— Детка, ты готова? — слышу голос Андрея, а сама не могу перестать массировать кожу головы.

Боль… невыносимая, распирающая. Она оказалась такой внезапной и сильной, что я не в состоянии ему ответить сразу, просто молчу, слыша его шаги за дверью.

Муж заходит в ванную, где я до этого наносила макияж и вижу в зеркало, чуть приоткрыв глаза, даже чувствую его недовольство.

— Серьезно, Ви? — смотрит на запястье, где красуются его любимые часы, которые я подарила ему четыре года назад.

— Прости, родной, — даже говорить тяжело, язык словно распух у меня во рту. — Я сейчас. Просто…

— Просто это важный для меня вечер, а тебе плевать.

Срывается, как бывает часто в последнее время.

— Да нет же, голова внезапно стала болеть. Прямо бьет в затылок и… — пытаюсь объяснить, но все, что его сейчас волнует — это вечер в книжном издательстве.

— Виорика, наше такси приедет через три минуты.

Превозмогая боль опускаю руки и тянусь к аптечке. Запиваю обезболивающее водой и улыбаюсь ему.

— Я же говорила, что это просто внезапный болевой импульс и он пройдет.

Мои ладони потеют.

— Напугала, — обхватывает меня за талию и целует, а я ощущаю, что долго так не протяну, если таблетка не подействует в скором времени.

— Поехали?

— Ага.

Сплетаем пальцы рук и выходим из квартиры.

По дороге на вечер, Андрей, не умолкая, рассказывает, насколько важно ему сегодня насытиться атмосферой. Чтобы новая книга, которую он мечтает, начать в скором времени стала его вторым триумфом в мире печатных изданий, как четыре года назад первая.

Я помню, как сейчас, когда он попал в бестселлеры, безызвестный автор. Он просто ворвался и заявил о себе на всю страну. Такое удавалось мало кому, но он смог. Проходя сквозь жесткую критику и чеканя себя, закаляя, мой любимый выстоял и по праву заслужил свою славу.

А я уж и словами не могу выразить своего восхищения и гордости за мужа.

Правда потом, слава стала угасать, а те, кто полюбил своего автора, стали требовать новую книгу. Это разумно.

Издатели начали намекать на время, что в скором времени публика воздвигнет на пьедестал другого писателя и про него вовсе вспоминать не будут.

Время шло, а белые вордовские листы оставались чистыми.

Я пыталась поддерживать Андрея как могла, по-своему, по-женски. Но зачастую становилась лишь раздражительным элементом. Это обижало, но я хотела быть терпеливой. Показать, как сильно я его люблю, и что всегда буду рядом.

Он понимал, что перегибает палку. Извинялся.

Между нами, то воцарялась совершенная идиллия, то абсолютно красноречивое молчание.

Он часто повторял: «Я чувствую… Скоро меня пронзит идеей. Вот увидишь, милая».

«Не сомневаюсь родной», — отвечала я и верила, что так произойдет. Если не сегодня, то завтра обязательно.

Это действительно ощущалось в каждом дыхании. Словно еще один вздох до идеи. Миллиметр и она ворвется, пронзая собой его насквозь.

Но затишье оказалось длительным. И я видела, как он порой сдается. Его сильно ранили новые имена, которые выходили из тьмы безызвестности как когда-то он. И я боялась, что он однажды уйдет в эту тень самостоятельно.

Приехали к семи на место празднования. Сегодня юбилей крупного и весомого издательства. Вылезли из машины и тут же попали в обзор его менеджера.

— Андрей, Виорика, рада вас видеть. Отлично выглядите.

— Добрый вечер, Анна.

Женщина она приветливая, но очень требовательная. Иногда я ее ненавижу, хотя знаю, что она пытается помочь моему мужу написать книгу, и все же… ненавижу слегка за ее напор.

— Проходите. Скоро будем начинать.

— Благодарим.

Вошли внутрь здания и попали в историю. Сегодня их банкетный зал, который я помнила смутно, стал настоящим музеем.

— Осмотрись тут, я сейчас, — шепнул муж и отправился к какому-то мужчине.

Несмотря на то что я всегда была далека от мира издательств, я любила сами книги. А уж историю тем более.

Этот вечер идеальный для поиска вдохновения, милых и приятных бесед в не менее приятной компании людей.

Писателей считают слегка сумасшедшими людьми, которые порой живут в своем мире. Правда ли это? Да.

Но это сумасшествие определенно сексуальное и соблазнительное.

Когда я впервые познакомилась с Андреем, я пришла в восторг после первого же слова, которое он мне сказал.

Это было семь лет назад и до сих пор, я восторгаюсь своим мужем.

Головная боль, которая уже почти прошла, все еще пульсировала где-то там и приносила дискомфорт. Помогали разговоры с некоторыми знакомыми людьми, поедание закусок и шампанское.

— Вика, — слышу свое сокращенное имя и оборачиваюсь.

— Да?

— Ты меня не помнишь? Я Галина Колосова, жена…

— О, я помню.

«И лучше, чтобы Андрей меня с ней не видел», — думаю про себя.

Ее муж сейчас на пике. В прошлом месяце он снова был в тройке лидеров.

— Рада тебя видеть.

— Я тоже тебе рада. Как твой любимый писатель?

— О, Андрей полон энтузиазма и вдохновения.

— Похвально. А Павел уже приступил к новому бестселлеру. Это будет триллер. У меня мурашки по коже, когда я вспоминаю сюжет, — шепчет она и смеется.

— Вы уже определили ему победу?

— Разумеется. Ты просто не представляешь, насколько талантлив мой муж.

— Представляю, потому что я замужем за еще более талантливым человеком.

— Ох, прости, — она наигранно грустит. — Я не хотела тебя задеть.

— Прости?

— Я понимаю, что вам сейчас тяжело в тени новых имен. Но я верю в вас.

Мои губы расплываются в улыбке жуткой и коварной, когда я подхожу ближе и наклоняюсь к ней, будучи выше нее на полголовы, и шепчу:

— Прибереги свою лесть для своего Павла. Она ему понадобится уже очень скоро. Считай, что это спойлер.

Увы, но такое случается. Не все в этом красивом здании с великой историей дружелюбны.

Когда я выпрямляюсь, она шокировано смотрит на меня и, скорее всего, поверив в мой блеф, убегает, выискивая своего мужа.

Я снова победно улыбаюсь и чувствую, как в голове словно импульс рождается новая боль.

— Боже, — прикрываю глаза, а когда снова открываю их, передо мной стоит Андрей.

— Что ты ей такого сказала?

— Что, уже скоро, ей придется успокаивать своего мужа.

Он смеется и приобнимает меня за талию, а я ловлю момент и замолкаю.

— Я люблю тебя, — целует в висок. — Твоя голова прошла?

— Конечно, — решаю выпить еще одну таблетку и не подводить своего любимого, а в воздухе снова витает ощущение скорого успеха... и чего-то еще.

Но я пока что не знаю, что это такое.

Когда мы возвращаемся домой, я еле держусь на ногах. Боль одолевала весь вечер волнами. То полностью исчезала, то появлялась на пару секунд и растворялась, словно и не было.

— Ты в порядке? — Андрей подходит ко мне, когда я уже полностью обнаженная решаю принять быстрый душ.

— Да, — отвечаю, накрывая его ладони своими, когда он меня обнимает со спины.

— Спасибо, что была со мной на этом вечере.

Его голос становится более томным и сексуальным, но я на сегодня просто неспособна на что-то.

— Родной… прости, я не могу даже пошевелиться, — останавливаю его руки, которые уже ласкают кожу живота.

— Снова разболелась голова?

— Да. Я хочу принять душ, таблетку и лечь спать.

— Конечно, — губы мужа опускаются на плечо и дарят нежный поцелуй. — Тебе что-нибудь нужно?

— Сделай, пожалуйста, чай.

— Хорошо.

Я остаюсь одна возле душа и тру слабой рукой лоб, на котором выступила испарина.

Когда я выхожу из ванной, у кровати на моей тумбе уже стоит маленький поднос, где стоит чашка чая, а муж раздевается.

— Полегче?

— Немного. Спасибо за твою заботу, — улыбаюсь и заползаю под одеяло с ногами, облокотившись спиной на мягкое изголовье для удобства.

Андрей подходит ко мне и поцеловав в губы, говорит, что любит, затем скрывается за дверью ванной.

Чай выпиваю быстро. И пока моя голова не болит, я не хочу вставать и идти за таблеткой. Поэтому ложусь и неожиданно для себя быстро засыпаю.

Утром я уже совершенно новый человек.

Сегодня суббота и потому я проснулась не по будильнику. Однако всегда любящий понежиться в кровати муж, уже где-то в квартире, а не рядом со мной.

Натянув халат, я бреду по небольшому коридору и останавливаюсь у дверей кабинета. Затем стучу и вхожу внутрь.

Картина маслом.

Он спит в кресле. Ноутбук открыт и уже выключился. Блокнот для записи идей и «прорисовки» персонажей лежит на животе, ручка у ног валяется.

Я точно помню его рядом ночью. Значит, он приходил просто полежать рядом, а потом снова исчезал.

Я подхожу ближе и, собрав весь его писательский инвентарь, смотрю на мужа, лежащего с запрокинутой головой, отчего его шея будет болеть весь день, а я сделаю не один массаж.

Он такой красивый. С щетиной, покрывающей его красивые, чуть впалые щеки.

Я давно уже признала тот самый, неоспоримый факт — у меня не было ни единого шанса устоять против его настоящего шарма и красоты.

Не только физической. Я вообще думала, что мне нравятся парни — блондины. Первый мальчик, в которого я была влюблена, был белее первого снега.

А потом, появился он… И в свои двадцать я не видела никого мужественней и ярче, чем он. Именно так. Он был ярким, иным с этими почти черными глазами, самого темного и горького кофе. Он был совершенством. Но тогда это было все, что я видела.

Затем я поняла, как ошиблась в своих суждениях. Потому что стоило мне узнать мужчину ближе, я раскрыла все его стороны. И тогда, оказалась в плену. Самом коварном и нужном мне.

Я не думала, что вообще способна на такие чувства. Даже сейчас, спустя семь лет я познаю их глубину. Я двигаюсь дальше, раскрывая свою любовь к мужу.

Моя улыбка становится шире, и я наклоняюсь, чтобы поцеловать Андрея, прежде чем разбудить, но он резко открывает глаза и хватает меня за талию, опуская на свои колени боком.

— Попалась? — смеется и я визжу что есть мочи.

— Боже… — бью его по плечу, утыкаясь в шею носом, обнимая. — Напугал, сумасшедший.

— Признайся, ты наблюдала за тем, как я сплю, чтобы наброситься с поцелуями или задушить?

— Сейчас я уже сомневаюсь в том, что это было ради поцелуев.

— Я так и знал, — чувствую, как дрожит его грудная клетка, и расслабляюсь, почти полностью распластавшись на муже.

Приоткрываю глаза и смотрю в окно, которое пропускает солнечный свет этого прекрасного майского утра.

— Давай сегодня позавтракаем где-нибудь вне дома? — спрашивает Андрей, поглаживая мою спину.

— Согласна, — лениво отвечаю и снова приподнимаюсь по его телу вверх, цепляя губами шею. — Во сколько ты упал на стол лицом? — трусь носом по его щеке и морщусь от того, как она колется.

— Без понятия, — его тело напрягается, но я вынуждена спрашивать это, чтобы показать ему, как сильно я поддерживаю его, но забочусь. Он мужчина, но он ребенок. — Исписал половину блокнота, но все это не то.

Я упираюсь подбородком в его грудь и рассматриваю его открытую обзору шею и яремную впадинку, прежде чем задать свой вопрос.

— Ты позволишь мне прочесть твои тексты?

— Нет. Ты ведь знаешь… — тут же отнекивается, но прекрасно понимает, что лучше сделать, как я говорю.

— Знаю, — обхватываю его лицо ладонями и смотрю прямо в черные глаза, самые любимые омуты моей души. — Но я не только твоя фанатка. Я твоя жена, я твой друг и твой напарник. Твой зритель и слушатель, а еще твой строгий судья.

Он улыбается и оставляет на кончике носа маленький поцелуй.

— Там все настолько сыро, что даже люди, обожающие стейк с кровью, швырнули бы мне его в лицо.

Аналогия приводит меня в восторг.

— А я не говорила тебе, что я немного каннибализмом увлекаюсь?

— Значит, вот та самая причина, по которой ты на меня пялилась, — тут же реагирует и принимается щекотать, подхватывая на руки и уходя со мной в спальню.

Наш «завтрак вне дома» превратился в итоге в обед вне дома, что тоже неплохо.

Кафе постепенно выносят столики на улицу, и я просто обожаю эти посиделки. Делаю быстрое фото с Андреем, который задумчиво что-то читает в телефоне и отправляю в статус в соцсетях с подписью «Завтракобед».

После вкусной трапезы мы гуляем еще час. Случайно натыкаемся на парк аттракционов и посещаем комнату смеха и страха. Если в комнате смеха, было прикольно и даже смешно, то юмора было все же больше именно во второй.

Не знаю почему. Хотя я надеялась на что-то более интересное.

Но после ярких перепадов света и громких звуков у меня снова начинает болеть голова и мы возвращаемся домой, где я отчаливаю лечиться, а муж писать.

Через неделю, симптомы остаются такими же частыми, и я решаюсь позвонить маме. Она хоть и приемная, но самая родная и любимая, как и папа.

Однако она тут же приезжает к нам и тащит к врачу.

— Только ни слова Андрею.

— Как это? Вы поссорились?

На самом деле мы ссорились. Повод один и тот, но я уже научилась за время простоя мужа в творческом плане не обращать на некоторые моменты внимание, поэтому молчу об этом. Но спешу успокоить, пока она смотрит на меня строгим взглядом.

— Я тебе-то не хотела сразу звонить, чтобы не волновать почем зря. Мужа то зачем мне беспокоить? Может у меня ранний климакс?

— Какой еще климакс в двадцать семь лет?

— Ну, может я женщина каких больше нет?

— С этим выводом согласна, но ту ерунду, что ты сказала, забудь. Врач все прояснит.

— Впервые обращаюсь к врачу с болью в голове, — бормочу под нос.

— У всех голова болит периодически. Но не неделю подряд.

И я радуюсь тому, что опустила тошноту, которая бывает в основном по утрам.

Вот только я не беременна, так как мы предохраняемся и детей не планировали еще года три, четыре. Но если это окажется ребенок, то я буду все же рада, чем если у меня обнаружат какую-то болезнь.

Тьфу-тьфу.

Когда мне вручили баночку для анализов и тест я даже посмеялась.

— Видишь? — показываю маме, уходя из кабинета в процедурную. — Всегда начинается с теста на беременность. Почему в таком случае говорят, что беременность не болезнь?

— Иди уже юмористка, — мама улыбнулась и взяла мою сумочку.

Конечно, анализов потом было еще очень много. И нет, мой тест гордо красовался с единственной малиновой линией. Почему-то даже стало грустно. Но все по плану.

Не то чтобы я не была готова прямо сейчас, просто… я не чувствую, что пришло мое время стать мамой.

Может, это у меня от родной матери передалось?

Я задумалась всерьез об этом впервые именно сейчас, когда мы с моей приемной мамой ехали домой.

Ведь не просто так родная оставила меня в роддоме?

— О чем думаешь, Виорика?

— Да так. Размышляю о детях. Как думаешь, я не готова к детям, потому что сама из детдома и мне как болезнь передалось это от нее на генном уровне?

— Твой рот давно нуждается в тщательной обработке мылом и хлоркой прополоскать, — строго отвечает.

— Я серьезно, ма.

— Я тоже. Откуда такой бред в твоей голове?

— Я не знаю. Та полоска меня расстроила неожиданно. Ты знала, что я впервые сделала тест на беременность?

— Конечно, я знала. У тебя был один мужчина всю твою половую жизнь. Я знаю о тебе все.

— Ты права. Ладно, ждем результаты. Но мне не понравилось, как на меня смотрел врач, — рассказываю ей о своих ощущениях.

— Что это значит?

— Не знаю. Он будто что-то хотел сказать, но не решился. Тебе это не показалось таковым?

— Не надумывай.

— Ты права. Ладно, моя остановка. Люблю тебя, — обнимаю ее и быстро выскакиваю в раскрытые двери, услышав в ответ, что она меня тоже.

Когда я вхожу в квартиру, я сразу понимаю, что муж в творческом процессе.

Тишина абсолютная. А в его кабинете до сих пор закрыта дверь.

Он так делает, когда на него находит какая-то реалистичная мысль, которая может выгореть во что-то совершенное.

Поэтому не пытаясь его прервать, я переодеваюсь. Отправляю одежду после улицы в стирку и бреду на кухню.

Убираюсь там, мою плиту и складываю грязную посуду в посудомойку. Цикл запускается, а я готовлю нам с мужем пасту с креветками, которые купила, пока шла домой через супермаркет.

Два дня ожидания результатов не длились вечность. Андрей пребывал в состоянии какой-то саморефлексии и пропадал в своем кабинете, к чему я привыкла. Изредка он выходил поесть, вспоминая об этом только от невыносимого чувства голода, и уходил снова.

К тому же у меня самой было достаточно работы.

Ехать за результатами я решила одна в свой обеденный перерыв.

Мужчина, долго тянул и рассматривал бумажки. Может, из-за возраста он так долго соображал.

Полагаю ему, как и мне не более тридцати.

— Там что-то не так? — с улыбкой спросила, но в ответ получила взгляд, далекий от веселья.

Ладно.

Наконец, он опускает бумаги и сложа руки перед собой смотрит на меня.

Это ожидание убило во мне любые эмоции. Потому что… витало что-то такое в воздухе. С приторным запахом боли, жгучего горя.

Я вдруг задумалась, как много всего повидали эти стены, обычного на вид кабинета?

Присоединюсь ли я к этой истории об отчаянии и горечи?

— Виорика, кое-что в ваших анализах и симптомах поставило под сомнения ранее предполагаемые заключения.

— Ладно. И что это значит?

И тут, по его вздоху и тому, как он отвел глаза, я поняла, почему он никогда не отвечает сразу. Он ищет слова.

А их ищут только в том случае, если ты просто не в состоянии сказать напрямую.

Для счастья слов не ищут. Его просто испытывают.

Для боли… этих слов вообще не существует.

Даже слово "боль" не опишет это самое чувство.

— Говорите как есть, прошу вас.

— Что ж… Я не смогу поставить диагноз без полного обследования.

— Мне казалось, что вы его уже провели. Разве нет?

— Мы провели лишь малую часть проб, чтобы понимать, в какую сторону нам двигаться. Этот путь на данный момент выявлен. Но даже он имеет несколько ответвлений.

Внутри засосало под ложечкой. Голова, разболевшаяся с утра, стала снова давать о себе знать. К тому же сегодня было сложно с солнечным светом. Он приносил слишком сильную боль и дискомфорт, что хотелось укрыться в квартире и не выходить никуда.

— Хорошо, я вас слушаю.

— Я настаиваю на МРТ головного мозга.

— Что? Головного… Стойте, что… я не понимаю.

— Виорика, пока что рано делать выводы, но…

— Но вы настаиваете? Значит, промежуточные результаты говорят о чем-то серьезном?

— К сожалению, да. Возможно, у вас опухоль. Нам нужно во всем убедиться, чтобы не строить теорий.

Я перестала слышать дальнейшие слова.

Я перестала вообще существовать в этой вселенной на долгие секунды. Мир показался так далеко от меня, словно я оттолкнулась от земли и просто воспарила, уплывая далеко.

— Хорошо, — шепнула свое согласие, все еще не веря в услышанные прогнозы.

Врачи ошибаются в своих диагнозах всего лишь в десяти — тридцати пяти процентах.

Это мне выдал поисковик Яндекса.

Много ли этого для веры? Или ничтожно мало?

А сколько было бы достаточно?

Маршрутка едет вперед. Люди читают газеты, слушают музыку и разговаривают.

Они грустят, смеются, пребывают в мыслительном процессе.

Кто они?

Дизайнеры интерьеров типа меня. Или же инженеры? Флористы? Технологи или повара?

Этот мир живет каждую миллисекунду, в то время как кто-то другой навсегда замирает в круге жизни. Исчезает. Просто перестает существовать. Его мысли, незаконченные дела, несказанные слова, забытые утром. Не отмененные свидания или важные встречи. Они оставляют так много после себя, а для мира — это ничто.

Только для тех, кому ты и был миром, это что-то значит.

Врачи ошибаются… А что скажут завтра мне?

Когда я вхожу в квартиру, я по-прежнему не желаю делиться предположениями с мужем.

Зря расстроить? Отвлечь от написания книги?

Нет. Это может быть напрасными словами. А завтра я приеду и скажу, что врач просто ошибся?

Не-а.

Маме я тоже ничего не отвечаю по делу.

Лишь лгу о том, что лаборатория не успела выгрузить данные анализов.

Вечером лежа в кровати в обнимку с Андреем, я слушаю его спокойный, порой хаотичный голос. Он делится впечатлениями. Рассказывает о выставке, куда нас зовут через неделю. Дальше презентация от издательства нового автора, куда мы, разумеется, тоже идем.

Планы. Сплошные планы на жизнь.

Я не могу взять и все это оставить.

«Ты слышишь, вселенная? У меня просто до хрена дел, прости».

Собственная мысль вызывает улыбку. Затем смешок. И в итоге я смеюсь как раз в тот момент, когда муж рассказывает что-то смешное.

А я возомнила себя создателем мира, лежа в кровати.

Утро не приносит удовольствия.

Пока Андрей еще спит, я выползаю из-под одеяла. Отказавшись от завтрака, я готовлю его любимому. Собираюсь и еду в больницу, заранее сняв все украшения и сложив во взятый с собой маленький мешочек для ювелирки. Я так же отказываюсь от любых металлических вещей в одежде. И беру с собой сменную.

Провожу я в клинике много времени, заранее отпросившись с работы.

Потом три часа на ожидание результатов. В это время я ем. Гуляю по территории больницы. Заглядываю в местную библиотеку и читаю в ней же какие-то книги. Понятия не имею, о чем они были. Потому что каждое прочитанное мной слово вылетало из головы тут же, как только я переходила к следующему.

Ровно в двенадцать меня пригласили в кабинет.

— К сожалению, все опасения подтвердились, — вот это я запомнила четко.

Там были еще отдельные слова. Фрагменты. Калейдоскоп слов. Ненужных мне слов. Тех, которые я не понимала из-за их сложности.

Когда я приехала домой, то внутри меня что-то уже было надломлено.

— Виорика? — послышался голос мужа.

Счастливый.

Он мчался мне навстречу и, подхватив на руки, стал кружить.

— Тридцать страниц, детка. Все получается. Слышишь? Я начал писать… И это будет гораздо больше, чем моя первая книга. У меня получилось почувствовать. У меня все получилось.

Я смотрела на него и собственные слова терялись на фоне его обретенной радости. Первой за четыре года.

— Молодец, — наконец сказала. — Господи, я так тобой горжусь. Так горжусь…

Моя улыбка живет на губах до тех пор, пока он не уходит в свой кабинет. Затем она оседает горьким привкусом на душе.

Провалявшись до самого вечера на диване, я не смотрела ни одного кадра фильмов, что шли один за другим.

Зато память бурлила, словно лава. Точечно, словами, передавая всю суть этого дня.

Мне ведь еще даже двадцати восьми нет. Как такое возможно? И ладно бы шанс на операцию, шанс хоть на что-то… А у меня нет ни того ни другого.

Отсюда я вспоминаю редкие помутнения в глазах. Светобоязнь. Боли, которые вспышками накрывают.

И что делать? Что вообще делают люди, которым отводят на жизнь не больше года?

Лезть на форумы было страшно. Сейчас, пока я не проговорила ничего вслух, это казалось далеким. Но как только скажу… как только… Все сразу превратится в реальность.

В дверь стучали и звонили, а я не хотела шевелиться. Только тот факт, что это, скорее всего, мама, и она поднимает этот шум, который помешает мужу, я вскочила и побежала на выход.

— Наконец-то. Виорика, ты не можешь так со мной поступать.

Она дышала так, будто из своего района шла сюда пешком или бежала.

— Ну чего ты панику навела, мам?

— Панику? Ты пошла в больницу…

— Ш-ш, мам, пожалуйста, — тут же хватаю куртку и открываю дверь, чтобы мы вышли.

— Ты не сказала Андрею?

— Нет. Пошли.

Когда мы оказываемся на улице, я веду маму к детской площадке, потому что там сейчас пусто, а лавочки у дома заняты.

Мама садится, а я не нахожу себе места.

— В чем дело, Вика?

Господи, вот как ей сказать обо всем? Она забрала меня из детдома двадцать лет назад, когда мне едва исполнилось семь.

Это был патронаж. Затем… она дала мне фамилию, отчество.

Они с папой дали мне семью, и я ни разу за эти годы не почувствовала себя чужой, неродной.

А теперь я должна сказать, что ее дочь умирает.

Мама смотрит на меня с напряжением, и когда я останавливаюсь, из ее глаз уже вытекают слезы.

— Говори же…

— Мам, — пытаюсь предать голосу твердости, но это сделать сложно, когда в горле камень давит. — Мне МРТ сделали, у меня опухоль головного мозга. Неоперабельная и злокачественная.

Сую руки в карманы и пожимаю плечами, не зная, что еще добавить. В грудной клетке все взрывается и горит, еще чуть-чуть — тресну пополам.

Мама смотрит на меня еще несколько секунд, затем встает и, подойдя, хватает за плечи тряся.

— Ты что такое говоришь, Виорика? Ты… Нет… Какая еще опухоль? Дочка… С ума сошла?

— Мам…

— Нет, — кричит мне в лицо, словно злится. — Я им устрою там всем… Нет, сказала.

Становится больно за ее печаль, да за все подряд больно… Обнимаю ее и подвожу к скамье, затем сажусь рядом и жду… Когда слезы прекратятся у нее и у меня… Когда наступит новая минута, которая не будет причинять столько же боли.

Мама плачет, задавая вопросы в пустоту. Потому что я не смогу ответить ей: «Почему же все так?» или «Откуда это на нашу голову».

Парадоксально звучит — на нашу голову.

Когда запал сходит, мама сидит и смотрит прямо.

— Мне жаль, — говорю ей, рассматривая, нуждающиеся в коррекции ногти.

Почему-то именно эти слова сейчас хотелось произнести. Но на самом деле, за что мне жаль? Что я получилась с дефектом? Что ей не повезло удочерить такого ребенка?

Маме такое сказать не могу. Слишком жестоко, но подумать… подумала.

Наверное, поэтому — мне жаль.

— Жаль? — переспрашивает, слегка опешив.

— Ага.

— А мне? Думаешь, матери не жаль? Думаешь, она бы не хотела поменяться местами со своим ребенком?

— Не думаю, мам. Вот честно, не думаю об этом. А все потому, что в этом смысла нет. Ну, подумаю я, и что?

— Ты что, не понимаешь, о чем мы говорим?

— Да все я понимаю. Может, пока что не до конца напугана. Не до конца осознала, что о смерти это все.

Я не договариваю свою мысль, потому что она набрасывается на меня с объятиями и начинает снова плакать.

Особого разговора у нас в итоге так и не вышло. Подходящие слова все равно выходили какими-то неподходящими. Каким-то неправильными.

Лишь в конце, когда я попросила ее пока не говорить ничего папе, мама вспомнила.

— А Андрей, ты ему что, не сказала тоже?

С этим было сложнее. Донести и объяснить тяжело, что решение не только принято, но еще и осознанно.

— Мам, я мужа люблю.

— Я знаю, — не понимая, ответила, следя за моей мыслью.

— Я ждала, когда у него снова пойдет в нужное русло авторская мысль и она пошла. Сегодня.

— И что?

— Мам, он книгу пишет полгода в основном. При таком запале за месяца три справится. Я не буду ему говорить ничего, пока…

— Нет, не-ет, — машет головой и строго смотрит, даже не веря в мои слова. — Как ты… Виорика, нет. Он должен…

— Я умираю, мама, — срываюсь, обрывая ее слова. — Эти три месяца или полгода для меня не изменят ничего, — повышаю голос. — А он должен написать новый бестселлер. Напишет и все узнает от меня лично. Я не стану отнимать у него это. Я не хочу, чтобы он помнил мой уход именно тем, что лишился мечты. Я не стану этого делать. И тебя попрошу о том же.

Она осмысливает мои слова, прежде чем заговорить снова.

— Но… Вика, — она вскакивает и мечется передо мной. — А как же химиотерапия и… Он все равно увидит.

— По поводу химиотерапии я еще не решила. Мне дали сроки, и они не станут больше с терапией.

— Ах, — вздыхает она, держась за сердце. — Дочка, не делай этого… Не забирай у себя шанс…

Я понимаю, почему ей так тяжело принять тот факт, что слово «шанс» здесь лишнее и чужеродное. Поэтому успокаиваюсь.

— Господи… — тру виски пальцами. — Мам, у меня болит голова. И солнце больно бьет по глазам. Прошу… давай на сегодня мы закончим.

Материнские губы дрожат, но она не сопротивляется.

Помогает встать. Медленно идет рядом до подъезда приобнимая. Затем мы в тишине поднимаемся на лифте и прощаемся у двери.

— Я очень тебя люблю, Виорика, — целует и крепко сжимает своими руками уставшую меня.

— А я тебя не меньше, — целую мягкую щеку и улыбаюсь ей, ловя в ответ грустную… но все же улыбку.

С трудом ей удается развернуться и уйти. Мне лишь остается войти в квартиру. Встретить тишину и пойти обратно на диван.

Как и предполагалось — отец мою мысль о том, чтобы не говорить ничего Андрею, скорее понял. А если и не до конца, то решил не вмешиваться. Оставив решение за мной.

Мама обиделась немного, но отнимать время на обиды и без того тихие, безмолвные вечера, не стала. Пришлось принять все это.

Разумеется, я согласилась с ней на диагностику в других клиниках. И даже съездили в соседний город с родителями. Все подтверждалось раз за разом.

Поэтому пришлось смириться окончательно.

Сам муж утопал в творчестве.

Он писал и упивался идеей.

Когда брал перерыв, мы шли куда-нибудь погулять. И ни одна минута из часовой прогулки наедине не простаивала.

Я любила его слушать всегда.

Даже когда он писал небольшие по объему книги, которые не становились бестселлерами, он все равно о них много говорил.

Я всегда была его фанаткой и другом. Он этот факт тоже признавал.

Отказавшись от химиотерапии, я стала принимать разные таблетки. Состояние то становилось лучше, то хуже.

Порой было так странно и невыносимо. А объяснить, что конкретно не так, я не могла. Такие дни выматывали больше всего.

Мою утреннюю рвоту Андрей не замечал. Так как зачастую ночевал в кабинете, допоздна работая.

Скрывать от него пока что было нечего. Я все еще выглядела, как обычно. Я дышала, я ходила и смеялась. Я была все еще собой.

Но кое-что я не учла, решив остаться один на один с болезнью. Я не учла одиночество.

Оно стало внезапно таким диким и болезненным, что я переставала порой сама понимать суть того, что я в итоге делаю.

Потом я успокаивалась, и все возвращалось.

На работе мне дали бессрочный оплачиваемый отпуск. Так я его назвала.

Каждый прием у врачей заканчивался уговорами на химиотерапию, и снова я отказывалась.

В какой-то момент я смирилась со всем, что происходит.

Спустя два с половиной месяца, я поняла, что Андрей пока что не заканчивает книгу.

Мы были на ужине с редактором Анной и ее мужем. Когда муж рассказал о своей идее и решил ее переписать.

Сроки сдвигались, а зуд, который начинался от собственной глупости, становился сильней.

Я злилась на него, потому что он ничего не замечал.

Но разве я была справедливой в этой злости?

— Что с тобой сегодня? — муж замер с галстуком в руке, который пытался ослабить.

— Со мной?

— Ты весь вечер была какой-то странной, — он подошел, как только мы вошли в квартиру и сняли свою обувь. — Что-то не так?

— Что навело тебя на эту мысль?

— Не знаю. Просто ты была отстраненной, Вик, — ладони легли на талию, а я оказалась в крепких руках.

— Ты не сказал мне о планах в книге… Это было немного странно. Ты всегда посвящаешь меня в процесс. Почему сегодня я узнала об этом со всеми.

— Не знаю, — горячие губы легли на мое плечо, а пальцы сдвинули платье в сторону на нем. — Придумал и стал работать над изменением текста. Как-то не успел.

— Как думаешь, к сентябрю закончишь? — наклоняю голову, позволяя его ласке сместиться от шеи к уху.

— Пока не знаю. Мыслей так много… Это будет бомбой.

— Я знаю… Потому что верю в тебя больше, чем кто-либо.

Эту ночь мы провели практически без сна.

Андрей был ласков и обходителен. Нежен и груб. Мой муж был только моим, и я поняла, насколько сильно я хочу вырвать его из лап литературы. Насколько сильно хочу быть долбанной эгоисткой.

Я обхватила его руками и ногами, когда он сел со мной на кровати, едва переводя дыхание после секса, и внезапно заплакала.

Мне не хватало его… Очень не хватало. И аромат жизни внезапно стал таким приятным. Моя жизнь пахнет им, и я боялась больше всего потерять именно это… потерять нас.

— Вик… — шепнул Андрей, не совсем понимая мои действия.

— Прошу… давай так посидим, хорошо?

— Конечно, — он отсел дальше к спинке кровати и накрыл нас, покрытых испариной, тонким пледом.

Напитываясь этим моментом. Своим мужем… я словно восстанавливала свои силы.

— Все хорошо?

— Пообещай, что закончишь книгу к концу сентября… Прошу, пообещай.

Прошло уже почти четыре месяца, и я осознавала, что состояние мое не улучшается. Я иногда плохо вижу, что обуславливалось расположением опухоли. А головная боль так невыносима, что и слышать перестаю.

Чтобы Андрей думал, что я работаю, я до вечера нахожусь у мамы по будням, а на выходных сижу дома. Тишина внезапно стала и другом, и худшим врагом.

— Я… я даже не знаю…

— Пообещай. Это важно. Умоляю… Я знаю, что это сложно, но…

— Ты что, беременна?

Его вопрос так сильно ранил… Он напомнил мне еще одно дело, которое я так и не смогла осуществить. Еще одно, чего меня лишали три проклятых буквы Р А К.

— Нет, — улыбаюсь, чтобы задать настроение, ведь он слышит мои эмоции, так же, как если бы видел мое лицо. — У нас ведь есть план на этот счет, не так ли?

Я улыбалась, а из глаз текли слезы, которых он не должен видеть… и не увидит.

— А мы нарушим его — этот план, поняла. Как только напишу, сразу же…

— Пообещай, — прикусываю его за шею, а пальцами зарываюсь в волосы.

— Я постараюсь, ладно? Но стараться буду очень сильно. Если сейчас перестройка того фрагмента пройдет отлично, и Аня одобрит, то, скорее всего, закончу даже чуточку раньше. А как отдам окончательно в печать, то мы поедем на море.

— Хорошо… Спасибо.

— Ты сегодня странная… и такая соблазнительная.

Эта ночь реально дала мне выдохнуть. Почувствовать любовь и ласку моего мужа. Человека, в котором я нуждалась больше всех.

У нас немного друзей. А те, что есть, о моем состоянии не знали. На работе, разумеется, я тоже никому ничего не сообщила и начальника попросила не разглашать информацию. Никто не мог сообщить ничего Андрею…

К сожалению, он и сам ничего не замечал. И это стало ранить.

Я худела. Моя кожа становилась все хуже. Настроение и все состояние в целом тоже. А он… ОН не видел ничего.

Мне казалось, что я кричу ему в лицо очень громко «Посмотри же…», но была нема. И злилась… на себя и на него, тихо так. Про себя

В какой-то момент произошла трещина внутри меня.

И я решила обратиться к бумаге и перу.

Почему? Не знаю. Просто взяла ручку и решила высказать свою боль этой красивой белоснежной бумажке. Возможно, втайне надеясь, что он прочтет… когда-нибудь… когда меня уже рядом не будет, чтобы сказать ему все это лично.

Это оказалось сложно.

Я села писать и… я не могу ничего из себя выдавить. Совершенно ничего.

Четырнадцатого я просидела над блокнотом полдня.

И там осталась только дата, несмотря на то, что постоянно думала о нас с мужем. И я поняла, что не смогу ответить на вопрос, увидела бы я сама происходящее, через призму вдохновения. Я говорю, что да, смогла бы, но… Я не на его месте. Я та, кто умирает. Кто принял это решение о молчании… Не он.

17.09

Андрей