Глава 6

Я сплю всю ночь.

Единственный раз, когда я просыпаюсь — это когда Эйдан встает, чтобы поддерживать огонь печи. Я сонно смотрю на него и улыбаюсь, когда он возвращается ко мне под одеяло.

Здесь по-прежнему комфортно и тепло, но он снова устраивается у меня за спиной, обнимая меня сзади одной рукой.

Может быть, ему холоднее, чем мне. Или, может быть, он слишком сонный, чтобы думать о том, нужно ли обниматься. В любом случае, мне слишком уютно, чтобы жаловаться на его близость.

Я бормочу «спасибо» и снова закрываю глаза, засыпая через несколько минут.

Когда я просыпаюсь в следующий раз, уже утро.

Я знаю, что сейчас утро, потому что комната наполнена светом. Когда строили эту церковь, ее, должно быть, специально расположили так, чтобы в нее попадало утреннее солнце. Яркие лучи проникают сквозь узкие окна, разгоняя глубокие тени святилища.

Я лежу прямо на пути одного из солнечных лучей. Я щурюсь и переворачиваюсь на другой бок, чтобы солнце не било в глаза.

— Че прсходит?

Невнятное ворчание удивляет меня. По какой-то причине я не ожидала, что Эйдан все еще будет лежать рядом со мной под одеялом.

— Солнце встало, — объясняю я, зарываясь лицом в его грудь. — Слишком ярко.

Он меняет положение тела, не отстраняясь от меня, а скорее устраиваясь поудобнее. Он свободно обнимает меня обеими руками.

— Хорошо, что снег перестал.

— Да. Но слишком много солнца для раннего утра, — я утыкаюсь лицом в ткань рясы, в которую он все еще одет. Материя слегка пахнет плесенью и очень сильно самим Эйданом.

— Время не может быть ранним, если солнце уже поднялось над горами.

Я молча ворчу, потому что для этого времени суток в его словах слишком много логики. Раньше я при любой возможности любила поспать подольше, и что-то в сегодняшнем дне напоминает мне то время, когда мне было уютно лежать в постели, и никакие тяготы или обязанности не заставляли меня подниматься на ноги.

Через минуту его тело начинает меняться. Становится менее уютным. Почти напряженным. Не знаю почему, но мне это не нравится. Я снова ворчу и беспокойно ерзаю рядом с ним.

И тут я обнаруживаю кое-что новое. При движении это задевает меня за талию.

— Упс, — говорю я.

Он издает удивленный смешок.

— Упс, говоришь?

— Ну, ты не был таким, когда проснулся, и я полагаю, ты не собирался ни с того ни с сего первым делом с утра организовывать себе стояк.

— Нет. Я не собирался. Это было совершенно непроизвольно.

— Я так и думала. Так что «упс» было уместно.

— Совершенно верно.

Я хихикаю и ослабляю хватку. Кажется, в его планах на это утро нет никаких мыслей о сексе со мной, но нет причин продолжать тереться о него.

Это кажется не очень товарищеским поведением.

— Спасибо, но в таком состоянии расстояние не поможет, — он стонет и садится. — Мне придется встать. Черт возьми.

Я хихикаю. Не знаю, почему именно. Должно быть, дело в самоуничижительной сухости его тона.

— Ладно. Что ж, поразвлекайся там. Я собираюсь спать дальше.

Он хмуро смотрит на меня, но без всякого раздражения.

— Большое спасибо за сочувствие.

— Я должна сочувствовать эрекции? Ты ведь не из тех парней, которые считают, что удовлетворение потребностей твоего члена должно быть главным в мире, не так ли?

— Нет, конечно, нет. Но мне придется выйти на мороз, чтобы позаботиться об этом.

Я, кажется, не могу перестать смеяться.

— На самом деле тебе не обязательно выходить на улицу. Иди в одну из задних комнат.

— Я подумал, что это может тебя смутить.

Я замолкаю, понимая, что, несмотря на его утреннюю сварливость, он искренне внимателен ко мне. Он знает, что у меня проблемы с сексом — он слышал мою историю и был свидетелем моей реакции на то, как несколько недель назад я услышала Дел и Коула, — и он готов поставить себя в невероятно неловкое положение, чтобы уберечь меня от чего-то, связанного с интимом.

— Не смутит. Если только у тебя нет привычки кричать или стучать по стене, когда ты дрочишь, тогда у меня не будет проблем.

Он давится смехом.

— Зачем мне стучать по стене?

— Понятия не имею. Но некоторые мужчины странные. Серьезно, не замерзай до смерти из-за меня. Задняя комната сгодится.

— Ладно. Спасибо.

Я все еще слегка улыбаюсь, когда он довольно скованно проходит к передней части святилища, а затем через боковую дверь.

По правде говоря, мне совсем не неприятно это интуитивное напоминание о сексе. Я не испытываю ни малейшего отвращения, ни раздражения, ни нетерпения, ни желания выбросить это из головы.

Я немного взволнована.

Не возбуждена. Просто взволнована.

Потому что Эйдан не проснулся с эрекцией. Он возбудился после пробуждения, когда прижимался ко мне.

Конечно, может быть, в этом нет ничего личного. Может быть, дело в том, что я наделена женским телом. На самом деле я ничего не знаю о его сексуальной жизни, но, думаю, до меня дошли бы слухи, если бы у него была привычка спать с кем попало во время своих путешествий. В конце концов, люди говорят о таких вещах — как после Падения, так и до него.

Вполне возможно — даже вероятно? — что у него не было секса с тех пор, как его жена умерла почти шесть лет назад.

Физическая реакция не обязательно что-то значит.

Но я все еще немного взволнована, как раньше, когда предвкушала новый эпизод понравившегося мне телешоу.

Как будто мне не терпится увидеть, что будет дальше.

***

После шторма действительно выглянуло солнце, но ветер все еще дует сильными порывами, а температура ниже нуля. Сегодня у нас нет абсолютно никаких шансов выбраться отсюда.

Моя нога все еще ужасно болит, но уже лучше, чем вчера. Я могу стоять, перенося вес тела на больную ногу. Я могу прихрамывать, хотя это и болезненно.

Улучшение — это облегчение. Это значит, что я не настолько серьезно травмировалась, чтобы не восстановиться.

Мы приятно проводим день, заботясь о самом необходимом, готовя наши скудные блюда, валяясь без дела, болтая или дремля.

Это неплохой день. Вообще.

Когда солнце садится и становится холоднее, Эйдан кладет свое одеяло на мое и забирается под него вместе со мной, как прошлой ночью.

Я не подвергаю это сомнению. Я определенно не жалуюсь.

Мне это нравится — и не только из-за тепла.

Я думала, что, может быть, он будет избегать этого после того, как возбудился этим утром, но он этого не делает. И когда я просыпаюсь посреди ночи и понимаю, что он снова возбужден, и его эрекция прижимается к моей заднице, я не расстраиваюсь.

Я снова возбуждена. Даже больше, чем утром. Мое тело на самом деле реагирует, моя киска смягчается. Сжимается, как будто инстинктивно хочет втянуть его внутрь.

Все это происходит, когда я наполовину сплю. Я просыпаюсь только тогда, когда Эйдан отстраняется и встает. Он, должно быть, думает, что я все еще сплю, потому что не произносит ни слова. Просто идет в заднюю комнату.

Должно быть, он снова мастурбирует там, потому что его тело теплое и расслабленное, когда он возвращается ко мне в постель и прижимает мое тело к своему, обнимая меня, как это было раньше.

Я хочу сказать что-нибудь легкое и забавное, но не делаю этого. Я прижимаюсь к нему спиной и снова засыпаю.

***

На третий день моей ноге становится еще лучше. Я могу лучше переносить на нее вес. Встаю без особой боли. Ходить по-прежнему трудно, но не невозможно.

На улице потеплело, но не настолько, чтобы снег хорошо таял, и ветер по-прежнему очень сильный. Утром мы с Эйданом пришли к единому мнению, что выбраться из этой церкви сегодня все равно невозможно.

Мы все еще застряли, и я даже не слишком возражаю против этого факта.

Утро проходит почти так же, как и предыдущие. В ближайшие несколько дней у нас все в порядке с едой, но потом мы начнем голодать. В полдень я беспокоюсь, что от меня начинает пахнуть, поэтому спрашиваю, не мог бы Эйдан принести немного снега в тазик и дать ему растаять, чтобы я могла привести себя в порядок, не тратя нашу питьевую воду.

Он соглашается, что это хорошая идея, хотя и спрашивает, не является ли это косвенным намеком на то, что это от него воняет.

От него действительно довольно сильно пахнет, но меня это не сильно беспокоит.

Забавно, как быстро ко всему привыкаешь. В старом свете запах тела был бы неприятен, но сейчас это просто факт существования. Каждый человек в той или иной степени пахнет, если только он не принял ванну с мылом буквально только что. Нос адаптируется. И это заметно только в том случае, если кто-то пахнет намного сильнее, чем все остальные.

Я уже привыкла к запаху Эйдана. Это знакомо. Естественно. Иногда у меня внутри все сжимается от странного чувства собственничества.

Я никогда раньше не испытывала ничего подобного к мужчине. Ни разу в жизни.

Мы принимаем импровизированную ванну и одеваемся. Я расчесываю волосы.

Пока я причесываюсь, Эйдан бродит по периметру церкви, возможно, что-то проверяет, а может, просто разминает ноги. Он там задерживается дольше, чем я ожидала, так что в конце концов я откладываю расческу и хромаю к наружной двери, чтобы высунуть голову и посмотреть.

Он в поле зрения, стоит в нескольких метрах от меня и смотрит на заснеженные горы. Он расчистил тропинку, пройдя по ней несколько раз и утоптав снег.

— Все в порядке? — спрашиваю я его.

Он заметно вздрагивает от удивления, но оборачивается с непринужденной улыбкой.

— Да. Все в порядке. Просто вышел подышать свежим воздухом. Ты в порядке?

— Я в норме, — я хмуро смотрю на него. Не знаю, почему, но я могла бы поклясться, что он сейчас был мрачен. Как будто его что-то беспокоило.

И я хочу знать, что именно.

Однако, если я потребую ответа, это ни к чему не приведет. Возможно, он самый замкнутый человек из всех, кого я когда-либо встречала. Поэтому я воздерживаюсь от дальнейших вопросов и возвращаюсь внутрь. Он следует за мной, стряхивая снег с ботинок, а затем снимает их, прежде чем войти в святилище, где мы разложили наши вещи.

Он наклоняется и поднимает мою расческу, которую я оставила на полу, и аккуратно кладет ее рядом с моим рюкзаком.

По этому легкому жесту я понимаю, что он делает это постоянно. Он аккуратен по натуре, инстинктивно наводит порядок и собирает разбросанные вещи, не придавая этому особого значения и даже не привлекая к этому внимания.

Дел всегда была такой. Ей нравится, чтобы все было на своих местах, и она всегда наводит порядок в своем окружении. Она содержит коттедж в идеальном порядке и иногда расстраивается, если я отвлекаюсь и забываю убрать свои вещи.

Я не так сильно забочусь о том, чтобы все было в идеальном порядке, но я ценю, что у меня есть хорошее, чистое жилье, поэтому я стараюсь не допускать чрезмерного бардака.

Эйдану, очевидно, тоже нравится, когда вещи находятся на своих местах. Оглядываясь назад, я понимаю, как хорошо он организовал даже нашу минимальную обстановку и как все время поддерживал порядок.

Глупое желание заставляет меня взять расческу, несколько раз провести ею по распущенным волосам, а затем положить ее обратно на пол, где я оставила ее раньше.

Я ничего не говорю и не заостряю на этом внимание. Я встаю, чтобы поворошить угли в печи. Поскольку сейчас уже не так холодно, мы не так усердно поддерживаем пламя.

Через несколько минут Эйдан берет расческу и кладет ее на место.

Я хихикаю про себя. Затем возвращаюсь к себе в постель и заплетаю волосы в две французские косички, которые обычно ношу. Затем кладу расческу обратно на пол.

Быстро придумывая предлог, чтобы уйти, я упоминаю, что собираюсь поискать в подсобке что-нибудь почитать, чтобы скоротать время.

— Библия. Гимны. Или литургия. Выбор за тобой.

— Хм. Ну, я все равно поищу.

— Дерзай.

Ситуация с книгами обстоит именно так, как предупреждал Эйдан. Я беру с полки Библию, потому что это самый интересный из доступных вариантов.

Когда я возвращаюсь, расческа снова лежит рядом с моим рюкзаком.

Я изо всех сил прикусываю язык, чтобы Эйдан не догадался, что я втайне покатываюсь со смеху. Я сажусь и перелистываю страницы Библии. Я помню много библейских историй, которые слышала в церкви в детстве, но не знаю, как найти какую-либо из них в море слов.

Я осторожно протягиваю руку, беру расческу и кладу ее обратно на пол.

Затем я перевожу взгляд на Эйдана и понимаю, что он наблюдает за мной.

Его глаза сужаются.

Я начинаю хихикать.

— Я все думал, не нарочно ли ты это делаешь, — говорит он.

— Я ничего такого не делала.

— Ну-ну.

— Почему ты такого мнения обо мне?

Он полулежал на подушках, но теперь встает. Наклоняется, чтобы взять расческу.

— Ей здесь не место.

— Это моя расческа. Само собой, я сама решаю, где ей быть.

— Пол является общественной собственностью. Личным вещам здесь не место.

Мои попытки сдержать смех бесполезны. Смех продолжает вырываться наружу, когда я встаю, чтобы взять расческу.

Он поднимает руку с расческой, чтобы я не могла до нее дотянуться.

— Эй, это мое, — я снова хватаюсь за нее.

Он уклоняется от меня и направляется к моему рюкзаку, чтобы вернуть расческу на избранное им место.

Я преграждаю ему путь.

— Брианна, — его глаза смеются, но остальная часть его лица выражает неодобрение. — Расческа отправляется туда.

— Я сама решаю, куда класть расческу, — я снова пытаюсь схватить ее в быстром выпаде, но он в последний момент отдергивает руку, отчего я чуть не спотыкаюсь.

Другой рукой он подхватывает меня за талию, не дав упасть. Затем он не отпускает меня, не давая мне дотянуться до расчески.

— Ах ты, большой задира, — взрываюсь я, все еще беспомощно хохоча и также пытаясь ускользнуть, чтобы забрать расческу. — Твои длинные руки дают тебе несправедливое преимущество.

— Я должен чувствовать себя виноватым из-за этого?

— Да, ты должен чувствовать себя виноватым. Это моя расческа.

— Я пытаюсь вернуть ее, — теперь он уже открыто смеется, пытаясь удержать меня.

У нас происходит небольшая глупая потасовка, которая заканчивается тем, что я теряю равновесие и падаю навзничь на свою постель.

Эйдан быстро хватает меня, чтобы я не ударилась, хотя подушки почти наверняка защитили бы меня от удара.

В любом случае, мы оба оказываемся на постели, я на спине, а Эйдан сверху.

И у него все еще в руках моя проклятая расческа.

Задыхаясь от смеха, я снова хватаю расческу, и на этот раз мне действительно удается вцепиться в нее.

Я тяну, а Эйдан с минуту сопротивляется, пока, наконец, не смягчается и не отпускает руку.

Я издаю победный возглас.

— Я позволил тебе победить, — бормочет он, но в его глазах все еще светится веселье, а уголки губ смягчаются.

— Так говорит проигравший, — я улыбаюсь ему, полностью поглощенная нашим шутливым состязанием и не думая ни о чем другом.

Но затем я замечаю, как меняются его глаза. Они становятся более горячими. Он смотрит на меня неожиданно голодным взглядом. Его щеки вспыхивают еще ярче, и он замирает очень неподвижно.

Я вдруг осознаю, что половина его веса приходится на мое тело. Он опирается на одну руку, но наши ноги переплетены, а бедра находятся на одной линии.

Сегодня на нем джинсы, но спереди они становятся все более выпуклыми. Я чувствую это — чувствую, как он прижимается ко мне.

И я хочу этого.

Хочу его.

В некотором смысле, это лишь отчасти физическое влечение.

Желание к нему переполняет меня. Поглощает меня целиком. Это сбивает с толку, пугает и совершенно ново для меня.

Даже когда я иногда возбуждалась с кем-то из мужчин, с которыми у меня завязывались отношения, это была в основном пустая физическая реакция.

Я никогда не чувствовала себя так. Захваченной желанием настолько, что оно аж переполняет меня.

Я издаю странный хныкающий звук.

Эйдан отрывается от меня резким движением и приглушенно стонет.

— Прости, милая.

— Все в порядке.

— Я не хотел этого делать.

— Я знаю.

— Мне не следовало так на тебя набрасываться, — он напряженно садится рядом со мной. Не смотрит на меня. — Я не из таких мужчин.

— Я знаю, что ты не такой, — я протягиваю ладонь, чтобы коснуться его руки. — Ты думаешь, я этого не знаю?

Он поворачивает голову. Встречается со мной взглядом, в котором читается напряженный вопрос.

— Эйдан, я на собственном опыте убедилась, на что способны эгоистичные, склонные к насилию мужчины, когда у них появляется власть над женщинами. Над кем угодно. Я знаю, как их распознать. И даже когда я ненавидела тебя, я никогда не считала тебя одним из них.

Настроение между нами меняется так резко, что дух захватывает.

Губы Эйдана слегка приоткрываются. Затем он спрашивает:

— Не считала?

— Нет. Я знаю, как отличить одно от другого. И, да, я думала, что ты мудак, но не такой мудак. Ты другой.

— Надеюсь, что так, — он издает хриплый звук и потирает лицо. — Потому что ты всегда была самой красивой женщиной, которую я когда-либо знал, и ты возбуждала меня задолго до того, как ты вообще понравилась мне. Даже тогда, когда ты лишь выводила меня из себя.

У меня перехватывает горло. Я сглатываю.

— Серьезно?

— Да, — он меняет позу, поворачиваясь ко мне ближе. Однако он не протягивает руку, чтобы прикоснуться ко мне. — А теперь… теперь мне трудно сосредоточиться на чем-либо, кроме того, как сильно я хочу затащить тебя в постель. Но мне также ненавистна мысль о том, что я окажусь одним из тех мужчин, которые использовали тебя в прошлом. Я знаю, через что ты прошла, и понимаю, почему ты не хочешь снова быть с другим мужчиной. Я полностью уважаю это.

Глубинное чувство сотрясает мою грудь, мои внутренности, мою голову, мою киску, воздух между мной и ним. Это слишком. Я не могу сдержать это. Я даже говорить не могу из страха, что все это обрушится, как приливная волна.

— Так что я никогда не буду приставать к тебе, милая. Я никогда не буду одним из таких мужчин. Тебе никогда не придется беспокоиться об этом, поэтому тебе не нужно отстраняться. Просто сейчас это… сложно. Учитывая, что мы застряли в таком тесном пространстве, — его глаза были опущены, когда он заканчивал свое заявление, но теперь он снова поднимает их, бросая быстрый, почти застенчивый взгляд.

Я нервно облизываю пересохшие губы.

— Л-ладно. Спасибо. Я не собираюсь… отстраняться.

Учитывая то, что я сейчас чувствую, я думаю, что могла бы заняться с ним сексом и получить от этого удовольствие, но страх перед новизной — перед силой моих чувств — слишком велик, чтобы я могла преодолеть его и попросить Эйдана о том, чего хочу.

Я не привыкла быть такой искренней. Настолько выставленной напоказ. Уязвимой.

Но мое желание этого так же сильно, как и страх.

Я хочу еще большего.

Я хочу, чтобы он заглянул мне в душу. Узнал меня полностью.

Так же глубоко, как я знаю его.

***

В ту ночь Эйдан снова спит со мной под одеялом. Никто из нас больше не задается вопросами на этот счет.

Возможно, нам обоим это нужно.

Мне нравится чувствовать, как его тело прижимается к моей спине, крепко обнимая меня. Это не просто тепло и уютно. Это безопасно.

Защищенно.

Заботливо.

Вот что я чувствую, и я на самом деле не знаю почему.

Мы с Эйданом даже не должны нравиться друг другу.

Теперь все изменилось — как для него, так и для меня. Возможно, раньше мы и были соперниками, но теперь это не так. Я даже не уверена, что мы исключительно друзья.

Между нами есть что-то большее. Что-то более глубокое.

Это все еще развивающееся. Невысказанное. И это все еще пугает меня, когда я слишком много думаю об этом. Но отрицать это невозможно.

Возможно, именно эти беспокойные мысли не дают мне уснуть сегодня ночью. Или, может быть, это потому, что я сплю все ночи и дремлю днями с тех пор, как мы пришли в эту церковь.

Какова бы ни была причина, я не могу заснуть даже после того, как тело Эйдана расслабляется у меня за спиной. Его дыхание такое ровное, что я думаю, он спит, поэтому вздрагиваю, когда он спрашивает в тишине:

— Что тебя беспокоит, милая?

— Ничего.

— Почему ты мне врешь? Ты действительно думаешь, что я не могу распознать, когда ты говоришь мне неправду?

Я размышляю над этим вопросом. Это нервирует. То, что он может видеть, лгу я или нет.

— Я не то чтобы обеспокоена, — объясняю я. — Просто отвлечена.

— На что?

На него. Но признавать это слишком рискованно.

— На все. Я застряла здесь с тобой. Больше не чувствую, что ты враг.

— Ты была счастливее, когда ненавидела меня?

— Нет. Но это казалось… — я сглатываю. — Безопаснее.

— Я понимаю, что ты имеешь в виду. Думаю… Я продолжаю думать, что сопротивлялся тебе так сильно, потому что для меня так тоже было безопаснее.

— Почему?

Он отвечает не сразу. Затем, наконец, бормочет:

— Установить эмоциональную связь гораздо сложнее — гораздо опаснее — чем видеть в ком-то врага. Сопереживание делает уязвимыми и нас, и другого человека.

Я облизываю губы. Чувствую себя немного неуверенно, поэтому снова прижимаюсь к нему.

Он продолжает:

— Особенно когда — как мы с тобой — ты так долго пытаешься избежать этого.

— Да. Я думаю, мы в чем-то похожи.

Эйдан убегал от своего прошлого и своей боли так же усердно, как и я. Пока, наконец, здесь, на этой горе, здесь, в этой церкви, нас обоих не заставили остановиться.

— Мы похожи. Во многих отношениях, — он кладет свою голову мне на плечо, как будто нежно утыкается носом в мои волосы. — Но в других отношениях мы совсем разные.

— В каких отношениях?

— Ты никогда не переставала быть хорошим человеком, пока бежала.

— Ты не…

— Ты серьезно споришь со мной по этому поводу? Ты прекрасно знаешь, с какими людьми я работал, в том числе и с теми, кто причинил тебе больше всего боли.

— Но это было раньше. В последнее время ты этого не делаешь. И я последняя, кто стал бы осуждать кого-то за то, что он делает все необходимое, когда его загоняют в угол. Инстинкт самосохранения иногда… иногда ломает нас.

— Может быть. Но тебя он не сломил полностью. Не так, как сломил меня.

Мне не нравится горечь в его тоне, но я понятия не имею, как с этим спорить. Эйдан говорит чистую правду. Он сделал много такого, чего не должен был делать, потому что старался ни о чем не заботиться.

Возможно, сейчас я понимаю его, сочувствую ему, но это ничего не меняет.

— Я не знаю, — бормочу я наконец. — В этом трудно разобраться. Но я не думаю, что… как я уже говорила тебе раньше, я всегда знала, что в тебе есть нечто большее, чем бессердечный человек, которым ты пытаешься быть.

— Я надеюсь на это, — говорит он почти шепотом.

Слова повисают в тишине и почти полной темноте. Они поднимаются к сводчатому потолку этого святилища и вибрируют там.

Мы долго лежим вместе в тишине.

Он спит не больше, чем я, когда я, наконец, говорю:

— Странно вот так спать в церкви.

— Да, это так.

— Твоя семья воспитывала тебя в религиозности?

— Нет, — легко отвечает он, и напряженность, которая была до этого, сменяется уютной безмятежностью. — Мои родители совсем не были набожными. Они верили в то, что нужно получать удовольствие от жизни и зарабатывать деньги.

Интересно, знает ли он вообще, живы ли они сейчас — умерли ли они до Падения или бежали из Англии до удара астероида — но я не хочу портить нам настроение этим вопросом. Вместо этого я спрашиваю:

— Ты был близок с ними?

— Довольно близок. Я любил их и никогда не сомневался, что они любят меня. Но они были в высшей степени недуховными. Мы никогда не ходили в церковь, не дискутировали над вселенскими вопросами и не размышляли о вечности, — он делает паузу. — А что насчет тебя?

— Мы относительно регулярно ходили в церковь. Мои родители были христианами, но не такими набожными, как некоторые из наших друзей. Я выросла, веря в Бога. Я верила, что Иисус умер, чтобы спасти меня.

— А теперь?

Я пожимаю плечами и борюсь с желанием съежиться.

— Ну, теперь я уже не уверена во всем этом.

— Может, и не уверена. Но, возможно, эта вера все равно сформировала тебя.

— Что ты имеешь в виду? — я так удивлена этим комментарием, что оборачиваюсь, чтобы посмотреть на него через плечо.

Он спокойно смотрит мне в глаза.

— Ты веришь в то, что надо поступать правильно, независимо от того, какую сильную боль причинил тебе мир. Ты веришь в самопожертвование ради людей, которых любишь.

Я оборачиваюсь и хмуро смотрю на пустое пространство перед собой.

— А ты нет?

— Я много размышлял над этим вопросом и думаю, что мой ответ — «нет».

— Ты спас мне жизнь на горе.

— Я знаю, что это так. Но ты тоже помогла мне. И я всегда хочу отдавать свои долги. Но для меня никогда не было никакой погони за безнадежными случаями. Никаких попыток пробить кирпичную стену. Я не уверен, что это в моих силах… принести себя в жертву.

Он предельно честен. Пугающе честен.

Я не знаю, как на это ответить, но я хочу. Я хочу утешить его, потому что его саморефлексия явно причиняет ему боль.

— Я не уверена, что кто-то действительно знает о себе такие вещи. Пока не наступит момент, когда им придется принимать решение. Но самопожертвование не происходит в вакууме. Это делается только из любви.

Он отодвигается от меня. Делает странный, прерывистый вдох.

— И ты, черт возьми, прекрасно знаешь, что способен на это чувство, — добавляю я.

Мне кажется, что он улыбается почти пронзительно.

— Да. Может, ты и права.

Мы больше не разговариваем, и в конце концов я засыпаю.

***

На следующее утро Эйдан хочет сам подняться на гору и забрать вино с горнолыжного курорта.

Я категорически протестую.

Моей ноге намного лучше, но она еще не полностью зажила. Мне все еще больно при ходьбе, хотя сейчас это уже терпимо. Если он куда-то собирается, то я иду с ним.

— Не будь иррациональной, милая, — он выходил на улицу, чтобы узнать погоду и посмотреть на старую дорогу. Его волосы растрепаны ветром, а лицо раскраснелось от холода и ветра. — На земле все еще лежит снег. Идти можно, но хватит одного падения, чтобы ты снова повредила ногу.

— Я могу быть осторожной.

— Да, но зачем тебе рисковать? Я могу добраться туда и обратно всего за несколько часов. И потом мы сможем уйти завтра, после еще одного дня оттепели.

— Если ты сможешь сделать это за несколько часов, то и я смогу сделать это за чуть более долгое время.

Теперь он хмуро смотрит на меня, явно раздраженный моим упрямством.

— Но зачем тебе это делать?

— Потому что это не только моя работа, но и твоя.

— Можешь забрать вино. Мне на него уже наплевать. Но ты получила травму, и для тебя безопаснее остаться здесь.

Я сидела на кровати, когда мы начали этот разговор, но теперь встаю, чтобы посмотреть ему прямо в глаза.

— Ты уже достаточно хорошо меня знаешь, чтобы понимать, что я не принимаю решения, исходя исключительно из безопасности.

Он потирает губы и подбородок, глядя в сторону, как будто размышляет.

— В условиях необходимости — конечно. Но не в такой ситуации. Почему так важно, кто из нас достанет это гребаное вино?

Я смотрю на него, раздираемая раздражением, замешательством и тем же нервным возбуждением, которое испытываю уже несколько дней.

Он пристально смотрит на меня, и его тело внезапно напрягается. Он делает шаг назад.

— Ты же не думаешь, что я возьму вино и отправлюсь обратно в лагерь, оставив тебя здесь одну. Ты же не можешь серьезно так думать. Ведь нет?

По правде говоря, эта идея ни разу не приходила мне в голову. Ни разу. Но осознание этого настолько сбивает с толку, настолько смущает, что я не могу признаться в этом. Даже самой себе.

Четырех дней, проведенных с мужчиной в снежную бурю, не должно быть достаточно, чтобы превратить его из соперника в друга. Или во что-то большее. Это не должно изменить мировоззрение, сформированное за всю жизнь, на протяжении которой мужчины использовали меня.

Почему, черт возьми, я доверяю ему сейчас? В этом нет абсолютно никакого смысла.

Поэтому я выдавливаю из себя:

— Почему… почему я не должна так думать?

Он подходит ближе и протягивает руку, чтобы взять мое лицо в ладони. Это не столько ласка, сколько требование.

— Ты знаешь почему, — хрипло произносит он. — Брианна, милая, ты знаешь почему.

У меня перед глазами все расплывается. Я не понимаю, как это могло случиться, как я могу такое чувствовать.

Как этот человек, который так реагирует на Эйдана, на самом деле может быть мной.

Он кажется таким уверенным в том, что я знаю и понимаю его чувства ко мне.

Как будто не может быть никаких сомнений.

Я дрожу, трясусь всем телом. Дрожь распространяется по моим коленям и рукам. Я часто и прерывисто дышу.

— Я вернусь, — добавляет Эйдан хриплым шепотом. — Я вернусь после обеда с вином. Тогда мы сможем решить, что с ним делать. Нет причин подвергать тебя риску дальнейших травм. Ты можешь доверять мне, милая. Ты можешь доверять мне. Я вернусь к тебе.

Я сглатываю комок в горле. Я едва могу разглядеть его лицо из-за тумана в глазах. Но мне удается кивнуть.

— Это означает «да»? — спрашивает он другим тоном.

— Да. Это означает «да».

Капитуляция бросает вызов всему, во что я когда-либо верила о себе. Я никогда не отступаю. Я никогда не полагаюсь на кого-то другого. Я никогда не отказываюсь от вызова.

Я никогда не доверяю мужчине полностью.

Я даже не знаю, почему делаю это сейчас, но я чувствую, что это необходимо. Неизбежно. Как будто извилистая дорога моей жизни, ведущая в гору, привела меня прямо к этому моменту. К настойчивому взгляду Эйдана. К его ладони на моей щеке. К подавляемому отчаянию в его мольбе, чтобы я доверилась ему.

И к правде во всем этом.

Что-то внутри меня — глубокая, вечно скрытая мягкость моего сердца — знает наверняка, что Эйдан всегда вернется ко мне.

Глава 7

Эйдан уходит в середине утра и говорит мне, что, вероятно, вернется к середине дня, но не стоит слишком беспокоиться, если он задержится. Если здание повреждено, разбор завалов может занять больше времени.

Поскольку здание церкви так долго сохранялось нетронутым, я надеюсь, что здания курорта будут в таком же состоянии, но невозможно предсказать, что могло произойти, особенно на такой высоте.

За последние два дня снег сильно подтаял, так что сейчас на дороге всего несколько сантиметров снега. Ветер наконец-то утих, так что он не гонит снег вихрями. Это подходящее утро для короткой вылазки. В этих условиях нет ничего явно небезопасного.

Эйдан берет мой большой рюкзак, потому что попытки затащить его тележку наверх будут тормозить его. Я чувствую легкую тошноту и в то же время предвкушение, наблюдая, как он поднимается в гору. У него высокая, стройная, уверенная фигура. Сегодня на нем нет ни шапки, ни капюшона, поэтому его волосы свободны. Их развевает легкий ветерок. Они сверкают, как золото, в лучах утреннего солнца.

Он оборачивается, как будто чувствует, что я наблюдаю за ним с крыльца церкви. С такого расстояния я не могу разглядеть его лица, но он беззаботно отдает мне честь двумя пальцами, что вызывает у меня улыбку.

Я машу в ответ и захожу внутрь.

Все будет хорошо. Я поверила ему, когда он пообещал вернуться. Он не собирается урвать победу и убежать, оставив меня здесь одну.

После нашей истории, может быть, у меня и нет веских причин доверять ему до такой степени, но я доверяю.

Он больше заботился о том, чтобы спасти меня, чем о победе в нашем соревновании. Чем о том, чтобы спасти себя. Чем о том, чтобы сохранить свое имущество. Он открылся мне по-настоящему. Он дал мне возможность открыться ему.

Я не так уж сильно ошибалась в нем раньше. Он ожесточился, отгородился от чувств. Но эта жесткость не в его характере. Это его броня.

И я знаю все о таких доспехах.

Я не настолько глупа, чтобы надеяться, будто между нами возникнет какая-то эпическая история любви, но сейчас мы с Эйданом понимаем друг друга. Мы больше не враги. Он может измениться.

И я тоже могу.

Я встревожена, но полна надежды, пока провожу утро, слоняясь по церкви, ломаю еще один стул, так как у нас кончаются дрова, и немного дремлю, так как мне больше нечем заняться.

За последние несколько дней я спала больше, чем за всю свою жизнь. Может, это еще одна причина, по которой я чувствую себя намного лучше.

Время от времени я выхожу на улицу, чтобы посмотреть, что происходит, размять и проверить свою больную ногу. Я слежу за солнцем на небе и, когда становится около трех часов дня, начинаю высматривать Эйдана, не возвращается ли он.

В следующую пару часов его нигде не видно, но я не придаю этому особого значения. Вероятно, на поиски вина Эйдану потребовалось больше времени, чем ожидалось.

Он знает, что делает. Он один из тех стойких выживателей, всегда справляющихся с трудностями, которые уничтожили бы кого-то более мягкого и милого.

Я тоже выживатель. Я знаю, как их распознать.

С ним все будет в порядке.

Солнце уже клонится к закату, и я начинаю беспокоиться.

Он действительно должен был уже вернуться.

Если бы он не смог добраться до вина к этому времени, он бы просто развернулся и пошел обратно ко мне. Мы могли бы вернуться и попробовать еще раз, когда я буду рядом, чтобы помочь ему.

Он не стал бы работать весь день над безнадежным делом. Он никогда бы не стал без конца биться о кирпичную стену. Он сам мне об этом сказал. Он никогда так не поступает. В нем больше практичности, чем упрямства.

Поэтому я начинаю задаваться вопросом, не получил ли он травму. Не пострадал ли. Вдруг что-то помешало ему вернуться.

С таким же успехом он вообще мог погибнуть.

Эта мысль так меня расстраивает, что я даже не могу в нее поверить. Я в это не верю. Гораздо более вероятной альтернативой является то, что он упал или что-то обрушилось на него сверху. И он застрял где-то там, в снегу.

Он еще не умер, но скоро умрет, если я не найду его.

Я веду мысленную борьбу с самой собой, пока солнце опускается к гористому горизонту. На улице стало еще теплее. Даже сейчас не становится намного холоднее. Путешествовать в темноте небезопасно, но так высоко в горах вряд ли можно встретить хищников, будь то люди или животные. И сейчас еще достаточно светло, так что я, вероятно, смогу добраться до курорта до наступления полной темноты.

Кроме того, я знаю, как защитить себя.

Если Эйдан застрял где-нибудь с травмой или в ловушке, он может не пережить эту ночь. Я не собираюсь откладывать это до утра. Не в моих правилах пассивно ждать, особенно когда я могу что-то сделать.

Поэтому я сворачиваюсь, складываю кое-что из наших оставшихся продуктов в небольшой пакет и раздуваю огонь посильнее, решив оставить его гореть, чтобы был шанс, что в помещении будет тепло, когда мы вернемся. Даже если мы не вернемся в ближайшее время, чем дольше печь будет нагревать эту комнату, тем медленнее она будет остывать, когда огонь погаснет.

Когда я отправляюсь в путь, уже смеркается. Снег отражает остатки света, создавая странный мир, наполненный яркими краями и глубокими тенями. Моя нога чувствует себя хорошо — все еще болит, но уже не так сильно. И я уверена в себе. Настроена решительно.

Я знаю, что поступаю правильно.

Я иду всего около десяти минут, когда замечаю какое-то движение вдалеке. Уже достаточно стемнело, и я не могу разглядеть, что это такое, пока оно не приближается.

Затем мне, наконец, удается разглядеть фигуру человека.

Я знаю, кто это, задолго до того, как успеваю рассмотреть какие-либо детали его тела или лица.

Эйдан.

Я стою неподвижно и жду его.

Заметив меня, он ускоряет шаг. Когда он оказывается достаточно близко, чтобы я могла разглядеть его лицо, оно выражает спешку. Почти потребность. Он переходит на бег.

Поскольку я вижу выражение его лица, я готова к встрече с ним, когда он добирается до меня. Он заключает меня в крепкие объятия.

Я обнимаю его в ответ, чувствуя такую же нужду, как и он, но в то же время невероятно волнуясь из-за неприкрытых эмоций.

Эйдан не должен так себя чувствовать.

И я тоже.

В том, что мы делаем, нет никакого смысла.

— Что это за безумие, милая? Ты же не собиралась на самом деле взбираться на эту чертову гору в темноте? — его голос слегка хриплый, но тон непринужденный, веселый.

Это облегчение, прорывающееся сквозь необъяснимое эмоциональное напряжение.

Я стряхиваю с себя дрожь и бросаю на него нетерпеливый взгляд.

— А что, по-твоему, я делаю? Я иду тебя спасать.

Он тепло смеется и еще раз коротко приобнимает меня одной рукой. Затем разворачивает меня и кладет руку на мою спину, пока мы идем к церкви.

— Я не нуждался в спасении.

— Ну, ты сильно задержался, и ты, знаешь ли, не самый сообразительный. Мне показалось, что тебе может понадобиться помощь кого-то более компетентного.

Он все еще посмеивается. Продолжает бросать на меня быстрые взгляды. Почти с надеждой.

— Извини, что я так задержался. Здание обрушилось, так что мне пришлось нелегко, пока я добирался до винного погреба.

— Я так и думала, что дело в чем-то подобном.

— Тогда к чему эта бесстрашная спасательная операция?

Я качаю головой. Пожимаю плечами и избегаю его взгляда. Бормочу:

— Я не знаю. Я все время представляла тебя со сломанной ногой или погребенным под рухнувшей крышей. Мне казалось подлым и мелочным позволить тебе замерзнуть или умереть с голоду там, наверху.

Он проводит рукой между моих лопаток вверх, к затылку. Использует ее, чтобы повернуть мою голову к себе лицом.

— Ты можешь признать, что беспокоилась обо мне, милая.

Я рычу, в основном, чтобы скрыть волну смущения.

— Это говорит твое эго.

— Разве?

— Да.

— Окей, — он, кажется, прячет улыбку. — Я боялся, вдруг ты заподозришь, что я прихватил вино и ушел, оставив тебя.

Я с трудом сглатываю и не отвечаю.

Он останавливается и поворачивает меня к себе лицом, приподнимая мой подбородок рукой в перчатке.

— Ты так и думала?

Я смотрю на него снизу вверх. Понятия не имею, что ответить. Утверждать, что я так думала, было бы безопаснее, но это также абсолютная ложь.

Я как никогда волнуюсь. Меня почти трясет от этого. Такое чувство, что здесь происходит что-то очень важное, и я хочу этого и боюсь одновременно.

— Брианна? — хрипло спрашивает Эйдан.

Я поджимаю губы и слегка качаю головой, опуская глаза.

Я не могу вспомнить, когда в последний раз мне было так страшно. Даже когда моя жизнь была в опасности, я не чувствовала ничего такого.

— Если бы ты думала, что я бросил тебя, ты бы спускалась с горы, а не поднималась на нее, — бормочет он, сам додумывая ответ. — Так это значит, что ты действительно пошла спасать меня.

С мимолетным раздражением я выдергиваю подбородок из его руки.

— Именно это я и говорила тебе с самого начала.

— Но ты превратила это в шутку. Это было реальным. Ты действительно беспокоилась обо мне.

— Ты думаешь, я хотела, чтобы с тобой что-то случилось?

— Неделю назад, я уверен, ты бы и глазом не моргнула, если бы меня стерло с лица земли.

Я хмурюсь.

— Я бы моргнула.

— Возможно. Но ты бы не слишком возражала.

— Так к чему ты клонишь? Ты бы не возражал, если бы со мной что-нибудь случилось.

— Да, я бы возражал. Я всегда был слишком поглощен тем, где ты была и что делала.

— Ты не можешь так переосмысливать нашу историю. Ты никогда не заботился обо мне, если не считать негодования в мой адрес.

— Я действительно негодовал из-за тебя, — признается он, по-прежнему говоря гораздо серьезнее, чем мне хотелось бы, но в то же время почти весело. — Ты совершенно сводила меня с ума. И я продолжал убеждать себя, что это потому, что ты отнимала у меня работу и мою территорию, но это всегда было нечто большее. Я не мог перестать думать о тебе. Я пытался жить своей жизнью так, как жил всегда, но в голове у меня возникали твои образы. Или я начинал задумываться о том, как у тебя дела. Почему ты сделала то, что сделала. У меня было это нелепое, отчаянное желание узнать тебя. Всю тебя.

Я сглатываю. Мои щеки горят, и не только от вечернего воздуха.

— Ты преувеличиваешь.

— Нет, не преувеличиваю. Подумай об этом. Твои слова про то, что эта территория более чем достаточно велика для нас двоих, были абсолютной правдой. Так какого черта мне надо было так упорно с тобой бороться?

— Я… Я никогда этого не понимала. Я знаю, что у меня были свои проблемы. Я никогда не могла уступить перед тобой и быть разумной, даже когда ты пытался вести переговоры. Но я никогда не могла понять, почему это было так важно для тебя.

— Я не хотел понимать. Я инстинктивно чувствовал, что ты представляешь для меня какую-то угрозу, но я не мог признать, что ты представляешь угрозу для моего сердца. А не для моей работы.

— Эйдан, — дрожь внутри меня распространилась так, что мои пальцы теперь трясутся, а губы дрожат.

— Все в порядке, милая. Ты долгое время ненавидела меня, и чувства не меняются вот так просто. Достаточно того, что ты беспокоилась обо мне. Что ты знала, что я тебя не бросил. Я воспринимаю это как очень обнадеживающий знак.

Никто никогда не смотрел на меня так, как Эйдан смотрит на меня сейчас. Глазами, полными чувств. Теплыми, нежными и все еще слегка забавляющимися. Полными надежды. Чего-то похожего на преданность.

И благоговение.

Трепет.

Как будто он не может поверить, что я с ним.

Я должна ответить на это. Я должна. Но я все еще слишком напугана и сбита с толку, чтобы выразить что-то похожее на то, что он сказал мне.

Поэтому мне удается выдавить:

— Я была напугана. Испугалась, что ты пострадал. Я бы не смогла с этим жить.

Маска на его лице на мгновение трескается. Затем он протягивает руку, чтобы обнять меня — быстро и так крепко, что я едва могу дышать.

Затем он отстраняется, берет мое лицо в ладони и целует меня. Его губы холодные, сухие и жаждущие. Я поднимаю руку, чтобы слегка коснуться его подбородка.

Когда мы отстраняемся, мы оба улыбаемся. Он снова кладет руку мне на спину, и мы продолжаем идти по направлению к церкви.

Мы уже внутри, когда он снимает с плеч лямки рюкзака, чтобы поставить его на землю, и говорит:

— Ты даже не спросила, добыл ли я вино.

— Ну, я подумала, что добыл. Рюкзак выглядит полным.

— Так и есть, — он расстегивает молнию и показывает мне, что внутри.

— Ого. Сколько у тебя всего?

— Одиннадцать. Это все, что было легко достать. Агата просила только восемь, так что нам останется три.

— Отлично, — пока мы разговариваем, я снимаю свои заснеженные ботинки, куртку, шапку и перчатки. — Вино должно быть нарасхват, поскольку в последнее время его так трудно достать.

— Да, — он морщится, снимая куртку с плеч.

— Что такое?

— Ничего. Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду то, что ты вздрогнул, как будто что-то ушиб. Ты пострадал?

— Нет, — несмотря на свои слова, он двигается осторожно, сбрасывая куртку на пол, а затем наклоняется, чтобы расшнуровать и снять ботинки.

— Эйдан?

— Я получил несколько синяков, когда передвигал обломки. Ничего серьезного, — его тон деланно беззаботный, но я ему не верю.

Он напряжен, следит за тем, как двигается.

Вряд ли он хорошо отреагирует на то, что я потребую отчета о травмах, которые, по его словам, незначительны, поэтому я не переспрашиваю его. Я просто внимательно наблюдаю, как он снимает мокрые перчатки, носки и шарф, который он намотал на шею.

Когда он снимает с себя толстовку, оставляя только светло-серую футболку и джинсы, я резко втягиваю воздух.

— У тебя идет кровь!

Он опускает взгляд на свой бок.

— Это всего лишь царапина.

— Царапина? Черт возьми, Эйдан. Ты весь побитый.

— В этом нет ничего необычного, — он выглядит прежде всего нетерпеливым, как будто не хочет тратить время на беспокойство о своем собственном состоянии.

— Может, и нет, но нелепо игнорировать тот факт, что у тебя идет кровь. Могу я хотя бы позаботиться о ране?

— Если это поможет тебе перестать хлопотать, то да.

Теперь он меня раздражает. Мне не понравилось, что он охарактеризовал мое поведение как хлопотание. Все те нежные, сильные, нервозные чувства, которые переполняли меня ранее, все еще здесь, но они замаскированы слоем раздражения.

Раздражение намного безопаснее, поэтому я поддаюсь ему.

— Из всех глупых, упрямых мачо… Что, если в этот порез попадет инфекция? Что ты тогда будешь делать? Люди умирали и от меньшего.

— Я в курсе, — бормочет Эйдан. Он стоит совершенно неподвижно в своих джинсах и футболке. Что-то в нем ощущается почти раненым, но не в физическом плане.

Мое раздражение смягчается.

— Твои джинсы промокли. Ты никогда не согреешься, если не снимешь их.

— Я знаю.

— Я отвернусь, если ты этого хочешь.

— Меня это не смущает, милая.

— Тогда в чем дело? Почему ты не двигаешься?

Он, наконец, встречается со мной взглядом. Иронично пожимает плечами.

— Я даже не знаю. Наверное, я не привык, чтобы кто-то заботился обо мне.

Я издаю сдавленный звук. У меня что-то сжимается в груди, в сердце, и я чувствую, что это привязывает меня к нему. Соединяет нас.

— Мне знакомо это чувство. Но все же. Снимай джинсы, или я сниму их с тебя сама.

Это забавляет Эйдана настолько, что он выходит из оцепенения. Он осторожно стягивает мокрые джинсы, и его дыхание пару раз срывается, когда он делает неверное движение.

Он остается в линялых боксерах и футболке. Он тихо смотрит на меня.

Подавив очередной прилив нежности, я указываю на дровяную печь.

— Постарайся согреться. Я пополнила свои запасы средств первой помощи, когда была в лагере, так что у меня есть кое-что, что может пригодиться.

Он не отвечает, но делает, как я говорю, и садится в изголовье своей импровизированной постели, поближе к огню. Я подхожу, достав бинты, марлю и даже немного антибактериальной мази.

Я опускаюсь на колени рядом с ним. Промываю и обрабатываю большой порез у него на боку. Затем осматриваю остальные части тела и перевязываю еще пару мелких порезов.

У него ушиблены ребра. А также одно колено. Его руки все еще холодные, несмотря на то, что мы уже несколько минут просидели у огня.

Я беру его за руку. Нежно поглаживаю ее между своими ладонями.

— Брианна, — хрипло бормочет он.

— Что?

— Ты не обязана этого делать.

Мои глаза были сосредоточены на наших руках, но теперь они устремлены на его лицо.

Он серьезно смотрит на меня.

— Я знаю, что близость дается тебе нелегко. Так было бы с любым человеком с таким прошлым, как у тебя. Ты не обязана этого делать.

Я сглатываю, чтобы справиться с напряжением в горле, и начинаю растирать его другую руку.

— Для тебя это тоже тяжело, не так ли?

— Да. Это… — он делает странный, прерывистый вдох. — Это ужасно пугает.

— Так почему же ты не отстраняешься?

Он бросает на меня еще несколько таких взглядов — наполовину неуверенных, наполовину полных надежды.

— Потому что, как бы я ни избегал этого, я ничего не могу с собой поделать и… хочу этого, — он смотрит на меня, тяжело дыша. — Как будто все то время, что я убегал, я бежал прямо к тебе.

Я издаю тихий горловой звук, задыхаясь от нахлынувших эмоций. Затем я больше не могу сдерживаться. Я наклоняюсь вперед. Обхватываю его лицо одной рукой. И целую его.

Он немедленно отвечает на поцелуй. С рвением. Он хватает меня за голову и крепко держит, прижимаясь губами к моим губам.

Возбуждение поднимается из моей груди в горло, а затем в голову. Мои глаза и уши напряженно пульсируют, когда я приоткрываю губы, когда его язык начинает пробираться вперед. Как только я открываюсь ему, его язык полностью проникает в мой рот, скользя по моему, вызывая волны удовольствия.

Я завожу руку еще дальше, хватаю его за волосы и удерживаю их. Я вжимаюсь в него с бОльшим энтузиазмом, и Эйдан откидывается на подушки, притягивая меня к себе. Наше лежачее положение не прерывает поцелуй. Напротив, он становится глубже. Я растянулась на нем, пытаясь притянуть его ближе, пытаясь засосать его язык еще глубже в свой рот.

Он такой же настойчивый и ненасытный, как и я. Его руки скользят вниз по моему телу, по спине, пока он не хватает меня за задницу. На мне все еще джинсы и толстовка, но ощущение такое, будто он касается моей обнаженной кожи. Мое тело — весь мир — пульсирует в такт моему сердцебиению. Моя кожа вспыхивает, а между ног появляется боль, которую невозможно не распознать.

Эйдан тяжело дышит через нос, и его тело напрягается. Твердеет. Его возбужденный член все сильнее прижимается к моему бедру. Время от времени он издает сексуальный звук в поцелуе — хриплый, голодный стон, который совершенно не похож на его обычную остроумную беззаботность.

Похоже, он настолько увлечен этим — мной — что не может не издавать звуков.

Его руки скользят по моему телу, ласкают бедра, спину, изгиб ягодиц.

Моя киска возбужденно сжимается, а мое сердце вот-вот выскочит из груди. Я слегка меняю позу, чтобы потереться о его твердую эрекцию.

Он резко отводит голову в сторону и издает стон — долгий, хриплый и нежный.

И я чувствую совершенно неожиданный отклик.

Когда в прошлом я возбуждала мужчин, мне казалось, что я обладаю определенной властью над ними. Я могла использовать это, чтобы манипулировать ими, заставлять их сохранять меня в живых и давать мне то, что мне нужно.

Но сейчас я чувствую вовсе не это. Я даже не знаю, как это описать.

Может быть, это ответственность.

Как будто я нужна Эйдану, и это моя работа — позаботиться о нем. Даже в этом.

Я должна позаботиться о нем.

Это так сильно пугает меня, что я замираю. Поднимаю голову и смотрю на него сверху вниз. Борюсь с приступом страха.

Его глаза закрылись, когда я потерлась о него, но теперь они открываются. Внимательно осматривают меня. Он выглядит раскрасневшимся и запыхавшимся, когда говорит:

— Мы можем остановиться, милая. Мы не обязаны делать то, чего ты не хочешь.

— Я не хочу останавливаться.

— Ты выглядишь… напуганной.

— Я напугана, — признаюсь я, поскольку слишком далеко зашла, чтобы усомниться в своем инстинкте и не рассказать ему всю правду. — Я никогда не делала этого раньше.

Он кивает и поднимает руку, чтобы погладить меня по щеке.

— Мы можем подождать.

— Я не хочу ждать. Я хочу этого. Я просто… это ново для меня. Быть с кем-то вот так. Такое чувство, будто я не до конца понимаю, что делаю.

— Для меня это тоже в новинку, милая. Это правда. Мне тоже кажется, будто я не знаю, что делаю. Так что давай просто сделаем лучшее, на что способны?

Я улыбаюсь, но меня немного трясет.

— Да. Звучит здорово. Давай сделаем это.

Он притягивает мою голову к себе для еще одного поцелуя, на этот раз более мягкого и нежного. Он ласкает мое тело поверх одежды. Он продолжает целовать меня долго, пока я не расслабляюсь, а боль возбуждения не становится еще сильнее.

Когда я снова становлюсь настойчивой и нуждающейся, я прерываю поцелуй, чтобы стянуть через голову толстовку и футболку под ней. Сегодня утром я не надела лифчик, поэтому мои груди свободно подпрыгивают от движения.

Эйдан пристально смотрит на меня, издавая еще один голодный стон, и отвлекается от снимания собственной одежды.

— Бл*дь, милая, я никогда не видел никого прекраснее тебя.

Его слова звучат скорее искренне, чем искусно, и они наполняют меня теплым удовольствием. Я пользуюсь этой возможностью, чтобы стянуть с себя джинсы и трусики. Его взгляд все еще скользит по моему телу, пока я быстро расплетаю две косы, так что волосы свободно падают на спину и плечи.

— Бл*дь, — выдыхает он, явно ошеломленный тем, что он во мне видит. Теперь он полностью обнажен, и его член полностью возбужден, прижат к животу. — Что я такого сделал, чтобы заслужить это?

По какой-то причине я так взволнована, что не могу вымолвить ни слова. Я улыбаюсь ему, чтобы он знал, что его одобрение что-то значит для меня. Затем я наклоняюсь, чтобы снова поцеловать его.

Он с энтузиазмом откликается, проникая языком в мой рот и сжимая мягкую плоть там, где моя попка переходит в заднюю часть бедер. Я так возбуждена, что не могу лежать спокойно. Я двигаю бедрами, пока мы целуемся, пытаясь добиться трения там, где мне это нужно.

Его пальцы становятся все более настойчивыми. Они раздвигают мои ягодицы и приближаются к моей горячей киске. Это так приятно, что я всхлипываю в его рот.

Я протягиваю руку между нашими телами, чтобы коснуться его члена.

Он стонет, когда я прикасаюсь к нему, и слегка отворачивает голову от поцелуя.

— Брианна, милая, нам следует притормозить.

Мне требуется усилие воли, чтобы отреагировать на его слова и пошевелить руками. Поднять голову и встретиться с ним взглядом.

— Ты хочешь притормозить?

— Я хочу, чтобы тебе было хорошо. И все, что мне удалось сделать — это неуклюже лапать тебя как зеленый подросток. Очевидно, что я-то готов к этому. Но если мы не будем торопиться, я смогу организовать более приятную прелюдию, чтобы ты тоже была готова для меня.

Я подавляю смешок.

— Я уже готова.

— Серьезно? — он хмурится и протягивает руку, чтобы потрогать меня между бедер. Выражение его лица меняется, когда он проводит пальцем по моим складочкам и чувствует, какой влажной я стала.

— Да. Я думаю, твоя зеленая неуклюжесть действительно заводит меня.

В его глазах вспыхивает что-то горячее и довольное. Он проникает в меня одним пальцем, заставляя меня ахнуть от удовольствия.

Он меняет положение руки и вводит в меня два пальца, сгибая их, пока они не упираются в мою точку G. Я хрипло выдыхаю и запрокидываю голову, так как наслаждение быстро нарастает.

Я настолько теряю равновесие, что мне приходится завести руку за спину и обхватить его бедра, когда приближается быстрая и жесткая кульминация.

— Ох, бл*дь, милая, ты такая горячая, такой красивая. Этот раз только для тебя. Кончи для меня вот так.

Я так близко, что становлюсь нетерпеливой, пытаюсь насадиться на его пальцы и получить разрядку, прежде чем он уберет их.

— Это так приятно. Пожалуйста, не останавливайся.

— Я не собираюсь останавливаться, милая. Это для тебя. Возьми все, что тебе нужно, — слова не грубые и не требовательные, как те фразы во время секса, которые я слышала раньше. Они нежные. Дающие. Они заставляют меня чувствовать себя в безопасности и в то же время заводят.

Я испытываю оргазм раньше, чем ожидаю, содрогаясь в волнах облегчения и с трудом выдыхая, когда мое тело напрягается, а затем расслабляется.

Эйдан улыбается, когда убирает руку у меня между ног и снова притягивает меня к себе для поцелуя.

— Спасибо, — бормочу я ему в губы. — Спасибо.

— Всегда пожалуйста, — он гладит меня по волосам и ягодицам. Слегка отстраняется, чтобы видеть мое лицо. — Думаю, мне это понравилось не меньше, чем тебе.

Это заставляет меня рассмеяться. Я снова целую его, улыбаясь ему в губы. Ощущение, запах и звуки, издаваемые им подо мной, снова заводят меня. Я приподнимаюсь и сажусь верхом на его бедра, чтобы занять нужную позицию.

Его глаза бегают вверх и вниз по моему лицу и телу. Он учащенно дышит, тяжело пыхтит. Когда он наклоняется и приподнимает свой член, чтобы мне было удобнее его принять, я замечаю, что его рука слегка дрожит.

Я снова смотрю на его лицо и вижу на нем глубокое напряжение. Возможно, предвкушение. Может быть, сдержанность.

Может быть, нервы.

— Ты передумала, милая? — спрашивает Эйдан мягко, но с немалым затруднением в голосе.

— Нет. Нисколько. Просто хотела убедиться, что тебе это все еще нравится.

Он насмешливо фыркает, а затем встречается со мной взглядом.

— Милая, мне никогда в жизни ничто так не нравилось. Неужели ты до сих пор этого не поняла?

Я понятия не имею, как воспринять это признание, но мне кажется, что на него нужен ответ. Поэтому я шепчу:

— Мне тоже.

Он слышит меня. Его губы и глаза смягчаются.

— Может, тогда попробуем это? Я уже довольно далеко зашел, но сделаю все возможное, чтобы не сорваться после первых десяти секунд.

Его сухой тон помогает. Я хихикаю. Меняю позу, приподнимаю бедра, а затем располагаюсь над его членом. Я опускаюсь, медленно принимая его в себя.

У него приличный размер, но при этом он обычный мужчина. Проникновение кажется полным, тугим, но не болезненным. Мои внутренние мышцы податливы и сжимаются вокруг его длины и толщины, когда его член входит в меня.

Я жадно втягиваю воздух, двигаясь на нем, испытывая глубокое облегчение от того, как это приятно.

Ничего, кроме удовольствия.

— Как ты, милая? — его голос звучит еще более запыхавшимся, чем обычно. Он закрыл глаза и повернул голову набок. Я бы, наверное, забеспокоилась, если бы не было очевидно, что он пытается сохранить самообладание.

— Хорошо? — я слегка покачиваюсь вперед и назад, наклоняюсь, чтобы погладить его грудь. Затем поднимаю руки к его лицу. — Это очень хорошо.

— Хорошо, — выдыхает он. Должно быть, теперь он лучше держит себя в руках, потому что снова смотрит на меня. — Черт, ты великолепна. Посмотри на себя, милая. Я бы всю жизнь хотел смотреть на тебя и быть удовлетворенным до конца дней своих.

Искренность его слов окутывает меня, как теплое одеяло. В моей жизни было много секса, но никто и никогда не заставлял меня чувствовать себя красивой, особенной.

До этого момента.

Я снова слишком эмоциональна, чтобы потакать этому. Я испытываю искушение сменить настроение шуткой или ироничным комментарием, но это кажется неправильным. Поэтому я ничего не говорю. Я наклоняюсь и прижимаюсь губами к его губам.

Это меняет угол проникновения. Мы оба стонем в поцелуе.

Эйдан опускает руки, обхватывая мои ягодицы, и я снова покачиваю бедрами, медленно и нежно насаживаясь на него, пока наши губы играют вместе. Я все равно не могу быстро двигаться в этой позе, иначе он выскользнет из моей киски. И это движение соответствует ритму нашего поцелуя.

Мы продолжаем в том же духе некоторое время. Он сжимает мою задницу, чтобы удержать меня в нужном положении, совершая небольшие толчки в такт моим покачиваниям.

Я могла бы продолжать заниматься только этим и была бы совершенно счастлива, но в конце концов чувственное наслаждение вызывает более острую потребность. Оргазм начинает накатывать на меня, и вскоре потребность становится настолько сильной, что мне приходится прервать поцелуй. Я обхватываю его за плечи и скачу на нем еще настойчивее.

— Правильно, милая, — хрипло бормочет он, ослабляя хватку, когда я выпрямляюсь. Его руки скользят от моих ягодиц к бедрам, а затем к груди. — Вот так. Бери, что хочешь.

Я подавляю стон, пока двигаюсь над ним, моя грудь покачивается, а волосы падают мне на лицо.

— Эйдан. Эйдан, пожалуйста, не останавливайся.

— Зачем мне останавливаться? Я не собираюсь останавливаться. Продолжай в том же духе. Ты почти у цели. Я хочу снова увидеть, как ты кончаешь, — он начинает энергичнее двигать бедрами снизу вверх, усиливая трение.

Я издаю дурацкий всхлип облегчения, поскольку это приближает меня к оргазму. Я жадно встречаю его толчки, пока напряжение, наконец, не достигает пика, доводя меня до предела.

С тихим, сдавленным криком я содрогаюсь от сильного оргазма. Моя киска сжимается вокруг его члена, сокращаясь, и этого, очевидно, достаточно, чтобы Эйдан тоже достиг кульминации.

Он издает несколько животных стонов, пока его тело содрогается в последних толчках. Я уже опускаюсь, когда его лицо искажается, и он издает хриплый возглас облегчения.

Я все еще мягко покачиваюсь, когда его бедра содрогаются в последнем толчке. Мы оба задыхаемся. По моей щеке почему-то скатывается слеза.

— Ох бл*дь, милая, — наконец произносит он. — Это было… е*ать.

У меня вырывается глупый смешок. Я наклоняюсь и утыкаюсь носом в его шею. Его челюсть.

— Это действительно описывает… произошедшее.

Его тело сотрясается от беззвучного смеха. Он обнимает меня одной рукой, а пальцы другой запускает в мои взъерошенные волосы. Его член смягчается и выскальзывает из-за нашей новой позы и скользкости моей и его жидкостей.

— Черт, — произносит он через минуту, поднимая голову. Его тело было восхитительно расслабленным после секса, но сейчас оно снова напряглось. — Мне следовало выйти, не так ли?

— Наверное. Если бы мы действовали безопасно. Но, честно говоря, я тоже об этом не думала. И я сомневаюсь, что забеременею.

Он хмурится.

— Почему нет? Неподходящее время месяца?

— Да. Неподходящее. Но за все то время, что я трахалась с другими парнями, я так и не забеременела. Некоторые из них даже не пытались быть осторожными. Я не уверена, что я… — я качаю головой. Я никогда не считала свое бесплодие проблемой или бременем. Это всегда приносило мне огромное облегчение. Но сейчас я чувствую себя странно, рассказывая об этом Эйдану. — Я не уверена, что смогу забеременеть.

— Хорошо. Но я не против вытащить, чтобы перестраховаться, — он издает сдавленный звук. — При условии, что ты хочешь, чтобы мы повторили это.

Я смеюсь над этим. Наклоняюсь, чтобы поцеловать его еще раз, после чего закидываю ногу ему на бедро и устраиваюсь рядом.

— Я определенно хочу, чтобы мы сделали это снова.

Он улыбается мне — улыбка теплая, настоящая и широкая. Искренняя. Настоящая улыбка, которую он так долго никому не позволял увидеть.

— Хорошо. Потому что я тоже этого хочу.

Эйдан притягивает меня к себе, обнимая одной рукой. У меня между ног липко, и мне нужно в туалет, но это может подождать еще несколько минут.

На данный момент все ощущается идеально правильно.

Глава 8

На следующее утро приходит время уходить.

Какая-то глупая часть меня не хочет покидать это место. Есть что-то безопасное и особенное в этой церкви на вершине горы, отрезанной от остального мира, от мрачных реалий жизни.

Последние несколько дней мы с Эйданом жили в атмосфере близости и уязвимости, но это не может длиться вечно.

Во-первых, у нас скоро закончится еда.

Так что после того, как мы просыпаемся, умываемся, одеваемся, съедаем немного вяленого мяса и остатки хлеба, собираем вещи и аккуратно сворачиваем использованные одеяла и рясы (инициатива Эйдана), мы готовы к отъезду.

Моей ноге намного лучше. За последние несколько дней я отдохнула больше, чем за последние годы, и это действительно помогло мне восстановиться. В целом я чувствую себя лучше, чем до того, как мы приехали, и тот стресс, с которым я всегда ходила, превратился в головокружительное предвкушение.

По поводу Эйдана. По поводу того, как могла бы выглядеть моя жизнь теперь, когда Эйдан стал ее частью.

Мы не строили никаких планов. И не давали никаких обещаний. Я не настолько глупа, чтобы считать, будто несколько дней — это обязательство на всю жизнь. Но я абсолютно не сомневаюсь, что у Эйдана серьезные намерения по отношению ко мне, а это кое-что значит.

Я не знаю, как все будет выглядеть, когда мы спустимся с этой горы, но это что-то да значит.

Я застегиваю молнию на рюкзаке и собираюсь закинуть его за спину, когда Эйдан забирает его у меня. Натягивает лямки на свои плечи, а я хмуро смотрю на него.

— Что? — спрашивает он.

— Я сама могу нести свои вещи, — я не обижена и даже не раздражена. По большей части я считаю, что должна, по крайней мере, высказать возражение.

— Я знаю, что ты можешь. Но, может быть, я хочу понести это вместо тебя.

Его ответ легкий, почти дразнящий, но он странно влияет на меня. Я сглатываю. Отвожу взгляд.

— Ничего, если я понесу это? — тихо спрашивает Эйдан.

— Да. Спасибо.

Когда я поворачиваюсь к нему, он улыбается.

— Я планирую положить рюкзак в свою тележку, как только мы доберемся до нее.

Я давлюсь смехом.

— Неизменно практичен. Вот это мой Эйдан.

Услышав, что я только что сказала, я опешиваю и слегка смущаюсь, но Эйдан не реагирует так, будто я сказала что-то неуместное. Просто бормочет «Да, это я» и направляется к входной двери.

Я следую за ним, оглядываясь через плечо с глупой ностальгией по этому тихому священному месту.

Через несколько минут мы добираемся до его тележки, и откапывать ее из-под снега не составляет труда, так как он во многом уже растаял. Эйдан кладет мой рюкзак поверх припасов в своей тележке и слегка улыбается мне.

— Вот и все.

— Да. Знаю, это смешно, но мне немного грустно уходить.

— Понимаю. Я чувствую то же самое. Меня гложет страх при мысли о том, как все изменится, когда мы вернемся туда.

— Ты думаешь… Ты думаешь, это всего лишь интрижка на неделю?

Он пожимает плечами.

— Мне так не кажется. А тебе?

— Нет. Но невозможно не понимать, что все изменится, когда мы вернемся к нашей обычной жизни. Я имею в виду… — я кашляю, потому что у меня срывается голос. — Я имею в виду, что мы вообще будем делать?

Эйдан выталкивает свою тележку на дорогу, и я иду с ним в ногу, держась за одну из ручек, чтобы помочь ему, потому что, когда склон станет крутым, нам придется следить за тем, чтобы она не укатилась от нас.

— Что бы ты хотела, чтобы мы сделали? Как ты хочешь, чтобы это выглядело после сегодняшнего дня?

— Я… Я не знаю.

— Почему ты не знаешь?

Я немного раздражена тем, что он полностью возлагает принятие решений на меня. Я бы предпочла узнать, чего он хочет, прежде чем объяснять свои собственные предпочтения.

— Трудно сказать, даже не зная вариантов.

— Ах. Я понимаю. Что ж, на мой взгляд, мы можем делать все, что угодно. Мы можем вернуться к тому, что было раньше, и подождать некоторое время, прежде чем что-то менять. Мы можем время от времени встречаться, чтобы хорошо провести время, но в остальном жить своей жизнью. Мы можем разделить территорию, и каждый будет заниматься своей работой, но создать некую базу, где мы будем встречаться. Или мы могли бы… мы могли бы путешествовать вместе. Выполнять работу вместе.

Моя рука сжимается на ручке тележки.

— Ух ты. Ты это явно продумывал.

— Да. Продумывал. Я говорил тебе раньше, и я по-прежнему говорю это серьезно. На тебя никогда не будет оказано никакого давления. Только не с моей стороны. У тебя в жизни этого было достаточно, и я никогда не буду тебя принуждать. Мы можем делать все, что тебе больше нравится. Единственное, о чем я прошу — это чтобы ты больше не ненавидела меня. Я не уверен, что смогу с этим жить.

— Я тоже этого не хочу, — я протягиваю руку и касаюсь его руки поверх рукава куртки. — Ты же не думаешь, что я на самом деле притворилась бы, будто ничего этого никогда не было, правда?

— Не совсем. Но иногда мы идем на многое, чтобы защитить себя в эмоциональном плане. В этом отношении я — яркий пример.

— Что ты имеешь в виду?

Он поворачивает голову, чтобы встретиться со мной взглядом.

— Мне было больно. Очень больно. И вместо того, чтобы справиться с этой болью, я притворился, будто мне плевать. На все. Хороший человек справился бы с болью и сохранил бы сострадание и моральные принципы. Он продолжал бы творить добро в этом мире. Я не сделал ничего из этого.

— Но… — я пресекаю свое собственное возражение, потому что Эйдан говорит правду. Я вряд ли могу это отрицать. — То, что с тобой случилось, можно понять. Кто будет винить тебя после того, через что ты прошел?

— Я виню себя. Я нехороший человек, Брианна.

— А я не соглашусь. Ты хороший человек, который сбился с пути.

— Твоя… твоя вера в меня имеет значение для меня. Больше, чем ты когда-либо можешь себе представить. Но ты не знаешь всего, кем я был. И жизнь причинила тебе такую же боль, как и мне, но ты не потеряла себя.

— Разве?

— Да, — его спина напрягается, и впервые он теряет свою мягкую манеру держаться. — Ты себя не потеряла.

Я думаю об этом. Гадаю, прав ли он. Надеюсь. Но я не уверена. Долгое время я чувствовала себя опустошенной от всего, что действительно делает меня человеком.

— У тебя была сестра, — добавляет Эйдан. — Твоя связь с ней помешала тебе стать мной.

Мои глаза горят, и я прикусываю губу, когда думаю о Дел. О том, что забота о ней была единственным, что придавало мне цель и смысл в мои самые худшие дни.

— Да. Но это не твоя вина, что у тебя не осталось семьи, за которую можно было бы держаться.

— Возможно.

Несколько минут мы молчим, погруженные в свои мысли. Колеса тележки, поворачиваясь, тихо хрустят по оставшемуся снегу.

Затем, наконец, Эйдан спрашивает почти робким голосом:

— Итак, как бы ты хотела, чтобы все выглядело, когда мы вернемся?

— Я думаю… Я думаю… Ты не будешь возражать, если я стану путешествовать с тобой? — я изучаю выражение его лица в поисках каких-либо признаков нежелания или беспокойства.

В его глазах светится теплое облегчение.

— Нет. Я бы совсем не возражал против этого.

— Тогда, может быть, мы попробуем это. По крайней мере, для начала. Если постоянное пребывание вместе не сработает, мы можем придумать что-нибудь другое, что позволит нам выполнять часть работы индивидуально. Но я не хочу, чтобы мы соперничали. И я не хочу видеть тебя только изредка.

— Хорошо. Я тоже этого не хочу.

У меня нет причин сомневаться в его искренности.

За все время, что я знаю Эйдана, я никогда не видела его таким счастливым.

И это делает меня тоже счастливой.

***

Мы разбиваем лагерь на ночь и добираемся до лагеря ополченцев около полудня следующего дня.

Агата рассчитывает, что только один из нас вернется первым. Эйдан предложил мне забрать выигрыш за то, что я принесу вино, но я отказалась, поэтому мы отдали бутылки ей вместе.

— Мы так не договаривались, — говорит она, скептически приподнимая брови. — А как же соревнование?

— Мы изменили условия, — объясняю я. Нет смысла посвящать эту женщину в подробности наших отношений.

Она переводит взгляд с меня на Эйдана.

— Я это вижу. И что, по-вашему, я должна с этим делать?

— Ты получила вино, которое вы заказывали. Так что ты можешь заплатить нам столько, сколько заплатила бы любому из нас. Если ты хочешь, чтобы в будущем с вами работал только один из нас, это прекрасно. Или мы оба будем рады работать с вами, — я спокойно смотрю ей в глаза, чтобы показать, что я серьезна. — Все зависит только от тебя.

— А если я объявлю свое предложение недействительным, потому что вы изменили условия?

— Это твое решение. Мы хотели бы работать с вашим поселением и думаем, что могли бы выполнить для вас множество работ, которые были бы сопряжены с неоправданным риском для ваших людей. Но решать тебе. Мы не просим чего-то большего, чем попросили бы индивидуально, но и не просим ничего меньшего.

Она долго смотрит на меня. Переводит взгляд на Эйдана, а затем возвращает его на меня. Ее губы слегка подергиваются, как будто она смеется про себя.

— Хорошо. По рукам. Мы можем договориться о честной сделке за вино, и если вы будете время от времени заглядывать ко мне, я, возможно, найду для вас еще какую-нибудь работу, — она качает головой. — Ты еще молода. Если тебе с ним хорошо, то продолжай в том же духе. Но не отдавай ему власть. И с твоей стороны было бы разумно умерить свою веру.

Эйдан не издает ни звука, но напрягается рядом со мной.

— Я сама могу справиться со своей ситуацией, — говорю я ей.

— Я это понимаю. И будь тут другой мужчина, я бы сказала, ты можешь получить то, что хочешь, и при этом сохранить контроль, — она наклоняется вперед и говорит тихим шепотом, который все равно слышен в комнате. — Но это не тот мужчина, которого можно приручить.

Я сдерживаюсь, чтобы не возразить, потому что ссориться было бы нелепо, когда мы только что заключили рабочее соглашение, но я бросаю на нее сердитый взгляд.

Это только смешит ее.

— Все в порядке, милая, — говорит Эйдан, кладя руку мне на спину. — Это не имеет значения.

Я поднимаю взгляд. Он не выглядит обиженным или раздраженным. Скорее, смирившимся. И он не обрадуется, если мы упустим это партнерство из-за того, что я выйду из себя.

Поэтому я подавляю свое раздражение и киваю. Мне удается улыбнуться Агате.

— Ты предполагаешь, что я хочу приручить его.

Она снова хихикает и возвращается за свой стол.

— Мы все хотим приручить их, девочка. Мы все этого хотим.

Я не знаю, что на это ответить, поэтому молчу.

***

Агата разрешает нам провести день и ночь в лагере, чтобы мы могли пополнить запасы, поесть горячей пищи, принять ванну и поспать в настоящей постели.

Поскольку нам больше не придется общаться с самой Агатой, мы с благодарностью принимаем приглашение.

Мы не говорим о том, что сказала Агата, пока не ложимся в постель и не выключаем лампу.

Эйдан притягивает меня к себе, и я расслабляюсь, прижимаясь к нему всем телом, чувствуя себя в безопасности. Чувствуя его заботу. Я даже не подозревала, что могу испытывать такую привязанность к кому-то.

— Ты все еще расстроена из-за того, что сказала Агата? — спрашивает он, зарываясь носом в мои распущенные волосы.

— Нет. Я в порядке, — я провожу руками вверх и вниз по его обнаженной спине. Его тело стройное, сильное и очень теплое. — Я немного злюсь на нее, когда думаю об этом, но в остальном все в порядке.

— Согласно ее мировоззрению, с мужчинами нужно либо бороться, либо приручать их. Я могу только представить, через что ей пришлось пройти в составе группы ополченцев. Вероятно, у нее есть веские основания так думать.

— Да. Я понимаю. Не знаю, почему я позволила ей задеть меня. Обычно я не такая колючая.

Теперь он гладит и мое тело. Гладит мои бедра, а затем скользит руками под короткое хлопковое платье, которое я выбрала из их запасной одежды сегодня днем.

— Иногда ты колючая, — я его голосе звучат нежность и поддразнивание.

Это вызывает у меня улыбку.

— Я становлюсь колючей только тогда, когда определенные люди намеренно провоцируют меня на это.

Он усмехается мне в губы. Целует меня нежно и медленно.

Я выгибаю шею от удовольствия, наслаждаясь постепенным нарастанием чувственности. Я никогда раньше не чувствовала себя такой мягкой. Я чувствовала себя слабой. Бессильной. Напуганной. И я чувствовала себя крутой и сильной — с внутренней броней, которую я бы никогда не сняла.

Но я никогда не чувствовала себя мягкой. В хорошем смысле уязвимой, с пониманием, что это безопасно.

Не так, как с Эйданом.

Это подарок. Благословение. Я наслаждаюсь тем, как мое тело реагирует на его нежные ласки.

Он долго целует и ласкает меня, пока я не становлюсь горячей, податливой, раскрасневшейся, и мне уже сложно не извиваться. Он задирает мне сорочку выше груди и прижимается губами к одному из моих сосков, дразня и теребя, пока я выгибаюсь и ерзаю под ним. Затем его рука оказывается между моих ног.

Я раздвигаю бедра, сгибая ноги в коленях, чтобы открыться ему более полно.

Он одобрительно бормочет, уткнувшись мне в грудь.

От ощущения его пальцев в моей киске у меня перехватывает дыхание.

— Теперь никаких колючек, — бормочет он, вводя в меня два пальца.

Я очень влажная, очень липкая. Я провожу пальцами по его густым волосам.

— Может быть, немножко.

— Нет. Ничего, — он двигает пальцами, и я драматично выгибаюсь, издавая низкий, бесстыдный стон. — Ничего, кроме теплой, сочной, сладкой мягкости.

Именно такой я чувствую себя, когда он доводит меня до оргазма своей рукой. Когда я уже близко, я запускаю пальцы в его волосы и возбужденно дергаю. Задыхаюсь.

— Пожалуйста, Эйдан. Я уже близко. Пожалуйста, не останавливайся.

Он не останавливается. Он бормочет какие-то успокаивающие слова, пока я содрогаюсь в оргазме.

Затем приподнимается на выпрямленных руках и улыбается мне сверху вниз.

— Это было прекрасно.

Я полностью удовлетворена разрядкой. Мое тело словно обмякло, и я улыбаюсь ему в ответ, как дурочка.

— Я никогда раньше не чувствовала себя так.

Он целует меня.

— Может быть, мы сможем сделать так, чтобы тебе стало еще лучше.

— Я бы не отказалась, — я опускаю руки и запускаю их под пояс его нижнего белья. Поглаживаю его твердый член. — И, возможно, мы сможем доставить удовольствие и тебе тоже.

— Я уже чувствую себя лучше, чем когда-либо, — он выпрямляется, чтобы снять свои боксеры, а затем снова устраивается у меня между ног. Он раздвигает мои колени, чтобы освободить для себя больше места.

Мы оба стонем, когда он толкает свой член внутрь меня.

Как и в первый раз, я растянута, но не чувствую боли. Я беспокойно ерзаю, пока не привыкаю к проникновению. Я поднимаю руки и обхватываю его лицо.

— Ты в порядке?

Он весело фыркает и открывает глаза. Его тело напряглось, когда он вошел в меня, но теперь оно расслабилось.

— Гораздо лучше, чем просто в порядке. Я никогда в жизни не был в таком порядке.

— Ты всегда точно знаешь, что сказать.

— Только потому, что я говорю тебе правду.

Он удерживает мой взгляд и начинает работать бедрами, двигаясь в устойчивом, удовлетворяющем ритме. Я приподнимаю таз навстречу его толчкам, отчего создается сексуальный шлепающий звук.

Он шумно выдыхает при каждом толчке, и вскоре мы занимаемся этим с таким энтузиазмом, что кровать тихонько поскрипывает. Трение и движение действительно заводят меня. Ощущения продолжают накатывать волна за волной, пока я не начинаю издавать беспомощные всхлипывающие звуки, приближаясь к кульминации, которая почти наступила.

— Пожалуйста, не останавливайся! — я слышу, как умоляю, впиваясь ногтями в его шею.

— Я не остановлюсь, милая. Я позабочусь о тебе. Ты можешь отпустить себя. Тебе будет так хорошо.

Его слова каким-то образом заставляют меня утратить контроль. Я вскрикиваю и пытаюсь приглушить звук, уткнувшись в его плечо. Он продолжает входить в мою сжавшуюся киску, издавая громкие, первобытные стоны и приближаясь к своему собственному удовольствию. Затем он замирает и падает через край в серии неуклюжих толчков и хриплых восклицаний.

Он входит в меня, двигая бедрами в последних толчках.

Я пытаюсь отдышаться, провожу руками по его спине и сжимаю его упругую задницу.

Через пару минут его плечи несколько раз трясутся.

— Проклятье. Я же должен был выйти.

Я хихикаю.

— Да, должен был.

— Извини за это, — он поднимает голову, чтобы посмотреть на выражение моего лица.

Я улыбаюсь ему.

— Все в порядке. Как я уже сказала, я в любом случае не думаю, что смогу забеременеть.

В старом свете я могла бы пойти к врачу. Они могли бы провести анализы. Мы могли бы выяснить, что не так с моей фертильностью, и, возможно, предпринять что-то в данном отношении.

Но это уже не старый мир, и некоторые вещи просто невозможно исправить.

Раньше меня это никогда не беспокоило. Не знаю, почему сейчас я чувствую легкую боль в груди.

Эйдан прижимается своим лицом к моему.

— Как ты себя чувствуешь, милая?

— Мне действительно хорошо. Спасибо, что ты так хорошо относишься ко мне в постели.

Он на мгновение напрягается, а потом снова расслабляется.

— Ты не обязана благодарить меня за то, что сделал бы любой порядочный мужчина.

— Может быть. Но я никогда раньше не была с порядочным мужчиной. Так что спасибо тебе.

Он снова целует меня. Затем переворачивает нас обоих на бок и прижимает меня к себе так, чтобы я не ощущала на себе весь его вес.

Мы долго лежим, переплетаясь телами.

И я начинаю задумываться, возможно ли, чтобы у меня было это на всю оставшуюся жизнь — чтобы Эйдан был таким, как сейчас.

Это было бы чудом. Неожиданным благословением.

Но, возможно, даже этот мрачный, жестокий мир может иногда преподнести такой подарок.

***

Три дня спустя я снова в Монументе.

Пока что я одна, хотя Эйдан планирует присоединиться ко мне завтра, после того как сходит в Шарпсбург, чтобы найти новую работу у Джеймса.

Странно оставаться одной после стольких дней, проведенных рядом с Эйданом, но в то же время так становится немного легче.

Я должна как-то объяснить Дел и Коулу, что всего за пару недель все кардинально изменилось.

Когда я в последний раз покидала Монумент, я не хотела иметь с Эйданом ничего общего. А теперь мы… вместе.

Что бы это ни значило.

Я отдаю городу часть своего заработка на работах, которые выполняю — это мой обычный жест, показывающий, что я являюсь частью этого сообщества. Затем я направляюсь в наш маленький коттедж.

К счастью, на этот раз, когда я прихожу, Дел и Коул не заняты жарким сексом. Коул отрабатывает смену со строительной бригадой, а Дел закончила свои утренние обязанности в городском саду и, стоя на четвереньках, моет пол на кухне.

Она вскакивает, как только я переступаю порог, а затем подбегает и с энтузиазмом обнимает меня.

— Слава Богу, — бормочет она, крепко сжимая меня в объятиях. — Я уже начала бояться. Тебя так долго не было.

— Знаю. Мне действительно жаль. Меня занесло снегом.

— Занесло снегом? Где? — она выглядит удивленной, и можно понять. Здесь было холодно и дождливо, но у них не было ни снега, ни заморозков.

— В горах к западу отсюда. Это долгая история.

— Ну, тебе придется рассказать мне все, но сначала ты можешь зайти и расслабиться, — она всматривается в мое лицо. Осматривает мое тело. — Но ты в порядке? Ты не пострадала?

— У меня была небольшая травма, но ничего серьезного. Я в порядке.

— Ты выглядишь… Что-то изменилось.

— Да. Изменилось. Как я уже сказала, это долгая история.

Дел кивает. Снова обнимает меня.

— Я так рада тебя видеть. У меня были странные предчувствия. Коул пытался меня успокоить, но они меня по-настоящему напугали. Я боялась, что больше никогда тебя не увижу.

— Мне правда жаль, что ты испугалась. Но я здесь. Я в порядке.

Реакция Дел и ее проницательность заставляют меня чувствовать себя неловко. То же самое я чувствую, когда что-то становится слишком глубоким или уязвимым с кем-то, кроме Эйдана.

Я скрываю дискомфорт, когда иду в свою комнату и распаковываю сумку, складывая ее стопкой для стирки, а затем убираю свои дорожные принадлежности обратно в сумку, чтобы быть готовой к следующей вылазке.

Подойдя к старому комоду у стены, я смотрю на себя в зеркало в треснувшей раме.

Дел увидела, что во мне что-то изменилось, но я этого не замечаю. Отражение, смотрящее на меня, такое же, каким было всегда. Голубые глаза. Бледная кожа. Веснушки. Рыжие волосы туго заплетены в две французские косы. Полные губы. Соблазнительная фигура.

Все еще я.

Я не знаю, что Дел заметила во мне сейчас. И я не знаю, что видит Эйдан каждый раз, когда смотрит на меня — что заставляет его смягчаться, углубляться, терять бдительность.

Я могу понять, почему мужчина может захотеть меня трахнуть. У меня такое тело, которое многим из них нравится больше всего. Но в остальном…

Я действительно не знаю.

Отгоняя от себя мучительные размышления, поскольку они совсем не в моем духе, я отворачиваюсь от зеркала, решаю заняться стиркой завтра утром, а затем выхожу из комнаты, чтобы присоединиться к Дел на кухне.

Она заканчивает мыть пол, и я опускаюсь на колени, чтобы помочь ей.

— Ты не обязана этого делать, — говорит она мне. — Ты, должно быть, устала.

— Я устала, но не настолько, чтобы не сделать пару рутинных дел.

У нее такой вид, будто она собирается задать вопрос, но передумывает. Мы около двадцати минут занимаемся полом, пока он не становится полностью чистым. Затем мы наливаем себе в стаканы воды и выходим с ними посидеть на крыльце.

Сейчас середина дня, так что сейчас самое теплое время суток. Солнце выглядывает из-за больших серых облаков, и воздух прохладный и приятный.

Приятно просто посидеть. Приятно снова быть со своей сестрой.

Она — мой единственный дом за последние восемь лет.

— Итак, расскажи мне, что случилось, — тихо произносит она через пару минут.

Так я и делаю. Я начинаю рассказ с самого начала, рассказывая обо всем, что произошло за последние недели. Она замирает, когда я описываю, как Эйдан преследовал меня из-за посылки. Она заинтригована моей встречей с Марией и ее группой женщин-воительниц. Она ахает, когда я рассказываю о соревновании, которое Агата устроила между мной и Эйданом.

И она явно расстраивается, когда я пытаюсь приуменьшить опасность, грозившую мне во время восхождения на гору и моего перехода по ненадежному мосту.

Я уверена, она догадывается, что произойдет дальше. Она замирает. Сидит тихо. Слушает без комментариев.

Я рассказываю ей о том, как Эйдан спас меня на мосту. О том, как я помогла ему затащить тележку в гору. О том, как я поранила ногу и как он отнес меня в церковь во время метели.

Дойдя до того места, где я грелась у дровяной печи, я замолкаю. Странно смущенная. Не зная, как объяснить то, что произошло дальше.

— Брианна? — подсказывает она, широко раскрыв карие глаза. Слегка настороженно. — Что произошло между вами и Эйданом?

— Я… — я начинаю откашливаться. — Он… Мы…

Я не из тех, кто смущается в таких вещах. Я не дрогнув обсуждала с Дел неприятные темы, включая мои решения позволять мужчинам трахать меня.

— Вы сблизились? — спрашивает она странно мягко, как будто боится, что переступит черту. Спугнет меня.

— Да. Мы застряли вместе на четыре дня. Снега было слишком много, чтобы выходить, а моей ноге нужно было восстановиться, прежде чем снова ходить.

— Итак, вы познакомились? Начали понимать друг друга?

Я киваю, отводя взгляд.

— Он приставал к тебе, Брианна?

Я резко втягиваю воздух и поворачиваюсь обратно.

— Нет. Он никогда этого не делал. Он не хотел давить на меня. Но мы… у нас действительно был секс.

Вот и все. Я вроде как выпалила это, но сказать это ощущается так приятно.

Дел не выглядит удивленной.

— И как… каково это было? Я имею в виду, ты ведь действительно этого хотела, верно?

— Да. Я хотела этого. Это был первый раз, когда я…

Бл*дь. Почему, черт возьми, я не могу поговорить об этом как нормальный человек? Почему все это кажется мне таким запретным?

Таким опасным.

Она протягивает руку, чтобы положить ее мне на предплечье. Слегка сжимает его в знак сочувствия.

И тут я замечаю, что ее пальцы слегка дрожат.

— Что такое, Дел?

Она заметно сглатывает.

— Я действительно рада, что ты смогла быть с кем-то вот так. Что ты дошла до того, что захотела разделить это с кем-то.

— Но…?

— Но это кажется ужасно быстрым.

Мне иррационально хочется оправдаться, но я стараюсь подавить этот порыв, поскольку Дел не ошибается в своих словах.

— Я знаю, что это быстро. Но иногда так случается. Ты и за меньшее время поняла, что Коул — твой единственный. Не так ли?

— Да, — признается она. — Так и было. Но я была неправа, когда доверилась ему. Он не был… — она резко качает головой. — На тот момент он не был готов к настоящим отношениям. И он причинил мне боль. Действительно сильную боль. Ты сама предупредила меня тогда.

— Я знаю, что так и было. Но сейчас все по-другому. Я намного старше, чем была ты. Я не неопытна, не доверчива и не склонна тешить себя романтическими надеждами. Ты знаешь, что это не так.

— Знаю. И обычно я знаю, что ты достаточно умна, чтобы принимать правильные решения, которые сохранят твое сердце в безопасности. Но Эйдан…

— Что не так с Эйданом? — впервые в моем голосе звучит обида.

— Он мне действительно нравится. Ты знаешь, что нравится. Он мне понравился с самого начала. Но он… он очень долгое время жил, думая только о себе.

Я воздерживаюсь от немедленного ответа. Заставляю себя мыслить ясно. Затем говорю:

— У него были на это свои причины.

— Я знаю, что были. Точно так же, как у Коула были свои причины никогда не связывать себя обязательствами и не оставаться на одном месте. Отсутствие места, к которому он привязан, не делает человека плохим. Но это делает его опасным выбором для влюбленности. Я не хочу, чтобы тебе было так же больно, как мне, Брианна, — теперь она хриплая и взволнованная. — Я знаю, что ты далеко не так наивна и неопытна, какой была я, когда Коул разбил мне сердце, но у тебя не больше опыта в настоящих интимных отношениях, чем у меня. Для тебя это в новинку. И ты так далеко зашла. Ты так хорошо справилась. Ты всегда была такой сильной. Такой храброй. Ты всегда защищала меня.

Теперь из ее глаз текут слезы. От них у меня щемит в груди.

— Дел.

— Прости, — она быстро вытирает слезы. — Прости, что я так расплакалась. Но я хочу, чтобы ты меня выслушала. Ты долгие годы жертвовала своей жизнью и всем, чего хотела, чтобы заботиться обо мне. Но я тоже хочу защитить тебя. Теперь у тебя есть жизнь. Жизнь, которая, как я думала, тебе нравится.

— Это правда.

— И я не вынесу, если твое сердце будет разбито, когда ты наконец-то можешь жить для себя.

Мне требуется минута, чтобы подобрать нужные слова. Ее эмоции расстраивают меня, как и то, что она говорит.

— Я понимаю это. Я правда понимаю. И я не хочу отказываться от всего, чем обзавелась для себя за прошедший год. Но в некотором смысле я убегала от настоящей жизни. И… и то, что я была с Эйданом, напомнило мне, что, возможно, мне и не нужно этого делать. Я хочу быть счастливой, Дел. Но я думаю, что с ним я могу быть счастливее.

— Хорошо, — она явно пытается справиться со слезами. — Ладно. Я доверяю тебе. И я хочу доверять и Эйдану тоже, но я еще не совсем в этом уверена. Все произошло… быстро.

— Я знаю. Тебе пока не обязательно доверять ему. Но можешь ли ты, по крайней мере, доверять мне?

— Да. Просто… Позволь мне сказать еще кое-что.

— Что именно? — я странно нервничаю, ожидая услышать это.

— Причина, по которой Коул разбил мне сердце, заключалась не в том, что он не хотел меня. Не в том, что я была ему безразлична. А в том, что у него был другой приоритет, ради которого ему пришлось пожертвовать всем остальным, и он еще не был готов отказаться от этого приоритета. Долгие годы брат был для него главным, и он не мог отказаться от этого.

— Я знаю это. И я также знаю, что он изменился. Теперь ты для него главное.

— Да. Но на это у него ушло два года.

— У Эйдана нет брата. У него нет… никого, кроме меня.

— Я верю в это. Но все это время он жил с одним приоритетом. Заботиться о себе. Он никогда не был злым человеком, но и не позволял себе быть хорошим. Им руководило чувство самосохранения. Ты уверена — ты абсолютно уверена — что он изменился в этом отношении? Что он не допустит, чтобы чувство самосохранения оказалось для него важнее, чем ты?

Весь мир содрогается от напряжения в моей груди, в моем сердце.

— Я… Я действительно верю, что он изменился.

— Окей.

— Чувство самосохранения никогда не описывало его на самом деле. Это был просто способ, с помощью которого он смог справиться с жизнью и травмами. И он, наконец, смог забыть об этом. Он доказал мне это.

— Хорошо, — она снова сжимает мое предплечье. — Ладно. Тогда я рада за тебя.

— Рада ли? — я пристально смотрю на нее, пытаясь понять правду.

— Да. Я все еще немного волнуюсь, но я могу это преодолеть. Он мне всегда нравился. Ты это знаешь. И я думаю, что вы двое хорошо подходите друг другу. Некоторое время назад я сказала Коулу, что причина, по которой вы двое так сильно раздражаете друг друга, заключается в том, что вы так похожи. Такое ощущение, будто вы не совсем стыковались, но как только состыковались, все стало идеально.

Это заставляет меня усмехнуться. Мне нравится этот мысленный образ.

— Можно и так описать это.

— Просто будь осторожна со своим сердцем.

— Непременно. Ты же меня знаешь. Я всегда осторожна.

Слова знакомые. Я уже говорила их Дел раньше. И не раз. И раньше они всегда были правдой.

Но я изменилась так же сильно, как и Эйдан, и я не хочу всегда держать жизнь на расстоянии вытянутой руки из-за страха, что это может причинить мне боль.

Я хочу настоящей жизни. И единственный способ добиться этого — это наконец-то рискнуть своим сердцем.

Глава 9

Эйдан приходит на следующий день, как мы и планировали. Он приносит с собой бочонок кукурузы и одежду для Коула, которую люди из Шарпсбурга оставили для меня после доставки посылки.

Джеймс дал нам пару новых заданий, с которыми мы сможем справиться в течение нескольких дней.

В общении с другими людьми Эйдан снова стал таким же остроумным и беззаботным, никогда ничего не выдает и не ведет себя так, будто ему есть до чего-то дело. Меня это не беспокоит, потому что я знаю, что это ненастоящее, и он так себя со мной не ведет.

Он живет со мной в моей комнате в коттедже. Странно, что он живет в нашем доме, но это также доставляет мне головокружительное удовольствие.

Как будто это по-настоящему.

Это был не просто момент на вершине горы. Наши отношения существовали не только в этом изолированном пространстве. Когда мы остаемся наедине, глаза и губы Эйдана такие же мягкие, какими я их помню. Его руки такие же бережные. Его голос такой же нежный.

Дел делала все возможное, чтобы защитить меня, когда предупреждала, что я не должна слишком доверять ему, но она ошибалась. Возможно, мы не знаем точно, как будут выглядеть наши отношения в будущем, но он в этом уверен. Так же, как и я.

Мы ложимся спать вместе, когда садится солнце, и занимаемся любовью — тихо, настойчиво, в миссионерской позе в темноте. Он бормочет о том, какая я красивая. Как много удовольствия он хочет мне доставить. Как хорошо ему со мной. Что он никогда не верил, что достоин быть с кем-то вроде меня, но он сделает все, что в его силах, чтобы никогда меня не подвести. И снова он так увлечен, что забывает выйти, прежде чем кончить, и снова мне это нравится.

Я никогда не испытывала ничего подобного. Никогда не делила что-либо с кем-то так глубинно.

Это правильно. Это должно быть правильно.

На следующий день Эйдан вместе со мной заступает на дежурство, охраняя стену по периметру. Он в городе гость, поэтому от него не требуется работа, но он говорит, что не хочет злоупотреблять гостеприимством, поскольку, вероятно, он пробудет здесь довольно долго.

Во второй половине дня в городе начинается большой переполох. Прибывает Мария и ее группа женщин.

Я рада ее видеть — она действительно выполнила свое обещание. Я знакомлю ее с Коулом, Дел и с городскими властями, а она объясняет, что они нашли оплот преступников и у них есть план, как его уничтожить. Она отправила гонца обратно, чтобы вызвать подкрепление от знакомых ей людей дальше к западу, и собирается начать посещать общины в этом регионе, чтобы собрать добровольцев.

В этом районе никто никогда не делал ничего подобного. Города сами заботятся о себе, но они делают это посредством того, что прячутся и охраняют свои границы. А не посредством риска для жизни и нападения на плохих парней, даже если их присутствие представляет угрозу.

Я боюсь, что задача набрать нужную численность окажется непростой, но я сразу же вызываюсь добровольцем. Как и Коул — я знала, что он так и поступит. Его брат там, и он все еще хочет вернуть его.

Дел достаточно храбра, чтобы пойти, но она не очень хорошо владеет оружием или тактическими приемами. У нее плохое зрение, поэтому если она попытается выстрелить, у нее будет такая же вероятность попасть в хорошего парня, как и в плохого. Но она ни на секунду не пытается разубедить нас с Коулом.

Когда Мария спрашивает об этом Эйдана, он удивленно моргает. Бросает взгляд на меня.

— Куда она, туда и я, — говорит он, как будто это настолько очевидно, что никому не стоит даже спрашивать. И он тоже соглашается.

Городские власти настроены настороженно, но мы находим еще нескольких человек, которые говорят, что готовы помочь.

Рейд состоится только через несколько недель, так как нам нужно дождаться достаточного подкрепления, чтобы сделать его возможным. Мария уходит на следующий день, чтобы начать посещать другие населенные пункты, и это дает нам с Эйданом время заняться еще несколькими делами. Мы планируем уехать на следующее утро.

Я в восторге. От всего этого. И от того, что проведу еще одну ночь с Эйданом, буду спать в его объятиях.

Я начинаю верить, что с этого момента моя жизнь может стать именно такой.

***

Первая остановка для Джеймса — небольшое поселение в восьми часах ходьбы отсюда. По сути, это ферма с несколькими домами, построенными вокруг нее. Всего там проживает пятьдесят или шестьдесят человек.

Вообще-то я предлагала делать остановки в другом порядке — начиная с самых дальних — но Эйдан настоял на том, чтобы сначала отправиться сюда, а для меня нет большой разницы.

Итак, мы отправляемся в фермерский поселок и прибываем ближе к вечеру. Они с благодарностью принимают сахар и сушеную рыбу, присланные Шарпсбургом, а взамен дают джем в банках и соусы-заправки.

Поскольку мы добираемся туда уже поздно, они разрешают нам переночевать, предоставив небольшую хижину на окраине фермы, которую они, должно быть, используют как гостевой дом, поскольку там есть все необходимое.

Я довольна жильем. Мы подумали, что, возможно, нам придется разбить лагерь, а когда мы проводим ночь на открытом воздухе, секс исключается. Ночью слишком много опасностей, поэтому одному из нас всегда приходится быть начеку.

Однако в доме, особенно в оседлом сообществе, мы можем заниматься сексом.

Я никогда не думала, что стану человеком, которого так волнует секс, и я всегда качала головой, когда женщины вели себя так, будто это было главным приоритетом в жизни.

Но каждый вечер я предвкушаю, как лягу в постель с Эйданом, буду прикасаться к нему и ощущать его ласки, слышать, что он мне говорит, чувствовать себя в такой безопасности и быть такой желанной. Физическое удовольствие для меня лишь часть этого, и даже не самое важное. Эмоции — вот что действительно движет мной.

В эту ночь мы совсем одни в хижине и чувствуем себя достаточно далеко от остального общества, чтобы по-настоящему уединиться. Я моюсь, насколько получается, причесываюсь и чищу зубы, после чего надеваю единственное платье, которое у меня было.

Я забираюсь в постель и жду, пока Эйдан снимет с себя одежду и примет душ. Он не утруждает себя попытками что-нибудь надеть, потому что мы сразу же снимем это обратно. Так что он голышом забирается ко мне под простыню.

Он притягивает меня к себе, чтобы поцеловать.

— Привет, милая, — бормочет он.

По какой-то причине это приветствие заставляет меня рассмеяться. Я провожу пальцами по его волосам.

— Привет.

— Очень мило с их стороны, что они позволили нам остаться здесь, — он уже запустил руки мне под сорочку, поглаживает мою попку и заднюю поверхность бедер.

— Да. И это очень удобно для нас, поскольку мы можем заниматься этим вместо того, чтобы разбивать лагерь.

— Действительно. Это определенно предпочтительнее.

Я протягиваю руку между нами и трогаю его член. Он уже частично возбужден. Учитывая его возраст, он обладает действительно впечатляющей мужской силой. Ему почти не требуется времени, чтобы возбудиться.

Поскольку этим вечером я полна энергии, я переворачиваю его на спину и прокладываю дорожку из поцелуев вниз по его телу, пока мое лицо не оказывается у его паха.

Он подавляет стон. Двигает бедрами.

— Ты дразнишь меня, милая?

— Может быть, — я лукаво улыбаюсь ему, а затем играю языком с головкой его члена.

Он слегка дергается, как будто сдерживает толчок.

Когда я опускаю голову еще ниже, обводя языком нижнюю часть его члена, а затем беру головку в рот и посасываю, он откидывает мои волосы назад, собирая их в одну руку, чтобы он мог держать их, убирая с моего лица.

— Я долго так не продержусь, милая, — хрипло произносит он, и его бедра начинают покачиваться в такт моим сосущим движениям.

Я позволяю ему выскользнуть из моего рта и встречаюсь с ним взглядом. Его лицо раскраснелось, а глаза горят голодом.

— Все в порядке. Тебе не обязательно держаться.

— Мне потребуется некоторое время, чтобы снова начать.

— Все в порядке, — я целую его живот. Очень нежно опускаюсь ниже и касаюсь губами его яичек. Затем говорю: — У нас впереди вся ночь.

Он раскованно стонет, когда я снова беру его член в рот. На этот раз я стараюсь вспомнить все свои навыки. Я расслабляю мышцы горла настолько, чтобы взять его глубже, не вызывая рвотного рефлекса. Я наклоняю голову, ритмично посасывая. С силой.

— О, мой бл*дский бог! — хрипит он, выгибая спину и теребя свободной рукой простыню под собой. — Как ты это делаешь со мной, милая? Я… Я…

Он кончает. Уже. Его рука сжимает мои волосы, и он делает маленькие, резкие движения мне в рот, пока его тело содрогается от оргазма. Он кончает мне в горло, и я с облегчением понимаю, что не забыла, как с этим справляться. Я проглатываю его сперму. Умудряюсь не подавиться и не выплюнуть ни капли.

Он хватает воздух ртом, пока его мышцы расслабляются. Он поднимает меня и усаживает на себя, крепко прижимая к себе, пока вспоминает, как говорить.

Я целую его в плечо. Его горло. Поднимаю голову, чтобы поцеловать его в подбородок.

— Спасибо, милая, — наконец произносит он. Находит мои губы. Нежно целует их. — Ты просто снесла мне голову.

Хихикая, я прижимаюсь к нему, переплетая свои ноги с его.

— Похоже, у меня действительно все получилось.

— Ты справилась даже лучше, чем просто хорошо. Спасибо.

— Не за что.

— Если ты дашь мне минутку перевести дух, я тоже смогу кое-что для тебя сделать.

— Я никуда не спешу, — как ни странно, я возбуждена. За свою жизнь я делала сотни минетов, но никогда не возбуждалась от этого — по крайней мере, до сего момента. Но я также говорю ему правду о том, что вовсе не тороплюсь.

Я наслаждаюсь этим — его теплым расслабленным состоянием после — не меньше, чем самим актом секса.

Несколько минут мы обнимаемся. Затем Эйдан переворачивает меня на спину и снова начинает целовать. Это продолжается довольно долго, но я не уверена, что мне когда-нибудь наскучит его пристальное внимание. В конце концов, он покрывает поцелуями все мое тело. Я нахожусь в чувственном оцепенении от медленно нарастающего удовольствия, поэтому едва замечаю, как его губы спускаются к низу моего живота.

Он раздвигает мои бедра и зарывается носом в светлые волоски у меня в паху, когда я понимаю, что он собирается сделать.

— Эйдан, — я наклоняюсь, чтобы погладить его по волосам. — Ты не обязан этого делать.

Он поднимает голову.

— Я знаю, что не обязан.

— Я имею в виду, что ты не должен чувствовать себя обязанным только потому, что я сделала это с тобой. Мне нравится кончать и другими способами.

Он слегка хмурит брови.

— Ты не хочешь, чтобы я это делал?

— Дело не в этом. Просто ты не обязан.

— Милая, я хочу сделать это для тебя. Если ты не хочешь, пожалуйста, скажи мне. Меня это не будет беспокоить. Но я хочу это сделать.

Я киваю пару раз, прикусывая нижнюю губу.

— Просто я никогда… Никто никогда не…

— Тогда я рад быть первым, если ты этого тоже хочешь.

Меня пугает то, какой юной я себя сейчас чувствую, хотя я не чувствовала себя юной с тех пор, как мне исполнилось семнадцать.

— Ладно. Спасибо.

Он одаривает меня улыбкой, которая заставляет меня немного нервничать.

— Не благодари меня, пока не увидишь, как я справляюсь.

Я смеюсь, потому что именно этого он и добивается. И я действительно чувствую себя лучше, когда он целует мой живот, а затем бедра. Он приподнимает мои бедра и подкладывает подушку под мою попку, чтобы обеспечить себе лучший доступ. Его руки нежны, когда он раздвигает мои бедра.

— Просто скажи мне, если тебе что-то в этом не понравится.

Я снова киваю. Играю с его густыми волосами, когда он опускает голову. Затем он раскрывает меня пальцами и дразнит языком мой клитор.

От этого острого ощущения я резко вдыхаю. Он делает это снова, и я выгибаю спину дугой, движимая каким-то глубинным инстинктом.

Он поглядывает на мое лицо. Улыбается тому, что видит. Затем возвращается к своим прежним занятиям с большей целеустремленностью.

Он уделяет много внимания моему клитору, но не сосредотачивается только на нем. Он ласкает губами мои складочки, скользит языком в мою киску, целует внутреннюю поверхность бедра, а затем снова посасывает мой клитор.

После еще нескольких посасываний я полностью раскрываюсь и вскрикиваю от удивления из-за того, что оргазм приближается так быстро. Эйдан меняет положение руки и вводит в меня два пальца, двигая ими, пока сильнее сжимает мой клитор.

Наслаждение снова нарастает, становясь все сильнее. И мне это нужно. Мне это нужно.

— Пожалуйста, не останавливайся, — выдыхаю я. — Я так близко. Пожалуйста, не останавливайся.

Он продолжает. И только усиливает свои действия.

Я кончаю снова, еще грязнее и громче. Я вцепляюсь в его волосы, пытаясь удержать его голову на месте, пока не достигаю оргазма. Он мог бы продолжать, но когда ощущения, наконец, ослабевают, я приподнимаю его голову.

— Этого достаточно? — спрашивает он.

— Достаточно? — у меня перехватывает дыхание от смеха. — Я никогда в жизни так сильно не кончала.

Его глаза потеплели.

— Правда?

— Да, правда, — я обнимаю его, когда он снова поднимается по моему телу. — Хотя мне не следовало этого говорить, потому что ты и так был достаточно самодовольным.

— Самодовольным? — кажется, он смеется про себя.

— Да. Определенно самодовольный.

Он целует меня. Я льну к нему всем телом, удовлетворенная, нежная и более ласковая, чем когда-либо.

Несколько минут он молчит, уставившись в потолок. Такое ощущение, что он о чем-то думает, и это подтверждается, когда он, наконец, очень тихо спрашивает:

— Могу я задать тебе вопрос?

— Конечно. Почему ты решил, что не можешь что-то спросить?

— Возможно, ты не захочешь отвечать, и это нормально. Но я все равно хотел бы спросить.

— Спросить о чем? — по какой-то причине я затаиваю дыхание.

— Почему ты всегда умоляешь меня не останавливаться, когда вот-вот кончишь?

Тихий вопрос повисает в воздухе на несколько мгновений. Я облизываю губы, но в остальном держусь очень тихо.

— Ничего страшного, если ты не хочешь отвечать, — добавляет он наконец.

Я прочищаю горло.

— Я не против ответить. Я на самом деле не осознавала… Я не осознавала, что иногда так говорю.

— Ты говоришь это каждый раз, — Эйдан поворачивается ко мне лицом и обхватывает ладонями мою щеку. — Как будто боишься, что я остановлюсь. Что я не дам тебе того, в чем ты нуждаешься. Надеюсь, ты знаешь, что я никогда так не поступлю.

— Я знаю это. Просто… — я стараюсь дать ему ответ. Я правда стараюсь. Но, кажется, я не могу подобрать слов.

Он помогает мне, бормоча:

— Ты говорила мне, что в твоем прошлом был один парень. Тот, кому нравилось доминировать. Ты сказала, что ему нравилось играть с тобой в игры. Он… удерживал тебя от оргазма?

— Да. Да, он это делал. Ему это нравилось, — мои щеки горят, и я не могу встретиться с ним взглядом. — Он понял, что меня заводит, и нарочно возбуждал меня. Он требовал, чтобы я кончала только от его члена, чтобы испытать меня. Проверял, как долго я смогу продержаться.

Эйдан снова запускает руку в мои волосы. Убирает их с моего лица. Его глаза не отрываются от моего лица. Он явно слушает.

— И… и я не всегда могла сдерживаться. Я кончала раньше, чем он приказывал мне. И тогда он наказывал меня. Он возбуждал меня снова и снова, но иногда не давал кончить по нескольку дней кряду.

Теперь он тяжело дышит, и его челюсти напряглись, хотя его рука с нарочитой осторожностью проводит по моим волосам.

— И самое худшее… — у меня перехватывает дыхание, и мне приходится сделать глубокий вдох, прежде чем продолжить. — Хуже всего то, что я не сопротивлялась ему. Я имею в виду, я не смогла бы одолеть его, но я пришла к нему добровольно, и он никогда не удерживал меня там силой. Я просто… Я просто подчинилась этому. Довольствовалась крохами физического удовольствия, которые он предлагал. Как будто я…

Теперь я дрожу. Эйдан издает горловой звук и притягивает меня к себе. Крепко обхватывает меня обеими руками.

Это помогает. Мне удается закончить предложение хриплым шепотом.

— Как будто это все, чего я заслуживаю.

Он по-прежнему ничего не говорит. На самом деле я не уверена, что он способен говорить в данный момент. Он явно сдерживает бурную реакцию на то, что я ему сказала. Но он продолжает обнимать меня, сжимая так крепко, как мне нужно.

Когда я, наконец, чувствую себя лучше — достаточно хорошо, чтобы высвободиться из его объятий — я не могу удержаться и целую его, поддаваясь силе чувств в своем сердце.

Поцелуи длятся долго и переходят в нечто большее. Эйдан переворачивает меня на спину. Я обхватываю его ногами. Вскоре у него встает. Он придерживает себя, чтобы войти в меня. Мы двигаемся, не прерывая поцелуя, и я держусь за него руками, ногами, ртом и киской.

Он продолжает медленные и размеренные толчки, пока мое тело не начинает отзываться. Я задыхаюсь и сжимаюсь под ним. Наши губы отрываются друг от друга, но наши лица так близко, что я чувствую его дыхание.

— Да, сладкая моя, — шепчет Эйдан. — Ты можешь кончить. Я хочу, чтобы тебе было хорошо.

Я всхлипываю, когда мое тело начинает дрожать.

— Отпусти, милая. Я держу тебя.

Я вскрикиваю, когда достигаю кульминации. Его движения, наконец, ускоряются. Ему не требуется много времени, чтобы довести себя до оргазма.

Он находит мой рот, когда мы лежим, тесно прижавшись друг к другу. Он ласкает мои губы языком.

И я понимаю, что впервые я не боялась, что Эйдан остановится прежде, чем я получу удовольствие. Он не собирался отнимать у меня то, что мне нужно.

Я верила, что он будет рядом до конца.

Я не умоляла его не останавливаться.

***

Мы договорились, что утро следующего дня будет неспешным, потому что до нашего следующего пункта назначения всего шесть часов пути. Я с нетерпением жду возможности поспать хотя бы пару часов после рассвета. Это будет почти как роскошь в отпуске.

Поэтому, когда я просыпаюсь от ощущения, что матрас прогибается, когда Эйдан встает с постели, и, прищурившись, вижу, что за окном все еще темно, я что-то неразборчиво бормочу и переворачиваюсь на спину.

Он наклоняется, чтобы легонько поцеловать меня.

— Засыпай обратно, милая.

— Что ты собираешься делать?

— Я быстро отправлю сообщение. Помогу здесь, раз уж нас пустили переночевать.

Боль в груди — это одновременно и чувство вины за то, что я не подумала об этом раньше, и благодарность Эйдану за то, что он сделал. Я борюсь с остатками сна, чтобы улыбнуться ему.

— Ладно. Дай мне только минутку проснуться, и я тоже пойду с тобой.

— В этом нет необходимости, — он садится на край кровати рядом со мной. На нем нет ничего, кроме нижнего белья, которое он натянул после того, как привел себя в порядок после секса. — Ты продолжай спать. Я схожу туда и вернусь через пару часов.

— Но тебе не удалось выспаться.

— Я не особенно люблю спать допоздна, — он поглаживает мою правую скулу большим пальцем. — Тебе это нравится, так что нет причин, по которым утро не должно быть расслабленным. Я ненадолго.

— Ты уверен? Я должна помогать тебе.

— Ты и так мне очень помогла. Ты помогла мне больше, чем ты можешь себе представить, — он наклоняется, чтобы снова поцеловать меня. — Поспи еще немного, милая.

— Ладно. Спасибо. Будь осторожен, — я плотнее заворачиваюсь в одеяла.

Эйдан встает, слишком долго смотрит на меня сверху вниз. Мои глаза снова закрыты, но я чувствую, что он наблюдает за мной. Затем он быстро одевается и выходит из комнаты.

Я открываю глаза, когда слышу, как щелкает дверь. Он такой милый, что позволил мне поспать утром подольше, потому что знает, что мне это нравится. И за то, что спросил местных жителей, не можем ли мы что-нибудь для них сделать, раз уж они пустили нас переночевать.

Оглядываясь назад, я пытаюсь вспомнить, когда у него вообще была возможность спросить об этом. Большую часть времени я была с ним. Затем я отмахиваюсь от вопроса, поскольку это не имеет значения.

Должно быть, он сделал это, когда я не заметила. Вот такой он ловкий.

Меня охватывает головокружительный трепет, и я почти смущаюсь этого. Я инстинктивно натягиваю одеяло на голову, отчего чувствую себя маленькой девочкой.

Я пытаюсь снова заснуть, поскольку Эйдан из кожи вон лез, чтобы дать мне этот шанс, но у меня в голове все перемешалось. Я представляю, как он уходит один холодным утром. В полном одиночестве. Таким, каким он был раньше.

И мне вдруг становится ненавистна эта идея. Да, он делает для меня что-то приятное, но мы должны работать вместе. Нет причин, по которым он должен делать это сегодня в одиночку. Я проснулась и уже немного скучаю по нему.

Может быть, я побегу и догоню его.

Я размышляю около шестидесяти секунд, прежде чем принимаю решение. Затем вскакиваю с кровати, выполняю краткую утреннюю рутину, собираю свои вещи и выбегаю на улицу.

Эйдан забрал свою тележку.

Это первое, что я нахожу странным.

Быструю передачу сообщения, занимающую пару часов, наверняка можно выполнить только с помощью свертка.

Я не обращаю на это внимания. Это не имеет значения. Эйдан, вероятно, привык повсюду возить свою тележку с собой.

Колеса оставили заметные бороздки на мягком, влажном грунте, так что идти по его следу легко. Даже на том участке, где он вышел на асфальтированную дорогу, не возникает проблем. Проезжая часть полна выбоин и крупных рытвин. Ему часто приходилось съезжать с дороги, чтобы объехать повреждения, поэтому я регулярно нахожу его следы.

Я хмурюсь, когда обнаруживаю, что он свернул с главной дороги. Если это быстрая вылазка, то он наверняка направляется в одно из близлежащих поселений. Я знаю, где они все находятся, но в этой стороне их нет.

Сбитая с толку, я ускоряю шаг. Я отстаю от Эйдана не более чем на десять минут, и он толкает тележку. Мне не потребуется много времени, чтобы догнать его, и тогда он сможет точно сказать мне, куда мы идем.

Я иду пешком около тридцати минут. Дорога идет в гору и круто сворачивает вниз. Приближаясь к повороту, я слышу голоса, прежде чем успеваю разглядеть, кому они принадлежат.

Я сбавляю скорость. Скрываюсь за деревьями. Должно быть, кто-то приближается с противоположной стороны, и поскольку я не знаю, кто это, лучше держаться подальше от глаз.

Через минуту голоса не меняются. Они неподвижны. И, клянусь, я слышу вежливый голос Эйдана с акцентом.

Должно быть, он столкнулся с незнакомцами. Они могут быть опасны, но он всегда умел разряжать напряженные ситуации. Я пробираюсь между деревьями так тихо, как только могу, чтобы смотреть на дорогу по другую сторону поворота и видеть, что происходит.

Первый человек, которого я замечаю — это тот, кого я узнаю.

Не Эйдан, а член той банды, которая подобрала меня на дороге в прошлом году. Он не был тем, кто повел меня трахаться, но он был одним из его приятелей. Вряд ли я забуду его сальные каштановые волосы или татуировку в виде паутины, тянущуюся по всей шее.

Проныра. Они прозвали его Пронырой.

От одного взгляда на него мне становится дурно. Я делаю глубокий вдох и бросаюсь прочь из поля зрения, прижимаясь спиной к большому дереву. У меня такое чувство, будто кровь отхлынула от моей головы. Как будто я могу потерять сознание.

Мне не нравится такая реакция слабачки, поэтому я дышу сквозь нее. Теперь я лучше слышу голоса, но мой разум слишком затуманен, чтобы сосредоточиться на словах.

Если я останусь здесь, если не буду двигаться, они не узнают, что я рядом.

Они не смогут поймать меня снова.

Мне не придется возвращаться.

Среди моего медленного дыхания я слышу голос Эйдана. Это точно его голос. Я бы узнала его где угодно. Это вызывает у меня теплое чувство узнавания. Из всех остальных голосов этот — его — принадлежит мне.

Затем я слышу, что он говорит.

— Мы договорились о двойной сумме.

— Это было месяц назад. Все изменилось, — это говорит Проныра, и он явно ведет переговоры о какой-то сделке с Эйданом.

С Эйданом.

— Возможно. Но если все так сильно изменилось для вас, то вам, должно быть, не нужны препараты.

У меня перехватывает горло. Мои руки становятся холодными и влажными.

— Ты же не кинешь нас сейчас, нет? Спустя столько времени?

Мне требуются все силы, чтобы не ахнуть. Не для того, чтобы выглянуть из-за дерева и своими глазами увидеть, что происходит.

Но это очевидно. Никто не мог бы ошибиться в этом.

Эйдан не пытается быстро отправить сообщение, чтобы помочь людям, которые помогли нам. Он занимается своим делом. Он торгует. Он делает то, что делал всегда. И судя по всему, он делает это эффективно. Он всегда был умелым переговорщиком.

Но он ведет переговоры с худшими людьми в мире.

С теми, которые похитили меня. Принуждали меня к сексу. С теми, которые в конечном счете убили бы меня.

Я так расстроена, что мне трудно сосредоточиться на словах, но разговор продолжается. Проныра продолжает настаивать на более низкой цене, а Эйдан отказывается, лениво растягивая слова.

В конце концов они договариваются о цене — чуть ниже той, о которой договаривались изначально. Я даже не уверена, какие товары они обменивают на препараты, потому что они говорят только о количестве.

Они, должно быть, заключают сделку, потому что, судя по всему, дело близится к завершению. Затем Эйдан говорит:

— Возможно, это наша последняя сделка. Мои запасы закончились, и мне придется поискать другой источник.

Остальные ребята недовольны, но они мало что могут сделать, если источник Эйдана исчерпался. После еще некоторого обсуждения они соглашаются, что Эйдан свяжется с ними, как только найдет что-нибудь еще, и группа уходит. Их грубые, неприятные голоса затихают, когда они уходят.

Я не знаю, что делает Эйдан. Я еще не слышу, как катится его тележка. Колеса всегда издают отчетливый звук, когда вращаются.

Я хочу знать, что он делает — я умираю от желания узнать — но не смею пошевелиться. Я не могу. Я парализована страхом и кое-чем похуже. Чем-то, что скручивает мои внутренности, вызывает тошноту.

Самое ужасное признание.

Я неподвижно прячусь за деревом еще пару минут.

Затем раздается голос Эйдана, мягкий и странно хриплый:

— С таким же успехом можешь выйти, милая.

Я задыхаюсь. Я ничего не могу с собой поделать.

— Брианна, милая, они ушли. Ты можешь выходить.

Я понятия не имею, откуда он знает, что я здесь. Как давно он это знает. Или что меня выдало.

С большим усилием мне удается сделать несколько шагов вокруг дерева. Затем еще несколько, чтобы выбраться из леса и, спотыкаясь, выйти на дорогу.

Он стоит рядом со своей тележкой, его лицо невозмутимо, но глаза отчаянно изучают меня.

Он выглядит виноватым. Осознание обрушивается на меня. Я пошатываюсь, у меня внезапно кружится голова. Я, честно говоря, боюсь, что меня может вырвать.

— Тебя не стошнит, милая? — он подходит ко мне, как будто хочет помочь, обнять меня, прикоснуться ко мне.

Я не могу ему позволить. Я отшатываюсь, чуть не падая от резкого движения.

— Не надо!

Он тут же опускает руки. Останавливается.

— Могу я, пожалуйста, объяснить?

Мне удается отрывисто кивнуть ему. Я не уверена, что какие-либо объяснения что-то изменят, но сейчас я не могу сделать ничего другого, так что лучше послушаю его.

— Ты уже знаешь, что я торговал с ними. Они мне никогда не нравились, но раньше я торговал со всеми подряд. Ты знаешь почему. Я старался не заботиться ни о чем.

Я действительно знала это. И думала, что понимаю.

— Я не знала, что ты все еще это делаешь. Я думала, ты бросил это год назад.

— Я начал сбавлять обороты, но трудно остановиться, когда тебя затягивает в бизнес с такими людьми. Я пытался выпутаться, но это был медленный процесс. Я пытался. Если бы я вышел из игры слишком быстро, они бы просто убили меня.

С рациональной точки зрения, это имеет смысл, но сейчас в моей голове нет ничего рационального.

— Но они сказали, что в прошлом месяце — буквально в прошлом месяце — вы заключили сделку на препараты.

— Тайленол. Бенадрил. Сироп от кашля.

— В прошлом месяце.

— Мы не были вместе в прошлом месяце, милая.

— Я знаю, что не были. Но я думала… Я думала… — я обрываю фразу на полуслове, прежде чем успеваю закончить ее.

Потому что я дура, раз думала то, что думала. Что еще до начала наших отношений то, что случилось со мной от рук этих людей, могло иметь для него значение.

— Я пытался уйти, — его голос слегка дрожит — это самое малое свидетельство того, что он не контролирует свои эмоции. Что он расстроен почти так же, как и я.

Я отворачиваюсь от него, потому что его пристальный взгляд вызывает глубокое беспокойство. Я делаю несколько резких вдохов, пытаясь заставить свой разум и голос работать.

Эйдан ждет, пока я возьму себя в руки. Его терпение действует на нервы не меньше, чем все остальное.

Когда я готова, я поворачиваюсь и говорю:

— Проныра — тот главный парень — один из тех, кто меня похитил.

Он слегка вздрагивает.

— Я этого не знал.

— Ты знал, что они были частью одной группы.

— Да. Я знал это.

— Даже если я могу согласиться с тем, что ты слишком глубоко увяз и пытался безопасно выпутаться… даже если я могу это признать, ты солгал мне сегодня утром. Ты солгал. Мы должны были быть партнерами. Мы должны были доверять друг другу. А ты солгал мне. Скрыл от меня правду.

— Я это понимаю. Прости, милая. Я не хотел, чтобы ты знала, — он прочищает горло, словно у него перехватило дыхание. — Я не хотел, чтобы ты видела меня с такой стороны. Это была моя последняя встреча с ними. Я наконец-то смог покончить с этим. И я подумал… Я хотел разобраться с этим так, чтобы это не повлияло на тебя.

— Чтобы это не повлияло на меня?

Эйдан делает шаг вперед. Затем еще один. Его лицо искажается, и эмоции, наконец, овладевают им.

— Мне так жаль, что я причинил тебе боль. Это последнее, что я когда-либо хотел бы сделать. Я думал, что смогу просто покончить со всем этим безобразием и начать все с чистого листа с тобой. Я не хотел, чтобы ты смотрела на меня по-другому. Я не хотел, чтобы ты меня ненавидела.

Мое тело сотрясают беззвучные рыдания. Я содрогаюсь всем телом. Мне приходится крепко зажмурить глаза, чтобы сдержать их.

— О нет, сладкая моя. Пожалуйста, не надо.

Мои глаза распахиваются, потому что я знаю — я знаю — что он вот-вот снова прикоснется ко мне.

— Не надо! Не прикасайся ко мне. Не называй меня «милая». Или «сладкая». Или как-нибудь так, чтобы это звучало так, будто я особенная.

— Ты особенная для меня, Брианна. Ты…

— Нет! — у меня вырывается прерывистое рыдание, но слез по-прежнему нет. Я чувствую себя сухой внутри. Бесплодной. Пустой. — Боже мой, Дел была совершенно права. Я спорила с ней. Клялась, что она не права. Но это не так. Она сказала, что независимо от того, как ты относишься ко мне, твоим приоритетом всегда будет самосохранение.

Эйдан отшатывается, как от пощечины. Его лицо белеет.

— И она была права, — выдавливаю я из себя. — Я понимаю. Я правда понимаю. Ты хотел попробовать что-то новое. Ты хотел стать другим человеком. Я хотела того же. Я хотела… доверять тебе. Я хотела рискнуть своим сердцем. Быть уязвимой. Но это предел моих возможностей. Я… я больше так не могу. Это так больно.

— Я знаю, что это больно. Мне так жаль. Но это не обязательно должно заканчиваться, — теперь он настойчив. Что-то похожее на страх пробегает по его напряженному телу. — Пожалуйста, не говори, что все кончено.

— Это… это едва началось, Эйдан. Нет никакой надежды, что наши отношения это переживут. Во всяком случае, не с моей стороны, — я делаю пару глубоких вдохов. Расправляю плечи. Подхожу к его тележке и нахожу свой большой рюкзак. Перекидываю лямки через плечо.

Теперь я буду носить его сама.

— Брианна, милая, пожалуйста, не надо…

— Я не могу! Я просто не могу. Я думала, что изменилась, но это не так. Я — это просто я. И я не позволю мужчине снова использовать меня — даже тому, кого я… Я хочу.

Он издает сдавленный звук, но я не знаю, что отражается на его лице, потому что я отвернулась от него.

Я начинаю уходить.

— Брианна.

Я останавливаюсь, но не оборачиваюсь.

— Я люблю тебя.

Это все равно что удар ножом по моему сердцу.

— Может быть. Может быть, ты и любишь. Но эта любовь никогда не будет такой сильной, как твое желание спасти себя.

И это последнее слово. Для нас обоих. Я иду и продолжаю идти.

Всю дорогу обратно до дома.

Глава 10

Когда я добираюсь до Монумента, уже поздно.

Почти стемнело.

На воротах стоит новый парень, и он меня не узнает. Может быть, он действительно никогда раньше меня не видел, или, может быть, я сама на себя не похожа. По какой-то причине он начинает допрашивать меня, как будто я незнакомка или незваный гость.

Я сейчас не в том эмоциональном состоянии, чтобы справиться с этим, поэтому испытываю облегчение, когда знакомый грубый голос произносит:

— Это сестра Дел. Впусти ее.

Это Коул. Он ждет меня, когда я прохожу через ворота. На нем джинсы и рубашка, которые я добыла для него в Шарпсбурге, и он задумчиво хмурится, глядя на меня.

— Ты в порядке? — бормочет он. Должно быть, он направляется обратно в коттедж, потому что идет в ногу со мной.

— Я в норме.

Это неправда, но достаточно близко к истине. Мне не грозит срыв. После тяжелого утра и долгого дневного перехода я в основном испытываю оцепенение.

— Что случилось? — он знает, что что-то не так. В конце концов, я собиралась путешествовать с Эйданом еще как минимум несколько дней. Теперь я вернулась через полтора дня, а Эйдана нет.

— Я… Я ошибалась на его счет, — я как бы выдавливаю из себя слова.

— Черт.

Коул никогда не отличался особой разговорчивостью. Со всеми, кроме Дел, он редко произносит больше одного предложения за раз. Но это короткое ругательство удивляет. Сочувствие.

Это кое-что значит для меня. Как ни странно, мне хочется плакать.

Я не плачу. Я не плакса и не была таковой уже очень долгое время. Эйдан этого не изменит. Он не изменит меня.

— Все в порядке, — с трудом выдавливаю я. — Наверное, так будет лучше. Я хорошо справлялась в одиночку.

Я думала, что это так. Я наслаждалась свободой. Но теперь, когда на какое-то время моя жизнь могла сложиться по-другому, череда дней, проведенных в одиночестве, кажется пустой. Мучительно пустой.

— Да. — Коул замолкает, когда мы сворачиваем на боковую улицу, где расположен наш коттедж. — Дел будет рада, что ты здесь.

Мои глаза горят. Все расплывается. Я киваю в качестве единственного ответа.

Возможно, Дел ждала Коула, наблюдая изнутри, потому что при нашем приближении она выходит на крыльцо.

Она не задает много вопросов и не выражает удивления. Она, должно быть, в общих чертах понимает, что произошло, просто по моему присутствию здесь и выражению моего лица.

Она спускается на две ступеньки, когда мы с Коулом сворачиваем на дорожку.

Затем она заключает меня в объятия.

***

В итоге я все-таки плачу. И не раз в течение следующих нескольких недель. Но я делаю это только тогда, когда остаюсь одна в постели ночью. В остальном я придерживаюсь обычного распорядка дня и пытаюсь вести себя нормально.

Может быть, если я буду вести себя так, будто со мной все в порядке, то все правда будет в порядке. В конечном итоге.

Сейчас я не в состоянии много путешествовать, так как это слишком напоминает мне об Эйдане, поэтому я работаю в качестве охраны на стене и отправляю сообщения, если дорога занимает около половины дня. Я общаюсь с Дел и помогаю Коулу с водопроводной системой на ручном управлении, которую он проектирует для нашего коттеджа, и расспрашиваю окружающих о новостях о Марии.

Я пытаюсь снова почувствовать себя самой собой.

Проходит почти три недели, и тогда две женщины из группы Марии приходят в город, чтобы сообщить нам, что через пять дней все, кто хочет принять участие в нападении, должны собраться в условленном месте, расположенном менее чем в дне пути от старого отеля, где обосновались члены банды. Оттуда мы организуемся и начнем штурм.

Они дают нам карту, и мы подсчитываем, что в довольно спокойном темпе нам потребуется около четырех дней, чтобы добраться туда, и это без каких-либо непредвиденных задержек. Итак, мы планируем отправиться на следующее утро и немедленно начать подготовку.

Дел отправится с нами, хотя она все еще не планирует участвовать в нападении. Она этого не говорит, но я почти уверена, что она хочет убедиться, что у нас есть хоть какой-то шанс выбраться живыми, прежде чем она согласится с тем, что мы с Коулом подвергаем себя риску.

Я не виню ее за беспокойство или осторожность. Коул и я — вся ее семья. Если она потеряет нас, то потеряет все. Я хочу уничтожить монстров в этой крепости, но только если мы действительно сможем этого добиться.

Нет смысла жертвовать всеми нашими жизнями ради безнадежного дела.

Мария произвела на меня впечатление, так что у меня нет причин сомневаться в ее планах. Я лишь надеюсь, что она смогла собрать значительную силу, поскольку общины в этом регионе всегда были сосредоточены только на обороне.

В нем участвуют еще три человека из Монумента, и мы все отправляемся в путь на следующее утро. Погода прохладная, но солнечная. Для продолжительного похода вполне комфортно. Я стараюсь чувствовать прилив сил. Предвкушать стоящую миссию, принятие мер против сил, которые причинили мне боль.

Но в основном я чувствую себя одинокой, несмотря на то, что со мной путешествуют еще пятеро человек.

Интересно, что делает Эйдан. Он должен был быть с нами. Помочь нам разобраться с преступниками.

«Куда она, туда и я». Так он сказал.

Но он работал с плохими парнями. С таким же успехом он мог быть одним из них. В любой день, в любой момент он может находиться прямо там, в отеле, ведя с ними дела, когда мы нападем.

Это мрачная, угнетающая мысль, поэтому я не зацикливаюсь на ней. Не представляю его красивое лицо с кривоватой улыбкой. Его волосы, отливающие темным золотом на солнце. Не слышу его теплый, мелодичный голос вдалеке.

Он ушел. Я приняла решение. Мы оба понимали, что это окончательно. Я видела понимание на его лице, прежде чем ушла. Есть большая вероятность, что он вернулся к своей прежней жизни, к своим старым привычкам и оставил свою непродолжительную попытку стать другим, лучшим человеком.

Точно так же, как и я вернулась к тому, кем была раньше — человек с прочной оболочкой защиты, навсегда выкованной вокруг моего сердца.

Поздним утром четвертого дня мы добираемся до назначенного места встречи. Это старый торговый центр. Небольшой, с тремя основными магазинами и двумя короткими крыльями, в которых располагались магазины поменьше. Одна его стена обвалилась, и все это место находится в аварийном состоянии, его содержимое давным-давно растащили мародеры и собиратели.

Но один из основных складов все еще цел, и я потрясена количеством людей, толпящихся внутри, когда наша группа входит туда.

Пока что несколько десятков. По крайней мере. Да, многие из них — из команды Марии, но все же… Я не могу поверить, что ей удалось собрать так много добровольцев из этого района.

Первые несколько часов довольно хаотичны. Мы находим Марию и регистрируемся, сообщаем ей нашу численность, а затем получаем инструкции о том, что делать. В общем, устраиваемся поудобнее и ждем завтрашнего дня, когда все соберутся и нам можно будет распределить наши роли.

Мы находим безлюдный уголок и раскладываем наши вещи. Дел устала, поскольку отвыкла ходить четыре дня подряд. После того, как мы перекусили, Коул садится, прислонившись к стене, а Дел вытягивается, положив голову ему на колени.

Я оставляю их в покое. Они заслуживают уединения, а мне не хочется сидеть сложа руки.

Вместо этого я брожу, здороваясь со знакомыми и представляясь незнакомцам. После пары часов общения я устаю от светских бесед и хочу присесть. Но Дел все еще отдыхает, а Коул гладит ее по волосам. Такое чувство, что я вторгаюсь в их интимную жизнь, и мне становится не по себе. Поэтому я ищу другое место, где можно было бы посидеть какое-то время.

Из-за того, что я смотрю в другую сторону, я не смотрю, куда иду, и чуть не врезаюсь в маленькую незнакомую женщину.

— Мне очень жаль, — быстро говорю я, виновато улыбаясь и надеясь, что она не обидится на мою рассеянность. — Я не смотрела, куда иду.

— Я тоже, — говорит она с легкой улыбкой. Выражение ее лица сдержанное, но не недружелюбное. Она молода и поразительно красива, у нее длинные темные волосы и ярко-зеленые глаза. Почти такие же зеленые, как у Эйдана. — Это была в равной мере и моя вина, и твоя.

— Не думаю, что мы встречались раньше. Меня зовут Брианна. Я из Монумента, это городок в трех днях езды к северу отсюда.

— Рэйчел. Мы из Кентукки. Мария позвала нас. Мы с ней много работали.

— О, ничего себе. Спасибо, что проделала весь этот путь, чтобы помочь, — я оглядываюсь, но, похоже, она здесь одна. — Кто это «мы»?

Она указывает налево, на группу примерно из двенадцати мужчин и женщин разного возраста. Они болтают и не обращают на нас внимания, за исключением одного крупного, грубоватого на вид мужчины. У него темные волосы, полноценная борода и устрашающая манера держаться. Он неотрывно смотрит на Рэйчел.

— Это Кэл, — говорит она, заметив, что я пристально смотрю на него. — Он мой мужчина.

Он намного старше ее. Намного. А у Рэйчел такой свежий, невинный вид, что я начинаю за нее беспокоиться.

Многие молодые женщины попадают в неприятные ситуации, потому что у них нет другого выбора. Я знаю этот факт лучше, чем кто-либо другой.

Рэйчел, должно быть, понимает, что я подумала, потому что добавляет:

— Я знаю, о чем ты думаешь, но ты ошибаешься. Он хороший человек. Он никогда не использовал меня в своих интересах.

В ее голосе нет дрожи. Без сомнения. У нее ясный взгляд и уверенность в себе. Очевидно, что она здорова и о ней хорошо заботятся. У нее даже есть обручальное кольцо на левой руке. Я не могу подвергать сомнению веру любой другой женщины только потому, что моя собственная вера в мужчин полностью подорвана.

— Ладно, хорошо, — говорю я ей, снова улыбаясь. — Извини за предположения. Я многое повидала.

— Я тоже. Вот почему я решила просто сказать прямо. Я ценю, что ты переживаешь за незнакомку, которую только что встретила, но я обещаю, что у меня все хорошо.

— Я рада. И я рада познакомиться с тобой. Как давно вы все здесь?

— Мы приехали сюда сегодня утром. Мария отправила пару своих людей за помощью к нам две или три недели назад. Мы собрали несколько добровольцев и уехали вчера.

— Вчера? — у меня от удивления округлились глаза.

— У нас есть грузовик. Мы поехали на нем.

— Ого, ничего себе. Уже пару лет ни у кого в округе нет бензина, чтобы заставить машину двигаться.

— У нас тоже бензин на исходе, поэтому мы используем его только в экстренных случаях, — она оглядывается на Кэла, который по-прежнему наблюдает за ней, как ястреб, словно готовый наброситься на любого, кто посмеет угрожать ей. — Пойдем со мной. Я представлю тебя остальным.

Я рада, что меня отвлекли, и с радостью подчиняюсь. Она подводит меня к своей группе и представляет всем. Их слишком много, чтобы я могла запомнить имена всех, но есть большой черный парень по имени Мак, худой веснушчатый белый парень по имени Хэм и коротко стриженная женщина по имени Гейл. Остальные кажутся милыми, но их имена просто не запоминаются.

Мы болтаем почти час. Затем Мария подходит и подсаживается к нам. Сначала я думаю, что она хочет нам что-то сказать, но вскоре понимаю, что она устала. Вероятно, она весь день занималась управлением толпой и планированием. Вряд ли можно винить ее за то, что она нуждается в отдыхе.

Очевидно, что в этой компании она чувствует себя как дома.

Мак теплый и дружелюбный, и одет он как солдат. Он мне сразу понравился, и я слушаю, как он болтает с Марией о других людях, которых они знают.

Некто по имени Трэвис не смог прийти, потому что у них с женой только что родился второй ребенок. Некая Фейт беременна, что явно стало неожиданностью для Марии. Очевидно, она уже давно пыталась это сделать и не думала, что это произойдет, но теперь это произошло, так что ее мужчина не оставит ее, чтобы прийти на помощь в этом начинании.

Мария не выглядит раздраженной или разочарованной, но и не похоже, что эти новости вызвали у нее восторг. Она интересный человек. Всегда сосредоточена на своей миссии. Она явно знает, что я слушаю, потому что поворачивается ко мне и говорит:

— Многие бойцы, на которых я могла положиться, продолжают заводить детей. Я стараюсь не считать это неудобством.

Меня удивляет негромкий смех, но, поскольку Мак тоже смеется, я предполагаю, что это адекватная реакция.

— Должно быть, у вас там более хорошее питание и медицинское обслуживание. Здоровых детей здесь очень мало.

— У нас дела идут лучше, — говорит Мак. — Сейчас детей намного больше, чем было раньше. Но это все равно большой риск. Не виним никого за то, что они перестраховываются, если у них родился или вот-вот родится ребенок.

— Это вопрос баланса, — добавляет Мария. — Необходимо сопоставить потребности отдельных семей с потребностями общества в целом. Ни то, ни другое нельзя игнорировать. Так что я надеюсь, что все не решат одомашниться, — она многозначительно смотрит на Мака.

Он снова смеется, и мне тоже комфортно рассмеяться.

Это умение балансировать вряд ли когда-нибудь будет иметь для меня значение. У меня никогда не будет ребенка.

Скорее всего, у меня даже никогда не будет мужчины.

***

К середине следующего дня в старом торговом центре собирается еще больше людей. Для организованного собрания людей слишком много, поэтому Мария и еще несколько человек ходят вокруг, оценивая численность, навыки и вооружение. Как только все ресурсы будут учтены, они составят свой план и распределят всех по разным обязанностям.

Я не против того, чтобы не быть в центре планирования. Я никогда раньше не делала ничего подобного.

Я просто хочу как-то помочь. Сделать что-нибудь важное.

Создать что-то хорошее из плохого.

Я проводила время с Рэйчел, Кэлом, Маком и остальными, и совсем недавно ко мне подошли Дел и Коул, чтобы посидеть со мной. Я знакомлю их с остальными.

У нас впереди долгий день, так что мы могли бы устроиться поудобнее.

Мария возвращается к нам через некоторое время. Не для того, чтобы поболтать, а чтобы обсудить кое-что с Маком и Кэлом, которые, очевидно, являются ее лучшими тактиками в подобных миссиях. Из того, что я слышала, у них есть хороший, хотя и сложный план, но они застопорились на одном пункте.

— Нам нужно, чтобы кто-нибудь зашел внутрь, — говорит Кэл. — Другого выхода нет. Если мы не добьемся открытия двери, у нас ничего не получится.

— Это ужасно опасно, — говорит Мак. — По сути, это самоубийство для любого добровольца.

— Необязательно. Если бы у нас было достаточно хорошее прикрытие для этого человека, он или она могли бы это сделать, — Мария хмурится. Очевидно, размышляет.

Тогда я понимаю, о чем они говорят. Что именно им нужно.

— Я могу это сделать, — говорю я, подходя ближе к тому месту, где они разговаривают. — Я могу войти.

— Что? Нет! — Дел, должно быть, тоже слушала. Она выглядит абсолютно возмущенной. — Не смейте позволять ей это делать. Вы не знаете, что эти люди с ней сделали. Вы не можете позволить ей вернуться к ним.

— Я все знаю, — говорит Мария задумчиво и деловито. — Она сказала мне. И в ее словах есть резон. Возможно, у нее есть способ проникнуть внутрь. А потом она могла бы впустить нас.

— Брианна, — Дел почти задыхается. Она хватает меня за руку. — Ты не можешь. Ты не можешь.

— Я не собираюсь умирать, — говорю я ей, понимая ее безумный страх, но стараясь не дать этому заразить меня. — Я не буду этого делать, пока мы не придумаем правдоподобное оправдание моему присутствию там и способ вытащить меня оттуда живой.

— Да, в этом-то и загвоздка, — говорит Мак. — Даже если она бывала там раньше, она не может постучать в их дверь и сказать: «Вот и я, дайте мне доступ в вашу крепость».

— И ее схватили. Она никогда не была там добровольно. Она сбежала. Они никогда не поверят, что она вернулась, потому что сама этого хочет. Ее либо убьют, либо возьмут в плен, как только увидят. Вы не можете позволить ей это сделать, — в голосе Дел слышится почти гнев. Коул кладет руку ей на спину, и я замечаю, что он сжал ткань ее рубашки, словно удерживая ее и не давая наброситься на кого-нибудь в порыве негодования.

Я вздыхаю.

— В ее словах есть резон. Это никогда не сработает, если кто-нибудь не возьмет меня в плен, — я бросаю взгляд на Коула. Он большой и крепкий, и легко может сойти за преступника. — Может, ты меня «похитишь»? Притворишься, что ты такой же, как они. Это позволило бы тебе попасть внутрь и дало бы шанс найти своего брата.

Дел издает жалобный звук, но не высказывает возражений против этого плана. Это, должно быть, ее худший кошмар. Мы оба исчезнем в этом месте без всякой гарантии, что вернемся снова.

Коул не сразу возражает. Просто бормочет:

— Не уверен, что они на это пойдут. Они меня не знают.

— Они не знают никого из нас, — говорит Мария, и в ее голосе слышится легкое раздражение. — Но нам нужно, чтобы кто-то так или иначе проник внутрь, иначе это никогда не сработает. Так что, если только у кого-то еще нет предложений, которые мы не рассматривали…

— Я сделаю это.

Я замираю. С трудом проглатываю комок в горле.

Я знаю этот голос. Этот акцент. Ни за что не перепутаю его с кем-либо.

Эйдан выходит вперед из своего укрытия. Раньше его здесь не было. Я никогда его не видела, но, клянусь, я бы почувствовала его присутствие. Должно быть, он недавно появился.

Он смертельно серьезен, когда подходит и встает по другую сторону от меня и Дел. Он не смотрит на меня. Он сосредоточен на Марии.

— Я сделаю это, — повторяет он. — У меня есть допуск внутрь. Я вел с ними торговлю. Они впустят меня внутрь.

— Это все равно слишком опасно, Эйдан, — говорит Дел хриплым шепотом. — Может, они и впустят тебя, но в конечном итоге убьют.

Он пожимает плечами.

— Вам нужно попасть внутрь, и я могу вас провести. Кто-то же должен это сделать. С таким же успехом это могу быть я.

***

Снова разговоры и споры. Затем еще больше обсуждений по мере выработки деталей плана.

Но, по сути, все было решено, как только Эйдан вызвался добровольцем. У нас нет никого, кто мог бы провести нас внутрь высокой стены и запертых дверей этой цитадели. Это должен быть он.

Как оказалось, я пойду с ним. Вдвоем внутри безопаснее, чем одному. Мы можем лучше изобразить этот предлог и справиться с препятствиями, чтобы открыть вход, который они определили, и впустить остальных внутрь.

В другой ситуации я бы, возможно, отказалась работать с Эйданом. Сама мысль о том, что я буду рядом с ним, невероятно тревожит меня. Это угрожает моему шаткому контролю над эмоциями.

Но это слишком важно. Я не собираюсь позволять своим личным проблемам мешать нашей работе.

Если единственный способ справиться с этими монстрами — это остаться наедине с Эйданом на несколько часов, то именно это я и сделаю.

Он явно предпочел бы проникнуть внутрь в одиночку, но он не спорит, когда остальные решают, что будет лучше, если я пойду с ним. Он может притвориться, что захватил меня в плен. Что он использует меня в качестве мирного предложения после того, как ранее отказался от сотрудничества. Он абсолютно уверен, что они купятся на это.

Они доверяют ему так же, как и всем остальным.

Этот факт явно не располагает к нему других. Они насторожены. Они с подозрением относятся к нему и его связям с жестокими людьми, с которыми они собираются расправиться. Но Мария, очевидно, приняла решение об Эйдане несколько недель назад и не изменила его. Она хочет использовать его. Она верит, что он сдержит слово.

Я тоже.

Я искренне потрясена тем, что он появился, что он не оставил своих попыток стать лучше, когда потерял меня, но теперь, когда он здесь, я знаю, что он выполнит обещанное.

Если кто-то и может провести нас за эти стены, так это он.

Проходит остаток дня и наступает ночь, а Эйдан не делает попыток поговорить со мной наедине. В некотором смысле это облегчение, но, с другой стороны, это меня беспокоит. Должно быть, у него нет настоящего желания помириться со мной, если он даже не пытается заговорить.

Он сказал мне, что любит меня. Я не уверена, что верю ему, но уверена, что он так считает. Неужели влюбленный мужчина действительно такой молчаливый и замкнутый? Не грустный, а смирившийся. Как будто он доволен тем, что идет прямо навстречу своей гибели.

Мне кажется, это неправильно. Это беспокоит меня.

Я стараюсь лечь спать пораньше вместе с остальными, потому что на следующий день нам предстоит вставать рано, но я не могу уснуть. Я ворочаюсь с боку на бок, ощущая присутствие Дел и Коула поблизости. Я не знаю, где сегодня спит Эйдан, но точно не рядом со мной.

Наконец, я больше не могу этого выносить. Я сажусь. Затем встаю.

— Ты в порядке? — бормочет Дел, моргая и глядя на меня со своего места, где она лежит рядом с Коулом.

— Да. Я в порядке, — я быстро придумываю оправдание своему резкому подъему. — Просто мне нужно в туалет.

— Хорошо. Будь осторожна.

Коул молча протягивает руку и достает мой пистолет из кобуры, которую я сняла перед тем, как лечь. Он протягивает его мне с молчаливым повелением.

Я кивком принимаю пистолет. Если я собираюсь ночью выйти на улицу в одиночестве, мне, черт возьми, лучше иметь при себе оружие.

— Я буду осторожна. Я вернусь.

На первом этаже старого магазина полно людей. Большинство из них уже спят, но некоторые сидят и тихо разговаривают. Я чувствую напряжение в воздухе.

Последний вздох перед прыжком.

Я выскакиваю наружу через боковую дверь, глубоко вдыхая холодный ночной воздух.

По крайней мере, дождя нет. Воздух абсолютно сухой.

Старая автостоянка торгового центра заросла сорняками и кустарником, большинство из которых коричневые и мертвые. Вокруг разбросано несколько брошенных автомобилей. Пара поваленных фонарных столбов. Дальше, за автостоянкой, разросся лес, растущий по краям потрескавшегося тротуара.

Сегодня ночью луна полная. Небо чистое, и звезды яркие. В бледном свете остатки того мира, который когда-то существовал, приобретают зловещее значение.

Я когда-то ходила за покупками в такие торговые центры. Не так давно.

Целую вечность назад.

На самом деле мне не нужно в туалет. Я почти ничего не ела и не пила за весь день. Так что я стою одна и дышу. Гадаю, как, черт возьми, я вообще попала в такую ситуацию.

— Ты в порядке, милая?

Я выдыхаю только что втянутый вдох, когда чувствую, как Эйдан подходит ко мне сзади.

— Я в порядке.

— Ты всегда так говоришь, вне зависимости от того, правда это или нет.

Я думаю об этом. Решаю, что он прав.

— И что, по-твоему, я должна ответить?

— Я думаю, ты мне лжешь. Я знаю, что ты больше не собираешься мне открываться.

Он подошел и встал рядом со мной. Смотрит на пейзаж так же, как я смотрел раньше.

Я не знаю, что ответить, поэтому ничего не говорю.

Когда я замолкаю, он продолжает:

— У меня был шанс с тобой. Я его упустил. Я не жду никакого второго шанса.

— А ты бы вообще хотел его получить? — я хмуро смотрю на Эйдана, пытаясь понять, что скрывается за его самообладанием.

Он сжимает челюсти.

— Конечно, я бы хотел. Я бы все отдал за это. Но я знаю, как тяжело тебе было доверять мне, а я разрушил это доверие, — он одаривает меня слабым подобием своей прежней сардонической улыбки. — Ты же меня знаешь. Никаких безнадежных дел. Никаких столкновений с кирпичными стенами.

— Если ты не веришь в безнадежные дела, тогда зачем добровольно соглашаешься на это?

— Потому что это необходимо сделать.

— Только не тебе. Никто не ожидал, что ты примешься за дело. Дел права насчет того, насколько это рискованно. Ты не из тех, кто жертвует собой.

— Да, не из тех, — соглашается он. — Я никогда не верил в самопожертвование. Но я верю в то, что нужно уравновесить чаши весов.

Мое сердце бешено колотится. Меня охватывает холодный ужас. Я протягиваю руку и кладу ее ему на грудь, отчаянно желая прикоснуться к нему, почувствовать, что он жив.

— Уравновесить чаши весов?

— Да, — он очень нежно убирает мою руку со своей груди. Задерживает ее в своей на несколько секунд, прежде чем отпустить. — Я был неправ. Я поступал неправильно. Во многом. Слишком во многом. И даже когда я думал, что могу поступить лучше, я поступал неправильно по отношению к тебе. Я не могу…

Его голос не то чтобы срывается, но в нем есть легкая дрожь.

— Что ты не можешь, Эйдан? — я по непонятной причине напугана.

— Я не могу допустить, чтобы это было моим последним словом. Я не могу позволить этому стать моим ответом. Поэтому я хочу сделать это. Я собираюсь сделать что-то хорошее, чтобы ответить на все свои прошлые поступки.

— Эйдан, — шепчу я.

Он выглядит таким усталым. Измученным. Потрепанным.

— Тебе не о чем беспокоиться, Брианна. Я знаю, чего тебе стоит это сделать. Войти туда после того, что они с тобой сделали. Но я обещаю, что со мной ты будешь в безопасности. Я не позволю никому из них прикоснуться к тебе.

Я тронута этим заявлением, несмотря ни на что.

— Я ценю это, но это не совсем то, о чем я сейчас беспокоилась. Ты, кажется… Я не знаю… ты кажешься…

— Я — это я. Я все еще остаюсь собой. И я знаю, что никогда не буду хорошим парнем, — он наклоняется и целует меня очень нежно. Быстро, легко и невероятно нежно. Затем отстраняется, прежде чем я успеваю среагировать. — Но будь я проклят, если позволю себе быть таким.

Глава 11

Рано утром следующего дня нас с Эйданом провожают через ворота старого отеля.

Это оказалось проще, чем я смела надеяться.

Мы покидаем торговый центр ранним утром и идем одни. Эйдан толкает свою тележку, а я плетусь сзади со связанными руками. Это не самый удобный способ передвижения, но нам нужно усилить прикрытие на случай, если кто-нибудь заметит наше приближение.

Когда мы приближаемся к отелю, то натыкаемся на несколько небольших групп, которые просто проходят мимо. Они не считают нас подозрительными, поэтому не останавливают и не задают вопросов.

Мы добираемся до ворот. Один из охранников узнает Эйдана и впускает его, небрежно поинтересовавшись, что он здесь делает и кто я такая.

Затем мы оказываемся внутри стены.

Отель состоит из одного большого главного здания — четырехэтажного, спроектированного в стиле горного домика — и нескольких прилегающих коттеджей, которые, очевидно, сдавались в аренду как отдельные апартаменты, когда отель использовался. Сейчас коттеджи в основном разваливаются и, по-видимому, используются в основном для хранения вещей. Однако главное здание было добротно построено и находится в хорошем состоянии.

Во дворе слоняется довольно много людей, небольшие группы отдыхающих курят, а пара грязных женщин собирает мусор.

Все утро я действовала в основном на адреналине, взвинченная, странно отстраненная и сосредоточенная на том, чтобы шевелить ногами, а не представлять, с чем мы столкнемся в отеле. Но как только я делаю шаг за пределы этой стены, реальность сжимается в тошнотворный комок у меня в животе. Он остается там, давит на меня, отвлекает от того, что мне нужно сделать.

Я могла быть стать одной из этих женщин, которых использовали и надругались над ними, превратив в хрупкую скорлупу. Я была так близка к этому.

Забавно, как ты думаешь, что все позади. Что ты с этим покончила. Что ты аккуратно убрала это в дальний угол своего сознания, где оно больше не может доставлять проблем.

Все это время я верила, что преодолела травму. Что это больше не может контролировать меня.

Но теперь меня тошнит — физически тошнит— и это снова переполняет меня.

Эйдан знает. Он, должно быть, знает, потому что притягивает меня ближе. Принимая позу, в которой он полностью контролирует мое тело, он умудряется поддерживать меня рукой за спину.

Это помогает, но недостаточно.

Я дрожу. Потею. Дышу глубоко, стараясь сдержать рвоту.

Мое единственное утешение в том, что моя физическая реакция поможет укрепить мое прикрытие как пленницы. Даже если в итоге меня стошнит на ботинки Эйдана, это не повлияет на наш план.

Мы проходим прямо через внутренний двор и подходим к четырем дополнительным охранникам у входной двери главного здания.

По крайней мере, один из них тоже знает Эйдана. Он рявкает:

— Какого черта, чувак? Ты сказал, что закончил работать.

— Я нашел новую заначку. Проныра где-то поблизости?

— Он должен вернуться сегодня днем. Тебе придется подождать.

— А что насчет Найака?

— Его застрелили.

— Мертв?

— Да.

Эйдан пожимает плечами.

— Тогда я подожду Проныру. Можно мне комнату?

— А тебе наглости хватает, мать твою. Что помешает нам убить тебя и забрать все, что у тебя есть?

— Ты знаешь ответ на этот вопрос. У меня с собой нет большей части товара. Если ты хочешь объяснять Проныре, как ты упустил рецептурные препараты, потому что психанул, то давай, убей меня.

Мужчина рычит.

— Ладно. Ты можешь занять комнату, пока не появится Проныра. Кто эта сучка? — он оглядывает меня с головы до ног, как будто оценивает домашний скот.

— Она — источник моей новой заначки. Не в моем вкусе, но я подумал, что вы, ребята, могли бы извлечь из нее какую-то пользу.

— Значит, она взятка?

Эйдан одаривает другого мужчину беспечной улыбкой.

— Вот именно.

Они все смеются над этим, а старший охранник говорит:

— Мне нравятся девушки немного похудее, но у нее классные сиськи.

Он тянется к моей рубашке. Я знаю, я знаю, что он собирается оттянуть вырез, чтобы осмотреть мою грудь.

Эйдан отодвигает меня подальше от другого мужчины.

— Не-а. Никаких прикосновений, пока я не заключу сделку, — когда пара мужчин начинает возражать, Эйдан пресекает их доводы с подчеркнутой властностью. — Она моя, пока мы не придем к справедливому соглашению. Руки прочь.

Для меня это рискованно. На его месте я бы, наверное, позволила им лапать меня, чтобы не рисковать. В конце концов, нам абсолютно необходимо попасть в этот отель.

Но Эйдан знает ситуацию и этих людей лучше, чем я, и он правильно предсказывает их неохотное согласие. Они впускают нас внутрь и больше не пытаются ко мне прикоснуться. Парень, который выступал, подзывает мальчика — не старше двенадцати — и просит его показать нам пустую комнату.

И вот так все просто.

Мальчик, который выглядит слишком измученным для ребенка его возраста, ведет нас в комнату на втором этаже отеля. Он открывает дверь и жестом указывает внутрь. Затем протягивает руку и театрально откашливается.

Эйдан раздраженно фыркает, ощупывает карманы, находит серебряный доллар и кладет его в маленькую грязную ладошку.

Сейчас он не имеет смысла в качестве валюты, поскольку этот новый мир основан на бартерной системе, но он блестящий и новенький, и его почти наверняка можно обменять на что-то другое. Мальчик приходит в восторг и убегает со своим сокровищем.

Я, как ни странно, тронута этим небольшим взаимодействием, и оно ненадолго отвлекает меня от тошнотворного страха, который охватывает меня с тех пор, как мы сюда приехали.

Эйдан втаскивает меня в комнату. Закрывает и запирает дверь. Развязывает мне руки. Затем мы оба придвигаем тяжелый комод, чтобы заблокировать дверь, в качестве дополнительной меры предосторожности, пока мы здесь.

Я сажусь в изножье кровати и прижимаю руки к животу, наклоняясь вперед, пытаясь справиться с тошнотой.

Эйдан садится рядом со мной.

Если он спросит, все ли у меня в порядке, я могу дать ему пощечину. Вот настолько я на грани.

Он ничего не говорит. Просто сидит рядом со мной, тяжело дыша, пока я не выпрямляюсь.

— Я в порядке, — говорю я ему.

Он мне не верит, но и не спорит. Проверяет часы, которые были у него в кармане — старомодные, которые заводятся.

— У нас есть почти час, чтобы подождать, пока остальные не займут свои места.

— Хорошо.

— Это удобно для нас. Если бы Проныра был на месте, мне бы пришлось тянуть время.

Он всматривается в мое лицо, его губы и глаза смягчаются от того, что он видит. Он протягивает руку, словно собирается коснуться моей щеки, но опускает ее, так и не сделав этого. Вместо этого он достает свою флягу, отвинчивает крышку и протягивает ее мне.

Я делаю пару глотков воды. Беру флягу обеими руками и дышу, пока не смогу сделать еще несколько глотков.

Эйдан пьет после меня, после чего завинчивает крышку.

— Когда придет время, я снова свяжу тебе руки, но таким узлом, который ты сможешь развязать сама. Мы должны иметь возможность беспрепятственно передвигаться по зданию. Мы спустимся к задней двери. Убедимся, что она не заперта, а затем пойдем к задним воротам в стене. К тому времени они уже должны будут позаботиться об охране, и мы их впустим.

«Мы их впустим».

Вот так просто. Вот так просто.

Ни за что на свете это не обойдется без происшествий. Во-первых, у задней двери отеля будет по крайней мере один охранник. И как только мы начнем двигаться к воротам, кто-нибудь нас увидит и заподозрит неладное.

Однако я ничего такого не говорю. Это было бы бессмысленно. Эйдан знает все это так же хорошо, как и я.

Он вызвался на это задание, зная, что есть большая вероятность, что он не выберется отсюда живым.

Прошлой ночью он заявил, что не собирается приносить себя в жертву, но он совершенно точно, черт возьми, надеется на искупление. Он может сколько угодно говорить об равновесии между чашами весов, но я вижу гораздо больше, чем просто чувство вины, которое иногда мелькает на его лице.

Искупление никогда не дается легко. Иногда для этого требуется все, что у тебя есть.

Я пытаюсь отбросить боль и страх в сторону, как раньше. Загоняю их обратно в маленький темный уголок, чтобы я могла функционировать. Чтобы я не развалилась на части.

Я не могу.

Я задыхаюсь и снова наклоняюсь вперед, опуская голову между колен, когда меня захлестывает волна головокружения. Я почти теряю сознание.

Эйдан кладет руку мне на спину и проводит ею вверх, к затылку. Он не давит, не тянет и вообще не прикладывает никакой силы. Он нежно держит меня. Через минуту он начинает нежно массировать мне шею.

— Я могу это сделать, — шепчу я, когда мне удается перевести дыхание.

— Я знаю, что ты можешь.

— Я не знаю, почему я сейчас разваливаюсь на части.

— Все дерьмо в жизни преследует нас, даже когда мы пытаемся оставить его позади. Оно следует за нами по пятам. И в конце концов всегда настигает нас. Пытается победить. Оно всегда будет стремиться победить.

Я выпрямляюсь, но Эйдан не опускает руку. Теперь он держится за одну из моих кос.

— Я не позволю этому победить.

— Я знаю, что не позволишь, милая, — его глаза стали другими. В них сквозит неприкрытая нежность. — Ты всегда была сильнее меня.

Рыдание застревает у меня в горле, но не вырывается.

— Ты тоже не должен позволять этому победить.

— Я стараюсь. Я слишком долго позволял этому побеждать, поэтому допустил, чтобы это стало слишком сильным. Но сейчас я сопротивляюсь, зная, что этого будет недостаточно.

Мне не нравится, как это звучит. Обреченность. Не то чтобы он сдался, но как будто ожидает самого худшего исхода.

— Эйдан, пожалуйста. Ты тоже сможешь выжить в этом.

— Я собираюсь попробовать. Потому что, несмотря на то, как я к тебе относился, я вижу, что мое выживание будет иметь для тебя значение. Но ты можешь видеть шансы так же ясно, как и я. Мы не все выберемся из этого живыми.

— Знаю, — непрекращающиеся рыдания грозят задушить меня. Я тихо дрожу и крепко зажмуриваю глаза.

— Милая, я знаю, ты больше не можешь мне доверять. Но я не могу видеть, как тебе больно. Пожалуйста, позволь мне обнять тебя? Только на минутку.

Я должна сопротивляться. Я не должна позволять себе эмоционально полагаться на него. Но мне нужно что-то. Кто-то. И Эйдан — единственное место, где я обрела покой за все те годы, что прошли с тех пор, как моя семья была цельной. Я киваю и все еще дрожу, когда он заключает меня в объятия.

Он заключает меня в крепкие объятия, и я долго содрогаюсь в его руках, пока эмоции переполняют меня, пытаясь разорвать на части.

Клянусь, он поддерживает мою целостность.

Единственное святилище среди бурь моей жизни.

Но мир таков, каков он есть, и он никогда не изменится. И такое святилище, как это, не продержится дольше одного мгновения.

***

Когда приходит время выходить из комнаты, я беру себя в руки.

Я нахожусь в каком-то отрешенном оцепенении, не в состоянии думать или испытывать глубокие чувства по поводу чего-либо, но я сосредоточена и работоспособна. Мои руки связаны специальным узлом, который выглядит как настоящий, но я могу его развязать, когда буду готова. В кармане у меня нож в ножнах, а за поясом у Эйдана сзади заткнут пистолет, чтобы я могла выхватить его, когда понадобится.

Мы спускаемся по лестнице и встречаем только пару парней, направляющихся наверх, которые не обращают на нас никакого внимания.

Задняя дверь находится в коридоре, который ведет на кухню и в несколько небольших комнат типа кладовых. Из кухни доносятся голоса, но мы быстро проходим мимо. Мы почти дошли до двери, когда грубый голос останавливает нас.

— Что ты здесь делаешь?

Эйдан крепче прижимает меня к себе и поворачивается с легкой улыбкой.

— Разминаю ноги. Не мог рисковать, оставляя ее одну.

— Кто ты, черт возьми, такой? — приближающийся мужчина большой и уродливый. Мое сердце колотится, как кувалда.

— Ты не знаешь, кто я такой? — спрашивает Эйдан с впечатляюще холодным самодовольством. Честно говоря, я не совсем понимаю, как ему удается сохранять такое высокомерное безразличие.

— Ты, должно быть, здесь новенький.

— Кто ты, черт возьми, такой? — мужчина уже добрался до нас. Он вытащил пистолет, но не прицелился.

Это его ошибка.

Двигаясь так быстро, что я едва успеваю различить движения, Эйдан выхватывает из кармана маленький нож и бросает его в другого мужчину. Лезвие вонзается в его горло сбоку, перерезая сонную артерию.

Мужчина выглядит ошеломленным. Примерно через десять секунд он падает на пол в луже крови.

— Давай, милая, — говорит Эйдан более настойчивым тоном. — Нам нужно действовать быстро, пока кто-нибудь не увидел его тело.

Я молча следую за ним. Прежде чем открыть дверь, он достает свой пистолет и навинчивает глушитель. Затем он проделывает то же самое с моим пистолетом, после чего отдает его мне. Глушители были из запасов Эйдана. Больше ни у кого в нашей группе их не было. В наше время глушители — нечто неслыханное.

Я напрягаюсь и замираю, когда он отпирает дверь и открывает ее. Он выходит, держа пистолет наготове. Стреляет один раз, затем еще раз.

Когда я выхожу на улицу, то вижу тела двух охранников на утоптанной земле заднего двора.

Больше никого не видно. На этой стороне двора не слишком оживленно.

— Ладно. Я пойду к воротам, — он осматривается по сторонам в поисках угроз. — Ты остаешься здесь и охраняешь эту дверь. Проходить через ворота будет бесполезно, если мы не сможем вернуться в отель.

Я уже все это знаю, но меня не возмущает, что он снова дает мне указания. Теперь он в боевом режиме, готов выполнить свою работу.

— Я прикрою тебя, — говорю я ему. — Останься в живых.

Эйдан на секунду оглядывается на меня, прежде чем быстро и бесшумно направиться к стене.

Это, вероятно, самый рискованный шаг на начальном этапе нашего плана. Он полностью раскрыт и, очевидно, замышляет что-то нехорошее. Вскоре он уже почти дошел до двери, и я испытываю шок и облегчение от того, как легко это получилось, когда движение справа отвлекает меня.

Мужчина неспешно идет вокруг здания. Я не знаю точно, что он делает — возможно, просто прогуливается, — но он видит Эйдана и видит в нем угрозу. Он тянется за пистолетом, и я стреляю в него.

Он падает со стоном и глухим стуком, который звучит опасно громко.

Эйдан разворачивается, готовый к драке, но увидев поверженного человека, машет мне рукой.

Несмотря на шум, больше никто не появляется. Возможно, никто этого не услышал.

Эйдан открывает дверь.

Первым входит Коул. Его крупная, знакомая фигура ненадолго появляется в дверном проеме, прежде чем отойти в сторону. За ним в зал входят еще люди и расходятся в разных направлениях. Некоторые из них позаботятся об охране и других задержавшихся во внутреннем дворе, а затем подождут, пока кто-нибудь из другой группы не впустит их через главный вход. Другие будут прикрывать остальные выходы, чтобы задержать любого, кто попытается сбежать, или любого, кто придет на помощь извне. Остальные из нас займутся зачисткой каждого этажа главного здания.

Слишком много всего нужно переварить за один раз, поэтому я сосредотачиваюсь только на своих обязанностях. Эйдан возвращается ко мне с Коулом и коротко стриженной женщиной по имени Гейл, с которой я познакомилась вчера.

Мы вчетвером направляемся в правую часть четвертого этажа. Наша численность меньше, чем у большинства других групп, потому что, по словам Эйдана, четвертый этаж используется для содержания пленников и слуг. Там будет не так много бойцов, поэтому нам не понадобится столько оружия.

Эйдан также сказал, что он почти уверен, что брат Коула работает там по сменам. Вот почему Коул с нами, а не там, где нам нужны наши лучшие бойцы.

Никто еще не нашел труп первого парня, которого Эйдан убил в заднем коридоре. Пока мы быстро приближаемся к лестничной клетке в правой части здания, царит тишина.

Однако вскоре мы начинаем слышать выстрелы с фасада. Затем раздается сигнал тревоги. Несколько парней выбегают из кухни позади нас, очевидно, их разбудил сигнал тревоги и они спешат на помощь. Мы с Эйданом находимся в хвосте нашей группы, поэтому мы разворачиваемся и стреляем в них, прежде чем они успевают осознать наше присутствие в коридоре.

У нас все еще есть глушители на пистолетах. Хотя это уже не имеет значения.

Коул врывается в дверь, ведущую на лестничную клетку, и бросается бежать, перепрыгивая через две ступеньки за раз. Гейл следует за ним по пятам, а за ней я с Эйданом.

Когда мы добираемся до верха, у меня перехватывает дыхание — скорее от ошеломленного напряжения, чем от усилий. Я никогда раньше не попадала в подобную ситуацию. Я убивала людей. Я сражалась и защищала себя. Но я никогда не участвовала в полномасштабном нападении.

Это похоже на битву, и это совершенно ново для меня. Интересно, все ли проходят через это с такой же странной отстраненностью — как будто все размыто, кроме нескольких метров прямо перед ними?

Я с трудом могу вспомнить те эмоциональные минуты, которые мы провели с Эйданом менее часа назад.

Я с трудом могу вспомнить лицо Дел.

Несколько парней сбегают по лестнице с верхнего этажа, но Коул и Гейл быстро и умело с ними справляются. Когда мы достигаем четвертого этажа, мы встаем в квадратное построение с поднятым оружием. Я стою позади Коула и рядом с Эйданом.

У первых дверей в коридоре Коул делает жест в мою сторону. Я готовлюсь. Он пинком открывает дверь с нашей стороны, и я вхожу, прикрывая левую половину комнаты, пока он охватывает правую. Эйдан и Гейл делают то же самое на другом конце коридора.

Комната заполнена женщинами и девочками, которые лежат на циновках, занимающих все свободное пространство на полу. Некоторые выглядят удивленными. Некоторые напуганы. Некоторые еле проснулись. Одна маленькая девочка, которой, должно быть, едва исполнилось тринадцать, плачет. В комнате находится один мужчина, который, очевидно, следит за тем, чтобы женщины не сбежали. Он не пытается сопротивляться и даже не вытащил свой пистолет. Он держит обе руки высоко поднятыми.

Коул связывает ему руки за спиной и оставляет лежать лицом вниз на полу, пока я охраняю дверь.

— Вы все останетесь здесь, пока не убедитесь, что здесь безопасно, — говорю я одной из женщин постарше. — После этого вы сможете уйти отсюда.

По группе пробегает шепот удивленного облегчения, а женщина, с которой я разговаривала, кивает и притягивает к себе пару девушек помоложе. Мы с Коулом возвращаемся в коридор как раз в тот момент, когда Эйдан и Гейл делают то же самое из комнаты напротив нас.

Взгляд Эйдана быстро пробегает по моему телу, очевидно, проверяя мое состояние. Когда мы доходим до следующих комнат по коридору, кто-то выходит из той комнаты, что слева. В его руке пистолет, но он не нацелен. Мы все четверо целимся в него.

— Подождите, — резко бормочет Коул, опуская штурмовую винтовку.

Это его брат. Это должен быть его брат. Он присоединился к группе Проныры и других, которые забрали меня сюда в прошлом году, но только в последнюю ночь, и это было после того, как я заснула, так что на самом деле я видела его только мельком, во время перестрелки. Он младше Коула, но не выглядит молодым. У него измученное лицо. Седина. Его одежда и лицо грязные, а волосы собраны на затылке в засаленный хвост.

— Да ты, бл*дь, издеваешься, — выпаливает он, когда его взгляд падает на Коула.

Его зовут Марк, внезапно вспоминаю я.

— Что ты, бл*дь, здесь делаешь? — спрашивает он, все еще держа пистолет в руке, но не поднимая его. — Ты что, спятил? Тебя убьют! Убирайся отсюда, гребаный придурок! — грубый тон полон злости. Возмущения. Но без ненависти или горечи.

Он говорит почти — почти — как брат.

— Только не без тебя, — говорит ему Коул. — Ты хоть представляешь, как долго я тебя искал?

— Слишком долго, бл*дь, — Марк поворачивает голову на звуки стрельбы, доносящиеся снизу и снаружи. — Сколько у вас людей? Что это за чертова самоубийственная миссия? Что, черт возьми, вы вообще пытаетесь сделать?

Эйдан и Гейл обменялись взглядами, пока Коул и его брат разговаривали, и, видимо, пришли к молчаливому соглашению освободить комнату на своей стороне коридора. Эйдан вышибает дверь, а затем они с Гейл врываются внутрь.

— Мы зачистим это место, — говорит Коул. — И я забираю тебя отсюда.

— Но ты был свободен и чист, ты, гребаный идиот-благодетель! Ты понятия не имеешь, как эти люди втягивают тебя в свои дела. Как только ты в них попадаешь, ты застреваешь. Я никуда не могу пойти. После всего этого дерьма для меня нет жизни. Так что уноси отсюда свою задницу, пока не испортил и свою жизнь тоже, — Марк прерывисто вздыхает. — Тебе нужно вбить в свою тупую башку, что меня нельзя спасти.

— Не бывать этому, — Коул подходит ближе и забирает пистолет из рук брата, ставит на предохранитель и прячет его сзади за пояс джинсов. — Ты мой брат. Ты идешь со мной. Мы можем выбить дерьмо друг из друга позже.

Марк на мгновение ошеломлен. Затем он издает короткий хриплый смешок с оттенком горечи.

— Не вини меня, если тебя убьют.

Он поднимает руки перед собой в знак капитуляции, когда Гейл и Эйдан выходят из другой комнаты.

— Там все чисто, — говорит Эйдан. Он указывает на комнату, из которой ранее вышел Марк. — Помоги мне проверить там, милая.

Я делаю, как он говорит, врываюсь внутрь и направляю пистолет по сторонам, пока мы не убеждаемся, что там нет никого, кроме других пострадавших женщин и девочек.

В нашем крыле этого этажа есть еще четыре комнаты. Коул просит меня прикрыть его брата, пока трое других врываются внутрь и зачищают каждую комнату, практически не встречая сопротивления.

Эйдан был прав. Здесь нет настоящих бойцов. Только несколько менее агрессивных парней, которых использовали для сдерживания толпы.

Когда мы добираемся до центральной ниши, где раньше были лифты на этом этаже, мы натыкаемся на группу, которая зачищала противоположное крыло. Кэл и Рэйчел с парой мужчин из близлежащих городов, которых я никогда не встречала.

У Кэла на подбородке немного крови, но он явно не получил серьезных ран. Возможно, это даже не его кровь. Похоже, больше никто не пострадал.

После краткой оценки ситуации мы вместе направляемся к лестнице справа, по которой поднялись.

Это чистая случайность, что именно Гейл открыла дверь на лестницу и вошла первой. Это мог быть любой из нас.

Я задыхаюсь от внезапного шквала выстрелов.

Гейл вздрагивает, когда пули попадают в нее, а затем неуклюже падает, не давая двери захлопнуться.

Волна ошеломляющей тошноты подступает к горлу. Глубоко в груди зарождается отчаянная дрожь. Мои глаза горят. Все расплывается. Я и раньше видела, как прямо у меня на глазах убивали людей, и ведь я едва знала Гейл.

Но она мне нравилась. Она была тихой, умной и работящей, и она приехала издалека, чтобы помочь людям, которых даже не знала.

Еще пару месяцев назад мне и в голову не приходило, что люди могут быть такими хорошими.

Кэл и Рэйчел двигаются вместе, вытаскивая тело Гейл из дверного проема, Кэл вслепую стреляет из-за угла, чтобы обеспечить им прикрытие.

Гейл мертва. Там, где ее волокли, по всему полу растеклась кровь.

— Да пошло все к черту, — рычит Кэл, кладя руку на затылок Рэйчел, когда она опускается на колени, чтобы осторожно закрыть Гейл глаза. — Они засели на лестнице, чтобы мы не могли выбраться.

На самом деле, это умный ход с их стороны. Среди них должно быть хотя бы несколько человек с нормальными мозгами.

— Тогда попробуем пойти по лестнице с другой стороны, — быстро говорит Эйдан, жестом указывая группе пройти по коридору в противоположном направлении.

На этот раз Эйдан открывает дверь, стараясь держаться подальше, и бросает куртку на лестничную площадку.

Последовавший за этим шквал выстрелов еще громче и продолжительнее, чем тот, который убил Гейл.

— Здесь еще больше, чем на другой лестнице, — говорит Эйдан, встречаясь взглядом с Коулом. — На другой стороне у нас больше шансов.

Я понятия не имею, как мы сможем это сделать, даже на первой лестнице. У них есть все преимущества, они прячутся на площадке между лестничными пролетами. Даже если мы бросимся на них всем скопом, нет никакой гарантии, что хотя бы пара из нас спустится по лестнице живыми.

Но мы уже на четвертом этаже, а бой все еще продолжается. Отовсюду доносится стрельба, и мы не можем позволить себе надолго застрять здесь. В конце концов, они придут за нами, а в этих комнатах слишком много невинных людей, которые могут пострадать в перестрелке.

Мы должны что-то предпринять.

Когда мы добираемся до другого конца коридора, они вполголоса что-то настойчиво обсуждают о том, как пройти. В голове у меня пусто, так что я ничем не могу помочь. Я стою рядом с Эйданом, инстинктивно вцепившись в его рубашку сзади.

Мне нужно за что-нибудь ухватиться, иначе я могу упасть.

Они разработали план. Когда я снова начинаю сосредотачиваться, я понимаю, что Коул — тот, кто действует первым.

Я автоматически выдыхаю возражение. Я не могу — не могу — допустить, чтобы Коула убили. Дел будет совершенно раздавлена.

Прежде чем я успеваю что-либо сказать, Марк взрывается:

— Ни за что на свете. Ты этого не сделаешь. Тебя убьют!

— Если я этого не сделаю, нас всех убьют, — Коул весь в поту. У него свирепые и сосредоточенные глаза — серо-серебристые, как у волка. Дел так сильно его любит.

— Я ни за что не соглашусь на такое, — резко заявляет Марк. — Послушайте, я один из них. Я могу выйти туда, не опасаясь, что меня подстрелят. Я могу справиться с первой волной.

— Почему мы должны тебе доверять? — спрашивает один из местных, которого я не знаю. — Ты сам это сказал. Ты один из них.

— Вы не обязаны мне доверять. Но вы серьезно думаете, что я могу сделать это дерьмовое шоу еще хуже? Я иду туда. Я смогу спуститься достаточно низко, чтобы прикончить первых. А потом вы сможете добить остальных.

— Они убьют тебя! — произносит Коул хриплым шепотом.

На мгновение Марк выглядит более уставшим, чем кто-либо, кого я когда-либо встречала.

— Да, убьют. Но в противном случае они убьют тебя. И ты все еще мой старший брат. Я не собираюсь с этим жить. Я просто, черт возьми… не буду. Я тот, кто связался с монстрами. Ты тот, кто… кто спас меня от них, — он протягивает руку и крепко хватает Коула за предплечье. — Выживает хороший. Выживешь ты. Я не буду жить в этом гребаном мире, если это не может быть правдой.

— Марк, — Коул в ответ сжимает предплечье Марка, и их взгляды проникают мне в самое сердце.

Затем Марк выдергивает свою руку из руки брата и кричит через закрытую дверь.

— Эй. Это я! Марк. Я спускаюсь. Мы позаботились о них на этом этаже. Не смейте, черт возьми, убивать меня!

Затем он открывает дверь. Бросает последний взгляд на Коула, чье лицо искажено едва сдерживаемыми эмоциями.

Я подхожу и сжимаю руку Коула, когда мы слышим, как Марк, все еще громко разговаривая, спускается по первому лестничному пролету.

Услышав выстрелы, Коул тут же устремляется за ним. За ним следуют остальные.

Когда мы добираемся до лестничной площадки, все шестеро плохих парней на лестничной площадке мертвы.

И Марк тоже. У него снесена половина головы.

Желчь обжигает мне горло. Я быстро отвожу взгляд. Протягиваю руку, чтобы схватить Коула за твердые мускулы на плече.

Он стоит над телом своего брата и смотрит на него сверху вниз. Неподвижный. Пугающе напряженный.

— Нам нужно уходить, — говорит Кэл позади нас грубым, будничным тоном, который характеризует этого человека. — Мне жаль, дружище. Мы вернемся за его телом, но сейчас нам нужно уходить.

Коул стряхивает оцепенение. Поворачивает голову и на несколько секунд встречается со мной взглядом.

В этом взгляде есть что-то общее, и это меня удивляет. Не то чтобы я когда-нибудь снова усомнилась в непоколебимой преданности Коула моей сестре или в том, что его сердце всегда будет хорошим. Но я бы никогда не подумала, что в минуту нужды он потянется ко мне, даже без слов. Или обретет утешение в моем присутствии.

Но именно это он и делает. Я снова сжимаю его руку.

— Пойдем. Мы вернемся позже, и ты сможешь забрать его тело домой.

Коул коротко кивает и поднимает винтовку на место.

— Я готов.

Прежде чем мы добираемся до конца лестницы, к нам присоединяются команды, зачищающие второй и третий этажи, так что нас становится гораздо больше, чем было раньше. Когда мы спускаемся по последнему пролету на первый этаж, кто-то снова начинает стрелять в нас с нижней площадки.

Первые двое прячутся за лестницу, едва не получив пулю в лоб.

Теперь к нам присоединился Мак, и он явно прирожденный лидер. Он машет нам рукой, указывая на дверь в коридор, ведущий на второй этаж. Они с Эйданом прикрывают дверь с лестничной клетки — стреляют в проходивших мимо плохих парней и только потом выпускают остальных из нас.

Я стараюсь не спешить с выводами, но пока что атака проходит на удивление успешно. Мы зачистили все этажи отеля, кроме первого. Все охранники за периметром были убиты или нейтрализованы одновременно, еще до того, как Эйдан открыл заднюю дверь в стене. Когда мы прибыли, во дворе было не так уж много людей, так что Мария и ее женщины, должно быть, легко справились с ними и, вероятно, уже находятся внутри, сражаясь с самыми большими силами противника на первом этаже.

Мы застали их врасплох и поэтому имели преимущество. Возможно, у нас действительно получится это сделать.

Я не уверена, почему я так думаю. Я знаю, что не стоит обольщать себя таким оптимистичным мышлением. Реальность всегда настигает меня.

Мы сворачиваем за угол, направляясь к центру здания, и я понимаю, что передняя часть этого этажа переходит в мезонин с перилами, выходящими на вестибюль и стену с высокими окнами. Посередине вниз ведет величественная лестница.

В свое время отель, должно быть, был красивым и впечатляющим, поскольку из его окон открывался живописный вид на горы. На самом деле, резкий переход в просторное, воздушное пространство после замкнутых коридоров и лестниц поражает и дезориентирует.

В вестибюле под нами идет ожесточенная драка. Я вижу, как Мария стреляет и прячется с несколькими другими за большой встроенной стойкой администратора, а еще несколько человек рассредоточены вокруг, забившись в укромные уголки, и дерутся с помощью пистолетов, ножей и кулаков по всему первому этажу. Враги значительно превосходят их численностью.

Они вот-вот сдадут позиции, и мы не можем этого допустить.

Половина из нас начинает стрелять с верхних перил, в то время как остальные бросаются вниз, чтобы помочь нашим уступающим по численности союзникам. Я остаюсь рядом с Коулом на мезонине. Прицеливаюсь и стреляю так точно, как только могу, несмотря на сильный страх, пульсирующий в моих ушах и глазах, и пот, из-за которого пистолет выскальзывает у меня из рук.

Мне уже дважды приходилось перезаряжать его. Скоро у меня закончатся патроны.

Эйдан занял наиболее уязвимую позицию, прикрывая остальных возле большой колонны, пока они один за другим спускались по лестнице. Мне неприятно видеть его таким незащищенным, но он не замечает опасности. Теперь он стреляет из двух разных пистолетов и одинаково хорошо стреляет обеими руками.

Здесь слишком шумно. Слишком хаотично. В воздухе пахнет кровью и потом, и меня от этого тошнит. Я все еще вижу тело Гейл, неуклюже придавленное дверью. Я все еще вижу раздробленную кость и мозговое вещество из зияющей раны в черепе Марка.

Мне не следовало этого делать.

Ни за что на свете я не должна здесь находиться.

Я не солдат, не воительница и не стрелок. Я девушка, у которой не было шанса закончить среднюю школу. Которая любила бегать на длинные дистанции на соревнованиях по легкой атлетике и любила ходить по магазинам и в кино со своими друзьями.

Постепенно большинство остальных спускается вниз, так что наши силы сравнялись. Но нас недостаточно, чтобы одолеть плохих парней. Только если нам очень повезет.

Даже я это вижу.

Мы с Коулом все еще стоим у перил мезонина и стреляем вниз со своего наблюдательного пункта. Из-за опасности, которую мы представляли, большая часть боевых действий переместилась под нами, так что мы больше не можем целиться в противника.

Мы тоже собираемся спуститься вниз, когда позади нас раздается свист пули. Коул слегка вздрагивает и резко оборачивается. На правом рукаве его рубашки проступают пятна крови, когда он целится в сторону бокового коридора, из которого мы пришли.

Все происходит так быстро, что кажется, будто в тумане. Коул встает передо мной, заслоняя своим телом. Затем он опрокидывает декоративный столик с гранитной столешницей и толкает меня, чтобы я присела рядом с ним на пол, используя столешницу как щит.

Должно быть, группа парней поднялась по боковой лестнице и подобралась к нам сзади. Теперь мы совершенно беззащитны перед ними, нас защищает только столешница.

И Коул ранен.

— Убирайся отсюда, — выплевывает он, держа винтовку над краем стола и стреляя вслепую. — Вниз по лестнице. Я прикрою тебя.

— Я не оставлю тебя здесь одного, как легкую добычу! — я практически кричу на него. Не со злости, а чтобы быть услышанной. И в то же время в безумном страхе.

— Ты должна! — в нашу сторону летит все больше пуль, и мы оба пригибаемся еще ниже. Гранитная плита на столе толстая, но на ней довольно быстро появляются сколы. Долго она не продержится. — Брианна, уходи! Если ты останешься, Дел потеряет нас обоих. И мы ни за что на свете не сможем так с ней поступить!

Я подавляю рыдание. Знаю, что он прав. Что потеря меня и Коула одновременно уничтожит Дел, и что мы оба слишком сильно любим ее, чтобы позволить этому случиться.

— Тогда уходи ты! Ты нужен ей. Я останусь и прикрою тебя.

— Ты не можешь! Я могу их задержать. Ты не можешь. Иди! Скажи ей… — он начинает говорить что-то еще, но запинается. — Она уже знает. Просто позаботься о ней. Ради меня.

Я всхлипываю, почти ослепленная слезами. Я действительно не думаю, что смогу пережить этот момент. Не думаю, что смогу заставить свое тело двигаться. Я пытаюсь сделать то, что он говорит. Я двигаюсь в направлении центральной лестницы.

Внезапно я вижу Эйдана, спрятавшегося за толстой колонной на верхней площадке лестницы. Он стреляет в сторону парней в коридоре, как и Коул. Он машет мне рукой, подзывая подобраться к нему.

Я так и делаю. Я двигаюсь инстинктивно. Не задумываясь. Я пригибаюсь и бросаюсь к колонне. Пуля пролетает так близко, что взъерошивает мне волосы, но не задевает меня. Поскольку Коул и Эйдан стреляют одновременно, плохие парни не могут как следует прицелиться.

Через несколько секунд Эйдан увлекает меня за колонну. Одной рукой он продолжает стрелять в направлении мишеней, а другой обнимает меня.

Я всхлипываю, уткнувшись в его рубашку, представляя, как когда-нибудь расскажу Дел, что Коул мертв.

— Милая, тебе нужно спуститься вниз. Он не хочет, чтобы ты умерла.

— Я знаю, — это требует каких-то нечеловеческих усилий, но мне удается сдержать слезы. Я шмыгаю носом и вытираю лицо рукавом. — Я пойду. Ты тоже иди. Коул сказал, что сможет их задержать.

— Я знаю, что он сказал. Иди вниз, милая.

У него другой голос. Я слышу его даже сквозь грохот выстрелов рядом с нами и под нами.

— Что ты собираешься делать, Эйдан?

— Я собираюсь помочь ему, но сначала тебе нужно выбраться отсюда.

— Но…

— Не спорь. У нас нет времени.

— Но если ты поможешь ему, то умрешь сам! — все мои рыдания по Коулу и Дел застыли у меня в горле. Вместо этого меня захлестывает волна ледяного отчаяния.

Потому что я знала, что так и будет. Я так и знала.

Я видела это по лицу Эйдана прошлой ночью. И снова сегодня утром.

Я почему-то знала, что до этого дойдет.

— Но ты будешь жить, — Эйдан все еще держится правой рукой за колонну, стреляя наобум, чтобы обеспечить Коулу хоть какое-то прикрытие. Но левой рукой он касается моего лица. — Коул будет жить, и это важно для тебя. И ты будешь жить. Вот что важно для меня.

— Ты не можешь…

— Это мой окончательный ответ, любимая. Хорошие люди выживут. Я собираюсь проследить, чтобы так и было.

Эхо слов Марка, сказанных ранее, потрясает меня. Потрясает до глубины души. Я не могу заставить свой голос работать. Я вообще ничего не могу делать.

Когда Эйдан слегка подталкивает меня к лестнице, я убегаю. Низко пригнувшись, я, спотыкаясь, направляюсь к лестнице, оглядываясь назад, чтобы увидеть, как Эйдан выпрямляется и частично прячется за колонной, чтобы стрелять эффективнее.

Чтобы он мог прикрыть меня. Чтобы я могла уйти.

Я уже на полпути вниз по лестнице, когда снова поднимаю глаза.

Коул вылезает из-за стола. Он пригибает голову и бежит к лестнице. Эйдан полностью вышел из-за колонны, превратившись в единственную мишень.

Единственную мишень.

Его тело дернулось, но он продолжает стрелять из обоих пистолетов.

Кто-то выбивает пистолет из его левой руки, и он продолжает стрелять другой. Затем в него попадает еще одна пуля, и он падает.

Он падает.

Теперь он убил многих из них. На ногах осталось только двое парней. Наконец они выходят из коридора, и мы с Коулом по безмолвному согласию бросаемся на них.

Каждый из нас убивает по одному, так что наше наступление заканчивается через несколько секунд.

Но это уже не имеет значения.

Эйдан уже упал и лежит.

Глава 12

Как только становится безопасно, я пытаюсь подбежать к Эйдану, но несколько человек поднимаются за нами по парадной лестнице, так что нам с Коулом снова приходится сражаться.

Битва под нами еще не закончена. Как только мы минуем парней на лестнице, мы спускаемся вниз, чтобы помочь. В течение нескольких минут вокруг шумно, суматошно и хаотично, пока не распахиваются входные двери. Группа из примерно десяти человек, возглавляемая веснушчатым парнем по имени Хэм, врывается снаружи, где они охраняли периметр.

Этого подкрепления достаточно, чтобы склонить чашу весов на нашу сторону, и еще минут через пять все будет кончено.

Пол усеян телами. Несколько плохих парней сдаются, как и те, что на верхних этажах, но большинство из них мертвы или слишком ранены, чтобы продолжать борьбу. Я не могу не заметить, что среди них есть женщины.

Женщины составляют небольшой процент от их числа, но определенно не все они мужчины. Несмотря на то, что эта группа жестоко обращалась с женщинами и детьми, к ним все равно присоединялись женщины. Возможно, некоторые из них почувствовали себя в ловушке и пошли по пути наименьшего сопротивления, как это сделал Марк, но другие, вероятно, с энтузиазмом присоединились к стае.

Пока я обхожу трупы, перешагиваю через них и взбираюсь обратно по лестнице в мезонин, печальная истина заседает у меня в животе вместе со всем остальным.

Женщины тоже могут стать монстрами.

Эти мысли рассеиваются, когда я смотрю на тело Эйдана, все еще распростертое там, где он упал, на его спутанные волосы темно-золотистого цвета. Я подбегаю и опускаюсь на колени рядом с ним, проводя руками по его животу, чтобы проверить его состояние.

Его глаза закрыты. Одно плечо у него все в крови. Брюки на бедре пропитались еще больше. А его левая рука окровавлена, искалечена до неузнаваемости.

Но его тело теплое. Очень теплое. И на его щеках еще сохранился румянец. Я ощупываю его лицо. Его шею. Я проверяю пульс.

— Боже мой, Эйдан, пожалуйста, не умирай, — мой голос срывается. Болезненно хриплый. Я не могу понять, бьется ли его сердце. Я не чувствую дыхания из его ноздрей. Моя короткая вспышка надежды угасает, и рыдание застревает в горле, когда я опускаю голову ему на грудь. — Пожалуйста, Эйдан, ты не можешь быть мертв.

Весь мир расплывается в тумане от страха, горя и паники в моем сознании, но Эйдан все еще не ощущается мертвым. Он такой теплый. Я трясу его за здоровое плечо.

— Очнись! Ты слышишь меня? Я знаю, ты думаешь, что должен был умереть, чтобы искупить свои поступки, но это неправда. Это так не работает. Так что приди в себя, черт возьми!

Раздается короткий горловой звук, и, клянусь, он исходит от Эйдана. Я продолжаю трясти его. Я уже почти кричу на него.

— Ты, большой, несносный, невежественный мученик! Я сказала тебе очнуться, черт возьми!

Его веки трепещут. Все его тело слегка вздрагивает. Затем он открывает веки и, прищурившись, смотрит на меня.

— О Боже, пожалуйста, — хнычу я. — Эйдан, тебе нельзя умирать. Я не позволю тебе.

Он слегка фыркает. Несколько раз моргает.

— Это ты, милая?

— Да, это я, — я почти плачу, но не совсем. Голос у него такой невероятно слабый.

— Я должен был догадаться… что это ты… мной командуешь.

— Что ж, мне жаль, но тебе придется смириться с этим, потому что я не позволю тебе расплачиваться за свои грехи жизнью, — слеза вытекает из моего глаза и падает прямо ему на подбородок.

— Иногда… такое случается.

— Может быть. Но не в этот раз. Ты слышишь меня? Не в этот раз! — для пущей убедительности я еще раз легонько встряхиваю его за плечо.

— Милая, послушай, — его голос звучит так, словно у него перехватило дыхание, но сейчас его глаза открыты. Они смотрят на меня снизу вверх, отражая все его чувства.

В них столько всего, что я замираю.

— Я слушаю, — шепчу я.

— Кое-что, чему я научился на собственном горьком опыте, живя той жизнью, которую я вел, — ему приходится прочистить горло, прежде чем продолжить. — Когда ты оказываешься в ловушке во время перестрелки… — когда он заканчивает, в его зеленых глазах появляется неудержимый блеск. — Надо притвориться мертвым.

Я задыхаюсь от изумления. Затем полностью теряю самообладание, падая ему на грудь, и раздражаюсь чем-то средним между смехом и рыданиями.

Эйдан дышит. Теперь я слышу и чувствую это. Его грудь поднимается и опускается. Дыхание вырывается у него из горла, но легкие кажутся чистыми. И его сердце бьется у меня под ухом. Его сердцебиение слишком быстрое, но сильное и ровное.

Он будет жить. Я знаю это наверняка. И ничто никогда не омрачит его яркого, неистового духа или нежного сердца, которое он всегда пытался скрыть.

Его сердце все еще бьется.

И оно бьется только для меня.

***

Эйдан выжил, но в итоге потерял левую кисть.

Пуля прошла навылет, разорвав плоть, кости, сухожилия и мышцы. Возможно, в старом мире хирург смог бы восстановить ее, но сейчас такая сложная операция абсолютно невозможна.

Он действительно мог бы умереть от потери крови, если бы мне не удалось наложить жгут на его руку в области запястья, как только я поняла, что он будет жить.

Если оставить руку в таком состоянии, это привело бы к постоянным инфекциям и бесконечной боли, поэтому врач ампутировал ее в лучезапястном суставе.

Эйдан воспринимает это спокойно. Он на удивление смирился с этим и говорит, что это очень небольшая потеря, учитывая, что он был абсолютно уверен, что умрет. Возможно, со временем эта потеря нанесет ему еще большую травму, но пока он, кажется, в порядке.

Две недели после нападения он пытался поправиться настолько, чтобы отправиться в путь. Но до сих пор не готов к таким нагрузкам.

Мы заняли отель после того, как нападение на него закончилось. Мария нашла столько медсестер, врачей и целителей, сколько смог предоставить наш регион, и подготовила их к ликвидации последствий. Мы оборудовали на первом этаже отеля временный госпиталь. К настоящему времени многие люди либо умерли, либо их состояние улучшилось достаточно, чтобы вернуться домой, но здесь все еще есть несколько пациентов, включая Эйдана. И некоторые из спасенных женщин и другие люди из близлежащих поселений переехали сюда, чтобы воспользоваться безопасным расположением отеля, а также запасами еды и припасов, которые были накоплены его предыдущими обитателями.

Так что здесь каждый день много работы, и я довольно часто захожу в комнату Эйдана, чтобы немного побыть в покое.

И повидаться с ним.

Когда я вхожу в комнату сегодня днем, он просыпается. Ему требуется минута, чтобы прийти в себя и открыть глаза, но когда его взгляд останавливается на мне, он улыбается.

— Привет, милая.

— Привет.

— Ты в порядке? У тебя усталый вид.

— Да, — признаюсь я. — Я плохо спала прошлой ночью.

— Почему?

— А разве должна быть причина?

— Нет, — отвечает он, вглядываясь в мое лицо так, словно может заглянуть мне прямо в душу. — Но обычно она есть.

Я неловко ерзаю на стуле, который стоит рядом с его кроватью.

— Ничего серьезного. Пара в соседней комнате очень увлеченно занималась этим делом. Очень громко. С большим количеством непристойностей. Это… — я подавляю дрожь. — Я не знаю почему. Я знаю, что это несправедливо. Но меня это беспокоит.

Он кивает и тянется ко мне, пока я не протягиваю ему руку.

— Это были не Коул и не Дел, не так ли?

— Нет! Конечно, нет. Они бы никогда не были такими громкими, если бы знали, что кто-то еще может услышать. Это была пара, которую мы толком не знаем. Они не делали ничего плохого. Они не виноваты, что у меня травма, связанная с грубым сексом. Но я почти не спала.

— Мне жаль. Тебе следовало спуститься сюда, ко мне.

— Я думала об этом. Но не хотела тебя будить. Ты все еще выздоравливаешь.

— В следующий раз ты меня разбудишь. Хорошо? На самом деле, сегодня вечером приходи и с самого начала ложись спать со мной.

Я смотрю на него. Его волосы и лицо чистые, потому что я регулярно мою и брею его. На нем белая майка и свободные спортивные штаны, которые прикрыты простыней на кровати. Он сильно загорел и немного похудел.

Он по-прежнему Эйдан, но он еще не совсем здоров.

— Ты не побеспокоишь меня, милая. И я надеюсь, ты знаешь, что у меня нет дурных намерений…

— Я знаю это! Конечно, я знаю, что ты не пытаешься заигрывать со мной. Я просто беспокоюсь о тебе и хочу, чтобы ты мог спокойно спать.

— Тогда тебе определенно лучше спать здесь, со мной. Потому что если ты этого не сделаешь, я всю ночь не буду спать, беспокоясь о тебе.

Я сухо фыркаю на это, а затем киваю ему в знак согласия.

— Хорошо. Возможно, я так и сделаю. Это большая кровать, так что места должно хватить.

Это двуспальная кровать, и Эйдан лежит на правой ее стороне. Нет никаких причин, по которым мы оба не сможем спать здесь без какой-либо неловкости или дискомфорта.

Эйдан похлопывает по пустой стороне кровати.

— Почему бы тебе прямо сейчас не прилечь рядом со мной? Я понятия не имею, который час, но у тебя должно быть время отдохнуть перед ужином.

Я колеблюсь совсем недолго. Затем обхожу кровать и вытягиваюсь рядом с ним, укладываясь на бок, чтобы быть к нему лицом.

Он поворачивает голову и улыбается мне.

Я протягиваю руку, чтобы погладить его по лицу, пользуясь случаем, пощупать его лоб и убедиться, что у него нет температуры.

Похоже, нет. Его кожа прохладная и сухая.

Он понимает, что я делаю, потому что его лицо выражает сухое веселье.

— У тебя три различные травмы, и все они могли быть серьезными. Ты потерял руку. Я просто хочу убедиться, что у тебя нет инфекции.

— Я знаю. Я не заслуживаю всей той заботы, которую ты мне оказываешь.

Я пожимаю плечами и улыбаюсь, смущенная и не уверенная, что на это ответить.

Эйдан, должно быть, понимает, что я чувствую себя неловко, потому что меняет тему.

— Что там сегодня происходит? — сейчас он способен встать и сделать несколько шагов, но врач по-прежнему не хочет, чтобы он выходил на улицу, где он, скорее всего, столкнется с большим количеством микробов.

— О, много суеты. Наверху поселилось несколько новых людей. Большая семья одной из девочек, которых они держали здесь. А Мария и ее группа готовятся уходить.

— Вот как? Куда они направляются?

— Думаю, обратно в Кентукки, — остальные жители Кентукки (Кэл, Рэйчел, Мак и остальные) вернулись на следующий день после нападения, чтобы вернуть тело Гейл в Новую Гавань, которая, судя по всему, была для нее домом. Мне жалко, что я не смогла провести с ними больше времени, но они не могли задерживаться. — Она сказала, что им нужен отдых, и я уверена, что это правда. Они потеряли нескольких человек, и это должно быть тяжело.

В общей сложности мы потеряли одиннадцать человек из тех, кто собрался атаковать отель. Еще несколько человек были ранены. А Коул потерял Марка. Он похоронил его на следующий день в солнечной роще неподалеку от дома, так как Коула задела пуля, и дорога обратно к Монументу была слишком долгой.

— Да. Не могла бы ты попросить Марию зайти ко мне перед уходом? Я хотел бы поблагодарить ее.

— Обязательно. Они уйдут только завтра.

— Ладно. Хорошо, — Эйдан бросает на меня быстрый взгляд. — У тебя нет соблазна пойти с ними?

— Нет. Одно время я думала об этом, но для меня это был бы всего лишь способ сбежать. Я не хочу покидать Дел и Коула. И этот регион кажется мне родным, поэтому я хочу остаться здесь, — я прочищаю горло. — И я, пожалуй, немного скучаю и по тебе тоже.

Он тихо смеется и протягивает правую руку — свою единственную руку — и слегка убирает назад несколько волосков, выбившихся из моих кос.

— Я надеюсь на это. Мои дни казались бы ужасно унылыми без тебя, но я хочу, чтобы для тебя все было как можно лучше. Если ты хочешь уйти, то я хочу, чтобы ты это сделала.

— Не думаю, что так будет лучше для меня.

— Хорошо. Тогда все хорошо.

Мы долго смотрим друг на друга.

Я знаю, что Эйдан любит меня. После всего, что случилось, я больше не сомневаюсь в этом. Я знаю, что он хочет провести со мной остаток своей жизни, хотя и не просит об этом.

Все, что мне нужно сделать — это сказать ему, что я тоже его люблю. Что я так же сильно хочу быть с ним. Что я прощаю его за ложь, за то, что он пытался защитить себя таким образом, что в итоге причинил мне боль. Что он всеми возможными способами доказал, что теперь всегда будет ставить меня на первое место.

Но внутри меня есть крошечный комочек страха, который удерживает меня от этого последнего шага.

Я не знаю, что это такое, но прямо сейчас это заставляет меня молчать.

Я не уверена, кто из нас заговорил бы первым, но в этот момент раздается стук в дверь.

— Войдите, — отзывается Эйдан.

Когда дверь распахивается, входит Дел, а за ней и Коул.

— Я же говорила, что она будет здесь, — произносит она, глядя на Коула.

Я смеюсь над этим и сажусь, потому что чувствую себя слишком уязвимой, лежа на кровати рядом с Эйданом в их присутствии.

— Я здесь. Ты искала меня?

— Да, — Дел бросает взгляд на Эйдана. — Привет, как ты себя чувствуешь?

— В целом неплохо. Хотел бы я не быть таким чертовски слабым, но доктор продолжает утверждать, что это нормально.

— Я уверена, что это так. Пока что ты справляешься потрясающе, — Дел оглядывается на меня. — Мы думали о том, чтобы завтра отправиться домой, в Монумент, если ты не против.

— Конечно, я не против. Вы могли бы пойти пораньше.

— Знаю. Но ране Коула нужно было немного зажить, и мы хотели убедиться, что с Эйданом все в порядке, и у нас было много работы, с которой мы могли бы помочь. Но мы уже долго вдали от дома. Поскольку Эйдан на пути к выздоровлению, и у тебя тоже все хорошо, мы подумали…

— Вам определенно нужно вернуться домой. Я тоже вернусь туда, как только смогу.

Дел крепко обнимает меня, хотя у нас будет достаточно времени попрощаться завтра. Когда она отстраняется, она говорит Эйдану:

— И я надеюсь, тебя мы тоже увидим? — в конце она повышает тон, чтобы вопрос звучал мягко.

— Пройдет некоторое время, прежде чем я смогу снова начать полноценно выходить в дорогу, — говорит Эйдан с легкой небрежностью. — Так что мне придется где-нибудь поселиться, пока я не наберусь сил. Если ты хочешь, чтобы я жил в Монументе, то я буду там.

Он отвечает Дел, но его взгляд перемещается на мое лицо. Для всех нас очевидно, кто эта «ты» в его последнем предложении.

— Ты определенно должен вернуться с нами, — говорю я ему, даже не задумываясь над этим вопросом. — Как только ты сможешь передвигаться, мы пойдем туда.

Выражение лица Эйдана смягчается, и он улыбается Дел.

— Ну, тогда решено. Я увижусь с вами всеми, как только смогу.

Дел наклоняется и целует его в щеку.

— Я знаю, ты не хотел ни от кого слышать благодарности, но я все равно собираюсь это сказать. Коул рассказал мне, что произошло. Как ты рисковал своей жизнью, чтобы спасти его. И я никогда не перестану благодарить тебя за это.

У меня в груди все сжимается от волнения, когда Дел выпрямляется. По ее щеке стекает слезинка.

Эйдан что-то беззвучно бормочет, явно испытывая неловкость.

Дел понимает. Она улыбается и отступает от кровати.

Коул не проронил ни слова за все время, что они были здесь. Он просто неразговорчив, а после смерти брата стал еще тише, чем обычно. Дел сказала, что ему нужно погоревать, но она считает, что так для него будет даже лучше. По крайней мере, теперь он не страдает из-за неопределенности с Марком. И в самом конце он смог вернуть своего брата.

Теперь он подходит к Эйдану и протягивает руку, чтобы пожать его здоровую руку.

Эйдан отвечает на жест, принимая благодарность от другого мужчины.

Затем Коул, проходя мимо, слегка касается моего плеча.

— Увидимся дома.

Я улыбаюсь, гадая, осмелюсь ли обнять его. Я бросаю взгляд на Дел, которая дает мне молчаливое согласие.

Поэтому я обнимаю Коула, а затем снова Дел, прежде чем они оба уходят.

Я растягиваюсь на кровати рядом с Эйданом. Он наклоняется, чтобы взять меня за руку. Наши переплетенные ладони лежат у него на животе.

Возможно, мне следует что-то сказать сейчас, но я не чувствую в этом необходимости. Поэтому я этого не делаю.

Я держу Эйдана за руку, пока не засыпаю.

***

Проходит еще две недели, прежде чем Эйдан поправляется настолько, что может путешествовать, и даже тогда наша дорога до Монумента занимает больше недели, поскольку мы не можем каждый день идти так много, как обычно. Эйдан уже не может ходить так быстро, как раньше, и, имея только одну руку, ему нужна помощь с тележкой каждый раз, когда мы поднимаемся в гору.

Меня это ни капельки не смущает.

У Эйдана нет инфекции. Его более мелкие травмы почти полностью зажили. Культя на месте его руки все еще туго забинтована, но она тоже заживает. И он так счастлив снова быть в дороге, хотя еще не вернул себе полную силу.

Я тоже счастлива. Счастлива сильнее, чем когда-либо считала возможным. Не то чтобы вся боль, которую я пережила, исчезла, но, кажется, у меня наконец-то появился шанс забыть об этом. Жить так, чтобы это не преследовало меня по пятам.

Я еще не достигла этого, но, возможно, смогу достичь.

Сама эта надежда — уже больше того, что я когда-либо надеялась достичь, и я до сих пор не знаю точно, как я этого достигла.

Я также счастлива просто быть с Эйданом. Знать, что он любит меня и что он никогда не уйдет, если я его об этом не попрошу.

Чего я никогда не планирую делать.

Мы добираемся до Монумента сразу после полудня и направляемся прямо в коттедж, который я снимаю с Дел и Коулом. Пока что Эйдан тоже будет там жить.

В конце концов, я бы хотела, чтобы у нас с Эйданом было собственное жилье, а коттедж достался Дел и Коулу, но поскольку я еще даже не успела сказать ему, что люблю его, это может быть немного преждевременно.

Эйдан улыбается, когда мы проходим последний отрезок пути по боковой улочке к коттеджу, толкая тележку перед собой.

— Ты выглядишь счастливым, — говорю я ему.

— Я счастлив. Это… это не перестает меня удивлять, так как я не думал, что способен быть счастливым после смерти моей семьи. Я привык к сносной рутине, но никогда не был счастлив, — его волосы отливают золотом в ярком солнечном свете. — Не был, пока я не встретил тебя.

— Сначала все было иначе, — отвечаю я, стараясь говорить непринужденно, чтобы меня не переполняли эмоции так близко к дому. — Сначала я безумно тебя бесила. Тогда ты не был счастлив.

Эйдан усмехается и останавливается, чтобы повернуться ко мне лицом.

— Может быть? Но, честно говоря, я не уверен. Потому что даже тогда мир уже казался мне другим. Как будто, возможно, у меня действительно появилась цель остаться в живых. Даже если этой целью была попытка дать тебе отпор, это было лучше, чем ничего. И когда я, наконец, отказался от соперничества…

Я могла бы перенести этот момент, не дать ему сказать то, что заденет меня до глубины души. Вместо этого я, затаив дыхание, спрашиваю:

— Что?

— Когда я, наконец, отказался от соперничества, я нашел то место в мире, которое разделяю только с тобой — где я могу быть спокойным и в то же время потрясающе живым.

У меня перехватывает горло.

— Эйдан.

— Все в порядке, милая. Я не навязываю тебе разговор, к которому ты не готова. Я могу ждать столько, сколько тебе нужно. Или мы можем оставаться в таком положении до конца наших дней, и я все равно буду счастливее, чем когда-либо считал возможным. Потому что это безопасное пространство с тобой существует независимо от того, есть у нас секс или нет, есть у нас романтические отношения или нет. Это безопасное место всегда будет со мной, пока ты есть в моей жизни. И только это сделает меня счастливым.

Его голос несколько раз срывается, пока он произносит это искреннее признание, и его глаза очень мягкие, когда он смотрит на меня сверху вниз. С нежностью.

Мое лицо искажается от нахлынувших эмоций. Я хватаюсь за его куртку.

— Я правда люблю тебя, Эйдан, — выдавливаю я, прежде чем успеваю передумать.

Он дергается. Издает гортанный звук. В его глазах вспыхивает что-то похожее на радость.

— Правда?

— Правда. Ты уже знал об этом, так что не притворяйся, будто это стало сюрпризом.

— Я надеялся. Но у тебя есть все причины не любить меня.

— Но причин любить тебя еще больше. И я люблю тебя, — я поднимаю руки и обхватываю его подбородок с обеих сторон. — И ты для меня тоже безопасное место.

С хриплым стоном он наклоняется, чтобы поцеловать меня. Я целую его в ответ, страстно, эмоционально и немного неуклюже.

Мы оба снова улыбаемся, отстраняясь друг от друга. Несмотря на то, что мое сердце трепещет от волнения, мое тело начинает вибрировать в предвкушении, реагируя на идею снова быть с Эйданом в интимной близости.

Я не совсем возбуждена, но сейчас я ближе к этому, чем когда-либо с тех пор, как мы с ним расстались.

Он гладит меня по щеке костяшками пальцев.

— Твоя сестра наблюдает за нами из окна, — он растягивает слова. — Так почему бы нам не продолжить этот разговор позже?

Я сияю и, кажется, не могу остановиться.

— По-моему, это хорошая идея.

***

В тот вечер Дел, Коул, Эйдан и я сидим после ужина и долго разговариваем. Это лучший вечер на моей памяти за последнее время.

Однако со временем Эйдан становится все тише, а его глаза затуманиваются. Наконец, он говорит, что ему пора ложиться спать.

Он все еще не совсем оправился, и возвращение в Монумент далось ему нелегко.

Я встаю, чтобы пойти с ним, но он беспокоится, потому что еще относительно рано. Он хочет, чтобы я проводила больше времени со своей сестрой, вместо того чтобы ложиться пораньше только ради него. Поэтому он убеждает меня не ложиться спать еще пару часов.

Позже, после того как мы запираем коттедж на ночь, я как можно бесшумнее проскальзываю в спальню, которая всегда была моей.

В комнате почти темно, но Эйдан оставил одну маленькую свечку гореть на комоде, чтобы у меня было немного света, когда я буду готовиться ко сну.

Я как можно тщательнее умываюсь в раковине, затем вытираюсь и расчесываю волосы и зубы, прежде чем надеть ночную рубашку. Когда я подхожу к кровати, моя нога попадает на скрипучую доску, и она издает поразительно громкий скрип.

Я замираю.

Эйдан хихикает с кровати.

— Я уже проснулся, милая. Не волнуйся об этом.

— Я старалась тебя не разбудить.

— Знаю. Ты была на удивление тихой. Но я проснулся, как только ты вошла, — он ворочается в постели, и его тон слегка меняется. — Я ждал тебя.

В груди у меня все сжимается. Моя киска тоже. Я забираюсь в постель рядом с ним и придвигаюсь поближе.

— Ты должен был спать..

— Я правда спал. Но теперь я проснулся.

Я наклоняюсь над ним, чтобы поцеловать его. Эйдан проводит пальцами по моим волосам. К тому времени, как наши губы отрываются друг от друга, я практически лежу на нем. Я поднимаю голову и улыбаюсь ему в мерцающем свете свечи, которую я оставила гореть.

Он улыбается в ответ.

— Я люблю тебя, милая.

— Я тоже тебя люблю, — это так волнующе — так освобождающе — иметь возможность сказать это.

— Я хотел… — он прочищает горло. — Я хотел убедиться, что ты не чувствуешь себя обязанной мне только потому, что я получил травму, и ты благодарна.

Я издаю резкий звук возражения.

— Потому что я сделал то, что сделал, потому что мне нужно было это сделать. Потому что это было правильно. Не потому, что я ожидал награды.

— Я знаю это. Конечно, я знаю. Ты думал, что умрешь. Я не испытываю благодарности.

Он сухо фыркает и спрашивает дразнящим тоном:

— Даже немножко?

Я беспомощно хихикаю и оставляю несколько легких поцелуев на его губах.

— Ладно. Я испытываю огромную благодарность, но я не путаю это с любовью. Я любила тебя и до твоего великого жертвенного поступка.

— Да? — сейчас Эйдан притихает. Почти напрягается.

— Да. Я была напугана. Я думаю, что полюбила тебя до того, как… до того, как мы расстались. Может быть, до того, как мы занялись сексом. Я не думаю, что я когда-либо захотела бы заняться сексом с кем-либо, если бы мои чувства… еще не возникли. Но тогда я боялась это осознать, а потом, после того как мы расстались, я боялась снова пострадать. Прошло много времени с тех пор, как я по-настоящему доверяла мужчине. Доверяла кому угодно, помимо Дел.

— Я знаю, — Эйдан снова гладит меня по волосам и спине правой рукой. — Ты только начинала открываться мне. Впускать меня. И я так испугался потерять тебя, что решил разрушить то, что едва началось между нами.

— Но мои чувства никуда не делись. И только сейчас я чувствую, что это безопасно… позволить им просто быть.

Он обхватывает рукой мой затылок и нежно прижимает меня к себе для еще одного поцелуя. Более медленного и продолжительного.

Все, что беспокоило его раньше, теперь полностью разрешилось. Он полностью поглощен поцелуем.

Скоро и я тоже поглощена. Все вихревые мысли в моей голове успокаиваются в теплом, нежном возбуждении, которое разливается по моему телу и сердцу. После нескольких минут поцелуев и поглаживаний друг друга я полностью возбуждена, между ног у меня горячо и влажно, и я бесстыдно прижимаюсь к нему всем телом.

Наконец, когда мое терпение подходит к концу, я меняю позу и сажусь на него верхом.

Эйдан смотрит на меня снизу вверх, словно загипнотизированный. Еще более завороженный, когда я стягиваю ночную рубашку через голову.

Теперь у него только одна рука, чтобы ласкать меня, но этого более чем достаточно. Он теребит один из моих сосков. Затем другой. Я выгибаюсь назад и задыхаюсь от удовольствия.

Через несколько минут я начинаю покрывать поцелуями его тело, пока не обнаруживаю, что он обнажен под одеялом. Хихикая, я беру его твердый член в руки и поглаживаю его, пока он не начинает стонать. Затем я обхватываю его ртом и несколько раз глубоко вбираю в себя. Он подавляет беспомощный стон и прижимается бедрами к моему рту.

Прежде чем взять его полностью, я позволяю его члену выскользнуть у меня изо рта. Сегодня вечером он устал, и, возможно, его хватит только на один раз. Я хочу, чтобы он кончил в меня.

— Да, милая, заберись на меня снова. Черт, ты такая красивая, — он тяжело дышит, когда я приподнимаюсь над ним, и он придерживает свой член на месте, пока я не выпрямляюсь и не опускаюсь ниже, принимая его в свою киску. — Бл*дь, милая. Ты ощущаешься так приятно. Ты всегда ощущаешься очень приятно. Я так по тебе скучал.

Я издаю тихий, протяжный стон удовольствия как от проникновения, так и от его грубых, пылких слов.

— Я тоже скучала по тебе. Очень сильно, — я осторожно склоняюсь над ним, скользя руками вверх и вниз по его груди, стараясь не задеть покрасневшую кожу в том месте, где доктор зашивал рану на плече.

Эйдан держится одной рукой за мое бедро, а другую откинул в сторону, как будто инстинктивно пытается ухватиться за простыню даже без помощи левой кисти.

Он входит в меня снизу, настойчиво и ритмично, но не грубо. Трение заводит меня еще больше, и я возбужденно ускоряюсь, пыхтя в такт нашим движениям.

— Это так здорово, милая. Я чувствую, как ты становишься еще более тесной. Ты скоро кончишь. Тебе будет так хорошо.

— Д-да, — шиплю я, опуская голову, когда ощущения достигают пика. — Я кончу. Сильно.

— Просто отпусти себя. Ничего не сдерживай. Бери все, что хочешь.

Я тихо всхлипываю, приближаясь к кульминации. Моя киска сжимается вокруг его эрекции, когда я отдаюсь оргазму. Пока я дрожу и задыхаюсь, Эйдан сдвигает руку, чтобы найти и потереть мой клитор.

Я испускаю испуганный крик острого удовольствия, когда моя киска сжимается, а затем безумно трепещет. Он работает членом сквозь мои сокращения и массирует мой клитор, так что спазмы удовольствия все усиливаются и усиливаются.

Когда с меня, наконец, достаточно, я осторожно убираю его руку и меняю позу, чтобы тоже дать ему то, что ему нужно. Он стонет, входя в меня сильнее и быстрее. Я сжимаюсь вокруг него и двигаюсь навстречу его толчкам. Проходит всего пара минут, прежде чем ему удается отпустить себя.

Его вскрик в момент разрядки звучит слишком громко, поэтому я закрываю ему рот рукой, чтобы заглушить звук.

Эйдан содрогается подо мной и тяжело дышит в мою ладонь, пока кончает. Затем он берет меня за руку и целует ладонь, прежде чем убрать ее.

— Прости за это, милая, — хрипит он, улыбаясь мне, и его лицо раскраснелось и увлажнилось. — Мне нужно научиться быть тише.

Я хихикаю и позволяю его члену выскользнуть из меня. Снова ложусь на него сверху, целую его, прежде чем уткнуться лицом в изгиб его шеи.

— Мы не всегда будем делить коттедж с другими людьми, так что тебе не всегда придется вести себя тихо.

Мне кажется, что он улыбается, хотя я и не вижу выражения его лица.

— Обычно я не считаю себя раскованным человеком, но в тебе есть что-то такое, что сводит меня с ума.

Я снова смеюсь, тихо и нежно. Целую его в пульсирующую жилку на шее. Он все еще пытается отдышаться.

— Мне жаль, что мы не можем быть совершенно необузданными.

— Как ты и сказала, мы не всегда будем жить в одном коттедже с другими людьми.

— Я не это имела в виду, — теперь, когда эта мысль мелькнула у меня в голове, она требует внимания. И как бы неловко это ни было, я заставляю себя объяснить. — Я имею в виду, что со всеми моими проблемами я не уверена, что когда-нибудь смогу… Я сделаю все, что в моих силах, но, возможно, у нас никогда не будет по-настоящему дикого, грязного, грубого секса. Если это будет слишком похоже на это, меня может… меня может стошнить.

— Я никогда не хочу делать то, что тебе неприятно, милая. Ты это знаешь.

— Я действительно это знаю. И я ценю это. Что ты всегда был таким… таким заботливым и нежным со мной. Но я не хочу, чтобы ты был разочарован в…

Тело Эйдана застывает подо мной.

— Брианна, я не уверен, как ты собиралась закончить это предложение, но могу сказать тебе без тени сомнения, что в близости с тобой — ни в эмоциональной, ни в физической — нет абсолютно ничего, что разочаровывало бы меня.

— Хорошо, — я сглатываю, чтобы справиться с комом в горле. — Надеюсь, что так. Просто… Как ты сказал в прошлом месяце, еще до нападения, дерьмо в нашей жизни преследует нас, и то, что произошло в моем прошлом, всегда будет в определенной степени преследовать меня. И это ограничивает наш секс. И мне было бы жаль, если бы ты не смог получить то, что тебе нужно.

Эйдан приподнимает мою голову, чтобы видеть выражение моего лица.

— Я когда-нибудь наводил тебя на мысли, что не получаю от тебя именно того, что мне нужно?

Я качаю головой, потому что он никогда этого не делал.

— Тогда откуда это взялось? Почему ты вбила себе в голову, что я втайне надеюсь получить от тебя много грубого, непристойного секса?

Я открываю рот, чтобы ответить, но снова закрываю его, потому что, честно говоря, у меня нет для него ответа. Просто чувство неуверенности только что внезапно овладело мной.

— Я… Я не знаю. Я просто вдруг забеспокоилась. Ну то есть, у некоторых мужчин… у некоторых мужчин есть фантазии. Они хотят именно этого.

— А некоторые мужчины не хотят, — Эйдан гладит меня по щеке и серьезно смотрит в глаза. — Дорогая, мужчины так же отличаются друг от друга, как и женщины. Мы не все хотим одного и того же. Я не такой, как те мужчины, которые использовали тебя в прошлом. Я не хочу использовать твое тело для удовлетворения своего эго, и мне не нужно доминировать над тобой, чтобы чувствовать себя мужчиной. Наверное, я всегда был довольно старомодным парнем. Я женился молодым и никогда не испытывал потребности много трахаться направо и налево. До тебя у меня ни с кем не было секса после смерти Сары и мальчиков. Я даже почти не испытывал желания. Я хочу… — он на мгновение отворачивает голову в сторону, как будто ему почти стыдно за себя. Но он продолжает: — Я хочу любить тебя, а не обладать тобой. Это я, милая. Я получаю с тобой все, что хочу. Полностью отпускаю контроль. Вот как это выглядит для меня.

Я зажмуриваю глаза и сдавливаю горло, чтобы не всхлипнуть от переполняющих меня чувств. Но я киваю, чтобы он знал, что я услышала и поняла. Когда я справляюсь с эмоциями, я выдавливаю из себя:

— Для меня все тоже выглядит именно так.

— Тогда у нас все хорошо, — он притягивает меня к себе, чтобы поцеловать. — Потому что любить тебя именно так — это воплощение всех моих фантазий.

***

Шесть недель спустя мы с Эйданом выкатываем его тележку из ворот Монумента и снова выходим на дорогу.

У нас запланирована относительно короткая вылазка. Мы собираемся передать несколько сообщений — два для города и одно, чтобы связаться с сетью, которую Мария, Мак и другие жители Кентукки создали для оказания помощи тем, кто в ней нуждается. В этом регионе они организовали несколько мест для оставления сообщений, так что мы собираемся проверить ближайшее к нам.

Затем мы отправимся в Шарпсбург, чтобы узнать, есть ли у Джеймса для нас новая работа, и на ранчо ополченцев, чтобы встретиться с Агатой.

Мы с Эйданом решили оставить Монумент в качестве нашей домашней базы, но все равно будем много путешествовать. Вероятно, мы не сможем охватить столько территории, сколько Эйдан привык. Сейчас он почти полностью выздоровел, но уже никогда не будет в том состоянии, в котором был до такой тяжелой травмы. И я не хочу постоянно быть в дороге, как раньше.

Я бы хотела наконец-то пустить корни.

Так что путешествие на следующей неделе будет пробным — не только для того, чтобы проверить, готов ли Эйдан к этому, но и для того, чтобы понять, получится ли у нас путешествовать вместе.

Если нет, мы можем договориться, и каждый из нас сможет выходить на вылазки в одиночку, когда захочет. Мы договорились, что в любом случае адаптируемся.

Эйдан улыбается, когда солнце освещает его кожу и ярко играет на волосах. Воздух прохладный, но не ледяной, что относительно комфортно для зимы. Он держит руку на одной из ручек своей тележки, а я держусь за другую.

— Ты предвкушаешь? — спрашиваю я его, хотя уже знаю ответ.

— Да. Я скучал по этому.

— Я тоже. Я думаю, у нас все будет хорошо, если только мы больше не попадем в метель.

Он усмехается.

— Эта метель дала мне все — абсолютно все — так что я больше никогда не буду жаловаться на погоду.

— Да. Может быть, этой весной мы сможем снова подняться на гору и посетить нашу маленькую церковь.

— Мне бы этого хотелось, — он расправляет плечи, расслабленный, радушный, умный и как всегда неудержимый. — Но сейчас давай отправимся в Шарпсбург и посмотрим, что нас там ждет.

Так мы и делаем.

Эпилог

Восемь месяцев спустя мы с Эйданом отправляемся в поход через горы на запад, пока не добираемся до нашей маленькой каменной церкви.

Мы так и не ходили сюда с прошлого года. У нас было слишком много других дел, нам нужно было наладить совместную жизнь и вернуться к почти регулярному графику торговли, поставок и отправки сообщений. Все прошло лучше, чем я ожидала. Мы совершаем длительные вылазки вместе, хотя часто выполняем короткие задачи поодиночке, чтобы вернуться домой в тот же день. Мы также несем караульную службу на стене в Монументе, и Эйдан любит иногда помогать на общественной кухне, так как ему нравится готовить.

Мы были заняты своей жизнью, и эта неделя стала первой, когда мы смогли оторваться от дел по причинам, не связанным с работой.

У нас уходит несколько дней на то, чтобы дойти до этого места, и мы отлично проводим время, так как стоит хорошая погода. Прохладно, но солнечно. Воздух и земля сухие, дует слабый ветер.

Мы и мечтать не могли о лучшей неделе для нашего путешествия.

Чем выше мы поднимаемся над уровнем моря, тем меньше встречаем местных жителей и попутчиков. К тому времени, когда церковь показывается в поле зрения, создается ощущение, что мы совсем одни во всем мире.

У нас с собой тележка Эйдана, так что требуется некоторое усилие, чтобы поднять ее по более крутым склонам. Нам обоим приходится толкать: мне — обеими руками, Эйдану — правой, а левой — с помощью приспособления, которое Коул сконструировал для него, чтобы он мог держаться за ручку.

Когда мы останавливаем тележку у крыльца церкви, мы оба запыхались. Эйдан так и не восстановил свои силы после травм, а я уже привыкла к более коротким и менее напряженным вылазкам.

Никого из нас не волнует, что мы не можем делать так много, как раньше. Теперь мы намного счастливее.

— Сейчас самое время посмотреть, не заходил ли сюда кто-нибудь с тех пор, как мы ушли, — говорит Эйдан, оставляя тележку и поднимаясь по ступенькам. Я следую за ним, и мы оба молча наблюдаем, как он дергает дверную ручку. Распахивает ее. Заходит внутрь.

— Выглядит неплохо, — говорит он, отходя в сторону, чтобы я тоже могла войти.

Это правда. Внутри церковь в точности такая, какой мы ее оставили, вплоть до аккуратно сложенных церковных ряс и скатертей на одной из задних скамей.

В здании пахнет затхлостью и закрытостью. Его определенно нужно проветрить. Но здесь темно и тихо, и никаких следов вторжения диких животных или стихии.

После нас здесь никто не появлялся.

Эйдан встречается со мной взглядом, и мы улыбаемся друг другу.

На этот раз мы подготовились. Мы привезли много еды и воды, а также туалетные принадлежности, постельное белье получше и запасную одежду. Требуется некоторое время, чтобы все разложить по полочкам в соответствии с предпочтениями Эйдана.

К тому времени, как мы заканчиваем, уже почти стемнело, и воздух становится прохладнее, поэтому мы разводим огонь в дровяной печи, и Эйдан готовит большую кастрюлю тушеного картофеля, моркови и вяленой свинины.

Мы едим это с бутылкой белого вина — одной из трех, которые мы сохранили с прошлого года. Это вино самое сладкое. Эйдан беспокоится, что мне не понравятся сухие вина, потому что у меня никогда не было возможности привыкнуть к их вкусу. Некоторое время назад мы продали одну из оставшихся трех бутылок, но не две другие.

Мы ограничиваемся одним бокалом на каждого, чтобы сохранить остатки вина на завтра. Это даже к лучшему. Даже один бокал вина — после того, как я провела всю свою взрослую жизнь без доступа к алкоголю — заставляет меня позорно хихикать.

Завтра мы планируем отправиться дальше, к старому горнолыжному курорту, и попытаться раскопать винный погреб, чтобы достать еще бутылок. Во второй день Эйдан хочет посмотреть, сможем ли мы подняться на вершину горы. На третий день мы собираемся отдохнуть, а на четвертый день, наверное, отправимся домой.

Возможно, от того, что я в отпуске — а эта поездка ощущается именно как отпуск — моя голова кружится даже сильнее, чем от одного бокала вина.

Эйдан тоже в хорошем настроении. Я вижу это по тому, как расслаблено его тело, как смягчились черты лица, какие теплые у него глаза. После того, как мы поели, он растянулся на импровизированной постели, которую мы сделали из одеял, подушек и наволочек на длинных скамьях. Он смотрит на огонь, мерцающий в дровяной печи.

— О чем ты думаешь? — спрашиваю я его, расплетая косички и расчесывая волосы в качестве первого шага перед сном.

— Как все изменилось по сравнению с прошлым годом, — он отвечает немедленно. Без колебаний. — Когда мы пришли сюда в прошлом году, ты полностью разрушила мой мир, и мое внимание было сосредоточено на этом. Но я по-прежнему каждый день жил с тугим узлом горя, стресса и тревоги внутри. Который я никогда не позволял себе развязать.

Я откладываю расческу и подползаю к Эйдану, чтобы прижаться к нему, радуясь, когда он обнимает меня и притягивает еще ближе.

— Мне знакомо это чувство. Со мной было почти то же самое, только я ощущала это скорее как тяжелый груз, чем как тугой узел.

Он несколько раз целует мои волосы.

— Даже после того, как мы сошлись, этот узел никуда не делся. Я думаю, именно поэтому я так… отчаянно хотел удержать тебя, что лгал и пытался скрыть то, что делал.

— Знаю. Я понимаю. Тебе не нужно извиняться за это снова. Я давным-давно простила тебя.

— Да. Я знаю, что ты простила. И я на самом деле не извиняюсь. Скорее размышляю. До меня это дошло только сегодня вечером. И я понимаю, что этот узел… — он качает головой. — Он исчез. Не то чтобы я больше никогда его не чувствовал, но он уже не возникает постоянно.

Я поворачиваюсь и вытягиваюсь, чтобы поцеловать его в губы.

— Вот и хорошо.

Он отвечает на мой поцелуй, обхватывая ладонями мою щеку.

— А как насчет твоего груза?

— Мне намного легче, — честно говорю я ему. — Иногда я чувствую все сильнее, чем другие. Всякий раз, когда я думаю о ребенке Дел и Коула… — у меня перехватывает горло, когда я думаю о Дел, которая сейчас на последнем сроке беременности. Они с Коулом поженились ранней весной, и она была в платье, которое я ей подарила — как раз вовремя, потому что вскоре ее животик в него бы не поместился. — Конечно, я рада за них. Мне не терпится познакомиться с нашей племянницей или племянником. Но я ощущаю этот груз еще сильнее, когда думаю об этом. Еще один человек, о котором нужно заботиться. Поддерживать жизнь. И это будет настолько уязвимый человечек.

— До сих пор она была вполне здорова, — бормочет Эйдан. — Нет никаких оснований предполагать, что с ней что-то случится во время родов. И с ней, и с ребенком все будет хорошо.

— Я знаю. Но все равно это меня пугает, — я улыбаюсь и утираюсь лицом в его рубашку. — Почему люди не могут оставаться в славном безопасном месте, где я могу быть уверена, что с ними всегда все в порядке?

Эйдан усмехается.

— Это было бы удобно, не так ли?

— Да, было бы удобно.

— Что ж, по крайней мере, тебе больше не придется нести этот груз в одиночку.

Слова нежные и легкомысленные, но их правдивость поражает меня. Это трогает меня. Мои глаза слегка горят, когда я перевариваю их.

— Да. Да, это так.

Эйдан видит мою эмоциональную реакцию. Поднимает мое лицо, чтобы снова поцеловать. На этот раз поцелуй становится глубже, и мы оба позволяем этой волне глубокого чувства привести нас к физическому возбуждению.

Вскоре он опрокидывает меня на спину и приподнимается надо мной, жадно целуя меня, а я обхватываю его руками и ногами. Потом мы снимаем одежду друг с друга, и он прокладывает дорожку из поцелуев вниз по моему телу.

Когда он закидывает мои ноги себе на плечи и ртом доводит до оргазма, я настолько поглощена своими чувствами, что безудержно кричу, гораздо громче, чем обычно.

Мы совсем одни, так что это не имеет значения, и Эйдан наслаждается моим бесстыдством.

Когда он удовлетворен тем, что доставил мне достаточное удовольствие, он, наконец, выпрямляется. Вытирает лицо, мокрое от моих выделений, и снова ложится на меня. Вместе мы придерживаем его член так, чтобы он мог протолкнуть его внутрь меня.

Он стонет, когда берет меня, время от времени хрипло шепчет, как сильно он меня любит и что никогда не испытывал ничего лучше, чем позволить ему войти в меня.

Я больше не кончаю, чтобы полностью сосредоточиться на Эйдане. Его нарастающее напряжение, его неприкрытая преданность, глубокое наслаждение, которое все нарастает и нарастает, пока, наконец, не прорывается наружу. Кончая, он кричит еще громче, чем я, и вжимается своими бедрами в меня, преодолевая спазмы.

Он не выходит. За все наше время вместе он ни разу этого не сделал. Он даже не притворяется, что должен это делать.

Я не забеременею.

После всего того страстного секса, который у нас был в этом году, если бы я была способна забеременеть, это уже наверняка случилось бы.

Эта мысль на мгновение мелькает у меня в голове, когда мы целуемся и обнимаем друг друга после всего. Я пытаюсь отмахнуться от этого, но не могу, и в конце концов Эйдан приходит в себя настолько, что замечает.

— В чем дело, любимая?

— Ничего. Ничего важного. Это было так здорово.

— Это было невероятно, — я растянулась на нем, и его рука скользит вверх и вниз от моих волос к ягодицам. — Но сейчас ты думаешь о чем-то, что тебя беспокоит, и тебе не удастся скрыть это от меня.

Я целую его в плечо. В грудь. Дышу, пока не набираюсь смелости.

— Тебя… тебя это не беспокоит? То, что у нас, вероятно, не будет детей?

Его рука все еще лежит у меня на спине. Он молчит, обдумывая вопрос.

— Нет, — говорит он через минуту. — Честно говоря, не беспокоит.

Я поднимаю голову, чтобы посмотреть ему в лицо. В моей груди вспыхивает надежда.

— Серьезно?

— Да, серьезно. Я не думаю, что хочу еще одного ребенка. Я любил Уилла и Хэла. Я всегда буду любить их. Но тогда я был другим человеком. Мужчина, которым я был тогда, хотел стать отцом. Мужчина, которым я являюсь сейчас… не хочет. Может быть, это эгоистично. Или, может быть, все дело в грузе, о котором ты говорила раньше, но я, честно говоря, не хочу жить в постоянном страхе, что с другим моим ребенком случится что-то ужасное, — он прерывисто вздыхает. — Я этого не хочу.

Я неуверенно улыбаюсь ему.

— Ладно. Хорошо.

— А как насчет тебя?

— Я тоже этого не хочу. И никогда не хотела. Мне казалось, что я выполняла все родительские обязанности, с которыми могла справиться, заботясь о Дел все эти годы. Я знаю, что это не то же самое, но именно так я себя чувствовала. Я так счастлива. Только с тобой. На самом деле я больше не хочу… чтобы на мои плечи ложился такой груз. Но я также не хочу, чтобы ты упускал все, чего тебе хочется, только потому, что мое тело отказывается сотрудничать.

— Твое тело идеально подходит мне. Таким, какое оно есть, — Эйдан наклоняется, чтобы легонько поцеловать меня. — Это не значит, что, если что-то изменится, я не приспособлюсь. Я обещаю, что буду полностью предан нашей семье, как бы она ни выглядела. Если у нас родится ребенок, я буду любить его и с радостью снова возьму на себя этот груз ответственности. Но я не… не жду этого.

— Ладно, хорошо. Я тоже.

— И приятно, что не приходится всегда выходить, поскольку я явно не очень хорош в этом.

Я хихикаю и прижимаюсь к его теплому, стройному телу.

— Да, это точно.

— Я хорош в других вещах.

— Бесспорно. И вместе мы хороши во многом.

— Это правда. Так что ты скажешь, милая? Хочешь, чтобы мы вечно были хороши вместе?

— Да, — я улыбаюсь, уткнувшись ему в грудь. — Да, хочу.