Рамис

— Рамис, я беременна…

— Ты сделаешь аборт, Айлин.

— Аборт? Снова? — вырывается болезненный вопрос.

— Давай без истерик. Я вчера передал документы на развод. Мы разводимся, Айлин.

Эти слова я сказал ей однажды, выслав копию свидетельства о разводе почтой. С того дня мы больше не встречались, я не следил ни за Айлин, ни за ее жизнью.

Теперь я мчал на скорости сто восемьдесят, чтобы приехать ко дню рождения дочери.

Дочери, о существовании которой узнал сегодня утром.

Почти пять, черт раздери, лет спустя.

Конец ноября. Метель. Дворники работают на максимуме, ярость порой затмевает глаза и в голове все время как на репите — ее мольбы много лет назад. Сохранить беременность, не отправлять на аборт, попробовать начать сначала.

Я отправил.

Забыл о ней через месяц-другой, как раз после того, как отправил документы о разводе, продублировав сообщением. Она прочитала и ничего не ответила. Мне и не надо было, чтобы отвечала. Ее контакт я не поднимал все четыре с половиной года после развода, не интересовался, не смотрел фото, не спрашивал о семье и о здоровье ее матери. Мне было ровно.

До сегодняшнего дня.

Утром мне сообщили, что видели мою бывшую жену. Не одну. С ребенком. Девочке на вид года четыре, не меньше.

По документам из личного дела — родилась в ноябре.

Таир сказал, копия моя.

Я и без него это понимал, только верить в это напрочь отказывался, пока своими глазами на нее не взгляну. И пока не увижу в глазах Айлин знакомый страх.

В провинцию я приезжаю далеко за полночь, снимаю отель неподалеку от необходимого кафе и делаю несколько звонков.

— Таир, найди информацию о докторе, которая делала аборт. Если есть адрес, вышли туда людей, пусть допросят, что к чему. Можно применить силу и припугнуть. Я хочу знать правду.

— Будет сделано, Рамис Аязович.

Положив трубку, достаю из дела фотографию девочки. Снова и снова. Темные волосы, большие карие глаза, моя внешность. Чисто моя.

За окном уже светает, но мозг так и не выключается. Вообще. В какой-то момент срываюсь на улицу, сажусь в тачку и собираюсь ехать к Айлин, но вовремя торможу. Если сейчас ей покажусь, на утро Айлин попытается сбежать, и я сорвусь на ней, как и раньше.

Уснуть удается только под утро, после обеда сразу вызываю к себе Таира.

— Узнать удалось немногое, Рамис Аязович. Павлова уволилась через несколько месяцев после приема вашей жены. Но также у нас есть информация, что врач была заинтересованным лицом.

— В каком плане?

— Павлова была знакома с Исмаиловой Региной. Последняя является подругой вашей жены… бывшей жены, — исправляется Таир.

— Как интересно, — цежу сквозь зубы.

Таир протягивает дело на Исмаилову и Павлову. Местонахождение последней неизвестно, возможно, она вышла замуж и сменила фамилию. Или, зная, что ее будут искать — просто сменила фамилию.

К вечеру мы выезжаем к нужному кафе, с виду внутри уже много детей и взрослых, но мне в каждом из гостей чудится Айлин. Скорее всего, у меня просто едет крыша.

— Прикажете организовать группу для входа в кафе?

— Переключись, Таир. В кафе дети, а не вооруженные мужики. Там всего лишь Айлин с моим ребенком. И теперь они уже никуда не денутся.

Я выбираюсь из внедорожника, не сводя глаз с витрины кафе. Речь не придумывал, плана тоже нет. Знаю, что хочу внутрь. Хочу увидеть ее, хочу задать вопросы и услышать, что ответит.

Затормозив у входа, даю последнее указание:

— Закройте кафе с черного входа. Она побежит туда.

— Сделаем.

— Силу не применять. Поплатится любой, кто испортит день рождения моей дочери.

Моей дочери.

Эта принадлежность режет слух и выносит не по-детски, выворачивая всего наизнанку. Как с этим жить — я пока не знал.

Толкнув дверь, я захожу внутрь и первой, в кого я врезаюсь взглядом, оказывается моя бывшая жена с ребенком на руках.

Айлин

— Почему у моих друзей есть папа, а у меня нет?

От вопроса дочери в груди болезненно сжимается сердце.

Я спешу опуститься перед ней на колени, чтобы вытереть ее подступающие слезы. Я знала, что рано или поздно наступит то время, когда в ее маленькой головке начнут созревать подобные вопросы, но я точно не думала, что это время наступит так быстро.

Селин было всего четыре. Сегодня исполнилось.

И праздник в честь дня ее рождения, который я создавала для нее с таким трудом, грозил вот-вот превратиться для нее в самое ужасное воспоминание.

— Папа от нас ушел? Он бросил нас? Я виновата? — атакует вопросами дочь.

— Эй, малышка, кто тебе это сказал?

Дочка опускает глаза в пол, не желая со мной секретничать. Оглянувшись на ее приглашенных друзей, которых она выбирала с особой тщательностью, я хмурю брови. Кто же мог сказать ей такое? Точно не Зоя — это была лучшая подружка Селин в садике, и это точно был не Вадим, который на прошлой неделе подарил Селин пышный букет ромашек.

— Не ругайся, мама, но я не буду ябедничать.

Прижав дочь к себе, я приглаживаю ее нарядное платье и целую ее влажные щеки.

— Раз не будешь ябедничать, тогда слушай: папа нас не бросал. Если бы он только видел, какая сильная и красивая дочка у него выросла, он бы тобой очень гордился. Слышишь?

— Но ведь сегодня мой день рождения.

— Да, малышка. Поэтому здесь все твои друзья, тетя Регина и я. Разве тебе не нравится праздник? Скоро будет шоу мыльных пузырей и…

— Но я загадывала, чтобы пришел папа! — проговаривает Селин, нахмурив темные бровки. — Чтобы у меня тоже был папа. Как у всех.

Я сдержанно улыбаюсь и понимаю: дети намного умнее, чем мы себе представляем. Они задают вопросы не из ума, а из сердца, а вопросы из сердца — они всегда правильные, они всегда попадают прямо в цель.

— Просто он не может прийти, Селин.

— Ясно… — вздыхает дочка.

— Эй, помнишь, я рассказывала тебе историю про летчика, который погиб на очень-очень важном и секретном задании? Помнишь?

Селин кивает. Это ее любимая история, а еще это был мой шанс хоть как-то сгладить отсутствие папы в ее жизни.

Папы, который не желал ее появления.

Папы, который отправил меня на аборт.

Отправил не первый раз в жизни…

Сморгнув влагу в глазах, продолжаю:

— Так вот! На самом деле это история твоего папы. Тот летчик — и есть твой папа, Селин.

— Значит, папы больше нет?

Я задерживаю дыхание, а затем произношу с сожалением:

— Он бы тебя очень любил, малышка.

Проглотив ком в горле, я даю себе обещание, что Селин никогда не узнает правду о том, какое чудовище ее отец.

Вот бы еще и мне забыть все то, что он со мной сделал, тогда я бы точно была чуточку счастливее, но это невозможно. Кадры совместной жизни въелись в мою память намертво.

— Все в порядке, Айлин?

На мое плечо опускается ладонь подруги, и я с благодарностью киваю. Регина помогала мне с самого рождения Селин, а когда дочери исполнилось два года, мы с Региной решились открыть свое небольшое дело, а именно — детское кафе, в котором сегодня мы впервые отмечали день рождения Селин. До этого мы не могли позволить себе личные мероприятия: все наши свободные средства уходили на развитие кафе, чтобы остаться на плаву в суровом мире бизнеса.

— В порядке. Мы тут говорили о папе.

— Ого, я тоже хочу послушать историю про летчика! Селин, ты расскажешь мне? — воодушевляется Регина, перед этим мазнув по мне сочувствующим взглядом. Одна Регина знала, через что мне пришлось пройти, чтобы сохранить плод от мужчины, отправившего меня на аборт.

Я поднимаюсь с колен и позволяю дочери рассказать тете Регине историю о своем папе. История, хоть и была ненастоящей, позволила мне бережно и без травм объяснить дочери, почему в ее жизни нет папы.

— Беги, крошка, тебя все зовут! — ласково пожурила Регина, дослушав историю о папе-летчике.

Я смотрю на ведущего и понимаю, что Селин уже нужно поспешить — на сцене уже начиналось большое шоу мыльных пузырей, и все ждали именно ее.

Когда Селин убегает к друзьям, Регина встает рядом и крепко сжимает мою ладонь.

— Ой, Айлинка, зря ты не подпускаешь к себе Вадима. Глядишь, Селин бы его папкой уже звала и не пришлось бы сейчас выдумывать всю эту историю.

— Мне легче выдумывать, чем лечь в постель без любви. Снова.

— Между прочим, Вадим тебя любит. Он все для тебя делает, зря ты так…

Выразительно посмотрев на подругу, так, что она резко замолкает, я иду вслед за дочерью и громко хлопаю в ладоши, когда дочка оказывается внутри большого переливающегося мыльного пузыря. Она светится от счастья, а затем радостно начинает прыгать внутри него, пока тот не лопается. Затем именинницу сменяет ее подружка Зоя. Сложив руки на груди, я понимаю, что детям очень нравится это шоу.

Идея отпраздновать юбилей Селин в нашем кафе пришла мне за несколько месяцев до мероприятия, поэтому я успела как следует подготовиться. Я нашла для дочери самое лучшее платье, о котором можно было только мечтать, заказала для нее самый вкусный торт с ее любимой вишневой начинкой и продумала мероприятие до мельчайших деталей, лишь бы Селин не чувствовала себя обделенной в сравнении с другими детьми, росшими в полной семье.

Отец Селин приказал избавиться от нее, когда я была на третьем месяце беременности, а я к тому времени уже уяснила: аборт — это боль и сожаления, ровно как и вынужденный брак.

Я вышла замуж за Рамиса под отцовским гнетом, мне было восемнадцать и море любви к жизни, а Рамису — двадцать восемь и ноль любви ко мне. После смерти отца Рамис забрал бизнес, который к тому времени стал принадлежать мне как единственной наследнице, и позволил мне уйти — разумеется, лишь после того, как убедился в том, что я сделала аборт.

Уже тогда я решила сохранить эту беременность любой ценой, потому что не хотела пережить это снова. Не хотела уничтожать ребенка внутри себя.

Еще через шесть месяцев после развода у меня родилась девочка. Селин почти все унаследовала от Рамиса: у нее были широкие темные брови, пушистые длинные ресницы и темные карие глаза, взгляд которых пробирал до дрожи. Не вспоминать Рамиса, глядя на его дочь, у меня не получалось…

— Мама! Мамочка! Смотри, это лама!

Услышав радостный крик дочери, я возвращаюсь в настоящее. Селин очень любила лам, поэтому я приложила максимальные усилия, чтобы в свой день рождения она увидела настоящую ламу. Я была противницей зоопарков, но спустя время мне удалось найти человека, который занимался спасением и тем самым одомашниванием лам. Он согласился, чтобы дети сделали несколько фотографий рядом с ламой во дворе кафе, но при этом у него были строгие правила: на животных нельзя залезать верхом и рядом с ним нельзя очень громко кричать, чтобы животное не испугалось, поэтому все гости переместились из кафе на внутреннюю территорию и соблюдали деликатные правила в обращении с животным.

Селин фотографируется первая и очень быстро возвращается ко мне с просьбой:

— Мама, я хочу в туалет.

— А как же лама? — интересуюсь с улыбкой.

— Я потеряла интерес, — по-умному произносит Селин.

Прямо как ее отец.

После брачной ночи, когда он забрал свое по праву, мои мечты о вечной любви рухнули. Он сказал, что я чистая и послушная девочка, но наш брак — лишь формальность.

— Хорошо, идем, — киваю дочери и беру ее на руки.

По плану у нас оставалось одно финальное шоу, после которого можно было выдохнуть — ведь все прошло почти идеально!

Почти все.

Кроме того, что на половине пути я вижу, как в наше кафе заходят неизвестные мужчины во всем черном.

«Рамис любил черное», — мелькает первая мысль.

— Извините, мы закрыты на праздник! — произносит Регина, поспешив гостям навстречу.

Услышав строгий голос Регины, я чуть притормаживаю шаг, потому что в наше детское кафе заходит сразу несколько внушительных фигур. Я очень напрягаюсь, потому что, как минимум, черный не входил в праздничный дресс-код, установленный Селин, а как максимум — неизвестные были настроены не очень дружелюбно.

— А мы на праздник.

— А вы к кому? — допытывается Регина.

К кому — я понимаю очень скоро.

Ноги моментально подкашиваются, и от слабости я ставлю дочь на ноги и сжимаю ее руку — так сильно, что она громко ойкает от боли.

— Мама, мне больно! — вскрикивает дочка.

Мне тоже. Очень. В глазах стремительно темнеет, когда я вижу его.

Ступая ровным, четким шагом к нам приближался мой самый страшный кошмар.

Нет…

Нет…

Нет!

Остановившись всего в шаге от нас, Рамис чеканит:

— Я на день рождения. К дочери.

Согнувшись пополам, я очень быстро подхватываю Селин на руки и резко разворачиваюсь в сторону черного выхода. Благо, я знала путь к нему как свои пять пальцев, поэтому рванула в ту сторону не глядя.

Но Рамис, конечно же, предугадал и мое бегство…

Он всегда знал меня чересчур хорошо.

У черного выхода нас с Селин встречает амбал и, загородив собой выход, произносит:

— Лучше вам вернуться, Айлин Муратовна. Я вас провожу.

— Не трогайте меня! Убери свои руки от моей дочери! — огрызаюсь и отшатываюсь от рук бритоголового.

— Мама! — хнычет Селин, прижимаясь лицом к моей шее.

Я все еще посматриваю на черный выход, но понимаю, что все мои маневры безрезультатны, когда за нашими спинами возникает несколько неприветливых мужчин и возвращают обратно.

К Рамису.

Мы оказываемся в тупике — окончательно и бесповоротно.

Я прижимаю плачущую дочь к себе и закрываю своей ладонью ее лицо. Не хочу, чтобы Рамис даже смотрел на нее. Не хочу.

Отвернувшись, я пытаюсь успокоить дочь и шепотом обещаю ей и себе, что все будет хорошо, хотя сама дышу как после километровой пробежки. Сильно-сильно. До боли в легких. И Селин прекрасно чувствует мой страх…

— Далеко собралась, Айли-ин? — протягивает почти ласково за моей спиной. — Все выходы заблокированы. Отпусти дочь.

Как?

За что?

После нашего развода я не появлялась в столице. Я спряталась в глубинку и просто хотела жить счастливо.

— Мамочка…

Селин начинает жалобно хныкать, когда я дрожащими руками крепко прижимаю ее к себе.

Она, конечно же, чувствовала мой страх и мою обреченность. Оказавшись в западне, я поворачиваюсь к Рамису и накрываю черноволосую голову дочери рукой — в попытке спрятать и защитить.

И от него, безусловно, не ускользает ни один мой жест.

Склонив голову набок, Рамис стискивает челюсти, и желваки ходят по его скулам.

— Мамочка, я хочу в туалет… — хнычет Селин.

— Т-шш…

Рамис бросает ледяной взгляд на Регину и приказывает ей:

— Отведи девочку в туалет. Немедленно.

— Нет, я сама! — выкрикиваю чересчур громко.

— Ты останешься здесь, чтобы не сбежала, — припечатывает тихо, так, чтобы Селин ничего не услышала. — Вздумаешь поднять шум, гости пострадают. Ты ведь не хочешь испортить праздник дочери, Айлин?

Внутри отчетливо обожгло, и мне хотелось закричать: «Это моя дочь! Не твоя!».

К счастью, гости все еще были увлечены ламой, и в кафе были лишь мы одни. Опустившись на колени, я выпускаю Селин из рук и прикладываю тонну усилий, чтобы не впасть в истерику.

Ведь состояние дочери и без того граничило с истерикой.

— Мамочка, я не пойду без тебя!

— Селин, пожалуйста, сделай как сказали и возвращайся. Я буду ждать тебя здесь. Хорошо?

Шмыгнув носом, Селин громко произносит:

— Эти гости плохие? Они хотят обидеть тебя, да?

— Нет, что ты…

— Ты врешь! — выкрикивает Селин. — Вот если бы папа был рядом, он бы нас защитил!

Я с шумом сглатываю.

Папа рядом, Селин. И нам нужна защита от него.

— Пожалуйста, иди с тетей Региной. Сейчас же.

Когда Регина уводит дочь в туалет, я читаю в глазах подруги неподдельный страх. Да, Регина, это он — причина моих кошмаров и слез.

И он нас нашел.

Боже.

Поднявшись с колен, я осторожно наблюдаю за Рамисом. Наплевав на то, что это детское кафе, Рамис окружил его своими людьми и забаррикадировал чуть ли не каждую щель. Они были почти всюду. Сбежать не получится.

— Поговорим, Айлин?

— Нам не о чем разговаривать.

— Например, о Селин.

— Причем здесь моя дочь и ты?!

Не выдержав, сжимаю кулаки и бросаю гневный взгляд на того, кто раньше считался моим мужем и чуть ли не богом. А я бы и готова была считать его богом, если бы он был чуть-чуть милостивее ко мне…

Но то время прошло.

И той наивной Айлин больше нет. Она умерла в том кабинете, куда Рамис отправил ее. Снова.

— Хватит, Айлин, — произносит Рамис жестко. — Сделаем тест и закроем все вопросы. Но лично я уже во всем убедился.

— А ты убедился после первого аборта или второго?! Чудовище!

— Айлин, я по-хорошему пришел.

Я закрываю лицо руками.

Лишь представив картину, в которой Рамис получает доказательства своего отцовства, я с ужасом качаю головой и начинаю быстро-быстро говорить:

— Это не твоя дочь! Я понимаю, ты мог подумать, что по срокам все совпадает, но это не так. У меня есть доказательства… Я сделала аборт, как и в прошлый раз… Ты сам отводил меня на аборт… Это не твоя дочь…

— Закрой рот, Айлин.

— Я прошу тебя, не порть ей день рождения! — едва не кричу. — Программа закончится через полчаса, пусть дети поедят торт…

Мы не виделись четыре с половиной года. Я в тайне растила нашу дочь, выстраивала свою жизнь с нуля, закончила университет, много работала, чтобы с трудом открыть собственную кофейню и, кажется, только-только становилась по-настоящему счастливой.

А он, кажется, не изменился ни на дюну — все также приходит в мою жизнь, чтобы разрушить ее.

— Хорошо, — соглашается великодушно. — Но учти: если попробуешь сбежать, я заберу у тебя дочь. На правах ее отца.

Подавив болезненную горечь в груди, я думаю только об одном: бежать.

И как можно скорее.

Меня трясет. Очень сильно.

Я обнимаю себя за плечи, но не нахожу опору внутри себя, чтобы за нее зацепиться. Хотя раньше, после долгой и порой изнурительной терапии с психотерапевтом, у меня это получалось.

Все сбито напрочь.

С появлением Рамиса все старания, все труды колоссальной работы над собой — сбиты и раздавлены в ноль.

Все счастье, выстраиваемое годами — рушится буквально на глазах.

— Мама, смотри, какой большой торт! — кричит дочка, счастливо улыбаясь. — Здесь тоже лама, мама!

— Невероятно! — отвечаю Селин. — Это нужно запечатлеть, дорогая.

— За-печат-леть? — выговаривает по слогам.

— Да, сфотографировать, — объясняю на понятном ей языке.

— Да, я хочу сфотографироваться!

— Вот и славно.

Я оглядываюсь в поисках нашего фотографа и замечаю, что Рамис увел своих людей из кафе… Когда Селин вернулась из туалета, я уже умылась и привела себя в порядок, а он выполнил свою часть уговора, позволив детям насладиться праздником. Ничто не должно было испортить день рождения дочери.

Дав знак фотографу, я подхожу к Селин и поправляю несколько прядей, выбившихся из ее прически, а Селин в это время с восхищением рассматривает свой двухъярусный торт, над которым возвышалась фигура разноцветной ламы из настоящего бельгийского шоколада.

Счастью не было предела: это ее первый большой день рождения.

— Смотри в камеру, малышка, — шепчу ей.

И вместе с Селин бросаю взгляд в объектив фотографа.

Вот только моя улыбка быстро меркнет, когда я встречаюсь с холодным взглядом бывшего мужа. Рамис, конечно же, никуда не ушел, но стоял поодаль и не сводил с Селин своего взгляда. И не только с Селин — меня его темный взгляд тоже царапал, отчего по коже постоянно бегали мурашки.

Выдержав стойкий взгляд Рамиса, я все же перевожу взгляд в камеру и натягиваю улыбку. Пара щелчков, и фото на память сделаны — и со мной, и с друзьями Селин.

Разрезать торт я доверяю профессионалам, а сама отхожу в сторону подальше от дочери. Они с друзьями завороженно смотрят на яркий блестящий торт, особенно, когда его разрезают, и из слоев торта начинает вытекать сладкая вишневая начинка.

Наверное, это очень вкусно, но мне точно и кусок в горло не полезет. Меня вновь начинает знобить. В глазах поминутно то темнеет, то становится очень влажно. Я понимаю, что это последние минуты моего спокойствия — уже завершилась развлекательная программа, дети вот-вот доедят торт и…

И я останусь наедине с Валиевым. Со своим бывшим мужем.

Боже.

Где я повернула не туда?

Я не просила его появляться в нашей жизни. Я не давала о себе знать. Я просто молча воспитывала нашу дочь, а Рамиса видела только в самых страшных снах. Ни за что не поверю, что в нем проснулись отцовские чувства, ведь такие, как он — чувствовать не умели. Совсем ничегошеньки. Даже боль была им незнакома.

…Последними кафе покинула семья Зои Акчуриной, с которой Селин дружила в садике. Пока Зоя и Селин обнимаются, мы перекидываемся с Розой несколькими фразами. С мамой Зои у нас были хорошие отношения, она даже иногда забирала Селин вместе с Зоей к себе домой, пока я работала в кафе допоздна.

— Спасибо, что пришла помочь с детьми, — благодарю Розу.

— Да что ты, праздник получился замечательным!

— Зое все понравилось? — спрашиваю с надеждой.

Ответ Розы я уже не слышу, потому что моя голова забита совсем другим. Где-то рядом находится мой бывший муж, я чувствую, как от его взгляда прожигает лопатки, и это не дает мне покоя.

Когда кафе опустевает, Регина понимающе уводит Селин в нашу детскую комнату. Вместе с ними в качестве надзирателя направляется человек Рамиса, и мне хочется взвыть: неужели у нас нет ни единого шанса на побег?

Пока официанты уходят убирать двор кафе, я отрешенно опускаюсь на первый попавшийся стул и слушаю за спиной неторопливые шаги. Они звучат в такт моему сердцу, которое также спокойно бьется и больше никуда не бежит, как раньше — в мои восемнадцать.

Но стоит Рамису только прикоснуться ко мне, как я тут же подскакиваю со стула и отшатываюсь в противоположную сторону.

Падает стул и переворачивается стол, бьется посуда и вконец разбивается мое доверие к этому человеку.

— Не трогай меня! Не трогай, ладно?! — произношу чуть истерично.

— Успокойся, Айлин.

Рамис.

Мой жестокий муж. Бывший муж. Он срывает все маски и оголяет мой истинный страх к нему.

— Со мной нельзя как раньше, Рамис.

— Я понял.

— Нет-нет, ты ничего не понял! Ты наплевал на нас всех, Рамис. Ты наплевал, а теперь вернулся. Для чего? Скажи мне: для чего?!

— Давай поговорим, Айлин. Сядь.

Оглянувшись за плечо, я ловлю на себе напряженные взгляды нескольких амбалов. Они стоят за дверью, чтобы не пугать мою дочь, но чтобы испугать меня.

Регина выходит на звук, но я убеждаю ее, что все хорошо.

Все хорошо, несмотря на разбитый графин, испорченную дорогую посуду и поломанную ножку стола.

— Сядь, — командует муж. Бывший, конечно же.

Я ставлю стул на место и внутренне сжимаюсь, когда Рамис приближается ко мне чересчур близко, но останавливается возле рухнувшего стола и поднимает его. Он безнадежно сломан, придется вызывать мастера.

— Мои люди починят, — обещает Рамис.

Я молчу, наблюдая за его действиями исподлобья. Поправив свое белоснежное шелковое платье, я свожу колени вместе и выжидательно смотрю на Рамиса.

— Красивое платье. Напоминает твое свадебное.

— Не стоило напоминать, — шепчу тихонько. — Теперь оно будет ассоциироваться у меня с тем днем.

— Ты повзрослела, Айлин. Смотрю, наточила свой и без того острый язык.

— Да. После того, как ты его сточил.

Я незаметно сжимаюсь и сцепляю руки в замок до побелевших костяшек. Если бы я заговорила с ним так в свои восемнадцать, то могла запросто разозлить его и получить легкую оплеуху — совсем безболезненную, но жутко унизительную.

— Чего ты хочешь, Рамис?

— Дочь — моя.

Боже, он не спрашивает.

Рамис утверждает.

— Была бы, — поправляю осторожно. — Если бы ты не отправил меня на аборт. Поэтому у тебя нет дочери.

— Довольно игр слов, Айлин. По крови она моя. Завтра утром я заеду за вами, и мы сделаем тест, чтобы уладить вопрос с твоим отрицанием действительности. Будь реалисткой, Айлин: беременность наступила в браке, и отцом могу быть только я.

К сожалению, да.

Потому что на измены, в отличие от Рамиса, я была не горазда.

— И у тебя есть только два варианта, — подводит Рамис.

— Какие же?!

Рамис широко расставляет ноги и смотрит на меня с легким прищуром.

У меня же резко холодеют конечности, потому что я знаю: ни один из его вариантов мне не понравится.

— Первый вариант: быть хорошей девочкой и пойти на компромисс. И быть плохой девочкой, но тогда и последствия будут плохими, Айлин. Для тебя.

— Снова мне угрожаешь, да? — мой голос ломается.

— Ты по-другому не понимаешь.

— Ты по-другому не умеешь!

Вскинув взгляд, смотрю прямо на Рамиса.

Потому что он смотрит на меня уже очень давно, не отрываясь.

— Ты изменилась, — замечает он. — Я тоже изменился. И я хочу принимать участие в воспитании дочери.

— Нет-нет-нет! — взмолилась я. — Умоляю тебя: сейчас же замолчи!

— Айлин, — произносит спокойно.

— Нет-нет! Это даже звучит ужасно! Ты наплевал на всех, Рамис. На наш брак, на меня, на детей…

Рамис морщится: я припомнила ему первую беременность…

Он дает знак своим людям, чтобы они закрыли дверь между основным залом и детской комнатой несколько плотнее. Его дочь, конечно же, не должна услышать о том, какой он монстр.

— Наплевал. Все это время ты проводил время с другими женщинами, отдыхал и жил в роскоши и богатстве, не спрашивая, как я.

— Я оставил полагающуюся тебе часть, — возражает вкрадчиво. — Ты не бедствовала, Айлин. Ты открыла свой бизнес, насколько я осведомлен.

— Открыла. Не бедствовала. Я вообще была счастлива, — я осекаюсь и обессилено опускаю руки вдоль тела. — Впрочем, это тебя не касается…

— Теперь касается, Айлин. Нам есть что обсудить, и я хочу, чтобы ты не убегала, а слушала.

— А, может, сразу в спальню? Когда мне было восемнадцать, ты не говорил со мной, ты отводил меня туда.

— Я бы и сейчас это сделал.

Резко поднявшись со стула, который снова с грохотом падает, я хватаю со стола стакан с питьевой водой и выплескиваю Рамису прямо в лицу.

Отшатнувшись, я смотрю на лицо бывшего мужа и выставляю перед собой ладони.

Вот и все…

Вот и все…

Все его тело и костюм графитового цвета были облиты водой. Его красивое, немного обросшее лицо исказилось в гримасе недовольства, а кулаки с увесистым перстнем — сжались.

Когда глаза карего цвета превратились в жгучие черные, я поняла, что это уже совсем дурной знак.

— Сядь, Айлин, — цедит Рамис и тянется за салфетками.

— Тебе хорошо, ведь ты чувствуешь себя хозяином жизни и понимаешь, что ты сильнее меня — и физически, и финансово, поэтому ты сразу с порога пригрозил мне дочерью. Я все это понимаю. Но правда жизни такова, что девочку Айлин, которой было девятнадцать, ты отправил на аборт. Тогда она тебя, дурочка, еще любила. Но ее больше нет, Рамис.

— Сядь, я сказал!

— Тебя предупредили, что после аборта у девочки Айлин может больше никогда не быть детей, но ты все равно отправил ее в тот кабинет!

— Вероятность была мала!

— Ты наплевал на собственного еще не рожденного дитя! Мы с Селин не хотим тебя видеть и имеем на это право. Вот так, Рамис. И никак иначе. И никакого завтра не будет.

— Это твоя правда. Сядь и выслушай мою, — требует Рамис.

Он тоже на взводе, и я это чувствовала.

Раньше я бы никогда не позволила себе говорить с ним в таком тоне. Никогда. Я была примерной и послушной женой, хотела семью и была верной своему мужу. Что мужчинам еще нужно?!

— А какая у тебя правда, Рамис? Мне было плохо, после вмешательства меня всю выкручивало наизнанку, а когда я позвонила на твой телефон, то услышала в трубке женский голос. Я знала, что ты изменяешь мне, и это не стало новостью. Я просто попросила эту женщину передать, что мне плохо. Но скорая приехала раньше. А ты ночью так и не вернулся.

Закончив свою речь, я тяжело дышу.

Лицо Рамиса меняется — от гнева до помешательства и растерянности. За считанные секунды.

— Я не знал, Айлин.

— Да, ведь с помощницей было всяко лучше, чем с больной женой, которую ты отправил умирать. Вот она — правда, Рамис. А свою ты оставь при себе, она ни черта не покроет.

Официанты вернулись со двора кафе, нарушив гробовую тишину.

Схватив со стола тарелки с остатками еды, я принимаюсь помогать нескольким официантам убирать зал. Я никогда не стыдилась убирать столы вместе со своими подчиненными, потому что когда-то я начинала именно с этого.

Рамис сидел неподвижно. Он сжимал в руках телефон, так и порываясь набрать кому-то, но тормозил себя и продолжал сидеть неподвижно.

Когда за окном совсем стемнело, а все столы почти были убраны, Рамис, наконец, поднялся.

— Я привез подарок для… Селин.

Бывший муж протягивает мне небольшую коробку, на которой изображен известный и очень дорогой бренд. Но не это поразило меня.

— Смартфон? — восклицаю.

— Последней модели. Я не успел подготовиться, узнал только вчера.

— Ей всего четыре, Рамис! Какой смартфон? Ты сейчас шутишь?

— Я без понятия, что дарят детям.

— Да, и это, знаешь, логично, — не могу удержаться. — Ведь легче, когда их просто нет.

— Айлин… — предупреждает Рамис.

Чуть сбавив тон, я возвращаю ему телефон и прошу:

— Послушай, Рамис. Я сказала дочери, что ее папа — летчик, и что он погиб на очень важном задании. Не порть ее впечатления о себе, Рамис.

— Ты много себе позволяешь, Айлин, — тяжело проговаривает он, сжимая челюсти.

— Нет-нет, совсем немного. Теперь я не та Айлин, которую можно положить на любую поверхность и делать, что хочется.

— Ты утрируешь, моя дорогая жена. Я не делал ничего против твоей воли, — прищуривается Рамис.

— Бывшая жена, — поправляю тут же.

Я вручаю Рамису дорогой смартфон, потому что не хочу принимать от него никаких подарков.

— Ты сделал со мной вещи похуже: насильно отправил меня в тот кабинет, пригрозив здоровьем родителей. Ты сказал, что если я тебя не послушаюсь, то однажды в родительской машине просто откажут тормоза. Ты помнишь, Рамис? Я помню! Я ничегошеньки не забыла…

— Довольно, Айлин, — злится Рамис, сжимая подарочную коробку в своих руках.

— …и, раз мы встретились, то я должна поделиться с тобой, — продолжаю говорить, чувствуя влагу на глазах. — Психотерапевт говорила мне, что когда делишься своей болью, то тебе становится легче.

Наспех вытерев с чего-то мокрые щеки, я поднимаю взгляд и добиваю Рамиса как можно больнее:

— Тогда у нас мог родиться сын. Я тебе не говорила, но срок был большой и на последнем узи перед вмешательством мне сказали, что это мальчик. У Селин мог быть братик. Я даже придумала ему имя, но ты чудовище, Рамис. Уезжай и не смей приближаться ни ко мне, ни к моей дочери, потому что мы больше не твои!..

Л-и-т-р-е-с.

— Ты уверена, что поступаешь правильно?

— Ни в чем я не уверена, Регина.

Регина задает вопрос, который я прокручиваю в своей голове последние несколько часов. На дворе ночь, в ногах чемодан, а в мыслях — полный раздрай.

Куда идти?

Куда ехать?

В кармане запас в размере пяти заработных плат, все остальное, увы, я до копеечки вкладывала в бизнес.

Я без сил опускаюсь в кресло, в одной руке держа детские колготки, а другой — прижимая к себе дочь. Селин капризничает, ведь на дворе ночь, а я продолжаю собирать чемодан и прошу Селин потерпеть до поезда, где она сможет хорошо поспать.

— Он внушает страх. Я слышала, как он предупреждал тебя не делать необдуманных поступков.

— А что делать, Регин? У меня только два выбора — спасать дочь или не спасать.

— Мама, а от кого меня нужно спасать? — тут же интересуется Селин, подняв свой наивный взгляд.

— Эм… Селин, я…

— От злого Деда Мороза! — помогает Регина.

— А что, такие бывают?

— Ой, Селин, какие только не бывают…

Я целую Селин в висок и не придумываю ничего лучше, чем сказать очередную ложь, как с летчиком, ведь рассказать четырехлетнему ребенку правду — было слишком жестоко. Я себе этого не прощу.

Надеюсь, что и Рамис не заставит меня перейти к кардинальным мерам.

— Что ж, тогда давай собираться быстрее, чтобы ничего не забыть, — говорит мне подруга.

Регина помогает мне со сборами, пока я укладываю Селин спать. До отбытия поезда в Новосибирск есть еще три часа. Самолет я себе не позволила — дорого, да и спешить нам с дочерью больше некуда. Жизнь с чистого листа не торопит.

Когда вся наша с Селин жизнь, наконец, была сложена в один большой чемодан, мы с подругой перемещаемся на ночную кухню и решаем выпить чай. Следующий прием пищи будет уже в поезде.

— Регин, ты справишься с нашим кафе?

Я неловко кусаю губы, тереблю в руках наши с Селин документы и стыдливо отвожу от подруги взгляд. Ощущение, что я жутко подвожу ее, не дает мне покоя.

Подруга тут же успокаивает:

— Слушай, да чего здесь уже справляться? Самое сложное мы прошли вдвоем, впереди нас ждала чистая и отнюдь не пыльная работа. И жизнь без хлопот.

— Да… Как мы и мечтали.

— Я буду высылать тебе часть прибыли, Айлин.

— Я выкручусь, начну с нуля, а позже, как только смогу, вернусь уладить вопрос с документами, чтобы ты управляла бизнесом. Ладно?

— Не думай об этом пока, — прерывает Регина. — Сейчас тебе как никогда будут нужны деньги. Жить в Новосибирске дороже, чем здесь, а тебе нужно залечь на дно и ни в коем случае не работать.

— Ты думаешь, он будет искать? — спрашиваю с содроганием. — Он за четыре с половиной года ни разу не поднимал мое дело. Хотя если бы он только раз поинтересовался, как я живу… Он бы уже тогда узнал о дочери… Может, он и не будет нас искать? Может, я и бегу зря?

— Не знаю, Айлин, не знаю…

Я напоследок рассматриваю свою кухню и стараюсь не заплакать. Как только родилась Селин, я поняла, что бегать по съемным квартирам — совсем не вариант, и тогда я взяла эту квартиру в ипотеку. Квартира была недалеко от центра, и здесь было все необходимое: садик, школа, магазины и наш с Региной любимый тренажерный зал. После развода Рамис действительно оставил мне приличные средства для существования, и если сначала я хотела бросить эти деньги ему в лицо, то затем вспомнила, сколько боли он мне причинил и взяла все до копейки.

Я смотрю на часы, допиваю остывший чай и иду будить Селин, а Регину прошу вызвать мне такси и еще не подозреваю о том, что ждет меня дальше.

С Региной мы прощаемся коротко, быстро и без слез — чтобы Селин не почувствовала мою подступающую истерику. Регина была моим единственным близким человеком, которому я могла доверить все: свои тайны, свои кошмары, свою дочь. Мы были знакомы с последних классов, там мы крепко подружились и сблизились, но после школы наши пути разошлись: Регина уехала поступать в университет, а я — вышла замуж за Рамиса. Я тоже хотела учиться, но папа сказал, что семья и брак важнее. И еще болела мама. Отец тогда надавил на самое больное, и я согласилась выйти замуж за Рамиса.

Регина и помогла мне сохранить беременность.

Без нее я бы не смогла договориться с врачами и утаить от Рамиса свою тайну.

Я застегиваю на дочери теплый пуховик и хорошенько укутываю ее лицо шарфом. По радио передавали, что эта ночь, как назло, будет особенно морозной.

Раньше все было хорошо в моей жизни. Все.

И даже Вадим, с которым я не успела проститься.

— Передай Вадиму, что он очень хороший, — прошу подругу. — И расскажи ему про моего бывшего мужа, чтобы он понял причину моего исчезновения.

Селин потирает глаза и сонно прислоняется к стене лифта, прижимая к себе плюшевого медведя, которого Вадим подарил ей на прошлый день рождения. Я же — держусь из последних сил. Как начинать жизнь с нуля, которую упаковала всего в один чемодан? Какой дальнейший план действий?

— Сама передашь, ладно? Вадим вас ждет, — огорошивает подруга.

— Что?! Что ты говоришь?

Выйдя из теплого подъезда, мы оказываемся на заснеженной и мало освещенной улице, но вместо такси я вижу серебристый автомобиль марки Мазда.

Это был Вадим.

Я поворачиваюсь к Регине, но подруга лишь разводит руками:

— Это я позвонила ему, чтобы он отвез вас на вокзал. Ты должна объяснить ему, а не бросать. Он столько для вас сделал…

— Дядя Вадим! Дядя Вадим! — закричала Селин, увидев Вадима.

— Тише, Селин! — прошу ее шепотом. — Все уже спят, дорогая! Ночь на дворе…

Отпустив дочь, я позволяю той плюхнуться в объятия Вадима, который присел на корточки и ждал именно этого. Слава богу, что она не поскользнулась на льду, иначе вместо поезда нас бы ждал травмпункт вместе с Рамисом в комплекте.

Я кусаю губы, наблюдая за дочерью и чувствуя невыносимый ком в горле. Дать бы им еще немного времени, и Селин не нуждалась бы в отце так сильно. Вадим говорил, что готов оформить отцовство и заботиться о Селин как о своей.

Только я не была готова довериться мужчине… вновь.

Я еще хорошо помнила, как это больно. Как это — светиться от счастья, танцевать на собственной свадьбе, стесняться мужа в первую брачную ночь и при этом сильно его желать.

И после этого всего в одночасье услышать, что наш брак был заключен по договоренности.

— Наш брак был заключен по договоренности. Твой отец тебя выгодно продал, я невыгодно купил. Твоя задача сполна окупиться, потому что твоя семья должна мне очень много, Айли-ин.

Я помню каждое слово. Точь-в-точь. И зачем мой мозг хранит это в своей памяти?

Боже.

Приблизившись к Вадиму, я смотрю на него сверху вниз. Отстранив от себя Селин, он говорит ей:

— Малышка, садись в машину, скоро мы с мамой к тебе придем.

Регина тактично помогает Селин усесться в детское кресло. Вадим даже кресло для Селин купил, а я до сих пор не считала его важным человеком в своей жизни…

— У меня мало времени, Вадим, — произношу тихо, когда он поднимается на ноги и возвышается надо мной.

Вадим был красивым и умным мужчиной, работал в большой компании и занимал приличную должность заместителя директора. Мы познакомились с ним на курсе для предпринимателей, куда я пошла, чтобы освоить базу для открытия кафе и вдохновиться на собственный бизнес. Он был спикером, а во время банкета он уже пригласил меня на свидание.

— Ты не посчитала нужным сообщить мне? — прямо спрашивает Вадим.

— Отец Селин объявился, — сообщаю со вздохом. — Мне нужно уехать. Я не знаю, когда вернусь, Вадим. Я просила тебя не привязываться…

— Я привязался, Айлин. Очень.

— Вадим… — качаю головой, опуская лицо.

— Черт возьми, я очень привязался. Я люблю тебя, я люблю Селин. Что тебе еще нужно? Поехали с утра в загс, подадим заявление, я согласен на отцовство…

— Ты не знаешь ее отца! — вспыхиваю, густо краснея. — Он сказал, что собирается принимать участие в ее воспитании.

— Хорош отец, который отправил тебя на аборт!

— Вадим, мне нужно уезжать. Мы обо всем поговорим, когда придет время.

Вадим тяжело дышит, но быстро берет себя в руки. Он легко отходит. Не то, что Рамис.

Когда Рамис был в бешенстве, это не проходило и за один вечер. Помню, что я не успела приготовить ужин к его приходу, и он сказал, что наш брак совсем не приносит пользы, а ночью он отыграл на мне свое настроение целиком и полностью.

Тогда я все терпела. В его паршивом настроении я винила лишь себя, а после той ночи, когда у него было жутко плохое настроение из-за ужина, я еще позволила отправить себя на первый аборт.

У меня мог быть сын…

И осознавать это — очень больно.

— Я боюсь его, Вадим. И я не хочу, чтобы он нас нашел. Прости, у нас поезд.

— Садись в машину, Айлин. Я отвезу вас на вокзал.

— Спасибо, — выдыхаю, чувствуя мороз по коже.

Вадим укладывает наш чемодан в багажник, садится рядом и заводит автомобиль.

А Регина безостановочно машет нам на прощание до тех пор, пока мы не скрываемся за поворотом. У нее остались ключи от нашей прежней жизни, в которую я вряд ли когда-то вернусь.

Дорога до вокзала занимает сорок минут времени, трафик на дорогах в такое время небольшой, зато в эту ночь выпало много осадков. Дворники на автомобиле Вадима работают без перерыва, Селин сладко сопит сзади, а по салону играет очень тихая, медитативная мелодия, которая совсем не вяжется с моей разрушающейся жизнью.

— У меня в январе будет отпуск. Я приеду, если ты позволишь.

— Будем на связи, — киваю осторожно.

— Скажи «да» хотя бы раз, — просит Вадим, кинув на меня быстрый взгляд.

— Хорошо. Да.

Вадим кивает и улыбается мне, а я не могу — ни улыбнуться, ни расслабиться. Я держу в руках сумочку и документы с распечатанными билетами, но успокоиться все не могу. На душе тяжелеет с каждой секундой нашего приближения к вокзалу.

— Что-то я переживаю, — говорю тихонько.

— Чего переживать? Мы не опаздываем.

Отвернувшись от Вадима, я бросаю взгляд в зеркало заднего вида, но там все такая же непроглядная тьма.

— Да… — выдыхаю тихонько.

— Позвони, как доберешься и устроишься, ладно?

— Ладно.

Я соглашаюсь с Вадимом, но в то же время мысленно очень хочу, чтобы он отказался ото всего и тотчас бы поехал со мной. Мне было очень страшно начинать жизнь с нуля в городе, в котором я никогда не была, и теперь не одной, а с маленькой дочерью.

— О чем думаешь, Айлин?

— Просто страшно… — признаюсь ему.

— Все образумится. Ты сильная, Айлин. Я уже с нетерпением жду, когда смогу к вам приехать.

Я натянуто улыбаюсь Вадиму и молчу о своих желаниях. Вадим — большой начальник, и он не бросит все ради той, что держит на расстоянии.

Отвернувшись, я снова бросаю взгляд в зеркало заднего вида, только в этот раз сердце стремительно уходит в пятки.

— Странно, до этого дороги были пустые, а теперь за нами три автомобиля, — говорю Вадиму.

— Тоже на вокзал едут, — беспечно говорит Вадим. — Ты напряжена, Айлин. Расслабься.

Я качаю головой, чувствуя сильное жжение в горле. Я уже сбегала от Рамиса. Я знаю чувство погони — оно мне знакомо.

— Вадим, быстрее… — прошу его.

Вадим не спорит, он утапливает педаль газа, но наша Мазда все равно не едет сильно быстрее.

Либо наша скорость не поменялась, либо же…

Нас догоняют.

— Можно еще быстрее? — прошу, жутко нервничая.

— Я на максимуме, Айлин. Что ты нервничаешь?!

Сердце отбивает собственный ритм, от которого напрочь закладывает уши. Я не верю в это до последнего, пока один из внедорожников резко не наращивает скорость, чтобы обогнать нас, и не перестраивается в наш ряд.

— Вадим, он тормозит! Он тормозит! Сбавляй скорость! — кричу изо всех сил. — Мы же сейчас врежемся!

Все происходит в считанные секунды. Два внедорожника полностью перекрывают обе полосы, вынуждая нас скинуть скорость совсем до нуля.

— Это он, это он, — зашептала я, отстегивая ремень безопасности.

— Куда ты, Айлин?

— Мы должны бежать. Уезжай, Вадим!

— Куда ты? В сугробы?

Сбросив с себя ремень, я порываюсь назад — к дочери. Дрожащими руками я отстегиваю Селин от детского кресла, но убежать не успеваю.

Вадима вытаскивают первым.

Дочь — второй.

Меня — последней.

Закричав, я пытаюсь выпутаться из крепких, болезненных силков, но я слишком слаба. Я всегда была слишком слаба для него и его охраны.

Меня опускают на колени, и джинсы быстро пропитываются холодным, леденящим душу снегом, на котором я вижу красные пятна.

Это кровь Вадима.

— Не трогайте его, не трогайте! — кричу, срывая голос.

Удар за ударом, неизвестный калечил Вадима, разбивая ему челюсть, нос, ребра и все, до чего можно было дотянуться.

Рамиса здесь не было.

Как и дочери.

Озираясь по сторонам, я кричала имя дочери, но не видела ее.

Со мной ничего не делали. Только держали на коленях, заставляя смотреть на лицо Вадима. Он упал без сознания, и лишь тогда меня отпустили.

Я сразу же подползаю к нему на коленях, обхватывая мятое лицо.

— Вадим, Вадим… Ты живой?!

Голос срывается, он хрипит и сильно дрожит. Вадим мне ничего не отвечает, но дышит.

Дышит. Это хорошо.

— Госпожа Валиева, — обратились ко мне.

— Я не Валиева! — закричала изо всех сил. — Я больше не Валиева!!!

— Вы остаетесь здесь или желаете поехать за дочерью?

Бритоголовый распахивает дверь внедорожника, ни минуты не сомневаясь, что я послушаюсь и сяду внутрь.

Чтобы вслед за дочерью отправиться прямо к Рамису.

— Боже мой, боже мой…

Отпустив Вадима, я закрываю лицо руками. Меня трясет. Сильно.

Мне оставили выбор без выбора, заставляя разрываться между собственной дочерью и тем, кто пострадал без вины.

— Езжай за… дочерью… Айлин…

Услышав голос Вадима, я воодушевляюсь. Он открывает один глаз, и мы встречаемся взглядами.

— Езжай… за Селин…

— Вадим, прости меня, — шепчу ему в лицо. — Прости, прости, прости…

— Все будет… хорошо…

— Прости, Вадим… Я должна ехать…

Рыдания сотрясают мое тело.

Я поднимаюсь с колен и двигаюсь в сторону внедорожника. Дверь открыта, меня ждут. Они знали, что я выберу дочь.

Они знали!

Усадив меня назад, люди Рамиса захлопывают за мной дверь и блокируют замки, словно мне есть куда бежать без дочери. Рядом оказывается чемодан. Тот самый, с нашими вещами, который Вадим укладывал в свой багажник.

Автомобиль плавно трогается, а мое сердце грохочет навылет.

— Куда Рамис увез мою дочь?!

— Я везу вас к ним. Наберитесь терпения, пожалуйста.

— Нужно вызвать человеку скорую… Он при смерти!

— Такого приказа не было, — хладнокровный ответ.

Закрыв лицо ладонями, я тяжело задышала. Горло скручивало спазмами, а грудь горела огнем от страха за дочь.

Что Рамису от нее нужно?

Он не хотел ее тогда, не захочет и сейчас…

Я ждала прибытия. Ждала, что увижу дочь, прижму ее к себе, успокою, но мне не дали даже этого. Остановившись на территории какого-то большого дома, меня завели внутрь и затолкали в одну из комнат. Споткнувшись, я приземляюсь прямо на колени, но тут же срываюсь с места и бросаюсь к двери.

Однако, ее захлопывают прямо перед моим лицом.

Ударив по двери кулаком, кричу:

— Рамис! Рамис! Ненавижу тебя! Чудовище!

Упав на колени, громко рыдаю.

Селин, моя девочка, как она без меня? Она точно плачет, ведь сейчас ночь и ей очень страшно…

Когда рядом раздаются шаги, я вытираю лицо и замираю в ожидании.

Рамис появляется в комнате. Один. В деловом костюме, он как всегда прекрасно выглядел и как всегда — был в чудовищном обличии.

В его руках — наши с Селин документы и билеты на поезд.

На поезд, который уже отходит с перрона вокзала…

— Где моя дочь?!

— Неужели думала увезти ее в Новосибирск? — отвечает вопросом на вопрос.

Поднявшись с пола, я замахиваюсь для пощечины, но он грубо перехватывает ладонь и сжимает ее, дергая меня на себя.

Врезавшись в его грудь, я упираюсь в нее ладошками, но там сталь, сила и могущество. А в моих руках — ничего. Даже паспорта нет. Я молотила его кулаками в грудь, но ему хоть бы что.

— У тебя нет сердца! Нет сердца, Рамис!

— Есть. Вот, послушай.

Схватив меня за руку, Рамис прислоняет ее к своей груди, и я действительно чувствую сердцебиение. Сильное и очень быстрое.

Я отшатываюсь от Рамиса, убирая руку от его груди, словно обожженную.

— Я ненавижу тебя!

— Подумай над своим поведением, Ты поступила плохо, — просит Рамис, наплевав на мои слова.

— А как поступил со мной ты тогда?!

— Забудь, Айлин. Ты забудешь. Не сейчас, так позже.

— Забуду, когда увижу Селин! Дай мне ее увидеть! Она не может без меня, ей всего четыре…

Опасно склонившись надо мной, Рамис шепчет прямо в ухо:

— Она может без тебя. И сможет всю оставшуюся жизнь, если ты не перестанешь сопротивляться и сбегать с моей дочерью.

Рамис мягко толкает меня в сторону кровати, а сам остается стоять на месте. Я внутренне сжимаюсь, наблюдая за ним сквозь влажные ресницы.

— Кем тебе приходится тот мужчина?

— Какое тебе дело? Вы вызвали ему скорую? Ему же плохо…

— Я не оказываю благотворительные услуги.

— Ты только разрушаешь, — всхлипываю тихо. — Где Селин?!

— Селин спит. Она не проснулась от нашего осторожного вмешательства. Подумай, хочешь ли ты быть частью нашей жизни, или мой автомобиль вернет тебя к твоему хлюпику. Без дочери. Я предупреждал тебя, Айлин.

— Ты чудовище, Рамис…

— Я лишь хочу все исправить, но ты и шанса мне не даешь.

У меня был выбор без выбора.

И не больше.

Когда приносят дочь, я больше не сдерживаюсь и тихонько плачу. Поправив локоны на ее голове, я замечаю, что Селин действительно не просыпалась после вынужденной остановки. Она сладко спала.

— Ты отвезешь нас обратно?.. — решаюсь спросить.

— Поздно, Айлин. Обратно не будет, я предлагал по-хорошему.

Посмотрев на Рамиса исподлобья, я укладываю дочь на кровать, закрывая дочь собой от его взглядов, и тихонько ложусь рядом с ней и подгибаю ноги в коленях. Стараясь не разбудить дочь, я прижимаю ее к себе и крепко-крепко обнимаю.

— Мамочка…

Селин просыпается, щурится от яркого света и тянет ко мне свои ладошки. С нее сняли верхнюю одежду, оставив праздничное платье. Я беру плед с края кровати и укрываю нас им.

— Я здесь, Селин. Здесь, малышка.

— А где мы?

— У Деда Мороза, — говорю первое попавшееся.

— У злого или хорошего?

— Селин…

Я осекаюсь, чувствуя на своей спине прожигающий взгляд Рамиса. Он не уходит, как мне бы хотелось.

— Давай поспим, ладно?

— А ты никуда не уйдешь?

— Я буду рядом. Я всегда буду рядом…

За спиной раздаются тихие шаги, выключается свет, а затем хлопает дверь. Я вздрагиваю, кусая губы от раздирающих грудь рыданий. Очевидно, что сегодня уйти нам не дадут.

И дадут ли вообще — очень большой вопрос.

Под гнетом эмоций я очень быстро засыпаю, а проснувшись утром, обнаруживаю, что Селин больше нет рядом. Ни в кровати, ни в спальне.

Ее нигде нет.

— Селин?! Селин, где ты?

Проснувшись утром, я чувствую холод и одиночество.

А вместо дочери в моих объятиях — ее плюшевый медведь. И ничего больше.

Подскочив на кровати как ужаленная, я оглядываюсь в поисках Селин, но не нахожу ее. Я бросаюсь к телефону, чтобы немедленно вызвать полицию, но вспоминаю, что сумочку у меня отобрали. Вместе с документами дочери и нашими билетами до Новосибирска…

Вспомнив прошлую ночь, я чувствую, как в груди начинает бешено колотиться сердце, а кровь по венам разгоняется с такой силой, что в глазах темнеет.

Вскочив с кровати, мне начинает казаться, что я вот-вот упаду. Тотчас же. Схватившись за косяк ванной комнаты, я открываю дверь, но в ванной комнате дочери тоже нет.

— Селин! — кричу со всех сил.

Неужели Рамис опустился до такого?

Неужели он отобрал у меня дочь?

Увез, упрятал, украл?!

Глаза застилает жгучая пелена. Селин — это все, что у меня есть и осталось. Отца давно не стало, мамы — недавно. Мама была одной из первых, кто обвинил в разводе меня, упрекнув в том, что в этих вещах всегда виновата женщина. Где-то недодала, где-то не стерпела, вот мужчина и уходит: то на сторону, то из брака. И мои оправдания, что я ни в чем не виновата и что таково было желание Рамиса — ее не волновали, ведь я осталась без богатого и влиятельного мужа. Словом, как дурочка, не оправдавшая надежд.

Бросившись к двери, я дергаю ручку на себя и вылетаю в коридор, но здесь же в растерянности останавливаюсь. В огромном коридоре было много дверей и чуть поодаль — широкая лестница в лофт стиле. Я решаю спуститься по ней и тут же слышу голоса.

Голоса дочери и Рамиса.

Схватившись за грудь, я медленно оседаю спиной по стеклянной лестничной перегородке. Я чувствую, как меня знобит, штормит и бросает в пот — и все это происходит всего лишь за секунду, поэтому ноги вмиг ослабевают.

Она здесь.

Селин рядом.

И, судя по голосу, с моей малышкой все в порядке.

— …но у мамы уже есть друг. Его зовут Вадим. Он приезжает к нам с мамой и дарит мне подарки.

— Я ее старый друг. Со мной твоя мама знакома больше, — собственнически поясняет Рамис.

— Вы не друг! Я вас не знаю! — упирается Селин.

Взъерошив волосы на голове, я тяжело дышу и прислушиваюсь к каждому слову.

Выйти к ним не могу — меня банально не держат ноги. Я испугалась. Очень. На собственной свадьбе я так разволновалась, что упала в обморок на целых тридцать минут, и это случилось во время танца с Рамисом. Он еще тогда вскружил мне голову, я полюбила его, полюбила всем сердцем, хотя я и знала его всего несколько недель. Такое, и правда, бывает.

А потом он разбил это самое сердце. Той же ночью карточный домик рухнул, и моя жизнь превратилась в ад. У нас с Рамисом было от ненависти до любви и обратно.

— Почему я вас не знаю? Где вы были так долго? — по-умному заявляет Селин. — Мне уже четыре!

Я едва сдерживаю истеричный смех.

Регина настойчиво советовала мне отвести Селин на театральный кружок, мол, у нее есть театральные способности, у нее замечательный голос, мимика и харизма.

Что ж, с Рамисом она проявила себя во всей красе, ведь его смятение чувствуется даже за версту.

— Я вас видела. Вчера. Мама вас боится.

— Селин, мне жаль…

— Вы мое имя знаете? — удивляется Селин.

— Знаю.

Когда я понимаю, что в глазах больше не темнеет, то сразу же спешу к дочери.

Она держалась от Рамиса на расстоянии и недоверчиво разглядывала его. Услышав шаги по лестнице, Селин оборачивается и бежит мне навстречу.

— Мама! Мамочка!

Опустившись на колени, я ловлю ее в свои объятия и крепко прижимаю к себе. Я до сих пор помню, как было страшно утром, когда я не обнаружила ее рядом с собой.

Распахнув глаза, я тут же встречаю на себе взгляд Рамиса — он уже не такой холодный как обычно, но все равно слишком пристальный и внимательный, он как коршун смотрит на нас с дочерью и не понимает, что тем самым пугает ее. И меня тоже.

Я вручаю Селин ее плюшевого медведя и строго спрашиваю:

— Селин, почему ты ушла?

Селин пожимает плечами, приглаживая свое помятое праздничное платье.

— Почему не разбудила меня? Селин, я же испугалась, я искала тебя…

— Но я же оставила тебе своего медведя, Мишу, — оправдывается Селин.

Я осекаюсь, когда Рамис подходит ближе и делает мне замечание:

— Не ругай ее, Айлин. Мы просто разговаривали.

Я резко вскидываю на Рамиса взгляд, полный негодования, и хочу испепелить его дотла, но, увы, у меня это не получается. Да и Селин, почувствовав поддержку извне, отстраняется от меня и с интересом смотрит на своего нового знакомого.

На своего отца.

Но об этом я никогда не смогу ей рассказать. По крайней мере, добровольно. Я боюсь, что это очень сильно привяжет ее к Рамису и оттолкнет от меня. Селин умная девочка, она сразу поймет, что я выдумала историю про летчика и обманула ее.

Дочь отбегает от нас, но продолжает бросать взгляды на Рамиса. Она смотрит на него то с опаской и очень серьезно, то с неприкрытым интересом и детским любопытством.

Когда Селин убегает на кухню, то Рамис переводит на меня внимательный взгляд и велит:

— Расскажи ей обо мне, Айлин.

— Для чего? — спрашиваю тихо.

— Айлин, хватит сопротивляться, ведь ты сама вынудила меня забрать вас, — напоминает он.

— Зачем ты приехал Рамис? Зачем тебе дочь?

Ответ меня ошарашивает и напрочь лишает всех сил.

Рамис заявляет:

— Я хочу, чтобы в ближайшее время Селин узнала, что я ее отец. А теперь познакомь меня с ней, потому что тебе она доверяет.

Я резко вздрагиваю.

Потому что в следующую секунду на кухне что-то с грохотом разбивается. Услышав детский крик, я бросаюсь на кухню вслед за Рамисом…

Забежав на кухню, я сразу ищу глазами Селин.

И нахожу ее рядом с огромной и, увы, беспощадно разбитой плазмой, на которой теперь вместо черного экрана были трещины в виде огромных паутин. Плазма была просто неимоверных размеров, ее осколки разлетелись в разные стороны, и я боялась, что они задели Селин.

Поспешив к дочери, я опускаюсь перед ней на корточки.

— Селин, ты в порядке? Эй, посмотри на меня.

Селин поднимает на меня виноватый взгляд, едва сдерживая слезы. Я осматриваю ее лицо, ладони и все, до чего могли долететь осколки громадной плазмы.

— Почему ты плачешь? Где больно, Селин? Здесь больно? — прикасаюсь к ее ладошкам.

— Нет.

— А где?

Селин указывает на разбитую плазму и виновато опускает глаза.

Такая стоит не меньше двух сотен тысяч, я была уверена. Этот дом, куда не ткни, был соткан из роскоши и дорогих вещей, которые за наши годы брака с Рамисом в столице мне просто приелись. Не дом, а целый музей из очень хрупких и безумно дорогих вещей. Рамис любил такое.

Услышав шаги за спиной, я поднимаю на Рамиса испуганный взгляд. Кухня была изрядно разрушена: минус плазма, минус дорогой кафель и испорченная столешница, до которой добрались мелкие, но очень острые осколки. Это ужасно.

Я ожидала от Рамиса всего, чего угодно: ярости, негодования, злости за испорченную кухню. Я готова была увидеть на его лице хотя бы отголоски прежних чувств и поэтому готовилась защищать дочь любой ценой.

— Она не специально. Я все выплачу, — говорю бывшему мужу.

Но вместо ожидаемой ярости, Рамис обходит разбитую технику и подхватывает дочь на руки.

— Куда? Поставь на место… Не трогай ее! — прошу, лихорадочно бросая взгляды то на спокойную дочь, то на Рамиса, возомнившего себя отцом.

Я бегу следом за ним и впиваюсь в его руки, удерживающие Селин.

Он подхватил ее на руки, и Селин не оставалось ничего больше, как обвить ладошками его шею. Выглядело это, возможно, и славно, вот только в моей памяти были свежи совершенно другие воспоминания, в которых Рамис категорически не видел себя в роли отца!

— Айлин, я всего лишь позаботился, чтобы она не наступила на осколки.

— Отпусти ее, отпусти сейчас же!

Когда Рамис, наконец, отпускает мою дочь, я тут же оказываюсь рядом, но и Рамис не спешит уходить. Наоборот, он подходит очень близко к нам и спрашивает у Селин:

— Сильно испугалась, когда этот ящик упал? — он кивает на телевизор.

Дочь неуверенно кивает, и по ее щекам скатывается несколько слезинок.

— Это не стоит твоих слез, Селин. Это не проблема.

— Это очень дорого, — парирую в ответ, встретив на себе его взгляд. — Я заплачу, сколько понадобится.

— Мне не нужны твои деньги, Айлин. Мне нужны вы.

— Что?

— Ты все слышала, — отвечает мне Рамис.

Еще несколько секунд я смотрю на Рамиса, пытаясь понять, что он только что сказал, и отворачиваюсь.

Невероятно. Просто невероятно. А когда-то он отправил меня на аборт, и Селин могло бы не быть вовсе. Мысли об этом ранят в самое сердце, о прощении не может быть и речи.

И вообще, мне стоило согласиться на предложение Вадима и выйти за него замуж, тогда Рамис не посмел бы поступать с нами так жестоко…

— Четыре с половиной года назад ты сказал мне другие слова. Или мне показалось? — бросаю в его сторону, а сама смотрю на дочь. Селин еще немного была напугана, но хотя бы не порывалась зареветь, и то хорошо.

Рамис со вздохом поднимается с корточек и протягивает руку в сторону Селин, игнорируя мои слова.

— Я дам приказ, и здесь уберут, — говорит он ей. — Пойдем завтракать в гостиную, Селин.

Вопросительно посмотрев на широкую ладонь Рамиса, Селин отворачивается от него и льнет ко мне. От ее объятий в моей душе чуточку теплеет, но в то же время я чувствую, как сильно Рамис недоволен поведением Селин.

А что ты хотел?..

С шумом проглотив вязкую слюну, я поднимаюсь с корточек и стряхиваю со своих джинс невидимые пылинки. Взгляд цепляется за протертые коленки, и мне сразу вспоминается прошлая жуткая ночь, когда Рамис украл нас.

— Нам лучше уехать, Рамис, — начинаю осторожно. — В таком доме не место детям, ты же все видел. Не дай бог она разобьет тот торшер в гостиной, стоимостью в мои несколько зарплат! Или разольет сок на тот велюровый диван.

— Об этом не может быть и речи. Все, что она разобьет, я возмещу, — парирует Рамис.

— Ты очень щедр!

— Представь меня ей, — напоминает он жестко. — Без этого невозможен наш дальнейший диалог, Айлин. Я ведь по-хорошему приехал.

Как было бы по-плохому — я старалась не думать.

Чуть не зарычав от бессилия, я опускаюсь на корточки и беру Селин на руки, чтобы она ненароком не наступила на осколки, а отпускаю ее уже возле накрытого стола в гостиной. Рамис стоял над нами, подобно коршуну, не позволяя забыть про приказ — познакомить его с дочерью.

— Селин, тебе нужно познакомиться с дядей. Он мой… — я осекаюсь.

Селин села на велюровый диван и с интересом склонила голову на бок в то время, как я не могла вымолвить и слова.

— Он кто, мама? — спрашивает она, когда мое молчание слишком затянулось. Рамис подходит ближе, и я аккурат сжимаюсь, когда чувствую соприкосновение наших тел, но отходить было некуда. И бежать — тоже.

Он мой…

Он мой бывший муж?

Он твой отец?

Он… злой Дед Мороз? Кто, черт возьми?

— Он мой друг, — поясняю дочери с большим трудом. — Его зовут Рамис.

— Друг? Как дядя Вадим?

— Нет, малышка, — качаю головой.

Бросив мимолетный взгляд на Рамиса, я замечаю, как напряжена его грудная клетка. В тот момент, когда он взял Селин на руки, мне показалось, что он не хотел ее отпускать. Очень не хотел. С тех пор напряжение витало в воздухе похлеще, чем после разбитой плазмы, но верить в его проснувшиеся отцовские чувства отказывался и разум, и сердце.

Я отвожу руки за спину, заламываю себе пальцы и вдруг понимаю, что своим бегством я только приблизила свой час расплаты, ведь теперь Селин, как никогда раньше, была близка к ужасной правде, говорить которую я очень сильно не хотела. И не собиралась.

Мои мучения прерывает Рамис. Сделав шаг вперед, он произносит:

— Раз мы теперь знакомы, то предлагаю позавтракать.

Рамис говорит что-то еще, обращаясь исключительно к дочери, а у меня земля уходит из-под ног. Неужели это теперь моя действительность? Рамис общается с дочерью, которую он не желал, а я ничего не могу с этим поделать. Попробовала уже, попыталась. Пострадал Вадим, под угрозой осталась Регина, а нас с Селин увезли и заперли без права на выбор.

Я не успеваю оглянуться, как Рамис уходит за продуктами, а дочка неторопливо, но следует аккурат за ним, удерживая под подмышкой плюшевого медведя.

— Подожди, Селин, — окликаю дочь. — Давай мы заплетем твои волосы перед завтраком. Смотри, совсем распустились.

Селин возвращается ко мне, не выпуская игрушку из рук.

— Только у нас нет расчески, все осталось в чемодане… — бормочу себе под нос.

— Я уже приказал, чтобы принесли чемодан, — произнес Рамис, подошедший слишком близко.

Бросив на него взгляд исподлобья, я стараюсь справиться самостоятельно и руками собрать непослушные волосы Селин.

— Тебе не холодно, Селин? Подожди немного, не крути головой, ладно?

Селин поступает совершенно напротив: кивает головой и с большим любопытством продолжает разглядывать большой-пребольшой дом. Она, конечно же, в таких домах никогда не бывала, поэтому теперь наша квартирка, взятая в ипотеку, наверняка будет казаться совсем крошечной.

Когда чемодан все-таки приносят, я уже справляюсь с кудрями Селин и поправляю ее одежду. Селин говорит, что ей не холодно, но ее ладошки совсем холодные.

— Замерзла? — раздается за спиной голос Рамиса.

Внушительная фигура Рамиса стояла в дверном проеме. Оказывается, все это время он наблюдал за нами, он смотрел на дочь и, как мне казалось, упивался своим превосходством над нами. Или же думал о том, до чего Селин красива и невероятна. Но мне, конечно же, привычнее склоняться к первому варианту.

— Да, она замерзла.

— Прикажу растопить камин, позавтракаем в гостиной.

Прикажу, прикажу, прикажу…

Не сосчитать, сколько раз я слышала это слово в своей жизни — сначала от отца, затем от Рамиса, и вот сейчас снова. Он ни на чуточку не поменялся.

— Лучше прикажи отвезти нас обратно, — не удерживаюсь от негодования. — Домой. В нашу квартиру.

— Здесь красиво, мама, — прерывает Селин мои мольбы.

Сложив руки на груди, Рамис смотрит прямо на меня. Он спокоен внешне, но в его глазах я улавливаю превосходство. Селин заняла его сторону. Впервые.

И это она еще не знала, что он ее отец. Боже.

— Позавтракаем у камина, — подытоживает Рамис.

Опустив голову, я поднимаюсь на ноги и принимаю свое поражение в эту минуту. Селин следует ко столу, попутно с интересом наблюдая за тем, как топят камин. Ей, конечно же, интересно все новое.

Я поправляю водолазку и бросаю взгляд на Рамиса. Есть мне совсем не хотелось, хотя пахло довольно аппетитно.

— У нее хороший аппетит, — замечает Рамис.

— Еще бы, ведь здесь одни сладости, — произношу с недовольством, усаживаясь за стол.

Селин уже успела взять круассан с шоколадом и теперь уплетала его за обе щеки, запивая его сладким апельсиновым соком. И все это на голодный желудок.

— Я могу приказать, и привезут другие блюда, — предлагает Рамис.

— Боюсь, это будет слишком долго. Не стоит.

Все это время я смотрю куда угодно, но только не на Рамиса. Смотрю, как разгорается камин или на дочь — куда угодно, но только не на него, ведь эта идиллия для меня чужая и мне совершенно не хочется здесь находиться. Тем более, в принудительном порядке.

— Теперь у нас есть время, Айлин. Много времени.

— Много — это день? Неделя? На сколько тебя хватит в роли заботливого…

Из меня чуть не вырывается слово «отца», но я вовремя замолкаю. Селин поедает свой круассан, без стыда измазываясь в шоколаде, и, к счастью, совершенно не обращает на нас внимания.

— Я взял отпуск. И никуда не тороплюсь, — заявляет Рамис.

Значит, отпуск. Я отрешенно смотрю в свою тарелку, переваривая услышанное, а Селин, с аппетитом доев свой круассан, тут же просится к елке. Елка стояла возле лестницы и была нарядная, мы в квартире свою еще поставить не успели, хотя каждый год ставим. Не такую высокую, но тоже красивую.

— Конечно, иди. Только аккуратно, ладно? Она очень большая и тяжелая, — предупреждаю на случай, если Селин захочет все потрогать.

Оставшись с Рамисом наедине, я тихо спрашиваю:

— Как давно ты взял отпуск?

— Несколько дней назад. Сразу после того, как мне позвонила Рита и сообщила, что видела тебя с ребенком.

— Рита?.. — выдыхаю без сил.

— Она была проездом в этом городе, забирала диплом по психологии, когда увидела вас, — говорит Рамис невзначай.

Значит, Рита.

Наша общая подруга являлась источником всех моих бед. Увидела, донесла, и вот, теперь Рамис был здесь.

— Вероятно, психолог она просто отвратительный, — произношу, не сдержавшись.

— Зато как друг — просто превосходная, — прищуривается Рамис.

«Только ли как друг?», — мелькает в мыслях, но я сдерживаю себя из последних сил, чтобы не озвучить свое предположение.

Однако, Рамис считывает меня моментально:

— Нет, я не спал с ней, Айлин. Я совершил только одну ошибку в нашей с тобой жизни.

— Одну? — вырывается с иронией.

— Две, если считать Селин, — Рамис морщится, словно у него только что заболел зуб.

— Не пойму, ты забыл учесть измены со своей помощницей или первый аборт? Что из этого ты забыл, Рамис?

— Я понял. По-хорошему ты не хочешь, Айлин, — произносит Рамис, поморщившись на слове «помощница». — Тогда слушай. Первый аборт не был ошибкой, Айлин.

— Не был ошибкой? Наш сын для тебя ничего не значил?

Прикусив губу, я оборачиваюсь в сторону дочери. Она стояла у елки, трогая игрушки, до которых могла дотянуться, и, к счастью, не обращала на нас никакого внимания. Я бы не хотела, чтобы она стала свидетелем нашего разговора, это бы сыграло против Рамиса и в то же время сильно травмировало бы ее детскую психику.

Повернувшись к Рамису, я качаю головой и с ироничной улыбкой поднимаюсь из-за стола.

— Раз тот аборт не был для тебя ошибкой, то я не хочу тебя видеть, Рамис… — выдыхаю изнеможенно.

Хватит.

С меня довольно.

Я собираюсь пойти к дочери, но Рамис, оставшись сидеть за столом, произносит всего три слова и заставляет меня замереть на месте:

— Он был нежизнеспособен, Айлин.

— Что?

— Я знал, что у нас должен был родиться мальчик. Врачи сказали мне, что он нежизнеспособен, поэтому я посчитал аборт лучшим решением.

— Это все, что ты успел придумать за два дня? — спрашиваю у бывшего мужа.

А у самой голос дрожит.

И руки начинают подрагивать. От кончиков пальцев и до кистей. А тело после услышанного уже несколько раз похолодело и ровно столько же раз бросило в пот.

Услышать спустя годы о том, что мой ребенок был нежизнеспособен — больно. И безумно тяжело. Поэтому я предпочитаю считать, что слова Рамиса — ложь, и не более того.

— Я знал, что ты не поверишь. Тогда ты тоже не поверила бы, Айлин. И слушать бы не стала.

— Откуда тебе было знать?! К тому же, мы были у нескольких врачей и мы сдавали кучу анализов, но мне никто об этом не сказал, — напоминаю ему.

— Сказали мне, после чего я принял такое решение. В нашей семье решения принимал я, если ты помнишь. Я знал, что так будет лучше.

— Если ты помнишь, то никакой семьи не было, ведь если бы это было правдой, ты бы мне сказал. Но вместо этого ты проводил ночи с помощницей и… Рамис, оставь меня в покое. Оставь нас в покое.

— Я проводил с ней ночи, потому что…

— Мне все равно, ты слышишь меня? — я повышаю тон.

— Потому что ты ненавидела меня, Айлин. Ты не хотела разговаривать, не подпускала к себе, переехала в другую комнату, а чуть что — билась в истерике и кричала. Ты не хотела меня слушать, Айлин. Вспомни, что с тобой происходило.

Прищурившись, Рамис покачал головой. Я видела, как исказилось его лицо — ему не хотелось вспоминать самые ужасные месяцы нашей жизни. Мне — тоже.

— Если бы тебе сказали правду, ты бы не поверила и оставила этого ребенка. Как минимум, в надежде на лучшее. Но в итоге из-за генетической поломки беременность бы все равно замерла, только исход был бы несколько плачевнее. Вплоть до угрозы для твоей жизни.

— Я тебе не верю, — отвечаю просто и односложно.

— Я знаю. Но все заключения заархивированы, их можно поднять, — парирует Рамис. — Я посчитал, что лучше быть для тебя чудовищем, чем ты будешь теплить надежду на врачебную ошибку или подумаешь, что дело в тебе. Потом у тебя начались истерики, и все покатилось к чертям.

— Какие благие намерения… — шепчу себе под нос, удерживаясь на ногах только лишь благодаря Селин.

Она позвала меня посмотреть на елку, и я, конечно же, пошла.

— Красивая елка, мама?

— Красивая, Селин… — отвечаю отстраненно.

Я помогаю дочери достать пару заинтересовавших ее игрушек, но в итоге не дотягиваюсь, чтобы снять их, и тогда это делает подошедший Рамис, после чего протягивает украшения Селин.

О беременности мы больше не говорим.

Рамис, конечно, возобновляет диалог, но я не желаю его слушать, ухожу на кухню, где уже собрали осколки от плазмы, и даже повышаю тон, лишь бы он замолчал.

— Я понял тебя, Айлин, — вздыхает Рамис, стиснув челюсти. — Ничего не изменилось. Ты так и не повзрослела.

— Лучше бы ты ничего не говорил мне, ясно?!

— Ясно. Предельно ясно, Айлин, — цедит он.

— Вот и отлично…

А затем, указав на мою голову пальцем, Рамис спрашивает:

— У тебя вот тут дежавю нет?!

— Я не хочу говорить с тобой. И я не собираюсь больше тебя слушать, — повторяю ему в десятый раз.

Рамис чертыхается и бьет словом наотмашь:

— Я знал, что так будет, поэтому ничего тебе не сказал. И ушел.

— Значит, в твоих изменах виновата я? — усмехаюсь иронично.

Стиснув челюсти, Рамис буквально вылетает из кухни, оставляя меня одну.

Как и много лет назад — я ухожу в себя, закрываюсь и совершенно не хочу его слушать, ведь правда была слишком болезненной. Рамис хотел отбелить свое имя и спустя много лет раскрыл передо мной правду.

Но верить в нее я не собиралась. Так легче. И так почти не больно.

Последней каплей в моем терпении становится огромное количество подарков, которые вскоре привозят для Селин. Один из подарков буквально сбивает меня с ног — это оказывается большой плюшевый медведь. Такой же, как однажды Вадим дарил для Селин, но только этот был во стократ больше.

Однако, увидев медведя, Селин начинает кричать, но только не от восторга, а от страха, и тут же прячется за меня.

— Селин, это не настоящий медведь! Это игрушка, — пытаюсь успокоить дочь, метнув на Рамиса негодующий взгляд.

Я вытираю ее слезы, а Рамис чертыхается и злится, ведь его подарок совсем не удался, но оно и не мудрено — Рамис совершенно не знал подход к детям, самоуверенно считая, что чем подарок больше и дороже, тем лучше.

Рамис приказывает вытащить медведя из дома, однако, стоит Селин объяснить, что этот медведь не настоящий и что он такой же плюшевый, как и тот, что дарил дядя Вадим, как дочь успокаивается.

— Ну что, приказать вернуть медведя? — спрашивает Рамис, опустившийся перед дочерью на корточки. — Это ведь твой подарок. Ты же не выбросишь его, правильно?

— Подарок? — переспрашивает Селин.

— Конечно. Ты сможешь забрать его себе домой.

Новый медведь оказывается выше самой Селин, поэтому ей приходится тащить его по полу, чтобы донести до дивана.

В это же время старый маленький мишка, подаренный Вадимом, остается валяться где-то в углу. Подобрав его, я иду вслед на дочерью и, скрипя зубами, бросаю взгляды на Рамиса. Новый мишка, конечно же, понравился ребенку больше. Кому такой не понравится? На нем даже одежда была с блестящими вставками.

Но и это оказывается не все.

Когда в гостиную завозят электромобиль, цену которого я даже представить боюсь, я просто закрываю лицо руками — от безысходности и от осознания того, что Рамис пытается купить нашу дочь.

Вскочив с дивана, я хватаю Рамиса за руку, но вместо того, что потянуть его на себя, я сама впечатываюсь в его грудь. Заставить Рамиса сделать хотя бы шаг оказывается не так-то просто.

— Что ты творишь?! — шиплю тихо.

— Даю Селин то, что она хочет.

— Это очень дорого! Ты что, ее купить пытаешься?!

— Я не считаю деньги.

— Я знаю, — произношу шепотом. — Но их считаю я, и я не могу позволить… ничего из этого!

— Это могу позволить я, — спокойно парирует Рамис. — Позволь мне дарить ей все, что она хочет. Чем плох электромобиль? Все дети о таких мечтают.

— Откуда тебе знать, о чем мечтают дети? К тому же, у нас в квартире даже поставить некуда этот… электромобиль!

Я буквально распаляюсь от негодования, но Рамису — хоть бы что.

Оттеснив меня к стене — так, чтобы дочь не слышала, он произносит:

— В квартире — нет. Здесь есть. Когда Селин будет приезжать сюда, она будет кататься.

— С чего ты решил, что она будет приезжать сюда?

— Она такая же моя дочь, как и твоя. На данный момент я здесь живу.

— Ты что, не собираешься уезжать вот уже скоро? — произношу удивленно.

— Пока — нет, — спокойно произносит Рамис, наблюдая за моей реакцией.

— «Пока» — это сколько значит дней? День, два? Может, неделю?

— Я взял отпуск на месяц. Дальше посмотрим, но имей в виду: впредь я не планирую разлучаться с дочерью надолго.

Месяц.

Целый месяц.

Это настолько много, что эта информация меня просто обескураживает.

— Месяц? Неужели у тебя нет своих детей? Ты ведь меня никогда не любил, Рамис, зачем тебе моя дочь?

— Детей у меня нет, Айлин. Жены, если тебе интересно…

— Абсолютно не интересно! — перебиваю сквозь зубы.

— Ладно, — кивает Рамис и внимательно смотрит на меня. — Но с чего ты взяла, что я никогда тебя не любил?

«С чего ты взяла, что я никогда тебя не любил?», — бьется в голове набатом его вопрос.

Рамис с каждым разом все усерднее выбивал почву из-под моих ног, а мне все труднее становилось на них стоять. Поэтому с этого момента я решаю игнорировать все его вопросы. Полностью.

— Я не стану отвечать на твои риторические вопросы, — произношу равнодушно. — Так, ты приехал на месяц?

— На месяц, — подтверждает Рамис мои самые худшие опасения. — Возможно, придется уехать раньше.

Боже, целый месяц.

Мое сердце проваливается в пятки. Моментально.

А голос, не выдержав, начинает хрипеть и угасать — так, что сил на перепалку с бывшим мужем совсем не остается, хотя вопросов в голове роется целая уйма.

— У тебя же бизнес, какой отпуск? — спрашиваю изнеможенно. — В нашем браке у тебя были только командировки — и в те ты улетал только с помощницей.

— Айлин, это действительно были командировки.

— Я верю, — киваю эмоционально. — Командировки с приятным дополнением. Но мне уже все равно, Рамис, ведь куда больше меня волнует судьба моей дочери и то, как ты видишь наше дальнейшее взаимодействие.

Рамис усмехается, и я замечаю, как непозволительно близко он стоит, расслабленно и даже по-хозяйки засунув руки в карманы брюк. Его грудь почти соприкасается с моей, и особенно тесно это происходит, когда я задерживаю дыхание в попытке успокоить свое бешеное сердцебиение.

Только билось оно так отнюдь не от радости встречи.

Заметив нашу близость, я делаю несколько шагов назад и упираюсь лопатками в стену. Селин осталась в гостиной, и я с облегчением замечаю, как увлеченно она разговаривает со своим новым плюшевым медведем. Кажется, она даже пытается накормить его своим недоеденным шоколадным круассаном, поэтому белая морда медведя быстро окрашивается шоколадными штрихами.

Чуть успокоившись, я поворачиваюсь к Рамису и произношу:

— Сразу внесу ясность, что я бы хотела свести наши встречи к минимуму. И я не хочу, чтобы ты пытался купить мою дочь.

— Нашу дочь, — поправляет Рамис жестко и чересчур громко.

— Нет, Рамис, — смотрю на него прямо и твердо. — Она только моя. Ты отказался от нее, когда я была беременна с ней. А если хочешь дарить ей подарки, то ей всего четыре, и ей можно подарить, например, набор для рисования, или зонтик, или трехколесный велосипед! Но не электромобиль. В конце концов, она еще маленькая и…

— Тогда помогай мне, Айлин. Иди навстречу, а не наоборот, — ловко парирует Рамис. — Я в этой роли всего второй день варюсь.

— А я четыре года, — перебиваю его. — И хорошо варюсь. Почему бы тебе просто не уехать и не оставить нас? Почему, Рамис?!

Я замолкаю и пытаюсь отдышаться от своей бурной речи.

Да и дочь, которая уже накормила медведя круассаном, неожиданно направилась в нашу сторону. Смахнув пряди со лба, я отворачиваюсь от Рамиса и вынуждаю себя улыбнуться Селин. Наша перепалка привлекает внимание дочери, и, нахмурив брови, она выглядывает из-за угла.

— Мама, я хочу домой. К своим игрушкам.

Выразительно посмотрев на Рамиса, я задерживаю дыхание.

— Отпусти нас домой, Рамис, — прошу его шепотом. — Ты нас не купишь.

— Я не собирался удерживать вас, Айлин, — произносит он. — Я отвезу вас домой, но с расчетом на встречу.

Я тихонько выдыхаю, потому что ненароком подумала, что Рамис станет нас удерживать здесь вечно. Вечность с ним я не вынесу, хотя в свои восемнадцать я о ней мечтала…

— Собирайтесь, Айлин, — приказывает бывший муж.

Я одеваю дочь как можно скорее, застегиваю на ней пуховик цвета пыльной розы и маленькие ботиночки с рисунком ламы, а затем наспех одеваюсь сама, пока Рамис не передумал возвращать нас домой.

— А мы заберем медведя? — спрашивает Селин у выхода.

Я оборачиваюсь на плюшевого медведя, который так и остался сидеть за столом с измазанной в шоколаде мордой.

— Возьмем, — киваю обреченно.

Что ж, придется освобождать для него место в детской, ведь Рамис даже не поинтересовался, найдется ли для его гигантского подарка место в нашей крошечной квартире.

Погрузив чемодан в багажник, водитель садится вперед, а сам Рамис усаживается на пассажирское. Мы с Селин и ее большим плюшевым медведем тихонько едем сзади, и я даже думать не хочу, что когда-нибудь нам придется сюда вернуться. Всю дорогу я смотрю в окно в надежде увидеть машину Вадима, но в итоге до самого дома я не замечаю никаких следов ночного происшествия, что дает мне надежду на лучшее.

У дома Регина выходит нас встречать и, не поздоровавшись с Рамисом, уводит дочь за собой, а водитель идет следом, чтобы занести наш чемодан. Мы жили в одном доме, что значительно облегчало нам с Региной задачи. Здесь же проходили наши бессонные ночи, которых было много на начальных этапах открытия кафе.

Проводив их взглядом, Рамис обхватывает мой локоть и насильно притягивает к себе в тот момент, когда я порываюсь уйти.

— Она красивая, — неожиданно произносит Рамис.

— Кто? — не понимаю я.

— Селин. Она твоя маленькая копия. И, если ты еще не поняла, я не собираюсь от нее отказываться, Айлин.

— На ее счет у тебя тоже есть история? — вспоминаю слова Рамиса о нежизнеспособности нашего сына.

— Я знал, что ты не поверишь. Прикажу привезти документы из столицы.

Я киваю и вопросительно смотрю на руку Рамиса с многочисленными перстнями.

— Отпусти меня, Рамис. И впредь не трогай…

— Тогда не совершай глупостей, Айлин. Я не потерплю побегов.

— То есть, ты остаешься? — спрашиваю, растеряв все силы и веру в лучшее.

— Я собираюсь принимать участие в жизни дочери не меньше, чем ты. Не препятствуй нашим встречам, Айлин. Ты поняла меня?

Я киваю, и лишь после этого, задержав взгляд на моем лице, Рамис отпускает меня.

Высвободив кисть, я тяжело сглатываю и первая отвожу взгляд, а в месте, где он меня коснулся, неимоверно обжигает.

Я разворачиваюсь, чтобы спешно уйти, когда Рамис тихо называет мое имя:

— Айлин.

— Что? — выдыхаю, не поворачиваясь.

— Я скучал.

Повернувшись к бывшему мужу, я сжимаю кулаки и невероятно сильно хочу стереть надменное выражение с его лица.

Вот так просто?

Так просто можно вернуться в мою жизнь спустя четыре с половиной года, перевернуть ее вверх дном и сказать, что скучаешь?

— А я выхожу замуж, Рамис, — отвечаю ему, наблюдая, как меняется выражение его лица. — И если с дочерью или с Вадимом что-то случится, то я обращусь в полицию. Вот и все, Рамис… Вот и все…

Забежав в подъезд, я поднимаюсь к нам на этаж и, не раздеваясь, сразу же требую у Регины телефон, чтобы позвонить в службу спасения.

— Мы его уже нашли, Айлин. Он в первой городской больнице. С переломами, — добавляет тише.

Растерянно кивнув, я опускаю руки вдоль тела и еще несколько секунд перевариваю информацию.

— Когда ты перестала выходить на связь, я поехала за вами на такси. По пути увидела машину и Вадима в снегу. Мы уехали оттуда на скорой.

— Спасибо, Регин. Я поеду.

— Куда?

— К Вадиму, — решаю я и, поцеловав дочь, выхожу из квартиры.

— Приехали. Первая городская, мадам.

Посмотрев на водителя такси, я встречаю добродушный взгляд серых глаз и скупо улыбаюсь в ответ. Мужчина был в возрасте и всю дорогу от дома до больницы он пытался разговорить меня на тему политики и экономики, а меня, к его глубочайшему сожалению, не интересовало ни первое, ни второе.

Я думала о Вадиме и о том кольце, что он однажды предложил мне. Он пригласил меня в ресторан, мы вкусно поужинали, после чего он достал кольцо и предложил стать его женой. Я отказалась. Сказала, что пока не чувствую к нему то, что зовется любовью.

Сейчас я понимаю, что в тот момент я была просто невероятно глупой. Будь отец жив, он бы точно так и сказал, что я глупая. И что его надежд я, как всегда, не оправдала.

Интересно, осталось ли предложение Вадима в силе? И смогу ли я сейчас переступить через себя и выйти замуж под гнетом обстоятельств, не испытывая к будущему мужу сильной любви?

— Благодарю вас, — произношу искренне и, вручив водителю такси наличные вместе с чаевыми, выбираюсь из теплого салона старой иномарки прямо в сугробы.

Возле больницы я отыскиваю маленький продуктовый магазин, где покупаю фрукты: апельсины и мандарины, которых в преддверии Нового года было очень много, а еще укладываю в корзину жидкие йогурты, фруктовые соки и разнообразные детские пюре, предпочтительно с фруктами, потому что сомневаюсь, что Вадим будет есть пюре из брокколи или тыквы….

Честно говоря, я плохо понимала, в каком состоянии находился Вадим, но Регина предупредила меня, что у него сломана челюсть, поэтому я покупаю все, что можно было выпить и вскоре возвращаюсь к больнице.

На входе я обращаюсь к медсестре, которая оказывается крайне недовольна тем, что я приехала столь поздно, ведь часы приема заканчиваются через пятнадцать минут, ровно в семь вечера, но я прошу дать мне немного времени.

— Я к Вадиму. К Вадиму Сабурову.

— Кем вы ему приходитесь?

— Подругой, — отвечаю, растерявшись. — Возможно, невестой. Не знаю…

— Интересно, — без энтузиазма отвечает медсестра.

Через несколько минут, отыскав списки госпитализированных, она с неохотой называет этаж и номер палаты, куда положили Вадима Сабурова. Провожать меня, конечно, никто не собирается, и я отыскиваю лифт самостоятельно. Хорошо, что меня вообще к нему пустили, поэтому после гардеробной я поднимаюсь на шестой этаж и немного блуждаю вдоль больничных стен прежде, чем нахожу нужную мне палату.

Я захожу внутрь после предварительного стука, и мы с Вадимом сразу встречаемся взглядами. Мой — виноватый, его — отстраненный.

— Здравствуй, как ты? — спрашиваю тихонько.

Вижу, что не очень.

На теле Вадима не осталось ни единого живого места, где не требовались бы медицинская помощь и перевязки.

— Мне сказали, у тебя многочисленные травмы…

— Ребро, челюсть и так, по мелочи, — заканчивает за меня Вадим.

Голос Вадима звучит глухо, сквозь зубы и невнятно, но я почему-то сразу понимаю. Вадим болезненно морщится, и мне кажется, что даже малейшее попадание зуба на зуб вызывает у него боль. Я подхожу ближе и ставлю полные пакеты с продуктами на полку возле него.

— Я приехала сразу, как только смогла. Честно, я не знала, что нужно тебе принести. В следующий раз я сварю тебе куриный бульон, ладно?

Вадим не отвечает, но ответа я и не жду, ведь понимаю, что после оперативного вмешательства ему следует отдохнуть. Я начинаю раскладывать молочные йогурты в холодильнике, а пюре, сок с мякотью и фрукты кладу рядом с ним на полку.

Осмотрев палату, замечаю еще несколько коек, но они были пусты.

— Ты без соседей? — спрашиваю зачем-то.

— Доплатил. Хотел побыть один.

— Ты не рад меня видеть?

Я присаживаюсь рядом, не сводя тревожного взгляда с лица Вадима. У него ведь тоже были работа, цели, амбиции, этой ночью он сильно пострадал. И все из-за меня.

— Можешь не отвечать. Я понимаю, что тебе тяжело. Мне жаль, Вадим. Но больше такого не повторится, я предупредила бывшего мужа, что обращусь в полицию…

Замолчав, я кусаю губы и прекрасно понимаю, что мои угрозы для Рамиса ничего не значат. У него есть деньги, связи и не только в чистом мире, но и там, откуда он поднялся.

Когда меня выдавали замуж, я слышала, что говорили о Рамисе, но верить в это категорически отказывалась.

«Айлин-то наша за бандита выходит, представляете?», — говорили соседи, подружки и даже родственники. Но, конечно, не в глаза, а так — шепотом, тихонько и в спину.

Я им не верила, ведь папа не мог отдать меня за бандита, но оказалось, что не только отдал, но и продал.

Я складываю руки на коленях и стремлюсь разбавить гнетущую атмосферу в палате:

— На улице невероятно холодно. И метет как зимой, хотя только ноябрь. Кстати, твои родители уже приезжали? А сестра, Лана?

Вадим кивает. Дважды. Значит, всем уже известно.

— Сказал, что упал, — произносит Вадим тяжело. — Не переживай.

Я киваю.

С родителями Вадима я еще не была знакома, а вот с Ланой мы встречались уже несколько раз. Его старшая сестра сразу отнеслась ко мне с сомнением, ну, еще бы — кому нужна разведенка с прицепом? Да еще и с бывшим мужем, который не знает о ребенке. Вот и Лана не хотела для брата такого сомнительного счастья, и я ее не осуждала.

— Лана не поверит, — говорю ему. — Она поймет, что ты пострадал из-за меня.

Вадим снова не отвечает, и тогда я перевожу диалог в другое русло и начинаю говорить на отвлеченные темы, лишь бы не затрагивать эту ночь и произошедшее. Вадим слушает, не перебивая, а через десять минут в дверь требовательно стучат и сообщают, что часы приема давно кончились, а я и без того задержалась.

— Мне пора, но в следующий раз я приду вместе с Селин. Уверена, она по тебе скучает…

На мои слова Вадим качает головой, а затем берет в руки телефон и печатает для меня текстовое сообщение:

— Айлин, для начала тебе лучше уладить вопросы с бывшим мужем и решить, как вы собираетесь воспитывать общую дочь. Потом уже поговорим.

— Вадим, ни о каком общем воспитании речи не идет. Он уедет, и все будет как прежде, — произношу спокойно, хотя перед глазами все плывет и внутри жутко дергается.

Я подхожу ближе и кладу свою ладонь на ладонь Вадима.

Раньше в глазах Вадима было много тепла и казалось, что его любви хватит на двоих. Теперь я этого тепла не вижу. И любви словно — тоже.

— Ты предлагал мне выйти за тебя замуж. Я согласна, Вадим. Я серьезно. Я готова.

Я улыбаюсь, поглаживаю его безымянный палец без кольца и верю, что все может быть как раньше.

Однако, все рушится в тот миг, когда Вадим качает головой. Отрицательно.

Он снова печатает и показывает мне:

— Уладь вопросы с бывшим мужем. Это ты думаешь, что можешь выйти замуж, но не каждый отец согласится на то, чтобы его дочь воспитывалась левым мужиком. Ты думаешь, у меня просто так сломана челюсть?

Я убираю руки и хватаюсь за поручни на койке. Мне кажется, что весь мир уходит из-под ног.

— Он думал, что я сбегаю с дочерью. Вот и все.

Вадим закрывает глаза и тем самым обрывает мою речь.

— Я думала, ты любишь Селин. И меня, — произношу немного эгоистично в попытке догнать то, что у нас было.

— Это другое, Айлин, — произносит Вадим вслух.

И только.

Из палаты я выхожу с тяжелым сердцем. Я прижимаю к себе сумочку и спускаюсь на первый этаж первой городской. Не совсем помню, как добираюсь до дома, потому что прихожу в себя уже возле знакомой девятиэтажки.

Выбравшись из такси, я еще немного стою у дома и наблюдаю, как заметает снегом подъезд, лавочки и детскую площадку.

И мою прежнюю размеренную жизнь.

Я стою минуту, две, пять.

Пока мой телефон не начинает сильно вибрировать, а на экране не высвечивается имя:

«Рамис».

— Я слушаю, — отвечаю на звонок.

На том конце связи — Рамис.

Он отвечает не сразу, но его дыхание я узнаю из тысячи, а мой голос звучит ровно и почти не дрожит, хотя я категорически не хотела отвечать на входящий звонок. Я даже поначалу думала сбросить звонок, но затем я вспомнила, на что способен Рамис, и решила ответить.

— Айлин, — произносит он мое имя.

— Я слушаю, Рамис, — повторяю устало.

— Завтра утром к вам приедут из лаборатории. Я хочу уладить вопрос с отцовством.

— С отцовством? Ты что, хочешь официально заявить права на Селин?

Я чувствую, как во мне поднимается паника и поэтому сдавливаю телефон сильнее и одновременно усаживаюсь на заметенную снегом лавочку. Домой подниматься не спешу, потому что знаю, что тогда Селин моментально считает мое состояние.

А мое состояние оставляло желать лучшего. Как и настроение. Как и чувство беззащитности перед Рамисом и его возможностями, касающиеся моей дочери.

И это я еще от встречи с Вадимом не отошла…

— Для начала я хочу уладить вопросы с тобой, — предупреждает Рамис вкрадчиво. — Надеюсь, что после подтверждения моего отцовства ты перестанешь препятствовать нашим с Селин встречам, и мне не придется доказывать свое отцовство в суде. Ты ведь этого не хочешь?

Голос Рамиса звучит уверенно и спокойно, чего не скажешь обо мне. Прикрыв глаза, я тихонько выдыхаю и незаметно сжимаю кулаки, боясь разбить собственный телефон.

— Ты что, угрожаешь мне судом? — спрашиваю без сил.

— Ты везде видишь угрозы, Айлин. Но, тем не менее, если это единственный способ усмирить твою строптивость, тогда да. Я тебя предупреждаю.

Я кусаю губы, сдерживая рвущиеся изнутри колкости в адрес бывшего мужа и все самые нелестные слова.

Как я могла влюбиться в этого мужчину?

Как могла мечтать выйти за него замуж?

Боже, я даже на слухи глаза закрывала и ни разу у отца не спросила, хороший это мужчина или нет.

Ведь я думала, что хороший.

Думала, что за другого меня не отдадут…

Как же я ошибалась.

— Допустим. Во сколько они приедут? У Селин садик, а у меня работа, — предупреждаю Рамиса.

— В восемь утра.

— Хорошо. Я задержусь, раз ты просишь, — отвечаю сквозь зубы.

— Я не прошу, но ты задержишься, — парирует Рамис в ответ. — Также я хочу увидеться на этой неделе. Хочу сводить Селин в океанариум.

— Это исключено, Рамис.

— Что ты сказала? — вкрадчиво спрашивает он, подумав о моем отказе касательно встречи.

— Я имею в виду океанариум, — произношу спешно. — Я считаю, что это неестественная среда для животных. Особенно для крупных, таких как киты, дельфины и касатки. Океанариумы для них — это как колония строгого режима, ведь им нужны огромные пространства. Как в океане, понимаешь? И даже самый большой бассейн в мире не станет для них раем.

Рамис молчит, видимо, переваривая информацию, и я тоже замолкаю, позволяя себе отдышаться.

— Допустим, — соглашается Рамис, но по голосу я ясно чувствую, что он ничегошеньки не понял. — Тогда давай в зоопарк.

— Серьезно? Ты еще в цирк предложи, — закатываю глаза. — Неужели ты не понимаешь, что это финансирование жестокого обращения с животными? Животные будут страдать в клетках и бассейнах до тех пор, пока люди посещают подобные места.

В телефоне наступает тяжелое молчание. Я прямо на расстоянии чувствовала, насколько Рамису тяжело дается этот разговор, но и приучать Селин к циркам и зоопаркам я не стану даже в угоду бывшему мужу.

— Вообще-то я уже купил билеты в цирк, — произносит он низким тоном. — Через две недели приезжает известный дрессировщик. Взял в первый ряд.

— С кем пойдешь? — спрашиваю с энтузиазмом.

— Айлин, следи за языком, — напоминает Рамис. — Я уже понял, что ты не согласна.

Я замолкаю, прикусывая щеку изнутри.

— Хорошо, я прикажу вернуть билеты в цирк, — произносит Рамис спустя время. — Но у меня создается ощущение, что ты откажешься от любого моего предложения.

— Просто ты предлагаешь не то, — привожу аргумент в свою защиту.

— Тогда предлагай, Айлин. Три моих предложения ты отвергла. Твоя очередь.

— Я не знаю…

— У тебя есть время подумать. Я позвоню на днях, как освобожусь. Кстати, как съездила к своему жениху? Не передумала выходить за него замуж?

— Это тебя уж точно не касается! Всего хорошего!

Не спрашивая у Рамиса, от чего или для кого он собрался освобождаться в своем отпуске, я сбрасываю трубку, а после — еще некоторое время остужаю собственные мысли, захожу в пекарню у дома за любимыми круассанами дочери и только потом возвращаюсь домой.

На следующий день, ровно в восемь утра действительно приезжает лаборант. Процедура взятия биоматериала занимает немного времени, поэтому сонная Селин даже не понимает, что происходит, после чего я собираю и отвожу ее в сад, из которого она возвращается с достаточно высокой температурой. Садик начался с сентября, и за пару месяцев мы уже успели переболеть и выздороветь раза три, не меньше.

И вот опять.

Достав ящик с лекарствами и градусником, я вынуждена остаться дома и скинуть часть своих трудовых обязательств на Регину. Впрочем, несколько дней назад мы и вовсе должны были сбежать из города на неопределенный срок, поэтому болезнь Селин выглядит на этом фоне как совсем крохотный нюанс.

Омрачает лишь одно — очень скоро приходят результаты теста на отцовство. Рамису и мне документы поступают одновременно, но я раскрываю белый конверт без особого энтузиазма.

Ведь я знала, что увижу в акте заключения о биологическом отцовстве, и результаты проведенного теста между Рамисом и Селин лишь подтверждают это окончательно и бесповоротно.

Ребенок: Алиева Селин Муратовна.

Предполагаемый отец: Валиев Рамис Аязович.

Вероятность отцовства: 99,9999 %.

Сжимая в одной руке бумагу с результатом, а в другой — сладкий сироп для дочери, меня добивает звонок от Рамиса.

— Убедился? — спрашиваю его тихо, ответив на звонок.

— Я хочу, чтобы в ее свидетельстве стояло мое отчество.

— Ну, это уже слишком, — выдыхаю со свистом.

— Слишком — это давать отчество по своему отцу, Айлин.

— Рамис, ты не хотел детей. Почему для тебя так важно, чье отчество будет у Селин?

— Она и моя дочь тоже. Бумаги у тебя на руках. Прочитай еще раз, Айлин, — произносит он довольно убедительно.

— Я прочитала, черт возьми, — не выдерживаю я, скрывшись от дочери в другой комнате. — А теперь послушай ты: четыре с половиной года назад ты заявил о разводе и…

— Да к черту что было пять лет назад! — взрывается Рамис.

— …ты отправил меня на аборт! Я молила тебя! Каждую ночь перед визитом в больницу я молила сохранить этого ребенка, я умоляла тебя перед кабинетом врача!

— К черту все, что было кучу лет назад!

— Не к черту! Я не могу так легко забыть…

— Боюсь у тебя нет выбора. Я собираюсь принимать участие в жизни дочери не меньше, чем ты. Ты еще ничего не поняла, Айлин?

— Иди к черту, Рамис! — бросаю напоследок и сбрасываю вызов.

А затем, опустив руки вдоль тела вместе с апельсиновым сиропом и зажатым телефоном, я понимаю, что нет.

До этого момента — я еще ничего не понимала.

И то, что Рамис в моей жизни теперь, увы, навечно — тоже.

Сегодня шел четвертый день, как Селин температурила, и все это время мне приходилось переносить встречи с Рамисом без причины, ведь о температуре дочери я решила ему не сообщать.

Рамис звонит почти каждый день, и каждый день мне приходится говорить что-то в духе про волшебное «завтра», а в какой-то момент я и вовсе перестаю отвечать на его звонки, посвятив все свободное время тому, чтобы сбить температуру дочери и облегчить ее кашель. Лечение дается нам с трудом, но к частым болезням дочери я уже привыкла. Каждый год врачи лишь разводят руками и объясняют это слабым иммунитетом ребенка, выписывая нам путевки в санаторий или рекомендуя отвезти дочь на море, чтобы подышать морским воздухом.

В санаторий мы ездим каждый год, а вот до моря, увы, еще не добрались, из-за чего порой я считала себя просто ужасной матерью. Бизнес сделать смогла, успешно развить его смогла, а вывезти дочь на море — нет…

— Мама, но я не хочу в садик. Я хочу болеть, — неожиданно произносит Селин после визита педиатра, которая с равнодушным лицом сообщила, что ребенок полностью выздоровел.

— Нет такого слова «не хочу», есть слово «надо», — отвечаю дочери так же, как когда-то отвечали мне.

Мама очень часто повторяла мне эту фразу. Сейчас бы я все отдала, лишь бы услышать от нее еще несколько подобных нравоучительных слов, однако, к моему ужасу, три года назад ее не стало.

Не выдержало сердце.

Перед тем, как я вышла замуж за Рамиса, у нее обнаружили рак. На протяжении следующих нескольких лет она проходила длительные курсы химиотерапии и получала изнурительное, но эффективное лечение, которое спонсировал Рамис. Рак мама победила, но химия, после которой мама прожила еще три года, в итоге забрала ее сердце.

Я до сих пор помнила нашу последнюю с ней встречу. В тот день мама настаивала, чтобы я рассказала Рамису о дочери или она обещала сделать это за меня.

Маму тоже можно было понять: она очень хотела вернуть былой комфорт, к которому она привыкла в браке с моим отцом, и возвращать все роскошные блага жизни она собиралась с помощью разбогатевшего и щедрого Рамиса. По ее словам, весь бизнес достался Рамису по моей вине: я развелась, а должна была терпеть, и тогда мы с мамой катались бы как сыр в масле после того, как Рамис поднял строительную фирму отца с колен.

Мама его боготворила, и если признаться честно, то было за что. Поднимая бизнес, Рамис не забывал о моей семье и оплачивал буквально все: лечение, лекарства, моря и содержание мамы в самых лучших клиниках страны. Сквозь зубы я должна была признать: если бы не Рамис, отец бы разорился, а мама бы уже давно скончалась от рака.

Вот только остальное, в том числе годы нашего брака я забывать была не намерена, поэтому в тот день, слушая нотации мамы, я жутко на нее разозлилась, но внешне не показала: допила свой чай, поцеловала ее, сказала, что люблю и уехала. Буквально через месяц ее не стало — сердце, разрушенное химиотерапией, окончательно сдалось.

— Мама, но я очень не хочу в садик, — повторяет Селин, топнув ножкой.

— Малышка, мне нужно спешить в кафе, иначе тетя Регина не справится одна, понимаешь? А вечером после работы я возьму по пути домой твои любимые пирожные! — восклицаю с улыбкой. — С ламой из съедобной бумаги! Хочешь?

— Хочу! — кричит Селин и буквально расцветает в лице.

— Договорились, моя сладкоежка. Тогда собирайся в садик и живее, — делаю голос построже и свожу брови к переносице.

Кивнув, Селин схватила маленького медведя и направилась к двери, чтобы самостоятельно обуться. Я удовлетворенно киваю, подбираю телефон с тумбочки и игнорирую пятый по счету звонок от Рамиса. Решаю, что, когда приеду на работу, просто скажу ему, что ехала в такси и не слышала звонка.

Впрочем, как и все последние дни, что я упорно игнорировала Рамиса.

Я одеваю дочь в теплые вещи и слышу, как неустанно вибрирует телефон. Закатив глаза, думаю о том, на сколько же хватит Рамиса? В конце концов, я жутко опаздывала на работу, а еще нужно было отвести Селин в садик, и сейчас мне совершенно точно некогда отвечать на звонки.

Отведя Селин в садик и приехав на работу, я успешно забываю о Рамисе. В кафе все идет своим чередом: по будням к нам заходят мамочки с детьми и заказывают блюда из детского меню, а потом просят упаковать с собой пирожные для остальных домочадцев, а по пятницам и выходным у нас проходят самые веселые и масштабные детские мероприятия, на которых мы с Региной выкладываемся на все сто и даже больше.

— Ну что, собираешься ехать к Вадиму? — спрашивает Регина, утянув меня в кабинет выпить чаю с пирожными со сладкой бумагой, которые так любят наши маленькие гости.

— Я хотела навестить его вместе с Селин.

— Но?

— Но он дал понять, что не ждет нас. Сказал сперва разобраться с бывшим мужем.

Поджав губы, Регина заваривает нам чай и усаживает меня в кресло.

— Да, история неприятная. Он еле жив остался, такое не забывается.

— Я чай пить не буду, Регин. И вообще время уже шесть, а приемные часы до семи.

— Какие приемные часы?

Чуть помолчав, я все-таки решаюсь поделиться с Региной своими планами:

— Я к Вадиму поеду. Сюрпризом.

— Вместе с Селин?

Я киваю.

Регина осуждающе качает головой и замечает телефон, вибрирующий на полке. Там большими буквами светится имя бывшего мужа.

— Я осуждаю, — честно произносит Регина. — Ты зря его игнорируешь. И к Вадиму зря собираешься.

— Я не хочу говорить с ним, — произношу, тяжело сглотнув. — Думаю, когда же ему надоест и он оставит нас в покое…

— Нет такого слова «не хочу», Айлин, — повторяет Регина точь-в-точь слова моей мамы. — Тебе надо наладить с ним контакт, иначе хуже будет, Айлин. Отнимет дочь, не дай бог…

Домой я возвращаюсь в ужасном расположении духа. Поначалу, забрав Селин из садика, я говорю ей, что мы поедем к Вадиму, чему она очень радуется и начинает идти вприпрыжку, и даже снег по колено не мешает ей дурачиться, но в самый последний момент я сворачиваю к дому и решаю оставить свою затею.

Навязываться мужчине — это самое последнее, что я бы хотела делать.

Замедлив шаг, я замечаю у подъезда нагло припаркованный внедорожник и поначалу даже думаю, что он принадлежит Рамису. Номеров я не помнила, но отсутствие водителя внутри убеждает меня, что это не он. Рамис никогда сам не ездил, предпочитая в дороге работать, а не крутить баранку, как он всегда говорил.

Вот только несколько внушительных фигур во главе с Рамисом возле моей квартиры подтверждают обратное. Выйдя из лифта, я фактически врезаюсь в его грудь, и Рамис обвивает мои запястья своими крепкими руками.

Кажется, что он удерживает меня, помогая не упасть от столь резкого столкновения, вот только разъяренный взгляд и усиливающаяся хватка говорят об обратном.

— Айлин, — произносит он и с шумом втягивает воздух. — Я зол.

— Я чувствую, — выдыхаю в ответ, замерзнув от его взгляда больше, чем от ноябрьской зимы.

Рамис делает шаг назад, стискивая челюсти.

И после этого почти сразу опускается перед Селин на корточки, сменяя гнев на улыбку. На настоящую, искреннюю. Я бы хотела подумать, что он притворяется, но Селин, кажется, действительно попала в самое его сердце.

Мне не хотелось в это верить, но как же меняются его глаза при взгляде на дочь…

Боже.

— Привет, маленькая, — зовет он ее.

— Здравствуй… те.

Селин прячется за моей ногой, давая Рамису понять, что пока не собирается подпускать его к себе. Даже если он очень хороший друг мамы.

Когда Селин начинает кашлять, я спешу завести ее домой. Как же так? Она ведь выздоровела, неужели она снова заболела?

— Что с ней? — слышу за спиной. — Болеет?

— Она недавно переболела. Поэтому я не отвечала на звонки. Я не игнорировала тебя и не пряталась, просто была занята… — зачем-то оправдываюсь

— И ты водила ее сегодня в садик вместо того, что сидеть с ней дома?

Открыв дверь квартиры, я завожу Селин внутрь, а сама поворачиваюсь к Рамису с ключами в руках.

— У меня бизнес, ипотека и лечение, и последние сами себя не оплатят, Рамис.

— Что за лечение?!

Нас перебивает Селин. Она уже разулась, а теперь смотрит на меня из коридора квартиры очень внимательными глазами и спрашивает:

— Мама, а мы что, уже не поедем к дяде Вадиму?

Я поднимаю тревожный взгляд на Рамиса и вижу, как он недобро прищуривается. Отправив Селин раздеваться в комнату, я не подпускаю Рамиса к квартире и захлопываю дверь, оставаясь с ним один на один на лестничной площадке. Свою охрану он давно спустил вниз.

— Значит, к Вадиму? — переспрашивает он, засунув руки в карманы.

— Уже нет. Мы остаемся дома.

— Допустим. Что по поводу Селин? Что за лечение? — стискивает челюсти Рамис, желая получить от меня полную информацию, и кивает на квартиру. — Пригласи меня домой, поговорим. Все равно ты уже никуда не поедешь, Айлин.

— Не приглашу, — проговариваю тихо, но твердо. — Если хочешь говорить, то здесь.

Подойдя ближе, Рамис болезненно хватает меня за подбородок и внимательно смотрит в глаза, будто видит меня в первый раз.

— Мне больно.

— Я ждал, пока ты повзрослеешь. Что тогда, что сейчас. Но ты по-хорошему просто не понимаешь, Айлин.

— Пусти…

— Собирайся. И ко мне в машину. У нас сегодня свидание, дорогая.

— Что за свидание?!

Я продолжаю трепыхаться в его силках и смотреть с негодованием, а Рамис остается очень серьезным и не выпускает меня из своих рук.

— Свидание с моей дочерью и с тобой.

— У нас с тобой не было и не будет свиданий. И Селин после болезни, я же говорила…

— Но это не мешает тебе таскать ее ко всяким мужикам по больничкам.

— Вадим — не всякий мужик.

— Айлин! — предупреждает Рамис.

Когда мне все же удается вырваться из его рук, я все равно чувствую полную безысходность и свою беззащитность перед ним. И Вадима нет рядом. А даже если бы был… Вадим прекрасно дал мне все понять.

— Я звонил тебе, черт возьми, которые сутки подряд. Я тебе что, мальчик на побегушках? Думаешь, буду бегать за тобой и биться в закрытые двери?

— Не будешь.

— Правильно думаешь. Меня интересует, что за лечение проходит Селин. Я хочу знать, что с моей дочерью, и ты мне все расскажешь. Либо ты приглашаешь меня в квартиру, либо едем куда я скажу.

— Едем куда ты скажешь, — выдыхаю послушно, лишь бы он никогда не оказался в квартире, на моем островке безопасности.

— Умница, Айлин, — произносит бывший муж поощрительно, пожирая меня взглядом.

— Удивительно, как быстро ты выставил меня виноватой в нашем общении, Рамис.

— А ты считаешь свое поведение адекватным, Айлин? — отвечает он вопросом на вопрос.

Вытянув ноги в кресле, Рамис неотрывно наблюдает за мной и наверняка чувствует себя хозяином жизни.

И не только жизни, но и всего живого.

— У моего поведения есть учителя. Ты был хорошим учителем, Рамис, — произношу почти без изъяна.

Я отодвигаю меню ресторана. Аппетита совсем нет. Неудивительно, что на подарках для дочери фантазия Рамиса, увы, закончилась, и сегодня он решил отвезти нас в дорогой ресторан. Ресторан был, конечно, совсем не такого уровня, по каким он ходил в столице, но это место тоже считалось элитным, поэтому Рамис здесь.

Наверное, бывший муж считал, что я скучаю по таким местам, ведь я действительно часто посещала их — сначала с отцом, потом с мужем, где я и встречалась с его любовницей и была вынуждена делать вид, что ничего о них не знаю. У него была постоянная и послушная — его помощница Тамила.

Это были ужасные времена, полные унижения и боли. Когда я рыдала в подушку, оплакивая нашего сына, Рамис проводил ночи с другой женщиной, а затем по пятницам я сталкивалась с ней на каком-нибудь благотворительном вечере, куда Рамис удосужился привести и ее. Когда я рассказала о ней маме, то мама не удивилась и сказала, что все так живут. Отец, как оказалось, изменял маме тоже, но она мудро терпела, считая своим долгом сохранить семью.

Семья у нас была холодная, отношения между матерью и отцом были сухие, а меня к восемнадцати, как выяснилось — и вовсе продали, но мама все равно считала своим долгом сохранить «семью».

Вспоминать это было мерзко.

Отвернувшись от Рамиса, я ищу глазами Селин, которая попросила апельсиновый сок и любимые чесночные гренки и затем сразу побежала в детскую зону. Комната для детей была большая, там веселые и полные энтузиазма аниматоры развлекали детей родителей, пожелавших побыть наедине.

Я не желала.

Но у Рамиса были другие планы, ведь для чего-то он притащил нас сюда, предоставив мне любимый выбор без выбора.

Убедившись, что Селин здесь нравится, я возвращаю взгляд к Рамису и ловлю его ответный — изучающий, долгий тяжелый.

— Ты взяла ипотеку, Айлин? — затевает он разговор.

— Ты хочешь поговорить обо мне или о дочери? — парирую тихо.

— Сначала о тебе, Айлин.

— Да, я взяла ипотеку.

— Тех денег, что ты получила после развода, с лихвой хватало на любую квартиру в этом городе и не только. Ты не воспользовалась ими?

— Поначалу нет. Затем родилась Селин, и я задумалась о своей квартире, но было уже поздно: случился кризис, и цены взлетели в два, а то и в три раза. К тому же, я должна была думать о будущем, поэтому часть средств я отложила в качестве сбережений…

— Ты дочь бизнесмена, Айлин. Ты знаешь, что деньги «в качестве сбережений» горят, — неожиданно злится Рамис.

— Горят или нет, но они хотя бы есть. И не напоминай мне, чья я дочь.

— Получается, ты не успела до кризиса? — переспрашивает Рамис.

Он прищуривается, сводя брови к переносице, и я пожимаю плечами.

— Как видишь.

— Я же говорил тебе сразу вложить деньги в недвижимость. Я предупреждал о возможном кризисе.

— Я тебя не слушала, — отвечаю прямо.

— Как и всегда.

— Да, как и всегда, потому что на тот момент я думала лишь о том, как сохранить жизнь своему ребенку. Мне некогда было размышлять о рынке недвижимости, инфляции и кризисе, ясно?

Рамис глубоко вздыхает и, кажется, даже закатывает глаза, а в глубине души, я уверена, очень сильно чертыхается. Мягко говоря. Жилка бизнесмена, заложенная в нем с самого рождения, просто в ярости от моей глупости.

— Какая тебе разница, Рамис?

— Большая. Я же тебя предупреждал, чтобы ты вложила эти деньги, Айлин. В тот же день, когда заговорил о разводе, — напоминает мне бывший муж.

— Ах, в тот день? — я иронично кривлю губы. — В тот день даже конец света не удивил бы меня, дорогой Рамис.

Стиснув кулаки, мы смотрим друг на друга исподлобья, но Рамис берет себя в руки значительно быстрее меня:

— Посмотри меню и закажи себе поесть. Потом мы поговорим.

Я прикусываю щеку изнутри и начинаю листать меню без особого энтузиазма. Когда заказ сделан, мы снова остаемся наедине, только оба — уже более спокойные, чем были пятнадцать минут назад.

— Расскажи мне, что с Селин, — просит Рамис, сложив руки на столе.

— Селин часто болеет, — говорю коротко.

— Подробнее, Айлин.

— Она часто и тяжело болеет. Промежутки между выздоровлением и повторным заболеванием могут быть меньше двух недель, а в год она болеет около пятнадцати раз. Однажды, если не успеть вовремя, можно попасть в реанимацию. Так было раньше, теперь я научилась предвидеть осложнения.

— Что ты имеешь в виду?

— Первый приступ случился, когда ей было всего полгода, — начинаю рассказ. — Когда я увидела судороги, температуру сорок градусов, синие пятна по всему телу и то, что происходит с младенцем на моих руках, то сама чуть не умерла. Благо, мама еще была жива, она сумела взять себя в руки и вызвать скорую. Скорая приехала быстро, в больнице Селин спасли. Мы дошли до реанимации. Еще бы чуть-чуть, и…

Я замолкаю, потому что голос срывается.

Но спустя время выговариваю эти жуткие слова:

— …и я бы потеряла ее, Рамис.

Рамис чертыхается сквозь зубы.

Я прикрываю глаза, вспоминая то, через что мне пришлось и приходится проходить по сей день.

— Это был ад, и он повторяется ежегодно. В этом году еще не было. Я жду и боюсь повторения. Я просто научилась жить с этим и быстро различать, что с ней происходит: обычное ОРВИ или что посерьезнее. Научилась делать уколы, ношу с собой аптечку. В прошлом году впервые обошлось без больницы.

— Что говорят врачи?

— Разводят руками. Рекомендуют съездить на море. Я была у самых ведущих специалистов города, и не у одного. Все они пожимают плечами.

— Самый ведущий специалист деревни — не ведущий, Айлин, — резко перебивает бывший муж. — Надо было ехать в столицу.

— Еще скажи, что надо было к тебе обратиться… — не удерживаюсь от колкости, но под грозным взглядом мужа быстро беру себя в руки.

— Ты настолько меня зверем считаешь?

Произнеся последние слова, Рамис стискивает челюсти, метает молнии взглядом и сжимает кулак с толстым перстнем на безымянном. Перстень находится там, где раньше было обручальное.

— Просто напомню, что это ты отправил меня на аборт.

— Отправил.

— Даже не будешь оправдываться? — спрашиваю у него.

— Наша жизнь была уже невыносимой, Айлин. Просто вспомни.

Отстранившись от Рамиса на безопасное расстояние, я перечу:

— Даже если так. Даже если я была нелюбимой, истеричной женой, которая разбивала посуду, кричала и плакала сутками напролет. Даже если ее супруг, которого она успела полюбить, изменял ей с другой. Даже если все так, то этот ребенок все равно не был причастен к нашему несчастью.

— Успела полюбить? — переспрашивает Рамис. — А ты вообще любила, Айлин? Ты хоть раз говорила, что любишь?

Покачав головой, я несколько раз моргаю, чтобы смахнуть с глаз предательскую соленую пелену, и поднимаю взгляд.

— А ты? — спрашиваю в ответ.

— У меня нет ответа. Мы с тобой понимали, что брак по договоренности. Ты — тоже, Айлин.

— Я — нет. Я не понимала. Мне никто не сказал, что меня продают как овцу с пастбища. Поэтому я не говорила. А ты и не любил.

Рамис меняется в лице.

И нас обоих захлестывают эмоции.

— Я не знал, что тебе не сказали. Понял уже ночью после свадьбы, когда сказал тебе и увидел твои слезы.

— Не нужно оправдываться спустя столько лет. Ты поступил жестоко с Селин, и перед ней у тебя точно не найдется оправдания…

— Мама! Мамочка! — громко кричит Селин.

Я резко оборачиваюсь.

Селин бежит нам навстречу, привлекая внимание всего ресторана. Я подхватываю ее на руки и усаживаю рядом с собой, а сама незаметно вытираю слезы.

— Пойдем со мной, мама? — просит она, указывая на детскую зону.

— Обязательно, только чуть позже. Смотри, тебе несут чесночные гренки и сок. Только перед этим поешь немного супа с морковкой, который для тебя заказал дядя Рамис, договорились?

— Хорошо, — быстро соглашается дочь.

Селин съедает всего несколько ложек супа, а потом тянется за гренками. В это время нам с Рамисом приносят блюда. Когда официант ставит передо мной чашку с лавандовым рафом, я в удивлении поднимаю глаза.

— Это я заказал. Ты его любишь, — произносит Рамис, поймав мой взгляд.

— Ты помнишь?

— Помню, Айлин. Я привозил его по вечерам из кофейни возле дома, потому что только он тебя успокаивал.

Сделав глоток горячего рафа, я прикрываю глаза от наслаждения. И от боли тоже, потому что перед глазами возникают те самые вечера, о которых Рамис жестоко мне напомнил.

Утром Рамис уходил на работу, а я, пребывая в своей агонии ревности и боли после прерванной беременности, разбивала посуду об входную дверь, через которую он только что выходил.

Я перебила много посуды, чтобы он хотя бы так услышал, как мне больно. Каждый раз я думала, что он услышит, вернется, попросит прощения или хотя бы поговорит со мной. Однажды он действительно вернулся, но я не стала его даже слушать. Сделала вид, что мне все равно, хотя внутри меня сжирала сама тьма.

После таких выступлений Рамис возвращался домой с рафом. Лавандовым. Он привозил мне поллитра кофе, и я выпивала его весь, сидя у камина с мешками от слез под глазами. Тогда прошел месяц после вмешательства, я перебирала имена для нашего сына и тихонько сходила с ума.

А с утра все повторялось вновь. Разбитая посуда, нелицеприятные слова в адрес Рамиса, а вечером — кофе. Лавандовый. Так мы прожили еще год. Вскоре я обрадовалась второй беременности, а Рамис, как оказалось, уже несколько месяцев готовил бумаги для развода.

— Почему ты просто не сказал мне правду? — спрашиваю его одними губами, когда Селин отворачивается. — О мальчике. О нашем мальчике.

Рамис качает головой, а затем хватает меня за руку, задирает рукав и указывает на мое запястье.

Там был белесый шрам в виде тонкой полоски.

Все случилось в ванной. Рамис, вернувшийся с работы пораньше, едва успел вытащить меня из воды и довезти до реанимации.

— Я бы мог сказать. Но в следующий раз я бы точно не успел.

Выдернув свою ладонь из захвата Рамиса, я прячу ее под столом и опускаю глаза. Я смотрю на лавандовый раф затравленным взглядом и впервые радуюсь, что Рамису удается найти с дочерью общий язык, потому что я сама говорить была не в состоянии.

Допив свой раф, я постепенно возвращаюсь из прошлого в реальность, где Селин задорно хохочет и задает Рамису тысячу вопросов, а он на них отвечает. Конечно, с моей помощью их сближение прошло бы гораздо быстрее, но в глубине души я очень боялась, что дочь привяжется к Рамису, а тот, как однажды уже это сделал, просто исчезнет из нашей жизни. Для Селин это станет ударом.

— По поводу Селин, — Рамис привлекает мое внимание. — Мы свозим ее в другой город, и я покажу ее лучшим генетикам страны.

Я поднимаю глаза, и Рамис добавляет:

— Это не обсуждается, Айлин. Ты поедешь тоже.

— Ладно.

— Ладно? Так быстро?

— Если так будет лучше для Селин, то я согласна.

Рамис откидывается в кресле, а я наоборот — поднимаюсь.

— Я скоро вернусь.

— Хорошо, Айлин.

Рамис кивает, и я чувствую, что провожает меня взглядом. Я скрываюсь в уборной и резко наклоняюсь над раковиной, включаю ледяную воду и плескаю себе на лицо, чтобы забыть привкус лавандового рафа, звон битой посуды и тот день, который я считала своим последним днем жизни…

Но в следующую секунду я вскрикиваю от боли, ощутив резкую хватку на собственной шее. Перестав ощущать под ногами пол, я безмолвно барахтаюсь в чьих-то руках, а когда кислород почти заканчивается в легких, то меня, наконец, ставят на ноги.

И со свистом вжимают в стену.

Вжимают до боли в лопатках и на затылке. Я чувствую холодок на голове, противную влагу и легкое головокружение.

— Ты жена Валиева?!

Я с трудом фокусируюсь на мужском лице, плохо соображая, почему мужчина находится в женском туалете и кто такой Валиев. О том, что речь идет о Рамисе, до меня доходит не сразу. Сказывается то, что еще несколько секунд назад меня удерживали на весу, и в легких почти не осталось кислорода, чтобы дышать и думать.

— Отвечай!

— Я ему не жена, — отвечаю, закашлявшись.

— Бывшая жена? — переспрашивают нервно. — Быстрее отвечай, не тормози! Рядом с ним его дочь?

Поняв, что он говорит о Селин, я широко распахиваю глаза и начинаю резко качать головой.

— Я не знаю, о ком вы говорите! — верещу в ответ.

Однако, на лице амбала, сильно похожего на тех, что работают на Рамиса, уже появляется догадливая и самая страшная ухмылка.

— Значит, девчонка его дочь. Тогда передай новоиспеченному папаше, чтобы он вернул должок прошлому, иначе это был первый и последний день рождения дочери, на котором он побывал.

Меня трясет.

Сильно.

То ли от страха, то ли от лютой ярости к Рамису, из-за которого теперь моей дочери грозила опасность.

— Все запомнила?

— Д-да…

— А если он заартачится, ты постарайся уж его уговорить, — произносит амбал с мерзкой улыбочкой и намеками. — А то найдут у тебя парочку красных татуировок на запястье и подумают, что жена-истеричка сама это с собой сделала. Опыт у тебя уже есть, правда? Ну и дочку жалко будет. Понимаешь, о чем я?

— Да, — произношу ошеломленно. — Понимаю…

Звук пощечины оглушает и без того накалившееся пространство.

Я отшатываюсь от Рамиса и не сразу понимаю, почему моя рука горит огнем, а глаза Рамиса, как только он поворачивает бордовое лицо обратно в мою сторону, загораются бешенством и невиданной яростью.

До меня медленно доходит: я ударила Рамиса. Я дала ему пощечину.

— Я тебя шлепну, Айлин, — цедит он тихо и так, чтобы дочь не услышала. — Еще одна такая выходка, и я тебя шлепну.

Рамис искусно снижает тон и скалится, давая понять, что находится на грани, а у меня так не выходит. Эмоции, бурлящие внутри, сотрясают мое тело и снаружи. Я так и не научилась контролировать свои эмоции.

— Они угрожали, что убьют ее! Угрожали! Он держал меня за шею и говорил это прямым текстом!

Рамис закрывает мне рот. Хватает за затылок, который все еще горел огнем от удара в туалете, и вжимает меня в свою грудь. Я упираюсь кулаками в его грудную клетку, бью его по плечам и жесткому торсу, но ему хоть бы что. Не человек, а беспощадный зверь — вот, кто такой Рамис Валиев.

И теперь из-за него у нас возникли серьезные проблемы.

— Тихо. Успокойся, — повторяет он в который раз. — Селин сидит в машине. Чего ты добиваешься своими истериками, Айлин?

— Мне страшно! Мне страшно… — повторяю я тихонько, когда понимаю, что Рамис больше не злится и что мне не нужно колотить его в грудь в попытке защититься от ответной агрессии.

— Ресторан обыскивают, камеры просматривают. Ты в безопасности. Селин тоже. Тихо. Просто дыши, Айлин. Просто, черт возьми, дыши.

Зажмурившись, я всхлипываю все реже и тише.

А кулаками, вместо того, чтобы биться в истерике, я вцепляюсь в заснеженное пальто бывшего мужа. Боже, как же мне надоел этот снег, как же хочется тепла и простого человеческого спокойствия!..

Я всхлипываю. А затем еще, и еще, и еще. Но уже значительно тише, это уходил остаточный страх.

— Вот так, Айлин. Умница, — хвалит Рамис, прижимая меня к себе. — Я найду того, кто с тобой это сделал. И других найду. Они за все заплатят, Айлин.

— Селин… Они угрожали ей…

— Я вас защищу.

Не выдержав, я вновь ударяю его в грудь и жестоко упрекаю:

— Сначала ты появляешься в нашей жизни, создаешь нам проблемы, а потом говоришь, что защитишь!

Рамис закрывает мне рот.

Снова.

Он отводит меня от машины, в которой сидит наша дочь, и накрывает мой рот рукой. Собственнически вжимает меня в металл соседнего автомобиля, совсем не заботясь о моих чувствах.

— Я попросил тебя закрыть рот, — повторяет он сквозь зубы, прожигая меня бешеным взглядом. — Селин напугана. Иди в машину и успокой ее, иначе я буду вынужден сделать это сам. Заодно и расскажу, кто ее отец.

Я дергаюсь, но безрезультатно: в противовес своему приказу Рамис не отпускает меня.

— Я увезу вас, и вы будете в безопасности, — добавляет он.

Я качаю головой, лишенная возможности возразить ему словом. Минуту спустя Рамис убирает руку от моего рта, и я снова могу дышать.

— Увезу, — повторяет Рамис, заставляя меня поверить в его силу. — Селин нужен врач, лечение и морской воздух. Я все равно собирался показать ей море, только ждал, когда ты подпустишь меня ближе и планировал сделать это летом.

— Я не подпускала тебя ближе, Рамис.

— Будем считать, что подпустила. Пусть сейчас и зима, но морской воздух пойдет на пользу и тебе, и Селин. К тому же, сейчас там значительно теплее. Ты устала, Айлин. Я вижу, что ты устала, поэтому перестань, черт возьми, сопротивляться.

Я потираю шею, на которой все еще оставались красные пятна, задумчиво хожу из стороны в сторону и с опаской смотрю на дверь ресторана.

Мне казалось, что все только начало налаживаться. Рамис больше не угрожал забрать мою дочь, мы даже начали говорить, а я перестала его бояться. Почти перестала. Совсем немного, только когда он проявлял неслыханную щедрую выдержку. Стоит заметить, что раньше выдержка была ему совсем не по плечу.

— Я слушаю, — отвечает Рамис на телефонный звонок. — Удалось что выяснить?

Рамису звонят, и я понимаю, что начальник безопасности приглашает его лично просмотреть записи с камеры наблюдения. Значит, все серьезно. Слишком.

Он уходит, обещая вернуться через десять минут, а пока оставляет приказ охране не сводить глаз с меня и дочери. Я обнимаю себя за плечи и возвращаюсь к Селин, которая была немного напугана. Она впервые увидела столько людей вокруг себя, когда Рамис вызвал охрану на место происшествия в полном составе.

Я обнимаю дочку и прижимаю ее к себе, чувствуя мелкую дрожь в своем теле и болезненность на шее. Когда Рамис возвращается, то велит охране следовать за нашим автомобилем, а сам садится к нам и занимает место рядом с нами.

Несмотря на то, что пространства в машине достаточно, я все равно чувствую скованность и тесноту, когда колено Рамиса соприкасается с моим. Рамис сразу же протягивает мне платок, и я молча принимаю его и прикладываю к голове.

— Мы поедем в больницу, Айлин.

— Нет, там просто царапина. Отвези нас домой, Рамис…

— Мамочка, мне страшно, — вмешивается Селин. — Ты плакала, а потом мы побежали, а потом возле нас оказалось много людей…

Я прикрываю глаза, чувствуя себя жутко виноватой перед дочерью. Когда я выбежала из уборной, то первым делом схватила Селин и побежала с ней на выход из ресторана. Рамис, ничего не понимая, моментально нагнал нас, усадил Селин в машину, а меня прижал к двери и заставил рассказать, что случилось.

Я не собиралась скрывать и рассказала. Про угрозу, про непонятный долг, про то, что они знают о моих ранах на запястье. Они все знают, и от этого мне было очень страшно.

А потом эта пощечина и…

— Все хорошо, Селин, — отвечаю дочери. — Друзья дяди Рамиса — наши друзья тоже.

— А где дядя Вадим? Почему я больше не вижу его? Он ведь тоже друг, мама?

Я кусаю губы, чувствуя острое напряжение, сквозившее справа. Рамис молчит, но я слышу, как тяжело он дышит.

Неужели он ревнует Селин?

Я не знала.

Но то, что Рамис произносит в следующую секунду, повергает меня в шок:

— Селин, ты увидишься с ним позже. После того, как мы с тобой и с твоей мамой съездим на море.

— Море?! — восклицает Селин чересчур громко, заставляя даже водителя улыбнуться.

Только не меня.

Рамис снова это делает. Он снова пытается купить нашу дочь.

— Море?.. — переспрашиваю эхом.

— Море, — кивает Рамис, посмотрев сперва на меня, затем на дочь. — Хочешь на море, Селин?

— Хочу, хочу!.. А мама?..

— Мама тоже поедет, — отвечает Рамис, скользнув по мне медленным, тягучим взглядом. — Мы поедем втроем. Ты, мама и я.

— Это нечестная тактика! Ты действуешь нечестно, Рамис, — шепчу в его сторону, едва сдерживая себя от вспышки гнева.

Селин радуется известию о море. Кажется, что она вмиг позабыла обо всех своих страхах, и это, наверное, должно быть самым главным для матери, вот только я все равно чувствовала себя просто ужасно.

— Во-первых, пока я буду искать людей, которые тебе угрожали, оставаться в городе небезопасно. Работа и садик в любом случае будут под запретом.

— Под чьим запретом?!

— Под моим, Айлин, — спокойно возражает Рамис. — Во-вторых, Селин нужен морской воздух. К тому же, на юге живет и работает хороший генетик, мы отвезем дочь к нему и пройдем весь путь: от анализов до лечения.

— Как все удачно для тебя сложилось. Я уже начинаю думать, что сегодняшний инцидент — твоих рук дело!

Рамис поднимает ладонь и касается моей шеи. Мягко и даже ласково, но я все равно незаметно дергаюсь от этой близости.

— Я бы не позволил никому прикоснуться к тебе. Даже если в результате этого мне бы выпал шанс быть с тобой наедине столько, сколько влезет.

— Номера отдельные, — произношу прерывисто, отстранившись от Рамиса.

— Что?

— На юге у нас с Селин должен быть свой номер. А у тебя свой. И это только ради лечения Селин.

— Только ради Селин, — повторяет Рамис с легкой усмешкой и, наконец, отстраняется от меня. — Вылет сегодня, Айлин.

— Сегодня?!

— Я забыл сообщить: пока я смотрел камеры, помощница подыскала для нас апартаменты и билеты на сегодня. У тебя есть время на сборы, Айлин.

— Помощница? — не удерживаюсь, бросив колкий взгляд на Рамиса. — Я даже в самолет не сяду, который Тамила для нас «подыскала».

Сообразив, в чем дело, Рамис холодно оповещает:

— Тамила была уволена. Она получила наказание, Айлин. Наказание за тебя.

— Правда?

— Правда, Айлин.

Я опускаю лицо, покусывая губы. Вспоминается та ночь, когда она сняла трубку, а мне было так плохо…

И почему-то от осознания, что Рамис больше не с ней — становится чуть-чуть легче дышать.

Бывший муж и его люди провожают нас до квартиры. Рамис сообщает, что в нашем распоряжении есть несколько часов на сборы. Мне хочется ответить ему что-то колкое, вроде того, что он испортил нам всю жизнь и все наши планы, но в последний момент я прикусываю себе язык и иду собираться.

Дело близилось почти к ночи, когда мы, наконец, собрали вещи. Селин, взбудораженная известием о море, даже не поспала перед своим первым полетом. Она самостоятельно собирала свои вещи и любимые игрушки и почти каждую минуту повторяла: «море, море, море…», а я, не понимая, чего ожидать от этой поездки, все часы пребывала в сомнениях.

Поэтому к тому времени, когда автомобиль Рамиса останавливается возле подъезда, я долго не решаюсь выйти к нему.

И если бы я только знала, чем закончится эта поездка, я бы ни за что не вышла к Рамису, не села бы в его автомобиль и не поехала бы с ним на море…

Первый полет Селин проходит очень даже спокойно и совсем не так, как я себе представляла.

Мне казалось, что она будет хныкать или что она жутко испугается, когда шасси, наконец, оторвется от земли, и самолет устремится в небо. Я даже успела поругаться с Рамисом на тему того, что Селин нужно было больше времени, чтобы настроиться на полет.

Ругалась, как оказалось, зря: Селин невозможно было оторвать от иллюминатора. Она буквально прилипла к нему и наотрез отказывалась даже от сладких круассанов, которые Регина заботливо принесла нам перед отъездом. Я долго извинялась перед Региной, а она сказала, что мне давно нужно как следует отдохнуть и что теперь настала моя очередь устроить себе настоящий отпуск.

— Там же ничего не видно, Селин. Ночь почти, — говорю ей ласково, не веря в то, что она совсем, ну ни капельки не боится высоты.

— Кажется, что переживаешь здесь только ты, — многозначительно произносит Рамис, положив руку на мой подлокотник и, тем самым, став ближе.

— Вовсе нет. Просто это стресс для ребенка.

Я вновь бросаю взгляд на Селин, затем смотрю на Рамиса и еще больше злюсь от его усмешки на губах.

— Или для тебя, Айлин? Может, это просто тебе не нравится, что я нахожусь так близко?

— Это временно, Рамис, — отвечаю прохладно, держа себя в руках. — Кстати, на сколько мы летим? Я не могу позволить себе слишком большой отпуск.

— Все будет зависеть от скорости обследования. И от проблемы, которую мне необходимо решить.

— Реши ее, пожалуйста, как можно быстрее. В конце концов, ты уедешь в столицу, и мы с Селин останемся одни. Я не хочу бояться каждого шороха.

— Я сказал, что решу, — сдержанно отвечает Рамис. — Отчасти поэтому я никогда не планировал заводить детей, Айлин. Это слабое место любого человека.

Я решаю проигнорировать последнее признание Рамиса, чтобы не развивать эту тему дальше, потому как чувствовала, что в таком случае могу наговорить много лишнего, а рядом сидела Селин. Она и без того порой слишком часто бросала на нас с Рамисом любопытные, будто все понимающие взгляды.

Чуть позже Селин все же отлепляется от иллюминатора, играет в видеоигры и даже соглашается съесть свой остывший ужин, который подавали пассажирам первого класса почти сразу после взлета.

— Я хочу еще полетать, — произносит Селин, когда самолет приземляется, и мы вынуждены его покинуть. — Так не хочется уходить, мамочка! Мне так здесь понравилось!

— Полетаем еще, — опережает меня Рамис. — Домой мы тоже полетим на самолете, Селин, а сейчас нам нужно выходить. Поднимайся, маленькая.

Селин меняется в лице, и спектр ее эмоций взлетает от грусти до безумной радости, а я не решаюсь уточнить, какой дом Рамис имеет в виду. Надеюсь, что он не думает, что мы с Селин будем часто летать к нему в столицу.

На выходе из аэропорта нас встречает нанятый личный водитель Рамиса с автомобилем, и у меня возникает чувство дежавю, будто мы снова оказываемся дома, но это не так. Мы находились за сотни километров от нашего привычного мира, и это меня сильно пугало.

Мы с Селин забираемся внутрь, и я пристегиваю ее к детскому креслу, а Рамис садится вперед. За нами наготове стоит еще несколько похожих машин, в которых находится привычная охрана. Автомобиль плавно трогается, увозя нас все дальше — в полную темноту и неизвестность. Не так я, конечно, представляла себе первую поездку с дочерью на море.

Дорога в пути занимает немного времени, но Селин успевает уснуть. Я держусь из последних сил, хотя и чувствую полную опустошенность вперемешку с безнадежностью.

…— Мы приехали, Айлин, — доносится до меня голос бывшего мужа.

Я все-таки уснула. Открыв глаза, я озираюсь по сторонам и понимаю, что мы, наконец, добрались до наших апартаментов. Рамис распахивает дверь и молча поднимает сонную Селин на руки.

— Не будем ее будить, — комментирует Рамис, поймав мой взгляд. — Пойдем, Айлин.

Внутри меня что-то колышется и сопротивляется, но я выбираюсь из автомобиля и беспрекословно следую за ними.

Мне тревожно.

И немного страшно. Ночь, новый город, я оказываюсь с Рамисом один на один, хотя еще утром не могла себе такое даже представить.

Вот только последней точкой невозврата для меня становится новость, что жилье с бывшим мужем у нас будет… одно на троих.

— Я же просила о раздельном проживании, Рамис, — говорю тихо, чтобы не разбудить дочь.

— Комнаты разделены, общая у нас будет только гостиная. Это в целях безопасности, — прищуривается Рамис. — Или ты меня боишься, Айлин?

— Я не согласна, Рамис, я же говорила тебе, что не согласна…

— Боюсь, что у тебя нет выбора, Айлин, — жестко чеканит Рамис и заходит в апартаменты с дочерью на руках.

Рамис

— В чем причина, Рафаэль? Я хочу докопаться до истины и понять, что с моей дочерью.

— Я понимаю тебя, Рамис. Так, ты говоришь, твоя бывшая жена водила девочку по врачам? — уточняет он.

Я усаживаюсь в кресло напротив Рафаэля и развожу руками, мол, жена клянется, что так.

Мы были хорошими товарищами, вместе служили, сразу после армии Рафаэль поступил в медицинский университет и только через десять с лишним лет открыл свой центр, хотя я давно ему говорил, что делать на ставке нечего и надо нести свое имя в массы.

«Медико-генетический центр Борковского» сразу заслужил большой авторитет и доверие, поэтому к Рафаэлю приезжают из разных точек мира.

Приехал и я, чтобы показать ему свою дочь. После осмотра и изучения документов прошлых лет Рафаэль попросил Айлин с дочерью подождать снаружи. У него был ко мне разговор.

— Говорит, что показывала ее многим специалистам. Генетикам — тоже, — отвечаю ему.

— Сразу я сказать ничего не могу, но заключений, которые она привезла с собой, слишком мало. Я бы сказал: недостаточно.

— К чему ты ведешь, Раф?

Рафаэль разводит руками и поправляет свой белоснежный халат. После армии мы поддерживали общение, чуть позже наши пути разошлись, а встретились снова только несколько лет назад, когда его знакомое имя стало разлетаться по стране. Мы увиделись, вспомнили прошлое, тогда я упомянул про первую беременность Айлин, спросил о вероятности врачебной ошибки и пожалел, что тогда с Борковским не было связи. Я бы привез к нему Айлин, мы бы прошли обследования.

И ничего бы не изменилось.

В диагнозе первого плода я был уверен.

— Рамис, я веду к тому, что проблема выявления генетического заболевания состоит в том, что в этом процессе должны быть задействованы оба родителя. Это важно. Почему Айлин не пригласила тебя для обследования? Ты говоришь, что она намеренно скрывала от тебя дочь?

— Четыре года.

— Вот и ответ, Рам, — припечатывает Рафаэль. — Я могу предположить, что она пренебрегла здоровьем дочери, лишь бы не обращаться к тебе, но я не хочу в это верить.

— Думаешь, могла? — спрашиваю звенящим тоном.

— Это твоя женщина, тебе виднее. Но давай не будем делать преждевременных выводов, сегодня мы получили от вас троих материалы для исследования и собрали анамнез, теперь нам нужно время. Я лично буду заниматься вопросом здоровья твоей дочери.

— Спасибо, Рафаэль.

Я стискиваю челюсти, уверенный в том, что Айлин могла сделать из гордости все, что угодно. Ярость закипала по венам.

Дверь кабинета я открываю чуть ли не с ноги. Сдерживаю себя только из уважения к другу, чтобы не снести его центр к чертям, и еще ради дочери. Она сидела рядом с Айлин и напевала ей какую-то мелодию.

Почувствовав приближение, Айлин поднимает глаза и замирает.

Чувствуешь, Айлин? Чувствуешь мое негодование?!

Неужели ты не смогла пересилить свою гордость и обратиться ко мне за помощью хоть раз за все эти четыре года?! Неужели страх ко мне оказался сильнее страданий дочери?!

— Что сказал врач? — спрашивает она, резко поднимаясь с места. — Почему ты запретил заходить с тобой? Там что-то серьезное?

Чуть нервно пригладив брюки, Айлин вопросительно смотрит на меня. Увидев ее невинное выражение лица, я резко хочу остаться с ней наедине и узнать, как все было на самом деле, действительно ли она наплевала на заключения врачей, лишь бы не обращаться ко мне за помощью, но в наш диалог встраивается Селин:

— А когда уже будет море? И будет ли оно вообще? — детским голосом, но по-взрослому интересуется Селин.

Это сбивает с меня всю ярость.

Я забыл. Забыл, что обещал показать своей дочери море.

Своей дочери.

Называть Селин своей дочерью было упоительно. Я еще не делаю это на автомате, еще не свыкся, каждый раз перекатываю это слово на своем языке и каждый раз — удивляюсь.

Не привык. Но очень хочу привыкнуть.

— Все, едем к морю, — заявляю, бросая холодный взгляд на Айлин.

— А что сказал врач? — тихо бормочет Айлин. — Ты выглядишь злым.

— Поговорим вечером. Когда уложим Селин спать

Вскинув удивленный взгляд, Айлин коротко кивает.

Море Селин еще не видела. Мы прилетели поздно ночью, Айлин сразу закрылась в комнате с дочерью, а с утра пораньше я велел им собираться и повез в клинику Рафаэля.

Глянув на часы, понимаю, что уже время обеда.

— Я знаю хороший ресторан прямо у моря. Поедем туда.

— Сначала море, — повторяет Селин.

— Море, — повторяю следом, залипнув на внимательных глазах дочери.

Глаза у нее были мои. Губы от Айлин. И вся красота тоже от нее. Это был маленький ангел во плоти, капризы которого я, кажется, готов исполнять вечно.

На пляже мы оказываемся за рекордно быстрое время. Я хочу впитать эмоции Селин, когда она увидит, как бушует море в самое холодное время года.

Хочу увидеть хотя бы эти эмоции. Все остальное «первое» я уже пропустил — первые шаги, первые слова.

— Какое грозное море, — выдает Селин, увидев его впервые.

Я смотрю на нее пристально и впитываю каждую эмоцию — от страха до восхищения, затем предлагаю ей подойти ближе. После недолгих раздумий она берет Айлин за руку и ступает ботинками по песку, с которого от плюсовой температуры сошел даже снег.

Со мной она, конечно же, не пойдет. Не доверится, не даст взять себя за руку, и мне это не нравится.

Я хочу по-другому. Все по-другому.

— Здесь тепло, — говорит Айлин. — Намного теплее, чем возле столицы. Давно хотела уехать.

Я перевожу взгляд на Айлин и говорю:

— Рад, что тебе нравится.

Айлин опускает взгляд, и они с дочерью уходят, чтобы подобраться ближе к морю настолько, насколько это позволяют бушующие волны, но Селин останавливается, не ступив и трех шагов, потому что боится. Она видит большую волну и в последний момент срывается и бежит обратно. Ко мне. Она молниеносно спотыкается, потому что бежит со слезами на глазах, я готовлю руки и ловлю ее на ходу, прижимаю к себе и заглядываю в ее глаза.

— Не бойся. Я рядом.

Смахнув слезы, Селин прижимается ко мне и обвивает мою шею руками. В обычной ситуации она бы так не сделала, но волны пугают ее куда больше, чем грозный неизвестный дядя.

И я этому несказанно рад.

До машины я несу Селин сам. Клянусь, я просто не хотел ее выпускать. И в машине не выпустил бы, но Селин тянется руками к матери, и я нехотя отпускаю ее.

Между дочерью и мной — огромная пропасть, сократить которую не хватит ни недель, ни лет. Эта мысль стоит на повторе до самой ночи, пока мы не возвращаемся домой после моря, ресторана и парка в центре курорта. Айлин сразу уходит в комнату, не прощаясь. Селин сонно следует за ней — она получила кучу эмоций, и я готов поклясться, что она уснет за считанные минуты.

Через полчаса я решаю сделать один важный звонок.

— Вы припугнули Сабурова? Этот бедолага сказал Айлин, что ему велели?

— Сабуров сказал слово в слово, она вышла из его палаты расстроенная и в подавленном настроении.

— Отлично, — я усмехаюсь и сбрасываю вызов.

Расстроенная, значит.

Неужели любит этого Вадима? Я сжимаю телефон в руках и оборачиваюсь на тихие шаги за спиной.

Вот и она.

Айлин идет к барной стойке, наливает себе стакан воды и делает несколько спешных глотков, после чего произносит:

— Селин уснула моментально. Море ее утомило. Я тоже пойду.

— Нет, ты останешься.

Айлин замирает, уперевшись бедрами в столешницу. Прошло много лет, но выглядит она по-прежнему невинно и привлекательно, а влажные волосы и ее запах после душа возвращают меня в прошлое.

И не только меня.

Я делаю шаг в сторону Айлин, и в ее глазах вспыхивает знакомый огонек. За окном ночь. В гостиной только приглушенный свет, босая пугливая Айлин и я. Она переоделась в тоненькую сорочку для сна, сверху набросив халат.

Айлин думала, что выйдет только попить.

Но на эту ночь у меня были другие планы.

— Нам есть что обсудить, — смотрю прямо на нее.

— Правда?

— Думаешь, нет? — уточняю недобро.

Я приближаюсь к ней вплотную.

Айлин вздрагивает, крепче вжимается бедрами в столешницу и нервно дергает плечами.

— Что за игра слов, Рамис? И не подходи ко мне…

— …так близко? — заканчиваю за нее.

— Именно. Что ты делаешь?..

— Трогаю тебя. Нельзя?

Я обхватываю ее подбородок и не крепко, но надежно фиксирую. Айлин замирает и перестает дышать. Ностальгия уносит меня в нашу первую ночь. Тогда еще не было дикой мясорубки, которая перемолола нас обоих и выплюнула.

— Нельзя, конечно же.

— А рисковать жизнью нашей дочери, значит, можно? — спрашиваю неласково.

Я сжимаю ее подбородок жестче. Сминаю, подавляю и присваиваю себе все ее внимание. Единолично. Собственнически.

— Пусти меня… немедленно…

— Я задал вопрос. Отвечай.

Айлин дергается. Хочет выпутаться, сбежать.

Она делает рывок, но я блокирую ей выход. Слева закрытая столешница, справа — моя рука, Айлин упирается в нее грудью, извивается и вертится в тесном пространстве между столешницей и мной, но деться по факту ей уже некуда.

— Айли-ин, — перекатываю ее имя на языке, смакуя и теряя терпение. — Перестань извиваться. Делаешь только хуже, девочка.

Она замирает. Резко.

И максимально вжимается в столешницу, лишь бы не чувствовать мою финальную точку кипения. Я крепче сжимаю челюсти, чтобы не наброситься на нее здесь и сейчас.

Чтобы не вспомнить, как хорошо было с ней. Поначалу.

— А теперь отвечай: почему ты не пришла ко мне за помощью?

— Не повышай тон, Селин чутко спит…

— Отвечай, твою… — я прикрываю глаза, делая глубокий вдох. — Просто ответь. Хватит юлить, иначе…

Айлин замахивается, но я перехватываю ее запястье. Я не рассчитываю свою силу, она — вскрикивает и вырывается из силков. Бежит в спальню, но я перехватываю ее у двери и вжимаю в стену.

— Больно!..

— Отвечай! Неужели ты настолько боялась обратиться ко мне, что наплевала на здоровье дочери?! Может, дело не во врачах, а в тебе?

Я обхватываю ладонью ее шею, скольжу выше и сдавливаю щеки, обвожу взглядом ее пухлые губы и возвращаюсь к горящим глазам. Навалившись сверху, фиксирую ее к стене и плевать я хотел, что нижняя часть тела давно потеряла контроль. Плевать, от чего зрачки Айлин резко расширяются, когда она чувствует, что упирается ей в бедро.

— Не надо…

— Надо, Айлин, надо, — цежу ей в губы.

Склонившись ниже, целую ее в скулу и скольжу ниже, задевая краешек губ и ощущая на своих — ее бешеное, горячее дыхание.

— Ты была с ним близка, Айлин? Он трогал тебя?

— Что?.. Ненавижу тебя, Рамис…

— А я хочу. Хочу начать все заново, Айлин.

— Что? Ты говорил, что приехал на месяц!..

— Я передумал.

Она упирается ладонями мне в грудь, но не понимает, что этим делает только хуже. Обхватив ее запястья, отвожу их в сторону, чем вызываю гневный огонь в ее глазах.

— Я все решил, Айлин. Я аннулирую наш развод. Твой Сабуров больше не приблизится к тебе или к моей дочери. Ни к кому из вас. И я хочу, чтобы Селин звала меня папой. Потому что я и есть ее отец.

Айлин полыхает огнем, где ее не тронь. Бурлящая адская смесь. С ней было хорошо, сладко, потом мы оба провалились в ад.

Воспоминания режут по живому, а за спиной в это время раздаются тихие, маленькие шаги.

И звучит сонный детский голос:

— Папа? Ты мой папа?

Айлин распахивает губы, округляет глаза, и я неистово чувствую, как обмякает ее тело в моих руках.

— Ты не заберешь ее… — выдыхает она еле слышно.

Я качаю головой.

Заберу.

И тебя, и дочь.

Рамис

— Папа? Ты мой папа?

Маленькая делает еще несколько шагов по направлению к нам, и я чувствую, как Айлин начинает бить крупная дрожь.

— Не говори ей правду, — просит Айлин. — Не говори, молю.

— Что тебе это даст? И сколько ты собираешься скрывать от нее эту правду? — спокойно спрашиваю в ответ.

— Умоляю, Рамис, только не сейчас. Я не готова…

— Будешь ли ты вообще когда-нибудь готова, Айлин?

Ты никогда не была готова.

Ни к свадьбе, ни к семейной жизни, ни к суровой реальности.

Почувствовав мой настрой, Айлин хватает меня за руку и снова просит солгать дочери любой ценой.

— Я скажу ей. Сама. Попозже. Рамис, я умру, если ты скажешь ей…

— Айлин, уже слишком поздно. Успокойся, ладно? — прищуриваюсь, оглядывая ее бледный вид. — Ты вся дрожишь.

— Пожалуйста!.. — выпрашивает Айлин, не желая мириться с действительностью.

— Мама?

Голос Селин звучит рядом.

Она подходит ближе, удерживая игрушку в своих руках, и с интересом поднимает глаза.

— Скажешь что-нибудь? — спрашиваю Айлин.

В ответ — тишина.

Айлин молчит, хотя я надеялся, что она проявит здесь свою мудрость и ответит дочери сама, но вместо этого она отпускает мою руку и продолжает смотреть на меня умоляющим взглядом, в которых, вдобавок к этому, появились слезы.

Этого еще не хватало.

Когда Селин переводит взгляд на меня, я теряю терпение.

— Ты мой папа? — спрашивает она настойчиво. — Я слышала слово «папа», я слышала.

— Да, Селин.

Айлин отшатывается, и я получаю от нее взгляд, полный ярости и негодования. Так смотрят на предателя, не иначе, но так во всяком случае лучше, чем я буду выглядеть лгуном в глазах дочери.

— Да, Селин. Я твой папа, — повторяю спокойно.

Я бросаю на Айлин вопросительный взгляд, но она упрямо поджимает губы и демонстративно отворачивается от меня и Селин. Ну что за девчонка?

— Мама, — зовет Селин.

Айлин не дергается.

Тяжело дышит, но не поворачивается к нам. Айлин упрямая и с характером, она всегда была такой, но с дочерью я ей не позволю так обращаться.

— Айлин, повернись. Тебя зовет дочь, — произношу сдержанно, хотя она знает, что мое терпение не вечно.

Неужели она себя так и с Селин планирует вести?

Виноват я, но никак не дочь, которая проснулась посреди ночи и услышала то, что слышать ей не стоило. Назад не отмотаешь, но и лгать я не собирался. Рано или поздно Селин узнала бы правду.

— Да, малышка? — тихо спрашивает Айлин, повернувшись.

— А как же летчик? Ты солгала мне про летчика, мама?

— Я… Малышка, я не знаю…

— Ты сказала, что мой папа — летчик.

— Селин, я…

Айлин разводит руками, часто-часто моргает, сдерживая слезы, но последним ударом для нее становится то, как Селин резко срывается с места, бежит ко мне и вжимается в бедро, обнимая меня руками. По-детски, искреннее, тепло.

Выдохнув, я опускаюсь перед ней на корточки.

Не ожидал.

Такой теплоты я не ожидал.

Да, хотел и желал, но точно не такой ценой, ведь Айлин готова была вот-вот разрыдаться.

— Мама обманула. Сказала, что тебя нет, а ты есть, — признается Селин.

— Селин, мама тебе не обманывала. Она просто многого не знала, понимаешь? — говорю ей строго.

— Правда?

— Правда.

— Я так долго тебя ждала, папа.

— Я тоже, — говорю Селин, поцеловав ее в висок.

Скользнув взглядом по Айлин, понимаю, что по ее щекам текут слезы. Черт.

— Айлин, успокойся, — прошу ее тихо, прижимая к себе дочь. — Слышишь?

Посмотрев на меня взглядом, полным ненависти, Айлин демонстративно направляется к дивану и сворачивается на нем калачиком.

— В садике меня обижали, потому что у меня не было папы, а у других он был. Теперь и у меня есть, но мама не рада этому.

Не рада. И Селин это замечает.

Она отстраняется от меня, гладит по колючей щетине и с интересом разглядывает меня всего, потом собирается пойти к маме, чтобы успокоить ее, но я торможу.

Я примерно представлял, что сейчас происходит с Айлин, и будет лучше, если Селин этого не увидит.

— Я поговорю с твоей мамой, а ты должна поспать, чтобы с утра мы поехали на море. Договорились, Селин?

Селин кивает, а затем хмурится и спрашивает:

— А ты больше никуда не исчезнешь?

— Обещаю, что не исчезну. Теперь я всегда буду в твоей жизни, и никто больше не посмеет обижать тебя, слышишь? Покажешь мне пальцем в того, кто тебя обидел, и я его накажу.

Селин серьезно кивает.

— Айлин? — окликаю ее. — Ты пожелаешь нам спокойной ночи?

В ответ раздается тихий всхлип.

Понимая, что ответной реакции не будет, я подхватываю Селин на руки и укладываю ее спать в их с Айлин комнату.

— Мама злится на меня потому, что у меня появился папа?

— Если и злится, то уж точно не на тебя. Спи и не думай об этом. Спокойной ночи, Селин.

— Спокойной ночи, папа.

Папа.

Это царапает слух, но я уверен, что привыкну.

В гостиной раздаются всхлипы. Еще не успеваю выйти из спальни, как слышу подавленный плач и понимаю, что эта ночь будет не из легких.

Я плотно закрываю дверь и нахожу Айлин на диване с игрушкой дочери в руках. Она свернулась калачиком и рыдала в подушку.

— Айлин, это ненормальная реакция.

— Она не нужна была тебе, когда я ее рожала! — выпаливает Айлин, захлебываясь в слезах. — А теперь появился ты, и теперь я стала ей не нужна!

— Я надеюсь, ты осознаешь, что говоришь. Мы могли уложить ее вдвоем, но ты игнорировала нас, — возражаю спокойно.

Приподнявшись, Айлин мечет в меня гневный взгляд.

Я его даже в полутьме вижу, потому что никакого другого взгляда от нее я не жду. В браке тоже не ждал.

— Я ей теперь не нужна. У нее теперь есть папа.

— Айлин, в чем виновата дочь? Ты можешь вести себя так со мной, но с ней вести себя так я тебе не дам. Бери себя в руки, черт возьми, ты слышишь?

— Я люблю ее, а ты?! Ты легко приехал, купил ее игрушками и так же легко уедешь, перед этим испортив наши отношения.

Я делаю глубокий вдох и сажусь рядом. Айлин отшатывается, вжимаясь в спинку дивана, будто я самое настоящее чудовище.

— Во-первых, я не уеду.

Айлин начинает плакать еще сильнее.

Я сжимаю челюсти, уже не зная, что сказать для утешения. Легче все бросить, взять ключи от машины и свалить, как и раньше.

Вот только это «как раньше» не приведет ни к чему хорошему, это я уже уяснил.

— Во-вторых, успокойся. Это неадекватная реакция, Айлин. Вообще не адекватная.

— А ты уезжай к адекватной, — бьет наотмашь сквозь слезы. — Ты же так делал, когда мы были в браке.

Я беру ее за локоть и пытаюсь развернуть к себе, чтобы говорить с глазу на глаз, а не так, но Айлин не дается. Она утыкается лицом в подушку, отмахнувшись от меня как от назойливой мухи, поэтому разговаривать остается только с ее спиной.

Как и раньше.

В любом конфликте она наказывала меня молчанием. Айлин могла часами молчать, игнорируя мои приказы повернуться. Спустя несколько таких часов разговоров со стенкой я садился в машину и уезжал. Нередко — к любовнице.

— Ты еще та собственница, Айлин. Раньше ты ревновала меня, теперь будешь ревновать Селин? Она же ребенок, который просто мечтал о папе.

— Неправда! Она мечтала о другом…

— Может, она просто тебе не признавалась в том, о чем действительно мечтает?

Всхлипнув, Айлин выдает:

— Может быть. Потому что она меня не любит. Зачем любить, когда теперь есть папа?

На этих словах Айлин окончательно захлебывается в истерике, а я хочу одного — крепко чертыхнуться и привести ее в чувства.

Я пытаюсь убедить себя, что ее тоже можно понять, ведь у Айлин больше никого нет. Только Селин. И все. Родители мертвы, а я никогда не пытался ее вернуть. Все это время я считал, что мне лучше без нее, без брака и без привязки к женщинам, после развода пошел в разгул и больше не собирался обзаводиться отношениями.

А потом появилась эта новость — у меня есть дочь. От Айлин.

Я не знал, как реагировать. Дочери был рад, но то, что она от Айлин — тут пятьдесят на пятьдесят. Наш брак трещал по швам почти с самого начала, избавиться от него, клянусь, я был только рад. Я считал, что таким образом я освобождаю и ее, и себя.

Устав слушать всхлипы, я беру Айлин на руки против ее воли. Поднимаю, закидываю к себе на плечо и несу в спальню. В противоположную от той, где спала наша дочь.

— Куда ты меня н-несешь? — заикаясь, спрашивает хриплым голосом.

— Еще не хватало, чтобы Селин слышала твои рыдания. Уснешь у меня, потом верну тебя к дочери, — объясняю ей спокойно.

Айлин отползает от меня сразу же, как только я опускаю ее на широкую кровать. Взяв графин с тумбочки, наливаю в стакан воды и протягиваю ей.

— Пей. Тебе надо успокоиться.

На удивление, Айлин берет стакан из моих рук, но при этом продолжает смотреть на меня исподлобья заплаканными глазами. У Айлин опухли губы, глаза и спутались все волосы, в последние месяцы нашего брака она выглядела именно так.

— Такой к дочери ты не вернешься, — поясняю ей, пока она жадно пьет воду. — Бери себя в руки. Ты выдумала проблему и ревешь так, словно я отбираю у тебя дочь.

— А ты не отб-бираешь? — заикается она.

Сев на край дивана, я притягиваю Айлин к себе. Силой, потому что по-другому она не дается. Я укладываю ее на свое плечо и начинаю перебирать волосы. Раньше это немного успокаивало ее и, вдоволь наплакавшись, она засыпала. Надеюсь, что поможет и сейчас.

Честно, в нашем браке я задолбался от ее слез, я не был психологом и уж тем более я не хотел возвращаться домой, зная, что она ждет меня там с претензиями и истерикой от очередной выдуманной проблемы.

— Айлин, она и моя дочь тоже. Но это не повод делить ребенка на части. Мы можем воспитывать ее вдвоем, слышишь?

Айлин все еще сотрясает мелкая дрожь. Я наливаю ей второй стакан, и она жадно за него хватается.

— Я могу сходить за корвалолом. Добавлю пару капель в воду, как раньше. Тебе помогало.

— Н-не н-надо…

— Хорошо.

Айлин осушает стакан, я забираю его и укладываю ее обратно на себя.

— Селин теперь м-меня никогда не п-простит, — заикается Айлин.

— Она ребенок, Айлин. Она даже не злится на тебя, ты это понимаешь?

— Я ей соврала. Она этого н-никогда не забудет.

Я обхватываю подбородок Айлин и заставляю ее посмотреть на себя.

— У тебя истерика, поэтому сейчас ты все драматизируешь. Выспись, Айлин.

— А ты?

— Что я?

Тяжело сглотнув, Айлин уводит глаза в сторону и спрашивает:

— Уедешь к другой? Если д-да, то верн-нись хотя бы до того, как Селин проснется, иначе я не смогу ей ответить на вопрос, где папа.

Мне хочется от души чертыхнуться.

Не иначе.

— Это у тебя флешбэки такие? — спрашиваю прямо. — С чего я должен ехать к другой бабе?

— Раньше ты делал именно так.

— Ты думаешь, что я изменял тебе на каждом шагу, но Айлин.

Я откидываю голову назад, упираясь тупым взглядом в стену.

— За время нашего брака у меня было несколько женщин. И мне жаль, Айлин.

Слышу, как она всхлипывает и тихонько плачет, оставляя следы на моей рубашке.

— Ты закатывала истерику по каждому поводу, начинала крушить весь дом, а потом плакала до талого. Я понятия не имел, что с тобой делать, и ехал к Тамиле. Там было ровно и спокойно. Сейчас я никуда не поеду.

Я опускаю руку с ее волос к щеке и слегка поглаживаю влажную кожу, затем очерчиваю контур ее губ и склоняюсь над Айлин.

Она лежит с закрытыми глазами и молча вытирает слезы. Наверное, она проводила так все ночи, пока меня ублажала Тамила, я не знал. Я просто больше не выдерживал ее истерики.

— Я изменял тебе. Но, наверное, должен был сделать вот так.

Опрокинув Айлин на спину, я нависаю сверху.

И пока она фокусируется на мне заплаканными глазами, я целую в ее губы. Впервые за кучу опостылевших лет.

Айлин

В спальне царит тишина.

По глазам ударяет яркое, ослепляющее солнце, когда я, наконец, просыпаюсь. Прикрыв верхнюю часть лица ладонью, я медленно поворачиваюсь в сторону, откуда раздается глубокое дыхание, и тихо охаю.

Мое сердце проваливается в самый низ, когда я понимаю, что нахожусь в одной постели с Рамисом. Отбросив одеяло в сторону, я подскакиваю на матрасе и оглядываю себя.

На мне сорочка. Белоснежная, но мятая и изрядно задравшаяся. Помню, что, когда Рамис уносил меня в спальню, сверху на мне был еще халат, но сейчас его нет.

Закрыв лицо руками, я ощущаю, как сильно колотится мое сердце, и этот грохот стоит в ушах прежде всего. Я не слышу, как просыпается Рамис, но явно чувствую, как подо мной начинает двигаться матрас.

Поворачиваться я боюсь, поэтому просто закрываю лицо руками и почти не дышу, когда Рамис прикасается ко мне.

Широкая ладонь накрывает бедро, и я дергаюсь.

— Доброе утро, Айлин, — произносит бывший муж.

— Не сказала бы, — проговариваю сквозь пальцы, которые я так и не смогла отдернуть от лица.

Безумие.

Причем полное.

Неужели вчера я позволила ему к себе прикоснуться, и у нас что-то было? Не могла же я быть настолько глупой, доверчивой и наивной, что позволила ему?..

Бах-бах.

Бах…

Бах…

Я отчаянно пытаюсь вспомнить события этой ночи, но в памяти всплывают только соленые слезы, от которых теперь воспалилось все лицо и даже чуть-чуть щипало.

— Открой лицо, Айлин.

— Нет, — отвечаю спешно и поясняю. — Я сильно отекла. И я не помню, что было ночью. Надеюсь, что я быстро отключилась?

Я помню поцелуй, но Рамису об этом не говорю. Я вообще не хочу о нем вспоминать и тем более — говорить. Сказать об этом вслух — означает признать, что это было.

— Отключилась. Сразу после поцелуя, — насмешливо произносит Рамис.

Черт!

Черт, черт…

— Который час?! — спрашиваю тихо.

Подскочив с места, я стараюсь не смотреть в сторону Рамиса и ищу свой халат, но спустя время решаю наплевать на его поиски и поскорее покинуть комнату.

К тому же, Селин наверняка скоро проснется, если уже не сделала этого.

— Девять утра. Ничего не было, Айлин.

Я тихонько выдыхаю.

Ничего не было.

Я почти не сомневалась в этом, но червячок сомнения доставлял слишком много «неудобных чувств».

— Безусловно. Я знаю, — отвечаю спустя время.

Обернувшись, я решаюсь посмотреть на Рамиса. Не знаю, как я выгляжу, но глаза болят просто ужасно, а волосы наверняка выглядят неряшливо — просто ужасное сочетание для той, что с самого начала хотела казаться холодной бизнес-леди.

Сначала истерика, потом этот минутный порыв слабости — поцелуй, на который я ответила.

В голове начинает немного проясняться, и я вспоминаю, что после поцелуя я наговорила ему много гадостей, и мы, кажется, разругались по новой в пух и прах. Демонстративно вытерев губы, я сказала ему, что для этих целей у него есть куча помощниц, готовых откликнуться по первому его звонку, а потом добавила, чтобы ко мне он больше никогда не прикасался.

И что нам ничего больше не светит…

Рамис взбесился.

Я тоже.

Зато я перестала плакать, слезы сменились агрессией, а потом апатией и последующим провалом в сон.

— Ничего и не могло быть, Рамис, — произношу твердо и, бросив на него последний взгляд, выхожу в гостиную.

Здесь тоже было тихо. Видимо, Селин вчера так утомило море, что просыпаться она не спешила. Заглянув в ее комнату и увидев сладко спящую дочь, я с облегчением вздыхаю. Вчера я вела себя просто отвратительно по отношению к ней.

Надеюсь, что Селин сможет меня простить, когда проснется.

А пока она спит, я решаю посмотреть, что Рамис купил вчера из продуктов. В холодильнике я нахожу стандартный набор из яиц, молока, овощей и муки. Мне нравилось, что мы остановились в современных апартаментах, и я могла приготовить завтрак. Это выглядело по-домашнему, и в качестве извинений я собиралась приготовить для Селин ее любимые оладья.

Наполовину забитому холодильнику я не удивляюсь от слова совсем. Из приятного, что мне запомнилось в нашем браке больше всего, это то, что наш холодильник дома всегда был забит под завязку. После каждого рабочего дня Рамис заходил в магазин и покупал все, что сам считал нужным, а на утро я из этого готовила завтрак.

Про таких мужчин обычно говорят, что из них выходят отличные семьянины и что от них не страшно рожать детей, однако…

Однако с нами все оказалось вовсе не так, как привычно расписывает общество.

И семья из нас выдалась совсем никакая. Только вот Селин вышла хорошенькая. Просто до безумия. Я не чаяла в ней души и также сильно боялась потерять ее.

— Хочешь поговорить о том, что было ночью?

Голос Рамиса, раздавшийся буквально за спиной, заставляет меня вздрогнуть. Мне давно стоило привыкнуть к тому, что он нарушает мои любые мыслимые и немыслимые границы, но пока привыкнуть я не могу.

Задумавшись, я не сразу понимаю, что все это время стояла возле раскрытого холодильника в раздумьях о прошлом, поэтому его приближение вызвало табун мурашек по коже. Обернувшись, я ловлю на себе его цепкий взгляд и моментально жалею, что до сих пор не оделась теплее от его взгляда.

— Поговорить? — переспрашиваю тихо.

— Поговорить, Айлин.

— Я бы предпочла забыть, Рамис.

Разговаривать об этом я не хотела, ведь даже визиты к психотерапевту давались мне с большим трудом. В свое время Регина настояла на том, чтобы я посетила специалиста, аргументировав это тем, что так мне станет легче.

Да, мне становится немного легче, но после сеанса я почти всегда выхожу без сил и энергии, потому что для меня любой разговор о прошлом превращается в сплошную каторгу. И как они не понимают?

— Ладно. Если хочешь, мы можем позавтракать в ресторане, — в голосе Рамиса звучит недовольство.

— Нет, я что-нибудь приготовлю…

Кивнув, Рамис закрывает холодильник, стоя за моей спиной.

И подходит очень близко. Слишком близко ко мне.

— Приготовишь оладья, Айлин? Как ты умеешь. Я муку купил.

— Я видела, — киваю. — Я все равно собиралась их приготовить, потому что Селин их любит.

— Я тоже.

— К сожалению, я помню, — отвечаю спустя время, не смотря на Рамиса.

Прикусив нижнюю губу, я отворачиваюсь от Рамиса и достаю из холодильника необходимые ингредиенты, стараясь игнорировать близость Рамиса прямо за своей спиной. Кажется, что он и без того прожег мне весь затылок, пока предлагал мне поговорить об этой ночи.

Вот бы поскорее проснулась дочь, я бы обняла ее и попросила прощения за вчерашнее. Мне было жутко стыдно за то, что я бросила ее наедине с Рамисом, а потом еще полночи плакалась ему в рубашку.

Ужасная ночь. Хуже, кажется, просто не бывает.

— У меня будет рабочий звонок через пару минут, — для чего-то оповещает Рамис.

— Хорошо, — киваю, протискиваясь между Рамисом и холодильником.

Рамис уходит в спальню, принимая звонок, а я замешиваю тесто и ставлю новенькую сковородку на плиту разогреваться. Не хочу даже знать, сколько Рамис отдал за эти охраняемые новенькие апартаменты, в которых нам, по всей видимости, придется жить продолжительное время. Регина посоветовала мне отдохнуть как следует, постараться забыть Вадима, который дал мне понять, что отходит на задний план, и…

Стоит мне вспомнить про Вадима, как настроение моментально близится к нулю. Перед отъездом я позвонила ему, чтобы предупредить о не запланированной поездке, наш разговор длился всего несколько минут, затем я пообещала присылать ему фото с декабрьским морем, и на этом наше общение завершилось.

Я даю себе обещание точно ему что-нибудь сегодня отправить.

Через двадцать минут на тарелке уже возвышается высокая гора из оладьев, мне остается допечь последнюю партию. Рамис идет на запах и моментально засовывает один оладушек себе в рот, при этом я вижу, что ему нравится.

— Я скучал, Айлин. По твоим завтракам, — добавляет с усмешкой, тщательно прожевав вот уже второй оладушек.

Отвернувшись, я переворачиваю последнюю партию на сковородке и проговариваю:

— Рада, что ты скучал хотя бы по этому. Это единственное, что поднимало меня на ноги по утрам после… — я прикусываю себе язык. — После таких ночей, как сегодняшняя.

— Утро я любил больше всего.

Я киваю и соглашаюсь с ним:

— Да, утром я давала себе обещания измениться, но вечером на меня по новой накатывала депрессия, — завершаю за него монолог. — Я тоже ненавидела вечера.

Закончив с последней партией, я перемещаю тарелки с оладьями на стол, ставлю к ним сгущенку и приготавливаю чай на троих. Все это приходится делать под внимательным взглядом Рамиса, поэтому в какую-то минуту я решаю одеться и заодно разбудить Селин, но в последний момент Рамис перехватывает меня за запястье и усаживает к себе на колени.

— Что ты делаешь, Рамис?

— Ты никогда не думала, что, помимо моей вины в нашем разводе, ты также не особо шла навстречу? Ты избегала любого нормального и адекватного разговора, Айлин. Ты делаешь это все утро. Делала это вчера. И весь наш брак выглядел так, что ты вечно пытаешься убежать, а я тебя догоняю.

— Нет, не думаю…

— А теперь выключи инфантилизм и подумай хорошенько, Айлин, — заводится Рамис, сжимая челюсти. — Давай хотя бы раз в жизни мы поговорим по-честному.

— Для чего?.. Для чего говорить по-честному?

Я качаю головой, совершенно не понимая, для чего Рамису жевать кактус. У него не было сильной любви, а дочь ведь совершенно ничего не меняет, правда?

Только усиливающаяся хватка на моем бедре говорит совершенно об обратном.

— Я хочу попробовать все сначала, — произносит он очень серьезно.

— Значит, ты уже набегался, да? — не удерживаюсь от колкости. — Нагулялся с другими и теперь решил вернуться в семью? Это так выглядит?

— Я же предлагаю по-хорошему, Айлин, — произносит, игнорируя мои попытки задеть его. — Я уже разбираюсь с теми, кто тебе угрожал, потом я хочу перевезти вас с Селин в столицу. В конце концов, я не любил наш брак, а не тебя. Мы попробуем еще раз, Айлин, просто скажи мне «да».

— И что, их можно будет гладить? Можно будет?

Детский голосок Селин врывается в мои мысли, заставляя меня вернуться в реальность. Селин проснулась несколько часов назад, как раз, когда я закончила готовить оладья и разговаривать с Рамисом. Наш противоречивый диалог был прерван вместе с первыми шагами Селин, но я успела встать с его колен и шепнуть короткое «нет».

Попробовать еще раз — это не про нас. Совсем не про нас.

Сразу после завтрака Селин обняла меня и сказала, что любит. Вообще-то мы говорили это друг другу часто, но сегодня услышать это от нее было особенно приятно. На душе стало тепло, поэтому я не глядя согласилась на поездку на Красную поляну.

— Можно, — спокойно отвечает ей Рамис. — Это целый Хаски-парк. Там проживают больше двадцати собак породы хаски, хочешь их увидеть?

— Хочу.

Дорога туда занимала около часа, и все это время Селин, с любопытством поглядывая на Рамиса, заваливала его множеством вопросов. Кажется, что она в полной мере не осознавала, что он действительно ее папа, Селин привыкала, пробовала и еще немного боялась. Как и на меня, на нее эта правда легла очень неожиданно.

Бросив мимолетный взгляд на Рамиса, я уточняю:

— Надеюсь, что условия для хаски там приемлемые? Я лишь напоминаю, что мы не посещаем зоопарки, дельфинарии и цирки.

— Не волнуйся, Айлин. Я все узнал, с животными там обращаются хорошо.

— Хорошо, я поверю на слово.

— А ты умеешь?

Проигнорировав усмешку Рамиса, я уделяю время дочери, но не перестаю чувствовать его настойчивый взгляд на себе. Мое «нет» совсем не устроило Рамиса, но неужели он не понимает, что предложение начать все сначала выглядело, как минимум, неуместно?

Мы будто бы находились в разных реальностях, где он все еще считает меня своей женой.

Слегка покачав головой, я поправляю ботфорты на ногах и вслушиваюсь в разговор дочери и Рамиса. Она еще не называла его папой, но я чувствовала, что все идет именно к этому. Рамис просил меня поспособствовать их коммуникации, но теперь становилось ясно, что моя помощь ему не нужна — Селин мечтала о папе, и он стал ее сбывшейся мечтой.

Дорога до Красной Поляны в итоге занимает чуть больше часа, но когда мы туда все-таки приезжаем, я понимаю, что это того стоило. Селин оказывается в таком восторге, что меня по новой захлестывает вина: почему я не привезла ее сюда раньше? Я столько времени уделяла работе и тому, чтобы поставить ее на ноги, что об элементарном отдыхе я даже не думала.

Я рассматриваю все вокруг с замиранием сердца, ведь зимой Красная Поляна напоминала настоящую Швейцарию, на которую мне доводилось смотреть лишь на картинках в Пинтересте, поэтому некоторое время я «залипаю» на виды и позволяю Рамису тихо посмеяться надо мной. Несколько дней назад я в пылу сказала ему, что отпуск вместе с ним станет для меня сущим адом, но пока что мне только хочется достать телефон и сделать много-много снимков, чтобы после возвращения домой пересматривать их и вспоминать, как мне здесь было красиво.

Сделав несколько кадров, в том числе с Селин в главной роли, я открываю мессенджер, в котором мы всегда общались с Вадимом и присылаю ему парочку кадров.

На удивление, он читает почти сразу, но я отвлекаюсь, потому что Селин резко захотела на фуникулеры, и Рамис, как примерный отец, сразу же повел исполнять ее желание.

— Хаски-парк откладывается, да?

Рамис и дочь почти одновременно восклицают «да», и мне не остается ничего больше, как следовать за ними.

Сидя на кресельном фуникулере, я повторно задыхаюсь от живописных видов и рассматриваю все вокруг до мельчайших мелочей, желая «сфотографировать» глазами каждый заснеженный холм и каждую возвышенность. Селин делает то же самое и одновременно дрожит от страха высоты, но я беру ее за ладошку и убеждаю в том, что это совсем не страшно, а наоборот — очень даже красиво.

— Тебя сфотографировать? — доносится до меня слева.

Рамис улыбается краешком губ, когда я поворачиваюсь к нему, и достает свой телефон.

— Вместе с Селин, — прошу его и протягиваю ему свой телефон. — На мой, пожалуйста.

Рамис кивает, и я прижимаю к себе Селин, чтобы мы точно уместились в кадре. Погода была невероятная — было не холодно и не жарко, поэтому я сняла шапку и стала позировать на камеру.

Когда Рамис закончил и стал возвращать мне телефон, он холодно произнес:

— Тебя попросили сфотографировать себя, а не виды. В мессенджере.

Буквально выхватив телефон из его рук, я вчитываюсь в сообщение Вадима и жутко краснею, будто меня уличили в чем-то действительно тайном и порочном, но по сути наши отношения для Рамиса таковыми не являются, поэтому я без зазрения совести выбираю самую лучшую фотографию по моему мнению и нажимаю на кнопку отправки сообщения.

А затем, подняв глаза, натыкаюсь на жутко темный взгляд Рамиса.

— Что-то не так? — слегка качаю головой. — Я не виновата, что ты прочитал сообщение от Вадима.

— Вадим? — спрашивает дочка, услышав знакомое имя. — А где дядя Вадим, мама?

— Он в больнице, Селин, — проговариваю спокойно, несмотря на прожигающий взгляд Рамиса.

— Он болеет? Как и я?

— Я думаю, да, — лгу ей, опустив глаза. — Но скоро он поправится.

Селин кивает и продолжает беззаботно болтать ногами, а фуникулер движется так медленно, что я очень резко жалею, что мы выбрали самый длинный маршрут.

Следующим пунктом в нашем маршруте оказывается тот самый Хаски-парк, который Рамис запланировал изначально. Потихоньку я перестаю удивляться пейзажам и видам и больше внимания уделяю Селин, рассказывая ей все подряд, что я читала об этих местах, когда хотела узнать о созданных условиях для жизни здесь удивительных хаски.

Я вспоминаю, что у Рамиса всегда вызывали недовольство мои пунктики относительно экологичного обращения с животными, и этот раз не стал исключением. Он все еще не воспринимает мое беспокойство всерьез. Кажется, что он меня никогда не поймет, а я — его.

Когда мы оказываемся на месте, то почти сразу же отправляемся на встречу с хаски. Когда Селин впервые видит их, то ее восторгу просто нет предела. Кажется, что даже ламе, на поиски которой я потратила много-много дней, она была не так рада, как встрече с этой специализированной породой собак. Когда Селин впервые гладит хаски, ее глаза светятся так ярко, что ей сразу же предлагают сфотографироваться на память.

Сделав несколько кадров, фотограф оборачивается на нас с Рамисом. Мы стояли в стороне.

— А родители почему стоят? В фотосессию все включено, вставайте с дочкой.

— Сначала я сфотографируюсь с Селин, потом ты, — говорю Рамису, словив на себе удивленный взгляд фотографа.

— Еще чего, Айлин, — хмыкает Рамис и утягивает меня за собой, после чего мы делаем несколько совместных кадров, хотя в мои планы и не входили общие фотографии с Рамисом.

Эта порода обладает невероятной добротой, пронзительными яркими глазами и мягкой шерстью, поэтому я тоже не отказываюсь потрогать их и прокатиться в упряжке, отправившись на прогулку с этими пушистыми животными.

Когда я сажусь в упряжку вместе с Селин, то думаю лишь о том, что решение отправиться к морю в короткой легкой куртке было просто отличным. Во-первых, здесь было значительно теплее, а во-вторых, это позволило мне намного свободнее чувствовать себя в санях, ничего не мешало веселиться и радоваться вместе с Селин, ощущая себя в некоторой степени таким же ребенком. Мама была права, когда говорила мне, что с детьми мы сами ощущаем себя такими же беззаботными и счастливыми, как раньше — в детстве.

— А ты что, не с нами? — вырывается у меня, когда Рамис помогает нам усесться, а сам отступает.

— Я буду ждать вас здесь, — произносит Рамис. — Мне надо поработать, Айлин. У меня телефон разрывается от звонков.

— И что, ты даже не боишься, что я сбегу в лес? — добавляю чуть тише, ощутив прилив адреналина. Мне почему-то хотелось, чтобы он поехал тоже, потому что в свете последних событий я чувствовала себя уязвимее и в меньшей безопасности.

— Не боюсь. Просто найду, — отвечает он с легким прищуром и дает нашему сопровождающему знак, что можно начинать маршрут под названием «Снежная поляна».

В дороге мы с Селин кричим, хохочем и смеемся, и на миг я забываю про недавнюю ночь, про слезы и про то, что моя жизнь, которую я выстраивала так тщательно и бережно, рушилась прямо на глазах. Все планы и жизненные приоритеты были сметены Рамисом буквально за считанные недели, но именно сейчас — в моменте — я была счастлива как никогда. И Селин, как бы я не противилась присутствию Рамиса в ее жизни, была невероятна счастлива.

Маршрут занял в общей сложности около часа, несколько раз мы останавливались в самых живописных местах, а затем снова неслись по заснеженным полянам и без умолку хохотали.

— Тебе нравится? — спрашиваю, склонившись над Селин. — Не страшно?

— Нет, мне очень нравится! — зажмурившись, хохочет Селин.

— И мне, — шепчу ей в ответ.

Когда наш маршрут заканчивается, мы с Селин с сожалением поднимаемся на ноги и благодарим нашего сопровождающего. Я оглядываюсь в поисках Рамиса, но нигде не нахожу его. Уже вынимаю телефон из куртки, чтобы позвонить ему, как ко мне спешит охрана Рамиса, которая, по моим ощущениям, неизменно всегда была рядом с нами.

— Он ожидает в гриль-беседке, я вас провожу.

— Благодарю.

Я беру Селин за руку и спрашиваю у нее:

— Замерзла, малышка?

— Угу. Немножко.

— Сейчас согреемся!

Подойдя к беседке, я стягиваю с себя перчатки и понимаю, как сильно замерзла лишь тогда, когда захожу внутрь. Но из самого худшего это оказывается еще не все.

Замерев в дверном проеме вместе с дочерью, я в прострации наблюдаю, как Рамис «работает».

А именно: откинувшись в кресле, он пьет горячий кофе и мило воркует с другой.

— Я скучала, Рамис, — слышу тихое признание.

По мере своего приближения я все отчетливее слышу признания, что сыплются из блондинки за их столиком, и ее тихий смех. Оставив Селин ожидать меня за другим столиком в самом начале, откуда не будет нас слышно, я решаю напомнить Рамису о том, что он приехал сюда для времяпрепровождения с дочерью, а не со всякими…

В ответ на признание блондинки Рамис промолчал.

Или он просто увидел, как я приближаюсь, поэтому и не ответил ей, что скучает тоже. Перекинув на меня свой взгляд, Рамис поджал губы и бегло осмотрел меня хмурым взглядом.

Да, Рамис, я все слышала.

Что теперь думать? Нужно было дождаться, что он ответит ей…

Хотя для чего это мне?

Не получив ответа на свое «скучала», блондинка стушевалась и резко перевела тему:

— Что ж, не ожидала увидеть тебя отдыхающим, Рамис. Кого-кого, но точно не тебя.

Ответа Рамиса я не дожидаюсь, подхожу ближе и смотрю прямо на него.

— Добрый вечер, Рамис, — произношу громче, чем следовало бы, и останавливаюсь взглядом на миниатюрной блондинке с изящными изгибами тела, которые сразу бросаются в глаза даже несмотря на теплый комбинезон, в котором она, по всей вероятности, покоряла местные горы.

По глубокому взгляду блондинки я понимаю, что она приходится ровесницей Рамису, но это не мешает ей выглядеть эффектно. Наоборот, я даже немножко завидую ее мудрости во взгляде и одновременно прекрасным внешним данным. Казалось, что у меня нет ни того, ни другого, и вообще я была готова вспыхнуть как спичка, когда увидела Рамиса с другой.

Я не ревновала, просто…

Как он мог забыть про Селин?!

— Вы закончили, Айлин? — спрашивает Рамис как ни в чем ни бывало.

— Как видишь.

За столом возникает напряженная пауза: подруга Рамиса перестает смеяться, да и сам Рамис подбирается и становится чересчур серьезным. Смягчив упрекающие нотки, я прокашлялась и сказала:

— Селин замерзла, и мы сразу направились к тебе.

— Отлично. Айлин, познакомься с Наташей. Она моя хорошая знакомая.

Я перевожу взгляд на Наташу и сдержанно киваю в знак приветствия, рассчитывая почти сразу же отвести свой взгляд, но что-то заставляет меня задержаться глазами на незнакомке.

Чуть позже понимаю, что меня задержали боль, ревность и одновременно умиротворение во взгляде блондинки, и я понимаю, что она обо мне точно знает. И то, что раньше я приходилась Рамису женой — тоже.

Только откуда?

— Приятно познакомиться, Айлин, — произносит блондинка и резко переводит взгляд на Рамиса.

Я тоже смотрю на него, но совершенно не понимаю, в чем дело.

Мне казалось, что блондинка вот-вот расплачется. Прямо сейчас. В особенности, когда к нам подходит дочь и неожиданно для всех обнимает Рамиса.

Впрочем, времени на выяснения у меня тоже особо нет, поэтому я дожидаюсь, пока Наташа покинет гриль-беседку, и мы останемся втроем и пересядем за столик пошире.

Сделав свой заказ, Селин просится посмотреть на большой камин, расположенный в углу беседки, и я отпускаю ее.

Оставшись в Рамисом наедине, я невзначай спрашиваю:

— Твоя знакомая настолько хорошая, раз вы так долго обнимались на прощание?

— Ты засекала время? — хмуро спрашивает Рамис.

— Ничуть. Просто интересно, в какой промежуток времени она была у тебя: до помощницы или после?

— До тебя, Айлин. До тебя.

Замолкнув, я вскидываю вопросительный взгляд на Рамиса.

— Я не понимаю.

— А ты хочешь понять? Или ты будешь закидывать меня претензиями с порога? Если начинать этот диалог, то это она должна злиться на тебя, а не наоборот.

— Злиться? Что я сделала ей, интересно? — негодую тихо, захлопнув меню, которое листала в попытке успокоить нервы.

— Айлин, она моя бывшая, — поясняет Рамис. — Мы были в отношениях три года, потом мои родители поставили мне условие, что я должен жениться на «своей», и я женился. На тебе. Наташа осталась в прошлом, я больше не встречался с ней.

— Что ж…

Я замолкаю, слегка качнув головой, но почти сразу спрашиваю:

— Ты любил ее?

— Не знаю. Но мне было хорошо с ней.

Мне было хорошо с ней…

— Тогда почему ты расстался с ней? Почему взял меня в жены?

— Не одна ты входила в этот брак не по своей воле, Айлин. Я тоже находился под гнетом отцовского давления, но, по крайней мере, я всегда знал, что мне придется жениться на своей. Ею оказалась ты.

— Значит, ты тоже не хотел этого брака?

Рамис качает головой, а я окончательно запутываюсь в нашем таком сложном прошлом. Почему мы не говорили об этом раньше? Почему не узнавали друг друга? Не говорили о том, что нас беспокоит?

Обрастая прошлым друг друга, мы бы познавали друг друга, сейчас же для этого уже слишком поздно.

— Скажем так: это ты не хотела этого брака, а я знал, что так нужно и так принято. Другую бы в семью не приняли. Только свою. Я мог быть в отношениях с кем угодно, но жениться обязан на своей. Таковы традиции. Давай поужинаем, Айлин.

На этих словах нам приносят заказанные блюда, я зову дочь ко столу, и мы откладываем тему о Наташе.

После фуникулера, общения и совместной фотосессии с хаски и катанию на упряжках мы, наконец, согреваемся и пробуем на вкус невероятно вкусные и горячие блюда.

Чуть позже, откинувшись в своем кресле, Рамис спрашивает:

— Селин, тебе понравился сегодняшний день?

— Да! — радостно выкрикивает Селин, и я прыскаю со смеху. Кажется, что в этот момент не было никого счастливее дочери.

После ужина, когда приходит пора возвращаться домой в апартаменты, я больше не затрагиваю тему прошлых отношений Рамиса, и всю дорогу мы проделываем в молчании. Кроме Селин, конечно же — она без умолку рассказывает Рамису разные истории из садика, о которых Рамис попросту не знал. В апартаменты мы возвращаемся за полночь сытыми и полными ярких впечатлений. Я собираюсь искупать Селин и принять душ самой, но резко останавливаюсь, когда вижу в гостиной цветы.

Они лежали на обеденном столе. Два огромных букета.

— Это тебе, — шепнул Рамис, встав за мою спину. — И для Селин.

Рамис берет цветы в охапку, вручает один Селин, а другой мне.

— В честь чего? — не понимаю я.

— С наступающим новым годом, Айлин, — произносит он, смотря прямо мне в глаза.

Удерживая букет белых роз обеими руками, я испытываю внутри целую бурю эмоций и не нахожусь, что ответить, разве что короткое:

— Спасибо.

Оставшийся вечер я занимаюсь тем, чтобы отыскать подходящие вазы под наши огромные букеты, а под вечер, уложив Селин спать, я выхожу в гостиную.

Рамис стоял у панорамного окна с бокалом в руке и задумчиво смотрел вдаль.

— А ты скучаешь по ней? — спрашиваю тихо, вспомнив признание блондинки.

— Это было давно, Айлин.

— И все же? Ты свободен и больше не женат, вы могли бы…

— Не могли бы. У нее муж, дети.

— Но она тебя любит. Она мудрая, совсем другая. Не такая, как я. Наверное, она была бы тебе идеальной женой, — признаюсь честно, не испытывая при этом стыда.

Я же понимаю, что я другая. Наташа, кажется, идеально подходила такому мужчине как Рамис.

Я подхожу ближе и вспоминаю ее взгляд. Чуть потухший, но все еще горящий, влюбленный.

— Остаточная влюбленность — еще не любовь, Айлин. Этого недостаточно для создания крепких отношений. Мы изменились, и все это осталось в прошлом. Я хочу закрыть этот диалог, я устал оправдываться.

— Я ни в чем тебя не виню. Просто спрашиваю.

Рамис чуть вздыхает и поворачивается ко мне. Он делает несколько неторопливых шагов, останавливаясь от меня на расстоянии считанных сантиметрах.

В гостиной остался приглушенный свет и потрескивал камин, а Рамис, кажется, вот-вот поцелует меня.

И самое главное, что я совершенно не знала, что почувствую в данный момент. Диалог о прошлом не расклеил нас, как я думала. Напротив — очень даже объединил.

— А я уже привык, что ты только винишь. Поэтому о Наташе тебе никогда не рассказывал. Спокойной ночи, Айлин.

Погладив меня по щеке, Рамис оставляет бокал на журнальном столике и скрывается в своей спальне, а мне только и остается, что выпустить из легких воздух, который неосознанно набрала перед ожидаемым поцелуем…

Утром я просыпаюсь в хорошем настроении и даже строю планы, куда сегодня мы можем отправиться с дочерью и Рамисом, вот только у судьбы, похоже, были совсем другие планы.

Выбравшись в гостиную, я застаю Рамиса одетым в деловой костюм и пакующим небольшой чемодан с документами.

В голове сразу начинает всплывать множество вопросов, не дающих покоя.

Куда он?..

Неужели уезжает?..

— Доброе утро, Рамис, — произношу, осторожно наблюдая за его сборами.

Рамис вскидывает на меня свой темный взгляд и оставляет чемодан в полураскрытом виде. Я бегло осматриваю чемодан взглядом и нахожу в нем большую кипу документов, тоненький ноутбук и очень много пятитысячных купюр, перевязанных тоненькими резинками.

Рамис подходит ко мне очень близко, загораживая собой чемодан, приподнимает мое лицо за подбородок и заставляет посмотреть на себя.

— Доброе утро, Айлин. Мне нужно уехать по работе, но я вернусь так быстро, как только смогу.

— Но ведь ты брал отпуск, разве нет? — в моем голосе непроизвольно проскакивают нотки обиды.

— На заводе произошло возгорание из-за одного кретина, который не соблюдал правила техники безопасности. Требуется мое личное присутствие.

Я понимающе киваю, хотя и чувствую жуткую обиду, но не понимаю ее причину. Мы взрослые люди, к тому же — еще и в разводе, а я веду себя как четырехлетний ребенок. Нет, даже хуже, потому что я тут же хочу взять телефон, чтобы проверить, действительно ли Рамис сказал правду или нет.

Или Рамис снова лжет, как в годы нашего брака. Подобное уже случалось однажды, только тогда Рамис сказал, что на стройке погиб человек, и теперь его срочно вызывают в Санкт-Петербург. Он пробыл там неделю или даже больше, а я в новостях ни одной статьи об этом не нашла. Ни по телевизору об этом не говорили, ни в интернете не писали. Я хотела спросить Рамиса напрямую, когда он приедет, но к тому моменту я уже выяснила, что в Санкт-Петербург он ездил с помощницей. К тому же, я уже настолько извела себя мыслями и догадками, что и спрашивать не имело смысла.

В этот раз я тоже сдерживаю свой порыв и дожидаюсь, пока Рамис соберется и для него пригонят машину в аэропорт. Я завязываю пояс на халате и предлагаю свою помощь в сборах, но Рамис уже собрал небольшой чемодан с документами и был готов уезжать. Даже костюм надел.

Все произошло так быстро, что я почувствовала резкий прилив тревоги и не знала, как с ней справиться.

— И что теперь будет? — спрашиваю осторожно.

— С чем?

Рамис вскидывает непонимающий взгляд и поправляет галстук. Костюмы ему всегда шли, как и женщины, которые всегда липли к нему как мухи на мед.

— С тем человеком, из-за которого произошло возгорание. Он жив?

— Нет, Айлин. Поэтому у меня большие проблемы.

— Это ужасно, — выдыхаю тихонько. — Ты снова надолго? Просто через четыре дня новый год, и…

— Я вернусь к новому году, — обещает Рамис.

— Я имею в виду, что я хотела бы вернуться домой до нового года. Не будем же мы отмечать праздник здесь, правда?

— Айлин, я приеду и все решу. С вами останется охрана, вы можете выходить в город и торговые центры.

— Мне не до торговых центров, Рамис, когда моей дочери угрожают, — начинаю моментально заводиться и чувствую, как Рамис заводится тоже.

Это неправильно.

Мы снова встаем на те же грабли, снова вспыхиваем по щелчку пальцев и не можем найти компромисс, но мне по-прежнему кажется, что в наших конфликтах по большей части виноват он, его работа и его помощницы…

— Я все решу, — произносит Рамис сквозь зубы. — Просто пожелай мне хорошего пути, от тебя больше ничего не требуется.

Сделав глубокий вдох, я киваю и даже совершаю несколько шагов по направлению к Рамису. Для чего — не знаю, словно по привычке собираюсь обнять его перед дальней дорогой и попросить не задерживаться, но в последний момент я резко останавливаю себя.

Как раньше уже не будет.

Не успев хорошенько подумать о своем порыве, я оказываюсь в объятиях Рамиса. Он сжимает меня крепко-крепко и говорит:

— Задерживаться не буду. Обещаю, что я вернусь к новому году. Может, встретим его вместе? Попробуем?

Я качаю головой, насколько позволяют его руки, и шепчу:

— Не думаю, что это хорошая идея. Хорошего пути, Рамис.

Он тяжело вздыхает.

Я тоже на взводе.

А как еще может быть после столь неудачного брака?

Рамис покидает апартаменты еще до того, как просыпается дочь. После его ухода я сразу погружаюсь в приготовление завтрака, но руки почему-то опускаются настолько, что я решаю просто заказать завтрак из ресторана и скорее почитать новости.

Вот только в новостях, как и раньше, я не нахожу подтверждение словам Рамиса. Ни о каком возгорании на столичном заводе пока не пишут, хотя это странно, ведь там погиб один рабочий.

Может, Рамису просто все надоело?

Может, ему надоело играть в хорошего и примерного папу, и он решил оставить нас вот таким способом?

Решив оставить эту идею с самобичеванием, я закрываю все вкладки и принимаю заказ из ресторана, но в итоге все равно весь день листаю новости в надежде найти подтверждение тому, что Рамис мне не солгал. Снова.

К счастью, от тревожных мыслей меня отвлекает проснувшаяся дочь. Селин выходит из спальни как раз тогда, когда я заканчиваю расставлять ароматный завтрак на столе. Я заказала для дочери несколько молочных каш, блинчики и ее любимые круассаны, а себе взяла боул с индейкой и сырники с разнообразными джемами.

Обняв сонную Селин, я целую ее в щеку.

— Доброе утро. Я заказала нам завтрак.

— Доброе, мамочка. А где папа?

Замерев на месте, я едва сдерживаю улыбку на губах, но в какой-то момент болезненно понимаю, что рано или поздно это бы все равно случилось. Жаль только, что Рамис пропустил тот день, когда Селин впервые назвала его папой.

И пропустил ради кого или чего?

Если он действительно уехал по работе, то хорошо.

А если ради другой женщины?..

Встряхнув головой, я отвечаю Селин как можно спокойнее:

— Малышка, у папы важное задание по работе. Ему пришлось отлучиться.

— Надолго? — разочарованно спрашивает Селин, потирая глаза.

— Я уверена, что это ненадолго, Селин. К новому году он точно вернется. Так, а теперь пойдем чистить зубки и умываться, ведь завтрак уже готов!

Селин расстроилась. Очень.

И даже завтрак, который я выбирала так тщательно, не поднял ей настроение. Только разве что блинчики с абрикосовым джемом и марципаном смогли растопить ее сердце и поднять настроение. Повеселев, Селин рассказала, что ей снились хаски, она снова оказалась на санях и много-много смеялась.

— Мама, а мы можем забрать хаски себе домой?

Чуть не поперхнувшись, я отвечаю Селин, что это плохая затея и что для такой активной и жизнерадостной породы, как минимум, нужен загородный дом, чтобы хаски не чувствовали себя взаперти и могли удовлетворять потребности в беге и в активных нагрузках.

— Жаль, — произносит Селин. — А у папы есть дом. Мы могли бы жить там и тогда у нас мог бы появиться щенок.

На это мне ответить было нечего.

Точнее было, но только из разряда категоричного «нет», но я не стала развивать эту тему.

Глянув в панорамное окно, я предлагаю Селин:

— Ну что, чем сегодня займемся? На улице такой красивый снегопад, что не хочется сидеть дома. Как тебе идея прогуляться?

— Без папы гулять не хочу, — упрямится Селин.

Тихонько вздохнув, я перебираю все запасные планы и предлагаю что-то другое.

— Что ж, тогда предлагаю остаться сегодня дома под теплым-теплым пледом, заказать вредной еды и посмотреть новогодний фильм на проекторе. Как тебе предложение?

— Да! — выкрикивает Селин, явно обрадовавшись перспективе остаться дома.

Расстелив в гостиной диван, я приношу сюда несколько пледов, самую разную еду и занавешиваю шторы, чтобы создать в комнате полумрак, а в качестве новогоднего фильма ставлю классику «Один дома», который заходит Селин на ура.

Фильм заканчивается так быстро, что после первой части мы решаем переключиться на вторую, и так незаметно пролетает время до вечера. Не дождавшись звонка от Рамиса, я решаю отвлечься, позвонить Регине и заодно спросить, как у нее дела и какие планы на новогоднюю ночь.

— Новый год? — задумчиво переспрашивает Регина. — В общем и целом, должна тебе признаться: я тут несколько недель назад познакомилась с одним мужчиной.

— Правда? Он хорош? Я так рада за тебя, Регин.

— Да-да, он очень хороший. Так что на праздник у нас уже есть планы. Ну, а вы как?

— Пока я в подвешенном состоянии, — признаюсь подруге. — Но нам здесь очень нравится. В особенности Селин.

— Тогда не спешите. С кафе я справляюсь, тем более, что у нас хороший управляющий. Отдохни как следует, Айлин. А в феврале я возьму отпуск, потому что Руслан купил нам путевки в Дубай.

— Без проблем, я очень рада за тебя, — говорю искренне.

Вздохнув с облегчением, я болтаю с подругой до тех пор, пока Селин не напоминает мне, что фильм мы должны смотреть вместе, поэтому вскоре я спешно прощаюсь с Региной и вешаю трубку.

Вернувшись на диван, я еще недолго увлекаюсь второй частью известного фильма, а затем срываюсь и для чего-то решаю зайти в социальные сети. Рамис их никогда не вел, только разве что иногда выкладывал фотографии с друзьями или посты с экономическими новостями. Пролистав несколько его фотографий, глаз цепляется за количество лайков, среди поставивших лайк я натыкаюсь на псевдоним, состоящий из имени «Наташа» и еще нескольких цифр, вероятно, с датой ее рождения.

Не раздумывая, я кликаю на эту страницу. По фотографиям я понимаю, что это действительно на самая Наташа, с которой мы повстречались в беседке и с которой проводил время Рамис до нашего брака. На ее страничке было много личных фотографий и также есть свежие истории, которые я вовсе не собиралась смотреть, но палец сам нажимает на иконку с ее аватаркой и воспроизводит истории.

На первой истории она снимает видео, как едет в автомобиле и выбрасывает золотое обручальное кольцо в окно, видео сопровождает известный мотив о расставании.

На второй истории она снимает радостную себя под песню «Угонщица». А внизу всего одна подпись.

«Свободная, еду к своей мечте».

Больше видео нет. Оба видео выложены сегодня в десять утра.

Рамис уехал в девять…

— Сегодня Селин назвала тебя папой.

Написав это сообщение, я еще несколько раз поправляю его, а затем все же решаюсь и нажимаю кнопку, чтобы отправить его Рамису.

Не ответит, ну и ладно. Не конец света ведь, правда?

Потушив свет в гостиной, я подхожу к панорамному окну и смотрю на ночной заснеженный город. Селин уснула, хотя весь вечер грозилась не засыпать без папы. Селин заявила, что она его дождется, поэтому мне пришлось убедить ее в том, что сегодня он не приедет и что ей нужно хорошенько поспать. Тем более, что под конец дня она по какой-то причине начала кашлять, что меня сильно насторожило.

Ответ от Рамиса приходит незамедлительно, хотя я думала, что он уже и не ответит, ведь он даже не посчитал нужным отзвониться мне и рассказать, как он долетел и как складываются дела на заводе.

Впрочем, он и не должен этого делать. Я мысленно напоминаю себе, что мы не виделись пять лет, а до этого наш брак и вовсе с натяжкой можно было назвать браком. Мы выстроили его на руинах, не соблюдая при этом базовые нормы безопасности, вот он и вспыхнул в конце подобно спичке.

— Я снова все пропустил, — отвечает Рамис сообщением.

Я жду еще несколько минут, но больше от него ничего не приходит. Мне приходится вновь напоминать себе, что Рамис никогда не считал нужным отчитываться, где он и с кем, а сейчас и подавно не будет.

И мне это, конечно же, не нужно.

Весь следующий день мы с Селин тоже проводим дома, но теперь совсем по другой причине: Селин все-таки начинает заболевать. Особенно все усугубляется к вечеру, когда она начинает сильно кашлять и почти не вылезает из постели, не на шутку встревожив меня.

Я сразу даю ей лекарства, которые постоянно носила с собой, после этого решаю не повторять прошлых ошибок и позвонить Рамису и оповестить его.

— Что-то срочное, Айлин? — спрашивает без приветствия.

— Да, Селин заболела. Но я дала ей лекарства и, кажется, ей стало немного лучше. Просто решила предупредить тебя.

— Ты правильно сделала, — его голос становится спокойнее, размереннее. — Как она сейчас?

— Она нормально, а вот я переживаю.

— Я слышу по твоему голосу. Я приеду так быстро, как только смогу, — вновь повторяет Рамис. — Я свяжусь с врачом, чтобы утром к вам подъехали и посмотрели Селин.

— Да, мне будет так спокойнее. Наверное, это все из-за катаний, хаски неслись так быстро, а ветер был холодным. А у тебя… все хорошо? — спрашиваю между делом.

— Улаживаю проблемы, — уклончиво отвечает он.

— Хорошо, не буду отвлекать.

Сбросив вызов, я делаю несколько глубоких вздохов.

Я продолжаю давать Селин необходимые лекарства в нужное время, но засыпает она все рано лишь в половину второго ночи.

Я же уснуть не могу.

Мне тревожно. Очень. Я кусаю губы, прислушиваюсь к шуму в комнате и стараюсь не паниковать, когда мне кажется, что ее кашель усиливается с каждой минутой.

«Не паниковать, Айлин», — упрямо внушаю себе.

Не знаю, сколько я так стою, но из мыслей меня выводит Селин, она звала меня. Я иду в спальню, трогаю лоб дочери и поражаюсь тому, какой он горячий.

Паника все же медленно захлестывает с головой.

Я одна.

В чужом городе.

И Селин снова заболевает.

Насколько серьезно в этот раз? В какую больницу ехать на случай, если ей резко станет плохо?

Мысли хаотично проносятся в голове, и я не могу сомкнуть глаз. Я стараюсь вспомнить, что говорил мой психотерапевт на случай, если я буду испытывать сильную тревожность — такую, как сейчас, но ничего из ее методов не помогает мне в данную минуту.

— Мама? — зовет Селин болезненным голосом.

— Да, малышка?

— Ты тут?

— Я рядом, рядом…

— Мне холодно, — говорит, прокашлявшись. — А папа приедет?

Я несколько раз трогаю ее лоб и едва сдерживаю слезы. Рамис был прав, когда говорил, что я так и не повзрослела, потому что единственное, чего мне хотелось прямо сейчас — это разрыдаться и попросить у кого-нибудь помощи, чтобы в трудную минуту я была не одна, а с тем, кто решит все мои проблемы.

Люди называют это инфантилизмом или эгоизмом, а мне просто страшно, и я не могу ничего с этим поделать.

Почему Рамис уехал именно в такой ответственный момент?! Почему именно сегодня?!

Если он проводит время с другой, то я ему этого никогда не прощу. Никогда. Обещаю.

— Папа сегодня не приедет, Селин. Он не может. Но я буду рядом.

— Жаль, — прохрипела она.

Подхватившись, я даю Селин сироп, чтобы облегчить ее кашель. Хочется дать еще лекарств, но я понимаю, что это будет уже слишком, оставалось только ждать.

Или звонить в скорую.

Может, я совершаю ошибку, что не вызываю скорую? Может, уже давно нужно было позвонить в службу спасения?

Вдруг они будут долго ехать? На улице сугробы, метель, кто приедет быстро?

Впрочем, за стеной ведь стоит охрана, у них наверняка есть быстрый автомобиль и они должны знать местные больницы…

Боже.

Желание набрать Рамису прямо сейчас — посреди ночи усиливается во стократ, но я очень сдерживаю себя.

Ровно до тех пор, пока градусник не показывает температуру под сорок, хотя я весь день давала Силин соответствующие лекарства и ей даже стало лучше к вечеру.

Но факт оставался фактом: ничего не помогло.

И Селин становилось только хуже.

Не выдержав, я хватаю телефон и со слезами на глазах набираю Рамису — второй, третий, четвертый раз, но в ответ слышу лишь монотонные гудки…

Рамис

— Они взяли деньги?

— В процессе, Рамис. Я уверен, они их возьмут, и дело прикроют. От таких сумм никто не отказывается, просто нужно время и они боятся принимать их у левых лиц вроде меня. Скорее всего, им нужен будешь ты. Так спокойнее, сам понимаешь.

Устало потираю глаза. Вот тебе и фейерверк под конец года — вместо того, что провести время с бывшей женой и дочерью, с которой был знаком меньше месяца, я узнаю, что на заводе произошло возгорание. Помимо убытков делу могут придать огласку и заодно вплести меня по статье.

Веселый тогда будет новый год.

Айлин, наверное, рада будет, если меня за решетку упекут. Пять лет не беспокоил и еще столько же не побеспокою. Минимум.

— Держи меня в курсе. Сразу набери, как договоришься. Если не получится, то я подъеду.

— Тебе бы не фигурировать, Рамис, но на всякий случай…

— На всякий случай приготовлю еще бабла. Жду. Пока не улетаю. И свяжись с семьей погибшего, им тоже нужно отстегнуть. Какого черта он полез туда? Мозгов не было? Где был командир бригады? Мозгов нет у них, а по статье я пойду, ты это понимаешь, Стас?

— С командиром уже ведем беседы. Все уладим, — старается зам.

Положив трубку, хочу от души проораться.

Но некогда. Мне звонит Айлин и докладывает, что у дочери поднялась температура. По голосу слышно, что ей страшно, она одна в чужом городе и не помешало бы мне поднять свой зад и вернуться обратно, но я до победного жду звонка, что вопрос улажен, денег больше не надо, можно возвращаться в отпуск.

Черт бы побрал этого работника. Стас сказал, у него семья осталась. Жена, двое детей на попечении.

Для кого пишут нормы безопасности?

Так жить не хочется, что готовы рисковать огнем и подпалить завод и себя вместе с ним?

Откинувшись в кресле, закрываю глаза. Спать хочется дико, но держу руку на пульсе. После звонка Айлин я дал поручение помощнице, и она купила мне билет на половину третьего ночи. Самый ближайший рейс. Если до этого времени вопрос будет улажен, то вылетаю.

Отложив дела, даю поручение охране позаботиться об Айлин в случае, если понадобится оперативно вызвать врача до утра. И чтобы они были наготове отвезти их в ближайшую больницу.

Раздается негромкий стук в дверь, это помощница.

— Войди.

— Рамис Аязович, к вам пришли посетители. Женщина представилась Натальей.

Наталья.

Несколько секунд перевариваю услышанное и пытаюсь сообразить, какая Наталья, пока до меня не доходит.

— Пусть войдет.

— Извините, у меня еще вопрос. Могу ли я уйти сегодня пораньше? Просто ребенка нужно забрать из садика, а муж задерживается на работе. Такое первый раз, вы ведь знаете, что муж раньше освобождается, простите меня…

— Аля, все в порядке, — прерываю помощницу. — Дел на сегодня нет, завод стоит, ты можешь уйти пораньше.

— Спасибо вам большое.

Аля работает у меня недолго. Честно, с ребенком брать не хотел, потому что иногда работа требует командировок, а с ребенком это весьма затруднительно. В итоге взял и пока не жалею, свои обязанности она выполняет сполна.

— Привет, Рамис.

Поднимаю взгляд, рассматривая Наташу. Сам я прилетел недавно, как она здесь оказалась?

— Привет. Какими судьбами? Ты же горы покоряла, нет?

— Да, но я к тебе прилетела. У меня новости, Рамис.

— Какие?

Стушевавшись под моим взглядом, Наташа подходит ближе и садится в кресло напротив.

Выглядела она, как всегда, шикарно. Вот только годы прошли, и в нас давно не осталось того легкого романтизма, с которым я часто сравнивал наши отношения с Айлин.

Я вообще часто Айлин сравнивал с Наташей. Поначалу.

— Я развелась, Рамис.

— Вот как?

Наташа кивает. Робко улыбается.

И вроде бы должно было внутри что-то вспыхнуть, но нет.

Отложив бумаги с отчетом, я откидываюсь в кресле.

— Зачем, Наташ?

— Потому что больше не люблю.

— А кого любишь?

— Тебя, Рамис. И всегда любила.

Холодно.

Ничего не чувствую.

Особенно по сравнению с тем, что испытываю на самом деле к дочери. А раньше я думал, что никто не перебьет Наташу по эмоциям.

Наивным был.

Дочь во стократ всех перебила. Я, оказывается, умел любить так сильно.

— У меня есть кого любить, Наташа.

Она меняется в лице.

Мне жаль.

Сложив руки на столе, поясняю:

— У меня дочь, я тебе рассказывал. У нас трудные отношения с ее матерью, но это можно поправить.

— Но ты же ее не любил. Ты приходил ко мне после своего брака, помнишь?

— Приходил. Но ты уже выскочила замуж, ничего не было, Наташ.

— Вот, теперь я развелась, и мы могли бы…

— Слишком поздно. У меня другие интересы, Наташа.

— Какие?

— Тебе сказать честно?

Наташа кивает.

Улавливаю в ее глазах отчаяние и мысленно чертыхаюсь.

— Честно, Рамис.

— Я семью хочу вернуть. Я нагулялся, Наташ, и новую семью строить тоже не хочу. У меня есть дочь, ее мать и мои родители. Вот моя семья. Задолбался искать и пробовать. Больше не хочу. Понимаешь?

Недолго думая, Наташа поднимается из кресла.

Она не ожидала, оттого еще паршивее.

— Извини, если грубо, — бросаю холодно.

— Ничего…

— Кто был инициатором твоего развода? — спрашиваю ее.

— Я, Рамис. Я.

— Тогда хорошо подумай, потому что ты тоже нагуляешься и захочешь вернуться в семью, — говорю ей. — Влюбленность проходит, в реальной жизни ценишь других людей. У нас бы давно ничего не получилось, я другой, ты другая.

— Я поняла, Рамис. Желаю, чтобы после твоих гулянок бывшая жена снова приняла тебя.

Наташа не злится. Не агрессирует. Просто мы привыкли говорить друг другу правду.

— Спасибо, Наташ. Будь счастлива.

Оставшись один, еще некоторое время смотрю в упор в потолок. Я пришел к Наташе через полгода после брака с Айлин, но было уже поздно. Тогда я все отдать был готов, лишь бы Наташа была свободна и не беременна от другого мужика, а теперь, когда она сама пришла ко мне, я не испытал ничего, кроме желания хорошенько выспаться.

Только подумать — любить бешено, а теперь не испытывать ничего. Это насмешка судьбы, не иначе. Расплата за то, что сделал с Айлин.

Айлин.

Мои родители в ней души не чаяли. Когда они узнают, что у меня от нее ребенок — будут на седьмом небе от счастья.

Звонит телефон. Это Стас, он сообщает, что все идет не по плану. Денег брать боятся. Нужно мое личное присутствие и, скорее всего, еще больше денег. До ночи я гоняюсь по городу, собираю наличные и еду на встречу, где провожу несколько часов.

Вопрос улаживается только к ночи.

Успев примчаться в аэропорт, я одним из последних захожу на борт самолета и с каким-то сладким чувством предвкушаю реакцию Айлин на свое скорое возвращение.

В самолете успеваю набрать заму и дать поручения:

— Стас, вопрос закрыт. Следи за СМИ, чтобы в случае утечки информации быстро это прикрыть.

— Понял, будет сделано. Отличные новости, Рамис.

— Отличные, — подтверждаю. — На тебе задача с родственниками погибшего и как можно быстрее восстановить работу завода. До нового года. Я улетел, у меня дочь болеет.

— У тебя есть дочь?

— Как оказалось, — усмехаюсь. — Поработай, Стас. Некогда мне.

— По такому случаю конечно. Поздравляю, Рамис.

— Спасибо.

Выключив телефон, с опозданием вспоминаю, что надо было написать Айлин, чтобы она, как обычно, не надумала себе невесть чего, но уже оказывается поздно. Самолет взлетает, несколько часов я спокойно провожу в небе, а по прибытии я узнаю, что Селин в больнице.

И нет больше никаких новостей.

Из аэропорта я мчусь напрямую в больницу и попутно набираю Айлин, но она не берет трубку. Крепко чертыхаюсь, долетаю до приемного отделения и узнаю, что Селин в реанимации.

Бах-бах.

Бах-бах.

— Как в реанимации? Что-то серьезное?! — рявкаю на медсестру.

Не дождавшись ответа, я выхватываю халат из рук бледной медсестры и поднимаюсь на второй этаж за считанные минуты.

В глазах полный туман.

Ни черта не видно, но я все равно пытаюсь найти жену глазами. Внутри бабахает не по-детски, а перед глазами проносится пустая болтовня с Наташей о ее разводе ради меня, пачки наличных купюр, которыми измазал все руки и все остальное — такое же бесполезное, чем я занимался вместо того, чтобы быть рядом с дочерью в трудную минуту.

Айлин сидела на полу, когда я нашел ее.

Без сознания.

Ее откачивали нашатырем и спрашивали, как она себя чувствует.

Подойдя ближе, беру ее ватное тело за плечи и прижимаю к себе.

— Айлин? Айлин, слышишь меня? Родная моя…

Отобрав вату у врачей, несколько раз провожу возле ее бледного, почти синего лица. Хватаю ее бледные руки, они оказываются ледяные.

— Она жива?! — рявкаю на врачей.

— Она просто потеряла сознание, мужчина, успокойтесь…

Айлин открывает глаза через несколько долбанных минут, и я с облегчением прижимаю ее к себе. До хруста костей.

— Айлин, родная…

— Где ты был, Рамис? — шепчет со слезами на глазах. — Где же ты был?..

Айлин

— Где ты был, Рамис? Где же ты был?..

Рамис не отвечает. Он вытирает мои слезы, спрашивает про то, как я себя чувствую, кричит на врачей и медсестер, чтобы те принесли еще нашатыря, но до сих пор не спрашивает о Селин.

Ничего не спрашивает.

Неужели ему все равно на нее?

Словно прочитав мои мысли, Рамис обхватывает мое лицо ладонью и произносит:

— Айлин, я все объясню позже. Скажи мне, что с дочерью?

— Она… она…

Я хочу все ему рассказать, но мне сложно сохранять самообладание и сдерживаться, чтобы не заплакать вновь. Все детство мама причитала, кто же меня такую полюбит — вечно плачущую девочку? И она оказалась права. Даже Рамис не полюбил.

Но что я могу поделать, если слезы текут сами собой?

Из реанимации выходит доктор, и Рамис сразу оставляет меня.

— Посиди здесь, родная. Я скоро вернусь.

В голове резко появляются тревожные мысли, и в теле разрастается такая слабость, что я не могу даже подняться.

Я бросаю взгляд на бывшего мужа, на его напряженную спину и пытаюсь услышать, что говорит доктор. Ко мне он за несколько часов не выходил ни разу, и хотя я понимала, что это реанимация, что там врачи борются за жизнь детей и им совершенно некогда выйти к родителям даже на минутку, но как же мне было важно услышать хоть что-то!..

— Состояние стабильно тяжелое…

— …

— Делаем все, что в наших силах…

Рамиса почти не слышно. Он снижает тон и что-то спрашивает у доктора, но чуть позже я понимаю, что именно.

— Что вы, ни в коем случае! Мне не нужны ваши деньги…

Когда до меня доносится возмущенный голос доктора, я закатываю глаза. Боже, Рамис и тут прямо в глаза сует им свои деньги, неужели он не понимает, что не все покупается и продается?! И жизнь нашей дочери, увы, тоже…

— Знаете, мы и без денег спасаем жизнь вашему ребенку. Лучше вам уехать до утра, вашей супруге необходим сон и покой, а в реанимацию на данный момент нельзя.

Как это — нельзя?..

Я закрываю лицо руками, изо всех сил желая лишь одного — оказаться с малышкой рядом.

— За деньги тоже нельзя! Так, еще одно упоминание о деньгах, и я буду вынужден вызвать полицию…

Доктор уходит.

Рамис — разгневанный и расстроенный — возвращается ко мне и с легкостью поднимает меня на руки.

— Рамис, я хочу увидеть ее… — хнычу ему в шею.

— Родная, минуту назад я предложил ему за это лимон наличными, но он отказался. Это невозможно. Мы поедем домой.

— Что с ней? Что с ней, Рамис? Я никуда не уеду…

Но Рамис уносит меня против воли.

Быстро, тяжело дыша.

В его глазах я улавливаю сильную тревогу. Боже.

— Селин подключили к аппарату ИВЛ. Она в норме. Почти. Но она справится, Айлин. Доктор сказал, что ухудшений нет. Это хорошо, Айлин.

— Что?.. Она не может дышать сама? Давай останемся, прошу…

Рамис качает головой и спускает нас вниз, на первый этаж больницы. Внизу он заставляет меня одеться, а когда я отказываюсь и рвусь к лестнице наверх, то перехватывает и одевает насильно. Шарф, шапку, верхнюю одежду. Я обмякаю в его руках, когда понимаю, что он увезет меня отсюда любым путем. И что к дочери, увы, не пустят.

Не помню, как я оказываюсь в машине, но Рамис дает указание водителю везти нас обратно, в апартаменты, а часть охраны оставляет здесь, с дочерью.

Как и мое сердце. Оно, кажется, останется здесь навечно.

Рамис всю дорогу на телефоне — он пробивает свои связи, чтобы подключить знакомых врачей к нашей ситуации. И у него это удается. Я немного успокаиваюсь, когда понимаю, что о нашей дочери действительно позаботятся и сделают все необходимое.

— Рафаэль тоже на связи, — сообщает Рамис. — Они соберут консилиум и скажут нам, что за недуг у нашей дочери.

Я киваю и обреченно произношу:

— Это я не уследила. Я не одела ее тепло. Я отпустила ее на ту прогулку с хаски…

— Довольно, Айлин, — отрезает Рамис.

Он прижимает меня к себе, целует в висок, утирает слезы. Ему не так больно, как мне.

— Селин еще после прогулки мне сказала, что плохо себя чувствует. Весь вечер в постели провела, хотя это на нее так непохоже. Прошло больше двух суток, а я заметила только сейчас!.. Я — ужасная мать.

— Соберись, Айлин. Нам нужно дождаться утра, вот увидишь, все будет хорошо.

Я поднимаю обреченный взгляд на Рамиса. Облизав соленые губы, тяжело дышу и ищу в его глазах истинную веру в лучшее. Хочу убедиться, что он не врет…

А он меня целует.

Обхватывает мой затылок широкой ладонью и целует в губы. Мои — соленые, размякшие, его — жесткие, подавляющие, до боли знакомые. Запахи накрывают меня с головой, и на миг я обмякаю в его руках. Позволяю ему проникнуть, целовать, возвращать нас в прошлое.

Когда-то я любила этого мужчину. Сильно-сильно.

С трудом отстранившись, я спрашиваю:

— Где ты был, Рамис? Ты встречался с Наташей, да?

— Я… Я был на работе, Айлин.

Секундная запинка Рамиса приводит к тому, что я упираюсь в его грудь и отталкиваю его от себя.

— Боже, вот опять ты мне врешь…

— Да, она приходила ко мне, но ничего не было, Айлин.

— Так уж не было. Зачем тогда лгать?

— Потому что знаю твою реакцию, — злится Рамис. — Хрен докажешь потом, что не осел.

Усмехнувшись, я отворачиваюсь к окну. Кончики пальцев горят огнем, как он мог целовать меня после другой женщины?

Едва автомобиль останавливается, как я выбегаю из него и несусь к апартаментам. Рамис, чувствую, идет следом. Как только мы оказываемся внутри номера, я сразу убегаю в нашу с Селин спальню.

Я бы все отдала, лишь бы дочь была рядом! Все…

— Да постой же ты!

Рамис перехватывает меня у двери, стягивает шапку и вжимает мое тело в себя. И с громким рыком — целует. Снова.

Ударив его в грудь, отворачиваюсь.

— Хватит меня трогать после другой! Да мне вообще все равно, с кем ты был! Я просто доверилась тебе, уехала в другой город с дочерью, между прочим, а ты нас бросил!

— Да я проблемы решал, черт возьми! — рычит Рамис.

— И как Наташа? Помогла решить?!

Чертыхнувшись, Рамис обвивает мою шею и стягивает с меня пуховик. Не замечаю, как быстро он стягивает с себя рубашку и швыряет ее в сторону, но почему-то тут болезненно понимаю: этой ночью что-то случится.

Рамис резко подходит ко мне, перехватывает и запрокидывает себе на плечо. Как игрушку. Его плечо голое и очень горячее, я вскрикиваю и хватаюсь за него как за спасательный круг.

Потому что очень боюсь упасть.

Как пять лет назад, когда я любила его, а он так просто заговорил о разводе.

— Не трогай меня! — взвизгиваю, когда он бросает меня на матрас.

Я оказываюсь в его комнате и испуганно озираюсь.

— Что ты собираешься делать?..

— Доигралась, Айлин. Не веришь словам, буду доказывать тебе другим способом. Хватит с меня этих детских игр. Приступаем ко взрослым.

— Доказывать что? — спрашиваю хрипло, вжимаясь в матрас.

Дверь в его спальню захлопывается, очень сильно оглушая своим звоном. Рамис оказывается рядом, хватает меня за лодыжку и тянет меня на себя.

— Отпусти меня!..

Навалившись сверху, Рамис укладывает меня спиной на матрас и целует.

Сильно, горячо, с натиском.

Когда он понимает, что я не пытаюсь сопротивляться, то смягчает напор и становится нежным, только мне все равно очень сложно ему довериться.

— Айлин, я буду нежным, — обещает он глухо.

Я чувствую, как его колени раздвигают мои. В комнате становится очень жарко, сердце стучит бешено. Очень-очень.

Раньше я мечтала, чтобы он хотел меня. Как жену, как свою женщину.

Но он постоянно выбирал других. Наташу, помощниц, просто других девушек. Не меня. Не удивительно, что в какой-то момент моя самооценка провалилась в самый низ.

Вспомнив его измены, упираюсь руками в его грудь:

— Лучше бы тебе вернуться к Наташе, — цежу сквозь жесткие поцелуи. — В жизни не поверю, что ты не воспользовался шансом, ведь она твоя первая любовь!..

— Я послал ее к мужу. Ничего не было, черт возьми, — злится Рамис.

— Извини, но этого нигде не написано, чтобы я тебе верила!

Я безрезультатно барахтаюсь в его руках, но в какой-то момент Рамис перехватывает мои руки и стягивает с меня водолазку. С треском. Он прижимается горячим телом к моему, и все загорается огнем. И вот я уже совершенно не понимаю, как позволила себя раздеть.

— Не надо, — прошу его, цепляясь за последние крупицы своего самообладания.

— Хватит. Поверь мне, Айлин.

Рамис на грани. Он раздевается сам и снимает остатки одежды с меня. Я закрываюсь от него руками и прячу грудь, но недолго — он перехватывает мои ладони и фиксирует над головой.

А я снова как девочка перед ним. Беззащитная, заплаканная, напуганная. Рамис разводит мои бедра и сжимает мне колени своими пальцами. Он оценивающе проходится по моему телу, но в этот раз мне не стыдно. Только разве что немного покраснели щеки…

Когда он ласкает меня, я вспыхиваю.

Я думала, что повзрослела.

Я думала, что больше никогда и никому не дам к себе прикоснуться.

И уж тем более — не дам сделать этого Рамису…

В приглушенной светом спальне Рамис достает из карманов квадратик из фольги. Он что, действительно думает, что у нас будет близость?

Раз — и он вскрывает его.

— Наша дочь в реанимации, а ты… — всхлипываю.

— А я знаю, что с ней все будет хорошо. И еще я знаю, что пора заканчивать этот цирк, Айлин. Я сказал, что хочу попробовать снова. Я сказал, что у меня ничего не было с Наташей. Веришь или нет, но с момента нашей я встречи я ни разу ни с кем не спал.

— С нашей встречи? Это три недели? — спрашиваю тихо. — Вот это рекорд.

Рамису не смешно. Он зол и возбужден.

Он сказал, что хочет меня. И я это, о боже, чувствовала.

— Если тебе интересно, то у меня было, Рамис. И много раз. Поэтому можешь сколько угодно смотреть на мое тело, но оно тебе не принадлежит…

В следующую секунду я охаю, а перед глазами взрывается самый настоящий фейерверк.

Опустившись на матрас, Рамис делает движение и погружается в меня. Резко. Со стоном. Сквозь зубы. Я сжимаюсь, но это ни на чуточку не помогает. Напротив, мешает Рамису проталкиваться внутрь. Он делает это со свистом, с шелестом — тяжело.

— Много раз? — выдыхает он мне в рот. — А по моим ощущениям я снова забираю твою невинность, Айлин.

Он раздвигает мои бедра, толкается до упора и вытирает капли слез, скопившиеся в моих глазах. Он дает привыкнуть, а я тихонько дрожу.

Я и в мыслях не представляла нас больше. Не представляла, что отдамся ему.

Клялась себе не отдаваться никому.

А этой ночью, получается, предала саму себя.

— Все хорошо, родная, — убеждает меня Рамис.

Он целует глаза, скулы, губы, а когда у меня получается привыкнуть к нему, то начинает двигаться во мне. Это еще немного трудно, потому что очень тесно и очень горячо. Как в нашу первую ночь. Тогда он тоже старался быть ласковым. Совсем немного.

— Вспомни, как хорошо нам было, — просит он. — Будет еще лучше, Айлин. Просто прими меня. Откройся.

Я качаю головой, испытывая ощущение дикой наполненности внутри. Я забыла, что такое быть с мужчиной. Я солгала Рамису, что у меня было и много раз, но он, конечно же, все понял. Никого у меня не было после него.

Рамис толкается вновь и вновь. Нежно. Давая мне привыкнуть и вспомнить ощущение близости и тугой наполненности.

После очередного поцелуя я смотрю ему прямо в глаза и, как мне кажется, вижу частичку того Рамиса, которому еще когда-то верила. Как в наш первый раз. Тогда я была на седьмом небе от счастья, и он смотрел точно так же, как сейчас.

И мне почему-то хочется верить вновь, только теперь довериться было очень страшно.

— Ты обманешь, — шепчу ему.

Рамис ласкает мою щеку и качает головой. Не говорит, не обещает, не клянется в верности. Впрочем, едва ли это помогло бы мне принять верное решение.

— Просто попробуй, Айлин.

— Не хочу, Рамис.

— Айлин, пожалуйста, — просит он.

— Только эта ночь, Рамис. И больше этого не повторится, — выдыхаю ему в губы.

Я закрываю глаза, обнимаю его талию своими бедрами и позволяю себя любить. Только этой ночью. Не знаю, правильно ли я поступаю, но назад уже не отмотать и хочется просто отпустить эту ситуацию.

… Не помню, сколько длится эта ночь и сколько времени проходит прежде чем Рамис отпускает меня. Помню только фейерверк в глазах — большой и завораживающий. И мурашки по всему телу, до кончиков пальцев.

В эту ночь я вспомнила, как с мужчиной может быть хорошо.

Только единственного боялась — вспомнить, как может быть плохо. Рамис оставляет меня и уходит в ванную, а я после его ухода чувствую сильную опустошенность. Ко мне возвращаются все страшные мысли, они буквально атакуют меня, и я обреченно сворачиваюсь на кровати калачиком.

Дополнительно к этому приходит стыд — я отдалась Рамису так быстро, что теперь чувствовала себя невероятно грязной. Установки из детства и воспитания, что близость должна быть только в браке — забивали последний гвоздь в мое самобичевание.

— Иди ко мне, — зовет Рамис, когда возвращается из ванной.

Я не успеваю убежать, хотя я планировала вернуться к себе в спальню и провести там время до утра, не смыкая глаз.

— Родная, иди ко мне, — повторяет он терпеливо.

Родная…

Рамис называл меня так в первые месяцы нашего брака. Это резко отбрасывает меня во все хорошее, что было между нами.

— У тебя с ней действительно ничего не было?..

— Не было. Я посоветовал ей вернуться к мужу.

— Пожалуйста, не лги мне, — прошу его еще раз.

— Я не лгу.

Рамис силой притягивает меня к себе, укладывает головой на свое плечо, и в теле наступает умиротворение. Я еще немного плачу, когда думаю о том, что сейчас наша дочь одна, но затем уговариваю себя уснуть.

Так быстрее наступит утро.

И мы с Рамисом скорее сможем поехать к ней.

— Посмотри на меня, Айлин.

— Нет…

— Посмотри, — приказывает тихо.

Я не слушаюсь, и тогда он задирает мое лицо наверх. Стыд окутывает с головой, и я чувствую жар на щеках.

— Эта ночь ничего не меняет, — убеждаю его тихо.

— Айлин, ты можешь убеждать себя в чем угодно, но я тебя уже не отпущу. Запомни это. А теперь спи.

— Другого варианта просто нет, Айлин!

Рамис повышает голос, давит своим авторитетом и наступает на меня, совершая четкие выверенные шаги в мою сторону.

И все для того, чтобы увезти нас с дочерью в Москву!

— Я сказала: нет! Мы не поедем в Москву!

— А я на правах ее отца говорю “да”, — чеканит Рамис.

Я закрываю лицо руками, внутри душат рыдания и желание воспротивиться. Нас с Рамисом все еще не пускали в реанимацию, я сбилась со счета, сколько я уже не видела свою дочь, а вместо поддержки от Рамиса слышу совсем другое. Нужно ехать в Москву. Срочно.

Сегодня мы приехали в клинику и встретились в Рафаэлем для разговора. Он не сказал ничего хорошего. У нашей дочери генетическая предрасположенность к развитию острой внебольничной пневмонии. Он сказал, что так случается и с этим нужно уметь справляться. Рафаэль посоветовал перевезти дочь в Москву. Там лучше оборудование, эффективнее лечение и меньше рисков. Конечно, как только состояние дочери позволит сделать это, чтобы не возникло угрозы для ее жизни.

Дальше он заговорил о результатах исследования, ради которого мы прилетели сюда.

— Также я изучил все полученные результаты и могу сделать вывод, что при рождении Селин вам сильно повезло.

— Что вы имеете в виду? — спрашиваю не своим голосом.

— Вам повезло, что девочка выжила при рождении и что пневмония не забрала ее жизнь в течение первых двух недель, — огорошивает Рафаэль.

— Что? — переспрашиваю я. — Но ведь все было хорошо, о чем вы говорите?

— Я не исключаю, что это могло случиться и при внутриутробном развитии. Как правило, такие беременности замирают на любом сроке, даже на восьмом и девятом месяце беременности. Женщины рожают мертвого ребенка и впадают в глубокую депрессию. Вам повезло, Айлин, что вы не только родили здорового ребенка, но и не потеряли его в первые дни его жизни.

— Мне никто об этом не говорил. Я не знала, что могли быть такие последствия, — качаю головой.

— Такое возможно. Все зависит от компетентности врача и уровня оборудования, которым располагает больница.

Я вспоминаю свою беременность, когда ушла от Рамиса, и я точно помню, что меня о таком не предупреждали. С плодом совершенно точно все было в порядке.

— Мне известно о вашей первой беременности. Могу сказать несколько слов? — тактично спрашивает врач.

— Да…

Я с шумом сглатываю, бросая быстрый взгляд на Рамиса.

— Я изучил документы, с большой вероятностью вы бы доносили плод до седьмого, восьмого или даже девятого месяца, но родили бы мертвого ребенка. Либо он бы умер в первые недели жизни. Я осуждаю, что Рамис не сказал вам правду, но аборт на первых месяцах был лучшим показанием для вас.

Выбежав из кабинета, я чувствую себя опустошенной и без сил. Рамис усаживает меня на кресло, садится на корточки передо мной и внимательно смотрит. У него холодный разум. В отличие от меня, ведь я даже не дослушала Рафаэля.

Слышать правду было слишком больно.

К счастью, Рамис не напоминает мне о прошлой нашей ночи, проведенной вместе. Я бы точно этого не пережила и провалилась бы сквозь землю.

Рафаэль выходит из кабинета и вручает мне все документы, просит хранить их бережно и перечитать, когда мне станет лучше. Мне стыдно, что я убежала, но слышать о смерти в то время, когда дочь находится на грани от нее — это было слишком.

— Я не врал тебе, когда говорил, что первый плод был нежизнеспособен. Да, это чудо, что Селин выжила при рождении. Но последствия могли быть травмирующими. Как при первой беременности.

— Значит, я больше не смогу иметь детей? — спрашиваю тихо.

— Ты не дослушала Рафаэля. Дело в нас с тобой. У нас несовместимость, Айлин.

— Но Селин…

— Селин — исключение. Прекрасное исключение. Больше такого исключения не будет. Да и ты, уверен, не горишь желанием иметь от меня детей. Слишком дерьмовое было прошлое.

Мы молчим.

Я собираю себя по кусочкам и пытаюсь не поймать паническую атаку при мысли, что при рождении Селин могло случиться что-то страшное. Главное, что этого не случилось, и я вырастила чудную дочь.

Только теперь ей приходится бороться за свою жизнь в несколько раз сильнее.

— Ей всего четыре года, а в больницах мы провели большую составляющую ее жизни, — говорю Рамису, когда мы выходим из клиники. Я зябко обнимаю себя за плечи. Холодно.

— Сейчас тебе нужно думать трезво. Придется поехать в Москву, Айлин. Ради дочери.

— Неужели тут ей не могут помочь? Совершенно никак?! — вскидываю взгляд на бывшего мужа. — Или это тоже твой план? Сначала увезти нас в горы, а потом сразу отсюда — в Москву?

— Лучше думай, что говоришь, — тихонько пригрозил Рамис. — Я не такой урод, чтобы желать дочери того, что она сейчас проживает. Не суди меня по своему отцу, Айлин.

Я отворачиваюсь.

В чем-то Рамис был прав, я слишком часто сравнивала его со своим отцом. Мой отец бы поступил именно так. Он поступал даже хуже, и при этом его никогда не волновало, как я буду себя чувствовать. Он шел по головам и не заботился ни о чем, кроме своих денег.

И к чему это привело его?

А меня?

Неудачный брак и дочь, за которую нужно бороться. Бороться с Рамисом и бороться со смертью. Болезнь развилась так быстро, что не оставила мне никакого шанса остановить это безумие.

— Собирай вещи, Айлин, — вздыхает Рамис. — Перелет займет немного времени. Там у меня есть связи, здесь же я бессилен.

Обернувшись, я несколько секунд смотрю на Рамиса и обнимаю себя за плечи.

— Ладно, — выдыхаю я.

— Все будет хорошо. Ее состояние стабильное. Но будет лучше, если мы перевезем ее в Москву, — убеждает Рамис значительно тише и подталкивает меня к своему автомобилю.

— Только это не навсегда, — говорю Рамису, обернувшись. — Мы уедем к себе домой, как только Селин выздоровеет.

Рамис не отвечает. Он усаживает меня в машину, а я обещаю себе, что, как только Селин поправится, мы тут же вернемся в свой маленький городок, где нас ждет Регина, “Лама” и наша уютная квартирка, и где встречи с Рамисом будут такие редкие, что все вернется на круги своя.

Сейчас только нужно вернуться в Москву — совсем ненадолго.

Следующие дни для меня проходят как в тумане. Я собираю все-все вещи и игрушки Селин, каждый день узнаю информацию о состоянии дочери и жду, когда нам разрешат перелет в Москву. Рамис сказал, что перелет из одной больницы в другую будет осуществляться посредством вертолета, и это взволновало мое сердце еще больше. Как я полечу без нее? А она без меня?

Когда наступает день “х”, врачи позволяют нам увидеться, вот только я не думала, что это будет так больно. Увидеть Селин в трубках и когда она не может дышать самостоятельно — оказывается очень больно. Кажется, что из меня выжали все силы и только рука Рамиса, сжимающая мою, позволила не провалиться на самое дно.

— Айлин, ты падаешь.

— Нет, я стою, — говорю Рамису.

— Нет, ты падаешь, — вздыхает он, и через несколько секунд я чувствую легкое головокружение и как меня ведет.

— Падаю, — соглашаюсь с ним.

Рамис обхватывает меня за талию и усаживает на стул рядом с дочерью. Врачи сказали, у нее тяжелая форма пневмонии. Не нужно было тянуть время, а стоило сразу вызывать скорую, я могла потерять дочь.

Я во всем виновата.

Боже.

— Недолго, Айлин, — говорит Рамис. — Она спит.

Он стоит за моей спиной, опустив руки на мои плечи. Как бы сильно я не ненавидела Рамиса, но когда он стоит за моей спиной — проживать эту боль становится значительно легче. Мне есть с чем сравнить, в больницу мы попадали много-много раз и тогда мне выть хотелось от боли и одиночества.

— Я не уследила, — шепчу тихонько.

— Айлин, нельзя так, — Рамис сжимает мои плечи. — Я тебя не обвиняю, врачи тебя не обвиняют, но ты сама готова наказывать себя бесконечно. Это жестоко.

Я пожимаю плечами, склоняюсь над дочерью и обхватываю ее маленькую ладошку. Это все, что было дозволено, Рамис договорился. И пустили нас совсем на кроху времени — на несколько минут. Больше нельзя. Даже матери нельзя. За ней здесь ухаживают, а я упорно думала, что мать заменить нельзя. Оказывается, что можно?

Когда Рамис ласково, но настойчиво поднимает меня с места, я прошу его:

— Может, я могу остаться в качестве медсестры? Я бы, я бы…

— Айлин, мы улетаем. Ты забыла?

— Да…

Рамис качает головой и ведет меня к выходу. Я успеваю положить ее любимую мишку на стул и все. Больше ничего. Я оглядываюсь на дочь со слезами на глазах, а в коридоре Рамис крепко прижимает меня к себе.

Я — льну к нему в ответ. Мне так нужна поддержка, здесь и сейчас нужна, что я не противлюсь и получаю эту поддержку сполна. В объятиях хорошо, здесь безопасно и как будто нет проблем.

— В Москве получится договориться, — обещает Рамис. — Не хочу оставлять ее здесь и винить себя всю жизнь, что не обеспечил ей хорошее лечение.

— Там ведь будет лучше, да?

— Да. Обещаю, что с ней все будет хорошо. Я оплатил вертолет с Москвы.

— А нельзя, чтобы она полетела с нами?

— Айлин, она не дышит сама. Ты же видела, — поясняет как маленькой.

Я плачу, Рамис — вздыхает.

— Это безопасно. Все так делают. Поехали соберем вещи до конца, ведь ты вчера уснула с ее игрушкой.

— У меня просто нет никого больше, — хнычу ему в грудь. — Если ее не станет, то и ты уйдешь, и я… Я умру в одиночестве.

Рамис замирает и, кажется, даже перестает дышать.

“И ты уйдешь…”

— Я не уйду. В любом случае.

— У нас больше не может быть детей. Ты уйдешь, — срываюсь на хрип.

— Айлин, у нас дочь. И она жива. Чего ревешь? Чего выдумываешь?

Хорошенько меня встряхнув, Рамис сильно хмурится.

Я пожимаю плечами и понемногу прихожу в себя. Врачи, проходящие мимо, предлагают воду и успокоительное. Я не отказываюсь, после чего мы с Рамисом забираем документы у лечащего врача и уезжаем из больницы.

Скоро самолет.

Последующие часы проходят для меня как в тумане, Рамис руководит процессами, а я только следую за ним. Все, что требовалось от меня, я сделала и спокойно ждала, когда Рамис возьмет сумки и поведет меня за собой. Еще я созвонилась с Региной, она жутко разволновалась, когда я не отвечала на ее звонки. Я коротко сказала ей о причинах.

— Айлин, в Москве у него связи, а в горах что? А медицина там какая, подумай? Прошло уже столько дней, а состояние Селин не меняется, там больше нельзя оставаться!

Регина повышает голос, она волнуется. Чувствую дрожь в ее голосе и слабость.

— Да, ты права. Я согласилась на Москву.

— Не думай о бизнесе, — вспылила Регина. — Мы его на ноги подняли? Подняли. Чего ты переживаешь? Занимайся дочерью, обо мне не переживай. Не вздумай даже.

— Спасибо, Регин.

— И не плачь.

— Угу…

— Не плачь, кому говорю?

Рамис заходит в комнату, когда я вытираю слезы. Спешно попрощавшись с Региной, ловлю его пронзительный взгляд и спрашиваю:

— Что?

— С кем разговаривала? — спрашивает спокойно.

— С Региной. Что такое?

— Машина приехала, нас отвезут в аэропорт, — резко меняет он тему. — Ты готова?

— Да…

Рамис снова прижимает меня к себе и на секунду мне кажется, что это уже становится традицией. Он подхватывает наши с Селин сумки и к ночи мы оказываемся в Москве. К тому времени Рамису докладывают, что Селин поступила в московскую больницу и ею занялись местные врачи.

Это не может не радовать. Я выдыхаю.

В машине Рамис укладывает наши сумки и дает своему водителю указание, куда нужно ехать.

— Это адрес твоего дома? — спрашиваю, вскинув взгляд.

— Да. Что-то не так?

— Я в твой дом не поеду.

— Я купил новый, Айлин.

— Дело не в воспоминаниях. Я сниму квартиру. Сейчас найду что-нибудь и сниму.

Я достаю телефон, чтобы открыть какой-нибудь сервис по поиску квартиры, но Рамис перехватывает у меня его из рук.

— Хорошо. Не хочешь ехать в мой дом, у меня есть пустующая квартира.

— Квартира?

— Я взял ее под инвестицию, только успел сделать ремонт перед продажей. Никого там не было, Айлин.

— Я и не думала. Я просто хотела побыть одна.

— Я понял.

Согласившись остановиться там, я складываю руки на коленях. В Москве холоднее, и моя короткая куртка уже не выглядит полезной. Надеюсь, что в Москве мы не задержимся надолго. Я бросаю взгляд в окно, и меня сразу же захлестывает много-много эмоций и воспоминаний. Кажется, что каждый проспект, каждая улица напоминает мне о годах, проведенных здесь.

Здесь было и счастье, и первая любовь, и слезы, и прощанье. Аборт, развод и все по списку…

Я бы ни за что сюда не вернулась. Честно-честно. Но иногда обстоятельства сильнее нас.

До квартиры мы добираемся быстро. Оказавшись внутри, создается впечатление, что здесь действительно никто не жил. В квартире пахнет свежим ремонтом и выглядит она очень современно.

— Клянусь, здесь никого не было, — повторяет Рамис.

— Мне неважно…

Важно. Почему-то очень.

Но вместо того, чтобы признаться, прикусываю себе язык и придирчиво оглядываю каждый угол. Ревность расползается по венам, стоит мне представить, как Рамис был здесь с другой, а теперь привел сюда меня. Это было бы унизительно.

За окнами ночь. Остановившись в коридоре посреди чемоданов с вещами, я оглядываюсь на Рамиса. Он не соврал, квартира действительно предназначалась под инвестиции.

— Я поручу, чтобы тебе привезли продукты. В квартире все готово к проживанию, объект готовился к продаже, так что все необходимое есть. За дверьми будет охрана. С утра сможем навестить Селин.

— Ты уезжаешь?

— Наверное.

Я киваю. Рамис застегивает несколько пуговиц на пальто и направляется к двери. Я сказала ему, что хочу побыть одна, но теперь я меньше всего хотела оставаться в одиночестве.

— Доброй ночи, Айлин.

— Доброй, — говорю, но делаю за ним шаг. — Рамис, останься.

Рамис с удивлением оборачивается в дверях.

Я киваю и прошу еще раз:

— Просто останься. Не вынесу одиночества. Только не сейчас, ладно?..

Время летит быстротечно. Особенно без дочери.

Все мои дни в Москве проходят одинаково, и разбавляет их лишь присутствие Рамиса рядом. Без него я, наверное, давно бы сошла с ума.

Честно.

Его рука всегда на пульсе: ежечасно ему докладывают о состоянии дочери, а он отзванивается мне. Каждый вечер мы ездим к Селин в больницу, и каждый раз я спрашиваю, когда же ее переведут в палату, и я смогу находиться с ней бесконечно?

В ответ слышу, что скоро.

Но скоро все не наступает.

Однако, вчера врачи сказали, что Селин идет на поправку. Есть улучшения, но лишь совсем немного, поэтому за ней по-прежнему наблюдают. Наверное, если бы мы не переехали в Москву, то выздоровление длилось бы еще дольше, хотя куда дольше? Я и так каждый день схожу с ума.

Вечером Рамис набирает мне снова:

— Я приеду сегодня чуть позже, Айлин.

— Знаешь… Ты можешь не приезжать сегодня, Рам.

Рам.

Я назвала его так неосознанно, потому что в браке привыкла звать именно так. Рам. Это чуть-чуть возвращает меня с небес на землю, и я вспоминаю, что второго шанса быть не должно. Я должна научиться жить самостоятельно, без него, как и раньше.

— Селин стало лучше. И я стала спокойнее. Не приезжай, — проговариваю чуть тише.

Я должна справляться сама.

— Почему?

Слышу в его голосе удивление и качаю плечами, а затем, опомнившись, отвечаю:

— Ни к чему это, Рам.

И снова Рам. Боже.

Зажмурившись, качаю головой и пытаюсь прийти в себя.

Ты что, начала к нему привязываться, Айлин?

Даже не вздумай.

Выбрось это, слышишь?

— Не понял, Айлин, — почему-то очень резко отвечает Рамис. — Что случилось?!

— Да ничего, — убеждаю его как можно спокойнее, без обид. — Я просто хочу побыть одна. Я справляюсь, Рамис. Все в порядке. Не приезжай, ладно?

Рамис кладет трубку первым.

Без ответа.

Как-то очень резко и даже импульсивно.

Перед этим я слышу его чертыхание, а затем гудки. Он что, разозлился?

Отключив звонок, я зачем-то иду в ванную и смотрю на себя в зеркало. Под глазами присутствуют синяки, а кожа стала такой бледной и тонкой, что через нее просвечивают венки, добавляя внешнему виду усталости. И волосы собраны в пучок — неряшливо и некрасиво.

Боже.

Совсем не удивительно, что я ему надоела: таким видом можно испугать кого угодно, вот он и положил трубку, а потом, наверное, еще и вздохнул с облегчением, что больше не придется меня видеть.

Ну и слава богу.

Решительно распустив волосы, я отправляюсь в ванную, чтобы привести себя в порядок. Так не годится. В конце концов, так нельзя выглядеть даже при дочери, что она подумает?

Полежав в горячей ванне, мне немного полегчало.

Путь и не приезжает. Не надо. Так будет лучше.

К тому же, он взрослый мужчина, которому явно нужна близость с женщиной и все эти составляющие, а у нас было только однажды и даже ту ночь я считала ошибкой, поэтому все остальное время мы только смотрели мультфильмы или несколько итальянских фильмов, под конец которых я, уставшая и заплаканная, с радостью засыпала, а на утро он уезжал на работу.

Так протекали наши будни.

А Рамису ведь другое надо. То, что во время нашего брака он искал на стороне.

Тщательно вымыв волосы, я наношу на них увлажняющий кондиционер и приступаю к телу. Мне почему-то хочется намочалить губку сильно-сильно, до пышной пены, и смыть с себя Москву, запах больничных стен и реанимации. Мне хочется верить, что уже завтра все будет по-другому, что уже совсем скоро мы заберем Селин домой, хотя перед этим и предстоит долгое наблюдение в больничной палате.

Зато уже не реанимация.

Как же тяжело было там находиться…

Выбравшись из ванной, я ощущаю себя совершенно другой. Я высушиваю волосы и для чего-то открываю косметичку. Просто так. На ночь глядя, я, конечно, уже никуда не пойду. Даже в магазин. Москва пугала меня своими масштабами и мне уже не верилось, что я выросла здесь и прожила много лет.

Москва стала совсем чужой.

Накрасив ресницы, я перешла к губам и решила нанести на них естественный красный цвет, после чего нанесла на лицо румяна, посмотрела в зеркало и обомлела.

Я могу быть и такой.

Чистой, красивой, с длинными ухоженными волосами вместо пучка на голове. Всю прошедшую неделю я провела совсем в другом состоянии, но пора было это менять. Все в корне менять.

Надев чистое ярко-розовое платье, я выбрасываю старую пижаму в стиральную машину. В платье я ощущала себя новой, и даже жизнь заиграла новыми красками. И пусть Рамис сегодня не приедет, я делала это для себя и только.

Зазвонил телефон.

В тишине квартиры этот звук показался резким, и я быстро сняла звонок. Наверное, это был Рамис, и он звонил по состоянии Селин…

— Здравствуй, Айлин.

Это был Вадим. И он звонил мне по видео.

Застыв от неожиданности, мы несколько секунд просто смотрим друг на друга.

— Привет, — отвечаю спустя время. — Как ты? Вижу, что уже получше…

Вадим действительно выглядел намного лучше, на коже лица остались лишь желто-синие разводы и несколько шрамов. Это ужасно.

— Я-то в порядке. Регина сообщила мне, что ты уже в Москве, потому что Селин тяжело заболела, — с беспокойством произносит Вадим.

— Да, это так.

— Как она?

— Самое тяжелое позади. Скоро должны перевести из реанимации, с ней твой мишка.

— Хорошо. Я переживал, Айлин. Вы мне все-таки не чужие.

— Спасибо.

Замолчав, я не знала, что и говорить. Он отказался от нас, а теперь звонил. Для чего? Словно он хотел мне что-то сказать, но не решался.

Нашел другую? И пусть. Мы оба отказались от отношений, и в груди не печет от ревности.

В квартире что-то заскрежетало, я обернулась в прихожую, но ничего не увидела. Затем снова посмотрела на Вадима. Не скажу, что испытываю к нему что-то, в груди по-прежнему тихо. Как оказалось, у него тоже.

— Поправляйся, Вадим.

— Спасибо, и вы. Кстати, ты выглядишь потрясающе, Айлин, — напоследок произносит он.

В этом комплименте нет ничего сокровенного, просто как данность. Мы оба понимаем, что как прежде — уже не будет.

— Спасибо.

— Выздоравливайте.

Услышав шаги, я резко бросаю взгляд в прихожую, но в этот раз точно попадаю в плен почти черных глаз.

Боже, это Рамис.

Он приехал.

Хотя я почти прямым текстом сказала, что он может расслабиться и поехать отдохнуть с любой девушкой.

А он выбрал меня, квартиру и тишину.

И, кажется, услышал все, о чем мы говорили с Вадимом, но это не столь важно.

Я спешно отключаюсь от вызова и поворачиваюсь в его сторону.

— Рамис? У тебя изменились планы?

Опустив телефон экраном вниз, я с замиранием сердца смотрю на приближение бывшего мужа.

— Ты не должен был приезжать, — говорю ему.

В ответ — получаю напряженное молчание.

Склонившись надо мной, Рамис расставляет руки по бокам от меня и почему-то очень тяжело дышит, а его рот исказился в оскале.

— Вижу, ты прихорошилась? — спрашивает почему-то со злостью.

— Если это комплимент, то…

Рамис накрывает мне рот рукой, тем самым стирая помаду с губ. Я кое-как выкручиваюсь из его рук и резко поднимаюсь на ноги.

— Что ты себе позволяешь?!

— Уже наговорилась со своим благоверным? Или я помешал этому тупому придурку сыпать тебе комплиментами?

— Почему это тупому?

— Потому что я предупреждал Сабурова не соваться к тебе и к моей дочери.

— Что?..

— С первого раза не понял, значит, поймет со второго.

С этими словами Рамис резко разогнулся в спине и направился на выход.

Он предупреждал Вадима?

Что? Что он только что сказал?

— Остановись! — кричу ему вслед. — Ничего не было!..

— Можешь наряжаться дальше, Айлин. Он все равно не прикоснется к тебе со сломанными пальцами, — процедил Рамис, обернувшись ко мне в последний раз.

И от его взгляда меня бросило в дрожь.

И стало очень страшно.

— Ты сошел с ума?! Я оделась и накрасилась для себя. И еще по той дурацкой причине, что думала, что надоела тебе!

Замолчав, я выразительно смотрю на Рамиса. Теперь он будет думать, что я накрасилась для него, хотя на самом деле это не так. Или так, боже.

— Мне просто захотелось стать другой, слышишь? А если ты тронешь Вадима, то больше можешь не приближаться ко мне. Ты еще и угрожал ему! Вот, почему он от меня отказался… — понимаю я с ужасом.

— По-хорошему он не понимал, — холодно произносит Рамис.

— Ты жестокий, Рамис, — качаю головой. — Если у нас есть общий ребенок, это не значит, что я не могу нравиться другим! Ты перевернул всю мою жизнь, заставил человека отказаться от нас, ты невероятно жестокий человек.

— Я просто забирал свое, — констатирует Рамис.

— Я не твоя, так нельзя, Рамис!

Приблизившись, Рамис тянется ко мне, но я отворачиваюсь.

— А я бы хотел, чтобы ты стала моей. И если для этого надо припугнуть одного влюбленного парня, я это сделаю, потому что у нас есть дочь и мы обязаны попытаться ради нее. Селин завтра переведут в палату. Мы скоро с ней увидимся.

Новости о Селин не могут не радовать, и Рамис знает об этом. Пользуясь ситуацией, он крепко прижимает меня к себе.

На глазах появляются слезы.

Кажется, что мы пережили самый страшный момент, впереди долгая реабилитация, но мы справимся. Рамис обещал помогать и быть рядом.

Но Вадим…

Я упираюсь Рамису в грудь и хочу оттолкнуть его, но тот не поддается. Скала, не иначе.

— Если бы он не лез в нашу семью, я бы его не трогал. Айлин, зачем тебе мужик, который не может постоять за тебя и за твою дочь?

— Твои люди скрутили его за считанные секунды! Их было много, а он один!

— А где были его люди?

— Ты шутишь, Рамис?

— Нет.

— Ты должен извиниться перед ним и оплатить все лечение! — бью его в грудь.

— Лечение оплачу, об остальном не проси. Пойдем, развеемся, — неожиданно произносит Рамис.

— Что?! Куда?

Вот и весь разговор. Он не исправим!

Сердце уходит в пятки, когда Рамис хватает меня за талию и притягивает к себе, а затем ведет нас в прихожую.

На выход из квартиры.

Чего он добивается? Куда мы идем?

Схватив с вешалки мою верхнюю одежду, он принялся одевать меня и застегивать каждую пуговицу, а затем повязал шарф и надел на мою голову шапку. Неумело и неправильно, но надел.

Теплота неожиданно расползлась по груди.

Все девочки любят, когда их одевают.

— Что происходит, Рамис?

— Я планировал провести этот вечер с нашими общими друзьями. Как раньше. Ты и я.

— И причем же здесь я? Рамис, мы развелись много лет назад. Как это будет выглядеть?

— Разве тебя заботит то, что подумают окружающие? Мы развелись, но друзья остались. Чем не повод увидеться с ними?

— Рамис, наша дочь в больнице, — качаю головой. — Я никуда не поеду.

Я хватаюсь пальцами за шарф, но Рамис категоричен. Он не дает мне стянуть шарф.

— Айлин, тебе и мне это нужно. Это ни к чему не обязывает. Просто развеемся. Потом я отвезу тебя домой. Это необходимо, Айлин.

— Тебе это действительно нужно?! — не понимаю я.

— Да. И только с тобой, — отвечает честно. — Если поедешь, обещаю, Вадима больше не трону.

— Это шантаж.

— Знаю.

Убрав руки от шарфа, опускаю их вдоль тела и киваю.

Возможно, мне станет чуть-чуть легче, но только возможно. Дождавшись положительного ответа, Рамис выводит меня из квартиры, захлопывает ее и усаживает в свой автомобиль. Внутри, как всегда, ожидает водитель, и Рамис усаживается рядом со мной.

Он не любил ездить за рулем, а когда ездил, то плевался и ругался безбожно. Хорошо, что больше не ездит.

В пути я жутко нервничаю, несколько раз заглядываю в телефон и включаю фронтальную камеру, чтобы убедиться, что с макияжем все хорошо. Приходится заново подвести губы и при этом косо посмотреть на Рамиса.

— Я посчитал, что ты накрасилась для него, — аргументирует он.

— Звучит как извинение.

— Их не будет. Он вез мою семью на вокзал. Я посчитал, что с целью украсть, поэтому я поступил должным образом.

— Ты прямо дипломат! — не выдерживаю я.

Я прищуриваюсь и действительно жду от Рамиса извинений, но их не поступает. Я снимаю шапку, распускаю чуть волнистые волосы и слышу:

— У вас все равно не сложилось бы, Айлин. Он слишком слабый.

— Всех моих ухажеров по себе будешь равнять? — негодую тихо.

— А ты собираешься перебирать мужиков?

— А ты ревнуешь? Нет, я просто не понимаю. Неужели ты не понял, что мы совсем разные, Рамис? — шепчу ему. — Что ты хочешь от меня? От нас? Мы в твоем городе, мы в твоей власти, ты даже получил от меня больше, чем хотел.

— Айлин… Я не знаю.

— Что ты не знаешь? — качаю головой.

— Я хочу быть в семье, Айлин.

— В семье?

— Да. Базовая потребность. Понимаешь?

— Не понимаю. А причем здесь я?.. Только потому, что я родила тебе дочь?

Рамис молчит.

Я опускаю руки с помадой и долго-долго смотрю на него, но ничего не могу понять. Совсем.

— Я хочу, чтобы вы с Селин переехали в Москву, Айлин. Насовсем.

— Прости, что?

У меня нет слов.

Хочется открыть дверь и выйти из машины, но мы несемся по проспекту и такой возможности у меня, к сожалению, нет.

— Дай мне шанс, и я все исправлю.

— Рамис…

— Поживем вместе. Ты ничем не рискуешь. Попробуем еще раз, я говорил тебе об этом, Айлин.

— Что ты исправишь, Рамис? Я пять лет оплакивала нашего сына, а ты… Ты заявился и уже и так все исправил.

— Мы приехали, господин Валиев, — громко произносит водитель.

Отвернувшись от Рамиса, смаргиваю слезы.

Зачем мы приехали в этот ресторан? С какими друзьями я увижусь здесь? Которые видели похождения Рамиса налево и направо и молчали, потому что я не из их круга? Потому что наши друзья — в первую очередь его друзья?

Что я здесь делаю?

Для чего возвращать меня в то прошлое, в которое я не хочу возвращаться?

Рамис не дал мне ответа.

Рамис помогает мне выбраться из автомобиля. Он плотно обхватывает кисть руки и притягивает меня к себе. Некоторое время мы просто молчим, и я так и не осмеливаюсь сказать, что совсем не хочу идти внутрь. Я хочу попросить его вернуться в машину и поехать домой, но, по всей видимости, остатки маминого воспитания не позволяют мне сделать этого. Как и прежде.

— Скажи, если не хочешь идти, — просит Рамис.

Я хочу сказать.

Но не могу.

Мама всегда говорила, что если муж приглашает куда-либо, то надо идти вместе. Иначе в следующий раз он пойдет один. И непременно — изменит.

Боже, почему ее слова все еще живут в моей голове? Почему это зерно сомнений прорастает все глубже и глубже и не дает мне спокойно жить?

— Все в порядке, — произношу онемевшими губами.

— Точно? Мы можем не идти.

— Точно, — отвечаю монотонно.

Из ресторана доносится музыка, там очень весело и там его друзья.

Но никак не мои. Однако, я все равно иду следом за Рамисом. Оказавшись внутри, я медленно снимаю с себя верхнюю одежду и стараюсь не оглядываться по сторонам. Здесь шумно и много людей, а я совсем отвыкла от московских вечеринок.

Все, чего мне хотелось — быть с Селин рядом. Прямо сейчас.

— Пойдем, — зовет меня Рамис и берет за руку. — Ты прекрасна, Айлин. Не нервничай.

— Угу.

Я следую за ним и стараюсь не выпускать его крепкую ладонь, чтобы не потеряться. Когда мы подходим к столику, меня накрывает новая волна тревоги и мне начинает казаться, что в эту вечеринку я совсем не вписываюсь.

А потом я вижу знакомые лица бывших друзей и меня накрывает во стократ больше.

Зачем Рамис привел меня сюда?

Я как будто в прошлое окунулась. Он этого хочет?

С другой стороны, он предлагал мне отказаться, предлагал не идти сюда, а я сказала, что все в порядке. Как же нам тяжело, боже. И сегодня в этой тяжести — виновата я.

— Айлин? — слышу удивленные голоса.

— Привет, Айлин, — здоровается Тимур, лучший друг Рамиса. Тот как будто бы не удивлен.

— Привет, Тимур, — отвечаю ему.

— Да, это Айлин. Привет, дорогая, — улыбается Надюша.

С Надей я когда-то делилась секретами — додумалась только, ведь большая часть из них сливалась другим девочкам из компании, Насте и остальным, а Настя была еще той сплетницей.

Боже, вспоминать даже не хочу, но вместо того, чтобы сбежать и подводить Рамиса, мне приходится улыбаться и изображать радость.

Впрочем, как и раньше…

Осознание этого царапает по самое не хочу. Рамис не готов отказаться от этих вечеринок, но говорит, что хочет в семью. Я совсем его не понимаю, но пытаюсь держаться. Остальное решаю высказать позже.

Рамис усаживает меня рядом с собой и приобнимает. Я чувствую, что нахожусь в положении натянутой струны, но ничего не могу с собой поделать. Когда приносят холодный лимонад, я выпиваю его почти что залпом.

— Как у тебя дела, Айлин? — интересуется Надюша.

— Отлично, как твои?

— Кручусь, верчусь, — улыбается Надюша. — Папа подарил мне студию красоты, поэтому у меня теперь свой бизнес. Это нелегко.

Все, что подарил мне папа — это Рамиса.

Но об этом я молчу.

— У меня тоже, поэтому я понимаю, — произношу сухо.

Про бизнес я говорю не для того, чтобы похвастаться своим делом, а чтобы все поняли, что я больше не домашняя девочка Айлин и что не нужно ставить себя выше и говорить со мной столь снисходительно.

Надюша округляет глаза и задает вопросы, на которые приходится отвечать, а когда речь заходит о нас с Рамисом, то я понимаю, что больше не могу. Самое интересное, что вопросы задают одни девочки, а его друзья не лезут. Так было всегда, миру нужны сплетни.

Посмотрев на Рамиса, я едва заметно качаю головой. Я уже хочу попросить его уйти, но понимаю, что он привел нас сюда не для этого. Придется досидеть до конца, выдержать сотни вопросов и снисходительных улыбок, а потом измотанной отправиться домой.

Каждая пятница в нашем браке проходила именно так, позже я перестала ходить на эти встречи — сначала сама отказалась, а потом наступила беременность и то, что я не могу забыть.

Они все знали об изменах Рамиса.

И Надюша — в первую очередь.

Потом узнала и я, и больше никогда не возвращалась в эту компанию.

— Ладно, мы уходим, — вдруг произносит Рамис.

— Так быстро? — спохватилась Настя.

— Да, вы же только пришли, Айлин еще не рассказала, что у нее за кафе. Айлин, а в Москву не хочешь перебраться? — спрашивает Надюша с улыбкой. — Бизнес в маленьком городе — это даже трудно назвать бизнесом, какие там доходы? Население бедное, платить не хотят, уровень жизни другой, понимаешь?

Рамис поднимается с места, резко перебивая Надюшу:

— Надь, ей бизнес папа не дарил, — недвусмысленно говорит Рам. — Она сама его подняла. И весьма успешно. Что касается Москвы, то и в Москве все будет, не переживай.

На этом Рамис прощается со своими друзьями и коротко кивает девочкам, а меня поднимает с места и уводит.

На улице я не могу надышаться свежим воздухом.

Мне кажется, что мне перекрыли кислород на все то время, что я побывала в компании бывших друзей. Чувствовала я себя ужасно.

— Как ты, родная?

— Дышать нечем, — говорю ему.

Рамис прижимает меня к себе и целует в висок.

— Почему мы ушли? Ты хотел остаться, я видела.

— Уже не хотел. Почему ты не сказала, что хочешь уйти? — спрашивает в ответ.

— Не хотела закатывать истерику. Они снова подумали бы, что у нас проблемы и стали бы перетирать кости после нашего ухода.

— Мы больше не вернемся туда, где тебе некомфортно. И впредь не думай о комфорте других, думай о себе. Я тебя спросил, хочешь ли ты идти. Почему ты соврала?

— Но твои друзья…

— Ты мне нужнее, Айлин. Впредь больше не лги мне, а говори мне правду. Всегда и везде. Ясно?

Рамис сжимает мою руку и внимательно смотрит на меня.

— Ясно.

— Если будешь врать — ничего не получится, Айлин.

— Ты тоже. Если ты будешь врать, тем более ничего не выйдет, — резко отвечаю ему.

— Я знаю, — кивает Рамис. — Идем в машину.

— Ты спал с кем-нибудь из них? — спрашиваю тихо.

— Нет.

— Правду, Рамис…

— Я никогда не спал с твоими подругами.

Я киваю и сажусь в машину.

Мне не верится, что он просто ушел, хотя хотел остаться. Возможно, эти встречи напоминали ему наш брак — задолго до того, как он затрещал по швам.

— Теперь пойдут слухи, — говорю ему в машине. — Что будет, когда узнают твои родители?

— Айлин, они уже знают. Поверь, слухи пошли еще раньше, я все связи поднял, когда мы вернулись с дочерью в Москву.

— Они знают о ней?.. — выдыхаю испуганно.

Эта мысль немного пугает.

Вообще-то, родители у Рамиса были хорошими, они никогда не вмешивались в нашу жизнь и относились ко мне с уважением, как и я к ним, хотя иногда мне казалось, что вмешаться даже стоило.

— Да, знают, — огорошивает Рамис. — Они хотят увидеть внучку, Айлин,

— Они станут винить меня в том, что я скрывала ее.

— Не станут. Ты знаешь моих родителей, они не станут. Я сказал, что тебе и Селин нужно время для встречи. Они будут ждать.

Три недели спустя

— Папа, папа! — радостно закричала Селин.

Я смеюсь.

И, мне кажется, что даже не ревную. Хотя я думала, что буду ревновать. Очень сильно. Ведь я провела много бессонных ночей в томительном ожидании, чтобы увидеть дочь в реанимации, а затем еще столько же бессонных ночей, проведенных с ней в палате, а Рамис…

Рамис тоже переживал. Этого нельзя отрицать.

Это было видно по нему. Было видно по видеосвязи, он звонил нам каждый день и интересовался здоровьем дочери. Как только нас перевели в палату, я вздохнула с облегчением и не отходила от нее ни на шаг. Сейчас я понимаю, что переезд в Москву был правильным решением, благодаря Рамису у нас здесь были лучшие условия, собственная палата, где были только мы вдвоем, и реабилитация дочери после болезни прошла значительно быстрее, хотя это и заняло без малого три недели.

К февралю нас выписали.

Рамис встречал нас с цветами и подарками, а я просто хотела домой. После трех недель, проведенных в больнице, мне действительно этого хотелось.

— Папа!

Рамис поднял дочь на руки и зацеловал ее в щеки.

— Я очень скучала, — произносит Селин.

Мое сердце обливается кровью, ведь дочь еще не знает, что уже очень скоро ее ждет разлука с отцом. Рамис тоже не знает, что я купила билеты домой. Следовало ему сказать об этом.

— Я тоже, Селин, — честно отвечает Рамис.

— Давайте сядем в машину, — прошу его. — Селин еще недостаточно окрепла, я переживаю.

— Хорошо, Айлин.

Кивнув, Рамис выпускает дочь из рук, помогает ей забраться в салон и вручает в ее ладошки большой букет с цветами. Захлопнув дверь, он притягивает меня к себе и целует в щеку. В нос ударил тяжелый аромат его парфюма.

— Устала?

— Очень, — отвечаю тихо. — Отвезешь нас домой?

— Ко мне? — с надеждой спрашивает Рамис.

Я качаю головой, прикусывая губу.

— Все вещи в квартире. Отвези нас туда, — прошу его.

— Хорошо.

Сев в машину, я поправляю одежду на Селин и спрашиваю, как она себя чувствует, все ли хорошо, ничего ли не болит. Селин уверяет, что она в порядке и начинает рассказывать папе о том, с кем она подружилась в больнице и чем ее кормили. Рамис с удовольствием слушает истории дочери, поэтому весь путь от больницы до дома проходит очень быстро и весело. Я не могу поверить, что самое тяжелое время прошло, и теперь, когда мы знаем причины и как с этим бороться, такого больше не повторится. Я очень на это надеялась.

Остановившись возле дома, Рамис припарковывает автомобиль и помогает нам перенести все вещи, которых почти что за месяц накопилось очень много. Рамис то и дело приезжал к больнице, чтобы привезти все необходимое, за что я была ему очень благодарна.

Раньше я и подумать не могла, что он может быть отцом для нашей дочери, теперь же он доказывал обратное.

— Мне нужно отъехать по работе, но вечером я приеду к вам. Если позволишь, — добавляет Рамис, перетаскав все вещи на наш этаж.

— Селин будет рада тебе. А мы пока что приведем себя в порядок, эти три недели в больнице…

— Да, вам следует отдохнуть, — перебивает Рамис, смотря на меня внимательным взглядом. — Родители звонили. Они переживали, пока Селин была в больнице.

— Да, знаю. Они хотят увидеться? — понимаю я.

— Хотят, — кивает Рамис. — Они приглашают к себе. У них частный дом за городом в тридцати километрах.

— Скажи, что мы будем готовы к следующей неделе.

— Ты уверена?

Я киваю.

А за спиной неловко заламываю пальцы. Как сказать Рамису о том, что я купила билеты нам с Селин домой? Как сказать, что мы уедем? Как он отреагирует? Отпустит ли нас? Он поймет, что наша жизнь не здесь, а в другом городе? И как часто они с дочерью смогут видеться?

А что, если я скажу ему, и он разозлится?

Нам стоило обговорить совместное воспитание дочери прежде, чем покупать билеты домой, но что сделано, то сделано.

Коротко обняв меня, Рамис поднимает Селин на руки и с ней идет к двери. Так он может побыть с ней еще несколько минут, но затем все равно придется отпустить ее.

— Папа, ты же вернешься? — спрашивает Селин, обнимая своего плюшевого медведя, который так злил Рамиса. Это был подарок Вадима.

— Конечно. Сегодня вечером я уже буду рядом и никуда не уеду.

— Мы будем как семья? — продолжает Селин, и ее глаза наполняются влагой.

— Как семья, — обещает Рамис.

Уперевшись бедром об столешницу, я любуюсь ими издалека и не вмешиваюсь в их разговор. Когда Рамис заканчивает одевается, то переводит на меня внимательный взгляд.

— Проводишь, Айлин?

— Да, конечно…

Возле самой двери Рамис задерживается и вдруг спрашивает:

— Напиши мне все необходимое, и тебе привезут в течение часа.

— Напишу. Спасибо.

— Ты мне ничего не хочешь сказать?

— О чем? — я замираю я смятении. Он догадался о билетах?

— Не знаю. Ты молчаливая и задумчивая сегодня.

Я качаю головой и пытаюсь улыбнуться, хотя понимаю, что стоило сразу же сказать правду. Мол, Рамис, я купила билеты домой, и сразу после встречи с твоими родителями мы с Селин уедем из столицы в свою прежнюю жизнь.

Но вместо этого я говорю совсем другое:

— Нет, все в порядке. Просто я рада, что Селин выздоровела.

Рамис кивает, поглаживает меня по щеке и почему-то очень серьезно просит:

— Останьтесь в Москве, Айлин. С бизнесом вопрос уладим. Селин будет рядом. У нас будет семья. Не убегай, ладно?

— Ладно.

Опустив глаза в пол, я больше не говорю ни слова.

Тяжело вздохнув, Рамис целует меня в висок и покидает нашу квартиру, а я так и не осмеливаюсь сказать ему о самом важном.

— А почему я не могу сидеть рядом с папой? — спрашивает Селин, смешно болтая ножками в детском кресле позади Рамиса.

— Потому что ты еще маленькая, — отвечает Рамис за меня.

Я пригладила ее белоснежное платье и принялась за прическу, ведь накануне поездки к родителям Рамиса мы совсем не успели собраться как следует. Все утро Селин капризничала и не давала себя заплести, и даже мои уговоры, что скоро мы должны поехать познакомиться с бабушкой с дедушкой, Селин не вразумили.

К счастью, когда за нами приехал Рамис, дочь моментально успокоилась и дала надеть на себя нарядное платье и даже те самые штаны с начесом, чтобы ей не было холодно идти до машины. Мы ехали к его родителям, и я жутко волновалась, как пройдет.

Как они воспримут внучку?

Что они скажут, когда посмотрят мне в лицо?

Обвинят или поймут? Понять им будет сложно, ведь это их внучку я скрывала столько лет. Селин даже не знала, что у нее есть отец, бабушка и дедушка. Они в своем праве высказать свое недовольство.

Но, с другой стороны, они ведь совсем ничего не знали о нашем браке и они не имеют права обвинять меня в моем поступке. Я лишь защищала себя и дочь. Да, именно так я и скажу, если они вдруг решат обвинить меня во всех грехах. Хотя это совсем непохоже на мою добрую свекровь, но сейчас я готовлюсь абсолютно ко всему.

Я делаю последние штрихи в прическе Селин, закрепляю ее толстую косу резинкой и причесываю оставшиеся неровности. Селин не любила заплетаться, поэтому ее выдержку и спокойствие я поощряю поцелуем в висок.

— А когда я буду достаточно взрослой? — продолжает рассуждать Селин.

Рамис смеется и бросает на нас с дочерью взгляд в зеркало заднего вида. Я пожимаю плечами, мол, отвечай теперь сам.

— Для меня ты никогда не будешь взрослой, Селин, — отвечает Рамис.

— Для меня тоже, ведь дети всегда остаются детьми для родителей, — поддерживаю его. — Но с четырнадцати лет считается, что ты сможешь ездить в качестве пассажира. То есть через десять лет, малышка.

— Так долго! А когда мне будет восемнадцать, я уже и замуж выйду, — добавляет с огорчением.

— Ну, уж нет, — отрицательно качаю головой. — Ни к чему так рано замуж выходить, малышка. Сначала нужно выучиться и найти работу по душе, а только потом выйдешь замуж.

— Мамочка, а сколько тебе было лет, когда ты вышла замуж за папу?

Прикусив губу, отвечаю честно:

— В восемнадцать.

— Но ты же сказала, что это рано, — Селин хмурит свои черные брови и стреляет в меня острым взглядом. Глаза у нее папины.

— Рано, — соглашаюсь с ней.

— Но ты же вышла за папу?

— Так получилось…

— Тогда почему это плохо?

Я больше не отвечаю. Не могу. Да и слов подходящих совсем не находится.

Когда в разговор вмешивается Рамис, я чуть набираюсь смелости и отвожу взгляд.

— Потому что папа ее очень сильно любил. И хотел взять твою маму в жены.

— А мама не хотела? — делает выводы Селин.

— Сначала нет, потом увидела меня и захотела стать моей женой. Вот так все и получилось, Селин.

— Да, прямо как в красивой сказке, — не удерживаюсь от колкости, получив в ответ нахмуренный взгляд Рамиса.

Несколько дней назад мы договорились с ним, что правду никто не узнает. Тем более — не узнает Селин. Я и не собиралась рассказывать ей то, как все было на самом деле, потому что берегла ее психику и, уж тем более, не собиралась мстить таким образом. Это было бы ужасным поступком, в первую очередь, по отношению к дочери.

Все, что было между мной и Рамисом, останется между нами.

— У тебя все будет по-другому, Селин, — обещает Рамис дочери. — Мама права, не нужно спешить с замужеством. Сначала мы с мамой обеспечим твое образование, потом ты встанешь на ноги и только после этого выберешь себе мужа.

— Выберу? — переспрашивает Селин.

— Да, ты будешь выбирать сама. И ты будешь самой счастливой девочкой на свете, — обещает Рамис дочери.

В груди разливается приятное тепло. Мы не говорили о будущем для нашей дочери, но сейчас Рамис дал понять, что у Селин все будет иначе. Совсем не так, как у несчастной девочки Айлин.

Нашу дочь никто не будет продавать как можно выгоднее.

Никто не возьмет ее в жены без любви.

И она сама будет выбирать свое будущее. Это сказка, которой суждено было сбыться. И я сделаю для этого всевозможное, даже если Рамис когда-нибудь поменяет свое мнение.

— Смотри, как красиво за окном, — подсказываю дочери, указывая на белоснежный лес.

Уже несколько дней в столице безостановочно шел снег, и поэтому за городом были потрясающие пейзажи из заснеженных лесов.

— Просто загляденье, правда?

— Да-а, — протягивает Селин, позабыв о нашем серьезном разговоре.

Дорога отнимает у нас около двух часов времени, потому что из-за снегопада Рамис заботливо снижает скорость, но зато мы много разговариваем, шутим и смеемся. Порой мне даже кажется, что мы и есть самая настоящая и счастливая семья.

Если не вспоминать прошлое.

И если не вспоминать о купленных билетах. О них я решаю сообщить Рамису после встречи с его родителями, чтобы не портить это мгновенье искреннего счастья.

Когда мы заезжаем в предварительно открытые ворота, мое сердце ненадолго замирает. Я сразу цепляюсь взглядом за две фигуры, стоящие возле дома.

Они уже ждали нас.

Они хотели увидеть внучку. Уже очень давно.

— Это дом моих бабушки и дедушки? — спрашивает Селин.

— Да, — отвечаю дрогнувшим голосом.

— Такой большой как замок у моих кукол! — восхищается она.

Рамис перехватывает мой тревожный взгляд и успокаивает:

— Все будет хорошо, Айлин.

— Не уверена…

— Доверься мне, — просит он тише.

Когда автомобиль останавливается, меня пробивает озноб. Я отстегиваю Селин от детского кресла, и мы обе выбираемся из салона. Положив руки на плечи Селин, я ловлю взгляды свекрови и свекра и замираю на месте.

Каждый шаг дается мне с большим трудом, но я его делаю. Один, второй, третий.

В какой-то момент беру Селин за руку и крепко сжимаю ее ладошку. Дочь придает мне больше уверенности. Кажется, что в маленькой четырехлетней девочке уверенности было во стократ больше, чем во мне за всю жизнь.

— Мама, а кто эти люди? — спрашивает Селин, подняв свои глаза на меня.

— Это они. Твои бабушка и дедушка, Селин, — отвечаю ей, оторвав свой взгляд от свекрови.

— Правда? Вот это да…

Хотела бы, чтобы это не было правдой, а сном. А проснуться я бы хотела в своей ипотечной квартире, где все такое знакомое и родное. Сейчас я больше всего на свете мечтаю оказаться там или хотя бы провалиться сквозь землю, чтобы не испытывать внезапно появившееся чувство вины.

А в чем я виновата?

Ни в чем, правда?

Но мамины слова, ее напутствия во взрослую жизнь, кажется, будут крутиться в моей голове самую вечность.

«Айлин, ты — позор семьи. Не вздумай возвращаться домой и позорить семью».

«Разведенка».

«Как ты можешь скрывать ребенка от отца?».

«Не сумела сохранить семью».

Чуть встряхнув головой, стараюсь выбросить мамины слова из головы и вернуться в реальность. Сделав еще несколько шагов, мы с Рамисом и дочерью оказываемся рядом с его родителями. Они тоже шагают навстречу, а затем — неожиданно — крепко обнимают меня.

— Здравствуй, дочка, — произносит отец Рамиса.

Я не успеваю откликнуться, как ко мне подходит мама Алия, и мне не остается ничего больше, кроме как обнять ее в ответ. Я ни в чем их не винила их, в наши редкие встречи они относились ко мне хорошо, а в остальном никогда не лезли в нашу семью.

Наш развод стал для них ударом, они просили нас подумать и не рубить с плеча, но они не знали, что и для меня развод стал ударом, а еще единственным шансом спасти свою дочь.

— Здравствуй, Айлин!

— Здравствуйте…

Я запинаюсь на слове «мама».

Когда-то я звала ее так.

А теперь прошло почти пять лет, и я в растерянности замираю рядом с ними.

— Ты звала меня мамой, Айлин. С тех пор ничего не поменялось, — убеждает мама Алия, а затем опускает взгляд на Селин.

Селин напоминает о себе, прижимаясь к моей ноге. Я обнимаю ее и чуть подталкиваю вперед, а Рамис берет все самые тяжелые слова на себя:

— Это наша дочь, Селин. Познакомьтесь.

Несмотря на слезы в глазах бабушки, знакомиться Селин не спешила. Скорее, наблюдала, любопытствовала, но от моей ноги не отходила. Прижалась крепко-крепко и с прищуром глядела на таких новых для нее людей, но затем вежливо поздоровалась:

— Здравствуйте.

Взглянув на маму Алию, замечаю слезы в ее глазах, но она быстро справляется. Я едва заметно подталкиваю дочь в сторону бабушки, и они пожимают друг другу руки. Понимаю, что для объятий еще рано, Селин боится и смотрит с недоверием, но уверена, что всему свое время.

— Это твоя бабушка Алия и дедушка Аяз, — произношу тихонько, чтобы не отпугнуть ее. — Как я уже говорила, теперь у тебя есть бабушка и дедушка.

— Да, можешь нас так и называть, — кивнула бабушка. — Проходите скорее в дом, не будем же мы стоять на пороге!

В доме был накрыт стол, горел камин и все еще стояла елка. Пока я снимаю с Селин верхнюю одежду, она с любопытством разглядывает все вокруг. Для нее это тоже в новинку.

— Тебе нравится елка, Селин? — спрашивает бабушка.

— Да, я люблю новогодние игрушки.

— У нас много новогодних игрушек! — спохватывается она. — Я тебе покажу, хочешь?

Неуверенно кивнув, Селин следует за бабушкой, а я остаюсь рядом с Рамисом и его отцом. Они ничего не спрашивают и ведут себя как ни в чем ни бывало, потому что никто из нас не хочет затрагивать болезни прошлого. Это позволяет мне чувствовать себя комфортнее, руки почти не подрагивают и сердце бьется не так сильно.

За столом Селин раскрепощается и уже активнее отвечает на вопросы бабушки, особенно когда после горячего на столе появляется сладкий десерт.

— Вы угадали, шоколадные круассаны — ее любимое лакомство, — говорю вслух.

— Скажем так, им кое-кто подсказал, — шепчет Рамис.

— Точно, как я не догадалась? — я вздохнула, вспомнив нашу одну из первых встреч.

Во время ужина я не чувствовала никакого напряжения или косых взглядов со стороны родителей, но вот напряжение между родителями и Рамисом было, хотя причину я не знала.

После ужина дедушка позвал Селин, в его руках была коробка с подарками для внучки, а я осталась с мамой Рамиса. Не зная, куда спрятать руки от волнения, я поднимаюсь из-за стола и собираюсь помочь с грязной посудой.

— Посиди, Айлин. Расскажи о себе, как у тебя дела? — участливо спрашивает она.

— У меня все хорошо, спасибо.

— Рамис сказал, ты открыла бизнес у себя в городе. Как ты все успеваешь? И Селин такая любознательная, чудесная девочка.

От ее комплиментов мне хочется бесконечно улыбаться, но чувство вины захлестывает сильнее всего, и я не выдерживаю и спрашиваю:

— Вы вините меня?

— Ни в коем случае!

На лице мамы я вижу удивление, а затем она отводит взгляд.

— Она просто чудо, — проговаривает тихо. — И так на Рамиса похожа. Он рассказал, что он натворил. Вероятно, рассказал не все, но я знаю про аборт.

— Поэтому за столом вы почти не говорили с ним? И поприветствовали так холодно, — вспоминаю я.

— Это ужасно, Айлин. Если бы мы только знали, мы бы не позволили такому случиться… Если бы ты не ушла, у нас бы сейчас не было внучки. Осознавать это невероятно больно.

Я кладу свою ладонь на руку мамы и поглаживаю. Они в страшной обиде на сына, и зачем только Рамис все рассказал? Захотел почувствовать себя героем? Плохишом? Уж лучше бы они ничего не знали.

— Простить это невозможно. Нам жаль, что мы не сможем видеть внучку так часто.

Я молчу, потому что сказать мне совершенно нечего, а билеты в кармане неистово обжигают. Самолет уже завтра.

После ужина родители настаивают, чтобы мы остались. Для нас с Селин выделяют отдельную комнату, правда до вечера она так и не появляется — все резвится с бабушкой, которая не может нарадоваться новоявленной кровинке. Я разрешаю Селин лечь спать позже обычного, а сама иду в комнату, где находился Рамис.

Он стоял у окна, сложив руки на груди. За окном большие ели и много снега, а на первом этаже слышится детский смех. Наша дочь обрела дедушку и бабушку. Это прекрасно.

— Рамис, я купила билеты, — произношу на одном дыхании.

Он молчит. И даже почти не дышит.

Подойдя ближе, кладу ладонь на его напряженное плечо.

— Мы завтра улетаем.

— Я знаю, — неожиданно произносит он.

— Знаешь?

— Да, Айлин.

— Почему же не злился?

— Ждал, когда ты сам расскажешь. Или когда сбежишь, — усмехнулся он.

— Я и не думала сбегать.

— Ты купила билеты и молчала, поэтому я накидывал варианты. Спасибо, что сообщила.

— У меня там дом, бизнес, Регина… Мы говорили с ней еще в декабре, она просила об отпуске в феврале. Мне надо ехать. Ты можешь приезжать в любое время и видеться с дочерью.

Наконец, Рамис поворачивается. В его глазах стояла кромешная тьма.

— Я приеду, Айлин. Но имей в виду, что я не отказываюсь от своих слов. И я хочу, чтобы ты стала моей. Как раньше.

Стук в дверь перебивает нас, и в комнату врывается Селин. За ней стоит мама Алия, она в замешательстве замирает, увидев нас.

— Если мы побеспокоили, мы уйдем. Я могу сама уложить Селин, — с радостью говорит она. — А вы поговорите.

— Нет, не нужно. Мы уже поговорили.

Рамис подхватывает Селин на руки и желает ей хороших снов. Подойдя к нему, я произношу:

— Доброй ночи, Рамис.

— И тебе, Айлин.

Отпустив дочь, он провожает нас взглядом до тех пор, пока я не закрываю за нами дверь.

Неделю спустя

— Дорогая, ты ничего не забыла? Паспорта, солнцезащитный крем?

Я продолжаю перечислять то, что критически необходимо и может понадобиться Регине в отпуске, а она проверяет каждую перечисленную мною вещь и, убедившись, что ничего не забыла, обнимает меня на прощание. Я успела вернуться из столицы к ее отпуску, всю прошлую ночь накануне мы болтали без умолку, и заодно я помогла собрать ей вещи.

— Как видишь, я ничего не забыла! Не переживай, мама-Айлин, — смеется Регина.

Я обнимаю подругу в ответ. Крепко-крепко. Это наша первая длительная разлука за столько лет, сначала я уехала в отпуск, а затем почти месяц прожила в столице, теперь уезжала Регина. Я обещала ей справиться, Регине тоже нужно было устраивать свою личную жизнь.

— Береги себя, ладно? — прошу ее.

— Конечно!

— Он вроде хороший, — говорю ей напоследок, имея в виду ее бойфренда.

— Очень, — кивает Регина.

Неделю назад мы с Селин вернулись домой, и Регина сразу же пригласила нас в гости, где я познакомилась с ее Русланом. Он показался мне хорошим человеком, даже подружился с Селин и, многозначительно посмотрев на Регину, заявил, что хочет много детей. Регина все перевела в шутку, и в целом вечер прошел очень весело.

Я даже ненадолго замечталась и поняла, что хочу собираться вот так семейными парами в будущем, но только сама я пока была без пары. С Вадимом навсегда разладилось, Рамис остался в Москве. Улетая, я даже не знала, когда мы увидимся в следующий раз. Мы так и не поговорили о том, как будет налажено наше совместное воспитание дочери. Мы ни о чем не поговорили…

По возвращении в свой маленький городок меня накрыло чувство опустошенности, но работа стала мало-мальски скрашивать эти будни. Мы с Селин снова остались одни. В этот раз даже без Регины.

Мы подождали Руслана и тот забрал и чемоданы, и Регину.

— Присылай фото! — кричу ей в догонку.

— Обязательно!

Все последующие дни я активно включалась в работу. С утра я отводила Селин в садик, это были ее первые дни после долгого отсутствия. После возвращения домой Селин призналась мне, что она соскучилась по своим подружкам, но по папе она скучает больше.

Я ничего ей не ответила. Рамис остался в Москве, он посадил нас на самолет ровно в тот день, на который я купила билеты, и мы довольно быстро попрощались, потому что я чувствовала сковывающее напряжение и вину, хотя Рамис даже словом не попрекнул в нашем скором отъезде. Он обещал звонить и делал это каждый вечер вот уже на протяжении недели.

Взяв бразды управления в свои руки, я пришла на работу и поднялась в наш с Региной кабинет, здесь меня ждало много документов на подписание, которыми я занимаюсь почти до самого вечера и спускаюсь в кафе только на ужин, после него я планирую забрать Селин из садика и погулять с ней по какому-нибудь торговому центру. Кажется, нам обеим это сейчас необходимо, она скучает по отцу, а я…

Я пытаюсь влиться в привычную жизнь, в которой нет Рамиса.

— Приятного вам аппетита, — желает мне официантка Рая.

Я благодарю ее, но замечаю, что она не уходит. Придвинув к себе кофе, поднимаю вопросительный взгляд.

— Что-то случилось, Рая?

— Мне очень неудобно, но я хотела отпроситься у вас уйти пораньше. У моей дочери завтра операция, она сейчас в больнице одна…

Я качаю головой, прерывая речь Раи. Ее дочку я видела много раз, Рая воспитывала ее одна и иногда даже приводила на работу. Мне это было очень знакомо и близко.

— Нет, даже не думай. Иди прямо сейчас, Рая, я тебя отпускаю.

— Что вы… Я могу отработать еще несколько часов в смене…

— Ты свободна, Рая. Твоя дочка в тебе нуждается. Я найду, кем тебя заменить на это время.

Рая краснеет, опускает глаза, я замечаю в ее глазах слезы и спрашиваю:

— Что-то серьезное?

— Да, рак… Я собрала деньги, у нас большие шансы.

— И ты ничего не говорила?

— Как же я могу, я чужой вам человек. Я справилась. Вот завтра уже операция.

— Но деньги нужны? — понимаю я.

Рая кивает, заламывает пальцы.

— А фонды? — спрашиваю у нее.

— На фонды как раз и все надежды. Ее отец ушел к другой, я одна воспитываю дочь.

Когда Рая уходит, я остаюсь в смешанных чувствах. Ситуация Раи ужасна, нас тоже когда-то бросили, не представляю, что я бы делала без своей работы сейчас. В противном случае я бы также работала официанткой и едва закрывала бы потребности дочери, а затем всю жизнь корила себя за то, что не смогла обеспечить ей достойное будущее. Еще из-за частых болезней дочери пришлось бы также отпрашиваться. Это тяжелая жизнь.

Во время ужина звонит Рамис, и я понимаю, что сильно задержалась на работе. Обычно во время его звонка я уже забираю Селин из садика, и она болтает с ним по пути до дома.

— Я еще на работе, Рам.

— Так долго?

— Задержалась. У нашей официантки настоящая беда.

Я вкратце пересказываю ему историю, и он хмуро кивает.

— Давай поможем ей, — предлагает он.

— Что?

— Если ты хочешь, давай поможем. Я переведу тебе деньги. В любом случае планировал передать их в фонд.

— Кажется, это то, что ей сейчас нужно.

Попрощавшись с Рамисом, я обещаю перезвонить ему через полчаса, пока буду узнавать у Раи необходимую сумму для лечения, после чего иду забирать Селин с садика. Узнав сумму, называю ее Рамису, и он обещает перевести до вечера. Я коротко благодарю его и передаю телефон Селин, чтобы она поговорила с отцом.

— Привет, папочка. Теперь меня никто не обижает, потому что у меня есть папа, — говорит она ему. — Я всем рассказала.

— Теперь тебя никто не будет обижать, — обещает Рамис. — Когда переедете ко мне, буду с любым обидчиком лично разговаривать.

— А когда мы переедем? — спрашивает Селин, при этом вопросительно посмотрев на меня.

Мягко отобрав телефон у дочери, я хмуро смотрю на Рамиса.

— Рамис…

— Да, родная?

— Я тебе не родная, — добавляю тише. — Это что за манипуляция?

— Констатация факта, родная. Это неизбежно.

— Ты преувеличиваешь.

— Я не преувеличиваю, я скучаю.

Склонив голову, наблюдаю за Рамисом. Он еще находился на работе, это я понимаю по деловому костюму и яркому офисному свету.

— Кстати, ты не забыла о фотографиях с хаски?

— Забыла, — признаюсь честно. — Селин тоже. Скинешь?

— Уже скидываю, — говорит Рамис, что-то выискивая в телефоне.

— Хорошо. Сейчас дома посмотрим.

Добравшись до дома, я открываю файлы, которые прислал Рамис. Фотографии получились действительно замечательными. Раздевшись, мы с Селин усаживаемся на диван и листаем фотографии. Долистав до последней, принимаю звонок от Рамиса.

— Ну как? — спрашивает он.

— Замечательные. Я выбрала несколько для печати.

— Отлично. Я тоже поеду домой. Следующая неделя очень плотная, буду занят.

Я прикусываю губу и решаю не напоминать Рамису о своем дне рождении. Считаю, что это ни к чему, тем более, что следующая неделя у него очень плотная. Уверена, что он точно не помнит о моем дне.

— Хорошо. Пока, Рамис.

Повернувшись к дочери, навожу на нее камеру:

— Пожелай папе спокойной ночи, солнышко.

— Спокойной ночи, папа. Я очень жду нашей встречи.

Еще перед сном Селин разговаривает с бабушкой и дедушкой, а на следующий день я печатаю для нее фотографии — те самые, с хаски и с папой. Селин забирает их с собой в садик, чтобы показать папу друзьям, а я отправляюсь в новый рабочий день, в котором меня ожидало новое потрясение.

Нет, я понимала, что Вадим свободный и привлекательный мужчина, но то, что он так быстро переключится на отношения с другой — стало для меня полной неожиданностью. Я узнала об этом перед самым днем рождения, когда спустилась из кабинета, чтобы выпить кофе. Сначала я увидела Вадима, а уже только потом ту, с кем он пришел выпить кофе. И именно в мое кафе.

Увидев меня, Вадим направился в мою сторону вместе с девушкой, чье лицо мне было до боли знакомо.

— Здравствуй, Айлин! Не ожидал увидеть тебя здесь.

— Здравствуй, Вадим. Ну, я же здесь работаю, — отвечаю с вынужденной улыбкой.

— Да, но ты уезжала в Москву… Познакомься, это Варя. Моя девушка. Мы познакомились с ней в больнице, в которой я лежал.

Посмотрев на Варю, я вспоминаю, где я уже видела ее. Она была медсестрой в той палате, где лежал Вадим. Точно-точно.

Поздоровавшись с его новой девушкой, перевожу взгляд на Вадима.

— Неожиданно, но рада за тебя. Зашли в кафе пообедать?

— Да, это ближайшее заведение рядом с больницей. У Вари как раз обед. Ну, еще увидимся.

— Безусловно. Выбирайте лучшие места, сейчас к вам подойдет официант.

Допив кофе, я ухожу наверх в кабинет. На Вадима мне давно все равно, но… как он мог так быстро переключиться на другую? И даже ничего не спросил про Селин…

А я?

Я же сама была в объятиях Рамиса, фактически изменила Вадиму… Уж точно не мне обвинять Вадима в том, что между нами все закончилось, так и не начавшись.

Весь оставшийся день я готовлюсь к детскому мероприятию, который пройдет завтра, проверяю, все ли готово к празднованию детского дня рождения и попутно раздумываю о том, какой торт заказать к уже своему празднику. Его я планирую отметить вдвоем с дочкой у нас дома. Только вдвоем — я и она. А ближе к ночи, может быть, я скажу Рамису по видеосвязи о своем дне рождении, если ему до этого не проболтается Селин. В последнее время у них были какие-то секреты, о которых они оба молчат как партизаны.

Вечер перед днем рождения проходит как обычно: я прихожу в садик, Селин радостно бежит мне навстречу и крепко-крепко обнимает, а затем по дороге домой мы созваниваемся с Рамисом. Я вижу, что он на работе и очень занят, поэтому не решаюсь сказать ему о важном для меня дне. Думаю, ему сейчас не до этого. Попрощавшись с ним по видеосвязи, мы заходим домой, делаем с дочкой ванные процедуры и пораньше ложимся спать. Перед сном у дочери было игривое настроение и она долго не засыпала, но я не придала этому значение, потому что завтра у меня был полный рабочий день, и мысли были только об этом.

— Засыпай, малышка, — целую дочку в висок и накрываю ее одеялом. — Завтра с утра придет баба Лиля, она посидит с тобой, пока я буду на работе.

— Хорошо, мамочка, — улыбается она.

В день своего рождения я просыпаюсь очень рано, ведь сегодня был ответственный праздник в нашем кафе, и я хотела, чтобы все прошло идеально. Тем более, что родители именинника были важными людьми в нашем городе, и если что-то пойдет не так, то у нас могут появиться проблемы. В какой-то момент я даже забываю о том, что у меня у самой сегодня день рождения, пока не раздается звонок в дверь.

Скорее всего, это пришла соседка, которая часто сидела с Селин по выходным, пока я отводила на работе мероприятия. Не ожидая ничего необычного, я бегло осматриваю себя в зеркало, приглаживаю волосы и наспех набрасываю шелковый халат, а затем смотрю в дверной глазок и не верю своим глазам…

Я смотрю в дверной глазок и не верю своим глазам…

За дверью оказывается молодой человек, он заранее представляется и называет имя компании, после чего я проворачиваю ключ в замке и открываю ему дверь. Это оказывается доставка из цветочного магазина, но только от кого?

— Распишитесь, пожалуйста, — просит курьер, протягивая мне листок бумаги и ручку.

На бумаге нужно поставить подпись, чтобы подтвердить, что цветы были доставлены, после этого мне очень быстро вручают цветы.

Нет, не так.

Не цветы, а огромнейший букет из пионовидных роз нежного оттенка. Закрыв за курьером дверь, я с трудом переношу композицию на кухню, но там они занимают очень много места, почти треть рабочей поверхности. Ладно, пусть сегодня они постоят здесь, потому как меня не будет дома до самого вечера, а еда для Селин заранее заготовлена и лежит в холодильнике. Готовить сегодня не было никакой необходимости.

Остановившись посреди кухни, я никак не могу переварить, что мне подарили цветы.

Папа никогда не дарил.

Ухажеров у меня не было, как и братьев.

Подарок от Регины доставили еще ночью, так как она перепутала время и указала неверную дату, поэтому это точно не от нее.

С мужем тоже не задалось…

А вот бывший муж научился удивлять. Я ни капельки не сомневалась, что это он. Рамис ничего не делал на минимуме: если бизнес, то крупный, если цветы, то только такие, которые невозможно унести.

— Мамочка, а кто приходил?

Селин выходит на кухню и сонно потирает глаза, пока я с горем пополам ставлю цветы в самую свою большую кастрюлю. Из вазы они бы попросту упали.

Рамис сошел с ума.

А вдруг это вовсе не он?.. Вдруг я переоцениваю собственную важность для него? Будет глупо, если я позвоню ему поблагодарить, а он скажет, что цветы не от него. Или еще хуже — разозлится.

— Наверное, твой папа… — я прячу улыбку.

— Папа?

Я смотрю на Селин, а она в ответ мне игриво улыбается.

— Почему ты улыбаешься? — спрашиваю у нее.

— Ни почему, — отвечает наивно и по-детски, но я уже все понимаю.

— Это папа? Ты знала, да? Проказница, — прищуриваюсь и быстро, пока Селин не сбежала, прижимаю ее к себе. — Я тебя сейчас защекочу!

— Не знала, не знала! — смеется Селин.

— Как нехорошо врать! — продолжаю ее щекотать и смеюсь. — О чем же вы еще договорились? Говори немедленно!

— Ни о чем, ни о чем не договорились! С днем рождения, мамочка!

— Спасибо, моя девочка, — благодарю ее от души.

Перестав мучить Селин щекоткой, выпускаю ее и бросаю последний взгляд на цветы. Хотела бы я любоваться ими вечность, но я уже опаздываю на работу, поэтому с наслаждением поглаживаю нежные лепестки и быстро иду собираться. В комнате Селин дарит мне рисунок, на нем изображена семья. Рамис, я и Селин. И детская неровная подпись: «С днем рождения, мамочка».

Селин мечтает о семье. Эта мысль немного царапает, я сохраняю рисунок на память.

Следующий звонок в дверь удивляет меня не меньше, но в этот раз это уже действительно оказывается соседка, которую я на днях попросила посидеть с Селин за дополнительную плату. И ей прибавка к пенсии, и мне помощь, к тому же, она выручала меня уже столько раз, что я с легкостью оставляю Селин и убегаю на работу.

Приехав на работу, я получаю море поздравлений от своих сотрудников и подарок в виде настольного календаря, где запечатлены рабочие моменты. На одной из фотографии мы на прошлогоднем корпоративе, это очень сплачивает нас и делает команду сильнее.

Перед началом рабочего дня я успеваю выпить кофе и переговорить с Райей. Я прошу ее сообщить необходимую сумму и обещаю помочь ей с лечением дочери, а потом начинается празднование детского дня рождения, и я полностью растворяясь в празднике и в хлопотах.

Я хочу, чтобы все прошло идеально, поэтому слежу, чтобы не произошло никаких конфликтов, а если таковые случаются, то спешу разрешить ситуацию. И хотя для этого есть управляющая, я все равно не могу спокойно отпустить руководителя внутри себя и лишь к вечеру, когда мероприятие заканчивается, а детей в кафе становится меньше, я позволяю себе спокойно выдохнуть.

Похоже, что я действительно чересчур тревожный человек. Рамис сказал мне об этом перед нашим отлетом. Он намекнул, что это проблема, и мы даже немного с ним поругались. Пора признаться хотя бы себе: я тревожная. И гиперконтролирующая. Это нужно исправлять, но страх потерять бизнес — почти единственное, что у меня есть — превыше всего. Поэтому я прихожу сюда даже в свой день рождения, хотя Селин просила меня остаться дома. Вот черт.

— Так больше не пойдет, Айлин, — говорю себе вслух.

Поэтому, когда кафе совсем опустело, я дала себе обещание исправиться. И на работе, и в семье, и в личной сфере. В конце концов, дома меня ждет дочь, а я и в самом деле могла даже не появляться сегодня на работе. Имела право в свой день рождения, но…

Что сделано, то сделано.

За окном уже глубоко стемнело, а дома ждала Селин. Телефон не разрывался от звонков, но и я никого не ждала. Звонка от Регины мне достаточно, а Рамис…

Рамис прислал цветы, и этого достаточно. Если честно, я хотела позвонить ему еще днем и поблагодарить за цветы, чтобы он не подумал, что я специально игнорирую его, но у меня совершенно вылетело это из головы, а теперь было уже слишком поздно.

Попрощавшись с последней официанткой, я собрала свою сумку и спустилась из кабинета вниз. Сегодня кафе работало не в штатном режиме, а под мероприятие, поэтому я со спокойной душой собираюсь его закрывать, но в последний момент замираю.

Я же забыла про торт!

Вернувшись к прилавку, выбираю любимый торт Селин с вишневой начинкой, а затем, облокотившись на кассовую стойку, замираю.

Мне не кажется?

Нет.

Нет, мне не кажется.

Снаружи за витриной стояла фигура. Мужская, внушительная. Опасная.

Раньше я его тоже боялась.

Сейчас — нет.

Чувство дежавю охватывает меня с головой, и ноги начинают немного дрожать, когда он заходит внутрь. Тихий шум открывающейся входной двери вызывает табун мурашек, и я не двигаюсь с места.

Он приехал.

Взял и приехал. Без предупреждения. Без звонков. Без вопросов.

Хотя мне и цветов было достаточно, особенно учитывая наши сложные отношения. Родительские отношения.

Оперевшись на прилавок с тортами, я смотрю на него.

А он на меня.

— Не ждала?

— Нет…

— А я приехал.

Склонив голову, «ощупываю» его глазами. Интересно, много у него было женщин после того, как мы уехали?

И зачем я об этом думаю? Боже.

Мне должно быть все равно…

Наверное.

Рамис опускает взгляд на кондитерскую упаковку с тортом в моих руках и насмешливо интересуется:

— Решила украсть торт?

— Оплатила со скидкой для сотрудников, — сдерживаю улыбку.

— Какая скидка у руководителя? Сто процентов, надеюсь?

— Пять, как у всех. А ты, по всей видимости, на своей работе шикуешь, Рамис. Поэтому ты решил заняться квартирами под продажу? Как это называется? Флиппинг?

— Шутка зачтена, Айлин, — тихо смеется он.

Не спуская с меня глаз, он подходит очень близко и расставляет руки по разным сторонам прилавка. Я забываю как дышать.

— Ты приехал поздравить бывшую жену?

— Лично, — подтверждает тихо.

— Больше делать нечего?

— У меня куча дел.

— Зачем же тогда приехал?

— Расставил приоритеты и выбрал самое важное дело.

У меня перехватывает дыхание. Спешно опустив взгляд, натыкаюсь на толстую цепочку Рамиса, скольжу ниже по белоснежному вороту рубашки и принимаю ненавязчивый поцелуй в скулу.

— С днем рождения, Айлин.

— Спасибо. Правда, цветов тоже было достаточно.

— Не рада меня видеть?

Я поднимаю лицо и встречаю на губах Рамиса усмешку. Правда, только взгляд его по-прежнему серьезен.

— Рада. Очень.

Рамис наклоняется и целует меня в губы.

Подавшись ему навстречу, я опускаю упаковку с тортом на прилавок и отвечаю на поцелуй, а после — зарываюсь пальцами в его волосы.

Я очень хочу все обнулить.

Все, что было до этого.

Получится ли у нас? У меня?

Рамис перехватывает меня и несет на кресло. Усаживает в него, а сам идет к двери и закрывает ее на ключ. По пути берет два бокала для вина, вино и торт, будто бы всегда знал, где у нас находятся бокалы и вино исключительно для взрослых гостей.

— Будем есть торт вдвоем? — спрашиваю его.

— Да. Ты и я.

— Когда Селин узнает, что мы ели ее любимый торт, она придет в ярость.

— Селин знает, — с легкостью отвечает Рамис. — Как и о цветах, как и моем приезде. И она очень ждет меня. Но перед этим она попросила сделать тебя счастливой.

— И ты делаешь? — спрашиваю, скрыв свое большое удивление.

— Это ты мне ответь.

Рамис разливает вино по бокалам, а для торта приносит всего две вилки. И никаких ножей, чтобы порезать торт на кусочки. Все внутри протестует этому варварскому отношению к торту, но я пересиливаю себя и начинаю есть торт сразу вилкой. Пусть все идет не по планам и наперекосяк — в этом ведь и есть свое волшебство.

Позвонив соседке, я убеждаюсь, что ей не составит труда побыть с Селин еще час времени. Кажется, нам с Рамисом предстоит разговор, от которого пора было перестать бегать.

— Не знаю, с чего начать говорить, — признаюсь, прожевав кусочек вишневого торта.

— С того, о чем больнее, — закономерно отвечает Рамис.

— Тогда со смысла. Мы можем сколько угодно начинать все сначала, но реальность ужасна и такова, что мы несовместимы.

Рамис сжимает челюсти. Он понимает, какую тему я затрагиваю. Тему детей. Но он сам сказал начинать с того, от чего больнее. Я отгоняла эти мысли очень долго, но больше не могла.

На глаза моментально наворачиваются слезы.

В кармане вибрирует телефон, и Рамис неожиданно произносит:

— Для начала посмотри, кто звонит.

Я достаю телефон. Мне не звонили, это пришло сообщение. О погашении ипотеки.

Бах-бах. Бах-бах.

— Что там? — почему-то внимательно спрашивает Рамис.

— Написано, что ипотека досрочно погашена. Это какая-то ошибка.

— Айлин…

— Нужно позвонить в банк и сообщить об ошибке…

— Айлин, не надо звонить в банк.

— Что? Почему?..

До меня не сразу доходит. И даже очень медленно.

Рамис смотрит на меня очень серьезно, а когда я понимаю, что это он закрыл мою ипотеку, то бросаюсь на него почти что с кулаками. И даже плачу.

— Что ты наделал?.. Так нельзя, я не просила, я не хочу быть у тебя в долгу!..

— Айлин, это подарок. Просто подарок. Успокойся. Ты у меня не в долгу.

Сжав мои кулаки, Рамис тянет меня на себя. И внимательно заглядывает прямо в глаза.

— Я хочу, чтобы ты не нуждалась. Эта квартира теперь принадлежит тебе. Вне зависимости от того ответа, который ты дашь мне сегодня.

— Ответа на что?..

— На нас с тобой. На переезд, на будущее, на семью. Это неизбежно. Просто послушай, Айлин.

В горле оседает ком. Болючий, болезненный. До слез. Я не замечаю, как начинаю плакать. Я злюсь. На себя, на прошлое, на Рамиса, на его вольность. На то, что он закрыл мою ипотеку. Я и сама могла, пусть бы на это и ушли ценные годы, но сама.

Довериться ему снова — было очень страшно.

В этой боли я захлебываюсь. Рамис, отложив торт, переносит нас на веранду. Веранда была особенным местом в нашем кафе, которое почти всегда бронировали на недели вперед. Здесь были качели, большие окна, второй высокий этаж и яркий проспект впереди. Расположившись на груди Рамиса, я бросаю взгляд в небо. Ничего не вижу, только пелену и туман. И предстоящий разговор с Рамисом.

Поверить только: еще несколько часов назад в кафе было много людей и царило веселье, а теперь мы здесь одни и говорим о серьезном.

Рамис хочет поговорить. Он гладит меня по волосам и ждет, пока я приду в себя. Он терпелив и даже слишком, а я чересчур эмоциональна и подавлена. Но нам нужно поговорить. Здесь и сейчас.

Рамис поднимается с места, оставляя меня на качелях.

Сам опускается на пол и начинает разговор:

— Я не планировал детей. Вообще. Это к слову о нашей несовместимости. Но теперь у меня есть Селин, так с чего ты взяла, что меня волнует вопрос нашей несовместимости?

— Это ты сейчас так говоришь. А потом захочешь наследника. Селин ведь девочка.

— Айлин… — усмехается Рамис.

— Почему ты смеешься?

Я не вижу. Но слышу, как он улыбается.

Я не подаю вида, что мне тяжело об этом говорить, и спокойно продолжаю:

— Так мама говорила, — поясняю ему. — Мой отец постоянно ее винил, что она только девочку родила. И больше никого не смогла. Не думаю, что у нас что-то выйдет. Снова.

— Мне плевать, девочка или мальчик. Веришь или нет?

— Не верю.

— Может, дело тогда в этом? Что не веришь? — пытливо спрашивает Рамис.

Рамис выглядит совершенно спокойным, но голос его был натянут как струна. Кажется, этот разговор дается нам тяжело. Нам обоим.

— Выбрось напутствия матери, Айлин. Выбрось из головы все, что она тебе говорила. И жить будет легче. И у нас все получится.

— А если не получится? Если я уеду с тобой сейчас, а потом… Что потом?

— Я не могу дать тебе стопроцентную гарантию, что у нас все получится, — честно отвечает Рамис.

И мы замолкаем.

Ненадолго.

Никто не даст мне гарантий. Это риски, как и все решения, принимаемые в этой жизни.

— Ты не должен был делать мне больно, — говорю спустя время. — Не должен был. Не должен был обманывать, даже если у самого сердце разрывалось. Пусть бы разрывалось у обоих. Я должна была знать о нашем сыне. Ты мог поступить иначе…

— Если я пообещаю, что я больше так с тобой не поступлю, ты скажешь мне «да»?

«Я больше так с тобой не поступлю». Это звучит как извинение. Как признание своих ошибок. Признание нашего прошлого. Осталось только рискнуть и довериться. И броситься в этот омут с головой — теперь уже не вынужденно, а добровольно.

И верить, верить, верить.

Это семья. Здесь гарантий нет. И вариантов ответа только два.

Да, я хочу рискнуть.

Или нет, я хочу вернуться в свое уютное размеренное одиночество. И Рамису там не будет места.

Ведь обиды и боль сейчас настолько же велики, как наши зарождающиеся чувства.

Что окажется сильнее?..

Айлин

2 года спустя после основных событий

Август в столице выдался на удивление теплым. Точнее, его последние дни.

Сегодня я подтвердила свою запись к визажисту, и мы договорились, что завтра она приедет ко мне к семи утра, чтобы сделать легкий макияж и укладку. Сама я в этот день буду занята Селин, поэтому совершенно точно не смогу добраться до салона.

Завтра первое сентября. Селин идет в школу.

Мне не верится, что она выросла так быстро, но выглаженная школьная форма дочери, висящая в шкафу, и заготовленный букет цветов для первой учительницы уже изрядно намозолили глаза. Не верить в это больше не получается, наша дочь идет в первый класс. Ощущение нового жизненного этапа не покидает меня весь вечер.

В квартире стояла умиротворяющая тишина. Селин уже искупалась, мы вместе высушили ее длинные волосы, и я уложила ее спать. Она с нетерпением ждала завтрашнего дня, чтобы познакомиться с одноклассниками и найти себе новых подруг.

Рамис был в другой спальне. У него были важные переговоры, и он вот-вот был готов сорваться в командировку. На глаза наворачивались слезы от несправедливости, ведь завтра такой важный день, а он…

«А он много работает, чтобы обеспечить для нас будущее», — повторяю про себя.

Задумчиво прокрутив обручальное кольцо на пальце, я выхожу на балкон.

Мы поженились сразу после моего переезда в Москву. Тогда наша жизнь круто изменилась, и свадьба в узком кругу людей стала не единственным, что нас так сильно поменяло. Случилось кое-что еще.

Но обо всем по порядку.

Это был мой день рождения, мы с Рамисом закрылись в кафе, мы ели торт с вишневой начинкой и со слезами на глазах говорили о будущем. В нем все выглядело прекрасно, но никто из нас не знал, что нас ждет дальше.

Точнее, какой кошмар нас ждет дальше.

В тот вечер я сказала Рамису «да», а буквально через несколько минут из телефона раздался тревожный звонок. Заливаясь слезами, на том конце плакала моя соседка.

В тот вечер, пока мы с Рамисом говорили о будущем, Селин выкрали из дома.

А Рамиса жестоко шантажировали.

Все то время, что я не видела дочь, я хотела бежать в полицию и обвиняла Рамиса в том, что он не позаботился о нас. Что угрозы возымели свое действие, и нашу дочь похитили, как мне и обещали одним днем.

Я не видела нашу дочь семь дней. Целую неделю. Сто шестьдесят восемь часов, и все это время мы не обращались в полицию.

Потому что в таком случае мы бы не увидели ее больше никогда. Рамис это понимал и делал все, что похитители просили.

Мне сложно представить, сколько пролилось слез в тот вечер. Я вернулась домой, но кроме взломанного замка там не было совершенно никаких признаков преступления.

Они сделали свое дело тихо. Соседка не смогла им противостоять. Да и что она могла?

Это Рамис должен был услышать меня. Я говорила, что нам угрожали. Я говорила об опасности. Но он не послушал. Они обещали, что это будет последний день рождения дочери, на котором он побывал, и они были близки к цели как никогда.

Они украли нашу дочь и сто шестьдесят восемь часов шантажировали Рамиса ее жизнью.

Поговорить с ней нам не давали тоже. Это сводило с ума больше всего.

К концу седьмых суток Рамис продал свой бизнес. За сущие копейки. Продал все квартиры, которые скупал для продажи. И даже свой дом. Не продал только родительский дом — тот самый, куда мы ездили знакомить Селин с бабушкой и дедушкой. Еще не тронули мой бизнес, потому что он был не только мой, и квартиру, которая пока еще числилась в ипотеке, хотя я и порывалась продать все, что у меня было, лишь бы увидеть Селин живой и невредимой.

Похитители вернули нашу дочь на утро восьмого дня. Помимо выгоревших серых глаз на своем исхудавшем лице я обнаружила на своей голове седину. А с Рамисом мы уже не ссорились — скорее, сблизились.

В начале восьмого дня Рамис остался ни с чем.

Без бизнеса, без жилья, без денег.

Были только он, я и наша живая перепуганная дочь. Селин сказала, что ее не обижали, но она очень скучала по нам. Первое время я не отходила от нее ни на шаг, от безысходности мы начали жить с его родителями — они, кстати, были этому очень рады и сильно сплотились с внучкой.

Рамис был вынужден все начать с нуля. Я думала, что это продлится долгие годы, но совсем недавно он купил квартиру. Возле центра. Очень маленькую. В ней мы жили с недавних пор.

Услышав приближение Рамиса, я поворачиваюсь к нему. Он мягко закрывает балконную дверь и обнимает меня.

— И все-таки я не понимаю, — шепчу ему тихонько. — Рамис, почему для тебя важнее ютиться в центре нежели иметь просторное жилье где-нибудь на окраине?

— Потому что Селин уже идет в школу, к чему эти переезды, Айлин? Когда я все верну, купим в этом районе квартиру побольше. Нужно переждать, чтобы Селин не пришлось менять кучу школ.

— Ты прав…

— Тебе здесь не нравится?

— Нет, все в порядке.

— Мне не нравится, — перебивает Рамис. — На кухне не развернуться, в комнате только спать годиться, Селин не сможет друзей приглашать. Куда там? У нее там игрушки еле помещаются.

Рамис злится. На себя, на ситуацию, которая произошла с нами несколько лет назад. Он лишился всего, потому что его шантажировали нами.

Совсем недавно, когда он встал на ноги, я решила продать свою квартиру и долю в бизнесе Регине. Мне тоже предстояло начинать с нуля и это было очень страшно.

— Ты же не будешь их наказывать? — спрашиваю у него с замиранием сердца.

— Не буду.

— Правда? Нет, ты обещаешь, Рамис? Я не хочу пережить это снова, та неделя ее отсутствия была самой ужасной в моей жизни.

— Я не буду никого наказывать, — дает обещание Рамис. — Я хочу только заработать, чтобы купить жилье. А лучше дом. Не хочу жить в этом скворечнике.

— Фу, как грубо, — улыбаюсь через силу.

Я устала, на дворе была ночь, а завтра рано вставать. Обнявшись с Рамисом, я тихонько спрашиваю:

— Так, что насчет командировки? Тебе уже сказали?

— Я улетаю, Айлин.

— Когда?

— Утром. Рано.

Я прикусываю губу и утыкаюсь Рамису в шею. Мне печально.

Рамис пропустит первый школьный день дочери.

— Намечается важная сделка. Я должен, Айлин.

— Во сколько?

— В шесть утра.

— Никаких шансов… — выдыхаю ему. — Что ж, я сниму на видео ее первое сентября.

— Сними и отправь, — просит Рамис.

Постояв еще немного в объятиях друг друга, мы уходим в спальню, где пытаемся насытиться друг другом перед разлукой. В сердце екает ревность и печаль, ведь он улетает почти на неделю. За эти два года мы никогда не поднимали тему детей, а только и пытались что выжить в условиях, в которые нас загнали события двухлетней давности.

Но вдруг он уже хочет детей?

Или не хочет? Я даже говорить об этом боялась, поэтому я не представляла, что на этот счет думает сам Рамис, но эти вопросы крутятся в моей голове в последнее время все чаще и чаще.

На следующий день Рамис уезжает в аэропорт. А в семь утра, как и назначено, приезжает визажист, после чего я занимаюсь дочерью — одеваю ее в выглаженный школьный костюм, завиваю ей кудри и вручаю букет размером с половину ее самой, а сама надеваю синее платье длины миди. Первый день сентября выдался чудесно теплым!

Не забыв камеру, мы выходим из дома и за какие-то несколько минут оказываемся на линейке, посвященной первому сентября. Рамис выбирал квартиру специально рядом со школой и сказал, что дом он будет выбирать по такому же принципу, но пока что до своего дома нам было далеко.

На линейке я встречаюсь с родителями Рамиса, они не смогли пропустить такое событие и тоже приехали. Приготовив камеру, я ищу глазами дочь и тут же вздрагиваю от чьих-то прикосновений в толпе других родителей.

Сильные руки сперва обвивают талию, а затем ложатся на плоский живот. Мысль о том, что это не может быть Рамис, буквально заставляет меня воспротивиться. Опустив глаза вниз, замечаю на мужских руках знакомое обручальное кольцо.

— Тихо. Это я, — предупреждает муж шепотом.

Тихо. Это я.

Всего три слова, а столько успокоения в них находит моя душа.

Это Рамис. Боже. Он был в том же костюме, в котором собирался улетать в командировку, но почему он здесь?

— Что ты тут делаешь?! — восклицаю с удивлением.

— Встречу перенесли. Я не улетел. Зато с аэропорта летел как бешеный, чтобы не пропустить линейку.

— Я так рада, ты бы знал, — шепчу ему в шею.

— И я. Смотри, наша дочь сейчас пойдет.

Не знаю как, но Рамис договорился, чтобы именно Селин несла колокольчик и давала первый звонок. Увидев, что папа все-таки приехал, Селин расцветает в улыбке, но верно выполняет доверенную ей работу.

Я с улыбкой запечатлеваю это на видео, а в конце отправляю материалы Регине. Она отвечает не сразу, ведь после того возвращения из отпуска она вернулась беременной, и теперь все свободное время она посвящала своему сыну Алиму.

Когда линейка заканчивается, то первоклашек и остальных учеников по очереди заводят в школу на их первый урок, родители Рамиса срочно уезжают на работу, а мы остаемся вдвоем.

Я смотрю на Рамиса и не узнаю его. Да, последние несколько лет здорово поменяли нас, но вот сейчас у меня появилось стойкое ощущение дежавю, ведь Рамис так и не сказал о том, что любит меня. Но он прекрасно выполняет свои отцовские обязанности, для Селин он дороже жизни, как и для меня.

Два года совместной жизни без каких-либо гарантий оказались лучше нашего первого брака, это факт.

Но кем я была для него? Лишь женой или все же любовью его жизни?

— Ты много работаешь, — говорю ему тихо.

— Это пугает тебя? — спрашивает сухо. Мы выдвинулись в сторону ворот, там его ждал автомобиль, на котором он вернется в аэропорт.

— Когда наш брак был на грани, ты тоже много работал. Знаешь, у меня есть ощущение, что прошлое дышит нам в спину. Ужасное ощущение. Я чувствую, как с каждым днем и с каждой командировкой ты отдаляешься.

— Дай мне еще немного времени. Все наладится, вот увидишь. И, знаешь, мы можем попробовать снова, — вдруг произносит Рамис, коснувшись моей щеки.

— Попробовать что? — я качаю головой и не понимаю.

— Я говорю о детях. Мы можем попробовать.

— Что? Правда?.. Я думала, сейчас не время…

— Сейчас — возможно. Через год будет идеально. У нас есть время подготовиться, учитывая некоторые сложности в нашем случае. Я пока еще денег заработаю, чтобы бизнес поднять и дом купить.

— За год? Ты мыслишь очень масштабно, Рам.

— Верь в меня. В масштабе сила, Айлин. Если мыслить мелко, то и успехи будут маленькими. Бери на заметку, тебе свой бизнес поднимать, мне свой. Договорились? Через год у нас будет малыш. Готовься.

Я киваю. Тяжесть на сердце моментально рассеивается. Рамис хочет детей. От меня. Я тоже этого очень хочу и надеюсь, что совсем скоро я смогу обрадовать его новостью о мальчике.

— Я тебя люблю, Айлин.

— Если ты любишь, то и я люблю… — отвечаю сразу же, моментально.

Листайте на вторую часть эпилога —>

Айлин

5 лет спустя после основных событий

Закрыв глаза, я перестаю дышать.

Совсем-совсем.

В моих руках был который по счету тест, а пальцы в этот момент мелко-мелко дрожали. Пожалуйста, пусть я хотя бы на этом тесте увижу две заветные полоски, сколько можно пытаться и все безуспешно?

Уже почти три года.

Три года назад Рамис сказал, что хочет детей.

За этот срок можно сойти с ума, накрутить себя и выплакать море слез. Хотя мы с Рамисом наблюдаемся у лучших врачей, которые предлагают разные процедуры оплодотворения, Рамис настаивает на том, чтобы отпустить ситуацию и что в таком случае оно само придет, но я все равно каждый месяц покупаю эти дурацкие тесты. В тайне от него. И каждый раз надеюсь, что смогу сделать ему сюрприз. Даже если это будет девочка. Уже не столь важно.

Главное — две полоски.

Но, открыв глаза, я горько плачу.

И этот месяц прошел бесполезно. Абсолютно.

— Айлин, ты скоро? Поторопись, а то мы начнем новую партию игры без тебя!

Это Регина. Несколько лет назад они с Русланом и сыном Алимом перебрались к нам в столицу, и теперь они часто приходят к нам в гости, чтобы поиграть в игры или выпить вино и расслабиться. Руслан и Рамис быстро нашли общий язык, как и наши дети — Селин и Алим.

— Я скоро выхожу! — кричу ей в ответ.

А еще год назад у них родился второй ребенок. Тоже сын. Сегодня они приехали вместе с ним, и я в полной мере почувствовала себя неполноценной.

Закрыв лицо руками, корю себя за чувство зависти к собственной подруге и даже за ужасное чувство ненависти. Так нельзя, нет. Просто мне больно от того, что я не могу дать Рамису того, чего он хочет.

Теперь у нас у обоих есть успешный бизнес.

Теперь у нас есть дом, и благодаря ежегодным поездкам на море в разные страны Селин болеет очень редко, я об этом так мечтала!

Теперь мы ни в чем не нуждаемся, только детей я больше подарить нам не могу. Селин вот-вот закончит начальную школу, она уже спрашивает о братике или сестренке, и это только усиливает мою зацикленность на беременности.

Спрятав коробку с тестами, я вытираю слезы и выхожу из ванной в большую гостиную. Все как Рамис мечтал — большой дом, много комнат, простор и много света для детей, только с последним пока не везет. Присоединившись к друзьям, попадаю в объятия Рамиса. Он целует меня в висок и спрашивает:

— Ты выглядишь грустной.

— Просто устала. Работы в кафе много было.

— Ты так и не научилась делегировать управляющим? — недовольно спрашивает Рамис.

Я пожимаю плечами, но в мыслях совсем не мое новое кафе с ламами, а другое. Я бросаю мимолетный взгляд на его телефон, повернутый экраном вниз, и мрачнею от изнуряющих мыслей.

Несколько недель назад меня сильно расшатало эмоционально. Все дело в том, что я нашла в телефоне Рамиса переписку с девушкой. Кажется, что в их переписке не было ничего компроментирующего в виде встреч или предпосылок к этому, но тогда для чего он поддерживает с ней связь?

Честно говоря, признаться в том, что я копалась в его телефоне, мне не хватило смелости. И еще я боялась услышать ответ.

Например, что я не могу родить ему наследника, но зато это может сделать другая. Мне кажется, что я просто умру, если узнаю правду, поэтому предпочитаю молчать и наблюдать дальше.

Думать об измене Рамиса было страшно и очень больно.

— Ты похудела, Айлин, — заботливо произносит подруга. — Не болеешь?

— Она мало ест, — отвечает за меня Рамис. — Уже почти заставляю ее есть как маленькую. Даже Селин более послушная.

— Береги себя, ладно? — просит подруга.

Регина хмурится и в перерывах между играми пытается выведать, что же случилось на самом деле, но я так боюсь поделиться с ней своими переживаниями, что тоже молчу. Вдруг она проболтается Руслану, а тот расскажет Рамису, что я копалась в его телефоне?

Ну, уж нет.

Буду молчать и займу выжидательную позицию.

Но уже через месяц я не выдерживаю и устанавливаю его аккаунт в мессенджере на свой телефон. Знаю-знаю, это уже выглядит просто ужасно, но я ничего не могу с собой поделать. В этот же день на мой телефон приходит сообщение, что Лина согласна на встречу.

Согласна.

На встречу.

Закрывшись в своем кабинете на работе, я закрываю лицо руками и безбожно рыдаю.

Рамис снова мне изменяет. Прошлое возвращается. Скрывшись в ванной, я умываюсь и обмокаю покрасневшее лицо полотенцем, а затем смотрю на себя в зеркало.

Я должна собраться.

Через час мне нужно было забрать Селин из школы, а через два — у Рамиса встреча с другой. В ресторане на другом конце города, подальше от дома.

И я была настроена решительно.

Если он собирается изменять мне, то я терпеть не буду. Заберу Селин и уеду, а если понадобится, то и в судах буду доказывать свое право.

Полная решимости, я забрала Селин из школы, по пути мы болтали как ни в чем ни бывало, и я очень старалась не подавать виду, что мне больно и плохо.

— Мама, а сегодня мне Андрей подарил шоколадку. А вчера он подарил мне заколку для волос. Только я не говорила тебе, потому что папа будет злиться на Андрея.

— Почему он должен злиться? — искренне спрашиваю у дочери.

— Папа встречал меня со школы и увидел Андрея рядом со мной, разозлился и сказал ему ко мне не приближаться. Но Андрей сказал, что он не боится моего папу и все равно меня любит.

Вскинув брови, я удивленно смотрю на дочь, а она протягивает мне из школьного розового рюкзака заколку. Красивую такую. Очень. И ту самую шоколадку, которую мы съедаем по пути.

— Только ты папе не говори, чтобы он не ревновал.

— Хорошо, дорогая. Я не скажу. Но позже я с папой все равно поговорю, чтобы он твоих ухажеров не распугивал.

— Спасибо. А то Андрей обещал, что, когда мне исполнится десять лет, он подарит мне большого плюшевого медведя. Его я уж точно от папы не спрячу!

— Ого, вот это у Андрея амбиции! — удивляюсь вместе с дочерью. — Скажи ему, что такому подарку папа точно не будет рад.

— Андрей очень смелый! Он сказал, что в будущем попросит мою руку и сердце.

— Он хороший мальчик? — интересуюсь у дочери.

— Очень! Ну и немного хулиган! Но меня не обижает и другим не дает.

Улыбнувшись сквозь слезы, я отвожу дочь домой и обещаю ей вернуться совсем скоро. В последнее время я стала чересчур эмоциональной и плаксивой, потому что эта Лина не дает мне покоя ни днем, ни ночью, а по Рамису даже и не скажешь, что теперь у него есть другая…

Эта мысль убивала меня вот уже больше месяца. Я ждала, что их общение прекратится или что Рамис скажет мне хотя бы что-то.

Например, что разлюбил.

Зато это было бы честно.

На другом конце города я оказываюсь, увы, слишком поздно. С учетом пробок я приезжаю к ресторану далеко не в нужное время, а с сильным запозданием. Некоторое время я бреду к парковке, чтобы убедиться, что автомобиля Рамиса здесь уже нет, но вижу совсем другое.

Совсем рядом раздается женский смех.

Повернувшись на звук, я замечаю Рамиса и высокую брюнетку рядом с ним. Она кладет руку на его плечо и громко смеется. Они только что вышли из ресторана.

Больно.

Видеть его с другой — больно.

— Скажу честно, твой напор поначалу очень напугал меня! Но сейчас я понимаю, что я и подумать не могла, чем наша встреча обернется для меня!

— Да, это точно. Слушай, отец будет рад.

— Думаешь?

— Уверен, Лин.

Его отец будет рад.

Эта информация оглушает меня сильнее, чем увиденная сцена. Значит, его родители тоже в курсе измены Рамиса.

Не могу поверить, что все это происходит со мной…

Застыв изваянием, я не нахожу в себе силы выйти из своего укрытия, поэтому так и остаюсь стоять за припаркованной машиной Рамиса.

— Прыгай в машину, Лин. Подвезу.

Что?..

Прыгай в машину…

— Нет, Рамис, я на своей. Но мои контакты теперь у тебя есть, не потеряемся. И не переживай, я не сбегу. Буду рада увидеться с отцом, ладно?

— Ладно, — усмехается Рамис. — Адрес с паспортом сверил, никуда не денешься.

— Точно. До встречи, Рамис.

— До встречи, Лин.

Не знаю, что из этого меня добивает больше всего: информация о родителях, предложение Рамиса продолжить знакомство у нее дома или то, что он знает ее адрес.

Облокотившись на его машину, я смотрю вслед удаляющейся девушке и медленно выхожу из своего укрытия.

— Айлин?..

Голос Рамиса дрогнул.

А глаза его расширились в удивлении, когда он подошел к машине и разблокировал сигнализацию.

— Так. Сперва скажи мне, что ты слышала, Айлин?

— Все.

— Айлин, послушай…

— Не хочу ничего слушать! — припечатала я из последних сил.

— Родная, ты все не так поняла.

Перед глазами расстилается туман.

А предательство обжигает грудь. Очень больно. Мне очень больно.

— Ты ее любишь? — только и спрашиваю.

— Не совсем. Не как женщину. Бог мой, дай я тебе все объясню.

— Что?! Не приближайся ко мне!

Когда Рамис подходит, я отступаю.

Больно.

Очень.

— Я забираю дочь. И мы возвращаемся обратно. А ты станешь воскресным папой, о большем не мечтай, предатель!

— Прекрати, Айлин! — процедил Рамис, внезапно разозлившись. — Нашу дочь не трогай. Я никуда ее не отпущу. Это во-первых, а теперь послушай меня!

— И слушать не буду!

— Нет, будешь! Потому что Лина — моя сестра!

— Вот еще!.. Что?.. — переспрашиваю громче, чем стоило. — Отговорки лучше не придумал? Я измены прощать не собираюсь!

— Мне и не надо ничего прощать, Айлин. Я тебе не изменял за все пять лет, что ты моя! — прорычал Рамис, дергая меня на себя.

— Я тебе не верю… Отпусти меня!

— Пять лет, Айлин! Пять лет мы растим дочь, я все делаю для нас, а ты не веришь! Сколько еще эта игра в «не верю» будет продолжаться?!

— Вот именно, что я родила тебе одну дочь. А эта Лина, по всей видимости, скоро тебе внебрачных детей подарит…

— Чего?! — прищурился Рамис.

— Что слышал. Я-то тебе родить не могу…

Спрятав заплаканное лицо, пытаюсь вырваться из рук Рамиса, но он ни в какую меня не отпускает, как будто я представляю для него большую ценность. Так, пустоцвет…

Он сжимает меня в силках и прислоняет к своему автомобилю, в котором несколько минут назад собирался подвозить другую до дома!..

— Ты говорил, что через год будет самое то. Прошло уже три, а я даже не могу забеременеть. Последствия того аборта обрекли нас на бездетность. Я предупреждала тебя тогда, когда ты приехал в мой день рождения!.. А теперь ты снова изменяешь. Все просто ужасно, Рамис! Ненавижу тебя!

Рамис схватил меня за плечи, немного потряс и заставил посмотреть на него. Благо, что на парковке у ресторана мы были одни, в противном случае я бы не выдержала этого унижения, если бы кто-то из знакомых или из сотрудников нас увидел.

— Послушай меня, родная. Лина — это моя сестра. Она внебрачная дочь моего отца, и я вел с ней долгую переписку, чтобы встретиться вживую. Я не мог предвидеть ее реакцию на ту новость, что ее разыскивает отец. Мы перестраховались, и я долго уговаривал ее навстречу, скрывая всей правды. Сегодня она, наконец, согласилась увидеться, и только сегодня я все ей рассказал. Если бы рассказал в переписке, она бы могла исчезнуть и перекрыться.

— Твой отец что, изменял? — спрашиваю изумленно.

— Нет. Это случилось до встречи родителей, сестра старше меня на три года. Женщина, с которой у него были отношения до моей матери, скрыла беременность. Сестра до этих пор тоже ничего не знала.

— А мама? Она, наверное, в шоке…

— Мама уже знает, она и поспособствовала этой встрече. В выходные Лина приедет к родителям, мы тоже поедем. Ну? Все, успокоилась?

Я пожимаю плечами, в прострации смотря на Рамиса.

— Получается, мы не разводимся? И ты мне не изменял?

— Даже не мечтай о разводе, Айлин! В субботу едем на семейную встречу с родителями и моей сестрой. Познакомишься там с ней. А сейчас поехали домой, я буду наказывать тебя за весь тот бред, что ты мне наговорила. Кстати, откуда ты узнала про место встречи?

— Я…

Прикусив губу, я отвела взгляд.

Я была вынуждена во всем признаться Рамису, за что он наказал меня вдвойне. Конечно, в спальне. В этот день я выпустила все эмоции и страхи наружу и вновь почувствовала себя желанной и любимой.

Наступили выходные, и я еще раз увидела ту брюнетку, которая сперва принесла мне много боли. Только теперь я знала, что она никакая не любовница моего мужа. Мама Рамиса помогала им с братом восстановить родственные связи, принесла родословное древо своего мужа, и они вместе с Линой и отцом восстанавливали хронологию. Оказалось, что мама Лины давно умерла. Если бы не всего одна случайность, о внебрачной дочери Аяза никто и никогда бы не узнал.

— Ну что, передумала разводиться? — спрашивает Рамис, сжав мое колено под столом.

— Да.

— Снова любишь меня?

— Очень.

— И я тебя ревнивую до жути люблю, — строго произносит Рамис самые важные для меня слова.

В тот день в этой девушке я увидела Селин, а в ее матери — себя, ведь если бы Рамис не узнал о том, что у него подрастает маленькая дочь, то Селин никогда бы не встретилась со своим отцом. Или они бы встретилась, но глубоко в зрелом возрасте, когда их желание встретиться было бы обоюдным, но не достаточно сильным для тесного сближения отца и дочери.

Другими словами, Рамис мог никогда не полюбить свою Селин.

А Селин — могла никогда не увидеть своего отца.

Для этого могло стать слишком поздно, но это точно не наша история.

Записки в дневнике Айлин

«А еще я подумала, что раз нам с Рамисом больше не суждено иметь детей, то так тому и быть. Но перед этим мы все же договорились попытать последний шанс и решились на сложную процедуру эко, которая впоследствии не пригодилась.

Ведь вскоре я узнала, что беременна.

Через девять месяцев у нас родился долгожданный сын. Здоровый сын.

И не было никого счастливее меня.

На счастье никто не дает гарантий, ты либо доверяешь жизни, либо нет. Мы с Рамисом доверились и выиграли у жизни самый главный джекпот — семью и любовь после развода».