие позиции. Трижды они ударяли саблями по «кобылицам» и возам. И каждый раз отступали, оставляя груды трупов. Чтобы сломить запорожский строй, Собескому нужна была пехота. А немцы Гоувальдта и шотландцы Бутлера были отрезаны за стеной пламени.

— Не выдержим! — крикнул Одрживольский Собескому. — Спасайся, милостивый пан!

— Я не буду бежать! — сказал Собеский. — Мне приятно умирать рядом с вами!

— Казаки смыкают ряды. — Одрживольский указал булавой на затянутый дымом выстрелов луг. — Еще есть время для бегства.

— А ты, пан-брат?

— Я уже один раз бежал из-под Цецоры. Тогда я дал себе слово, что никогда больше!

— Милостивый пан. — Покрытый кровью, забрызганный грязью Дантез снял шляпу перед Собеским. — Там, слева, есть прорыв. Бери гусарию! Пробивайся!

— Дантез? Ты еще жив?

— Господь Бог позволил. Ваша милость, доверься мне, я поведу!

— Я не буду бежать!

— Пан Марек, твой долг — донести шляхте о том, что здесь произошло. Ян Казимир нас предал, отдал на смерть! Ты должен об этом рассказать! И самому стать… королем!

Собеский огляделся, посмотрел на поле, усеянное трупами, на покрытых пылью и кровью товарищей, на лежащих костьми крылатых рыцарей. Он уперся руками в бока и стоял так, как последний правитель уничтоженной, окровавленной войнами Речи Посполитой, рядом с бунчуком и королевской коронной хоругвью.

— Хорошо, — сказал он. — Я вернусь и отомщу за вас!

Поредевшая гусарская хоругвь сорвалась с места. Земля загудела, когда они ворвались в пороховой дым выстрелов. Казаки заметили их сразу, взяли на прицел. Град пуль посыпался на роту, но гусария уже неслась как вихрь, сметая все на своем пути. Так они доскакали до запорожских возов, за которыми прятались стрелки. Дантез был прав! С этой стороны не было ни «кобылиц», ни гуляй-городов, только обычные, не накрытые кузовами телеги.

Запорожцы выпалили им почти в лицо. Кое-где застонал человек, рухнул конь. Но времени уже не было. Хоругвь на полном скаку налетела на возы, обезумевшие скакуны взвились… и перескочили через них.

Гусары пронеслись как буря через табор, расталкивая чернь и молодцев конскими грудями, топча копытами, пробиваясь через возы и ватаги черни. Наконец они вырвались на луг у самой реки, вышли словно из пучины прямо на яркий свет солнца. Хоругви и знамена затрепетали живее, ветер зашелестел в гусарских крыльях. Они были свободны…

Всадники свернули на север, выскочили за заросли и дубравы, помчались прямо к солнцу, вдоль крутого откоса, который на деле был краем оврага.

Едва они проскакали сто шагов, как на край оврага высыпала казацкая пехота. Они увидели море серых и зеленоватых свиток, меховых капюшонов, колпаков и выбритых голов. Лес аркебуз, рушниц и полумушкетов опустился вниз.

— По коням! — взревел Собеский. — Прорвемся!

Скакуны помчались на предельной скорости, несясь, словно крылатые птицы.

Запорожцы дали огонь. Первый, второй, третий ряд по очереди преклоняли колени, уступая место следующим. Низким басом рявкнули полковые пушки пехоты…

Собеский низко пригнулся к конской шее. Рядом свистела и выла смерть. Валились с седел крылатые рыцари, визжали раненые и убиваемые кони. Когда он поднял голову, то не увидел вокруг себя никого. Рядом мчались лишь скакуны без всадников. Куда ни кинь взгляд, он видел пустые терлицы, седла и луки, окровавленных скакунов, подседелков и дзянетов.

Собеский был не один. Рядом на аргамаке скакал Дантез.

— Бегите, ваша милость! — крикнул он. — Орда!

Собеский оглянулся. Со стороны казацкого лагеря за ними уже мчалась татарская туча.

— Ваша милость! — крикнул француз. — Я их задержу! Ты уходи!

— Стой! — крикнул Собеский. — Стой, Дантез…

Француз остановил коня. Аргамак заржал, вскинул голову, но послушно повернул назад. Дантез схватил рапиру, а затем ринулся на приближающихся татар.

— Vive la Fra… — успел он только крикнуть.

Он врезался в ордынцев, исчез, пропал среди татар.

Собеский мчался вперед как на крыльях. Он быстро отстегнул и бросил прочь карминную делию, сбросил колпак, чтобы облегчить скакуна.

— Лети, Златогривый… Лети к свободе, — прошептал он коню на ухо.

А затем пуля, выпущенная из фальконета, упала почти под ноги скакуна. Златогривый прыгнул вбок. Собеский вылетел из седла, рухнул на землю… Златогривый мчался дальше вместе с остальными конями. Еще мгновение — и склон оврага расступился. Скакуны вылетели на холм, проскакали дубраву, а затем перед ними раскинулась широкая степь, залитая светом солнца. Гусарские кони, боевые скакуны, вскормленные на усыпанных цветами лугах Великой и Малой Польши, мерины и подседелки из мазовецких захолустий, анатолийцы и дзянеты с магнатских конных заводов Руси Червоной и Подолья, мчались по степи со Златогривым во главе. Конь Собеского вытянул вперед голову и гнал вскачь через травы и будяки. На бегу у него ослабла подпруга и нагрудник, соскользнула и упала терлица с чапраком, лопнул нахрапник, расстегнулось подголовье трензеля, мундштук выскользнул изо рта, освобождая коня от хозяйской руки. Златогривый вырвался с поля битвы, из резни и огня. И бежал, как вольный дух Польши, пока не растворился в испарениях и туманах, пока не растаял в лучах зари…

***

Богдан-Зиновий Хмельницкий, гетман войска запорожского, сощурил раскосые, налитые кровью глаза. Улыбка скривила его тонкие губы.

— Это твоя победа, Юрек, – сказал он Богуну. – Славно ты с ляхами справился. Ты можешь быть уверен в награде.

Богун не ответил. Не говоря ни слова, он бросил к ногам гетмана булаву Калиновского  из чистого золота. Сзади него запорожцы бросили в кучу коронные знамена. Хмельницкий кивнул. Сегодня он был на редкость трезв. Судя по всему, Выговский не дал ему пить с самого утра.

— Что мне делать с пленными? – спросил кальницкий полковник.

— Вот видишь, – тихо проговорил Хмельницкий. – Какой был смысл слушать ляхов и вести с ними переговоры? Ведь они все предатели. Ты спрашиваешь, что делать с пленными? Я тебе скажу: мертвая собака не кусается. Режь всех[60]. Нам они ни к чему!

— Что вам даст убийство поляков?

Если ты, Выговский, расправишься с ними, то навсегда оттолкнешь Украину от Речи Посполитой. Она этого не забудет. Никогда уже ты, или любой запорожский гетман не подумает, что Украину снова можно с короной связать.

Потому что у меня самого иногда возникают такие мысли о том, чтобы вернуться и поклониться королю, как я это под Зборовом учинил. И тогда я не знаю, биться ли головой о стену, то ли пленнику голову срубить приказать, или же напиться с отчаяния. А вот, когда мы покончим с пленными, то не будем биться, как в апоплексии, между Польской Республикой и нашей свободой или иностранным правителем. Вот и конец, и не будет больше мира с ляхами. В этом одном я уверен. Так что давай, перережь им всем глотки!

— Я не стану этого делать.

— Не стаешь? Вот видишь, а они бандуриста твоего, Тараса Вересая, на кол всадили! Вот такие они, ляхи. Ты к ним искренне, а они с камнем за пазухой.

— Как же так? - вскрикнул Богун. Колени подогнулись под ним, а через обозначенное шрамами лицо пробежала судорога. - Так я же его почти усыновил!

— А ляхи его убили, - сказал Хмельницкий, злорадно улыбаясь. - И станешь ли ты сейчас жалеть псам ляшской похлебки?

Толстый Нурадин Солтан, сидевший в углу палатки, прекратил жевать финики и выплюнул их на ладонь одному из рабов.

— Аллах Акбар! - со злостью прорычал он. - Я хорошо слышал? Так ты, проклятый и вероломный гяур, хочешь забрать мой ясыр?!

— Я заплачу за каждую голову. – Хмельницкий неожиданно сделался вежливым. – Сто тысяч дукатов за всех ляхов.

— Я не возьму их, — просопел татарин. – Мы не убиваем беззащитных.

— Я хорошо ногайцам заплачу, — пробормотал казачий гетман. – И еще добавлю десять тысяч.

— Наличными? Сейчас?

— Только донышка из бочек выбью.

— А мне, – сказал Богун, – тоже нужен один живой пленник. Я сам заплачу тебе за него. Хорошо заплачу.

— Кто тебе нужен?

— Красноставский староста Марек Собеский.

— Как я его узнаю?

— У него на пальце серебряное кольцо с гербом Янина: на красном поле рыцарский щит, а наверху шлем с павлиньим хвостом.

— Хорошо, Юрек, – сказал Хмельницкий. – За Викторию награда тебе все-таки положена. Поезжай к ногайцам и передай им, что пришло время с ляхами кончать.

***

Целый день их гнали по бескрайней степи. Стражники не давали никому передышки, жестоко погоняли нагайками отстающих, добивали раненых и падавших от изнеможения. Армия Хмельницкого шла на Ямполь старым путем, шедшим от Чигирина до Ясс.  Далеко позади, среди туманов и прибрежных лугов, оставалось кровавое поле Батогово, усыпанное трупами, которые теперь стали добычей волков и ворон. Наведывались сюда и крестьянами, но более дикими, чем звери, были резуны-поножовщики с реки Буга, которые пробирались сюда украдкой, чтобы пограбить трупы. Там теперь под их лапами лежало сейчас могущество Речи Посполитой; в пыли и грязи валялись гусарские крылья и хоругви, шляхетские перстни и кольца, бунчуки и сабли...  Пшиемский, Собеский, Корицкий и Гродзицкий шли в толпе своих соратников: кавалеристов, гвардейцев и солдат иностранных полков. Раненые, покрытые засохшей кровью, они шли и шли…

- Лишь бы только орда ясыр поделила, и тогда уж хорошо будет, — простонал Корицкий. - Я знаю Ахмета, буджацкого татарина, потому что это же мой собрат. Он нас спасет.

— Тише, - буркнул Циклоп Гродзицкий. - Сейчас ясир поделят, потому что вон уже новые татары едут!

Казаки и ногайцы замедлили ход и дали уставшим пленным остановиться. К стражникам подходили все новые и новые группы ордынцев. Собеский наблюдал, как они разговаривали, кричали и угрожали. А потом вновь прибывшие двинулись в сторону пленников.

Четверо татар подъехали ближе - их предводитель в чалме, кольчуге и тулупе устремил на Гродзицкого свои черные раскосые глаза.

— Аллах! – воскликнул он, поглаживая свое толстое тело. – Мирза Гродзицкий! Забрать его!

По его сигналу стражники рванулись вперед, схватили и вытащили Циклопа из толпы изможденных пленников[61]. Его быстро подняли и посадили на лошадь. Один из них надел на спину шляхтичу старый, потертый тулуп, другой снял с его головы шапку и заменил ее на татарскую меховую. В мгновение ока, не успел никто опомниться, как ордынцы поскакали прочь от пленных.

— Что черт возьми, это значит? – спросил Пшиемский. Ему никто не ответил. Ногайцы начали подгонять колонну к дальнейшему шествию. Однако время от времени к пленникам подъезжала группы татар, и забирали по два-три человека – обычно выбирая тех, кто был в одежде побогаче. Сажали всех на лошадей и...  одевали по-татарски.

— Ваши милости, ваши милости! – окликнул их знакомый голос.

Собеский посмотрел по сторонам. К ним сквозь толпу пленных проталкивался длинноволосый мужчина в разорванном, окровавленном кафтане.

— Дантез?! Да благословен будешь Господом Богом! Ты жив?

— Разве это жизнь, ваши милости?

— Вы хоть убили кого-нибудь?

— Я даже не успел защититься своей рапирой. Они накинули на меня аркан, как на собаку и скрутили. Но сейчас не время говорить об этом. Ваши милости, нам нужно выбираться отсюда.

— Но как? На крыльях?

— Господа, казаки только-что пришли к татарам. Они кричат, что собираются вырезать всех заключенных.

— Этого не может быть, — сказал Корицкий. – Татары пленников не убивают. Нас же ради выкупа взяли…

— А ты что, русский язык знаешь?

— Они по-польски вопили, чтобы ордынцы их понять могли.

— Поживем-увидим!

Казаки и татары пригнали их на луг возле зарослей высохшей речушки. Собеский увидел, как оттуда выезжает величественный отряд во главе с огромным мужчиной с косыми черными бровями и длинными седыми усами. Это был Богдан Зиновий Хмельницкий! Казачий гетман указал на пленных булавой. – Вот эти!

— Алла! Алла! – раздались многочисленные голоса.

Из-за деревьев и из-за высоких трав выскочили вооруженные люди. Они были без лошадей, и на них не было доспехов или дорогих одежд. Одетые в шкуры и вывернутые наизнанку тулупы, они напоминали скорее стаю диких животных, чем на воинов Орды. Староста сразу же узнал их это были ногайцы -  самые свирепые и беспощадные из татар.

Как буря, заметались они среди пленных и начали сечь, бить, разбивать головы саблями и булатом, пробивать копьями…  Пленники растерялись и хотели бежать, но убегать было некуда. Линия конных татар приближалась с тыла и с боков. И тогда из головы колонны раздался страшный, пронзительный крик сотен глоток:

— Иисус и Мария!!!  Господи! Спаси!

Татарские сабли безжалостно резали ляхов, хлестали их по лицам и рукам. Пленники падали, пытались от них прикрыться или убежать. Иногда они оказывали отчаянное сопротивление, их скученность и объятия разрывались силой. Татарские сабли рубили ляхов без жалости, хлестали по лицам и рукам, даже во время молитвы.

— Господи! Иисус! – крики громко разносились над полем бойни.

Ногайцы обезумели, услышав эти крики. Они начали убивать молящихся. Они резали глотки, рубили шеи, головы и разбивали рты, когда те шептали имя Спасителя.

— Ваше Величество, гетман Войска Запорожского! - завопил Пшиемский, заметив, что Хмельницкий подъехал к месту казни и теперь был на расстоянии с половины выстрела из лука. – Не проливайте христианскую кровь напрасно! Не теряйте сыновей короны без причины! Не навлекайте гнев Божий на Украину на веки вечные!

Хмельницкий холодно посмотрел на него, затем указал на него булавой. Солдаты бросились навстречу генералу и, ударив его кистенями, повалили на землю. А потом еще начали колоть его копьями и остриями сабель, забивать маслаками насмерть.

Собеский не стал ждать. Лихорадка выжала из него все силы, и он чувствовал, что едва может стоять на ногах. Повернувшись к Дантезу, он вытащил из-за пазухи, испачканный кровью, свиток бумаги.

— Это Батогское соглашение, подписанное Коронным Войском. Возьмите его, так как я вижу у вас больше удачи, чем мозгов. А если выживете, отдайте его казакам. Отдайте Богуну и скажите ему...  Скажите, что это было последнее предательство казаков. Дети и внуки отомстят за нашу кровь... И скажите еще... Хотя, нет, … ничего больше не говорите...

Собеский пошел навстречу палачам. Он остановился и уперся руками в бока, когда татары подбежали к нему.

— Стойте, сукины дети! — крикнул он. — Я — король Речи Посполитой! Знаете ли вы, на кого руку поднимаете?!

Первый татарин опустил взгляд.

Собеский с изумлением заметил, что тот смотрел на… его руки. Потом ногаец поднял правую руку на уровень лица и взялся левой за указательный палец. «Иисусе Христе, что бы это могло значить?!»

«Хочет какой-нибудь перстень, — пронеслось в голове Собеского. — Ему, наверное, нужен мой перстень с Яниной. А ведь я надел перстень на палец Тарасу, когда его в могилу клали…»

Он поднял руки, показывая, что на них нет ничего ценного. Жестокая улыбка скривила губы ордынца. Он бросился на шляхтича с занесенной саблей.

Собеский не стал ждать. Он ринулся ему навстречу, упал, перекатился, бросился под ноги татарина, подсекая его. А когда тот упал, вскочил ему на спину и вырвал саблю-ордынку у него из рук!

— Идите сюда, чубарики! Псы вонючие! — крикнул он остальным. — Подходите отведать королевской крови!

На него набросились сразу четверо. Первого он встретил ударом наотмашь, расколов татарскую голову, увернулся от удара и пырнул следующего ордынца прямо в живот.

Двое оставшихся отскочили. Конные татары схватились за луки. Марек Собеский опустил оружие, устремил взгляд куда-то вдаль; его взор унесся на запад, к границам Речи Посполитой.

Стрелы со свистом пронеслись в воздухе и вонзились ему в грудь. Собеский пошатнулся, но на ногах устоял. Татары выстрелили еще раз, и еще…

Шляхтич упал навзничь, кровь хлынула из его ран, запятнала жупан, растеклась по черной земле Украины.

Взгляд короля устремился вверх, к безоблачному небу, на котором солнце клонилось к закату, к небосводу, где пребывала Матерь Божья, взиравшая с высоты на землю.

Тарас взял его за руку. Помог встать и поклонился.

— Ну что, милостивый пан, — сказал он, — дальше пойдем вместе.

***

— Батько, какой-то казак хочет с тобой говорить!

— Казак? — Богун поднял голову и посмотрел на Сирко налитыми кровью глазами. Он пил с самого утра, пытаясь заглушить в себе горечь и отчаяние. Горечь от того, что ляхи предали его так жестоко, так подло; отчаяние от того, что все было потеряно с самого начала. Он сделал основательный глоток паланки. С тех пор как Собеский вынул пулю из его бока, он снова мог пить без меры. И даже почти перестал плеваться кровью. — Чего он хочет?

— Письмо принес.

— Давай его сюда!

Сирко отошел от полковника. Богун полулежал, опершись на седло, растянувшись на попоне, и смотрел на предвечернюю подольскую степь.

Казак, которого привели к Богуну, был оборван, как нищий попрошайка. Его сукмана свисала клочьями, в сапогах зияли дыры. Он низко надвинул на глаза меховую шапку, из-под которой выбивались длинные светлые волосы. Его лицо, хоть грязное и небритое, было еще молодым. Он не носил ни усов, ни бороды, как братья-запорожцы, поэтому Богун с удивлением взглянул на него. Незнакомец вел за собой хромающего бахмата, через спину которого был перекинут большой, тяжелый тюк, завернутый в холстину.

Казак поклонился Богуну и снял шапку. Богун вздрогнул, удивленный, когда длинные волосы пришельца развеял ветер. Это был не низовец! Это не был ни один из его слуг, ни кто-либо из знакомых.

— Ты кто?!

Пришелец сунул руку за пазуху и извлек свернутый в рулон пергамент с тяжелой военной печатью. Он подал его кальницкому полковнику. Богун развернул бумагу; он не мог ее прочесть, но когда взглянул на печать польской военной канцелярии, когда увидел подписи комиссаров военного союза, крестики, поставленные казацкими полковниками, он замер, задрожал, сжал бумагу в руке.

— Что это… Что это такое? — спросил он не своим голосом.

— Это Батогское соглашение, — сказал незнакомец. — Не помните? Вы подписали его в церкви в Тараще с депутатами коронных войск.

— Не было никакого соглашения… Ведь…

— Запорожские депутаты сложили головы. Однако прежде они присягнули на соглашении, привезенном ляхами.

— Так оно существовало? Как так?

Вся кровь отхлынула от лица Богуна. То, что привело его в смертельную ярость, оказалось неправдой. А значит… это означало, что…

— Кто убил полковников?! — воскликнул он и вскочил на ноги. Он схватил незнакомца за свитку на груди и сильно встряхнул. — Кто ты? О чем здесь вообще речь?! Так было соглашение? Если да, то кто повесил в церкви моих товарищей? Пшиемский? Калиновский?! Хмельницкий?!

— Казацкие депутаты подписали в Тараще  Батогское соглашение. Однако потом, когда посланник ляхов уехал, их убил кто-то, не имевший ничего общего с коронным рыцарством. Так что, сударь полковник, Собеский и Пшиемский никого не предавали. Они не совершали столь гнусного обмана. Убийство было делом рук того, кто хотел, чтобы между вашими народами никогда не было согласия.

— Кто это сделал?

Незнакомец отступил к коню, а затем перерезал ремни, поддерживавшие тюк, и столкнул его на землю. Узел глухо стукнулся. А затем незнакомец развязал ремни, распахнул верхнюю часть мешка, явив молодую, черноволосую, связанную и с кляпом во рту женщину.

А потом он низко поклонился.

— Это сделал я, сударь казацкий полковник. Я, Бертран де Дантез, самолично послал эту женщину и моих рейтаров, чтобы не допустить заключения соглашения. Они опоздали и не смогли помешать подписанию пергаментов, однако убили всех казаков и бросили тень подозрения на ляхов… Мы виновны в этом преступлении. И теперь мы отдаемся в руки вашей милости.

Богун в отчаянии схватился за голову, …  затем за саблю.

— Этого не может быть… Что ты говоришь?! Почему ты это сделал? Почему ты нас поссорил и отдал на растерзание коронную армию? Зачем ты повесил в церкви запорожцев, что подписали соглашение с Речью Посполитой?

— Я сделал это, потому что был… глупцом, сударь полковник. Я позже понял свою ошибку, хотел ее исправить. Но, слишком поздно.

— За то, что ты сделал, ты умрешь в муках! Собачий сын, я тебя гвоздями набью, на кол посадить велю, конями разорву! — прохрипел Богун. — Ты познаешь, что такое смерть и страдание. За каждого убитого молодца адские муки терпеть будешь! Я тебе на это мое, казацкое слово даю! Слово Богуна!

— Я прошу о милости.

— Как ты мог… За что? Почему?

— Европа — это шахматная доска, на которой великие мира сего: короли, их роды и династии разыгрывают бесконечную партию. И как в шахматах, пешки падают, а короли, даже прижатые к стенке, никогда не теряют своей власти. Для великих мира сего вы — пешки, вы — казаки, поляки и литвины. Вот, партия подходит к концу, вот роды и династии готовы к соглашению, чтобы стереть с карты мира Речь Посполитую, которая для них — лишь уродливый выродок Люблинской унии, зачатый вопреки здравому смыслу. Ибо, как говаривал ученый муж  Декарт: cogito ergo sum — я мыслю, следовательно, я существую, а то, что разумом объяснить нельзя, - того и нет. Нет Речи Посполитой, ибо не может существовать государство, которым правят потомки… рыцарей. Не может действовать держава, которая возникла не в результате кровавых завоеваний, а унии и примирения Польши и Литвы. Раз существование Речи Посполитой и ее шляхетского народа противоречит мировому порядку, то следует сообща приложить руку к ее разделам. Между тем, Батогское соглашение, которое вы подписали, и уния трех народов были бы страшной угрозой для правителей Европы. Вот, возникла бы держава странная и непредсказуемая, некие соединенные штаты трех народов, основанные на… вольности, то есть польском своеволии. Допустить этого ни один правитель Европы не мог. И потому меня выбрали для исполнения этой неблагодарной роли.

— Кому ты служишь? Дьяволу, курфюрсту, Москве? Шведам?

— Я служил до сих пор королю польскому Яну Казимиру, который хотел отдать вам на растерзание коронное рыцарство.

— Зачем? Ей-богу, ничего не понимаю!

— Чтобы сделать из Речи Посполитой absolutum dominium, государство, где единственным солнцем, что согревает подданных, является король. А в этом ему как раз и мешала шляхта и состоящая из нее коронная армия. Это король предал Пшиемского, Собеского, свой народ, свою страну, а не ляхи предали тебя, сударь полковник. Это я сделал так, что Хмельницкий вырезал рыцарство польское и русское.

— Зачем ты согласился служить королю?

— Ибо он вытащил меня из-под виселицы. И дал надежду, которую я давно утратил.

— И зачем ты пришел ко мне? Я тебе не отпущу грехи!

— Я пришел отдать свою жизнь. Убей меня, сударь полковник, ибо я обрек на смерть достойных людей, граждан Речи Посполитой, которые были последними людьми чести на этом паршивом свете. С тех пор как я понял, кому служу, я не могу нести свое бремя. Я жду смерти. Молю лишь, — прошептал Дантез, — о быстрой кончине.

Богун взвыл. Он выхватил саблю, замахнулся, и Дантез, словно предчувствуя, что произойдет, упал на колени, понурив голову.

Удар не последовал. Богун раскашлялся, захрипел, начал плеваться кровью. Сабля выпала из его руки. Он пошатнулся и упал бы, если бы к нему не подскочили казаки и не подхватили его, принявшись вливать ему меж зубов горилку.

Прошло мгновение, прежде чем Богун пришел в себя. Он взглянул на стоящего на коленях в грязи Дантеза, а затем прикрыл глаза.

— Хватит уже смертей, — буркнул он. — Нет у меня сил. Садись на коня, плюдрач, и поезжай, куда глаза глядят. Возвращайся во Францию и забери с собой воспоминания о том, что ты сотворил. И рассказывай всем, какие варвары ляхи и казаки, глупец… Иди уже! Не хочу тебя видеть.

Дантез кивнул. Он медленно поднялся и взял коня за узду. А затем ушел в степь, прямо на заходящее солнце.

Богун с трудом поднялся и указал на лежавшую на земле женщину.

— Забрать ее в табор! И стеречь как зеницу ока!

Полковник отошел от становища. Он хотел побыть один. Сел в степи, а затем вытащил акт унии. Он не умел читать, однако вгляделся в ровные строки письма. В груди он чувствовал боль, в висках стучал пульс. Вот он держал Батогскую угоду. Угоду, что приносила мир Божий на Украину.

И все напрасно.

Побледнел и, казалось, еще больше поседел кальницкий полковник. Черты его заострились, руки дрожали, губы сжались, обнажая клыки. Он молча смотрел на степь Украины, а его губы шевелились, словно он шептал какую-то давно забытую песнь. Ветер вырвал у него из пальцев сверток бумаг и понес его в Дикие Поля.

— Все потеряно, — прошептал Богун. — Все насмарку. И за что?! За что?! Разве я не простил врагам моим? Разве мы должны умереть, разве должна погибнуть Украина и Речь Посполитая? Разве мы должны истребить друг друга? И ради чего? На потеху Москве, шведам и немцам? Отче наш, за что ты нас так караешь? Не довольно ли тебе нашей казацкой крови? Что мы еще должны сделать, чтобы ты взглянул на нас благосклонным оком? Как нам молить тебя о помиловании?

— Я не буду, — сказал он, вставая. — Семены! — крикнул он своим людям.

Все вскочили на ноги.

— Возвращаемся, — тихо сказал он. — На Украину!

Из них троих Юстына Годебская, она же Евгения де Мейи Ласкариг, прожила дольше всех. Бертран де Дантез ушел быстро; в том же месяце, возвращаясь во Францию, он погиб в одной из корчемных драк в Силезии, получив удар в спину от пьяного силезского шляхтича. Богун же снискал славу и почет в степях Украины. Он водил под началом Хмельницкого полки, ходил в Молдавию и на ляхов под Жванец, а когда в год от Рождества Христова 1654 гетман запродал Украину Москве, до конца выступал против Переяславской рады. Ходили даже слухи, что он, возможно, перейдет на сторону Речи Посполитой и примет королевскую булаву. Однако он остался верен Хмельницкому и сражался с таким же отважным, как и он сам, загонщиком — Стефаном Чарнецким, защищал Умань от коронных гетманов. А двенадцать лет спустя после Батога он погиб, расстрелянный, когда гетман Павел Тетеря обвинил его в измене и — что звучит как насмешка — в сговоре с Москвой.

Евгению ждала судьба совсем иная, чем кальницкого полковника. И черт его знает, была ли это действительно Евгения де Мейи Ласкариг, или же звать ее следовало Юстыной Годебской. В рядах казачества, где она играла не последнюю роль как жена полковников или любовница прославленных молодцев, она велела звать себя то Роксоланой, то Мартой, то Мартыной. Она ходила с запорожцами на татар, на ляхов, на Москву, пережила трех мужей; последнего же — атамана Ивана Сирко — бросила, связавшись с неким Орунем из Немирова, купцом, поставлявшим одалисок в гаремы великого визиря турецкого. Когда же в 1678 году Юрасько Хмельницкий напал на дом ее мужа и жестоко обесчестил находившихся там девиц, она своими интригами в Стамбуле добилась того, что вскоре Юраську задушили посланники султана. Безбожная женщина затем самовольно провозгласила себя «княгиней Сарматии», только для того, чтобы получить от турецких посланников такой же шнурок, какой полгода назад был преподнесен молодому Хмельницкому. И так вот закончилась ее история.

Конец

К внимательному Читателю в предостережение и для укрепления сердца

 «Богун», хотя и является романом, основанным на исторических источниках, мемуарах, письмах и книгах, не претендует на звание учебника истории. Рассказ о кальницком полковнике, его бандуристе Тарасе, несостоявшемся короле Речи Посполитой Мареке Собеском и Бертране де Дантезе говорит не о том, как было, а о том, как быть могло; не все описанные на страницах этой книги события являются исторической правдой. Поражение под Батогом, одно из самых страшных в истории Речи Посполитой, — это одна большая загадка, огромная неизвестность, над которой тяготеет заговор молчания историков и мемуаристов. О Батоге не писали ничего. От XVII века сохранились лишь обрывки сообщений, остатки воспоминаний и писем. Не упоминали об этой битве современные ей польские мемуаристы, не писали о кровавых событиях их свидетели, и даже казаки, хотя это была ведь величайшая запорожская победа. До момента полного восстановления независимости Польшей и Украиной о ней редко упоминали историки, заглушаемые коммунистической, а ранее — царской цензурой. «Богун» не появился бы, если бы не ценная книга Войцеха Яцека Длуголенцкого «Батог 1652», которая в доступной форме пытается объяснить то, что, возможно, произошло 1 и 2 июня 1652 года в лагере коронных войск под Батогом. Однако даже она не раскрывает нам тайн истории очевидным образом, так как их в действительности раскрыть невозможно, и единственное, что может сделать историк, — это выдвигать рискованные гипотезы, опирающиеся на обрывки давних писем, сообщений и преданий. Предпринимая же попытку нарушить молчание, автор обязан Читателю объяснениями. Объяснениями, являются ли персонажи и события, представленные на страницах этой книги, подлинными. Действительно ли в коронном лагере вспыхнул бунт? Заключило ли конфедерированное войско соглашение с восставшими казаками? Приговорил ли Ян Казимир к смерти коронную армию, используя Калиновского?

На данный момент у нас нет доказательств того, что так было. Мы не знаем ни одного письма или мемуара, который подтверждал бы такое развитие событий, какое представлено в романе. Однако видение событий, представленное в «Богуне», опирается на косвенные улики, на слабые упоминания в письмах и мемуарах, которые говорят об очень странных и тревожных событиях, имевших место 1 и 2 июня 1652 года в лагере коронных войск, хотя, конечно, нельзя с уверенностью утверждать, что они представляют истинную версию событий, так как часто эти сообщения содержат противоречивую информацию.

Так произошел ли в коронном лагере бунт коронных хоругвей? В свете скудных польских сообщений, собранных Длуголенцким, почти несомненно, что непосредственно перед началом битвы большая часть польской конницы отказала гетману в повиновении и покинула лагерь, основав собственный табор на лугу, перед лагерем коронных войск. Возможно, в ходе боев с татарами 2 июня взбунтовавшиеся солдаты покинули лагерь, после чего начали бежать, чтобы прорваться через окружавшее лагерь кольцо казаков и татар. До сих пор неизвестно, кто на самом деле стоял за этим бунтом, участвовало ли в нем большинство офицеров коронных войск или же его поддержали лишь немногие. В «Анналах» Станислава Темберского сохранились имена предводителей взбунтовавшихся хоругвей — это были, следовательно, Людвик Незабытовский, Ежи Баллабан, Северин Калинский и Николай Коссаковский, а не Пшиемский, Собеский и Одрживольский. Однако уже сообщение Длужевского полностью этому противоречит, так как его автор утверждает, что упомянутые ротмистры до самого конца находились при гетмане. Мы, следовательно, не в состоянии утверждать, кто на самом деле принял участие в бунте.

В свете исторических источников также несомненно, что на второй день битвы в лагере произошел бой между отрядами польской конницы и немецкой пехотой. Ибо когда начался бунт большинства отрядов польской конницы народового авторамента (гусарских и панцерных хоругвей), Мартин Калиновский вывел из лагеря иноземную пехоту и приказал ей открыть огонь по польским войскам. Гетман также укрылся в рядах иноземцев, опасаясь, что его просто изрубят собственные солдаты. Возможно, тогда и произошли регулярные бои между пехотой и конницей, после чего последовала атака казаков и татар, закончившаяся взятием ими лагеря. Известно также, что по неизвестным причинам Калиновский покинул командный пункт на восточной стороне лагеря; возможно, он не командовал во время битвы, а последними командующими этого участка были Собеский и Одрживольский, в то время как западную сторону защищал Пшиемский с пехотой иноземного авторамента. Лагерь еще можно было бы оборонять, если бы в нем не вспыхнул пожар, отгородивший пехоту от конницы. В таких условиях оборона лагеря длилась недолго, хотя, по некоторым сообщениям, пехота Пшиемского защищалась до утра следующего дня.

Заключили ли конфедерированные хоругви соглашение с казаками перед битвой под Батогом?

Опять же, ни один из исторических источников не упоминает о каких-либо контактах с запорожцами. Это кажется скорее невозможным, хотя существуют косвенные улики, указывающие на то, что под Батогом произошло нечто странное. А именно, в польском лагере было оставлено место для… казацкого гуманского полка, который должен был сражаться с Хмельницким бок о бок с поляками! Дело кажется просто невероятным, однако подтверждается в многочисленных источниках. Об участии в битве полка упоминает «Краткая летопись о войнах поляков с казаками», Веспазиан Коховский в «Истории правления Яна Казимира», а также… Марек Собеский в письме от 30 мая, в котором он сообщает, что гуманский полк предал и продался казакам. К сожалению, тайну этого странного события унесли с собой в могилу герои и жертвы битвы под Батогом.

Действительно ли в 1652 году мог произойти раскол и бунт части казацких полковников, завершившийся подписанием соглашения с Речью Посполитой?

Трудно дать на это однозначный ответ. На рубеже 1651 и 1652 годов на Украине вспыхнуло несколько бунтов против Хмельницкого. Одним из бунтовщиков был Богун; он даже уговаривал татар оказать ему помощь против Хмельницкого, который, в свою очередь, обратился за помощью к… Мартину Калиновскому и находившимся на Украине польским хоругвям. В январе же казацкий гетман послал в Москву посольство полтавского полковника Ивана Искры с вопросом, окажет ли царь ему помощь в борьбе с Речью Посполитой. Между тем, в Кремле уже был готов план захвата Украины и принуждения казаков к согласию на унию с Москвой; он, однако, не был приведен в исполнение, так как Берестечко научило царя осторожности. Тем не менее, действия Хмельницкого могли не нравиться Богуну, который не был сторонником подчинения Украины Кремлю. Дискуссионным является вопрос, был ли бы он в состоянии принять компромисс с Речью Посполитой, так как до сих пор кальницкий полковник был известен скорее как сторонник независимой Украины. Однако у нас есть очередные косвенные улики, на этот раз из 1654 года, свидетельствующие о том, что Богун отнесся враждебно к Переяславской унии, подчинявшей казачество царю. Полковник, говорят, рассматривал тогда возможность перехода на польскую сторону, так как из двух зол предпочитал Речь Посполитую, а не Москву.

Другой проблемой является то, было ли в 1652 году возможно заключение какого-либо осмысленного соглашения с казаками?

К сожалению, польские и украинские историки до сих пор не разрешили этот вопрос. Но не стоит и разбирать эту проблему; достаточно ведь убедиться, как сложилась дальнейшая история Речи Посполитой и Казачества. Сначала Украина была разделена, а все Заднепровье и Запорожье попало под власть Москвы. Затем Речь Посполитая, лишенная части земель бывшей Киевской Руси, была значительно ослаблена, что в сочетании с кризисом государства в XVIII веке привело к полному уничтожению шляхетской державы. Интересно же, что если бы Речь Посполитая попыталась в будущем вернуть себе положение державы и дать решительный отпор России, ей пришлось бы так или иначе вырвать у царей Заднепровье — а значит, каким-то принципиальным образом разрешить вопрос Украины. В конце XVIII века это было бы, вероятно, гораздо проще, чем сто лет назад, так как Речь Посполитая, как одно из немногих европейских государств, встала на путь демократических преобразований и ввела в жизнь первую в Европе и вторую после американской конституцию.

Независимо, следовательно, от того, злит это кого-то или раздражает, история показала, что в XVII и XVIII веках Речь Посполитая и Украина не были в состоянии существовать как отдельные государства, так как такое положение ослабляло их потенциал и вело к их уничтожению и подчинению захватническим соседям. Говоря коротко, отсутствие польско-казацкого соглашения и истощение своих сил в боях означали тотальную катастрофу как для Украины, так и для Речи Посполитой.

Так решило бы ли эту проблему наделение казаков шляхетством? И было ли это возможно в XVII веке?

Зная менталитет польской шляхты, можно предположить, что она с большой неохотой согласилась бы на такое решение. Ни одно из соглашений, подписанных с казаками, не шло так далеко, за исключением Гадячского договора, который, впрочем, обещал нобилитацию запорожской старшине и нескольким сотням наиболее заслуженных казаков из каждого полка. Польская и литовская шляхта ревниво оберегала свои привилегии и вряд ли согласилась бы на ушляхетствование нескольких десятков тысяч молодцев. Однако, размышляя над этой проблемой, которая, возможно, решила бы польско-казацкий конфликт, я не мог отказать себе в сравнении соглашений с казаками, а особенно Гадячского договора, с актами польско-литовских уний, и прежде всего с постановлениями, принятыми в Городле в 1413 году. По этой унии польские шляхетские роды приняли и даровали свои гербы сорока семи родам литовских бояр. Меня же весьма мучил вопрос, отличались ли литовские бояре в 1414 году настолько от запорожских казаков в середине XVII столетия, что наделение их шляхетством было совершенно невозможным? Допущение к польским гербам литвинов, которые лишь в 1385 году приняли христианство, было решением довольно необычным для Европы на исходе Средневековья. Приняв его, польская шляхта, однако, заложила основы под будущую Речь Посполитую и ее могущество. Так не могла ли она сделать того же в середине XVII века? Принципиальный вопрос заключается в том, отличались ли литвины начала XV века сильно от казаков? Конечно — запорожцы поднимали бунты и восстания, убивали шляхту, однако литвины, начиная с XIII века, так же нападали на Королевство Польское, уводили пленных, жгли села и города. Одним из постановлений Кревской унии было, кстати, освобождение всех польских пленных, находившихся в Литве. И все же, несмотря на это, литвины получили гербы и привилегии польской шляхты.

Литовские бояре, однако, скажет кто-то, были аналогом европейского рыцарства, а значит, польская шляхта, так сказать, даровала гербы равным себе. Между тем, казаки происходили в большинстве своем из плебса и простонародья. Именно поэтому паны-братья не могли даровать им свои привилегии.

К сожалению, это не совсем так. Литовский боярин XV века не был аналогом рыцаря, так как был зависим от своего князя. Лишь последующие унии привели к перенесению на Литву прав и привилегий польской шляхты, и бояре в их результате стали таким же рыцарством и шляхтой, как и поляки. Но они не были ими во время Городельской унии, так же как казаки не были шляхтой.

Наконец, дело самое важное: литвины только что вышли из язычества, так как крещение Литвы состоялось в 1385 году, за 28 лет до событий в Городле. Многие из тех, кто принимал на свои щиты польские гербовые знаки, родились, не зная знака креста; большая часть из них еще долгие годы оставалась язычниками. В отличие от них, казаки, которые не грешили религиозностью, исповедовали в значительной части православие, хотя у некоторых вера была весьма поверхностной. Но они не были язычниками, исключая, впрочем, языческую, грешную склонность к горилке.

***

Что же еще отличало казаков от литвинов? Культура? Не в обиду литвинам, сомнительно, чтобы на рубеже XIV и XV веков они повсеместно знали рыцарские обычаи, да и не имели они таких прав, как рыцари западноевропейские. Что до казаков, то, разумеется, в значительной части они были грубиянами, а демократию и политику вершили саблей, дубиной или кулаком, однако нельзя отказать им в специфическом чувстве чести, а также в том, что большинство казацкой старшины перенимало обычаи польской шляхты. В целом, однако, они не слишком отличались от литвинов.

Жаль, следовательно, что в середине XVII века казакам не даровали шляхетство, так как, быть может, новая уния, создающая одновременно очередную часть Речи Посполитой — Княжество Русское — спасла бы шляхетскую державу и позволила бы победить все более могущественную Москву. Конечно, заключение такого соглашения потребовало бы от наших предков изменения менталитета и преодоления сословных разделений. Однако на подобный великодушный жест решились ведь прапрадеды польской шляхты, даровав свои гербы и привилегии литвинам. Очень плохо случилось, что подобного жеста не хватило спустя 250 лет после Городельской унии.

Отвечая на всевозможные вопросы, предвосхищая сомнения, которые возникнут в голове внимательного Читателя, мы дошли наконец до последнего вопроса: стремился ли Ян Казимир, избранный в 1649 году королем Речи Посполитой, в 1652 году к уничтожению коронной армии? Хотел ли он создать на ее месте иноземные отряды, чтобы совершить в Речи Посполитой государственный переворот и ввести абсолютную власть короля, как во Франции или в Англии?

Снова ответим в соответствии с исторической правдой: никакие источники не свидетельствуют в пользу такого поведения короля. В 1652 году монарх отговаривал Калиновского от начала войны с казаками и преграждения Хмельницкому пути в Молдавию.

И снова, однако, остаются некоторые косвенные улики…

Ян Казимир, последний Ваза на польском троне, был одним из худших королей Польши и Литвы. Всю жизнь он действовал вопреки своим подданным, и в особенности — вопреки логике и интересам Речи Посполитой. Его неумелая политика была причиной затянувшегося конфликта на Украине, спровоцировала шведское нашествие, рокоши, конфедерации и ослабление страны. О его недостатках можно было бы написать книгу. Однако к важнейшим относились прежде всего несколько опасных фобий и навязчивых идей.

Важнейшей из них был страх перед могущественными врагами. В течение своей жизни Ян Казимир непрерывно искал врагов — обычно более могущественных, чем он сам. А когда король уже кого-то ненавидел, он не мог соблюдать умеренность — изо всех сил и не считаясь ни с чем, он стремился к уничтожению своего противника. Первым из королевских врагов стал Иероним Радзиевский — подканцлер, который позволил втянуть себя в коварную интригу короля и был приговорен к инфамии. Радзиевский бежал за границу и способствовал Шведскому потопу. Вторым из королевских врагов стал Ежи Себастьян Любомирский; приговоренный, подобно Радзиевскому, к изгнанию и инфамии, он развязал в Речи Посполитой рокош, который привел к поражению короля.

Ян Казимир принимал также политические решения, которые смело можно назвать безумными. Когда непосредственно перед Потопом шведские послы предложили ему союз и совместное нападение на Москву при условии отказа от прав на шведский трон, король не сделал этого и тем самым спровоцировал Карла X Густава на нападение на Речь Посполитую. Когда после Шведского потопа сеймы рекомендовали королю упорядочить дела, связанные с налогами и содержанием войска, Ян Казимир вздумал ввести принцип элекции vivente rege, то есть избрание наследника престола при жизни предшественника; он тратил на это время и силы, в то время как в начале шестидесятых годов было много более серьезных проблем для решения.

Ян Казимир мог быть непредсказуемым. Поражение под Батогом произошло в том числе и по его вине, так как в марте 1652 года он не смог (а может, не захотел — черт его знает) предотвратить срыв сейма Владиславом Сициньским. Это был тот самый знаменитый посол, который выкрикнул в посольской избе памятное liberum veto, после чего бежал в Прагу, не позволив тем самым продлить заседания сейма (за что еще в XIX веке в Упите показывали его останки в стеклянном гробу). Теоретически говоря, срыв десяти сеймов мог не иметь никаких последствий для Речи Посполитой. К сожалению, срыв именно этого оказался катастрофическим. Во-первых, не были утверждены налоги на войско, которое не получило жалованья и затем под Батогом взбунтовалось против гетмана Калиновского. Во-вторых, не было утверждено Белоцерковское соглашение, чего ждал Хмельницкий, который до тех пор все постановления соглашения послушно выполнял. Когда он узнал, что сейм был сорван, он решил объявить новую войну Речи Посполитой, а результатом ее стало поражение под Батогом.

Ян Казимир как единственный польский король отрекся от престола по собственной воле (Станислав Август Предатель Понятовский сделал это вторым, но под принуждением).

Подводя итог: если такой безумный план, как провоцирование гибели коронного войска, мог бы возникнуть в голове одного из правителей Речи Посполитой, то для этого лучше всего подходил бы никто иной, как именно Ян Казимир Ваза, то есть ICR.

Раны, полученные на берегах Плашевой — 30 июня 1651 года, в последний день битвы под Берестечком, Богдан Хмельницкий и татарский хан бежали, оставив на произвол судьбы казацкий табор с запорожской пехотой и толпой черни. Еще до недавнего времени находились историки, утверждавшие, что битва была уже почти выиграна казаками, однако хан предал и похитил Хмельницкого в самый важный момент сражения. К сожалению, польские источники и детальный анализ событий на Берестецком поле заставляют это отрицать. В момент бегства хана татарские войска были обескровлены от многократно возобновляемых атак на коронную армию, а казаки, стоявшие на правом фланге, разбиты и оттеснены к табору. Станислав Освецим пишет даже, что Хмельницкий сам бежал в шатер хана, так как опасался, что по старому казацкому обычаю молодцы обвинят его в измене и выдадут Яну Казимиру в обмен на спасение собственных задниц от польских сабель. Практика выдачи собственных вождей врагу в момент поражения была ведь прекрасно известна казакам, и Хмельницкий слишком хорошо осознавал, какая судьба его ждала бы, если бы он решил остаться в таборе.

После бегства гетмана и татар, запорожская пехота и чернь укрылись в укрепленном лагере на болотах речки Плашевки и были осаждены польской армией. Казаки выбрали своим наказным гетманом Филона Джеджалия, а когда тот оказался слишком большим кунктатором (соглашался на выдачу старшины королю, чтобы спасти остальное войско), сместили его с гетманства и избрали вождем Ивана Богуна, который решил достроить гать через реку и вывести по ней войско. К сожалению, когда 10 июля он выехал из лагеря, чтобы атаковать стоявшие по другую сторону войска Станислава Ланцкоронского, в таборе вспыхнула паника, так как казаки посчитали, что их вождь удрал. Многотысячная толпа черни тогда опрокинула Богуна, а затем увлекла его за собой. Возможно, полковник получил серьезные раны.

Кулас — Хромой.

В лагере под Старицей… — в августе 1638 года там капитулировали восставшие казаки, предводительствуемые Дмитрием Гуней. Сам Гуня бежал ранее из лагеря, подобно Хмельницкому из-под Берестечка, и лишь благодаря этому спас голову, хотя и это ненадолго. Казацкий атаман отправился на Дон и в 1642 году погиб в ходе споров и ссор между старшиной и чернью.

Бегства казацких предводителей были настолько обыденным явлением, что до времен Хмельницкого трудно найти казацкого вождя, который в момент поражения остался бы до конца на своем посту. Прежде чем Гуня сбежал из-под Старицы, несколько раз пытался бежать от казаков предыдущий предводитель восстания — Яцек Остраница (Острянин), но ему не повезло, так как каждый раз он натыкался на стражу, которая возвращала его в лагерь. Ранее, в декабре 1637 года, после проигранной битвы под Кумейками, удрал Павел Михнович Бут, по прозвищу Павлюк. Для разнообразия же упомяну, что Семен Наливайко никуда из табора под Лубнами не бежал; было некуда, ибо гетман Жолкевский так плотно окружил лагерь стражей, что даже мышь проскользнуть не могла. Не бежали также, надо отдать справедливость, Тарас Федорович из-под Переяслава в 1630 году, Марк Жмайло из-под Куруковского озера в 1625 и Григорий Лобода во время осады Солоницы — последний потому, что сразу после смещения его с атаманства был изрублен молодцами на куски.

Церковь св. Михаила в Киеве в XVII веке называли Золотоверхой, так как она была целиком покрыта позолоченными плитками.

Печерская лавра в XVII веке находилась, как сообщает Гийом де Боплан, «в полумиле выше Киева», поскольку до середины XIX века была отдельным городом. Именно под этим монастырем находятся знаменитые пещеры, а в них — мумифицированные останки монахов.

Городок к югу от Киева, который Стефан Баторий в 1582 году пожаловал казакам, повелев построить там госпиталь для раненых, больных и покалеченных запорожцев.

Склеп — здесь в значении подвала, погреба.

Точно неизвестно, когда родился Иван Богун. Вероятно, около 1610 года, а значит, на момент начала восстания Хмельницкого ему было около 38 лет. Это по крайней мере на 10 лет больше, чем хочет Сенкевич, который в «Огнем и мечом» сделал Богуна соперником Яна Скшетуского в борьбе за руку Елены.

Представленный на страницах этого романа образ молодого бандуриста Тараса является вымышленным. Однако, описывая его, автор хотел отдать дань уважения многочисленным украинским певцам, лирникам и кобзарям XIX–XX веков, которые странствовали по Украине, исполняя и сочиняя песни и думы. Многие из них жили в нищете, в XIX веке подвергались преследованиям со стороны властей и российской полиции, а в тридцатые годы XX века сталинская Россия истребила на Украине многих народных певцов. Образ Тараса и его отца отсылает к судьбе жившего в XIX веке Остапа Вересая, который на старости лет был вынужден скитаться по дорогам, изгнанный из дома зятем-пьяницей. Он зарабатывал на жизнь, играя людям на ярмарках и праздниках. Вересай верил, что песни и думы были ниспосланы Богом людям в научение и предостережение.

Во времена коммунизма на Украине за одно лишь владение классической бандурой можно было попасть в тюрьму. Несколько лет назад я встретил во Львове украинца, которого после вступления Красной Армии вывезли в Сибирь за то, что… у него дома был казацкий костюм, так как он выступал в украинском народном ансамбле, что показалось весьма подозрительным.

Гермяк — длинный верхний кафтан с меховым воротником, который носили в Речи Посполитой до начала XVII века, что означало, что в середине XVII столетия его все еще могли носить казаки, невосприимчивые к проявлениям шляхетской моды.

Бандура — украинский музыкальный инструмент, происходящий, вероятно, от кобзы или лютни. Классическая двадцати-или двадцатичетырехструнная бандура изготавливается из цельного куска дерева, а ее верхняя дека — из древесины ели или сосны. Бандура появилась, вероятно, уже в VI веке от Рождества Христова в Греции, а первое упоминание о бандуристах на Украине относится к восьмидесятым годам XVI века. Вопреки тому, что можно было бы предположить, бандура сначала появилась при шляхетских дворах, и лишь затем стала популярна среди хлопов и казаков, вытеснив значительно более древнюю кобзу.

А казак тот, бедный бедолага… — фрагменты украинской думы «Фесько Ганджа Андыбер».

Фрагмент Евангелия от Матфея (Мф. 10:38).

Речь, разумеется, о мелких польских монетах XVI–XVII веков.

Пророчества, произносимые Олесем, не существовали в XVII веке. Они довольно свободно отсылают к прогностикам, которые ходили по Украине в конце XVIII и начале XIX веков и приписывались мифическому Вернигоре.

Умер наш добрый вождь, под сенью которого не только мы, его верные слуги… — речь Филыпа — это фрагменты подлинной речи, произнесенной Самуилом Зоркой над гробом Богдана Хмельницкого во время похорон гетмана 3 сентября 1657 года в Суботове. Речь эта, признаем, сегодня кажется несколько грубоватой, даже если сравнить ее с обычными придворными панегириками польскими или даже с эпитафией Станислава Стадницкого, однако не будем требовать слишком многого от запорожских казаков, что коллегии в Диких Полях заканчивали.

Воры подольские! Собачьи сыны! Сайдаки татарские… — в ругательствах Богуна я использовал подлинные оскорбления, содержащиеся в письме, которое во второй половине XVII столетия отправили казаки Ивана Сирко турецкому султану перед началом похода, имевшего целью разграбление татарских и турецких городов в Крыму, а также обесчещивание множества турчанок и татарок. Письмо это звучало так:

Ты, шайтан турецкий, проклятого черта брат и товарищ, самого Люцифера секретарь! Какой ты к черту рыцарь? Негоден ты над сынами христианскими властвовать, не боимся мы твоего войска, будем биться с тобой на суше и на воде.

Ты повар вавилонский, колесник македонский, винокур иерусалимский, козолуп александрийский, свинопас Великого и Малого Египта, сайдак татарский, вор подольский, внук самого чудища, шут всего света и того света, Бога вашего дурак, морда свиная, пес мясницкий, башка некрещеная, чтоб тебя черти взяли!

Так тебе казаки ответили, паскуда.

Дня не знаем, ибо календаря не имеем, месяц на небе, год в книге, а день такой же у нас, как и у вас, поцелуй нас в задницу.

Кошевой атаман Иван Сирко со всем кошем запорожским.

Солоница — урочище под Лубнами на Украине (теми самыми, где позже проживал князь Ярема), на котором в 1596 году гетман польный Станислав Жолкевский осадил восставших казаков Наливайко. Когда запорожцы капитулировали, 6 июня произошла трагическая резня. Сдающиеся и складывающие оружие казаки были атакованы и вырезаны хоругвями польской конницы, разъяренными большими потерями среди коней, а также тем, что восставшие хлопы, находившиеся при казаках, не хотели возвращаться к своим панам. Погибло тогда около тысячи молодцев вместе с женами и детьми.

Украинская дума, происходящая, вероятно, из XVII века.

…взревели, исказили лица в уродливых гримасах… — описываемая сцена подлинная, вот только происходила она не в замке в Пшемысле, а несколько лет спустя в Новом Висьниче. В 1656 году там находились в заключении пленные, которые не были выкуплены Карлом Густавом. Среди них был и Иероним Гольстен, франт, шельма и вольный рейтар, который оставил после себя «Приключения военные…» — мемуары, описывающие его службу в шведской армии во время Потопа и в польской. Когда рейтары, сидевшие в яме, развлекались распитием горилки, нюханьем табака и курением люлек, стерегущие их гайдуки за плату приводили окрестных хлопов, чтобы те могли поглазеть на заморских плюдрачей и «шведов». Когда хлопы подходили ближе, Гольстен и его товарищи корчили неземные гримасы, чтобы отпугнуть селян. Гольстен в конце концов выбрался из ямы довольно простым способом — поступил на службу в польское войско, попал на Украину, бился с Москвой и… также был взят русскими в плен. В очередной раз ему пришлось познакомиться с мерзкой ямой, а также с голодом, который веками был неотъемлемым спутником москалей.

Форейтор — управляющий каретой, двуколкой или колымагой. В XVII веке он обычно управлял лошадьми не с козел, а из седла — сидя на одной из лошадей, чаще всего на левой коренной.

Гданьская карета… — в XVII веке большой популярностью пользовались кареты, привозимые или производимые в Гданьске. Они обычно имели угловатые, закрытые кузова, в которых окна занавешивались шторками. Эти экипажи имели поворотный шкворень, дверцы и были богато украшены.

В XVIII веке такие кареты часто использовались для любовных утех. Кто хотел украсть чужую жену или дочь на час, тайно уводил ее с редута, чего в большой компании заметить было трудно. Садились в карету и либо уезжали в какой-нибудь дом (…), либо, велев кучеру возить себя в карете по отдаленным улицам, в ней и совокуплялись и, как ни в чем не бывало, возвращались на редут, — писал ксендз Енджей Китович в «Описании нравов при правлении Августа III». Следует отметить, что карета, будучи выше и обитая материей, была значительно удобнее для любви, чем современный автомобиль. Ну и эти шесть коней должны были производить на дам невероятное впечатление.

Cерых в яблоках цугом... — в XVI и XVII веках наиболее модными были серые лошади, которые стоили целое состояние, так как были сложнее в содержании. В XVII веке были модны упряжки из шести лошадей, и даже обычный помещик, владевший всего парой деревень или тремя фольварками, не садился в карету, запряженную меньшим числом лошадей.

Подобранный по масти и стати цуг… — для объяснения этого термина пусть послужат слова ксендза Енджея Китовича («Описание обычаев при правлении Августа III»), который говорит о цугах так:

«Если все шесть коней были так хорошо подобраны, что ничем не отличались друг от друга ни по масти, ни по стати, говорили: „Цуг одномастный и подобранный“; если конь от коня хоть немного отличался статью, но масть была одинакова, говорили: „Цуг одномастный, но не подобранный“; если не отличался статью, а только мастью, говорили: „Цуг подобранный, но не одномастный“. Одномастность же заключалась в том, чтобы у всех шести коней шерсть казалась одинаковой, не будучи ни светлее, ни темнее. Этого у польских, особенно, и турецких коней было достичь очень трудно, потому не так обращали внимание на небольшое различие масти, то есть оттенка цвета, когда, например, среди серых один был серее другого, или среди вороных один более вороной, чем другой, так, например, как среди людей-мавров один чернее другого. Но старались при умеренном подборе шерсти добиться как можно более ровного оттенка, и когда он хорошо соответствовал, цуг уже считался хорошим и парадным».

Гарлач… — тяжелое огнестрельное оружие XVII века, характерное благодаря расширяющемуся воронкой стволу. Из гарлача стреляли секанцами, то есть рубленой пулей, гвоздями и даже толченым стеклом. Это было, следовательно, оружие с коротким радиусом действия, но большой площадью поражения и убойной силой — аналог современного дробовика.

Осада полковника Копыстынского… — в 1648 году Перемышль был осажден казацким полковником Копыстынским, которого разбил и тем самым освободил город от осады Кароль Корнякт из Сосницы.

Виртхауз — трактир. Это была очень популярная забава при королевском и магнатских дворах. Ее участники разыгрывали между собой роли и, в зависимости от них, переодевались в хозяев, купцов, мавров, солдат, слуг, пастухов. Хозяин был обязан организовать и оплатить пир, купец — обеспечить магазин, в котором участники забавы могли приобрести различные товары, расплачиваясь за них вымышленными деньгами. Такая забава бывала дорогостоящей, ведь, согласно старопольскому принципу «хоть заложись, да покажись», купец должен был на собственные средства накупить дорогих тканей и товаров, а хозяин — приготовить большой пир. Неудивительно, что такой, например, Иеремия Вишневецкий терпеть не мог подобных забав, в которых, однако, желая быть ближе к политике и королевскому двору, вынужден был участвовать.

В старой Польше жалованье солдатам выплачивалось в так называемых порциях. Одна порция, называемая также квартой, в иноземном автораменте была эквивалентна месячному жалованью обычного солдата. Офицеры получали ежемесячно по несколько порций.

Мартин Калиновский — назначение в 1646 году Калиновского гетманом польным коронным было одним из самых больших гвоздей, которые вбил в гроб Речи Посполитой канцлер Ежи Оссолинский. Калиновский, несмотря на то что с 1620 года служил в войске, не пользовался уважением в хоругвях и не имел большого боевого опыта, а больше, чем как гетмана, его знали как надменного и безжалостного магната. Во время командования коронной армией он не считался ни с чьим мнением, мог оскорблять и поносить солдат, губить лучшие военные планы, уничтожать всякие проявления самостоятельности у подчиненных. Уже в 1651 году, во время кампании на Подолье, дошло до ссор и скандалов между Калиновским и сопровождавшим его воеводой брацлавским Станиславом Ланцкоронским. Сначала командующие поссорились из-за булавы, оставшейся после убитого казацкого предводителя — Данилы Нечая, а затем, когда в Шарогороде Ланцкоронский раскритиковал Калиновского, гетман показал ему на глазах у всего войска здоровенную «фигу», что в те времена считалось весьма оскорбительным жестом. В конце 1651 года дошло до еще худших сцен, когда Калиновский оскорблял офицеров из полка Николая Потоцкого. Добавим к этому тот факт, что польный гетман был близорук и, как сообщают исторические источники, «на стадий хорошо не видел», не умел готовить разумные планы кампаний и без тени сомнения отправлял солдат на смерть. Для истории Речи Посполитой оказалось страшным то, что в 1648 году, в момент величайшего испытания и угрозы для государства, во главе коронной армии встали магнаты, не имевшие большого военного опыта (как командующие под Пилявцами — «перина, латынь и дитя»), или гетманы по назначению, которые свои булавы получили прежде всего благодаря политике, а не выигранным битвам. Это был прецедент, так как предыдущие коронные вожди — Ян Замойский, Станислав Жолкевский и Станислав Конецпольский — доходили до должностей через долгую военную службу, а когда получали булаву, были уже известными и ценимыми командующими. Между тем, чтобы командовать польской армией XVII века, не хватало магнатской спеси и великолепия. Помимо умения действовать в поле, гетман должен был быть львом и Иисусом Христом в одном лице. Коронное войско, как и любая европейская армия того периода, состояло из шляхетских авантюристов, забияк и головорезов. Поэтому удержать его в узде мог только гетман, который, с одной стороны, требовал от солдат беспрекословного повиновения и был готов обеспечивать его с помощью виселицы и палаческого меча, а с другой — любил своих солдат, не позволял их обижать, а потери и раны готов был возмещать из собственной казны. Калиновский не умел ни того, ни другого.

Это были кони с подвязанными хвостами, с завитой гривой… — до сих пор до конца неизвестно, были ли лошади, разводимые в Речи Посполитой в XVI–XVIII веках, отдельной породой скакунов или же большой группой метисов, сочетавших черты восточных лошадей (турецких и татарских) с привозимыми с запада. Польский скакун был несколько медленнее араба, но зато массивнее, более устойчив к трудностям и неудобствам. К сожалению, сегодня от него не осталось и следа. Разведение польских лошадей пришло в упадок в конце XVIII века, а скакуны, на которых сегодня можно поездить в конных заводах, не имеют ничего общего с лошадьми, на которых атаковала гусария. Из существующих ныне скакунов наиболее похожа на давних польских скакунов малопольская лошадь, которую еще разводят в нескольких конных заводах на территории нашей страны.

Жалованье для войска народового авторамента. Оно выплачивалось ежеквартально, отсюда и пошло выражение «кварта».

Ведь йопула Роже де Нимьера выглядела точь-в-точь как старый, не слишком нарядный польский жупан… — вопреки тому, что можно было бы предположить, национальный польский костюм — шляхетский жупан и делия — происходит не от турецких и татарских нарядов, а от йопулы, которая была одеждой европейского рыцарства во второй половине XV века. Кто не верит, пусть посмотрит французские картины описываемого столетия, где йопулы и кафтаны рыцарства грубо напоминают позднейшие польские жупаны. Такая мода царила тогда во всей Европе среди благороднорожденных. Однако в конце XV века, с уходом в небытие рыцарства, мода на западе начала меняться, в то время как в Польше, в связи с тем что шляхта оставалась на вершине могущества, она сохранилась, чтобы в следующем столетии подвергнуться явным восточным влияниям. Так же и старопольское подбривание головы было средневековым рыцарским обычаем и встречалось даже у древних норманнов. Любой француз, немец или англичанин, который сегодня удивляется прическам панов-братьев, изображенных на старых портретах, и доказывает, что это какие-то варвары, — дурак и болван, ибо так же подбривали себе головы его предки уже в X–XI веках. Подбривание голов осталось в обычае у польской шляхты, поскольку она продолжала рыцарские обычаи еще в XVI, XVII и XVIII веках.

Не радуйся, Людовика, французская Мария… — частушка, которую пели по корчмам и трактирам во времена правления Яна Казимира и которая касалась королевы, то есть Людовики Марии Гонзага де Невер, пытавшейся подавить в Польше шляхетскую демократию.

Юзеф Цеклиньский — маршал военной конфедерации, созданной неоплачиваемыми солдатами в 1612 году в Рогачеве. Цеклиньский отказал в повиновении королю, вывел часть войска из Москвы, однако солдаты остались на службе Речи Посполитой и заявляли, что в случае необходимости будут защищать ее границы. Когда орда вторглась на Подолье, они помогли отразить набег татар. Одновременно Цеклиньский приступил к взиманию недоимок по налогам, пошлинам и мыту; чувствуя за собой поддержку нескольких тысяч сабель, он контролировал арендаторов, старост и королевских чиновников и в течение двух лет существования конфедерации показал, как должен действовать фискально-военный аппарат Речи Посполитой. Разумеется, замыслы эти не были благосклонно приняты шляхтой. А поскольку военные конфедераты не были апостолами трезвости и порядка и, помимо добросовестного сбора налогов, налагали контрибуции на города, грабили частные шляхетские имения, а мещанам и простолюдинам зажимали пальцы в курках мушкетов, многих из них приговорили к изгнанию, а некоторых даже обезглавили и посадили на кол за грабежи и насилие. В 1613 году маршал был приговорен к изгнанию. Цеклиньский скрывался в Карпатах до ноября 1616 года, когда Жолкевский выхлопотал для него охранную грамоту.

Пан Барановский… — Ян Барановский, стольник брацлавский, был одним из последних слуг Иеремии Вишневецкого, который в начале восстания Хмельницкого мобилизовал около 5–6 тысяч человек. К сожалению, поскольку владения Яремы были заняты и разорены казаками, со временем его силы таяли, а значительная часть хоругвей перешла на государственное жалованье. В 1651 году под Берестечком у него было всего несколько хоругвей, а два месяца спустя он упоминает в своем завещании лишь три роты: гусарскую Слугоцкого, а также хоругви Яна Барановского и Яна Вольского. В этих отрядах служила шляхта, происходившая с Украины — прежде всего с Заднепровья. Это были люди, которые оставили там свои фольварки, имения и аренды, поэтому у них были личные счеты с казаками, и они никогда не давали им пощады.

Зигмунт Пшиемский — один из самых выдающихся офицеров иноземного авторамента в середине XVII века. Зигмунт Пшиемский герба Равич был сыном подкомория галицкого и с ранних лет служил в шведской армии, под началом князя Бернгарда Веймарского, а также участвовал в осаде Орлеана. В 1646 году он перешел на французскую службу и вербовал в Польше пехоту для Людовика XIV, а также для Владислава IV Вазы. После начала восстания Хмельницкого он зарекомендовал себя как опытный и умелый офицер. Сражался под Збаражем в 1649 году, где командовал обороной одного из участков валов (между Фирлеем и Розражевским). 4 февраля 1650 года он стал старшим над коронной артиллерией, то есть, как тогда говорили, генералом коронной артиллерии. Заслугой Пшиемского было введение в полки пехоты иноземного авторамента легких полевых орудий (полковых) калибром три или четыре фунта. Пшиемский также ввел соединенные с ядром пороховые заряды, благодаря которым во время зарядки мушкетов пехотой упомянутые полковые орудия могли сделать три выстрела.

В 1651 году под Берестечком он командовал «польской» артиллерией, его же творением был и боевой порядок польских войск на третий день битвы, благодаря которому коронная армия отразила все атаки казаков и татар. В критический момент битвы именно орудия Пшиемского обстреляли свиту хана, который в панике покинул поле боя. В том же году он построил к битве польские войска под Белой Церковью, а по окончании кампании оставался при польном гетмане.

Если бы Пшиемский стал польным гетманом вместо Калиновского, вероятно, не только не дошло бы до резни под Батогом, но, быть может, он смог бы подавить казацкое восстание и без труда разбить объединенные силы запорожцев и татар. Пшиемский, однако, сильно навлек на себя гнев Калиновского, так как критиковал (не без оснований) все решения гетмана. Прежде всего, он был противником похода на Батог; считал также, что гетман выбрал слишком большое место для лагеря. Уже в ходе битвы он предлагал Калиновскому вместе с конницей пробиваться к Каменцу или на север, а сам должен был остаться в уменьшенном лагере вместе с пехотой иноземного авторамента и дать отпор казакам. План этот был, однако, отвергнут гетманом, который завидовал славе и уважению Пшиемского у солдат.

О донне Розанде… — когда неясно, в чем дело, обычно дело в женщине. Так было и в случае кампании 1652 года, поскольку главной целью Хмельницкого стало заполучить руку дочери молдавского господаря для своего сына Тимофея. Хмельницкий пытался таким образом подчинить себе Молдавию, чтобы укрепить свои силы перед новой войной с Речью Посполитой.

При известии о планируемом браке молодого Хмельницкого с донной Розандой в Речи Посполитой поднялся шум, так как претендентами на ее руку были несколько польских магнатов — в том числе Петр Потоцкий, а возможно, и Мартин Калиновский. Чтобы добавить этим событиям пикантности, следует упомянуть, что если бы казацкий вожак Тимошко Хмельницкий стал мужем Розанды, он бы стал шурином… Януша Радзивилла, могущественного литовского магната (и будущего предателя времен Потопа), который, в свою очередь, был женат на старшей дочери Лупула. Неудивительно, что польская и литовская магнатерия была решительно против этого брака.

Против этого брака был, разумеется, и сам господарь Лупул, который слал тревожные письма Яну Казимиру и Мартину Калиновскому — последнему он, кстати, обещал руку Розанды. В том числе и по этой причине польный гетман решил отправиться под Батог и помешать Хмельницкому, который устроил ему там поистине кровавые сваты.

Панята обещали приставить мощные хоругви, во всех замках магнатов готовились к выступлению. Это должен был быть некий романтический поход, на который почти вся рыцарская молодежь дала себе клич: защищать прекрасную княжну и не допустить, чтобы, в обход Потоцких, Вишневецких, Калиновских, она досталась в руки дикого, неотесанного казака, — писал о Батогском походе Людвик Кубаля в XIX веке. Такое определение, конечно, является сущим вздором, поскольку солдаты и ротмистры из коронного войска не были благородными Парсифалями или другими паладинами из рыцарских повестей, да и гетману Калиновскому было далеко до короля Артура. Причиной поражения под Батогом была не романтика, весьма далекая от умов шляхтичей XVII века, а столь хорошо знакомые нам и по нынешней Польше черты, как: глупость, жадность, магнатская спесь и своеволие, а прежде всего — недееспособность фискально-военного аппарата давней Речи Посполитой, который не был в состоянии вовремя выплатить жалованье коронной армии.

После выигранной битвы под Батогом Хмельницкий явился к Лупулу, а 30 августа 1652 года устроил Тимошке пышную свадьбу, на которой казаки напились почти до смерти горилкой. Господарь Лупул казался совсем неутешенным, однако не стоит слишком искренне сочувствовать его судьбе, ибо это был подлый человек, лишенный всяких угрызений совести, а превыше всего — начисто лишенный черты, именуемой совестью. В его защиту, однако, следует добавить, что в XVII веке все, в сущности, господари молдавские и валашские были разбойниками, негодяями, шельмами и жестокими тиранами, которые не брезговали никакими средствами. К сожалению, истинный человек Ренессанса, благородный, ученый и добродушный, как, например, Его Королевская Милость Сигизмунд II Август, недолго просидел бы на молдавском престоле. Лупул менял стороны, высказывался то за Речь Посполитую, то за казаков, а втайне чеканил в своей сучавской мынзе фальшивые монеты большинства европейских стран. До сих пор нумизматы иногда рассказывают, что многие из талеров XVII века, дошедшие до наших дней, — это фальсификаты из мынзы Лупула.

Супружеская жизнь Тимофея Хмельницкого с Розандой не складывалась удачно. Сначала (вероятно, в брачную ночь, так как на этот счет нет точных сведений) сын Хмельницкого обнаружил, что его жена не девственница. И действительно, Розанда лишилась невинности с великим визирем турецким, когда в качестве заложницы находилась в Стамбуле и хотела вырваться на свободу. Тимофей принял это близко к сердцу, не мог смириться с тем, что не попал на первую руку, по пьяни избивал свою жену, даже когда та была беременна. Год спустя, когда Тимофей погиб во время осады Сучавы войсками валашскими, семиградскими и польскими, Розанда вышла замуж за командовавшего казаками Николая Федоровича. После капитуляции она отправилась в Чигирин, откуда вернулась лишь после смерти Хмельницкого в 1657 году. Три года спустя она была убита разбойниками, которые рассчитывали найти при ней легендарный клад Лупула. Клад этот действительно существовал и, говорят, находился в Сучаве. К сожалению, после ее взятия поляки, валахи и венгры не нашли слишком много золота. А все потому, что Лупул, с присущей ему предусмотрительностью, хранил драгоценности в банках Гданьска и Венеции.

Многие молодцы из корсунского полка пошли на корм воронам и воронью... — по древнему обычаю казацкого народа так случалось, что после каждого очередного столкновения с ляхами и заключения соглашения, которое ничего не решало, Хмельницкий должен был посягать на здоровье и шеи своих братьев-казаков — то есть, говоря коротко, — расправляться с многочисленными бунтами черни, атаманов и молодцев, которые хотели лишить его власти. Уже в 1650 году, после Зборовского соглашения, Хмельницкий вынужден был бороться с бунтами Нечая, Гудолия и Шумейко, а в 1648 году — отравить чрезвычайно популярного предводителя черни, Максима Кривоноса. В 1652 году против Хмеля взбунтовались, среди прочих, полковник корсунский Лукьян Мозыря и миргородский Матвей Гладкий, которые были расстреляны в апреле или мае.

Каменный Затон — в 1648 году под Каменным Затоном произошло предательство реестровых казаков, перешедших на сторону повстанцев Хмельницкого. Запорожцы созвали там Черную Раду, на которой приговорили к смерти и убили верных Речи Посполитой казацких полковников, а в их числе полковника чигиринского Ивана Барабаша — вернейшего из верных Короне Польской казаков.

Черная Рада — рада, созываемая казаками без разрешения и присутствия старшины. Обычно она предвещала кардинальные кадровые изменения среди запорожских командиров, так как на ней свергали полковников, атаманов и гетманов. И крайне редко случалось, чтобы свергнутого таким образом атамана ждала иная участь, чем путешествие на дно Днепра с камнем на шее, палаческий топор, кол или виселица, а то и изрубление саблями молодцев. Ну, разве что обвиняемый доверялся резвости своих ног и вовремя успевал уйти из казацкого лагеря.

Было небезопасно вспоминать о судьбе той Елены... — в 1651 году Хмельницкий дождался рогов, которые наставила ему... Елена, та самая неизвестная по фамилии степная красавица, из-за которой Богдан-Зиновий поссорился несколькими годами ранее с подстаростой чигиринским Даниэлем Чаплинским. К сожалению, она оказалась вполне достойна той знаменитой Елены, виновной в развязывании Троянской войны, ибо допустила амуры с неким казаком. Неизвестно, напоминал ли он красотой знаменитого Париса, однако писали о нем, что ремесло имел вполне разумное — был часовщиком, а по совместительству — охмистром гетмана. Елена не только предавалась с ним утехам в опочивальне, когда Хмель воевал с ляхами, но даже украла из погребов под Суботовом бочонок с червонцами. Когда Хмельницкий не смог его досчитаться, он велел, как сообщает Станислав Освецим, так долго «тиранить» охмистра, пока упомянутый часовщик не признался не только в краже, но и в романе с Еленой. Узнав о столь коварной измене, Хмельницкий приказал раздеть любовников донага, уложить в любовной позе, связать и вместе повесить. Не нужно и добавлять, что после всего этого он весьма часто искал утешения в горилке.

Иван Выговский — обрусевший шляхтич, происходивший из старинного польского шляхетского рода, который печатался гербом Абданк и в XVII веке перешел в православие. С 1626 года был писарем в канцелярии в Луцке, а в 1640 году — председателем суда в Киеве. Неизвестно, по какой причине был приговорен к смертной казни и вынужден был бежать под покровительство великого гетмана коронного Николая Потоцкого. В 1648 году Выговский принимал участие в походе к Желтым Водам, где попал в татарский плен, из которого его выкупили казаки за старую кобылу. Он быстро вкрался в доверие к Хмельницкому и стал генеральным писарем войска запорожского. Выговский первым увидел опасность подчинения Украины Москве, а когда стал гетманом запорожским, подписал в 1658 году Гадячскую угоду, по которой Украина должна была стать третьим членом Речи Посполитой наряду с Короной и Литвой. В последующие годы судьба Выговского была столь же переменчива, как погода в степи. В 1659 году он разбил под Конотопом московскую армию, желавшую перечеркнуть Гадячскую унию и вновь подчинить Украину России, а уже в 1660 году вынужден был бежать, так как настроения казаков изменились. В том же году он вернулся с войсками Речи Посполитой, а в 1664 году был обвинен в измене гетманом Павлом Тетерей и расстрелян.

Вашей Милости, Великому Государю... — упоминаемые письма Хмельницкого к царю представляют собой компиляцию подлинных писем казацкого гетмана, отправленных в 1652 году московскому тирану с просьбой о принятии Украины под власть Москвы, а также нескольких других писем — в частности, к великому гетману коронному Николаю Потоцкому, где Хмельницкий именует себя «униженнейшим подножием Вашей Милости». Интересно, что когда под Корсунем он взял Потоцкого в плен, то сказал ему, что если гетман не будет напиваться, он сделает его в своих владениях подстаростой. А чтобы в уме читателя не возникло предположение, что поражение под Корсунем 26 мая 1648 года было огромной подлостью казаков и татар, которые коварно истребили рыцарство из пограничных станиц, то информирую, что, по свидетельству некоторых мемуаристов, гетман Николай Потоцкий, как истинный рыцарь Христов, был под Корсунем совершенно пьян и без разведки ввел коронную армию в овраг, где в засаде ждали казаки Кривоноса. Второго же из гетманов — Калиновского — солдаты не очень-то хотели слушать, по причинам, о которых я писал ранее.

Там, на склоне долины, у двух казацких тополей... — это, конечно, слова думы «Смерть казака в долине Кодымской» (пер. Мирослава Касьяна) в варианте, исполняемом Иваном Стричкой.

В воскресенье святое не орлы сизые закричали... — начало думы «Плач невольников на басурманской галере», записанной в начале XIX века.

В воскресенье святое, ранным-ранехонько... — это дума «Сокол и соколица», исполняемая Остапом Вересаем, записанная в 1873 году.

Эй, видно, мне уже без бандуры погибать... — это дума «Смерть казака-бандуриста», записанная впервые в 1926 году от кобзаря Демьяна Симоненко из села Стильно под Черниговом. Думу эту он, однако, перенял из репертуара другого кобзаря — Михаила Кравченко.

Кобыла — так называли нидерландский мушкет калибра 18–22 мм. Одним из первых ими был вооружен шотландский полк Бутлера в 1621 году.

Гусары с панцерными ворвались внутрь табора... — события, представленные на страницах романа, являются полностью вымышленными, так как невозможно установить, как на самом деле выглядели казацко-польские столкновения под Батогом. Известно лишь, что в тот день (1 июня 1652 года) имели место бои польской конницы с татарами, которые закончились поражением.

De facto, описание атаки на казацкий табор является описанием столкновения, которое произошло 13 июня 1638 года под Жолнином, когда казацкий вождь Острянин заманил в засаду войска князя Яремы. Вишневецкий тогда прорвался со своими хоругвями через несколько рядов возов, поставленных в излучине Сулы. Однако когда он бросился в погоню за беглецами, оставшаяся в таборе часть казаков сумела сдвинуть возы, отрезав войско князя от основных польских сил. Иеремия Вишневецкий атаковал трижды, прежде чем ему удалось пробиться к своим.

Цынек — батальонный строй, шестишереножный, с пикинерами в центре и мушкетерами на флангах.

Тут три копья... — это, конечно, польский герб Елита, пожалованный, согласно легенде, Флориану Серому на поле битвы под Пловцами королем Владиславом Локетком. По легенде, рыцарь был ранен тремя копьями и лежал, держась за вываливающиеся из живота кишки — на память он получил герб с тремя скрещенными копьями.

Сразу видно, что сигнет потаскухи… — это польский герб Гоздава, изображающий белую лилию в красном поле. Герб происходит со времен Владислава Германа.

Дырка курвы… — это, конечно, Наленч, который представляет собой белый платок, завязанный в кольцо на красном поле.

Три хера… — это, разумеется, герб Годземба, изображающий в красном поле сосну с тремя ветвями и пятью корнями.

Панна на медведе… — это, конечно, герб Равич, на котором мы можем видеть девушку в красном (или серебряном) платье, с поднятыми руками, сидящую верхом на черном медведе, идущем в золотом (голубом или красном) поле.

Даниэль Чаплинский (Чаплицкий) — это легендарный, описанный уже Сенкевичем подстароста чигиринский, который отнял у Хмельницкого Суботов, многократно насылал на него своих татар и слуг, избил сына Хмельницкого почти до смерти, отнял у него и женился на знаменитой Елене, в которую был влюблен старый казак (а которая позже спуталась с часовщиком). Чаплинский представлен Генриком Сенкевичем в «Огнем и мечом» как трус и подлец, которого Скшетуский выбрасывает из корчмы прямо в лужу. Между тем, после начала восстания Хмельницкого Чаплинский вступил в коронную армию. Он был первым посланником, который выбрался в 1649 году из осажденного Збаража, и, что интересно, — привел даже к королю пленника, которого захватил в ходе своего похода.

Инициалы короля Яна Казимира: Ioannes Casimirus Rex, которые, однако, часто расшифровывались как: Initium Calamitatis Regni — латинское выражение, переводимое как: «начало несчастий королевства». Это было связано с тем, что короля Яна Казимира считали главным виновником несчастий Речи Посполитой.

Оборону лагеря под Батогом значительно затруднил пожар, который быстро распространился внутри табора. Пламя отделило польскую конницу Собеского от пехоты иноземного авторамента Пшиемского и Гродзицкого.

Огонь!

Хмельницкий после Батога приказал истребить всех пленных, находившихся в руках татар. Ордынцы не хотели на это соглашаться (не будем обманываться — отнюдь не из жалости к полякам и русинам, а потому, что за мертвых поляков не было бы большого выкупа), и тогда Богдан-Зиновий выкупил их за 50 тысяч талеров, после чего приказал казнить. Когда татары не захотели этого делать, Хмельницкий заплатил самой дикой ногайской орде за истребление солдат коронной армии. Ходили также слухи, что казацкий гетман обещал отдать в обмен на это татарам Каменец-Подольский. Удивительно, что командовавший ордой Нурадин-султан дал себя так обмануть — Каменец был неприступной крепостью, и с таким же успехом Хмельницкий мог бы предложить ему Нидерланды.

Доступный источниковый материал не позволяет установить, как выглядела резня — искали ли казаки и татары в течение трех дней пленных в татарских таборах, или же всех согнали вместе на майдан, окружили и высекли. От XVII века сохранилось несколько разных версий этой истории, и невозможно установить, какая из них является верной.

До сих пор историки задаются вопросом, почему Хмельницкий истребил взятых в плен офицеров и солдат коронной армии. Историки наперебой строят догадки, была ли это месть за Берестечко или же за упомянутую уже Солоницу. Подозревали также, что казаки опасались, что орда вернется с пленными в Крым и не примет участия в походе в Молдавию, или что Хмельницкий хотел таким образом отомстить за резню в Липовом и Рабухах, устроенную на Заднепровье коронными войсками. Кажется, однако, что казацкий гетман хотел прежде всего уничтожить собственные иллюзии относительно дальнейшей судьбы Украины бок о бок с Литвой и Короной. Не в силах победить Речь Посполитую и не достигнув соглашения, не зная, к чему стремиться в переговорах, не будучи в состоянии принять решение, пытаться ли связать судьбу казаков с Короной или искать другого покровителя, он решил раз и навсегда перечеркнуть возможность мирного решения с поляками. Батог, под которым погиб цвет польского рыцарства, а среди него и герои этого романа: Марек Собеский, Зигмунт Пшиемский, Ян Одрживольский и многие, многие другие, побудил всех врагов Речи Посполитой к действиям в ее ущерб. А хуже всего то, что после Батога Москва поняла, что непобедимая до сих пор коронная армия может быть уничтожена. Прямым следствием этого факта стало решение о присоединении Украины к кровавой империи царей.

Вопреки тому, что можно было бы подумать о татарах, во время резни под Батогом они спасли многих польских пленных. Большинство сделало это, жалея выкупа, который поляки могли за себя заплатить, но были и те, кто пришел на помощь побратимам или своим знакомым. Благодаря этому выжили: Кшиштоф Гродзицкий, Северин Калинский, Кшиштоф Корицкий, выпущенный на свободу побратимом Сефер-Гази-агой, и многие другие. Вопреки утверждениям некоторых историков, среди спасенных не было Стефана Чарнецкого, будущего героя времен Потопа. Вероятнее всего, он не принимал участия в битве, так как не успел под Батог. Особое счастье улыбнулось Станиславу Друшкевичу, который под Ладыжином попал в руки тех же татар, что взяли его в плен под Желтыми Водами. Ценность его шляхетской глотки увеличили также 200 червонных злотых, которые ордынцы нашли при нем в сакве. Чтобы уберечь своих пленных от смерти, татары усаживали их на коней, одевали в татарские кожухи, запрещали говорить по-польски и помещали среди челяди. Поистине достойное проявление доброты сердечной, которого напрасно было бы искать сегодня у многих исламистов.