Камера щелкает еще до того, как я успеваю передумать.

Мой первый снимок.

Его большие руки нежно держат Nikon, и улыбка не оставляет мне никаких сомнений. Я двигаюсь быстрее, чем успеваю думать.

По крайней мере, так это выглядит со стороны.

Торговый центр становится моей сценой – размытой, сияющей, залитой разноцветным боке.

Он довольно хихикает, поощряет меня к позированию — и я даю ему именно то, что он ждет.

Платье разлетается яркими каскадами, я подбиваю светлые кудри ладонями. Я – звезда. Мне повезло.

Когда Джон (кажется, так он представился) опускает камеру, я ловлю себя на легком разочаровании. Неужели все это? Ему не понравилось? Слегка дую губки. Это всегда работает.

– Ты прекрасна, Эми, – шепчет, поднося маленький экран с фото.

Он расхваливает меня, но я почти не слышу. Передо мной только его голубые глаза. Хочу утонуть в них. Интересно, Джон знает, насколько он привлекателен?

— …так ли это?

– Что? — вырывается у меня, и щеки мгновенно багровеют.

— У меня дома есть другие объективы, — снисходительно повторяет он. — Здесь подойдет восьмиугольное боке.

Делает шаг назад, но мое тело уже следует за ним.

— Подождешь меня здесь, хорошо?

Я оглядываюсь. Пространство кажется слишком большим, шумным. Мне вдруг страшно упустить эту возможность. А если он не вернется?

– А можно с тобой? — едва трепещу ресницами. Любимый жест.

– Ну, пусть, – бросает Джон и протягивает локоть.

Я впиваюсь в его крепкое плечо. Мне завидуют все. Даже я сама.

Есть ли у Джона девушка?

Первый шаг к подвалу делать жутко – боюсь тьмы. Но вижу свет, заливающий серые стены, и сердце немного успокаивается. Ни одна ступенька не скрипит подо мной. Слишком тихо, как для подвала, но я отгоняю это мнение.

Осматриваюсь вокруг. Джон прав: здесь лучше фотографироваться. Пространство обставлено профессиональной фототехникой, названий которой не знаю. Камеры, штативы, провода – все на своих местах. Но больше всего мое внимание привлекает стена в дальнем углу.

Десятки фотографий девочек. Работы – просто фантастические.

Тяну пальцы, хочу коснуться изображения, но в последний момент отдергиваю руку. Нельзя портить искусство. К тому же бумага кажется удивительно холодной даже на расстоянии.

Фото очень профессиональные. Надеюсь, у меня получатся еще лучше.

Это судьба – встретить Джона в том торговом центре. Он искал новую модель. Разве я могла мечтать, что его выбор упадет именно на меня?

Позади тихо щелкает дверь.

Я оборачиваюсь. Джон медленно спускается вниз с широкой улыбкой, и на мгновение свет за его спиной меркнет. Не могу сдержаться – опускаю глаза, потому что щеки предательски пылают.

- Нравится? — он как-то внезапно оказывается рядом и затрагивает фотографии.

– Ох… – я поражена, но слов не хватает.

Джон выставляет свет, приглашает меня на «сцену», и мы начинаем творить собственное искусство.

Мое тело снова танцует под его ободряющие возгласы, разделение платья бьется о колени, я подбрасываю его руками, давая волю эмоциям. Счастье. Сердце трепещет в груди, гоняет кровь по разгоряченному телу. Свет слепит, отрезает все лишнее – только я и камера.

- Эми, - Джон довольно мурлычет, - сними лямки платья.

На мгновение я останавливаюсь. Только на мгновение. В тишине между его словами и моим движением слышно, как жужжит лампа. Смотрю в те голубые глаза и ловлю себя на мысли, что не помню, когда последний раз хлопала.

Лямка легко спадает, за ней другая. Платье держится, но образ уже иной. Я смеюсь, позирую в объектив изумленным взглядом, прикрывая ладонью рот: ох, как так получилось?

Джон кивает, задерживая на мне взгляд немного длиннее, чем раньше. Тогда производит серию снимков. Затвор щелкает гипнотически.

Он не просит, но я знаю его желание. Поэтому платье наконец падает наземь. Если я хочу попасть на обложку, он хочет получить откровенные кадры — мы это соединим. У меня красивый комплект нижнего белья. Можно похвастаться.

Джон не останавливается. Затвор работает почти без остановки. Воздух в подвале становится тяжелым, горячим, его не хватает. Свет уже не греет, он давит. На коже выступают капли пота. Я танцую в тандеме с камерой, но медленно силы оставляют меня.

Останавливаюсь, чтобы перевести дыхание.

– Давай, Эмми, ты супер. Еще несколько кадров — его голос звучит бодро.

В какой-то момент ноги подкашиваются, и я падаю на пол, устланный розовым ковриком. Мягко.

Джон прекращает съемку.

Он не бросается ко мне. Спокойно закрывает объектив, бережно ставит камеру на стойку. Пальцами вытирает расплывающиеся в улыбке губы и делает шаг навстречу.

Свет за его спиной едва заметно мерцает.

Я смотрю в его голубые глаза, нависающие совсем рядом, и впервые они не кажутся красивыми. У них нет спешки. Нет эмоций. Только внимательность, от которой стынет внутри. Мое тело неподвижно.

Он принимает это за смирение.

Я не исправляю.

Он осторожно подхватывает меня под ягодицы одной рукой, другой под лопатки. Чувствую тепло его тела, ровное дыхание, и это пугает больше, чем грубость. Шаги глухо отдаются в подвале. С каждым шагом свет из фотозоны остается где-то далеко.

Мы оказываемся в темной комнате. Она была здесь всегда? Или я просто не хотела ее видеть?

Кручу глазами, пытаясь выхватить хоть что-то из темноты, но она плотная, липкая. Воздух здесь застойный. Вдруг что-то неприятно холодное касается спины. Я содрогаюсь всем телом. Металлический стол. Холод ползет под кожу, заставляет затаить дыхание.

Руки исчезают. И именно в этот момент я понимаю: он не держит меня больше не потому, что доверяет, а потому, что уже не нужно. Его план сработал.

Лес.

Свет больно бьет в глаза. Я жмурюсь, и сквозь белую пелену вижу Джона. Он опирается ладонями на поверхность стола, внимательно осматривает меня, не упуская ни одной детали.

- Произведение искусства, - шепчет он, и этот шепот звучит слишком близко. - Почти безупречная.

Почти?

Слово застревает в голове. Хочется крикнуть, спросить, что не так. Но только вожу глазами, следя за ним.

Джон уходит.

Где-то позади раздается шуршание, звонкий металлический звук бьется о поднос, рассыпается в тишине, как предупреждение. Что-то переводят, что-то касается другого, коротко звякает.

Когда он поворачивается, я вижу предметы в его руках. Среди них тонкий блестящий инструмент, который узнаю сразу. Горло сжимается, дыхание становится поверхностным, отрывочным.

Джон медленно надевает белые перчатки. Натягивает каждую, разглаживает пальцами. Затем проводит пальцем по моему животу. От этого прикосновения хочется сбежать из собственного тела.

Его взор поднимается выше.

Голубые глаза впиваются в мой рот.

– Вот здесь, – говорит он и делает движение пальцем по моей щеке, обозначая воображаемую линию. – Нужно расширить улыбку. Тогда ты будешь безупречна.

Я стараюсь вдохнуть глубже. Свет гудит. Металл под спиной холодный. И в эту секунду совсем понимаю: он не фотографирует людей. Он их завершает.

Джон берет в руки скальпель едва дрожащими пальцами и склоняется надо мной. Вот хрен.

Я резко бью бедром по стоящему рядом подносу. Металл с громким звоном летит на пол. Джон вздрагивает, сыплет проклятиями сквозь зубы, опускает руку со скальпелем и наклоняется, чтобы собрать инструменты.

Он еще не понял, что я не пила его напиток в машине. Зря. Я думала, он умнее.

Правой рукой ныряю в чашку бюстгальтера. Из-под груди вытаскиваю складной нож. Его металл приятно тёплый. Щелкаю механизмом именно в тот момент, когда Джон выпрямляется с подносом в руках.

Я не думаю. Действие.

Одно короткое движение и оно замирает. Поднос снова падает, но на этот раз звук глухой. Джон хватается за шею, глаза расширяются, рот открывается, но ни слова не выходит. Он делает шаг, второй и оседает на пол.

Я соскакиваю со стола. Сердце колотится, но руки удивительно спокойны. Смотрю на него сверху вниз. Большие голубые глаза. Испуганные. Пустеют на глазах.

Как же он был красив.

Проходит немного времени. Тело больше не двигается. Я легко толкаю его ногой – реакции нет. Ладно.

– Что ж… – шепчу сама себе.

Выхожу из комнаты и направляюсь к камере, которая все еще стоит на стойке, терпеливо ожидая. Просматриваю снимки. Они действительно потрясающие.

Жаль, мне не стать фотомоделью. Хотя потенциал, безусловно, есть.

Но есть вещи гораздо более важные. Например, чтобы такие, как он, больше никого не приглашали на «сцену».