© Смирнова Т., текст, 2024

© Издание на русском языке, оформление. Строки, 2024

– Первым делом, – наставляла Громы́ха, – как завидишь человека, надо обернуться мухомором, или старой корягой, или шишкой. Чтоб человек плюнул да и дальше пошёл, а то и вовсе вас не заметил, а вы уж за ним по пятам, след в след.

Лесови́чки – здесь были и старшие, и те, кто только начал ходить в школу, – слушали Громыху с превеликим вниманием. Она стояла на поваленном дубе, который использовали вместо преподавательской кафедры. Сами же лесовички разместились на траве. Трава была мягкой и тёплой. И сухой, что немаловажно. Администрация школы строго за этим следила и не назначала занятий на утренние часы, когда на лужайке ещё серебрилась роса. А так-то лесовички были ранними пташками – вставали ещё до того, как тетерев Сеня объявлял подъём по всему лесу.

– Ну а если вы, растяпы, всё-таки попались на глаза человеку… – Громыха выдержала паузу и сделала суровое лицо, оглядывая лесовичек. Те зашуршали и завозились. Отвечать урок строгой Громыхе никому не хотелось. – Какие ваши действия? Ну-ка, Монька? – Громыха ткнула веточкой в одну из лесовичек, круглее и лохматей остальных, с заколкой из рябиновых ягод.

– Хвать его зубами! – оттарабанила Монька и подпрыгнула над травой – высоко, как самая настоящая лягушка, только и видно было, как болтались в воздухе её коротенькие ножки. Монька всегда так делала, когда волновалась. А бояться тут и в самом деле было чего. Двоечников Громыха заставляла вычищать совиные гнёзда и пить берёзовый кисель – говорила, что для ума полезно. Берёзовый кисель был безвкусной гадостью, хуже рыбьего жира и желудёвой каши.

– А ну, не прыгать! – прикрикнула Громыха, и Монька послушно приземлилась. – Сколько раз повторять: рыбы плавают, птицы летают, а лесовички ходят ногами. Хо-дят! Если все сейчас начнут прыгать, что будет? Бедла́м!

Пока Громыха распекала Моньку, Тоша свернула листочек и кинула им в Клякву, сидящую на другом конце лужайки. Громыха рассадила их ещё в самом начале занятия, когда узнала, что они пронесли на урок бельчонка. Это было обидно, что узнала. Ведь Тоша с Кляквой придумали такой хороший план!

Сначала они должны были выманить бельчонка на фундучное печенье. Это оказалось легко, потому что бельчонок родился совсем недавно и был ещё немного глуповат. У него только-только начала пробиваться шёрстка, а всем известно, что мудреют белки лишь к тому дню, когда у них появляются кисточки на ушах.

Когда бельчонок наелся и уснул, Тоша с Кляквой посадили его в сумку, прикрыли тетрадками и мешочком с обедом и пошли на занятие. До этого они провели расчёты и решили, что бельчонок должен будет проснуться не ранее чем через два часа: тогда как раз начнётся лесове́дение, и Громыха будет говорить про ужасающих человеческих чудовищ – таких как динозавры или микроволновки.

Проснувшись, бельчонок нашёл бы мешочек, наелся каштанов и заурчал, – белки всегда урчат, когда они сыты и счастливы. Они те ещё тарахтелки. И Громыха бы обязательно его услышала и сама подпрыгнула бы на месте и испугалась: решила бы наверняка, что это стиральная машинка. Или саблезубый тигр. Вот смеху-то было бы!

Но Громыха обнаружила бельчонка почти сразу. Это вышло по чистой случайности. Дело было в том, что каждой лесовичке мама в школу заворачивала обед. Еда эта была самая простая, но здоровая и полезная. Обычно мамы клали в мешочки сушёные грибы, тефтели из моро́шки, маковые сушки, кедровые лепёшки, медовые сухарики, каштаны, корешки клевера и мох, вымоченный в варенье.

Но сегодня отличилась мама Липуши. Она приготовила сли́вовый пудинг! Ни с того ни с сего, посреди года. А ведь сливовый пудинг – это праздничное угощение, его подают только в самые важные дни – например, когда собирают первый урожай еловых шишек или когда заячья шубка из белоснежной снова становится серой.

Вот Тошина мама его готовить терпеть не может. Говорит, моро́ки с этим пудингом – ужас! И в самом деле. Сначала попробуй эти сливы раздобудь. Надо пробраться к самому краю леса – туда, где начинаются человечьи владения, отыскать сли́вовое дерево, набить сливами полные карманы и ещё туесо́к. При этом важно следить, чтобы никто тебя не заметил: ни орёл, ни сычик, ни сам человек. Опасное предприятие, да и сноровка нужна. Так что отправляют за сливами всегда самых старших детей. У Тоши старшей сестры нет, вот маме и приходится идти самой, – может, поэтому пудинг не вызывает у неё восторга. Но мама всё равно его готовит: что ж поделать, традиция. Да и Тоше он нравится. Это её любимое угощение.

А мама Липуши взяла и приготовила просто так. Без всяких традиций и праздников. Она вообще была самой странной мамой из всех мам и часто творила чудны́е вещи. Пудинг у неё получился сладкий, ароматный, синий-синий. Пах он до того аппетитно, что лесовички никак не могли усидеть на месте спокойно – всё косились на сумку Липуши и думали: поделится на переменке или нет? Должна поделиться! Они же делились с ней кленовыми пряничками.

Тут-то и произошло непредвиденное! Бельчонок, который давно уже пригрелся и сопел, вдруг тоже почуял запах сливового пудинга. Неудивительно, что бельчонок тут же проснулся и захотел его отведать: пудинг действительно был так хорош, что даже у сытого разыгрывался аппетит.

Никто не ожидал, что бельчонок выпрыгнет на полянку: ни Тоша, ни Кляква, ни уж тем более Громыха и остальные лесовички. А он выпрыгнул и поскакал прямо к Липушиной сумке, зелёной в золотистую крапинку. Все замерли, а бельчонок ю́ркнул внутрь. Зашуршал там листочками, а вскоре добрался и до пудинга и зачавкал на всю поляну. Тут-то все и спохватились! Лесовички зашумели и запищали, а Громыха подбежала и схватила бельчонка. Он был весь перепачкан синей ягодной глазурью и довольно урчал. Только вот теперь уже никто не испугался: а чего пугаться, когда понятно, откуда шум. Как же Тоша расстроилась! Весь план белке под хвост! Одна Липуша стояла и шмыгала носом. Но и она ревела не от страха, а оттого, что от её замечательного пудинга не осталось ни кусочка.

Но это было ещё полбеды. Беда наступила, когда оказалось, что Громыха прекрасно видела, из чьей сумки появился бельчонок. А это значило, что кому-то сейчас достанется по полной.

Громыха сунула бельчонка Липуше и велела вернуть его в дупло, а сама подлетела к Тоше с Кляквой и нависла над ними, как огромная грозная туча. Тоша всегда её побаивалась, но старалась не подавать виду: задирала нос и выпячивала губы, чтобы показать, что это она, Тоша, а вовсе не Громыха здесь недовольна. Кляква вела себя по-другому: она хмурилась и смотрела в землю. Но Громыху ничто не пронимало.

Первым делом Громыха растащила Тошу и Клякву по разным углам. Тоше пришлось сесть рядом с Нуной, а она это терпеть ненавидела: Нуна всё время ныла и нюнила, а ещё у неё был сопливый нос. А Кляква оказалась рядом с Хворобушкой, и это было ничего. Хворобушка знала много загадок, и с ней можно было играть в лесной бой.

Потом Громыха кликнула тетерева Сеню и вручила ему две мухоморные шляпки.

Сказала: «Одну – под корягу, другую – к камню, что на пути к березняку́». Это значило, что одну шляпку Сеня отнесёт маме Тоши, а другую – маме Кляквы. А это, в свою очередь, означало, что Громыха вызывает мам на серьёзный разговор. Никогда ничего хорошего от этих разговоров не было, одно расстройство. Пока Громыха отвлеклась на Сеню, Тоша показала Клякве язык. Потом зыркнула на Громыху и высунула язык ещё сильнее. Кляква хихикнула, и Громыха услышала и тут же повернулась к ним, – Тоша едва успела принять серьёзный вид. Громыха погрозила им веточкой, но, к счастью, больше ничего не сделала и начала урок. А потом запрыгала Монька, и Тоша смогла запустить в Клякву листочком.

На листочке было наспех накорябано:

Голубые цапли в их лесу не водились. Они прилетали из заморских земель – из какого-нибудь Китая или, может, Антарктиды; никто не знал точно. Это было неважно. Главное, что встретить Голубую цаплю можно было не чаще, чем раз в сто лет. И кому удавалось её увидеть, тому, утверждала Мокша, Голубая цапля приносила счастье, радость и всяческое веселье.

А Тоше ой как хотелось веселья! А ещё она была абсолютно уверена, что просто посмотреть на Голубую цаплю недостаточно. Лучше было её поймать – для надёжности. Мокша, правда, ничего на этот счёт не говорила, но что бы она там понимала!

«Вот поймаю цаплю, – думала Тоша, – и будет у меня одуванчиковый крем на завтрак каждый день! Или нет, не крем, а липовая пастила – вся солнечная, душистая, в сладких белых цветочках. Или нет, не пастила даже, а брусничное мороженое – сколько влезет! А ещё мама будет отпускать меня гулять до самых дальних полян, где можно играть с ежами в салочки-догонялки. И перестанет ругаться, когда полезешь в ручей гонять рыбёшек и не заметишь, как промокнешь вся, до самых ушей. И даже Громыха больше не будет противной. Будет танцевать на переменках и угощать всех лесовичек малиновым вареньем. А мне наложит больше всех! Только чтоб варенье обязательно сладкое, а то знаю я её, наварит кислятины… Ох, изловлю цаплю – вот будет счастье!»

Тоша думала, что Кляква, прочитав её записку, ни за что не сможет усидеть на месте. Подпрыгнет от восторга ещё выше Моньки, а потом сама бросит в Тошу листочком:

Но Кляква почему-то посмотрела на Тошу испуганно и затрясла головой. Ещё и поводила пальцем по шее – убьёт, мол. А кто убьёт? Громыха, что ли? Да она только и может, что свистеть Сене и рассылать мухоморные шляпки. Вот уж не ожидала Тоша, что Кляква её всерьёз испугается! Всё-таки она иногда бывала такой скучной! Тоша выпучила на Клякву глаза, как будто стараясь сказать: «Ну чего ты! Не будь занудой», но та продолжала трясти головой. И тогда Тоша надулась и отвернулась от Кляквы. И очень вовремя она это сделала, ведь Громыха как раз подходила к Тоше, чтобы что-то сказать.

Если вдруг вы спросите: «Какие они из себя, эти лесовички?» – ответить будет не так чтобы очень сложно, но и не очень-то легко. Больше всего, пожалуй, они напоминают маленькие болотные кочки с глазами и на ножках. Ножки у них тонкие, а глаза большие и круглые, так чтобы ими было удобнее хлопать. Не лишним будет также упомянуть, что размером лесовички с упитанную сову. Но больше ничего их с совами не связывает – даже наоборот, с этими птицами у лесовичек давняя вражда.

Дело было так. Старая лесовичка Мокша любила греться на солнышке и вязать носок. Она вязала его уже много лет, и за это время он стал таким длинным и широким, что в нём могло бы поместиться целое поселение лесовичек и перезимовать холодную зиму. Носок этот Мокша любила больше всего на свете, он был её отдушиной и художественным полотном. Она вязала его разноцветными нитками, и узоры на нём тоже были самые разные: где-то загорались звёзды, где-то распускались цветы, а где-то поднимался пар от ежевичных кексов, которые Мокша только-только достала из печи.

Как-то раз Мокша, по своему обыкновению, сидела на веточке дуба, разложив вязание на коленках. Стояла осень, и листва с деревьев почти облетела, поэтому ничто не мешало Мокше нежиться на солнце, которое в этот день было не по-осеннему ласковым. Однако вдруг Мокша вспомнила, что забыла взять с собой медовых сухариков. А ведь вязание – дело непростое и неспешное, недолго и проголодаться. Поэтому Мокша оставила носок на ветке и ненадолго отлучилась домой, чтобы отсыпать сухариков из кладовки.

И надо же было случиться такому, что в этот самый момент мимо дуба пролетала Сова. Сначала она так и пролетела мимо, а затем вернулась, потому что в глаза ей бросилось что-то пёстрое и красивое. «Что за диво, – подумала Сова и подлетела ближе, – какая мягкая перина! Вот бы мне такую в гнездо!»

Сова попыталась поднять носок и унести его с собой, но, поскольку носок был огромным, у неё ничего не вышло. Сова просто-напросто шлёпнулась вниз. Она почти не ударилась, а вот носок извалялся в пыли и немного испачкался травой. Это лесовички обладали недюжинной силой и при необходимости, подобно муравьям, таскали на себе вещи, которые были в тысячу раз тяжелее их. А совы такими способностями похвастаться не могли.

Тогда Сова принялась разглядывать носок. Она думала, не удастся ли оторвать хотя бы клок от такой перины: ей бы как раз хватило, чтобы выстелить гнездо, а то в последнее время прутики стали больно впиваться ей в спину. Сова цапнула носок раз, другой – и вдруг увидела пе́тельку, за которую было удобно зацепиться клювом. Сова потянула за неё – и…

Когда Мокша подбежала к дубу, она не обнаружила там ничего, кроме целой кучи разноцветных ниток. А посреди этой кучи стояла Сова и распускала последние рядочки её драгоценного носка.

– Ах ты злодейка! – набросилась на Сову Мокша. – Ты что это творишь?

– А чего это ты на меня ругаешься? – возмутилась Сова.

– Это был мой носок! Я вязала его семь лет, четыре месяца и двадцать три дня! А ты!

Мокша размахнулась и стукнула Сову мешочком с сухариками. Сова в долгу не осталась и огрела Мокшу крылом.

– Ты сама дура, – крикнула она, – нечего оставлять свои вещи без присмотра!

– А даже если и без присмотра! Кто чужое трогает, тот воровка!

– Это ты меня назвала воровкой?! Ну, погоди ещё! Я с тобой разберусь! Будешь знать, как наговаривать на честных сов.

И Сова ухнула, захлопала крыльями и поднялась в небо. А на следующее утро Мокша обнаружила, что кто-то напихал репейника в её замечательные красно-сине-жёлтые коврики, которыми она выстилала дорожку от ручья до своего дома. Мокша попыталась выдернуть из ковриков репейник, но всё было тщетно. Тогда она погрозила кулаком в сторону совиных гнёзд, и уже через день все птицы только и знали, что кричать о том, как какая-то лесовичка забросала Сову ореховыми скорлупками.

Так оно всё и началось. Они бросались и стукали, топали и шумели, подкидывали и рвали, колотили и обзывались – и уже никто не помнил, в чём было дело и кто был виноват. А однажды, когда Мокша по ошибке стащила пёрышко у другой совы, в эту войну включились и все остальные совы и лесовички. И так они враждовали и враждовали, и только Липушина мама качала головой и вздыхала, что никогда она не думала, что в её родном лесу все совы и лесовички окажутся такими глупыми, ещё хуже человека. Потому что это никуда не годится – решать споры не словами, а таким вот баловство́м. Но маму Липуши, понятное дело, никто не слушал: все были заняты войной. Хорошо хоть они не убивали друг друга, а так, злодействовали потихоньку.

Впрочем, несмотря на то что с совами у лесовичек дружба не заладилась, с остальными обитателями леса они живут в мире и согласии. С ежами они ходят по грибы. Мало кто знает, что в грибах лесовички разбираются лучше всех. И даже из ядовитых мухоморов могут сделать лекарство от простуды и микстуру для бодрости. Поэтому-то ежи их всегда с собой и берут. Ну, ещё немного потому, что лесовички – это лучшая компания. Ведь никто другой не знает так много частушек про свиристеля и старую сосну и никто больше не умеет так ловко перепрыгивать лужицы и жонглировать камешками.

А ещё лесовички отбивают чечётку с зайцами, запускают кораблики с рыбёшками, поют песни у костра с серым волком, играют в салочки с лисой, с медведями маринуют грибочки и даже могут посидеть с бельчонком, если маме белке срочно нужно за орешками на дальнюю поляну.

В остальное время лесовички занимаются всем и понемножку. Они собирают шишки и делают гербарии из опавших листьев, пекут кексы и варят варенье, бинтуют зверям порезанные лапы и подкладывают семечки в птичьи кормушки, выбивают коврики и вяжут на зиму рукавички, сочиняют сказки и прыгают на одной ноге, ходят в гости к косуле и выращивают голубику, подписывают поздравительные открытки и перекрашивают забор. Но самое любимое их дело – это игра в бу́бель-гу́бель.

Для игры этой все лесовички, старые и малые, собираются на поляне, становятся в круг и ну давай переглядываться и смеяться. Затем одна из них, с голосом позвонче и погромче, как закричит: «БУБЕЛЬ!» И тогда на поляне поднимается шум и гам, лесовички начинают топать ногами и ругать друг друга на чём свет стоит. Чем смешнее ругательство, тем лучше. Пробежит мимо поляны какая-нибудь куница – ничего понять не сможет. Потому что только и слышно ей будет: «Ах ты морковный хвостик! Ну ты и облачко́вое ухо! Да ты просто бубликовая зябля!» А потом вдруг раздастся другой крик: «ГУБЕЛЬ!» И тогда лесовички прекратят ругаться, возьмутся за руки и побегут водить хоровод. Так и играют.

Живут лесовички не в каком-то определённом месте, а там, где им больше понравится. Приглянётся какой-нибудь из них замшелый камень – она прямо за ним и выстроит домик. А если захочется, то может и вырыть норку у осиновых корней – так, чтобы не пришлось далеко ходить за пропитанием: вылезла из норки и тут же заприметила оранжевую шляпку – значит, на обед будет подосиновичный суп. Ещё лесовички вьют гнёзда, складывают из песка и камушков целые замки, селятся в оставленных дуплах и иногда на лето мастерят шалаши́. Поговаривают даже, что давным-давно три самые своевольные лесовички ушли на другой конец леса и поселились в заброшенных пещерах. Но с тех пор их так никто и не видел. А если спросить Громыху, то она рассердится и скажет: «Чепуха! Не было ничего такого, просто глупая легенда».

На зиму лесовички не впадают в спячку, как медведи, и не меняют цвет шёрстки, как белки или зайцы. Однако и у них есть к зиме свои приготовления. За четыре месяца до зимы – то есть, как правило, в начале августа – мамы лесовички достают из сундуков пряжу и принимаются вязать шарфики, рукавички, плащи и тёплые носки. Некоторые умелицы успевают закончить даже целый плед и грелки для чайников. Почему бы им не использовать те, которые они уже связали в прошлом году, можете спросить вы. А потому, ответят вам лесовички, что так ведь веселее, когда к каждой новой зиме рукавички у вас нового цвета. Когда жёлтые, когда сиреневые, а когда бирюзовые со снежинками.

Пока мамы вяжут, юные лесовички запасают хворост и веточки, а также собирают малину и морошку, чтобы мамы смогли наварить варенья. Варенье хорошо есть с воздушными пшеничными булочками, или класть в чай, или просто облизывать с ложки – но это только если мама не видит.

Но самое главное зимнее приготовление – это сочинить самую тёплую сказку, которую можно будет рассказывать у огня, когда метель станет стучаться в окна и пытаться залететь через щель под дверью. А ты заваришь чай, завернёшься в связанное мамой одеяло и как начнёшь вспоминать про непослушного небесного козлёнка, грызущего облака, или про огоньки на болотах, которые мерцают, когда хихикают, – тогда-то метель и испугается, и решит, что нечего ей в твоём доме делать, и обойдёт тебя стороной.

Так что снега и холода лесовички не боятся, а вот грозу немного недолюбливают. Есть у них поверье: если гром прогремит подряд семь раз, быть большой беде. Или река выйдет из берегов и затопит их домишки, или упадёт старая сосна и перекроет все дороги, или поселится в ручье злая, кусачая рыба. Но и с роковым громом можно справиться. Эту мудрость лесовички передают из поколения в поколение: как услышишь, что гром ударил в седьмой раз, попрыгай на одной ноге, громко скажи: «Беда, уходи!» – и съешь сладкий орешек. И тогда не страшна тебе будет никакая напа́сть. Поэтому в грозу лесовички сидят, притаившись, и слушают гром – считают раскаты. Чтобы, если что, тут же начать прыгать. Это они так лес берегут от всяких бедствий.

Другая старинная мудрость лесовичек гласит: «Скажи мне, что ты ешь, и я скажу, кто ты». Поэтому о еде они разговаривают много и вдумчиво и могут составить небезосновательное мнение о каждом, чей рацион им известен. Посудите сами: если по утрам ты ешь кленовую кашу с ежевичным сиропом, то, должно быть, ты не лишён серьёзности и в любом деле на тебя можно положиться. Если любишь воздушные бисквиты и земляничный зефир, то лесовички точно примут тебя за своего: ведь это значит, что ты умеешь звонко хихикать и пузыри́ться от радости. А вот если чаще всего ты ешь хвойно-вермишелевый суп, то тогда берегись: смотреть на тебя будут с насторо́женностью. Потому что кто вообще любит хвойно-вермишелевый суп?

Любимая еда самих лесовичек – кленовые прянички. Они всегда есть на столе в каждом доме. Прянички пахнут осенним листом, мёдом и немного корицей, а в животе от них становится тепло и мягко, поэтому прянички – верное средство от дурного настроения. Мудрые лесовички советуют принимать их три раза в день: после завтрака, обеда и ужина.

Вот, кажется, и весь рассказ о том, кто такие лесовички. Остальное вы узна́ете без меня: морщат ли лесовички носы, когда чихают, сколько куколок могут смастерить из одной шишки и зачем таскают мухоморы, слегка пожёванные ло́сем.

«Врёшь ты всё, – скажете вы, – сколько раз я в лесу бывал, а ни одной лесовички там что-то не видел. Может, ты их сама и выдумала?» – «А вот и нет, – отвечу вам я, – дело здесь совершенно не в этом. Просто человек для лесовички – самый заклятый враг, ещё хуже совы. Если вы окажетесь в лесу, уж будьте уверены, что не сможете отличить лесовичку от мшистого пригорка, или от нагретого камня, или от охапки дубовых листьев. Прятаться они горазды! А уж сами лесовички прекрасно вас увидят и рассмотрят во всех подробностях, чтобы понимать, как вести против вас боевые действия. Придёте в шлёпанцах на босу ногу – будут знать, что кусать вас нужно за пятки. Забудете надеть панамку – вцепятся вам прямо в ухо. А если будут не в настроении кусаться, так заведут вас в самую чащу леса, закружат вокруг деревьев, клацнут зубами так, что пропадёт мобильная связь со всех человечьих телефонов, – и ни за что тогда вам не вернуться назад, разве что по счастливой случайности».

Навредить человеку – целая наука. Лесовички начинают её постигать со школьной скамьи. Суровая Громыха в ней самый настоящий ветеран. Сколько людей она оставила блуждать по дремучему лесу, так сразу и не сосчитаешь. Теперь Громыха учит молодых лесовичек маскироваться, прятаться, таиться, сидеть в засаде, кусаться, вгрызаться, клацать, завывать, ухать, хохотать, бросаться под ноги, наваливаться со спины, спрыгивать с деревьев, забираться в рюкзак, щекотать, щипаться, заводить в чащу, оставлять в болоте, сталкивать в реку и насылать комаров. Потому что известно каждой лесовичке: человек есть самое злейшее зло. А зло нужно истреблять – безжалостно и беспощадно.

Но как же так вышло, спросите вы. Отчего они так ненавидят человека?

А тут я вам и не отвечу, потому что уже рассказала всё, что мне удалось разведать.

Дальше уж вы сами.

– Счастье, – бормотала Тоша, подпрыгивая по кочкам, – счастье – это когда ешь вишни на завтрак, обед и ужин, и чтобы вишни все без косточек, и чтобы ни с кем не надо делиться – если только с мамой, но мама их всё равно не любит. Говорит, от красного у неё кру́жится голова. Поэтому у нас на столе никогда не бывает ни мухоморного супа, ни клюквенного киселя. Счастье…

Тоша на секунду задумалась и остановилась подтянуть носочек. Носочек был оранжевый в синие звёздочки. Его Тоша нашла у ручья, когда уходила со школьной поляны, да тут же и нацепила. Такой прекрасный носочек долго без присмотра не пролежит.

– Счастье – это когда притаишься в снежном лабиринте, а все тебя ищут и никак не найдут, а ты сидишь и хихикаешь, потому что так играть в прятки – это ещё уметь надо, никто другой так не может, только Тоша. А остальным смекалки не хватает и хитрости. А потом ты выглянешь из снежных коридоров, а все начнут за голову хвататься и ахать: ай да Тоша, как же это ты такое провернула, ещё сто лет бы тебя искали – и всё равно не нашли бы. Теперь ты будешь нашей самой главной пря́тковой лесовичкой и предводительницей, никто больше не сможет так прекрасно прятаться и предводить.

– Счастье, – Тоша злобно запустила шишкой в дерево, – это когда не дружишь с дурой дурацкой дурейшей, хуже Громыхи.

Кляква не пошла на болото. Помотала лохматой головой, хлопнула глазами (два раза быстро, а один – помедленнее) и сказала: нет-нет-нет-нет-нет. А Тоша ведь так радостно к ней неслась с другого конца полянки, так представляла, как вместе они напрыгнут на Голубую цаплю с двух сторон, и тогда цапле точно будет никуда от них не деться. И станут они счастливыми-пресчастливыми.

А Кляква ей вдруг: нет.

– Громыха и так нас чуть не съела!

– Громыха всегда только грозится. А по-настоящему съесть – зубы отвалятся. Ты вообще их видела? Чёрные и пахнут корягой – она их чистит два раза в год: на день рождения и в праздник первого снега!

Кляква было хихикнула, и Тоша обрадовалась: сработало! Про зубы всегда работало. Но Кляква тут же спохватилась и снова затрясла головой: нет-нет-нет-нет-нет.

– Мне мама сказала, что если ещё хоть одна мухоморная шляпка придёт из школы, то всё. Выдерет за уши и не пустит играть в бубель-губель.

Мама у Кляквы и впрямь была с колючим характером. Все знали: драньё за уши ни одной лесовичке ещё не пошло на пользу, а если не играть в бубель-губель, все начнут шептаться и показывать пальцем. И ещё, чего доброго, не позовут потом ни собирать сосновые шишки, ни прыгать через ореховые скорлупки. Поэтому остальные мамы наказывали лесовичек по-другому: сажали перебирать гречишные зёрна, чтобы потом вместе сварить из них кашу, или отправляли прогуляться до ручья и подумать над своим поведением, или просто укоризненно смотрели – так, что и сам уже ничему не рад. Только не Кляквина мама. Но ведь если изловить цаплю…

– Если изловить цаплю, – убеждённо сказала Тоша, – то никто ничего нам не сможет сделать. Потому что счастье – это когда никого не вызывают в школу и не таскают за уши.

– Ну, не знаю, – недоверчиво ответила Кляква, – может, этой цапли вообще не существует.

– Сама ты не существуешь! Мокша говорила, что она есть, только от людей прячется. А мы не люди, так что нам она сразу покажется. А там мы её хвать – и…

– Мало ли что твоя Мокша говорит, – перебила Кляква. – Ей вообще сто лет, она едва помнит, как дойти до дома, и думает, что бубель-губель – это такой стиральный порошок. Может, про цаплю она всё выдумала.

Тоша раздражённо затопала ногами: вот же упёрлась, трусливая лохмату́шка!

– Последний раз тебя спрашиваю! – крикнула она и сжала кулачки. – Пойдёшь со мной за счастьем или нет?

– Не пойду! – пискнула Кляква. – И ты не ходи, только хуже будет.

– Ну и сиди тут одна, несчастная! Пусть тебе вообще оторвут уши, навсегда! – Тоша от досады сама чуть не дёрнула Клякву за волосы. Потянулась к ней было, но Кляква тут же запищала, и Тоша только рукой махнула: связываться ещё с этой мышью. На неё чуть взглянешь не так – она уже дрожит.

– Я поймаю цаплю, – мстительно сказала Тоша, – и с тобой не поделюсь. Ни пёрышка не получишь. Ни кусочечка счастья!

Кляква снова затрясла головой, но Тоша на неё уже не смотрела. Она развернулась и пошла прочь с поляны, и ногами топотала нарочито громко – чтобы даже глупая Кляква поняла, что они больше не друзья.

– Счастье – это… – бубнила Тоша. – Счастье… Это… Это… Пастила… Сладкие орешки… Некусучие рукавички… Пугать рыбёшек… Прыгать наперегонки с лягушками… И ещё когда… Когда…

– Ерунда всё это! – вдруг ещё сильнее разозлилась она. – Не счастье, а так. Совам на смех.

Тоша пожевала губу, остановилась и прислушалась к себе: ей показалось, будто у неё урчит в животе, но ничего подобного и в помине не было. Есть ей не хотелось, а живот у лесовичек не болит никогда, это всем известно, – даром они, что ли, пьют столько ромашкового чая. А всё-таки было как-то неуютно, словно внутри у Тоши поселилась горчинка.

«Что, если и впрямь не существует никакой цапли?» – подумала Тоша. Тогда Кляква поднимет её на смех, но это не самое страшное. Куда страшнее то, что без помощи цапли Тоша может никогда и не узнать, что такое настоящее счастье. Как ей понять, что это именно оно, если даже маме не удаётся распознать его наверняка?

Но даже жизнь без счастья не кажется Тоше такой пугающей и тоскливой, как мысль о том, что без цапли ни за что не найти папу. О папе Тоше рассказала мама по большому секрету. Тоша молчит про большой секрет уже три лета, три осени и две весны. Каждый раз, когда она о нём вспоминает, Тоше кажется, что она наглоталась холодной воды из ручья, и теперь внутри у неё всё заледенело тоже.

Мама сказала, что Тошин папа (он носил звучное имя Амадей и невероятно им гордился) ушёл искать Голубую цаплю. Он ушёл не один, а забрал с собой всех других пап, и дедушек, и даже братьев, хоть те и были сопливые, маленькие и непригодные в походе.

– Зачем он это сделал? – спросила Тоша.

Она намазывала брусничное варенье на кедровую лепёшку. За окном завывала вьюга, и было совершенно непонятно, зачем нужно куда-то идти, когда вокруг такой страх и холодина, а дома, у огонька, уютно и тепло ногам.

У мамы в руке хрустнула ветка. Тоша обернулась и увидела, как по полу разлетелись сушёные лисички. Подумала: «Какая странная ветка, наверняка от круши́ны. Больше она за ними не пойдёт – лучше наберёт можжевеловых».

Мама сказала:

– Он всё хотел быть счастливым. Ему все говорили: какое ещё тебе счастье, плохо, что ли, живём? Хочешь – води сов за нос. А хочешь – пускай кораблики или ешь досыта липовой пастилы. И радуйся каждый день! Зачем что-то искать? А он всё твердил: мир такой огромный, не может же в нём не быть…

Мама оборвала сама себя, махнула рукой.

Тоша заинтересованно зашевелила ушами. Никогда раньше она не слышала таких слов. Да и мама ещё не говорила с ней таким голосом – как со взрослой.

– А что такое счастливым? – спросила Тоша.

Мама ответила не сразу. Потом сказала:

– Я не знаю точно. Но думаю, что, когда ты счастлив, ты обязательно это понимаешь, потому что хочется то ли радостно скакать, то ли обнять каждую лесовичку, то ли свернуться калачиком и проспать до весны, потому что на душе легко и спокойно.

Тоше тут же захотелось стать счастливой, а мама вдруг спохватилась, и голос у неё стал обычный. Этим обычным голосом она спросила:

– Ты уже сделала уроки?

Тоша досадливо дёрнула носом: вот только мама так может – перескочить от важного к дурацкому за секунду. И говорить с ней бесполезно. Сколько раз уже Тоша возмущалась: «Про уроки мне и Громыха весь мозг съест, давай лучше поговорим про бабочек, или про мягкие облака, или вот про папу. И про остальных ушедших с ним».

– Где они сейчас? – спросила Тоша. – И когда вернутся?

Ветка в маминых руках захрустела снова. Мама бросила обломки в печку и закрыла её заслонкой. Пальцы у неё все перепачкались в саже, но мама не обратила внимания и вытерла руки прямо о белый передничек. Вот если бы Тоша так сделала, ей бы наверняка влетело.

– Может, им попался человек? – предположила Тоша, когда поняла́, что мама не собирается отвечать.

– Что?

– Ну, человек. Он их и запер в каком-нибудь холодильнике. Или в газонокосилке. Поэтому их так долго нет?

– Да, – сказала мама. – Наверное, это был человек.

Тоша прищурилась и внимательно на неё посмотрела: попыталась разгадать, знает ли мама хоть что-нибудь. Когда мама так смотрела на Тошу, она как будто насквозь её видела: и что Тоша прячет в кармашках, и сколько раз Громыха растащила их с Кляквой по разным концам полянки, но у Тоши так пока не получалось. Она не поняла, скрывает ли мама от неё правду, или же она сама в растерянности и просто не хочет признаться.

«Ну и пожалуйста, – решила Тоша. – Всё узнаю сама».

Тогда-то ей и пришла в голову идея отыскать Голубую цаплю. Наверняка папа тоже отправился за ней на Дальнее болото. Где ещё искать счастье, если не там? Должно быть, папа обнаружил цаплю. Должно быть, он стал таким счастливым, что даже забыл дорогу домой. Это неудивительно, Тоша слышала от других, что от счастья, бывает, кру́жится голова и становится сложно соображать. Тоше нужно просто найти папу, и тогда он всё вспомнит и вернётся. И мама будет смеяться так сильно, что даже немного заплачет.

Тоша недолго думала о том, как именно будет его искать. Она сразу поняла: нужно спросить у Голубой цапли. А там, глядишь, может, эта цапля не только доведёт Тошу до папы, но и про счастье ей всё объяснит. Может быть, даже немного поделится.

Поэтому Тоша и скакала по кочкам так решительно. Ничто бы не смогло её остановить: ни трусиха Кляква, ни если бы мама заперла Тошу дома, ни если бы Громыха оставила её после уроков на три часа.

Кочки приятно чавкали под ногами. Тоша любила этот звук с самого детства. Он был уютным, почти как мамина колыбельная. Кочки словно говорили: «Что-что-что, идёшь? Ну иди, что ж. Чего-чего-чего ищешь? Найдёшь, найдёшь, не тревожься».

Мама говорила, что по болотам нужно ходить осторожно: даже опытную лесовичку может затянуть трясина. Но Тошу кочки любили. Они не только не проваливались под ней, но как будто наоборот – выталкивали её наверх. Так что над кочками Тоша почти что летала.

Вот и сейчас она подпрыгнула повыше, раскинула руки, изящно помотала ногой, как самая настоящая балерина. И вдруг замерла. Она увидела след.

Лес для каждой лесовички – колыбель и родной дом, верный советник и друг. Нет места безопаснее, нет дорог надёжней. Для лесовички в лесу невозможно ни заплутать, ни сгинуть, ни разбить нос, ни предаться унынию, поэтому по лесу скачется им весело и отважно. Но каждая с малых лет знает: там, где кончается солнечный свет, где начинается Великая тень и Серые деревья, там, где лес начинает шуметь тревожнее, скалится и машет косматыми ветками, – там лесовичке несдобровать. Она посереет и сожмётся до размера крохотной шишки, или превратится в камень, или навсегда разучится улыбаться.

То была самая загадочная лесная загадка: как же так получалось, что за какой-то невидимой чертой лес переставал быть добрым товарищем и становился страшнее заклятого врага, хуже волка, злее человека? Кто-то из старых лесовичек рассказывал про проклятье, которое на лес наложили древние ведьмы. Кто-то говорил, что всё это – из-за ци-ви-ли-за-ции. А кто-то был уверен, что виноваты кусучие кислотные дожди. Но наверняка никто ничего не знал. Просто избегали ту часть леса все лесовички до единой. Даже такие смелые, как Тоша. Не подумайте, что она чего-то боялась. Просто было же и у неё представление о благоразумии.

Но теперь выбора у Тоши не оставалось, ведь Дальнее болото было не где-нибудь, а среди Серых Деревьев, в том самом зловещем лесу. И если уж её папа смог дойти до болота и не сгинуть – а сгинуть он не мог, он же папа, – то и у Тоши непременно должно было получиться. Конечно, заходить в Тень было жутковато: вдруг Тоша и сама навсегда станет тёмной и начнёт хмуриться? Но чем страшнее Тоше было, тем выше она задирала нос, тем веселее посвистывала, тем задорнее скакала.

Но к человеку Тоша оказалась не готова. Он был последним существом, которого ожидаешь встретить в Тени, ведь там и без того хватает неприятностей. Но Тоша не была бы Тошей, если бы упустила случай так славно поохотиться. Она так долго этого ждала! Никогда раньше она не сталкивалась с человеком нос к носу. «Так-так, Тоша, – сказала она сама себе, – будь начеку, Тоша и вспомни всё, чему тебя учили. Ну-ка, где же он прячется?»

Тоша внимательно рассмотрела след. Следы у человека были не как у нормального зверя: у него не было ни пальцев, ни когтей, зато по всей ступне змеились непонятные загогулины. Образованные лесовички знали: это значит, человек пришёл не босой, а в обуви.

В школе лесовичек учили: если след отпечатался гармошкой – стало быть, человек попался трудный и к походу в лес подготовился, надел резиновые сапоги. Такого погубить не так просто, нужна сноровка: этому человеку не страшно наступить на колючку или потревожить змею, да и в болоте он утонет не сразу.

Если в следе можно разглядеть кружки́ или ромбы – значит, человек попроще, но всё-таки ещё не самый глупый. Он нацепил кроссовки и думает, что ему теперь болото по колено. А это вовсе и не правда. От шишек и острых камней кроссовки, может, и защитят, а вот трясина на твою обувь смотреть не будет: проберётся в кроссовок и утянет тебя вниз.

А вот если след с загогулинами – пляши, лесовичка, попался тебе самый большой человеческий простофиля. Загогулины означают, что человек твой почти что босоногий, ведь обулся он в шлёпанцы, выставил напоказ голые пятки, – коли́ его ветками, вгрызайся в него зубами, гони его, гони из твоего леса. А лучше – пусть захлебнётся в трясине.

Тоша обнюхала след, потыкала его пальцем. Загогулина цеплялась за загогулину, они поднимались вверх, будто виноградные грозди. Только пахло не виноградом, а резиной и грязными человечьими ногами. Тоша скривилась, но тут же воспряла духом: по такому запаху она его быстро найдёт, никуда ему не скрыться. Найдёт – и уничтожит. А потом приведёт Громыху, покажет ей белые пятки, торчащие из болота, – и Громыхе останется только дивиться. Как же это так Тоше удалось, ведь она ещё такая юная (а уже такая способная! Даром что не дослушала до конца ни одного Громыхиного урока). И тогда Тоше не придётся больше ходить в школу, ведь главный лесовичкин экзамен – погубить человека. А если Тоша погубит его прямо сейчас, то чему же ей ещё останется учиться? Никто больше не сможет поспорить с тем, что в школе нет никакого смысла. Даже мама. Это сколько же у Тоши освободится времени! Она наконец-то сможет изучить все надписи на приграничных камнях, доесть всё варенье из маминых запасов и даже дособирать конструктор из желудёвых шапочек.

Тоша осмотрелась. Если увидела один след – значит, недалеко и до другого (не больше двадцати лесовичкиных шагов). След и правда был рядом: выглядывал из-за пня. Тоша зачерпнула ладошкой немного грязи, потёрла щёки. «Маскировка», – сказала она себе. Против человека выстоит тот, кто не пренебрегает мелочами. Щёки у лесовичек и без того были приятного оттенка весеннего мха, однако от улыбок они начинали светиться – и запросто могли выдать неопытную лесовичку.

След за следом, от пня к деревцу, от деревца к кустарничку, от кустарничка к высохшей шишке. Тоша двигалась мелкими перебежками, втягивала носом воздух, прислушивалась: не шуршат ли шлёпанцы по сосновым иголкам? Не издаёт ли она сама неосторожных звуков? Но всё вокруг было спокойно: лес умиротворяюще гудел.

Человечьи следы были огромными – значит, и человек ожидается немаленький, уж точно больше тетерева и даже лисицы. Может быть, как целый медведь.

Тоша шёпотом проговаривала план. Бросить шишку ему под пятки, чтобы зашатался. Запустить камушком, чтобы не устоял. Зашипеть, подманить змею, чтобы проползла у человека по ногам, чтобы тот задёргался и испугался, побежал куда глаза глядят, – а тут уже Тоша его прямиком к болоту и выведет. Был человек – и нет человека. И поделом.

Кляква однажды спросила Громыху:

– Почему мы не любим людей?

Кляква была необразованная и дремучая, поэтому и задавала глупые вопросы. Громыха опешила даже и не сразу нашлась с ответом. Да и все, кто был тогда на полянке, замолчали и уставились на Клякву с осуждением. Как можно было этого не понимать?

Людей надо было губить, и рассуждать тут было не о чем. Если ты не уничтожишь человека – не сомневайся, уж он тебя не пощадит. Придёт в твой лес, разожжёт костры, спалит траву, передавит сотни муравьёв и несчастных жужелиц, и хорошо, если не заметит тебя. А если заметит, то непременно схватит своими огромными мерзкими ручищами и начнёт то сжимать, то подкидывать вверх и приговаривать: «Ой, какая пушистая кочка. Ой, какой на ней мягкий мох!» А уж если – упаси солнце! – услышишь «Давай играть в футбол», то, считай, живой из этой передряги тебе не выбраться. Сколько так погибло неопытных лесовичек в былые времена! Только потом они научились уворачиваться и прятаться.

Нет, человек был злом, злом абсолютным. Не было в нём ничего хорошего: у него не росло ни хвоста, ни зелёной шёрстки. Руки у человека были длинные, до самых колен, с острыми когтями, а изо рта валил дым. Дыхание человека было зловонным, а голос скрежещущим: в детстве Тоша боялась его до смерти. Хорошо, что теперь она выросла, и пришла пора бояться человеку.

Тоша почуяла его сразу. Ни с чем было не перепутать этот запах: шумной дороги и ревущих машин, чего-то солёного и острого, скворчащего на сковородке, мяты – не нежной лесной, а противно-сладкой.

Человек сидел на поваленной сосне спиной к Тоше. Спина у него была длинная, ярко-рыжая – Тоше с непривычки резануло по глазам. А волосы лохматые, как сорочье гнездо или охапка сухого мха. И тоже рыжие-рыжие. Как будто он весь искупался в морковном отваре.

Тоша застыла. Она вдруг почувствовала, как похолодело под коленками, а сердце забухало в груди. Всё-таки волнительное это дело – охота на человека. Даже ладошки вспотели.

Человек издавал странные звуки. Тоша прислушалась, но так и не смогла разобрать, то ли он икал, то ли пришепётывал, то ли смеялся. «Пктп, – говорил он и дёргал головой, – прктх, чвырлчгх». В школе всех лесовичек учили человеческому наречию, но этот язык оказался Тоше незнаком. Он раздражал слух и звучал чуждо посреди леса – таким же нелепым чужаком был и весь человек.

Тоша на пробу бросилась шишкой. Шишка ударила по дереву, но человек как будто не заметил, не вздрогнул даже. И чего это он такой бесстрашный?

Тоша подошла ближе. Было очень неудобно, что человек сидел, а не стоял, – так его с ног не собьёшь. Но что поделать, приходилось работать с тем, что имеешь. Тоша выбрала шишку покрупнее, запустила снова, но человек опять не пошевелился. Тоша хрустнула веткой, постучала камушком, ухнула, как сова, рыкнула, как медведь, – человеку всё было нипочём. Он продолжал трясти головой и кряхтеть. Как же он её бесил!

Что ж, решила Тоша, когда подобралась уже к самой сосне, пора задействовать змею. Змеи в лесу водились в достаточном количестве, только вот днём они предпочитали выползать на солнышко и греться, а не прятаться в чащах. Впрочем, если хорошенько позвать, может, кто-нибудь и откликнется.

Тоша наклонилась к земле и зашипела: «Змейка-змейка, выходи, поскорей ко мне приди». Прислонилась ухом к мшистому пригорку, послушала: не ползёт ли? Повторила: «Выходи, змейка». Наконец вдалеке что-то неохотно зашелестело и вскоре стало громче. Получилось! По пригорку к Тоше ползла гадюка. Это был молодой ещё змеёныш, сероватый, с чёрным узором на спине.

– Чего надо? – спросил он не очень-то любезно.

– Там человек. – Тоша кивнула в сторону сосны.

– Ну и что с того?

– Как что! Напугать его надо.

– Тебе надо – ты и пугай.

Змеёныш показал Тоше язык и прикрыл глаза.

Тоша была вне себя от такой наглости. Слыханное ли это дело, чтобы один обитатель леса отказывал в помощи другому? Особенно когда речь идёт о человеке. Он ведь никому в лесу не друг, ни одной живой душе. Это всё потому, что змеёныш молодой и наглый. Была бы на его месте взрослая змея, она бы сразу увидела, что тут не до разговоров: надо бросаться на человека и гнать его к болотам.

– Ты, что ли, совсем глупый? – Тоша попыталась воззвать к голосу разума. – Не понимаешь, что ли, что человека нужно извести и уничтожить? Ты не можешь просто так проползти мимо. Ты должен мне помочь.

– И не подумаю. У меня своих забот по самый хвост.

Змеёныш приподнял хвост и издевательски пошевелил им у Тоши перед носом. Ух, как он её сейчас раздражал! Сильнее даже, чем человек.

– Последний раз тебе говорю! Бросайся на человека!

– Ага, разбежался.

– Ах ты наглая каракатица!

Тоша затопала ногами и зафырчала. Вот сейчас она отдавит ему хвост – будет знать, мерзкий змеёныш.

Змеёныш как будто прочёл её мысли. Он сердито зашипел и принял боевую стойку.

«Не на ту напал», – подумала Тоша. Пусть только он попробует её укусить. Пусть только попробует! Для лесовичек яд гадюк был не смертелен, только вот от него чесались уши и хотелось чихать. Приятного мало. «Если он меня укусит, – сказала Тоша сама себе, – я отгрызу ему голову. Всё равно от него никакой пользы».

Змеёныш кинулся к ней. Тоша оскалилась, готовая вцепиться ему в туловище – поближе к середине, там, где тёмный узор становился жирнее. И вдруг Тоша поняла, что оказалась высоко над землёй, а её бока что-то щекотно сдавливало. В змеёныша полетела тяжёлая ветка, и тот уполз, оскорблённо шикнув напоследок и поджав хвост. Тоша не удержалась и хихикнула.

– Тихо-тихо, – сказал громкий голос у неё над ухом. – Всё хорошо? Она тебя не укусила?

Голос был неприятный, похожий на… ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ?!

Тоша резко обернулась. Случилось непоправимое: её сцапал человек, а она даже и не заметила. Кошмар! Как она могла быть такой беспечной! Что с ней теперь будет? Что же ей делать? Думай, Тоша, думай поскорее!

Человеческое лицо – огромное, белое, всё в коричневых точках – неумолимо приближалось к ней. Он её сожрёт и не подавится. И никто даже не вспомнит, что была такая Тоша, и никто не будет по ней плакать, потому что они все дурацкие, как Кляква, и никогда её не понимали.

Ах она несчастная! Как же ей спастись?

– Ты кто у нас такой? – спросил человек, и из его рта резко пахну́ло мятой. – Ёжик?

Тоша растерянно хлопнула глазами раз, другой, а затем изо всех сил вцепилась зубами в человечью руку.

Что бы ни случилось, твердила она себе, что бы ни случилось – не разжимай зубы. Тоше казалось, что она потеряла счёт времени. Сколько уже прошло? Минута? Десять? Полчаса? Почему он всё ещё не кричит от боли? Почему не выпускает Тошу из своих лап? У неё ведь самые острые зубы во всём лесу! Спросите кого угодно, любую сову, которой довелось столкнуться с Тошей.

Тоша сжала зубы ещё сильнее и наконец почувствовала, как на язык брызнуло солёное. Кровь у человеков была отвратительная – как прокисший грибной рассол.

Человек наверху с шумом втянул воздух, но, вопреки ожиданиям Тоши, не выронил её, а схватил за шкирку, приподнял повыше – так, что Тоша больше не была зажата в его лапах, а только и могла, что болтать ногами над землёй. Унизительно.

– Ты чего кусаешься? – спросил человек.

Тоша гневно клацнула зубами. А то он не знает!

– Будь хорошим ёжиком. Дай я тебя поглажу.

Тоша изо всех сил сдерживалась, чтобы не закричать ему: «Сам ты ёж, болван! А я – самая настоящая лесовичка!» Но человеку ни к чему было знать, что она понимает его наречие. Поэтому Тоша пыхтела, и рычала, и трепыхалась, пытаясь вырваться из человеческой хватки, но не проронила ни слова.

Человек пощекотал её за ушами.

– Такая кроха, – сказал он, – ещё даже нет колючек.

Тоша почувствовала, как у неё кружится голова, а мир вокруг смещается. «Он куда-то меня потащил, – поняла она. – Наверное, унесёт меня в своё логово, а потом сожрёт. Ну нет уж!» Тоша рванулась вперёд и заперебирала ногами, но освободиться ей так и не удалось.

– Сейчас, сейчас. – Человек как будто даже не заметил её усилий. Он всё ещё удерживал её одной лапой, а другой открывал огромный чёрный мешок, который Тоша сразу и не увидела. А когда увидела – содрогнулась. Мешок был похож на бездонную страшную пропасть. Неужто он посадит её туда?

Человек что-то вытащил из мешка. Тоша повела носом. Неожиданно запахло вкуснятиной: вишней и какой-то сладкой булкой – почти такой же сладкой, как мамина. Тоша жалобно пискнула. Она так давно не ела, с самого утра, и во рту уже собирались слюнки. «Цыц, – тут же оборвала она себя, – надо быть бдительной!» Ведь это человек. Ему того и надо, чтобы она размечталась, отвлеклась на вишнёвую булочку, а он тут же посадит её в мешок.

Человек отщипнул от булки большой кусок и поднёс к Тошиному носу. Тоша гордо отвернулась. Не нужны ей человечьи булки. У них в лесу намного вкуснее умеют печь!

В животе громко заурчало. Тоша понадеялась, что человек ничего не услышал, но на всякий случай притворилась, что это она рычит от гнева, – тем более что Тоша была действительно зла.

Человек хихикнул и положил булку на траву.

– Ну, как знаешь, – сказал он. А затем вдруг поставил Тошу рядом с булкой.

Тоша неверяще попрыгала на месте. И правда, она стояла на земле своими собственными ногами, а лапища человека больше не сжимала её загривок. Она кинулась в одну сторону, в другую, – но человек не бросился за ней. Тоша ничего не понимала. Что за новое коварство он придумал?

– Ладно, ползи по своим делам. Смотри только, не попадайся больше змеям. Им ежа сожрать ничего не стоит.

«Как же он достал звать меня ежом, – подумала Тоша, скрываясь в ямке у сосновых корней. – Не дожидаться же мне, пока человек передумает». Она решила посидеть там и понаблюдать. Человеку надо было отомстить, а для этого понадобится новый план.

Человек посмотрел на не тронутую Тошей булку, покачал головой и издал странный звук, похожий на хмыканье, – только если бы хмыкало огромное громкое чудовище. А затем он пошёл обратно, к поваленной сосне, на которой сидел раньше. Тоше показалось, что на сосне что-то блеснуло. Она прищурилась и вдруг поняла, что это змеёныш: притаился и уже готовится раскрыть пасть и запустить в человека свои ядовитые клыки.

Человек его не замечал. «Вот и прекрасно, – подумала Тоша, – не придётся ничего делать самой». Пусть змеёныш его ужалит. Тогда человек посинеет и съёжится, Тоша заберёт булку и с новыми силами отправится к Дальнему болоту. Надо же, с этим человеком она чуть не забыла, зачем отправилась в путь.

Тоша услышала, как шипит змеёныш, – так тихо, что человек бы даже не различил: не такие у него чуткие уши. «Вот и прекрасно», – повторила она и неожиданно шмыгнула носом. Отчего-то на одну секундочку ей стало очень грустно. Дело было точно не в том, что ей не хотелось, чтобы человек погибал. Но в то мгновение, когда человек уже почти уселся на змеиный хвост, Тоша вдруг крикнула:

– Эй ты!

Крикнула – и замерла, поразившись самой себе. И человек замер тоже. И даже змеёныш.

– Ослеп, что ли? Там змея!

Человек тут же отскочил от дерева, смешно взмахнув руками, и заозирался по сторонам. Тоша поджала уши и спряталась за корнями. Ей казалось, что насмешливый взгляд змеёныша может прожечь в ней дыру.

– Кто здесь?! – крикнул человек. – Кто это?

Тоша грызла губу. Отвечать ему она, конечно же, не собиралась.

– Я ведь тебя слышал. Выходи!

Змеёныш прошелестел мимо Тоши.

– Ну что, – ухмыльнулся он, – напугала человека? Позорница. Расскажу своим – обхохочутся.

У Тоши не было сил даже огрызнуться. Да и возразить ей было нечего.

Человек обходил полянку, заглядывая за деревья и обшаривая кусты.

– Я просто хочу сказать спасибо, – говорил он, наклоняясь к мшистым кочкам, – ты ведь меня спасла. Мама говорит, добро всегда возвращается. Представляешь, так и получилось. Мне, правда, нечем тебя отблагодарить. У меня с собой только пирожок. А колу я уже допил… Ты где?

Тоша улучила момент, когда человек отвернулся, и выкатилась из-под корней. Она шмыгнула в листву кустарника и побежала прочь от полянки.

«Не знаю, зачем я это сделала, – сокрушалась она. – Какая дура! Хоть бы никто не узнал. Такой позор. По. Зо. Ри. Ще. Змеёныш этот ещё всем растреплет. Весь лес надо мной будет смеяться. А что, если…» Тоша ахнула, когда на неё вдруг свалилось осознание. Смеяться – это ещё полбеды. Но что, если теперь её прогонят из леса? Скажут: раз уж вы так хорошо с человеком спелись, то отправляйся к нему, живи у страшной большой дороги, по которой носятся рычащие железные звери. И мама посмотрит на Тошу разочарованно и покачает головой. Скажет: «Я тебя больше не знаю».

В глазах защипало. Тоша бежала, расталкивая травинки, и не замечала, как сосновые иголки колют ей ноги. И чего только ей вздумалось его предупреждать? Неужели она такая никчёмная? У каждой лесовички в жизни одна-единственная цель, мечта и задача – расправиться с человеком. И Тоша только что провалила её навсегда. А ведь человек был так близко, пришёл к ней прямо в руки, ничего страшного, что она чуть не попалась в его чёрный мешок, – всё ведь складывалось отлично, змеёныш вот-вот бы его ужалил. Конечно, Тоше не хотелось делить славу с кем бы то ни было, особенно с этой мерзкой гадюкой, но как хорошо было бы сказать, что, пусть и с посторонней помощью, она уничтожила человека. Все бы носили её на руках! Никакой школы, никаких экзаменов – только почёт, уважение и желудёвые то́рты на завтрак, обед и ужин. А теперь… Тоша бежала, и ей казалось, что каждое дерево и каждый куст, каждая шишка и каждый обомшелый пень кричали ей в спину: «Убирайся прочь! Предательница и трусиха!»

Тоша решила, что больше не вернётся домой. Найдёт укромный уголочек в лесу, где не пролетают любопытные совы и не ползают наглые змеи, куда даже лесовички и те носа не кажут. Выстроит там шалаш из самых сухих и душистых еловых веток, соорудит постельку из тёплых, нагретых солнцем листьев, из желудёвых шапочек смастерит посуду – и так заживёт, да! Она ведь даже кашу сама варить умеет. Правда, придётся забыть о кленовых пряничках, и сливовом пудинге, и медовых сухариках. Их Тоша так и не научилась готовить, ведь мама никогда не разрешала ей пользоваться духовкой. Тоша всхлипнула громче, вспомнив свой любимый земляничный зефир. Про него она и вовсе ничего не знала. Как он получается из земляники? Надо ли его варить, жарить, парить, натирать на тёрке или сушить на камнях под солнцем? Бедная она, бедная. Как же она будет без своих любимых сладостей?

Тошин живот, как назло, опять подал голос, напоминая, как сильно Тоша успела проголодаться. Может быть, стоило забрать у человека булку: хоть какая-то от него была бы польза. Ну нет (Тоша тут же одёрнула сама себя), была же у неё, в конце концов, гордость. И потом, это ведь ненадолго. Она попыталась себя успокоить. Тоше всего-то и надо пожить в шалаше недельку-другую, пока она не исправит свои ошибки и не заманит в болото человека, а лучше двух, а лучше – станет самой известной, самой страшной истребительницей людей за всю историю леса. Это, правда, заняло бы чуть больше времени. Наверное, дней двадцать пять. А после этого Тоша вернётся к любимым играм и сладостям, к своему уютному одеяльцу и к противной Громыхе, – даже её она будет рада увидеть.

Тоша подошла к дереву, отломила опёнок. Он был золотистый и пах теплом и сыростью – родной, домашний запах. Тоша забралась на пенёк и принялась угрюмо жевать. Она стёрла со щёк слёзы – чтобы ни одна белка, ни один тетерев их не увидели – и задумалась о жизни. Человек – зло, Голубая цапля живёт на Дальнем болоте, папа ушёл искать счастье, я иду искать папу, счастье – это когда ешь много вишен или когда хочется скакать и обниматься, мама тоже не знает точно. Когда привычный мир рушится, полезно проговорить незыблемые истины, которые помогут тебе двигаться дальше.

Опёнок немного горчил. Темнело. Тоше казалось, будто она слышит чужие крики: «Тоша! То-о-о-о-ша!» Но она решила не обращать на них внимания. Если её и ищут, то точно не для того, чтобы погладить по голове и сказать, какая она молодец.

Тоша нащипала мха и взбила из него перинку, уложила у корней дерева – того, что поросло опятами. Это она ловко придумала, похвалила Тоша сама себя. Проснёшься, протянешь руку – а вот и завтрак. Вместо одеяльца Тоша взяла дубовый лист. Перед сном она взъерошила себе волосы, как если бы мама пришла погладить её по голове, и заткнула мхом уши, чтобы не услышать ни хохота сов, ни топота человека, ни волчьего воя. И всё равно она долго ворочалась, считала муравьёв, спорила с Кляквой, придумывала самые обидные дразнилки и самые сладкие начинки для печенья, но затем наконец уснула.

Её ждал новый сложный день.

Тоша проснулась до рассвета оттого, что ногам стало холодно. Не спас даже любимый оранжевый носочек, в который Тоша запихнула обе пятки. Тоша подышала на ладони, обхватила ими ноги, свернулась в крохотный комочек – ненадолго стало теплее, но утренняя сырая прохлада вскоре опять добралась до Тоши, прокралась к беззащитному мягкому животу, заставила вскочить на ноги и попрыгать на месте. Тоша знала: чем выше прыгаешь, чем сильнее машешь руками, тем сильнее пугается прохлада. И минуты не пройдёт, как она уже убежит восвояси. Так и получилось. Только вместе с прохладой убежал и сон.

– Ладно, – сказала Тоша, – некогда рассиживаться.

Она собрала со мха росу, вымыла нос и щёки, причесалась ладошкой, на завтрак сорвала ещё один опёнок. Хотелось, конечно, пряничков с желудёвым какао. Но сейчас у неё были заботы поважнее. «А на сладкое, – подумала Тоша, – наберу черники: в лесу её видимо-невидимо, обязательно встретится на пути».

– Итак, – долго находиться в тишине было ей совершенно непривычно, поэтому Тоша снова заговорила сама с собой, – какой у меня план?

Тоша побарабанила пальцами по пеньку, наморщила нос, – мама всегда морщила нос, когда думала, – расправила носочек, чтобы он не собирался гармошкой на пятке. Носочек хорошо было бы постирать, потому что запах у него был уже не самый приятный, но только вот у Тоши не было времени ждать, пока он высохнет на солнце. Ей надо было…

– Точно! Сначала нужно добраться до Дальнего болота и поймать цаплю, пока она не улетела. – Тоша загнула один палец.

– Затем, – она загнула второй, – расспросить её про папу. Цапля наверняка будет врединой и не захочет со мной говорить, дурацкие эти птицы, так что придётся задобрить её черникой.

– Потом, – Тоша загнула третий палец, – найти папу и привести его домой. Уверена, он ужасно хочет вернуться, только никак не может вспомнить дорогу.

– И наконец, человек. – Это был четвёртый палец.

Здесь Тоша не понимала, как лучше поступить: сперва отправиться на охоту за человеком и только потом идти искать цаплю? Но что, если цапля успеет покинуть болото? И тогда Тоша не найдёт папу никогда-никогда. С другой стороны, с такой ужасной репутацией показаться на глаза папе Тоша не могла. Сначала ей предстояло вернуть себе доброе имя.

– Я буду Тоша Всехпобедительница и Человекогубительница, – громко сказала она старой сосне. Новым прозвищем Тоша была довольна, оно звучало гордо и внушительно. Сосна, услышав его, уважительно ухнула и потянулась к Тоше душистыми ветками.

– Я знаю, – приняла решение Тоша, – я сделаю вот что. Буду продвигаться к Дальнему болоту, но держаться ближе к человеческим владениям, чтобы точно кто-нибудь попался мне на пути. И уж тут-то я не оплошаю! Теперь они все узнают, как связываться с Тошей!

Тоша подтянула носочек и нанизала на веточку несколько опят – на случай, если захочется перекусить по дороге. Так началось её большое путешествие.

Однако не успела Тоша пройти и десятка шагов, как её окликнул скрипучий голос:

– И куда это ты собралась в такую рань?

Тоша подняла голову, но никого не увидела. Только ветер сонно шуршал в ветках сосен.

– Где это видано! Все приличные звери и лесовички ещё десятый сон видят и с боку на бок перекатываются. А ты уже куда-то намылилась! Творить шалости и безобразия? А мама твоя в курсе?

Тоша вздохнула и остановилась. Она узнала этот голос: это был тетерев Сеня. Ему было, наверное, лет сто или двести, он был ворчлив и глуховат на одно ухо, только никто не знал, на какое именно, поэтому на всякий случай кричали в оба.

– Здравствуйте, – пробурчала Тоша. В конце концов, она была хорошо воспитана и здоровалась со старшими, даже если ей совсем этого не хотелось. Правда, едва ли Сеня её услышал.

Он закряхтел, захрустел ветками и грузно приземлился позади Тоши.

– Отвечай, куда идёшь!

«Вот напасть», – подумала Тоша. Сеня точно не будет держать язык за зубами: они были приятелями с Громыхой, и ни для кого не было секретом: что известно одному из них, то вскоре узнает и другой. А там не пройдёт и дня, как слухи разнесутся по всему лесу. Но отмолчаться у Тоши не получилось бы: Сеня не отвяжется от неё никогда в жизни, если только не ответить на все его вопросы, не разгадать все загадки и не выслушать все жизненные мудрости.

Вдруг Тошу осенило:

– Сли́вовый пудинг!

Она крикнула это так громко, что Сеня услышал её, – может быть, даже обоими ушами. Он уставился на неё удивлённо и взволнованно закудахтал, распушив перья:

– Пудинг? Ты сказала «пудинг»?!

– Мама хочет приготовить его к обеду, вот и послала меня набрать слив до рассвета. Ты же знаешь, утренние сливы – самые крепкие. Лучше всего в выпечке.

Сеня закивал головой. Тоша мысленно присвистнула: купился! Пудинг – это просто гениальная идея. Всем известно, что слив в лесу просто так не добудешь. Это не то, что растёт на дубах или ёлках. За сливами нужно идти к человеческим домам – не самый близкий путь. Поэтому нет ничего удивительного в том, что Тоше пришлось отправиться в дорогу так рано. Вопросы могло вызвать только…

– Но почему вы готовите пудинг?

Только это.

– Разве сегодня Новый год? Или кто-то родился? Или сегодня праздник первых листьев? Или день, когда заячья шёрстка меняет цвет? Или день сбора еловых шишек?

Так уж было заведено: сливовый пудинг в этом лесу ели только по большим праздникам (если вы не мама Липуши). Попробуйте приготовить его в обычный день – и все лесовички и звери покрутят пальцем у виска и потом ещё неделю будут на вас поглядывать странно. Но Тоше терять было нечего.

– Нам просто нравится его есть, – выпалила она. – Каждый день. Без всякого повода!

– Безобразие! – крякнул Сеня. – Чушь! В наше время всё было совсем по-другому. Тогда ещё лесовички умели чтить традиции. И никому – слышишь меня, никому – и в голову бы не пришло лакомиться пудингом, как каким-то… каким-то обычным пряником!

– Но это же глупо! Почему нельзя съесть пудинг просто так, если ты любишь есть пудинг и умеешь его готовить?

– Ты… Ты… – Сеня захлопал крыльями и начал раздуваться. – Да кто тебя вообще воспитывал?!

Тут уж Тоша по-настоящему разозлилась, потому что воспитывала её мама, а мама у неё самая лучшая. И чего этот тетерев о себе возомнил? Кто он такой, чтобы её поучать? Не тетерев, а просто какой-то напыщенный индюк.

– Это правило – дурацкое, – заявила Тоша как можно вежливее, – а мне пора идти. Сливы сами себя не соберут.

С этими словами Тоша пошла дальше, даже не попрощавшись. «И всё-таки, – подумала она, – про пудинг было удачно». Если Сеня и расскажет Громыхе (а он точно не удержится после того, как Тоша наговорила ему столько дерзостей), ему никто не поверит. Или подумают, что Сеня имел в виду вовсе не Тошу, а Липушу и её маму. Для него все лесовички были на одно лицо.

Сеня продолжал возмущённо кудахтать за её спиной. Он кричал, что побеседует с Тошиной мамой и, если надо будет, дойдёт до школы, чтобы полюбоваться на место, где лесовичек учат быть такими наглыми. Но Тоше уже было не до него.

Чем дальше она шла, чем вернее приближалась к Тени, тем причудливее становился лес: изумрудный мох превращался в бордовый, белый, золотистый, собирался в удивительные фигуры – дворцы, и сказочных единорогов, и морских рыб, и неизвестные деревья из других стран. Тоша обожала лес. Он был красивым и разным. Тоша часами могла рассматривать деревья и узоры на листочках, нюхать кору и пряный мокрый мох, валяться в иголках и обнимать кустарнички. Но сегодня ей не давала покоя одна-единственная мысль: зачем это всё так нелепо?

У лесовичек было много правил. В некоторых из них было много мудрости. Например: зимой и в холода следует есть горячую кашу с вареньем, чтобы в животе стало тепло и душа тоже согрелась. Или: с мамой нельзя ругаться, а не то язык будет горьким. Если гуляешь под дождём, завернись в листья лопуха, чтобы не продрогнуть и веселее носиться. Со всем этим Тоша была согласна. Она могла даже понять, отчего лесовичкам не рекомендуется ходить на Дальнее болото: Серые деревья и на неё нагоняли жути. Она прекрасно осознавала: в Тени может скрываться всё что угодно.

Но сливовый пудинг? Это правило было абсолютно бессмысленным. Сколько раз Тоша требовала от взрослых объяснить ей, что к чему. Если бы только она увидела какой-то резон в том, чтобы отказывать себе во вкуснейшем пудинге, она бы перестала спорить (хотя поспорить она любила). Но взрослые все как один твердили: так положено. Обычай. Традиция. Так делала твоя бабушка, и её бабушка, и бабушка бабушки, – кто ты такая, чтобы что-то менять? Бесят. Почему в бубель-губель не может играть никто, кроме лесовичек? Почему нужно вставать с места, когда Громыха появляется на полянке? Почему нельзя целоваться с ежами? Никто никогда не отвечал Тоше!

Тем временем лес становился холоднее и тише. Это могло показаться нелогичным: ведь занималось утро, солнце должно было уже заглянуть в лес, и птицам пора было просыпаться и начинать петь. Но Тоша понимала: она подходит к Тени. И на этот раз она ещё ближе, чем вчера, когда ей повстречался человек.

Тоша нанизала на прутик несколько черничин и теперь тащила их за собой. Две – для себя. Две – для Голубой цапли.

Дорога давалась ей нелегко. Она часто останавливалась, тёрла лапками плечи, чтобы согреться, вслушивалась в тишину, надеясь услышать хоть один знакомый звук: как шуршат муравьи среди опавших иголок, как тихонько стучат по коре беличьи когти, как тяжело вздыхает наевшийся орехов медведь. Но рядом с Тенью лес был немым.

Эта тишина пугала Тошу сильнее, чем гроза, медведи или человек. В ней было что-то неестественное, чужое, – как будто ничего не осталось от того леса, который она знала. Деревья стали выше и темнее, мох не стелился мягким ковром, а больно кусал ноги, а над землёй повисла странная серебристая дымка, словно туман, только холоднее и колючей.

– Ух, – сказала Тоша, чтобы рассеять тишину. – Ух.

Лес не вто́рил ей, и от этого было неуютно. Сколько ей ещё идти? Мимо деревьев, тянущих к ней свои лапы, мимо мрачных папоротников, которые становились всё гуще, мимо…

Нет, это не могло быть правдой.

Тоша остановилась как вкопанная, крепко зажмурилась, затем открыла глаза, помотала головой, зажмурилась снова. Наверное, что-то не так было с серебристой дымкой: от неё Тоше мерещилось всякое. Например, рыжая человеческая спина и лохматые волосы морковного цвета. Они никак не хотели пропадать, сколько бы Тоша ни моргала. Человек, этот оживший Тошин кошмар, вчерашний человек шёл по Тени прямо перед ней. Сегодня он не мотал головой, не пах булкой и не издавал непонятных звуков – наверное, дымка действовала и на него.

Сначала Тоша хотела закричать, или швырнуть в него тяжёлую ветку, или наброситься самой, но потом она вспомнила, что нельзя давать волю эмоциям. Вчера из этого не вышло ничего хорошего. Сегодня она будет мудрее. Она будет наблюдать, будет незаметной и тихой, как муравьишка, изучит все человечьи повадки – и вот тогда-то у Тоши точно получится его погубить. Тогда-то этот человек пожалеет, что однажды сунулся в её лес.

С этими мыслями Тоша откусила от черничины, самой крупной и сочной, и тихонько пошла за человеком. След в след.

Они шли по Тени уже несколько часов. Порой человек останавливался, доставал из чёрного мешка шуршащие разноцветные мешки поменьше; из них пахло чем-то острым, так что Тоше хотелось чихать. Человек подносил маленькие мешочки к губам, запрокидывал голову и пересыпал что-то прямо в рот. Видимо, так он питался. Тоша прикидывала: в мешочек можно подложить паука или ядовитый гриб. Пусть только человек положит мешок на землю.

Иногда человек сопел. Этот звук был для неё новым, вчера она его не заметила. И как бы Тоше ни ненавистно было это признавать, слушать его сопение оказалось немного приятнее, чем находиться в жуткой тишине Тени. Хоть Тоша и поджимала губы, думая: неужели их не учат пользоваться носовыми платками? У нас ими пользуется каждая лесовичка, даже та, что ещё не умеет ходить.

Ещё человек тёр лоб, взлохмачивал волосы, присасывался к какой-то прозрачной ёмкости с коричневой шипящей водой (Тоша никогда в жизни не стала бы пить такую отраву), что-то бормотал, пинал шишки. «Ещё раз пнёшь, – подумала Тоша, – и я укушу тебя за пятку». И ничего страшного, что Тоша и сама была любительницей бросаться желудями и играть шишками в футбол.

Тоша не заметила, как перестала бояться Тени. Куда больше её теперь занимало, что будет делать человек, если наступит на большую колючку (человек ойкнул и сказал: «Да чтоб тебя»). А если откуда-то сверху на него посыплется труха? (Человек затряс головой и смешно замахал руками, пытаясь вытрясти труху из волос, а потом ещё долго поднимал голову на каждом шагу, опасаясь, не упадёт ли сверху что-нибудь ещё). А будет ли он разговаривать сам с собой, как это делает Тоша, когда ей надоедает тишина? (Человек вскоре и впрямь начал бормотать. Тоша слушала внимательно, но не всё понимала. «Матвей то, – говорил человек, – Матвей сё. Надоело. Сколько можно, Матвей. Неделю под домашним арестом. Я тебе устрою, Матвей. Если что-то не нравится – проваливай. А вот и провалю, посмотрим, что делать будете».)

Человеческое бормотание успокаивало. Тоша объясняла себе это так: человек издаёт шум – значит, если в Тени существует что-то страшное и голодное, человека оно заметит первым. Им и пообедает. А Тоша успеет спастись.

К слову, о еде. Тоша обратила на это внимание совсем недавно: в Тени совсем не росли съедобные растения. По крайней мере, ни одного, про которое Тоша бы знала, что его можно есть, не боясь, что разболится живот. Плохо, это было очень плохо, ведь у неё оставалось всего три черничины и один опёнок. Лучше бы Тоше найти Голубую цаплю до того, как она успеет как следует проголодаться.

А что, если этого не произойдёт? Что, если ей придётся идти по Тени целый день? А если два или три? Как же она не подумала об этом сразу! И что ей тогда делать? Лезть в человеческий мешок и надеяться, что потом ей удастся выбраться? Но человеческая еда – Тоша содрогнулась, вспомнив коричневую воду, – это ещё опаснее, чем наугад съесть что-нибудь из Тени. Та вода так сильно шипела – наверняка она сожжёт Тоше язык, и живот, и все внутренности. Ну нет уж. Лучше она погрызёт какие-нибудь корешки – и будь что будет. А ещё лучше встретить цаплю до наступления темноты.

Правда, Тоша давно уже потеряла счёт времени. В Тени не было ни цветов, ни птиц, ни солнечного света – ничего, что могло бы подсказать Тоше, как долго они уже идут по серебристой дымке. Должно быть, эта дымка не исчезала и ночью. Неудивительно, что здесь никто не живёт: это сводит с ума – не знать, когда заканчивается день.

«Здесь живут чудовища», – охотно подсказал Тоше внутренний голос. Тоша цыкнула на него: а ну, отстань. Чудовища бывают только в маминых сказках, а в сказки Тоша давно уже не верила – она ведь была совсем взрослой. Ей было целых четыре зимы. А Тень…

Тоша не могла не признать: в Тени было что-то волшебное. Завораживающее и жуткое. В таком месте, думала Тоша, могла бы колдовать непроглядные туманы Ведьма с Ледяным Сердцем. Домом ведьмы была пещера, покрытая инеем. Стоило только ведьме посмотреть на живое существо, как то сразу превращалось в кусок льда, а ведьма смеялась холодным смехом. Она наслаждалась чужими страданиями и разрушениями, которые сама же и причиняла. Оттого-то она и окутывала землю плотным туманом, за которым нельзя было разглядеть даже собственной ладони, поднесённой к носу. Не увидеть было также и смертоносного взгляда Ведьмы с Ледяным Сердцем, не узнать, где тебя подстерегает опасность.

Тоша поёжилась и с подозрением посмотрела на серебристую дымку. Вытянула ногу, пошевелила пальцами и хихикнула: казалось, что она опустила ногу в молочный кисель. Но главное, что ей были прекрасно видны пальцы, все шесть. Ведьм не существует, уверенно повторила Тоша. Это всё страшилки для глупых малявок.

Но всё-таки она не собиралась отступать от первоначального плана и отходить далеко от человека. Пусть его, а не Тошу съедят дикие звери. Пусть он превращается в ледышку. А если Тоше не повезёт и с человеком не справятся ни хищники, ни ведьма, то Тоша сама столкнёт его в болото.

– Устал, – сообщил человек, непонятно к кому обращаясь. По Тошиным подсчётам, наступал вечер. А значит, человек оказался куда более выносливым, чем Тоша предполагала. Она думала, что тот начнёт кукситься уже через пару часов ходьбы.

Человек остановился у незнакомого развесистого дерева. Кора дерева отливала лиловым, а на ветвях висели синие плоды, похожие на слишком вытянутые сливы. Тоша не смогла сдержать жалобный писк, когда в очередной раз вспомнила ароматный пудинг с сочными сливами внутри.

Но фрукты, висящие на дереве, не внушали ей доверия. Человек потянулся к ним и сорвал сразу несколько штук. Один из фруктов человек обтёр об одежду и потянул в рот. Тоша поджала губы: вот бестолковый. Даже она, коренная жительница леса, не могла бы с уверенностью сказать, ядовиты ли они. Куда уж человеку! Ну и поделом, пусть расплачивается за свою глупость. А если ему повезёт и на следующий день он не упадёт замертво, то Тоша и сама наберёт плодов с этого дерева и наестся так, что в животе станет тяжело и приятно.

Тоша с сожалением посмотрела на свои запасы и откусила шляпку от опёнка. Этим невозможно было как следует наесться, но Тоше приходилось экономить. Она шепнула животу, чтобы тот не вздумал буянить и напоминать ей про еду, и начала готовиться ко сну.

Тоша набрала листьев, взбила их так, чтобы получился матрасик. Листья в Тени тоже были не такие, как в остальном лесу: холодные и влажные от серебристой дымки, их было противно трогать, а уж спать на них всю ночь – бр-р-р, то ещё удовольствие. Но выбирать Тоше было не из чего. Мох был ещё хуже. Тоша попробовала на него улечься, и ей показалось, что она тонет в болоте.

Тоша забралась в носочек целиком – так, что торчала одна голова. Стало теплее и приятнее. Правда, носочек растянулся и теперь непременно свалится при ходьбе. Тоша решила, что будет использовать его как походный рюкзак (днём) и как спальный мешок (ночью).

Человек тоже устраивался на ночлег. Тоша наблюдала за этим с интересом. Он натаскал веток, сложил их небольшим шалашиком, достал из своего мешка маленький зелёный прямоугольник и долго что-то с ним делал. Прямоугольник трещал в человеческой ладони, и иногда из него вырывался огонёк. Уж чего только Тоша не повидала за свою жизнь, но чтобы кто-то носил с собой огонь… Такое она встречала впервые! Человек подносил прямоугольник к шалашику, но огонь никак не занимался. Тоша была уверена, что это бесполезная затея, – ветки были такие же сырые, как листья, – и человек вскоре тоже это понял. Он убрал прямоугольник и разобрал шалаш, достал из чёрного мешка другой чёрный мешок, поменьше, и натянул на себя. Тоша поняла, что это какая-то человеческая одежда, похожая на свитер, только мрачная и некрасивая.

Человек не стал делать матрасик из листьев, он устроился прямо на голой земле. Ещё одно неудачное решение в череде его неудачных решений. Во-первых, на земле он отморозит попу и ноги. Во-вторых, прямо по нему станут ползать муравьи и всякие букашки. Ну и что, что Тоша до сих пор не увидела ни единой, – может быть, в Тени они выползают только ночью.

– Спокойной ночи, лес, – сказал человек. И добавил после паузы: – Спокойной ночи, Матвей.

Тоша только вздохнула. Ну что за чудак.

Она ужасно устала за день, и её голова стала такой тяжёлой. Тоша уснула сразу, стоило ей только закрыть глаза. Она не успела даже додумать своё ставшее уже привычным заклинание: пусть злые звери увидят человека первым.

Вдруг Тоша услышала страшный вой. Она вскочила, путаясь в носочке, и осмотрелась по сторонам. Кто это? Медведи или волки?

Вой послышался снова. Он был таким жутким, что шёрстка на спине Тоши встала дыбом. Нет, это не медведи и не волки: Тоша знала их голоса и ни капельки их не боялась. Но ужасный звук, разносящийся по всему лесу, должно быть, принадлежал неведомым чудовищам – крокодилам или динозаврам.

Тоша схватила первую подвернувшуюся ей ветку и направила её в темноту. Пусть только попробуют подойти! Тоша всем им покажет! Серебристая дымка всё так же стелилась по земле, освещая пространство вокруг Тоши тусклым светом, которого, впрочем, всё же было недостаточно, чтобы разглядеть, прячутся ли за соседним деревом чудовища. Тоша втянула носом воздух, но это не слишком ей помогло. Все запахи в Тени были незнакомыми. Грязь, коряги, даже мох – всё пахло иначе, и Тоша с трудом отличала одно от другого.

Вой зазвучал ближе. Тоша принялась размахивать веткой. Если чудовище сунется к ней, она пырнёт его в нос. А если ей повезёт, даже выколет ему глаз. Или два.

Внезапно Тоша услышала ещё один звук, похожий на сопение или тяжёлое дыхание, над самым её ухом. Не будь он так близко, Тоша не смогла бы его различить: вой и ужас оглушили её. Неужели они уже подобрались к ней? Тоша резко обернулась, готовая сражаться с самым страшным из чудовищ. Но это оказался человек. Тоша совсем про него забыла и не заметила, что вой разбудил и его.

В руках у человека тоже была палка – толще и длиннее, чем Тошина. Тоша с неудовольствием отметила, что у человека больше шансов победить чудовищ. Он был огромной махиной, а Тоша – меньше его ботинка. Зато она умнее его раз в сто. И ловчее. И хитрее.

Вдруг в темноте принялись вспыхивать огни – жёлтые, рыжие, ядовито-зелёные. Вскоре огни окружили их: её и человека. «Удивительно, – подумала Тоша, – что это тако… – и вдруг поняла, что это глаза. Глаза чудовищ. Она больше не слышала воя, только хриплое дыхание и утробный рык. – Мамочки, что же это за создания?» С замиранием сердца Тоша ждала, когда чудовища сделают ещё несколько шагов, чтобы наконец-то можно было увидеть, с кем они имеют дело.

Из темноты начали выступать огромные белые клыки. Вытянутые лохматые морды. «Да у них один только рот больше, чем я», – ужаснулась Тоша. Больше даже, чем голова человека. Чудовища разинули пасти. Тошу обожгло их горячим дыханием, пахнущим кровью и гнилью. Кольцо чудовищ вокруг них медленно сужалось. Бежать было некуда.

Тоша сама не поняла, как шарахнулась в сторону и налетела на что-то. Она тихо ойкнула, и человек над её головой ойкнул тоже. Точно. Человек. Тоша врезалась в его ногу. Чудовища вокруг них зарычали громче, услышав возню. Тоша бросилась на землю, вжалась в неё что есть сил, чтобы человек её не заметил.

Но было поздно. В следующее же мгновение у неё знакомо закружилась голова, и Тоша оказалась высоко над землёй, в лапах человека.

– Снова ты, – сказал он, – ёжик. Как тебя сюда занесло?

«Дурак-дурак-дурак, – пронеслось в голове у Тоши, – кто вообще подаёт голос, когда его обступают чудовища? Тут либо притаись, как мышка, либо вопи во всё горло: вдруг чудовища решат, что ты сумасшедший, и убегут. А так ты только помогаешь им себя обнаружить. Хотя… Они ведь и без того тебя уже нашли, так что какая разница».

– Ладно, давай придумаем, как нам спасаться.

Голос человека звучал на удивление спокойно. Даже успокаивающе. Но Тоша чувствовала, как трясётся сжимающая её лапа, и видела, как подпрыгивают из-за этого горящие чудовищные глаза.

«Думай, Тоша, думай», – мысленно скомандовала она себе, и тут её осенило.

– Полезай на дерево, – сказала она.

Человек её не услышал, поэтому Тоша, прокашлявшись, выкрикнула снова:

– Дерево! Полезай!

На её счастье, человек проявил редкую для него смышлёность и расторопность. Он не начал вопить «О нет, оно разговаривает!» и не уставился на неё в удивлении. Он немного разжал хватку – так, что Тоша смогла перебраться повыше, к его плечам, и покрепче вцепиться в него коготками, – и бросился к дереву. И тут же вся стая чудовищ ринулась за ними.

Человек неумело карабкался вверх, громко пыхтя, а чудовища бесновались внизу. Они рычали и лязгали зубами – Тоша была уверена, что они хватают человека за пятки, может быть, они уже даже откусили ему пару пальцев, а у Тоши просто заложило уши, и поэтому она не слышит криков. Она сидела, зажмурившись, на его плече. Человечьи волосы щекотали ей нос и щёки, и Тоша боялась, что вот-вот чихнёт, и тогда она не удержится и свалится прямо в пасть одному из чудовищ.

Вообще-то Тоша могла бы спрыгнуть с плеча человека, перебраться на ветку и легко взобраться на самый верх. Можно было даже укусить человека за шею или за нос, чтобы он разжал руки от неожиданности и боли, и тогда бы уже им, а не Тошей закусили чудовища. Но отчего-то ей не хотелось так делать. Наверное, ей просто нравилась идея поквитаться с человеком самой. Или нужен был кто-то, кто будет отвлекать всех остальных чудовищ, которые ещё могут встретиться им на пути. Или… Ладно, она разберётся в себе потом. Сейчас главное, чтобы человек смог залезть на высокую ветку.

И у него получилось!

Он сел, привалился спиной к стволу и сказал: «Нда». И после этого долго молчал.

Тоша переползла на дерево, но не стала отходить далеко от человека. Рядом с ним было теплее. Ей тоже не хотелось говорить. Она рассматривала чудовищ, сгрудившихся внизу. Они и в самом деле были похожи на волков, только намного больше, злее и косматей. В родном лесу Тоша знала каждого, умела разговаривать и с волками, и с медведями, и с упрямыми лисицами. Но этих созданий она видела впервые. Она попыталась с ними поговорить. Шепнула: «Псст! Вы кто такие?» Но чудовища только громче зарычали и принялись бросаться на дерево. Они были тяжёлыми, поэтому не могли допрыгнуть до Тоши и человека и нелепо плюхались вниз.

– Надо бы их прогнать, – вдруг сказал человек. – Меня, кстати, Матвей зовут. А ты почему говорящий?

Тоша поморщилась. Ей совершенно не хотелось знакомиться с человеком. Не стоит фамильярничать с тем, кого собираешься заманить в болото.

Она решила притвориться безмолвным ежом и даже отползла дальше по ветке, хоть ей и стало зябко. Носочек она потеряла где-то внизу и теперь надеялась, что его не сожрёт никто из чудовищ.

Человек не беспокоил её какое-то время, но потом заговорил снова:

– У меня есть идея.

Он завозился, послышался какой-то шорох. Тоша обернулась из любопытства и увидела, что человек достал из кармана какой-то плоский чёрный камушек. Внезапно камушек засветился у него в руках, и Тоша от удивления чуть не свалилась с ветки.

Человек потыкал камушек пальцами и предупредил:

– Ты только не пугайся, будет громко.

И в это же мгновение по всему лесу разнёсся страшный рык, и рёв, и грохот – как будто тысяча чудовищ оказались в одном месте. Тоша не сразу поняла, что этот кошмарный звук раздаётся из камушка. «Сейчас я поседею, – подумала она. – Утром посмотрюсь в лужицу, и шёрстка вся будет белая-белая. Или у меня лопнут уши. Или разорвётся сердце. Уж лучше пусть меня съедят огромные волки, чем выносить ещё хоть секунду этого шума».

Тоша посмотрела вниз и обнаружила, что чудовища разбегаются от дерева, прижав уши. Когда последнее чудовище исчезло из виду, человек наконец снова ткнул камушек, прекращая его жуткие вопли.

Человек сказал:

– Кажется, у нас получилось.

И улыбнулся Тоше.

– Ты говорящий. Я уверен, что мне это не приснилось.

Это были первые слова, которые Тоша услышала утром. Они всё ещё сидели на дереве. Человек был лохматый и сонный, с красными глазами. Возможно, у него было бешенство. Тоша на всякий случай отодвинулась ещё дальше – так, чтобы между ней и человеком оказался колючий сучок.

– Ну хватит тебе. Скажи что-нибудь!

«Я тебе что, дрессированная ворона – говорить по заказу?» – сердито подумала Тоша. По утрам она часто бывала не в духе даже в лучшие дни, а день, когда она просыпается на жёсткой ветке вместо своей удобной постельки, да ещё и рядом с человеком, вряд ли можно было назвать лучшим.

– Ты ведь не ёж? Я наконец-то смог рассмотреть тебя как следует.

«Поразительная наблюдательность», – проворчала Тоша себе под нос, забывшись. Человек тут же оскалился, а Тоша ощетинилась. Глупо было с её стороны доверять ему хоть немного. Она так и знала, что, стоит только ей немного расслабиться, он снова захочет её сожрать.

Но вместо того чтобы потянуться к Тоше, человек вдруг затрясся. И вскоре Тоша поняла, что он смеётся.

– Я так и знал. А как тебя зовут?

Тоша отвернулась. Прямо перед её мордочкой висела большая сочная слива (Тоша решила, что будет называть эти плоды так для собственного спокойствия: то, что имеет собственное имя, перестаёт быть страшным). Тоша скосила взгляд на человека. Он казался вполне живым, так что Тоша решила рискнуть. Она немного подпрыгнула и обхватила сливу всеми четырьмя лапками. Слива оторвалась со звонким чпоком (Тоша цокнула языком: значит, недозрелая. Но сойдёт, вариантов лучше всё равно не было). Тоша приземлилась обратно на ветку.

– Они невкусные, – сказал человек.

Тоша вопросительно на него посмотрела.

– Сливы, – повторил он, – совершенно безвкусные. У нас дома лучше.

Тоша пожала плечами и назло ему откусила от сливы огромный кусок. Она хотела показать, что не собирается прислушиваться к человеческому мнению, и думала съесть эту сливу с огромным удовольствием, но тут же скривилась: слива и правда оказалась отвратительной.

– Подожди, не ешь. У меня было в рюкзаке, ну, всякое. Надо только спуститься. Чипсы ты, наверное, не будешь, и маршмеллоу, – перечислял он незнакомые Тоше слова, – и крекеры, и сникерс… И пряники зверям вредно, но, может, хлеб?

На слове «пряники» Тоша навострила уши. И возмутилась:

– Ничего мне не вредно! Я, между прочим, каждый день ем пряники после обеда!

Человек снова издал звук, напоминающий смех.

– Значит, договорились. Все пряники – твои.

И он неуклюже пополз вниз. Теперь Тоша видела, какие длинные и тонкие у него руки и как странно он цепляется ими за дерево – как большой паук с белой шкуркой. Понаблюдав за тя́готами человека, Тоша легко спустилась с дерева в несколько прыжков. Первым делом она побежала к своему носочку.

Какой же он был прекрасный! И как удачно выделялся оранжевым пятном посреди зелёной травы. Ни у кого другого во всём лесу – нет, во всём мире – не было такого чудесного носочка! В порыве чувств Тоша прижала его к груди. Как же здорово, что чудовища ничего не понимали в одежде и не забрали его с собой. Тоша накинула носочек на плечи на манер плаща и немного покружилась – вокруг неё рассы́пались синие звёзды на оранжевом небе.

– Ого, да ты модница! – усмехнулся человек, роясь в чёрном мешке. – Или всё-таки модник?

– Пряники, – нетерпеливо сказала Тоша. Она не считала нужным тратить время на сторонние разговоры.

– Ещё и очень вежливый. – Человек протянул ей пряник. Он был не таким, какие пекли лесовички: прямоугольный, а не круглый, более коричневый, и аромат у него был острее. Тоша принюхалась и смогла различить яблоко и корицу. Неплохо!

Она вцепилась зубами в пряник и довольно заурчала. Только сейчас она осознала, как сильно проголодалась: и в самом деле, вот уже второй день у неё во рту не было маковой росинки, один только опёнок и несколько черничин.

Пряник был сладкий.

Человек достал из своего мешка ещё один мешочек поменьше (сколько их у него вообще?). Когда человек попытался его открыть, мешочек громко зашуршал, а затем обдал Тошу ядовитым запахом. Человек достал из мешочка тонкие жёлтые кружочки и потащил их прямо в рот. Тоша ужаснулась: бессмертный он, что ли?

– Это чипсы. Хочешь попробовать?

Тоша демонстративно от него отвернулась. Какого он о ней мнения! Она пока ещё в здравом уме и есть эти типсы, конечно же, не будет.

Пряник оставался на лапках липкими крошками. Тоша принялась задумчиво облизывать пальцы. Ей не понравилось то, что человек сказал про вежливость. Как будто он – вы посмотрите-ка – считает её грубиянкой. Как будто он её осуждает! Он – её! Он, со своим кошмарным светящимся камушком, из которого вырываются кошмарные звуки. Он, который питается вонючими кругляшами. Он, который даже толком не умеет лазать по деревьям и носит шлёпанцы! Оскорбительно.

– Если ты не скажешь, как тебя зовут, я буду называть тебя Ежонком.

– Кляква, – не́хотя отозвалась Тоша. Ей не хотелось говорить человеку своё настоящее имя, но быть ежонком и вовсе нелепо. Они маленькие, глупые и смешно перекатываются. А ещё у них розовые животы.

– Кляква? Ты не похожа на Клякву. Кляква – это кто-то высокий и с острым щёлкающим клювом, а ты маленькая и мягкая.

– Ты, что ли, самый умный?

– У меня бывают пятёрки в школе.

– Пятёрки – это что такое?

– Это, ну… самые лучшие оценки. Их ставят, когда ты правильно отвечаешь на все вопросы.

– Оценки – это такие печенья из желудёвой муки?

– Нет…

– Или облепиховые мармеладки?

– Нет, это…

– Или хотя бы кедровые орешки?

– Да нет же! Оценки – это просто цифры. Их рисуют в журнале. Вот так. – Человек начертил пальцем в воздухе какую-то загогулину. – Нет у нас никакой желудёвой муки.

– Значит, ваша школа дурацкая, – припечатала Тоша. – Наша намного лучше. Там можно прыгать на полянке, и за правильные ответы получаешь сладости и пирожки, а если мимо пролетает сова, можно кинуть в неё ореховой скорлупкой.

– А зачем?

– Что «зачем»?

– Зачем кидать скорлупкой?

Тоша посмотрела на него удивлённо. Она, конечно, помнила, что не стоит ждать многого от человека, но он не переставал поражать её своим невежеством.

– Потому что это сова, – сказала Тоша, проговаривая каждое слово медленно, как будто рассказывала об устройстве мира самой крохотной из крохотных лесовичек.

– И что с того? Она же летит по своим делам и никого не трогает. Или она первая кинула в тебя шишкой?

– Скорлупкой, а не шишкой.

– Да неважно.

– В смысле «неважно»?! – вскинулась Тоша. – Это ужасно важно! В сов кидают ореховыми скорлупками, а шишками играют в футбол. Это все знают! Впрочем, – она усмехнулась с чувством внутреннего превосходства, – что возьмёшь с человека. Зая́витесь в лес, а сами знать не знаете, что здесь происходит и какие тут правила. Да ты даже не знаешь, как они называются, – Тоша ткнула в сли́вовое дерево, – а потащил их в рот! А если они ядовитые? А если у тебя от них вырастет хвост?

Человек округлил глаза и кинулся ощупывать низ спины. Очевидно, что никакого хвоста там не было, у людей они не отрастали даже от самых ядовитых грибов – по крайней мере, Тоша не слышала о подобных случаях, – но ей очень уж хотелось проучить человека, чтобы не зазнавался.

– Ты права, – сказал тот наконец, убедившись, что у него не появилось никаких незапланированных конечностей. – Это было довольно глупо – есть те сливы. И я действительно многого не знаю о жизни в лесу. Я даже не знаю, что ты такое. – На этих словах Тоша громко фыркнула, но человек продолжил как ни в чём не бывало: – Но я знаю точно, что нельзя кидать ни шишками, ни ореховыми скорлупками, ни камнями или щепками в тех, кто не делает тебе ничего плохого.

– Ты ничего не понимаешь! Если я не кину в неё скорлупкой, она запустит в меня мышиным хвостиком. Это отвратительно!

– Ты когда-нибудь думала о том, что если ты сама не начнёшь кидаться, то и никто не начнёт? И не будет никаких мышиных хвостиков. Никому ведь не нравится, когда в него прилетает что-то противное.

Тоша отчаянно замотала головой.

– Ты не выживешь в лесу, – заявила она. – Ты какой-то глупый.

– Такая маленькая, – вздохнул человек, – и такая злюка.

– Ах так?! – возмутилась Тоша. – А ну-ка убирайся отсюда! Ты зачем вообще пришёл?! Обзываться? Мусорить? Издавать страшные звуки? Без тебя в лесу было намного лучше!

– Между прочим, если бы не мои страшные звуки, нас бы ночью съели волки!

– Если бы тебя тут не было, они бы даже не появились!

– Это ещё почему?

– Потому что ты пахнешь на весь лес! – Тоша презрительно указала на мешочек с типсами. – И у тебя рыжая шкура. Её видно, наверное, даже с Дальнего болота. А когда ты ходишь, то шуршишь как тысяча ежей.

– Договорились, – сказал человек, – я сниму куртку и буду шуршать потише. А чипсы я всё равно уже доел. Обещаю, я больше не приманю к нам никаких волков.

К каким ещё нам?! Он что, совсем ничего не понимает?

– Ты никуда со мной не пойдёшь, – отрезала Тоша. – Прямо сейчас ты развернёшься и отправишься в своё человечье логово, а мне нужно поскорее добраться до Дальнего болота.

– Да ладно тебе! Вместе ведь всегда веселее. И у меня есть ещё пряники!

– Мне плевать на твои пряники! – Это было не совсем правдой, но Тоша прекрасно осознавала, что её путешествие было намного важнее всех сладостей в мире. – Мне нужно найти цаплю, и счастье, и папу, и ещё я потеряла доброе имя, а ты только мешаешь. Иди уже отсюда!

– Мне некуда идти, – неожиданно сказал человек.

– Ага, конечно! У тебя что, нет дома?

– Нет… То есть да. То есть… Я ушёл из дома. Теперь я живу здесь.

– Нет, не живёшь.

– Разве нет? Но ведь я здесь ночую, гуляю, завтракаю, пью чай…

– В лесу могут жить только звери, птицы и лесовички, – перебила его Тоша.

– Кто?

– Неважно! – Тоша вскочила с места, разозлившись, что выдала человеку самую страшную тайну. – Не хочу я с тобой никуда идти!

– Послушай, Кляква… – Человек потёр лоб, поймал слетевший на него с дерева листочек и долго задумчиво на него смотрел. – Ну ладно. Как скажешь. Я просто подумал, что ты классная и было бы здорово… Мне, если честно, немного страшно в лесу одному, а ты всё тут знаешь. Но я не буду больше тебя отвлекать. У тебя, кажется, и правда много важных дел. Ты сказала, тебе надо найти цаплю?

Тоша угрюмо кивнула. Отчего-то начали гореть щёки – наверное, это солнце всё-таки пробралось в Тень. Тоша только никак не могла разглядеть его за дымкой.

– Надеюсь, ты скоро её встретишь. – Человек поднялся на ноги. – Всё, с этого момента пусть каждый идёт своей дорогой. Только домой я не вернусь, даже не надейся.

Человек подхватил с земли свой мешок, собрал в него мешочки поменьше, вытащил три пряника и положил их на землю.

– Это тебе, – сказал он, – ты была отличной компанией, хоть и вредной.

Человек развернулся и пошёл на север. Тоша смотрела ему в спину. Та всё удалялась и удалялась. Отчего-то Тоше было неприятно, как будто она делает что-то неправильно. «Спорим, – подумала она, – что этот дурацкий человек понятия не имеет, в какую сторону направляется. Скоро он заблудится, и его съедят волки. Вот хорошо будет!»

– Эй, – окликнула она всё-таки. – Эй, кому говорят! Так и быть, ты можешь идти со мной. Только не путайся под ногами.

И напомнила сама себе: «Но это только потому, что я всё-таки собираюсь утопить тебя в болоте».

Тоша медленно дышала носом, считала про себя шаги. Один, два, три, четыре, много. Многоодин, многодва, многотри. Оченьмногоодин, оченьмногодва… Она уже успела пожалеть о своей мягкосердечности. Человек, очевидно, был из тех, кто, если предложишь ему одну ягодку, потом заберётся с головой в корзинку. Стоило только Тоше один раз проявить слабину, как он уже решил, что может донимать её расспросами.

– Почему цапля? – говорил он, отправляя в рот коричневый брусочек. Это называется «шоколад». – Она что, какая-то особенная? Ты и в неё собралась кидать скорлупками?

Тоша вздыхала, раздражённо мотала головой, отказываясь от шоколада (после типсов она не очень-то доверяла человеческим лакомствам), отворачивалась, затыкала уши мхом. Через несколько мгновений, правда, она вынимала мох обратно с недовольным пыхтением: не слышать собственных шагов было непривычно и даже страшно.

– Зачем тебе её искать? – продолжал человек. – Вы подружки? Ты её потеряла? Ты что-то говорила про имя? Тебе не нравится «Кляква»? А при чём тут счастье?

Мама говорила, что, когда кто-то бесит так, что хочется его отлупить, лучше ударить подушку или разорвать на части сухой листочек. Иногда Тоша останавливалась, снимала с плеч носочек, сворачивала его в неровный комок и колотила по нему лапками. Человек смотрел на это удивлённо. Потом Тоша говорила: «Прости, носочек», расправляла его и снова надевала на плечи. Они шли дальше, но человек не унимался даже тогда.

– А откуда ты знаешь, куда идти? Мы скоро придём? Ты снова притворяешься, что не умеешь разговаривать?

Тоша мечтательно думала: «Сейчас, дойдём только до болота. Я крикну ему: „Смотри, цапля!“ – и он уставится в небо, как дурак. А я поставлю ему подножку. И поминай как звали».

Человек создавал шума столько, сколько не было даже от осиного гнезда. От двух осиных гнёзд. Он, кажется, мог говорить без остановки целый день и ни капельки не запыхаться. Как он только держался, когда шёл один? То есть когда он думал, что шёл один. Человек раздражал Тошу сильнее, чем зудящий над ухом комар: комара хотя бы можно было отпугнуть душистой черёмухой.

– А как ты поймёшь, что это та самая цапля? Они же все одинаковые. Или…

– А ну, хватит! – не выдержала наконец Тоша. – Ты вообще замолкаешь хоть иногда? Хоть на секундочку? Не собираюсь я тебе ничего рассказывать! Не твоего ума дело! И вообще, у меня от тебя голова трещит!

– Но цапля…

– Никаких цапель!

– Ты ведь сама сказала про цаплю. Я просто хочу понимать, что к чему.

– Замолчи. Ты привлекаешь хищников.

– Неправда. Я их, наоборот, отпугиваю. Видишь, ещё ни один за нами не увязался, с самой ночи.

– Когда ты говоришь при ходьбе, у тебя не получается идти быстро.

– Вообще-то я совсем не устал. Могу даже бежать, если надо.

– Ты меня раздражаешь! – выпалила Тоша. – Раз-дра-жа-ешь. Ясно тебе?

Она не ожидала, что почувствует такое облегчение, наконец произнеся это вслух. Если бы Тоша только знала, она бы высказала всё ещё несколько часов назад. Она ощущала удовлетворение, видя, как человек растерянно хлопает глазами. Нет, Тоше совсем не нравилось быть грубиянкой, но что ей оставалось делать? Человек был совершенно невыносимым. И потом, разве это Тошина вина, что он не понимает человеческого языка?

– Ясно, – сказал человек после небольшой паузы. – Только я всё-таки хотел бы узнать, поче…

– БЕСИШЬ! – взвизгнула Тоша, перебивая его на полуслове. – Неужели это так сложно – помолчать? Я уверена, даже люди на такое способны.

– Да, наверное, способны… – отозвался человек. Его голос звучал немного грустно, но разве это была Тошина забота? – Я попробую.

И наступила благословенная тишина. Какое же это было счастье! Тоше было странно подумать, что совсем недавно она могла её не ценить и даже бояться. Эту уютную, мягкую, тихую тишину, которую теперь почти ничто не нарушало, разве что человек иногда спотыкался о корягу или Тоша издавала едва слышное умиротворённое «пф-ф-р-р-р» – так она говорила, когда на душе у неё было радостно и спокойно.

В тишине Тоша могла найти множество занятий. Например, можно было вспоминать все мамины сказки. Сначала те, что она рассказывала зимой. Тошиной любимой сказкой была та, в которой лесовички проучили коварную лисицу, повадившуюся таскать брусничное варенье из зимних запасов. И ладно бы черничное или кленовое! Их, конечно, тоже было жалко, но брусничное варенье было ценнее всего: именно им лесовичкины мамы лечили зимние простуды.

За зимой наступала весна. Мама рассказывала: как-то раз лесовичка нашла волшебную дудочку, исполняющую желания… Или вот, помню, поспорили однажды барсук с улиткой о том, кто из них быстрее доберётся до грибного пенёчка. А как-то раз – это была страшная сказка – одной лесовичке пришло в голову напечь лепёшек из мышиных хвостиков…

Сейчас в лесу царило лето. Летом у мамы рождались самые удивительные сказки – о заморских зверях. О разноцветных диковинных попугаях с кривыми клювами. О неуловимых хамелеонах, которые меняли цвет и сливались с листвой, камнями и песком так, что ни за что на свете нельзя было их отыскать. И наконец, о Голубой цапле…

Тоша покосилась на человека. Тот шёл молча, опустив голову и уставившись в свой чёрный камушек. Тоша недовольно наморщила нос. Что он только нашёл там интересного? Странные всё-таки это существа – люди. Тоша не могла представить, чтобы она схватила камушек и принялась так увлечённо его разглядывать. Да она бы выучила его наизусть за две минуты! Может, люди запоминают хуже? Это многое бы объяснило.

– Цапля, – сказала Тоша как бы между прочим, – это не простая цапля.

Человек не оторвался от камушка. Возможно, он просто не услышал Тошу.

– Это Голубая цапля, которая прилетает раз в сто лет из дальних земель. Наверное, из Антарктиды. Или, может быть, из Китая. Это неважно.

Человек продолжал нажимать пальцами на камушек. Тоша увидела, как дёрнулся его рот, как будто человек хотел что-то сказать, но затем передумал. Он точно её слышал – и не отвечал!

– Если найти цаплю, то она расскажет тебе, что такое счастье, и ты навсегда станешь самым счастливым. Мой папа пошёл её искать…

Человек наконец-то посмотрел на Тошу.

– И что? – спросил он. – Нашёл?

– Не знаю, – пробормотала Тоша, чувствуя, как в носу противно защипало. И сказала громче: – Конечно, нашёл. Это же мой папа. И я тоже найду.

– Ладно.

– Ладно?! – переспросила Тоша, не веря своим ушам. Она только что рассказала ему свою страшную тайну, а он говорит ей «ЛАДНО»?! Он не собирается сказать Тоше, какая, должно быть, удивительная птица эта Голубая цапля? И какое это опасное предприятие – отправиться одной в путь к Дальнему болоту? И какая Тоша отважная и смелая? Он что, вообще не впечатлился?!

– Ладно, – повторил человек и снова уткнулся в камушек.

Ах ты мерзкая сороконожка! Вонючая жужелица. Пушистый таракашка. Тоша мысленно перебрала все самые ужасные ругательства, которые только знала. Больше никогда она не будет вести с человеком дружеских бесед! Он совершенно не умеет ценить хорошее к нему отношение.

Они долго шли молча. Тоша сердито пыхтела. Ей больше не вспоминались сказки. Как этот дурацкий камень мог оказаться интереснее истории про цаплю? Человек не отрывался от него ни на мгновение. Столкни его сейчас с обрыва – он и не заметит.

Тоша поняла, что наступил вечер, по тому, как загудели её ноги. Шутка ли, уже третий день она идёт без остановки. А теперь ещё ей приходилось поспевать за человеком с его огромными лапищами. Там, где человек делал шаг, Тоше нужно было сделать все десять. Ведь не могла же она позволить ему подумать, что он может её обогнать. Не в её собственном лесу!

Однажды человек повернулся к ней, спросил:

– Устала? Тебя понести?

Но Тоша так клацнула на него зубами, что он сразу всё понял и больше не предлагал никаких глупостей.

Когда дымка, стелющаяся над землёй, стала совсем холодной, Тоша решила, что пора устраиваться на ночлег. Она громко хрустнула веткой, чтобы человек услышал и остановился тоже, – окликать его она не собиралась.

Этим вечером было так зябко, что Тоше даже захотелось разжечь огонь (чего раньше ей делать не приходилось). Тоша нашла две веточки посуше, потёрла их друг об друга, но ей не удалось высечь даже крохотной искорки.

– Дай я, – сказал человек.

Тоша было оскалилась снова, а потом махнула на него рукой: пусть делает что хочет. Если ему удастся (в чём Тоша сильно сомневалась), она хотя бы сможет погреться.

Человек достал из мешка зелёный прямоугольник. Тоша вспомнила: сейчас он затрещит, а затем из него вырвется огонёк. Как же всё-таки было странно и недальновидно носить огонь в мешке. А что, если он сожжёт тебя самого и всё вокруг? Человек, очевидно, не мог видеть дальше собственного носа и не задавался такими вопросами – и очень зря. Все беды случаются от невежества, равнодушия и нехватки сладкого печенья.

Человек сложил ветки шалашиком, поднёс к ним свой прямоугольник. Огонёк резво выскочил из человеческой руки, но не захотел переползать на ветки. Всё-таки те были недостаточно сухими.

«Что же делать?» – подумала Тоша. Здесь, в Тени, всё было таким холодным и как будто отсыревшим: и мох, и листья, и труха.

Тоша потёрла ладошки друг о друга и шмыгнула носом. Нос, чувствовала она, замерзал тоже. Наверное, завтра она проснётся с больным горлом и жутким насморком, и некому будет принести ей чая с брусничным вареньем. Тоша потрогала носочек, но он тоже был влажным. Дурацкая дымка!

Человек забрался в чёрный мешок поменьше и застегнул его на себе. «Теперь он похож на жирного чёрного червяка, – подумала Тоша. – Такой же противный». Человек покосился на неё, как будто прочёл её мысли, и Тоша показала ему язык.

– Забирайся сюда, – вдруг сказал человек, снова расстёгивая мешок и на мгновение переставая быть червяком. – Тут теплее. Ты совсем замёрзнешь за ночь.

– Ещё чего! – возмутилась Тоша. – Я не собираюсь лезть внутрь какого-то… Какой-то гусеницы!

Человек рассмеялся.

– Не такая уж это и гусеница, – сказал он, – это спальник. В нём ночуют те, кто сейчас не может оказаться в своей кровати.

– Потому что ушли в долгое путешествие.

– Или потому что у них вообще нет дома.

– Так не бывает.

Человек только пожал плечами.

Тоша подумала: «Мой носочек – это спальник, только лучше. Жаль только, он промок, бедняжка». Тоша повесила его на веточку, расправила ладошкой – возможно, за ночь он сможет высохнуть. Она повозилась на мокрой траве, пытаясь устроиться поудобнее и посуше.

– Ты ведь не серьёзно собралась спать в этом болоте?

«Что ты знаешь о болотах», – фыркнула Тоша про себя. А вслух сказала:

– Не буду я спать рядом с тобой! Иди спи со своим камнем.

– С чем?

Тоша брезгливо указала на чёрный камень, который в тот же момент засветился. Тоша испуганно дёрнула лапкой и понадеялась, что этого трусливого движения в сумерках нельзя было разглядеть.

– Это телефон.

«На человеческом светящийся камень называется „телефон“», – сделала Тоша мысленную отметку.

– В нём можно играть в игры, слушать музыку и общаться с друзьями. Хочешь, сейчас покажу…

– Вот и общайся со своим камнем! Пусть он тебе и рассказывает про цаплю.

– А, – сказал человек. – Я понял. Ты дуешься потому, что я с тобой не разговаривал?

«Ничего я не дуюсь, – возразила Тоша про себя. – Кто ты мне такой, чтобы я на тебя дулась?»

– Но ты сама сказала, что тебя бесит, когда я говорю. Вот я и решил тебя не бесить.

«Ты бесишь меня ещё сильнее, – подумала Тоша. – Тем более что я точно знаю, что ты ничего не ответил про цаплю специально, чтобы меня проучить».

– Ладно, возможно, я хотел тебя подразнить. Немного. Но ведь это ты начала!

Тоша принялась скручивать мох в маленький шарик. Когда шарик был готов, она немного потрясла его в воздухе, выбивая из него воду, и засунула его в одно ухо. Затем Тоша потянулась за новой горсткой мха.

– Хорошо… – сказал человек, убирая камень глубоко в чёрный мешок. – Про цаплю…

Тоша перестала катать шарик, давая понять, что слушает.

– Это круто. Правда круто. Я бы хотел её найти тоже.

– Ещё чего!

– Нет, цапля твоя, я не спорю. Я просто говорю, что было бы здорово стать счастливым.

Тоша заинтересованно покосилась на человека. Его последние слова прозвучали как-то тоскливо.

– Тебе зачем?

– Да так, – человек пожал плечами, – немного счастья никому не помешает.

– Ты хоть знаешь, что это такое?

– Понятия не имею.

– Ну и дурак.

Человек завозился в мешке.

– Ты знаешь, я ушёл из дома, – сказал он тихо, Тоша едва его расслышала. – Так что теперь всё, что у меня есть, – это спальник. И телефон. Ну, камень.

– Ты тоже ищешь папу? – спросила Тоша, отчего-то также понизив голос.

– Я? Нет. Скорее, даже наоборот.

– Это как?

– Иногда бывают такие папы, с которыми лучше встречаться пореже.

Тоша посмотрела на него с удивлением. Что всё это значит? С папами надо встречаться реже потому, что иначе вы не успеете как следует соскучиться? Потому, что они тоже любят варенье и вы не сможете его поделить? Потому, что может случиться слишком много счастья и веселья зараз? Тоша так крепко задумалась, что пропустила всё, что говорил человек. Услышала только:

– …А не то попадёшься под горячую руку.

– И что тогда?

– Тогда… – Человек нахмурился. – Знаешь, давай лучше спать.

Тоша нахмурилась тоже. У него была какая-то тайна, у этого человека, – и от этой тайны и от того, как вдруг омрачалось лицо человека, Тоше становилось неуютно. Нет, кажется, дело было не в варенье. Тоша решила всё выяснить завтрашним утром.

– Подвинься, – сказала она человеку, запрыгивая на краешек спальника. – Так и быть, можешь со мной говорить. Только совсем немного. А то от тебя голова гудит.

Человек тихо засмеялся у неё над ухом.

– Доброй ночи, Кляква, – сказал он, и Тоше вдруг не понравилось, что он зовёт её этим чужим квакающим именем.

Она чуть было не поправила его, не сказала, что она Тоша, маленькая и мягкая, как будто проваливаешься в мох, но вовремя одумалась. Болото, напомнила она сама себе. Ты должна столкнуть его в болото. Будет глупо становиться с ним друзьями. А тот, кто знает твоё имя, тот тебе уже наполовину друг. Как же его, кстати, звали? То ли Соловей, то ли Суховей, то ли…

– Спи уже, человек. Нам вставать на рассвете.

Их разбудили птичьи крики.

Человек вскочил и замахал руками, словно отгоняя тучу комаров, – поднялся такой ветер, что Тоше взъерошило шёрстку. Тоша строго шикнула на человека, и ветер прекратился. Она прислушалась. Не ворона, не сойка, не тетерев, не сова, не дрозд, не зяблик, не… Она не поверила своим ушам. Неужели это была цапля?

Тоша тут же выпуталась из спальника и подпрыгнула, стряхивая с себя остатки сна. Она рванулась вперёд, наугад, на цаплину песню. Казалось, что цапля смеялась над Тошей: её крики слышались то у самого Тошиного уха, то высоко над головой, то откуда-то из-за спины, то издалека, будто с соседней полянки.

Где же, где же, где же… Тоша носилась среди деревьев, подпрыгивая до самых веток, пытаясь приметить хоть мимолётный синий проблеск, хоть крохотное пёрышко.

– Ну и противный же у неё голос, – ворчал человек за Тошиной спиной. Он не искал цаплю, и толку от него было немного.

И вдруг она увидела! Вдалеке, где тяжёлые сосновые лапы касались сизых облаков, на мгновение показалось цаплино крыло. Оно было голубее неба и переливалось множеством серебристых искорок. Это было по-настоящему волшебное крыло. Крыло птицы, которая точно могла одарить её счастьем.

У Тоши от восторга перехватило дыхание. Она понеслась туда, оставляя на полянке человека, недоеденные пряники, прутик с подсохшими черничинами и даже носочек.

– Эй! – крикнул человек ей вслед. – Ты куда? Куда ты помчалась?

– Это же цапля! – ответила она на бегу. – Разве ты не понял? Та самая цапля!

Наверное, человек побежал за ней – Тоша слышала позади какой-то шорох и топотание, – но это уже было неважно. Всё, о чём она могла думать, это как бы поскорее добраться до цапли, как не выпустить её из виду, как получить всё, о чём Тоше так долго мечталось. Ей казалось, что она сама не бежит, а летит над землёй – такой вдруг она стала стремительной и лёгкой. Она даже булькала от предвкушения счастья.

– Цапля! – звала Тоша. – Подожди, постой! Ну, цапля! Мне очень нужно с тобой поговорить!

Однако цапля не отвечала. И уж тем более не думала дожидаться Тошу.

Поймать счастье – это не так-то просто, проносилось в голове у Тоши каждый раз, когда голубое крыло скрывалось за деревьями. За него приходится ещё побороться. Но ничего, Тоша и не такое ловила! Она ведь была лучшей в игре в салочки-догонялки. И она знала точно: главное – не позволить упадническим настроениям поселиться внутри. Стоит только на секундочку поверить, что тебе не догнать зайца, или лягушку, или вот цаплю, – пиши пропало. Твои ноги тут же ослабнут и начнут путаться, язык вывалится на плечо, и дышать станет тяжело и жарко, – тогда ты уже, конечно, никого не поймаешь. А вот если держать нос по ветру и не давать себе ни на секундочку забыться…

Тоша мчалась вперёд и думала: «Ничего-ничего. Десять шагов назад я видела голубое пёрышко. Врёшь, не уйдёшь! Сначала ты расскажешь мне всё про папу и счастье, а потом уже лети куда хочешь. Сейчас-сейчас я тебя ухвачу – я ведь только что слышала, как ты хлопнула крылом там, за деревьями. Знаю-знаю, ты ещё здесь, и никуда от меня не денешься».

Цапля оказалась неутомимой. Тоша уже чувствовала, как покалывает правый бок – как будто ворочаешься на хвойной веточке. Ещё и пот выступил на лбу! А это для лесовичек было редким делом. Обычно они могли носиться целыми днями и даже не запыхаться – так, только раскраснеться немного. Но сегодня Тоша была точно в простудном бреду или в бане, её сердце колотилось, а пот капал со лба и щипал глаза.

Тоша взлетела над землёй в то самое мгновение, когда она почти уже подумала, что у неё закончились силы. Когда почти потеряла цаплю навсегда.

Человек сказал:

– Я бегаю быстрее.

У него тоже сбивалось дыхание. Тоша фыркнула из последнего упрямства:

– Это только потому, что у тебя ужасно длинные ноги.

– Так и есть, – сказал человек. И больше ничего уже не говорил, только держал Тошу под мышкой. Там было жарко и мокро, и Тоша кривилась: вот это ей повезло, попала из огня да в по́лымя. Но отвлекать человека ей было не с руки: он и впрямь бежал довольно быстро и даже почти не пыхтел. Тоша тихонько выпускала воздух через нос, восстанавливая дыхание, и про себя умоляла: «Только не споткнись, только не вздумай споткнуться. Осторожно, там ямка. А там коряга. Только не споткнись, только смотри под ноги». Человек смотрел.

Тоша не знала, сколько времени прошло, прежде чем человек вдруг остановился – так резко, будто очутился на краю обрыва. Тоша едва не выскользнула из-под мышки.

– Ну, кажется, вот, – сказал человек. И тут Тоша увидела.

Перед ними разливалась серебряная вода, от которой и тянулась дымка, охватившая всю Тень. Тут и там на поверхности воды мерцала синяя ряска – Тоша никогда не видела такой раньше. Она складывалась в причудливые узоры. Казалось, что неизвестный лесной художник прошёлся по воде и из озорства разрисовал её всю небесной акварелью, пытаясь изобразить то ли волны, то ли колдовские круги. Вот оно каким было, Дальнее болото, – загадочным и волшебным.

Посреди болота был маленький островок – холмик сияющей белой земли, на котором, поджав ногу, стояла Голубая цапля. Тоша шумно выдохнула от облегчения. Нашли. Они её нашли!

Цапля не смотрела в их сторону. Она вообще никуда не смотрела: её глаза были закрыты. Тоша неуверенно взгляну́ла на человека. Как им лучше поступить? Окликнуть цаплю? Подождать, пока она обратит на них внимание? Обычно Тоша не колебалась перед тем, как что-то сделать, но при встрече с мудрой цаплей, знающей всё про счастье, Тошу охватила робость.

Тоша дёрнула человека за рукав. Человек пожал плечами.

Тоша переступила с ноги на ногу и сказала:

– Кхм.

Цапля не удостоила её вниманием.

Тогда Тоша сказала громче:

– А-а-а-кхмгх. Прошу прощения? Госпожа цапля?

И так как цапля продолжала её не замечать, Тоша набрала побольше воздуха и крикнула что было сил:

– Меня зовут Тоша! Мне надо с вами поговорить. Это про моего папу! И про счастье. И про вас!

Она заметила, что человек как-то странно на неё покосился, но до человека ли Тоше было? Особенно теперь, когда цапля наконец-то повернула голову в её сторону и как будто даже приоткрыла один глаз.

– Ну и зачем так шуметь? – спросила цапля. В её голосе слышалось недовольство, а ещё она странно растягивала слова. У неё получалось: за-а-че-е-е-ем шу-у-ме-е-е-е-еть.

– Простите. – Тоша виновато поджала ушки. – Но мне нужно… Я ищу… А вы не видели моего папу?

– Какого ещё папу?

– Моего. Он такой… – Тоша обвела себя руками. – Должен быть как я, только немного побольше. И, может быть, другого цвета. Немножко серый, потому что взрослые всегда выцветают со временем.

Цапля смерила Тошу насмешливым взглядом.

– А имя у твоего папы есть?

– Я зову его просто папа. Но мама говорила, что в детстве он был Амадей.

– Как Моцарт, что ли?

– Кто?

– В этом лесу на редкость необразованная молодёжь, – сказала цапля, зевая. Она снова отвернулась от Тоши и принялась приглаживать клювом перья. – Как думаешь, сюда подойдёт ожерелье из шишек?

– Что? Подождите. Но это неправда! Я хожу в школу и всё знаю: как найти секретную тропку, и как изобразить кукушкин голос, и как погубить человека. Впрочем, – оборвала себя Тоша, поняв, что отходит далеко от темы, – скажите, вы видели моего папу? Он должен был к вам прийти.

– Лучше, наверное, какой-нибудь цветок. У тебя есть цветок?

Тоша начала терять терпение. Цапля была совсем не такой, как ей представлялось. Она говорила глупости и совершенно не спешила отвечать на Тошины вопросы. Может, у неё и не было ответов? Может, всё это действительно просто сказки, а Голубая цапля – это просто дурацкая голубая цапля, которая ничего не знала ни про счастье, ни про Тошиного папу?

– Мой папа, – повторила она и притопнула ногой от досады. – Он здесь был?

– Ну, был, – лениво отозвалась цапля. – Кого тут только не было.

– Он искал счастье?

– Все его ищут, – ответила цапля как-то уклончиво.

Но Тошин папа не был все. И если уж он отправился в такую дальнюю и опасную дорогу в поисках счастья, если уж он оставил дом, маму и Тошу, то хотя бы счастье-то он обязательно должен был найти. Нашёл же? Нашёл?

Цапля хохотнула. Этого Тоша совершенно не поняла. Нет, от неё совершенно невозможно было добиться толку.

– Он ведь нашёл? – спросила Тоша снова, и её голос вдруг сорвался. Пришлось делать вид, что она закашлялась. А цапля отчего-то начала расплываться перед глазами. И по-прежнему ничего не отвечала.

– Спорим, что ты просто пустозвонка? – вдруг сказал человек. Тоша уже успела забыть, что всё это время он стоял рядом. – На самом деле ты ничего не знаешь ни про счастье, ни про её отца и просто морочишь нам голову.

Человек презрительно фыркнул, и цапля тут же забыла про перья, цветы и шишки и уставилась на него обоими глазами.

– Нам говорили, что на болотах живёт самая мудрая цапля, – продолжил человек. – Мы, конечно, не поверили. Откуда может взяться в мире такая осведомлённая птица?

– Я о-о-о-чень о-осве-е-домлё-ё-ё-ённая, – сказала цапля, не сводя взгляда с человека, и подошла ближе – насколько позволял островок.

А человек продолжил как ни в чём не бывало:

– Но всё-таки мы решили прийти и проверить, не ошиблись ли мы. И оказалось, что мы были правы: никакая ты не мудрая. Теперь мы вернёмся в лес и всем про тебя расскажем. Пусть знают, что не нужно тобой восхищаться. Ты так, ничего особенного.

Цапля шумно захлопала крыльями, создавая ветер. Он донёсся до Тоши и взъерошил ей шёрстку.

– Я мудрая! – крикнула цапля. – Я очень особенная! Все должны мною восхищаться!

– Пойдём, Кляква. Или Тоша. Или как тебя зовут.

Человек подхватил Тошу на руки. Она вдруг вспомнила: его зовут Матвей. И подумала: ловко он с этой цаплей, так ей и надо. Только, выходит, всё это путешествие было зря. Она не увидит папу. И счастливой, получается, не станет тоже.

Человек развернулся и пошёл прочь от болота. Тоша грустно смотрела, как удаляется от них серебряная вода. Ей хотелось сказать: извини, что наврала про имя, – но момент казался неподходящим.

– Стойте! – внезапно услышала Тоша противный цаплин голос. – Стойте, кому говорят!

Тоша побарабанила лапкой по человечьему плечу. Но тот и сам остановился, будто только и ждал, когда цапля его окликнет.

– Ладно, я вам всё расскажу. Только вы должны вернуться и передать всему лесу, что я очень, очень мудрая.

– Это мы ещё посмотрим, – отозвался Матвей. – Говори, что ты знаешь про её отца.

– И про счастье, – добавила Тоша.

– Минуточку, – сказала цапля и через несколько мгновений подлетела к ним. Вблизи она была просто огромной и пахла лягушками. – Это проще простого. Вам всего-то и надо, что перейти по воде на тот остров. – С этими словами цапля указала крылом в сторону белого холма, на котором она сама стояла совсем недавно. – Там вы получите ответы на все вопросы.

– Но как? – удивилась Тоша. – Ведь этот остров такой крохотный, и я совершенно точно вижу, что никого на нём нет.

– Всё не то, чем кажется. И не наоборот.

– Что?

– Как бы то ни было, вам нужно пройти по воде. Идите. А мне уже пора.

Цапля поднялась в воздух. Теперь, чтобы смотреть на неё, Тоше и Матвею приходилось задирать головы.

– Ах да, чуть не забыла, – крикнула цапля с высоты. – Вода преподнесёт вам испытание. Вам нужно будет заглянуть внутрь себя, сразиться с собственными демонами – всё как обычно.

– Кто такие демоны? Они похожи на драконов? – спросила Тоша, но цапля ей не ответила.

Вместо этого она добавила:

– Советую быть осторожнее. Тот, кто не пройдёт испытание, никогда не сможет выбраться из серебряной воды. Ну, кажется, всё. Не забудьте рассказать всем, какая я мудрая!

И цапля улетела. Тоша и Матвей долго молчали, глядя ей вслед.

– По-моему, – сказал человек, когда цапля полностью скрылась из виду, – это всё какой-то бред. Кстати, ты правда хотела меня уничтожить?

Тоша потупилась. Теперь ей было неловко признаваться в этом. У неё даже погорячели уши. Она даже спрыгнула на землю от этой неловкости.

– Ясно.

Они помолчали ещё.

Потом человек спросил:

– Идём обратно?

Тоша покачала головой.

– Я хочу пройти по воде.

– По воде ходить невозможно. Ты просто утонешь!

– Но цапля сказала… Неважно. Я должна попробовать.

– Ты не знаешь, кто такие демоны.

– А ты знаешь?

Человек немного подумал перед тем, как ответить.

– Мне кажется, это твои самые большие страхи и самые серьёзные переживания. Когда они набрасываются на тебя все сразу, это значит, что ты борешься со своими демонами.

– Ладно.

– Ладно?

– Угу. – Тоша мрачно кивнула и решительно направилась к воде. Она не могла уйти ни с чем! Не теперь, когда у неё снова появилась надежда.

– Ты помнишь, что ещё сказала цапля? Если ты не справишься, ты никогда не сможешь оттуда выбраться.

– Мне плевать, – огрызнулась Тоша. – Мне всё равно некуда возвращаться. Ты идёшь со мной или так и будешь стоять там и мешаться?

– Иду, – сказал Матвей, чем порядком её удивил. Тоша была уверена, что он струсит.

Но Матвей подошёл к ней. Они замерли у самого болота. Оно казалось таким сказочным и безмятежным – невозможно было и подумать, что в нём может таиться опасность.

Наконец Тоша и Матвей переглянулись и кивнули друг другу. Тоша затаила дыхание и коснулась ножкой серебряной воды.

Под ногами оказалось что-то гладкое и твёрдое, похожее на лёд, только не холодное. Тоша сделала несколько шагов – идти было удобно, ноги совсем не скользили. «Но ведь так не бывает, – подумала она, и в эту же секунду твердь начала колебаться и проваливаться, как будто Тоша наступила в кисель. – Ладно-ладно, – испугалась она, – всё бывает. Бывает твёрдая вода, и демоны в болоте, и мудрые цапли». Поверхность под её ногами тут же выровнялась и снова сделалась похожей на лёд.

«Понятно, – догадалась Тоша. – Здесь тоже главное – верить». Если в этом и кроется секрет испытания, то Тоше ничего не стоит с ним справиться.

Матвей куда-то запропастился. Наверное, успел убежать вперёд, пока Тоша разбиралась с киселём. Ну ничего, не очень-то он Тоше и нужен.

Серебряное болото вокруг неё как будто превратилось в бесконечный океан. Сколько Тоша ни вглядывалась, она не смогла разглядеть ни белый остров, до которого она должна была дойти, ни землю, с которой она ступила в воду. Сейчас Тоша не совсем понимала даже, в какую именно сторону ей нужно идти.

– Отправлюсь вперёд, – сказала она себе. – Главное, чтобы «вперёд» не оказалось «назад». Впрочем, я всегда смогу развернуться.

И она пошла. Вперёд, или назад, или в какую-то из сторон. Было так же тихо, как и в Тени. Над этим болотом не носились комары, из-под воды не выглядывали любопытные лягушки – болото даже не чавкало и не липло к ногам. Тоша была совершенно одна, в абсолютной тишине, перед лицом неизвестности. И из этой тишины должны были наброситься на неё страшные демоны? Тоша поёжилась.

Но демоны не спешили выбираться из болота. Тоша шла, и шла, и снова шла – а вокруг по-прежнему никого не было видно. Она попробовала даже позвать: «Человек! Матвей! Цапля! Демоны! Демоны-ы-ы!» Но никто не отзывался. Так было даже лучше, только немного скучно идти.

Впрочем, скоро Тоша и здесь придумала себе развлечение: три раза прыгать на правой ножке, три раза – на левой, затем мелко семенить, затем дважды оборачиваться вокруг. А потом повторить сначала! Новая игра так её увлекла, что иногда она даже начинала кувыркаться, хоть этого и не было в правилах.

– Посмотрите-ка на неё, – вдруг услышала она голос Громыхи. – Развлекается и в ус не дует.

Тоша резко затормозила. А Громыхе-то что здесь делать? Она тоже отправилась за счастьем? Вот же хитрая старушенция! Думала обогнать Тошу? Не выйдет.

Тоша завертела головой, пытаясь понять, где та прячется. Везде, куда ни глянь, простиралась серебряная дымка. Громыха выступила из дымки в двух шагах от Тоши. Она была серее, чем обычно, как будто успела ещё немножко постареть по дороге, и слегка расплывалась. Наверное, из-за тумана.

– А ты зачем здесь? – спросила Тоша.

Громыха посмотрела на неё с упрёком и покачала головой.

– Что я вам говорила?

– Что сейчас бы пирога с малиной?

– Не это!

– Что спину ломит к плохой погоде?

– Чепуха!

– Что от нас проку не будет?

– Хватит паясничать! – разозлилась Громыха. – Что мы с первого дня учим? Если завидишь человека…

– …Нужно обернуться шишкой, – уныло подхватила Тоша. Эти правила и впрямь твердили в школе каждый день, так что Тоше они до смерти успели надоесть. – Или корягой. Или мухомором. И идти за ним по пятам. След в след.

– А если человек тебя всё-таки заметил?

– Хвать его зубами.

Мысленно Тоша добавила: только это совсем не помогает. Она сделала, как её учили, даже прокусила ему руку до крови – а он просто взял и поднял её над землёй. У Тоши потом целый день болела шкурка на загривке.

– А всё это для чего? – настаивала Громыха.

«Для чего? – подумала Тоша. – Это всё для того, чтобы… Для того, чтобы…»

– Ну?

– Чтобы погубить человека, – ответила Тоша еле слышно. Она уже поняла, к чему клонит Громыха. – Завести его в болото.

– Вот именно! А ты чем занимаешься? Как так вышло, что человек до сих пор жив-здоров и расхаживает по лесу? А ты мало того что не столкнула его в трясину, так ещё и… – Здесь Громыха скривилась, как будто ей было очень противно говорить следующие слова. – Так ещё ты с ним чуть ли не целуешься! Ешь его пряники! Как тебе не стыдно?

– Я просто… – Тоша осеклась и помолчала, подбирая слова. – Я его хитростью. Чтобы он потерял бдительность. А потом уж я тут как тут. Сразу его в болото.

– Ой ли?

Громыха прищурилась и испытующе посмотрела на Тошу. Тоша не выдержала и отвела взгляд.

– Такой позор для семьи. То ли дело твоя мама. Такая бравая лесовичка! Если только приметит человека, то можно быть уверенной: к вечеру от него и кроссовка не останется. Да и отец твой. Уж на что он непутёвый, а людям спуску не давал.

– Папа не непутёвый, – буркнула Тоша. – Я же сказала. Я разберусь с человеком, как только понадобится.

– Тоша, милая. – Тоша вздрогнула. Это был мамин голос. Уютный и нежный, тот самый, которым она рассказывала сказки. – Возможно, пора разобраться с этим уже сейчас. Ты ведь теперь совсем взрослая.

Мама вышагнула из дымки – из того же места, откуда немногим ранее появилась Громыха. Мама была печальной и тоже немного поблёкшей.

– Ты меня расстраиваешь, Тоша, – сказала она. – Когда я увидела, что ты общаешься с человеком, у меня чуть не разорвалось сердце. С ними ведь вообще нельзя разговаривать! Это очень опасно. Мало ли чему они могут тебя научить.

– Да, мама.

Тоша кивнула и прикусила губу. Она сжала зубы так сильно, как если бы кусала человека. Губа посолонела, и Тоше захотелось запищать от боли, но она просто стиснула зубы ещё сильнее.

– А когда я узнала, что ты спасла его от змеи! Я подумала: не может быть, это не моя Тоша.

Мама посмотрела на неё большими блестящими глазами, и её губы задрожали. Мама отвернулась, и Тоша почувствовала, как в её сердце впивается большой и колючий репейник. Она совершенно не выносила, когда мама плакала. А особенно когда мама плакала из-за Тоши. В такие минуты Тоше хотелось превратиться в пылинку и просто исчезнуть, потому что, как всё исправить, она не знала.

Тоша и правда всё делала не так. Ей не надо было спасать человека. Не надо было рассказывать ему про цаплю и спасаться с ним от страшных чудовищ. Не надо было спать в его спальнике и хотеть разгадать его тайну. Тоша всегда думала, что она умнее всех, – по крайней мере, смекалистее всех своих подружек, – но оказалось, что она не может выполнить простейшую из вещей. Такую простую, что о ней даже не говорили в школе, потому что это было очевидно: не водись с человеком. А Тоша… Тоша продолжала обманывать саму себя, говоря, что собирается завести человека в болото. Ведь на самом деле… На самом деле они почти подружились. Ведь с кем, как не с другом, будешь разговаривать про пап и делиться пряником?

– Но если он хороший? – спросила она еле слышно. – Если он не крушит кусты и не пинает лесовичек, как футбольные мячи?

Мама покачала головой.

– Ох, Тоша, – вздохнула она. – Иногда я забываю, как мало ты ещё знаешь об этой жизни. Не бывает хороших людей. Нельзя им доверять, ни в коем случае. Сегодня он притворяется твоим другом, а завтра топчет пятками твой дом!

Тоша почувствовала, как к глазам подступают слёзы. Как же она так умудрилась? Как могла забыть, что дружба с человеком – это самое худшее, что только могло случиться? И всё-таки ей так хотелось, чтобы мама ошибалась. Чтобы Матвей оказался не таким, как про него говорят взрослые.

– Ну, ну, – ласково сказала мама, обнимая Тошу. – Ничего страшного, ты просто ошиблась. Так бывает. Ты ведь знаешь, как всё исправить?

Тоша снова кивнула. Конечно, она знала. Только…

– Вот и умница. Не подведи нас.

Мама взяла Тошу за плечи, серьёзно посмотрела ей в глаза и сказала очень проникновенно:

– Мы с папой тебя любим и всегда будем любить. Только будь умницей. Тебе всего лишь надо убрать этого человека.

– Папа?

– Ну конечно.

Это был новый голос, незнакомый Тоше. Мягкий, спокойный голос, который должен был быть… у папы.

Перед Тошей появилась ещё одна фигура. Тоша сразу поняла, что это он, хоть никогда в жизни его не видела. Папа был выше мамы и Громыхи, шире в плечах, пушистее и серее. Взгляд у него был серьёзный и умный.

– Вот видишь, – сказал папа, – ты меня нашла.

Тоша сначала не поверила своим глазам. А потом, когда наконец-то убедилась в том, что глаза её не обманывают, запрыгала от радости прямо в маминых объятиях. Она даже забыла про человека. Подумать только! Её папа стоит перед ней!

Мама засмеялась и отошла в сторонку, а Тоша подскочила к папе, обхватила лапками его шею и повисла, болтая ногами. Папа засмеялся тоже. Тоша подумала: «Так вот оно какое, счастье. Это когда ты долго что-то искал, а потом нашёл, и теперь все вместе и смеются, и так будет всегда».

Папа сказал:

– Ты молодец. Ты прошла такой сложный и страшный путь. Я очень тобой горжусь.

Тоша почувствовала, как внутри неё разливается тепло, как будто её сердце укутали в уютное пухо́вое одеяло. Наконец-то всё будет хорошо, поняла она. Она больше не будет позором семьи, она станет самой послушной дочерью и самой достойной лесовичкой. Теперь, когда мама и папа рядом с ней. Когда она точно знает, что они любят её и гордятся ею.

Тоша спросила, заглядывая папе в лицо:

– Теперь мы все вместе пойдём домой?

Папа кивнул.

– Конечно. Мы все пойдём домой. Только… – Папин взгляд стал строже. Папа осторожно отцепил Тошу от своей шеи и поставил на землю, а затем снова заглянул ей в глаза. – Для того, чтобы мы могли быть вместе, тебе нужно кое-что сделать. Ты ведь помнишь, что цапля сказала тебе про испытание?

– Там будут демоны, – поспешила сказать Тоша, чтобы папа не подумал, что она бестолковая и могла хоть на секундочку о чём-нибудь забыть. – И если не пройдёшь испытание, то навсегда останешься в серебряной воде.

– Вот именно. А знаешь ли ты, кто такой главный демон?

– Мой страх?

– Глупости! Главный демон – это человек.

Тоша внутренне сжалась. Нет-нет-нет, она не хочет слышать то, что папа скажет дальше. Она хочет, чтобы они пошли домой. Чтобы мама напекла кленовых пряничков. Чтобы папа рассказал, где он был и что видел, что нашёл и чему научился. Чтобы ей никогда не пришлось убивать человека. И чтобы они все жили в мире – Тоша и Матвей, Монька и Кляква, мама и папа.

– Тебе нужно с ним расправиться.

Тоша замотала головой.

– Нужно, – с нажимом сказал папа. – Иначе ты навсегда застрянешь посреди болота, и мы с мамой ничем не сможем тебе помочь. Нам придётся отправиться домой без тебя, и мы никогда не сможем быть вместе. Это будет очень печально.

– Очень печально, – эхом отозвалась Тоша.

– Ведь мы очень тебя любим.

– Очень, – ласково сказала мама.

– Очень, – неожиданно добавила Громыха.

– Поэтому, – это снова был папа, – тебе нужно собраться и сделать это. Не подведи нас, Тоша. Ни я, ни мама никогда не трепетали перед человеком. Мы просто шли и делали своё дело, и наши сила и отвага были известны всему лесу. Давай же, покажи всем, чья ты дочь.

– Ты сможешь это сделать, милая.

Тоша кивнула. Она сможет. Если это то, что поможет ей, маме и папе быть вместе, она должна, просто обязана это сделать.

– Да, – повторила Тоша вслух, стараясь, чтобы её голос звучал как можно более уверенно, – я смогу. – И про себя добавила: «Хоть мне и будет тяжело, и я, наверное, буду плакать в подушку и никогда больше не перестану грустить – даже если буду есть сливовый пудинг каждый день».

Мама и папа радостно заулыбались, а Громыха даже захлопала в ладоши. И в это же мгновение Тоша увидела человека. Он был шагах в двадцати от неё, ярко-рыжий: дымка никак на него не влияла. Он не бледнел и не расплывался, был такой же неуклюжий и огромный. И совершенно их не замечал.

«Как так можно, – по привычке подумала Тоша, – не видеть ни змеи, ни болота, один только свой светящийся камушек. Какой же он дурацкий». И такого дурацкого ей вести в трясину? И где ей эту трясину взять? Всё вокруг здесь – сплошная серебряная вода, превратившаяся в твердь.

Она покосилась на взрослых. Громыха указала человеку под ноги. У самых его шлёпанцев вода начинала темнеть и бурлить, превращаясь в самое обычное, неволшебное болото.

– Матвей, – окликнула Тоша человека. Сердце в её груди бухало так, что казалось, его мог слышать весь лес. Она сможет. Она должна сделать это.

Человек тут же обернулся.

– Вот ты где! – радостно сказал он. – Я уж подумал, что ты потерялась. Ну что, идём?

Тоша пошла к нему, едва переставляя ноги. Они как будто превратились в непослушную жижу. «Сейчас, – думала она. – Сейчас я подойду к нему и столкну его в болото. И он исчезнет. И болото исчезнет тоже. И мы пойдём обратно, все вместе: я, мама и папа. Я смогу это сделать».

– Я тут такое видел, ты не поверишь! Как будто я вдруг оказался дома, и там был отец, и он на меня как замахнётся – он же всегда меня колотит, как напьётся. Ну, в общем…

«Помолчи, – мысленно попросила Тоша. – Ты меня сбиваешь. Уже слишком поздно говорить про пап и узнавать секреты».

– Я трушу обычно. А тут я взял и ответил ему как следует. Схватил палку и говорю: ещё раз ударишь – я полицию вызову. Ну и взгляд же у него был! Нет, ну ты представляешь?

– Матвей, – сказала Тоша снова.

Она наконец-то оказалась с ним рядом. До бурлящей тёмной трясины было два шага. Ей всего-то и надо разбежаться и толкнуть его посильнее. Тогда она всё сделает правильно. Тогда это всё наконец-то закончится.

Человек улыбнулся ей. Тоша всмотрелась в его лицо. Рыжие крапинки на щеках, как от солнца. Морщинки вокруг глаз, как у мамы, когда она довольна. Красное пятно на подбородке – наверное, опять наелся слив и весь изгваздался.

За спиной кто-то нетерпеливо покашлял. Наверное, это был папа.

Тоша тронула человека за штанину. Подумала: буду толкать сюда. Он ничего не ожидает и не сможет устоять на ногах.

– Ты чего такая мрачная? – спросил человек. – Тоже что-то увидела? Напугалась? Не бери в голову, это всё ерунда.

«Не могу, – вдруг подумала Тоша. – Не хочу, – повторила она отчаяннее. – Он кормил меня пряником. И у него тоже есть папа. И вообще, он дурацкий, но… Я не могу. Я не буду его убивать. Пусть лучше я навсегда завязну в болоте. Пусть никогда не вернусь домой. Родители будут только рады. Они и без меня прекрасно справятся. Тем более что я так сильно их подвела».

– По правде меня зовут Тоша, – сказала она Матвею. – Про Клякву это я тогда пошутила.

А затем она повернулась к родителям и Громыхе и покачала головой. Тоша тут же зажмурилась, не желая видеть разочарования на их лицах, и задержала дыхание, приготовившись опуститься на холодное болотное дно.

– Смотри! – вдруг услышала она удивлённый голос Матвея. – Да смотри же!

Тоша распахнула глаза и не узнала место, в котором они очутились. Никакого болота больше не было. Не было и серебряной воды. Даже вездесущая дымка куда-то исчезла, словно растворилась в воздухе. Их окружала поляна, залитая солнцем. На поляне росли огромные цветы: золотые, зелёные, красные, рыжие и даже фиолетовые – словом, всех оттенков, что только можно вообразить. Тоша восторженно пискнула и подбежала к золотому цветку, уткнулась носом в самую сердцевину, – та была пушистой и жаркой от солнца и пахла земляникой.

– У тебя весь нос теперь жёлтый, – сказал Матвей. И сам потянулся нюхать цветок – нежно-зелёный. И расчихался тут же.

Тоша фыркнула, а затем огляделась внимательнее. Здесь были здоровенные грибы с блестящими разноцветными шляпками, пёстрые бабочки, перелетающие от цветка к цветку, сияющие огоньки, парящие в воздухе, высокие деревья и мягкая душистая трава. Это был самый прекрасный, самый удивительный лес из всех, что Тоша когда-либо видела.

А где… Тоша поискала взглядом, но родителей и Громыхи нигде не было. Тоша посмотрела под грибами, под цветочными листьями и у стволов деревьев, но их и след простыл.

– Кого ты ищешь?

– Родителей. Ты их разве не видел?

Матвей пожал плечами.

– Наверное, это была иллюзия.

– Илю… Что?

– Ну, галлюцинация.

– Говори по-нормальному. – Тоша притопнула ножкой. – Ничего не понимаю.

– Наверное, они тебе просто привиделись. Их здесь не было на самом деле. Мне кажется, это озеро…

– Не озеро, а болото.

– Ну хорошо, болото. Так вот, я думаю, что это болото создаёт иллюзии. То есть показывает каждому человеку…

– Не человеку, а лесовичке.

– Кому?

– Неважно. – Тоша вдруг прикусила язык. Не очень-то ей хотелось рассказывать все подробности о своём племени.

– Ты то есть лесовичка?

– Что ты там говорил про болото? – попыталась она сменить тему, но Матвей прищурился и посмотрел на неё с ещё бо́льшим любопытством.

– То есть лесовичка, – сказал он, – это такая маленькая зверушка, похожая на мягкого ежа, которая умеет разговаривать и терпеть не может людей?

Впрочем, подумала Тоша, до секретов ли им теперь. Тоша не прошла испытание и не смогла убить человека – возможно, это значило, что им суждено навсегда остаться в этом месте и они никогда не вернутся домой. Не будет большой беды, если один человек узнает, кто такая лесовичка, решила она.

– Почти верно, – ответила Тоша. – Только мы не зверушки, а существа. И ни капли я не похожа на ежа! Ты что, ежей не видел?

– А на кого ты похожа?

– На болотную кочку. Или на взъерошенный шарик.

– И правда. – Человек улыбнулся. – Так вот, болото. Мне кажется, оно заставляет каждого увидеть то, чего он больше всего боится. Столкнуться лицом к лицу со своим самым сильным страхом и победить его – это и есть испытание.

Тоша хотела было поспорить. Это что же, выходит, по его мнению, больше всего на свете Тоша боится собственных родителей и Громыху? Очень глупая мысль.

Но Тоша не успела ничего сказать. Потому что внезапно они услышали голос:

– Блестящая догадка, молодой человек. Абсолютно верно.

Они обернулись как по команде. Перед ними стоял… Кажется, это был лесовик. По крайней мере, кочку он действительно напоминал. Правда, он был более вытянутым и тонким, чем все знакомые Тоше лесовички. А шёрстка у него была ярко-зелёная, ни одной серой волосинки. «Какой-то неправильный взрослый», – подумала Тоша, хоть на носу у него и сидели очки, как полагалось всем древним и мудрым лесовичкам. Нос, к слову, тоже был длинным и строгим, и над ним пролегала морщинка. Лесовик был одет в расшитый серебряными звёздами плащ. К воротнику плаща был прикреплён изящный, выточенный из берёзовой веточки ключ.

– Позвольте представиться, – сказал незнакомец и церемонно поклонился, а затем отцепил ключ и отсалютовал им в знак приветствия. – Амадей.

Тоша застыла. Не может быть! Наверное, это какой-нибудь другой Амадей. Не такое уж это было редкое имя, ведь так? Тоша видела папу своими глазами, он был серый и круглый, он обнимал Тошу и говорил, что любит её и гордится ею. А этот странный лесовик с длинным носом… Нет, он не мог оказаться её папой.

– А вы, я полагаю, Матвей и… – Амадей поправил очки и наклонился к Тоше, внимательно её рассматривая. Тоша попятилась. – И Тоша. Поздравляю вас с успешным завершением испытания. Вы заглянули внутрь себя, ответили на самые важные вопросы… Должен заметить, на моей памяти мало кто с этим справлялся. Предполагается, что теперь, когда вы познали себя и одолели свои страхи, вы должны стать на шаг ближе к счастью. Что я могу сказать… – Амадей развёл руками. – Поживём – увидим. Теперь вы можете немного отдохнуть на этой прекрасной полянке, поесть фруктов, поиграть с бабочками в «водяного» или в «двенадцать веточек» – и отправляйтесь-ка домой.

Тоша и Матвей молчали, ошеломлённые его монологом.

– Простите, – наконец сказал Матвей, – а вы… Вы ведь её отец?

– Получается, что так.

– Разве вы не должны… Может, вы хотите её обнять? Я могу отойти, если вам нужно побыть наедине.

– Да, действительно, – смешался Амадей, – наверное, мне стоит…

Он шагнул к Тоше, но та замотала головой. Ей не хотелось, чтобы Амадей её обнимал. Он был совсем не таким, каким она представляла папу. А ещё не похоже было, чтобы он хоть немножечко был ей рад.

– Теперь вы вернётесь домой? – спросил Матвей.

Амадей рассмеялся.

– Что вы, что вы! Видишь ли, мой проницательный друг, – произнёс он, надувшись от важности, расправил плащ и весомо потряс ключом, – я теперь хранитель этого места. Знал бы ты, как много искателей счастья сюда приходит! Работы невпроворот! Испытание проведи, одних встреть на полянке, других отправь навсегда в болото – мечусь как белка. Какой уж тут дом.

– Неужели ты совсем не скучаешь? – подала голос Тоша. Она отступила от Амадея на достаточное количество шагов и теперь хмуро смотрела на него издалека.

– Скучаю? По чему?

– По дому. По маме. По мне.

Амадей вздохнул и на мгновение прикрыл глаза.

– Наверное, иногда скучаю, – признался он. – Ты не подумай, я никогда вас не забывал. И я знаю всё, что у вас происходит. Мне докладывают птицы. Я даже знаю, как ты подружилась с человеком.

– Тоже мне радость, – буркнула Тоша. – Лучше бы ты был дома. Лучше бы мы были тебе нужны. И кстати, ничего мы с ним не подружились.

– Ну конечно. – Амадей хитро усмехнулся и подмигнул ей. Тоша скривилась.

– Послушай, – начал Амадей, – я не знаю, рассказывала ли тебе мама… Я никогда не был счастлив в вашем лесу. И никогда не понимал толком эту вашу вражду с людьми. Они, конечно, шумные и часто ведут себя некультурно, но не губить же их за это. Им бы рассказать, что к чему, научить не топтать шишки, не наступать на хвосты змейкам…

– Вот и занялся́ бы этим! С нами. В нашем лесу. Он ведь и твой тоже.

– Мне здесь намного лучше. Здесь я занят делом, и оно мне нравится. И бывают дни, когда здесь так спокойно и тихо, что, если прислушаться, можно даже услышать самого себя.

– А мы, значит, живи там как знаешь? А кто будет рассказывать людям про лес? Кто будет говорить лесовичкам не толкать людей в болото, когда те лопоухие, глупые и безобидные, как новорождённые белки?

Амадей пожал плечами.

– Думаешь, я не пробовал? Никто в лесу не стал меня слушать. Только и твердили как заведённые: ломать! крушить! уничтожить! Да и с людьми было не легче. Начнёшь им что-нибудь говорить, а они сразу округляют глаза – и давай вопить так, что своего голоса не услышишь.

– И ты перестал пытаться? Просто опустил руки?

Тоша посмотрела на него разочарованно. У неё в голове не укладывалась мысль, что папа, её взрослый, предположительно мудрый папа может отступиться от того, что кажется ему правильным. Тоша никогда бы так не сделала: дошла же она до Амадея, минуя страшных волкоподобных чудовищ, болотных демонов и цаплю-балаболку.

– Наверное, я просто не создан для этого.

«А я создана́», – поняла вдруг Тоша. Она покосилась на Матвея. Тот ободряюще ей улыбнулся, и Тоша улыбнулась в ответ. Ей больше не хотелось быть Тошей Человекогубительницей. Куда больше ей нравились прозвища Просветительница и Миротворица. Это тоже звучало внушительно и предполагало, что ей совсем не обязательно топить человека в болоте.

– Ну что же, – сказал Амадей, – рад был повидаться, но…

«Он не вернётся домой, – осознала Тоша. И в эту же секунду она почувствовала себя очень взрослой и сильной. – То, что Амадей не хочет быть с нами, – подумала она, – обидно и печально. Но, с другой стороны, и я не очень-то хочу, чтобы с нами был такой папа, который выбирает не нас, а прятаться на этом своём болоте. И я даже не могу сказать, что оно дурацкое, потому что болото вроде бы ничего, здесь вкусно пахнут цветы и летают красивые бабочки».

– Прости меня, – сказал Амадей, – из меня не получился хороший отец. Но я был бы рад с тобой подружиться. Хочешь приходить сюда на каникулы? Тебе больше не придётся сражаться со страхами и пробираться через серебристую дымку.

– Ладно, – ответила Тоша, – может, мы как-нибудь ещё сюда заглянем. А теперь, я думаю, нам пора.

Матвей сел на корточки и протянул Тоше ладонь. Тоша тут же на неё запрыгнула и резво перебралась к человеку на плечо.

– Было приятно познакомиться, – сказал Матвей. – Где, кстати, выход отсюда?

– Просто идите прямо. Лес сам вас выведет.

И они пошли вперёд. Тропинка с готовностью расстилалась перед ними, а лес весело гудел. Не было ни Тени, ни чудовищ, ни зловещей тишины.

Тоша срывала с веток спелые ягоды и глотала не жуя.

– Наверное, счастье не в папах, – пробубнила она с набитым ртом.

– Согласен, – отозвался Матвей. – Только я не знаю в чём.

– Я тоже. Но это неважно. Главное, что нам весело идти и есть куда возвращаться.

– И что мы друзья.

Тоша закатила глаза, но кивнула:

– И что мы друзья.

И тут же спохватилась, вспомнив, что Матвей рассказывал ей про дом.

– Ты ведь пойдёшь к себе? Не останешься спать в спальнике?

– Да, – кивнул он, – думаю, теперь я смогу со всем разобраться.

– Но ты будешь приходить в гости?

– Если только вы не будете пытаться меня утопить.

– Не будем, – буркнула Тоша, – я объясню всем, что ты нормальный, хоть и нелепый.

– Вот кто бы говорил!

– Эй! – Тоша цапнула его за ухо, и Матвей вскрикнул:

– Вот ты вредина! В чём это ты? Это что, сок?

Он затряс плечом, пытаясь сбросить Тошу, и та расхохоталась и перепрыгнула человеку прямо на макушку. Они возились, и смеялись, и визжали на весь лес, и пулялись желудями и шишками, и норовили укусить друг друга за нос.

Деревья вокруг становились знакомыми. Тоша возвращалась домой.