Я люблю свою работу. Честно. Особенно когда пассажиры не орут, дети не сорят в тамбуре, а пьяные дембеля не пытаются залезть ко мне в служебное купе с предложениями «скрасить дорогу».

Сегодня был почти идеальный день. Почти. Поезд отошел от Владивостока три часа назад. Я уже успела:

Объяснить одной гражданке (купе № 4, нижняя полка), что ее три сына — Рома, Тема и «маленький ангелочек» Вова — не имеют права бегать по вагону с воплями «Я — Человек-паук!». Гражданка, фамилия ее оказалась Серова посмотрела на меня, как на врага народа, и гордо удалилась. Дети продолжили бегать и орать Ну, что сказать: «мать года».

Еще разнять двух бабушек в купе № 7, которые не поделили нижнюю полку. Одна утверждала, что у нее радикулит, вторая — что у нее мигрень. Я предложила им бросить жребий. Они бросили. Проиграла та, у которой радикулит. Теперь она смотрит на меня с нескрываемой ненавистью.

А потом успела отбиться от молодого айтишника из купе № 9, который искренне полагал, что фраза «Вы такая красивая, как вас зовут?» — это верх обольщения. Я ответила: «Лада. Как машина. Надежная, но не для проката». Он обиделся.

Три раза позвонить Лидке, моей напарнице, которая должна была работать в седьмом вагоне вместе со мной. Но Лидка, рыжая хохотушка с вечным прикидом «а я ничего не знаю», уже час от отбытия как испарилась к своему Валере в тринадцатый вагон.

Валера — проводник, качок и, по мнению Лидки, «секс на ножках». По моему мнению — придурок, который при каждой встрече пялится на мою грудь и считает это комплиментом.

Короче, я работаю за двоих. Как обычно. В общем, обычный рабочий день. И тут мы остановились на станции Уссурийск. И ничего не предвещало беды.

Я стояла в тамбуре, проверяя список новых пассажиров, когда услышала гомон на перроне. Мужской. Пьяный. С матом через слово.

Отлично. Дембеля. Поздравьте меня. Это вишенка на торте моего стало в 7 вагоне.

Высунулась — и точно. Четверо здоровых лбов в камуфляже несут пятого. Пятый висит на их руках, как мешок с картошкой, голова запрокинута, глаза закрыты.

— Э, хлопцы! — крикнула. — Это не морг! Несите дальше! Там есть вагоны-рефрижераторы.

Один из них, рыжий, с лицом, которое явно видело немало драк, оскалился:

— Девушка, красавица, душечка! Ну пусти! Он же наш братишка! Герой! Контрактник! Только с задания вернулся!

— С задания или из бара? — уточнила, скрестив руки на груди.

— Ну... там и там, — честно признался рыжий.

Второй, тощий, с умными глазами, подхватил:

— Слушай, сестренка, у него билет есть! Электронный! Вот только телефон сел, гад, и мы не знаем, какое у него купе! Но вагон точно 7.

— И место не знаете?

— Не-а. Он утром покупал, потом бухать пошел... в общем, короче, мы его вообще-то до вокзала еле дотащили!

Третий, коренастый, добавил:

— Да ладно тебе! Уложим его где-нибудь, проспится — сам разберется!

— Где-нибудь? — я выразительно посмотрела на него. — Может, в туалете?

— Ну не злись ты! — рыжий изобразил щенячьи глаза. — Вон, у тебя купе проводницкое! Там же место есть!

— У меня купе служебное!

— Ну так ты ж одна! — логично заметил тощий. — Места полно!

— У меня еще напарница есть!

— Так пусть с напарницей и поспит! — заржал коренастый.

— Если он блеванет, вы все четверо будете мыть вагон, — предупредила.

— Не блеванет! — хором заверили они.

— Если полезет с приставаниями — выкину на ходу.

— Не полезет! Он спит как убитый! Не проснется до утра!

Четвертый, молчаливый до этого момента, вдруг выдал:

— Слушай, красавица, ну у тебя ж сердце есть? Парень всю душу на службе выложил! Дай ему поспать по-человечески!

Я посмотрела на их «героя». Темные волосы, короткая стрижка, щетина, камуфляж чистый, дышит ровно. Пахнет... водкой и еще чем-то армейским — типа сапожного крема и тоски. Почему-то кольнуло сердце. Не знаю почему. Может, просто устала спорить.

— Одна ночь, — сказала я жестко. — Утром проснется — пусть валит в свое купе. И если что — вы за него отвечаете.

— Спасибо, красавица! — они уже тащили его в вагон.

Гражданка Серова высунулась из своего 4, оценивающе оглядела процессию.

— Ох, военные! Защитники! — всплеснула она руками. — Мальчики, вы герои!

— Точно, мамаша! — рыжий подмигнул ей. — Родину защищаем!

— А этот что, раненый? — участливо спросила она, кивая на бесчувственное тело неизвестного.

— Ага. В бою. С бутылкой «Пшеничной», — буркнула я.

— Вы бы уважение к военным имели! — Серова возмутилась.

— Обязательно. Как только они уважение к трезвости проявят.

Мы добрались до моего служебного купе. Военные бесцеремонно ввалились внутрь и шмякнули бедолагу на нижнюю боковую полку. Он даже не шелохнулся.

— Вот, уложили! — гордо доложил рыжий. — Спит, как младенец!

— Младенцы так не храпят.

Действительно, из глотки «героя» уже доносилось что-то среднее между рокотом трактора и пилой по металлу.

— Ничего, проспится! — заверил меня тощий. — Ты, главное, не буди его резко. Он когда просыпается с бодуна — может по инерции врезать. Рефлексы боевые, понимаешь?

— Прекрасно. Значит, я еще и с боевыми рефлексами буду разбираться.

— Ты ж справишься, — подмигнул рыжий. — Видно, что баба с характером.

— Ты где здесь бабу увидел?

— Сори, сори.

— Уматывайте, пока я этот характер на вас не продемонстрировала.

Они заржали и вывалились в коридор. На прощание коренастый крикнул:

— Если че он хороший пацан! Не обижай!

Дверь захлопнулась. Я осталась наедине с «хорошим пацаном». Стою, смотрю на него. Он лежит на спине, раскинув руки. Одна нога свесилась с полки, ботинок начищенный, но прямо на мое чистое белье.

— Козел, — констатировала я и сняла с него ботинок.

Второй тоже. Бросила их в угол. Отступила на шаг, оценивающе глянула. Крупный. Лет тридцать с небольшим. Лицо... ничего так. Брутальное. Губы полные. Руки сильные, разбитые костяшки — явно любитель подраться. Плечи широкие, даже через мятый камуфляж видно, что качается.

— Ну и зачем мне это надо? — пробормотала, накрывая его пледом.

Он что-то пробормотал во сне. Неразборчиво. Телефон зазвонил. Лидка.

— Ну что там у тебя? — спросила она бодрым голосом человека, который не работает.

— У меня? — я сжала зубы. — У меня все прекрасно. Трое детей-террористов, две бабки-гладиаторы, айтишник-пикапер и пьяный военный в моем купе.

— Ой, а военный симпатичный? — хихикнула Лидка.

— Без сознания.

— Жаль. Ладно, я тут еще немного посижу у Валерки. Ты же справишься, да?

— Лидка, — я говорила очень спокойно, очень медленно. — Если ты сейчас не вернешься в седьмой вагон, я лично приду в тринадцатый и выкину тебя вместе с твоим Валеркой в окно.

— Да ладно тебе! — она засмеялась. — Ты же добрая!

— Была. До сегодняшнего дня.

Лидка еще что-то щебетала, но я уже сбросила звонок. Глубокий вдох. Выдох. За стеной раздался детский вопль.

— МАААМ! РОМА МЕНЯ УДАРИЛ!

— САМ ДУРАК! — ответил Тема.

Гражданка Серова заорала что-то нечленораздельное. В купе № 7 бабушки снова ругались — теперь уже из-за того, кто храпит громче. Айтишник из девятого купе робко постучал.

— Девушка... Лада... у вас случайно зарядки для айфона нет?

— Нет! — рявкнула.

Неизвестный военный захрапел еще громче. Я опустилась на свою верхнюю полку, обхватила голову руками. Семь дней пути до Москвы. Семь дней с вагоном сумасшедших, напарницей-предательницей и пьяным незнакомцем в купе.

— Лада Владимировна, — сказала я сама себе. — Какого хрена ты вообще пошла работать проводницей?

Рядом незнакомец снова что-то пробормотал. На этот раз расслышать удалось:

–...печеньки...

Я фыркнула.

— Печеньки он хочет. Ну-ну.

Поезд качнуло на стрелке. За окном в темноте мелькнули огни станции. А я смотрела в окно и думала: семь дней. Всего семь дней.

Переживу. Наверное. Обязала. И уволюсь.

Кто-то вбивает гвозди мне в череп. Методично. Один за другим. Бам. Бам. Бам. Пытаюсь открыть глаза, но веки словно налиты свинцом. Во рту пересохло так, будто я всю ночь жевал песок.

Не пойму чего привкус? Водки? Пива? Кажется, еще и коньяка было.

Идиот. Какой же идиот.

Где я, черт возьми? Пытаюсь пошевелиться и тут же жалею об этом. Голова раскалывается. Тошнота подкатывает волной. Глубокий вдох. Выдох. Не блевать. Только не блевать.

Пахнет... чем-то странным. Не казармой. Не перегаром. Чем-то... цветочным? Духи? Женские духи? Ого, как интересно. Я у Лариски что ли?

Где я?!

Пытаюсь вспомнить вчерашний день. Обрывки. Мои проводы. Вокзал. Пацаны. «Ну давай, Марат, по одной!». Одна превратилась в пять. Или десять. Поезд... точно, я должен был сесть на поезд!

Господи, я сел на поезд? Или не сел? А если сел и не в тот? Резко сажусь — и БАХ! — башкой об что-то твердое.

— А-а-а, мать твою! — вырывается сквозь зубы.

Хватаюсь за голову. Звезды перед глазами, Боль пульсирует в такт сердцебиению. Открываю глаза. Наконец. Картинка плывет. Все плывет, как эти чертовы деревья и снег за окном. Сумерки. Или рассвет? Хрен его знает.

Я в... купе? В поезде. Точно. Боковая полка. Узкая, жесткая. Над головой — еще одна полка, об которую я только что въехал башкой. Оглядываюсь, маленькое купе. Две боковые полки, стол, окно. За окном мелькают столбы, деревья, серое небо.

Еду. Куда? Да, действительно, а куда я еде? Да куда можно ехать из Владика?

Правильно, в Москву. Отпуск. Я взял билет... черт, когда я брал билет? Вчера утром. Электронный, он в приложении на телефоне. Телефон! Шарю по карманам камуфляжа. Вот он, достаю, экран черный, мертвый.

— Ну конечно, — бормочу. — Сел. Как всегда.

Кладу телефон на столик, голова раскалывается сильнее. Нужно пить, срочно, воды. Или пива. Лучше пива. Сажусь, спускаю ноги. Ботинок нет. Кто-то снял ботинки? Стоят в углу, аккуратно.

Странно. Пытаюсь встать, качает, держусь за стену. Ноги ватные, в голове гудит, как в улье. Делаю шаг к двери, второй. Хватаюсь за ручку, открываю.

Коридор вагона. Окна, шторки. И шум. Детский визг.

— РОООМА! ОТДАЙ МОЙ ТЕЛЕФОН!

— НЕ ОТДАМ! ТЫ ДУРАК!

— САМ ДУРАК!

— МАЛЬЧИКИ! — орет женский голос. — ПРЕКРАТИТЕ НЕМЕДЛЕННО!

Голова раскалывается. Я зажмуриваюсь, прислоняюсь к стене. Дети. В поезде. Господи, за что? Иду по коридору, держась за стену. Качает. Или это меня качает? Хрен разберешь. Навстречу выскакивает мелкий пацан лет пяти, орет:

— Я — ЧЕЛОВЕК-ПАУК!

Пролетает мимо. За ним второй. За ним третий едва стоя на ногах, почти как я. Закрываю глаза. Это похмелье. Это все похмелье. Сейчас проснусь. Не просыпаюсь. Иду дальше. В конце вагона — титан. Большой, железный, с краном.

Вода. Там точно есть вода.

Подхожу, открываю кран с холодной водой. Не церемонюсь — подставляю рот прямо под струю. Пью жадно, торопливо. Вода холодная, жесткая, но сейчас это лучший напиток в мире. Пью, пью, захлебываюсь. Вода течет по подбородку, капает на камуфляж на пол, плевать.

— Вы что творите?! — раздается за спиной звонкий голос.

Я вздрагиваю, давлюсь водой, отворачиваюсь, морщусь, а в голове словно что-то в этот момент разорвалось. Поднимаюсь, как могу, фокусирую взгляд. Передо мной стоит... проводница.

Или богиня возмездия. Хрен их разберешь в моем состоянии. Я сейчас согласен от одного ее взгляда превратиться в камень. Блондинка. Пышная. Очень пышная. Грудь, бедра — все при ней. Форма проводницы сидит плотно, обтягивает каждый изгиб. Лицо красивое, даже сейчас, когда она на меня смотрит, как на противного таракана.

Глаза... Глаза какие-то знакомые. Зеленые. Яркие. Злые.

— Вы зачем из крана пьете?! — блондинка смотрит на меня с таким выражением, будто я только что изнасиловал этот кран. — Это же техническая вода! Там стакан рядом висит!

Смотрю на стакан. Действительно висит. На цепочке.

— А, — говорю. Или пытаюсь сказать. Выходит больше похоже на мычание.

— «А»?! — она скрещивает руки на груди. Грудь приподнимается. Я пытаюсь не пялиться. Не получается. — Это все, что вы можете сказать? Вы вообще понимаете, что творите? Я не могу следить за всеми, тем более за вами, здоровым бугаем. Вас ваши дружки принесли в одед, как мешок, и сказали: «Уложи где-нибудь!», я уложила, а теперь вы тут воду техническую жрете и разливаете ее на пол!

Моргаю. Пытаюсь сосредоточиться на словах. Дружки? Принесли? Куда?

— Я... где я?

— Доброе утро, товарищ! Закусывать надо! В самолете Москва— Питер! Вы не Новосельцев?

— Я… не… нет… Простите. Я не...

— Не что? — она наступает. Я отступаю. Спиной упираюсь в титан. — Не помните? Не знаете? Ну конечно! Напились как свинья и теперь не помните!

— Я не... — пытаюсь оправдаться. — Это... был повод.

— Повод, — она фыркает. — У всех пьяниц всегда есть повод.

— Я не пьяница, — обижаюсь. — Я просто... отмечал.

— Что? День рождения печени?

Молчу. Потому что она права. И потому что голова раскалывается так, что думать невозможно. Блондинка смотрит на меня еще секунд десять. Потом вздыхает. Устало так.

— Идите в купе. Спите. И молитесь, чтобы я не выкинула вас на ближайшей станции.

— Какое купе? — спрашиваю.

— Служебное. Где вы проснулись.

— Я... спал в служебном?

— Ага. На моей полке. Спасибо вашим друзьям, они так решили.

Пытаюсь переварить информацию. Не получается. Слишком много данных для моего текущего состояния.

— Простите, — бормочу. — Я не хотел... Я сейчас пойду... куда-нибудь.

— Некуда вам идти, — она качает головой. — Ваше место оказалось занятым. Накладка в программе бронирования. Я уже проверяла. Так что поздравляю, вы временно прописаны в купе проводников. Резервное место рядом, но его утром займут. Сегодня еще терпите меня.

Я смотрю на нее. Она смотрит на меня.

— Вы это серьезно? — уточняю.

— Я похожа на юмористку? Абсолютно. Добро пожаловать в ад, солдат.

Где-то в глубине вагона снова визжат дети.

— РОООМА! ВОВА МЕНЯ ОПЯТЬ УДАРИЛ!

Проводница закрывает глаза, делает глубокий вдох.

— Идите спать, — говорит она тихо, но в голосе столько угрозы, что я не спорю.

Разворачиваюсь и иду обратно в купе. Качает. Все плывет. За окном мелькают столбы. Захожу в служебное купе. Пахнет духами. Цветочные. Легкие. Приятные. Падаю на полку, натягиваю плед. Голова раскалывается. В коридоре шумят дети.

Проводница... она была такая злая. И такая... красивая. Пышная. Грудь у нее — мама дорогая. И глаза. Зеленые.

Знакомые.

Откуда-то. Но откуда? Не могу вспомнить. Голова не работает. Закрываю глаза, проваливаюсь в сон. Последняя мысль перед забытьем:

Семь дней с этой фурией. Господи, помоги. Где-то вдалеке звучит детский крик:

— МАМА! ТЕМА МЕНЯ УКУСИЛ!

И голос проводницы, усталый:

— Все. Я увольняюсь.

Усмехаюсь и засыпаю.

Не спала всю ночь. Были две станции, нужно было кому-то работать, но хорошо, что пассажиры спали. Нет, вру, спала примерно сорок минут — с трех до трех сорока. Потом военный перевернулся на бок, и его храп сменился с «трактора на холостом ходу» на «бензопилу в руках маньяка». Я лежала на соседней полке, смотрела в потолок и думала о своей жизни.

Если честно, жизнь меня не радовала.

За окном было темно, поезд мерно покачивался. Дети притихли, наверно утомились и гражданка Серова каким-то чудом уложила своих террористов спать около полуночи. Бабушки в седьмом купе тоже угомонились. Айтишник, судя по тишине, тоже вырубился. Все остальные не докучали, а значит я их и не замечала.

И только мой незваный гость продолжал самовыражаться храпом. Повернулась, посмотрела на него. Лежит. Раскинулся на моем месте так, будто это как минимум двуспальный матрас. Одна рука закинута за голову, другая свисает вниз. Лицо расслабленное, почти детское — если не считать щетины, шрама и общей брутальности.

А брутальности было прям я скажу вам через край. От женщин наверное у него отбоя нет.

Шрам, да, вот шрам как-то меня зацепил. Я снова уставилась на него в полумраке, даже чуть не упала с полки. Над правой бровью. Тонкий, почти незаметный и родинка. Но я заметила это еще вчера, когда снимала с него ботинки и разговаривала у титана. Просто не придала значения — мало ли у кого какие шрамы и родинки.

Но теперь, в ночной тишине, когда спать все равно невозможно, я смотрела на этот шрам и родинку и пыталась унять странное чувство в груди.

Марат Гуляев? Нет. Не может быть.

Мало ли людей со шрамами над бровью. Села, потом встала рядом, вгляделась в лицо при тусклом ночном освещении. Темные волосы, короткая стрижка. Скулы резкие, нос с едва заметной горбинкой. Губы — полные, четко очерченные, шея крепкая, грудь широкая.

У меня перехватило дыхание. Нет-нет-нет. Сделала шаг назад. Села на свое место, сложила руки на коленях. Попыталась мыслить логически. Логика подсказывала, что родинки и шрамы бывают у многих. Это совпадение. Просто похож. Мало ли.

Сердце говорило другое.

Я не видела его почти десять лет. Мне было шестнадцать, ему — девятнадцать. Поселок у моря под Анапой, куда я приехала к бабушке на все лето, а он — к каким-то родственникам, живущим через два дома от нас. Две недели, которые я помню до сих пор. Каждый день. Почти каждую минуту.

Он был таким... Господи, он был таким красивым. Высокий, смуглый, со смеющимися карими глазами цвета крепкого чая. Гулял с местными ребятами, гонял на велосипеде, купался до темноты.

А я сидела на крыльце бабушкиного дома и смотрела, а иногда даже подглядывала. Как влюбленная шестнадцатилетняя дура с лишними килограммами и полным отсутствием уверенности в себе.

Иногда он кивал мне — вежливо, равнодушно. Однажды попросил одолжить велосипедный насос. Я покраснела до корней волос, пролепетала что-то нечленораздельное и принесла насос. Он сказал: «Спасибо, Ладок» — и ушел.

«Ладок». Одно слово. А потом я неделю нормально есть не могла. Идиотизм? Да. Но шестнадцать лет — это диагноз, а не возраст. Потом он уехал. Просто однажды утром его уже не было. И все.

А сейчас передо мной лежит мужчина со шрамом над правой бровью и родинкой. Встала, снова подошла вплотную. Наклонилась, вглядываясь в лицо, так что расстояние между нами сократилось до неприличного.

Глаза закрыты. Ресницы темные, густые. Шрам над бровью — старый, давно заживший. Родинка — точно там, где я ее помню.

— Марат Гуляев, — прошептала. — Ты или нет?

Он не ответил. Громко выдохнул во сне и снова захрапел.

— Очень информативно, — буркнула я.

Нагрудный карман. Я уставилась на него. Камуфляж застегнут на пуговицы, но нагрудный карман — нет. Оттуда торчит уголок чего-то твердого. Документы.

Мысленно поспорила сама с собой ровно три секунды. Это нарушение. Это неэтично. Это вообще-то незаконно — лезть в чужие карманы. С другой стороны — он в моем купе. На моей полке. Его друзья даже не сказали фамилии.

Профессиональная необходимость. Точка. Протянула руку, осторожно потянула документ из кармана. Военный билет. Потрепанный, но целый. Раскрыла.

Гуляев Марат Рашидович. Дата рождения...

Почувствовала, как земля уходит из-под ног. В буквальном смысле — пришлось схватиться за полку, чтобы не упасть.

Гуляев. Марат. Рашидович.

Он.

Это он.

Медленно села на свою полку, не выпуская из рук военный билет. Смотрела на фотографию — молодой, серьезный, еще без шрама — и пыталась осознать происходящее.

Марат Гуляев. Первая любовь. Безответная и дурацкая. Мой незваный гость. Вот это совпадение, да? Я осторожно вернула билет в карман, даже застегнула пуговицу.

Потом просто сидела и смотрела на него. Время шло. За окном из черноты начало проступать серое — рассвет. Деревья, столбы, снег на полях. Поезд мерно стучал колесами.

Марат спал.

А я смотрела на него и думала о том, каким он был тогда — девятнадцатилетним, беззаботным, с вечной ухмылкой. И каким он стал сейчас. Возмужал. Плечи стали шире — они и тогда были широкими, а сейчас и вовсе... Лицо стало жестче, резче. Шрам придает ему какой-то... характер, что ли. И форма ему идет — эта чертова камуфляжная форма, которую большинство мужиков носят как мешок, а он — так, будто в ней родился.

Девятнадцатилетний Марат был красивым юношей. Тридцатилетний Марат был опасно красивым мужчиной.

— Вот же невезение, — пробормотала себе под нос.

Он меня не узнал. Это стало ясно с первой секунды — когда он пил из крана и смотрел на меня мутным взглядом похмельного зомби. Никакого узнавания. Просто злая толстая проводница, которая мешает ему умирать в тишине.

И это... обидно. Нет, стоп. Я взяла себя в руки.

Мне двадцать семь лет. За плечами — замужество, измена, развод. Я уже не та шестнадцатилетняя девочка, которая краснела от слова «спасибо». Я самостоятельная женщина, независимая и гордая, у меня есть работа, квартира, характер и абсолютно налаженная жизнь без мужчин.

Без. Мужчин.

И то, что первая любовь моего детства сейчас валяется на моей полке и храпит, — просто забавное совпадение. Жизненный анекдот. Утром расскажу Лидке, она оценит. Главное — не раскрываться. Пусть не знает. Пусть видит просто проводницу. Строгую, недоступную, с характером и лишними килограммами жизненного опыта.

Я умею быть недоступной. Бывший муж говорил, что это мой главный талант. Ну и пусть говорил, а еще сукой и стервой.

За окном окончательно рассвело. Снежные поля залило бледным зимним светом. Красиво, если честно. Я смотрела в окно и почти успокоилась, когда сбоку раздался звук. Шорох. Движение. Тихое, сдавленное:

— М-м-м...

Я обернулась. Марат открывал глаза. Медленно. С видимым усилием — как будто веки весили по пять килограммов каждое. Поморщился. Провел рукой по лицу. Потом сфокусировал взгляд.

На мне. Глаза цвета крепкого чая. Я забыла, какие они. А они именно такие. Темно-карие, почти янтарные по краям. Сейчас мутноватые, с красноватыми белками — последствия вчерашнего, — но все равно красивые.

Все равно те же самые. У меня что-то сжалось в груди. Глупо. Глупо и не вовремя. Он смотрел на меня секунды три. Потом медленно, с трудом разлепил губы:

— Вы...

— Доброе утро, — сказала ровным голосом. Профессионально. Как говорят с пассажирами — вежливо и без лишних эмоций. — Если вам нужно в туалет, советую поторопиться. Через двадцать минут санитарная зона, все будет закрыта на сорок минут.

Он моргнул. Переварил информацию.

— Санитарная... — хрипло повторил.

— Зона, — подтвердила. — Сорок минут. Не успеете — ваши проблемы. И не смей блевать в моем вагоне!

Смотрю на него совершенно спокойно. Внутри, конечно, творится что-то среднее между паникой и истерическим смехом, но снаружи — лед. Профессионализм. Восемь лет работы проводником не прошли даром.

Марат снова моргнул. Посмотрел в окно. Потом снова на меня.

— Пить есть? — выдавил он наконец.

— Чай в конце вагона. Платный.

— Пиво?

— Это поезд, а не бар.

— Жаль, — он закрыл глаза. Помолчал. Потом снова открыл — с явным усилием. — Который час?

— Семь утра.

— А до Москвы?

— Шесть дней.

Долгая пауза.

— Шесть дней, — повторил он с таким выражением, будто я сообщила ему о смертном приговоре.

— Шесть дней, — подтвердила. — Так что с туалетом не затягивайте. На станции будет остановка десять минут, там есть пиво, но если опоздаете, то никто вас ждать не будет.

Встала, одернула форменный пиджак, поправила у зеркала волосы, подкрасила губы и вышла из купе. В коридоре прислонилась к стене. Выдохнула.

Гуляев Марат Рашидович. Собственной персоной. С похмелья, в мятом камуфляже, с красными глазами. Все равно узнаваем. Все равно он. Вот же засада и именно в тот момент, когда я не в лучшей форма.

— Так, Лада, — шепнула я себе под нос. — Ты в очень большой жопе.

Из купе № 4 донесся детский крик:

— МАМА! ВОВА ОПЯТЬ ОПИСАЛСЯ!

— О боже, — оторвалась от стены и пошла по коридору.

Работа сама себя не сделает.

Человек создан не для того, чтобы пить столько, сколько я вчера выпил.

Это философское открытие пришло ко мне в семь утра двадцать первого февраля, когда я стоял в крошечном туалете плацкартного вагона, держался обеими руками за раковину и смотрел на свое отражение в мутном зеркале.

Отражение смотрело на меня с нескрываемым осуждением.

— Ну и рожа, — сказал вслух.

Рожа не возражала. Потому что возражать было нечего. Красные глаза, серое лицо, щетина, которая за ночь из «брутальной» превратилась в «бомжеватую». Под глазами — синяки. Над правой бровью — шрам, который я заработал еще в армии и к которому давно привык, но сейчас он казался особенно выразительным на фоне общей картины разрушения.

— Марат Рашидович, — торжественно обратился я к своему отражению. — Тебе тридцать один год. Ты взрослый мужчина, офицер. А выглядишь так, будто тебя нашли под забором.

Отражение согласилось. Открыл кран, вода ударила в раковину, холодная, почти ледяная. Я набрал пригоршню и плеснул себе в лицо. Потом еще раз. И еще. Не помогло. Набрал еще и на этот раз просто уткнулся лицом в воду и стоял так секунд тридцать, пока не начал задыхаться.

Стало чуть лучше, выпрямился, снова посмотрел в зеркало. Мокрое лицо, все те же красные глаза. Но хотя бы не такие серые.

— Все, — твердо сказал своему отражению. — Клянусь. Больше никогда. Слышишь? Ни-ког-да. Ни водки, ни пива, ни этого чертова коньяка, который Рыжий притащил на вокзал. Пью только воду. И чай. И кофе. Но только по утрам. И только без алкоголя.

Отражение смотрело на меня с привычным скептицизмом. Оно меня знало. Я давал эту клятву раз семь — примерно с той же частотой, с какой ее нарушал.

— На этот раз серьезно, — добавил.

Отражение промолчало. Мудрое решение.

Умывался долго, минут пятнадцать, наверное. Холодная вода, полотенце, снова вода. Потом долго смотрел в зеркало и пытался вспомнить последовательность вчерашних событий.

Итак. Уссурийск. Проводы. Пацаны — Рыжий, Костян, Тощий Дима и молчун Серега — устроили мне «скромные проводы» в кафе у вокзала. Скромные проводы включали два графина водки, пиво «для запивки» и чей-то коньяк на десерт.

Потом — темнота. Потом — купе. Чужое купе. Проводница-фурия у титана. И вот я здесь. Еду в Москву. В отпуск. Который мне, если честно, нужен как воздух — три месяца без нормального отдыха, последняя командировка была тяжелой, и я пообещал себе: приеду, высплюсь, навещу маму, поем нормальной домашней еды.

Мать живет в Подмосковье, в Серпухове. Ждет, звонит каждую неделю, спрашивает, когда приеду, не женился ли. На последний вопрос я уже год отвечаю одно и то же: нет, мам, не женился и не собираюсь.

С тех пор как Инна ушла. Я поморщился. Не от похмелья — от воспоминаний.

Инна. Красивая, умная, терпеливая. Год ждала, пока я мотался по командировкам. Год писала сообщения, на половину из которых я отвечал с задержкой в сутки, а на треть — вообще не отвечал. Год делала вид, что все в порядке, что она понимает: служба есть служба.

А потом написала одно сообщение: «Марат, я устала. Прости». И все. Я не виню ее, честно. Какой нормальной женщине нужен мужик, которого полгода нет дома, а когда он дома, то думает только о работе, молчит и не умеет быть рядом по-человечески?

Правильно. Никакой. Я в последний раз смыл воду с лица и вышел из туалета.

Проводница предупреждала об остановке. Я вспомнил об этом ровно в тот момент, когда поезд начал тормозить. Схватил куртку, нащупал в кармане деньги и рванул к выходу. На перроне было холодно. Февраль, минус пятнадцать, изо рта валит пар. Маленькая станция — один ларек, один киоск с едой, пара бабушек с пирожками.

Пиво. Взгляд упал на ряд бутылок в ларьке, я уже потянулся за ними, но остановился. Ни водки, ни пива. Клятва. Я же только что поклялся. Отражение в зеркале туалета молчаливо торжествовало где-то в глубине моей совести.

— Черт, — пробормотал.

Взял упаковку минеральной воды — шесть бутылок по полтора литра. Потом увидел за стеклом таблетки от похмелья — яркая упаковка, большими буквами написано «АНТИПОХМЕЛИН». Взял две упаковки. Потом подумал и взял третью.

— Тяжелый случай? — сочувственно спросила продавщица.

— Средней тяжести, — соврал.

Расплатился. Сунул все под мышку. Развернулся к поезду. И увидел, что проводница убирает ступеньку.

— Стоять! — заорал.

Она посмотрела на меня, потом на часы, потом снова посмотрела на меня — с выражением человека, рассматривающего особенно неудачный экземпляр фауны. Я бежал по перрону с шестью бутылками воды и тремя упаковками антипохмелина, в расстегнутой куртке, на морозе. Наверное, выглядел я достойно.

— Успели, — сказала блондинка, когда я взлетел по ступенькам. — Едва успели.

— Я знал, что успею, — соврал.

— Конечно, — она не поверила ни на секунду.

Протиснулся мимо нее в тамбур, вагон узкий, она стоит у двери, и мне пришлось боком — между ней и поручнем. Близко. Очень близко. И тут я почувствовал ее духи, те самые, цветочные, легкие. Я их уже чувствовал в купе, когда засыпал и утром, когда проснулся.

А вблизи они были... другими. Сложнее, теплее. Не просто цветы — что-то еще, что-то женское, нежное. Остановился. Она смотрела в сторону — куда-то на перрон, провожала взглядом уходящих пассажиров. Четкий профиль: прямой нос, скула, полные губы.

Губы.

Да, твою же мать, какие у нее красивые губы. Я уставился на них, как последний идиот. Полные, красиво очерченные, накрашенные какой-то темно-розовой помадой. Нижняя чуть пухлее верхней.

Марат. Стоп. Ты в вагоне. Протискивайся и иди. Какого хрена встал бараном?

Протиснулся, задел ее плечом, она не шелохнулась, даже не посмотрела. Равнодушная, как памятник. Пошел по коридору, прижимая упаковку минералки к груди. И всю дорогу до купе думал о ее губах.

А потом — о том, что в ней вообще есть что-то до боли знакомое. Что-то, что я никак не могу ухватить. Как слово, которое вертится на языке, но никак не вспоминается. Как мелодия, которую давно слышал и забыл.

Где я мог ее видеть? Не знаю. Не помню. Голова раскалывается, похмелье затуманивает разум, нормально думать невозможно. Махнул рукой. Потом вспомню.

В купе залпом выпил полтора литра воды. Потом принял антипохмелин, сразу двойную дозу, потому что случай явно был не из легких. Запил еще водой, полежал, глядя в потолок, прислушался к своему организму.

Организм осторожно сигнализировал: хочу есть.

Это был хороший знак. Значит, буду жить. Встал, застегнул камуфляжную куртку и пошел в вагон-ресторан. Ресторан был почти пуст, пассажиров еще спали. За одним столиком сидел пожилой мужчина с газетой, за другим парочка студентов с таким видом, будто они тоже вчера перебрали.

Сел у окна. Подошла официантка — молодая, бойкая.

— Что будете?

— Борщ, — сказал. — Большую порцию. И хлеб. И еще воды, пожалуйста.

— Со сметаной?

— Две ложки.

— Что-нибудь будете пить?

— Воду. Только воду. Ничего, кроме воды. Нет, чай, крепкий и сладкий.

Она понимающе посмотрела на меня и ушла. Борщ принесли быстро. Горячий, красный, с мясом, большой ложкой сметаны и куском черного хлеба. Я уткнулся в тарелку и первые три минуты вообще ни о чем не думал — только ел.

Это было лучшее, что я ел за последние недели. Нет, за последние месяцы.

На базе кормят нормально, но по-казенному. А здесь — настоящий борщ, горячий, с запахом. Я ел медленно, смакуя каждую ложку, и постепенно чувствовал, как жизнь возвращается в тело. К третьей тарелке с хлебом и второй кружке воды я уже почти пришел в себя.

Откинулся на спинку сидения, посмотрел в окно. За стеклом мелькал февральский пейзаж — белый, пустой, бесконечный. Поля, лесополосы, редкие деревни. Россия.

Я всегда любил ездить на поезде. Именно это ощущение — движение сквозь страну, стук колес, меняющийся пейзаж. Когда летишь на самолете, ничего не видишь, просто перемещаешься из точки А в точку Б. А поезд — это путь. Настоящий.

Хотя обычно я езжу с более хорошим самочувствием. Мысли сами собой вернулись к проводнице.

Странная она. С виду злая, но ботинки с меня сняла — я понял это, когда проснулся. Сам бы не снял. Значит, не такая уж и злая. Просто характер такой. Я это понимаю и уважаю — у людей без характера служить скучно.

Фигуристая. Очень. Не в смысле лишнего веса — в смысле... форм. Настоящих, женских, таких сейчас мало. Все худеют, все в спортзалах. А она — нет. И правильно делает. Снова вспомнились губы. Зеленые глаза — злые, но яркие.

И это ощущение узнавания, которое никак не оформится во что-то конкретное. Где я мог ее видеть? Я перебирал в голове варианты: Уссурийск? Нет, там я бываю редко. Владивосток? Может быть. Но там столько народу, что никого не запомнишь.

Раньше? Давно? Что-то теплое. Лето. Запах моря? Нет, это уже бред. Антипохмелин еще не до конца подействовал, вот мозг и выдает всякую ерунду.

Допил чай, оставил деньги на столе и встал. До Москвы шесть дней пути. Шесть дней в одном вагоне с женщиной, которую я откуда-то знаю, но никак не могу вспомнить откуда. С женщиной, от которой пахнет цветочными духами и которая смотрит на меня как на таракана.

Поезд качнулся на стрелке, зашел в свой вагон и сразу на меня обрушился детский визг.

— МА-А-АМ! ВОВА ОПЯТЬ ОПИСАЛСЯ!

Утро двадцать первого февраля я начала с того, что уронила поднос с чаем.

Не весь. Только три стакана из пяти. Но этого хватило, чтобы кипяток попал мне на форменную юбку, один стакан разбился об пол, а гражданка Серова, которая в этот момент проходила мимо с Вовой на руках, вскрикнула так, будто я ошпарила.

— Осторожно! — завизжала она. — Вы чуть ребенка не убили!

Я посмотрела на Вову. Вова смотрел на меня с нескрываемым интересом. Кипяток до него не долетел — физически не мог долететь, он был в двух метрах. Но Серова уже вошла в роль.

— Это халатность! Я буду жаловаться! У меня дети!

— Я заметила, — сказала ровным голосом. — Три штуки.

— Что вы себе позволяете?!

— Убираю чай с пола. Если не возражаете.

Серова унесла Вову, гневно оглядываясь, встала на колени с тряпкой и стала вытирать пролитый чай, думая о том, что жизнь — несправедливая штука. Потому что в моем служебном купе спал Марат Гуляев.

Конечно, он уже не спал, куда-то ушел. Но от него остались: примятая подушка, легкий запах мужского дезодоранта и три пустые бутылки из-под минералки на столике. Аккуратно составленные в ряд.

Аккуратно! Я смотрела на эти бутылки дольше, чем следовало. Девятнадцатилетний Марат был разгильдяем. Бросал вещи где попало, мог оставить велосипед посреди двора, забыть закрыть калитку. А этот — аккуратно сложил бутылки.

Люди меняются. Или военная дисциплина делает из них людей? Отмахнула эти мысли, встряхнула головой и пошла раздавать оставшийся чай. Настроение было хуже некуда.

Я не выспалась. Я уронила поднос. Бабушка с радикулитом снова потребовала поменять ей полку — теперь она аргументировала это тем, что «сверху дует». Айтишник из снова нарисовался с комплиментами. Серова поймала меня в коридоре и двадцать минут рассказывала про «особенности характера» Вовы, которые, по ее мнению, я должна учитывать в работе.

Особенности характера Вовы я наблюдала лично. Особенность заключалась в том, что Вова был исчадием ада в человеческом обличье. Мелким исчадьем.

К полудню я была готова кусаться. И именно в этот момент в вагоне появилась Лидка. Рыжая, довольная, с блестящими глазами и растрепанной прической, которую она пыталась пригладить на ходу. На губах — следы помады, нанесенной второпях.

— Привет! — она влетела в служебное купе с видом человека, у которого все прекрасно. — Ну как ты тут? Справляешься?

Я медленно опустила список пассажиров на стол.

— Справляюсь, — сказала. — Пять часов одна. Ночью — одна. Утром — одна. Чай разносила — одна. Бабок мирила — одна. Мать троих чертей терпела — одна.

— Ну Лад, ну не злись, — Лидка пристроилась задницей на столик, закинула ногу на ногу. — У нас с Валерой такой вечер был, ты не представляешь...

— Лидия.

— А?

— Ты. Работаешь. В седьмом. Вагоне, — я чеканила каждое слово.

Лидка поморщилась.

— Да ладно тебе. Здесь все тихо. Пассажиры спокойные.

— Спокойные? Я ночью почти не спала.

— Лад, ну ты же понимаешь, это любовь, — она прижала руки к груди с видом героини мелодрамы. — Это чувства. Ты же не бесчувственная?

Что-то во мне щелкнуло.

— Ты знаешь, что твой Валера женат? — спросила с напором. — У него двое детей. Жена в Новосибирске ждет.

— Ты откуда... — Лидка дернулась.

— Он мне сам рассказал в прошлую смену. По пьяни. Подробно.

Молчание. Лидка смотрела на меня. Потом на губах появилась кривоватая улыбка.

— Знаешь что, Лада? Ты злая. Серьезно. Может, тебе просто надо... — она сделала паузу, — расслабиться? По-человечески? Мужика найти, что ли. А то ходишь тут, на всех шипишь... напряженная…

— Лида, — предупредила я.

— Нет, серьезно. Ты посмотри на себя. Тебе двадцать семь лет, ты красивая баба, а живешь как монашка после развода. Тебе не злиться надо, тебе...

— Лида.

–...тебе просто надо нормально…

— Лидия!

— Да что такого, ты просто недотраханная! — выпалила она. — Вот и все! Я говорю это как подруга!

Тишина. Я смотрела на «подругу». Она смотрела на меня. За окном мелькали деревья.

— Иди работай, — сказала очень тихо. — Прямо сейчас.

— Лад, я не хотела обидеть, я просто...

— Быстро, работать. И запомни твой вагон № 7. Или я напишу рапорт начальнику поезда. Выбирай.

Лидка встала. На секунду задержалась в дверях.

— Я правда как подруга, — буркнула она.

— У подруг не бывает таких диагнозов. Иди.

Она ушла. Я закрыла дверь купе, прислонилась к ней спиной и уставилась в потолок. Недотраханная. Вот спасибо, Лидочка. Вот порадовала. Простояла так минуты три. Потом сползла на сиденье и закрыла лицо руками.

Может, она и права. Черт ее знает.

После развода прошло три года. Три, за который я заново выстраивала себя, училась не ждать от жизни подвоха, не вздрагивать от каждого мужского внимания. Три года, за который я научилась говорить себе: «С тобой все в порядке. Ты справляешься. Тебе никто не нужен».

И вот — Марат Гуляев. Собственной персоной. В моем купе.

Судьба — та еще шутница.

После обеда я шла по коридору с полным подносом стаканов и твердым намерением сохранять профессионализм до конца смены. Намерение рухнуло, когда я увидела, что дверь служебного купе приоткрыта, а внутри — голос Марата. Он разговаривал по телефону. Телефон, видимо, где-то зарядил, но где я не видела.

Остановилась.

–...да, мам, еду. Нормально еду... нет, не пью... мам, я серьезно... да, борщ ел... нет, не из банки, настоящий...

Пауза.

— Мам, ну при чем тут жениться...

Я почему-то улыбнулась. Потом поймала себя на этом и перестала. Поставила поднос. Открыла дверь.

Марат сидел на моей полке, вытянув длинные ноги, и держал телефон у уха. Увидев меня, он даже не напрягся. Просто кивнул, как будто я зашла к себе домой, а он тут хозяин.

— Мам, подожди секундочку, — сказал он в трубку.

— Это служебное купе, — сообщила я. — Не пассажирское.

— Я знаю, — он спокойно смотрел на меня. — Зарядка в коридоре не работала. Я попросил у вашей рыжей напарницы. Она разрешила.

— Лидия не имела права.

— Наверное. Но разрешила.

— Послушайте, — набрала в грудь воздуха. — Вам нужно пересесть в резервное купе. Прямо сейчас. Там освободилось место.

— Я знаю.

— Тогда в чем проблема?

Он помолчал. Посмотрел на меня как-то странно.

— Мам, я перезвоню, — сказал он в трубку и убрал телефон. — Проблем нет. Я перееду.

— Отлично.

— Но сначала скажи мне кое-что, — Марат медленно встал. Он был крупным мужчиной, и в маленьком купе это ощущалось особенно остро, плюс еще у меня габариты не как у Дюймовочки. Мы занимал все пространство своим присутствием.

— У меня нет времени на разговоры, — сделала шаг назад.

— Одну секунду, — он шагнул вперед.

— Что вам нужно? — я смотрела на него снизу вверх — он был выше сантиметров на пятнадцать — и злилась. На его рост, на его спокойствие, на то, что он стоит так близко и смотрит на меня.

— Ты злишься, — сказал он. Не вопрос — констатация.

— Проницательно.

— На меня?

— На весь мир. Вы просто попали под раздачу. Так бывает.

— Понятно, — он кивнул. И вдруг чуть улыбнулся — одним уголком рта. — А если я скажу, что ты красивее всего, когда злишься?

— Я скажу, что это банальщина. И что пить надо меньше.

— Согласен. Но правда. И я трезвый.

Открыла рот — ответить что-то острое, профессиональное, останавливающее. И не успела. Потому что он шагнул вперед, взял мое лицо в ладони, большие, теплые, немного шершавые и… поцеловал меня.

Не спросил. Не предупредил. Просто — взял и поцеловал.

Первая секунда я оцепенела. Мозг выдал панический сигнал: стоп, нельзя, он пассажир, ты на работе, ты его почти не знаешь, стоп-стоп-стоп.

На второй секунде мозг отключился.

Потому что он целовал не так, как целовал Геннадий — бывший муж, который умел изображать страсть, но никогда ее не чувствовал. Марат целовал иначе. Жадно. Как будто давно хотел и наконец позволил себе. Губы горячие, напористые, требовательные и в то же время точные, умелые, знающие что делают.

Я почувствовала, как по спине прошла волна — снизу вверх, горячая, острая. Его руки держали мое лицо аккуратно, но крепко, большие пальцы у скул. Я не могла отвернуться, даже если бы хотела.

Не хотела. Вот в чем была проблема — я не хотела.

Он чуть изменил угол, углубил поцелуй, и у меня непроизвольно вырвался звук — тихий, сдавленный. Стон? Это был стон. Боже мой. Грудь сразу стала тяжелой, мгновенно, как будто кто-то переключил рубильник. Внизу живота разлился теплый, тянущий жар. Я стояла, вцепившись руками в борта его куртки, когда успела схватиться, не заметила и не отталкивала.

Он почувствовал мой стон. Я это поняла по тому, как его пальцы чуть сильнее сжали мое лицо, как дыхание изменилось, стало короче. И я почувствовала его! Всего! Близко, вплотную: его тепло, его напряжение, его желание, которое было таким же острым, как мое. Короче… у него был стояк!

Это меня и отрезвило, отступила резко. Он не удерживал. Мы смотрели друг на друга, часто дышали. У него потемнели глаза, карие, янтарные по краям и смотрел он на меня так, что хотелось снова шагнуть вперед, а не назад.

Но я лишь вытянула вперед руку.

— Ваши вещи, — мой голос немного сел, но я держался. — В резервное купе. Пожалуйста.

Пауза.

— Хорошо, — сказал тихо. Без ухмылки, без торжества. Просто — хорошо.

Взял куртку. Упаковку с оставшейся минералкой, сумку, телефон положил в карман. Проходя мимо меня, остановился на секунду — совсем рядом.

— Ты знаешь, — сказал он вполголоса, — что в тебе есть что-то до боли знакомое? Никак не могу понять — что.

И вышел. Я закрыла дверь. Прислонилась спиной, закрыла глаза. Сердце колотилось так, что было слышно.

Недотраханная, — всплыл в голове Лидкин голос.

— Да, пошла ты, — прошептала в пустоту.

За дверью визжал Вова со своими братьями. Поезд качнулся, за окном мелькнул указатель с названием станции. 21 февраля. До Москвы — шесть дней.

До 23 — двое суток. И где-то в соседнем купе Марат Гуляев, который меня так и не узнал. Но поцеловал так, что у меня до сих пор дрожат колени.

Да, думаю, маршрут будет горячим. Но как бы мне снова не разбить сердце. Хотя, там уже и разбивать нечего.

Я — идиот.

Это была первая мысль, которая пришла мне в голову, когда я закрыл за собой дверь резервного купе и сел на нижнюю полку.

Вторая мысль была: Какого хрена я это сделал?

Третья: Я даже не знаю, как ее зовут.

Я поцеловал девушку, имени которой не знаю. Проводницу, которая пустила меня в свое купе, сняла с меня ботинки и не высадила на ближайшей станции, несмотря на то, что я был пьян в стельку. И вообще, вела себя профессионально, несмотря на мое состояние. И я ее поцеловал. Просто взял и поцеловал.

Идиот. Я провел рукой по лицу, потянулся за бутылкой минералки — уже третьей за день — и залпом выпил половину.

Надо было корить себя за невоспитанность, за то, что не отблагодарил ее как следует, за то, что повел себя как последний хам. Но я себя не корил. Потому что единственное, о чем я думал, — это о том, что хочу поцеловать ее снова.

Не просто поцелуй. Я хочу большего. Намного большего. И мое тело было с этим полностью согласно. Я посмотрел вниз. Член стоял так, что камуфляжные штаны неприлично натянулись. Я сидел в чужом купе, пил минералку и пытался думать о чем-то нейтральном — о службе, о матери, о борще, которым завтракал. Не помогало.

Потому что в голове крутилось только одно: ее губы, ее стон, то, как она вцепилась в мою куртку. То, как ее грудь прижималась ко мне — тяжелая, мягкая, горячая даже через форменную блузку.

— Твою мать, — пробормотал, допил воду.

На верхней полке кто-то захрапел. Вздрогнул — забыл, что в купе не один. Когда я зашел мужик уже спал, вот и хорошо, не надо ни с кем разговаривать. Откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и попытался успокоиться. Не получалось.

В голове стоял ее образ — как она смотрела на меня после поцелуя: растерянная, взъерошенная, с припухшими губами, широко раскрытыми глазами и сбившимся дыханием.

Красивая. Очень красивая. И злая, и с характером, и совсем не в моем вкусе — я всегда предпочитал худощавых, спортивных, с короткой стрижкой и минимумом косметики.

А эта — пышная, блондинка, яркая. Форма сидит на ней так, что сложно не пялиться. Грудь — я специально не смотрел, но все равно заметил — большая, настоящая, не силиконовая, бедра широкие, талия тонкая, губы пухлые.

Член дернулся. Я выругался и открыл последнюю бутылку минералки.

За окном вечерело. Серое небо темнело, превращаясь в черное, снег на полях казался синим в сумерках. Поезд мерно покачивался, стучали колеса. В коридоре орали дети.

— ТЕМА! ОТДАЙ!

— ТЫ ПЕРВЫЙ НАЧАЛ!

— НЕТ, ЭТО МОЯ МАШИНКА!

Поморщился, голова болела уже не от похмелья — от шума. Встал, вышел в коридор — надо в туалет. И тут же наткнулся на мамашу с ребенком на руках. Он висел у нее на шее и орал что-то вроде «хочу пить». Женщина увидела меня и улыбнулась.

— О, здравствуйте! — она остановилась прямо передо мной, перегородив проход. — Вы уже отдохнули? Выспались?

— Да, спасибо, — попытался пройти мимо.

— Вова, поздоровайся с дядей военным! — она ткнула ребенка в мою сторону.

Вова посмотрел на меня без особого интереса и снова закричал.

— МАМА! ХОЧУ ПИТЬ!

— Сейчас, солнышко, — женщина погладила его по голове и снова повернулась ко мне.

— А вы откуда едете? Из Владивостока? Служите там?

— Да.

— Как интересно! И давно служите?

— Десять лет.

— Ой, как долго! И, наверное, опасно, да? — она смотрела на меня снизу вверх с таким выражением, будто я только что вернулся с Марса.

— Бывает.

— А вы женаты?

— Нет, — я замер.

— Ой! — она всплеснула свободной рукой. — Такой мужчина и не женат! Как же так?

— Не сложилось, — попытался обойти ее справа. Она шагнула вправо.

— Знаете, у меня есть подруга, она как раз...

— Извините, мне нужно в туалет, — сказал как можно вежливее. Обошел ее слева и пошел в конец вагона.

Когда обернулся, увидел проводницу. Она стояла у своего служебного купе и смотрела в нашу сторону. Лицо было совершенно непроницаемым, а в глазах холод и оценка.

Наши взгляды на секунду встретились. Она отвернулась первой, вошла в купе и закрыла дверь. Я пошел в туалет с ощущением, что только что провалил какой-то экзамен. Там долго умылся холодной водой и смотрел на себя в зеркало. Щетина — надо побриться, глаза уже не красные, над бровью шрам стал заметнее, лицо усталое, но вроде ничего так.

Иди и поговори с ней.

Я смотрел на свое отражение и думал: о чем говорить? Извиниться? За что — за поцелуй? Я не жалею. Поблагодарить? Да, это правильно. Спасибо, что не выгнала, спасибо, что терпите меня. И узнать имя. Хотя бы имя.

Вышел из туалета с твердым намерением подойти и поговорить по-человечески, спокойно. Дети уже не галдели, в коридоре было тихо, за окнами густые сумерки, редкие огни станций.

Дошел до служебного купе, остановился у двери, постоял. Попытался сформулировать фразу: «Добрый вечер, я хотел бы...». Что? Извиниться? Поблагодарить? Снова поцеловать?

Господи, Марат, ты как пацан. Поднял руку, чтобы постучать. И дверь открылась сама. Девушка стояла на пороге, без пиджака, в одной форменной блузке, волосы слегка растрепались и выбились из прически. Глаза красноватые, припухшие — плакала? На груди — бейдж с именем.

Лада. Я успел прочитать. Лада.

Поезд резко дернуло на стрелке, я качнулся вперед, инстинктивно схватился за край двери, второй рукой обхватил ее за талию, чтобы не упасть на нее всем весом. Не помогло.

Мы оказались в купе, я прижал ее к столу, чтобы мы оба не упали. Тесное пространство, ее соблазнительное тело под моими руками. Лада растерянно смотрела на меня снизу вверх.

А я смотрел на нее и понимал: я хочу ее здесь и сейчас, немедленно. Не просто хочу — сгораю от этого желания, оно накрыло меня горячей, острой, требовательной волной. Крепче прижал ее к себе и услышал резкий прерывистый вдох.

— Я...

Поцеловал ее, не дав договорить. Жестко, жадно, без всяких прелюдий и церемоний. Одной рукой обнимал за талию, другой приподнял подбородок, запрокинул голову и углубил поцелуй.

Девушка на секунду замерла, а потом схватила меня за плечи, не оттолкнула, а прижалась. Целовал ее, а в голове стоял шум: белый, ровный, заглушающий все остальное. Член стоял так, что упирался ей в живот через одежду, я не пытался это скрыть — бесполезно, да и не хотел.

Губы Лады были такими же сладкими, как днем, нет — слаще. Она приоткрыла рот, впустила меня, почувствовал ее вкус, это было что-то мятное. Медленно, настойчиво провел языком по ее нижней губе, она издала тихий сдавленный стон.

Этот звук ударил меня в пах с такой силой, что я чуть тоже не застонал сам. Прижался к ней еще сильнее — бедрами к ее бедрам, грудью к ее груди. Она была мягкой там, где я был твердым, горячей, дышала часто и сбивчиво.

Моя рука скользнула с талии ниже, на бедро, широкое, упругое под тонкой тканью юбки. Я сжал пальцы, притянул ее ближе, и она выгнулась навстречу — неосознанно, инстинктивно.

Оторвался от губ лишь на секунду, чтобы перевести дыхание и снова впился в них жадно, требовательно, как будто год не целовал никого, как будто умирал от жажды, а она была моей влагой. Лада цеплялась за мои плечи, за куртку, отвечала на поцелуй с той же отчаянностью.

Почувствовал, как что-то во мне рвется. Контроль, последние остатки здравомыслия. К черту. Рука метнулась к ее блузке, пальцы нашли первую пуговицу — расстегнул, вторую, третью. Она задохнулась, попыталась что-то сказать, но я поймал ее губы снова — жестко, не давая говорить. Четвертая пуговица, пятая, блузка распахнулась.

Белый кружевной бюстгальтер, большая, тяжелая грудь, выпирающая из чашечек. Я на секунду застыл — просто смотрел. Она часто дышала, грудь вздымалась и опускалась, кожа бледная, гладкая, между грудей — ложбинка, в которую хотелось зарыться лицом.

— Господи, — выдохнул. Рукой накрыла ее грудь поверх бюстгальтера, чувствуя, как твердеет сосок под пальцами.

Лада тихо и сдавленно вскрикнула, потянул чашечку бюстгальтера вниз, и грудь выскользнула из него, полная, с розовым напряженным соском. Я провел большим пальцем по соску, сжал его между пальцами.

Она застонала громче, ее руки соскользнули с моих плеч и вцепились в волосы. Я наклонился, взял сосок в рот, провел по нему языком, прикусил зубами.

— А-ах! — вырвался стон. Я целовал, покусывал, облизывал и чувствовал, как она дрожит подо мной, как ее пальцы сжимают волосы, как она прижимается все ближе.

Вторую грудь сжал в ладонь, она была идеальная. Вернулся к ее губам, снова стал жадно целовать, одновременно сжимая грудь и пощипывая сосок. Лада тихо и прерывисто застонала мне в рот.

Начал задирать юбку, встал между ее раздвинутых ног, блузка распахнута, грудь обнажена, губы припухшие, глаза затуманенные. Я смотрел на нее и думал: Самая красивая женщина, которую я когда-либо видел.

Рука скользнула между ее ног, накрывая промежность, она уже была мокрая, я это чувствовал даже сквозь капрон и белье. Начал медленно ласкать, прямо так, не отрываясь от ее губ, практически трахая ее ротик языком.

Лада двигалась мне навстречу, впилась ногтями мне в плечи через куртку. Она громко застонала — так громко, что я на секунду замер, опасаясь, что нас услышат, но не остановился. Я двигал пальцами, массировал клитор, который я чувствовал через белье. Она вся дрожала, двигалась навстречу моей руке и стонала не переставая.

— Пожалуйста, — выдохнула она. — Пожалуйста... боже мой… да-а-а-а…

Лада напряглась, на секунду замерла и сорвалась. Кончала долго, судорожно, царапая мою шею, уткнувшись лицом в грудь. Я не останавливался, продолжал медленно двигать пальцами, продлевая ее оргазм. Когда Лада наконец затихла и обмякла в моих руках, я осторожно убрал пальцы. Она тяжело дышала, прижавшись ко мне.

Я гладил ее по спине, по волосам, целовал в макушку. Член стоял так, что резал сквозь штаны, я был тверд как камень и готов кончить от одного прикосновения, но сейчас — это была она, ее удовольствие, ее оргазм, а мое — потом.

Она подняла голову и посмотрела на меня. Глаза ясные, зеленые, губы припухшие, щеки розовые, красивая. И вдруг она чуть-чуть застенчиво улыбнулась и прошептала:

— Марат...

Мое имя. Она произнесла мое имя — тихо, с придыханием, и это прозвучало так интимно, так правильно, что у меня перехватило дыхание. Я смотрел на нее, она — на меня, и я понял, что попал в полную задницу.

Я кончила от его пальцев.

Я кончила так сильно, что до сих пор дрожат ноги, все тело пульсирует, в голове туман. Уткнулась лицом ему в грудь, пытаясь отдышаться, чувствуя, как он медленно, успокаивающе гладит меня по спине, как быстро и прерывисто бьется его сердце.

Он возбужден. Очень. Я чувствовала это, его напряженный, требовательный, огромный член прижимался к моему животу через одежду. И я хотела большего.

Не просто хотела — сгорала от этого желания. Мне было мало. Мало его пальцев, мало оргазма, мало этой близости. Я хотела всего. Его. Сейчас. Чувствовать внутри себя, знать его вкус.

Лидка была права. Чертова Лидка с ее диагнозом «недотраханная» была абсолютно права.

Три года. Три года после развода у меня не было мужчины. Иногда я удовлетворяла себя сама, быстро, механически, просто чтобы снять напряжение, без удовольствия, без эмоций. А сейчас... Сейчас это было безумие.

Оттолкнулась от него, ноги дрожали, еле держали меня, опустилась на колени. Прямо на пол купе, не думая, не анализируя, просто делая то, чего хотела. Грудь вываливалась из лифчика, тяжелая, полная, соски торчат. Юбка задрана, белье мокрое.

Марат замер. Он смотрел на меня сверху вниз, глаза широко раскрыты, потемнели, дыхание сбилось.

— Лада, — хрипло выдохнул он. — Ты не должна...

Я не слушала. Мои руки потянулись к его ремню, пальцы дрожали, я торопилась, но никак не могла расстегнуть проклятую пряжку. Марат накрыл мои руки своими, на секунду я испугалась, что он меня остановит, но нет.

Он помог. Быстро расстегнул ремень, пуговицу на брюках, молнию. Я стянула камуфляжные штаны вместе с бельем одним движением, резко, нетерпеливо.

Его член вырвался на свободу. Огромный, твердый как камень, с набухшей темно-красной головкой, с которой стекала капля прозрачной жидкости. Я на секунду замерла, просто глядя на него. Господи, какой он большой. Толстый, жилистый, пульсирующий. Я почувствовала, как внутри все сжалось от желания.

Обхватила его ладонью, он был горячим, влажным от предсемени, кожа бархатистая, натянутая. Марат глухо и сдавленно застонал, его бедра дернулись навстречу моей руке.

Провела ладонью снизу вверх, медленно, сжимая, чувствуя, как он напрягается под пальцами. Потом наклонилась и быстро, пробуя на вкус, лизнула головку, на вкус она оказалась соленой и горьковатой.

— Лада, твою мать, — выдохнул Марат, его рука легла мне на затылок — не давя, просто поддерживая.

Взяла головку в рот, медленно, растягивая момент, чувствуя, как он наполняет меня. Я не делала этого давно, очень давно и почти забыла это ощущение тяжесть на языке, солоноватый вкус, пульсацию члена во рту.

Начала двигаться, сначала медленно, неуверенно, втягивая щеки и обхватив губами ствол. Марат тихо и прерывисто стонал надо мной, его пальцы сжимали мои волосы. Я ускорилась, взяла глубже, почувствовала, как головка уперлась мне в горло, и на секунду подавилась.

Отстранилась, перевела дыхание, снова опустилась на него: жадно, торопливо, обхватила основание рукой и начала двигаться в такт движениям губ. Марат смотрел на меня сверху вниз, глаза почти черные, губы приоткрыты, дышит тяжело, как после бега.

— Господи, Лада, твой ротик, — простонал он. — Ты... черт... так хороша... да… блять… ахренеть…

Его слова возбуждали меня еще сильнее. Я чувствовала, как между ног еще больше становится влажно, как снова тяжелеет грудь, как твердые соски трутся о расстегнутый бюстгальтер. Я сосала его, не отрываясь, слушая его стоны, чувствуя, как он напрягается, как близок к оргазму.

Но вдруг он схватил меня за плечи, крепко, властно, дернул на себя. Я отстранилась и непонимающе посмотрела на него снизу вверх.

— Встань, — хрипло приказал.

Я встала. Ноги дрожали. В купе было почти темно, только слабый свет из коридора пробивался через щель под дверью. За дверью шумели дети: кто-то орал, кто-то плакал, поезд мерно покачивался, стучали колеса.

Марат резко, не церемонясь, развернул меня к себе спиной. Я оперлась руками о столик, он задрал мою юбку еще выше одним движением, потом я услышала звук рвущейся ткани — он порвал колготки, просто разодрал их между ног.

— Марат! — ахнула, но не успела договорить.

Одним резким движением он сорвал с меня трусики, ткань с треском разошлась по шву. Его рука легла мне на спину между лопатками, толкнула вниз, я прогнулась и уперлась грудью в столешницу.

Он быстро провел пальцами между моих ног, проверяя. Я была влажной, дрожащей от желания. Услышала его тяжелый выдох. А потом он вошел в меня. Одним рывком. До конца. Полностью.

Вскрикнула, вцепилась в край стола пальцами, чувствуя, как он растянул меня, заполнив до предела, от острого ощущения на грани боли и удовольствия. Он был огромным — слишком большим, я чувствовала каждый сантиметр, то какой он горячий внутри меня, как моя киска судорожно сжимается вокруг него.

— Как же хорошо, — простонал Марат надо мной. — Ты такая узкая, такая горячая, черт... девочка… м-м-м…

Он замер на секунду, давая мне привыкнуть, а потом начал двигаться. Сначала медленно, почти нежно, почти полностью выходя из меня и снова входя глубоко, до упора. Я стонала в голос, не сдерживаясь, цепляясь сильнее пальцами за край столешницы.

Он ускорился. Толчки стали жестче, глубже, его руки крепко сжимали мои бедра — наверное, останутся синяки, но мне было все равно. Я двигалась ему навстречу, насаживалась на него, чувствуя, как внутри снова нарастает напряжение — быстро, неудержимо.

— Да, — выдохнула. — Да, пожалуйста, не останавливайся... еще… еще… сильнее…

Марат застонал, его рука скользнула вперед, накрыли клитор, начала жестко массировать, в такт толчкам. Я сдавленно закричала в ладонь, кусая кожу, чтобы не заорать на весь вагон.

— Кончи, — прорычал он мне на ухо, наклонившись. — Кончи на меня, малышка, сейчас, я чувствую, ты близко, давай, детка, давай... вместе, вот же черт!

Его голос, его слова, его член внутри, пальцы на клиторе — все слилось в одну волну, которая накрыла меня и смыла с лица земли. Я кончила второй раз за вечер — еще сильнее, чем в первый, всем телом, судорожно сжимаясь вокруг него, царапая ногтями столешницу и беззвучно крича.

Марат вошел в меня еще раз — глубоко, до упора — и замер. Его член дернулся внутри, я почувствовала, как он наполняет меня горячей спермой, как он стонет надо мной — долго, гортанно, хрипло.

Мы замерли — он внутри меня, я под ним, оба тяжело дышим, пытаясь прийти в себя. Поезд качнулся, за окном мелькнули огни станции. В коридоре снова закричал ребенок. И в дверь постучали. Три раза. Настойчиво.

— Лада? — голос Лидки за дверью. — Лада, ты там? Открой!

Застыла. Марат тоже, его руки сжались на моих бедрах. Мы смотрели на дверь. Когда он успел ее закрыть?

— Лада! — Лидка снова постучала. — Лада, я знаю, что ты там! Открой, нам нужно поговорить! Я знаю, что сболтнула лишнего, извини. Никакая ты недотраханная, это бракнула и не подумала.

Закрыла глаза. Медленно выдохнула. Вот теперь точно полный провал.

Вышел из купе, прикрыл за собой дверь и прислонился к стене в коридоре. Ноги ватные. Дыхание сбилось. Член все еще чувствительный после оргазма, поправил штаны, застегнул ремень и попытался выглядеть как человек, который только что трахался в служебном купе проводницы.

Не получалось.

Потому что выглядел я именно так: волосы растрепаны, одежда помята, на шее, наверное, следы от ее ногтей, и вообще я, скорее всего, сиял, как новогодняя елка. И именно в этот момент мимо меня прошла рыжая девушка в форме проводницы.

Она остановилась как вкопанная. Уставилась на меня. Потом на дверь служебного купе. Потом снова на меня. Одарила таким красноречивый взглядом, после которого я должен был провалиться сквозь землю.

Но я не провалился, а выпрямился. Я попытался изобразить достоинство.

— Добрый вечер, — сказал как можно вежливее и прошел мимо нее по коридору.

Дамочка ничего не сказала. Пока. Зато я услышал, как она рванула к двери служебного купе и начала ломиться в нее с настойчивостью сапера, обезвреживающего бомбу.

— Лада! Лада, открой! Срочно!

Ускорил шаг, юркнул в свое запасное купе, закрыл за собой дверь и рухнул на нижнюю полку лицом вниз.

Марат Рашидович. Вы только что трахнули проводницу в ее служебном купе. Во время ее рабочей смены. В поезде. Где за стеной дети, бабушки и еще черт знает кто.

Застонал в подушку.

С одной стороны, я чувствовал себя последним придурком, который не смог удержать член в штанах. С другой стороны, я ни о чем не жалел. Ни секунды. Потому что это было... охренительно.

Нет, даже больше. Это был лучший секс в моей жизни.

Не потому, что она делала что-то особенное — хотя, боже, ее рот, ее рот, — а потому, что это была она. Лада. Она смотрела на меня своими зелеными глазами, стонала, произнося мое имя, сжималась вокруг меня так, что я чуть не кончил раньше времени, как пацан.

Перевернулся на спину и уставился в потолок. Лада. Я даже не знаю ее фамилии. Не знаю, откуда она, сколько ей лет, замужем ли она, есть ли у нее дети, где она живет, что любит, чего боится.

Я знаю только, что она — проводница седьмого вагона, что ее зовут Лада, что у нее пышная грудь и узкая горячая киска, а когда она кончает, то царапается и кусает губы.

Отличная база для отношений, Марат. Просто идеальная.

Закрыл глаза. Попытался успокоиться, но перед глазами все равно стояла картина: Лада, наклонившаяся над столиком, юбка задрана, я вхожу в нее сзади, она стонет...

Член снова дернулся.

— Серьезно? — спросил я его вслух. — Ты серьезно? Только что кончил и уже снова готов?

Член был абсолютно серьезен. Я попытался думать о чем-то отвлеченном. О матери. О службе. О том, как завтра буду смотреть Ладе в глаза.

Вот это будет весело.

Сверху, с верхней полки, донесся звук, нечто среднее между храпом и бульканьем. Я посмотрел на часы — половина одиннадцатого вечера. Поезд мерно покачивался, за окном была темнота и редкие огни.

Я лежал и думал. Что теперь? Подойти к ней утром? Что сказать? «Спасибо за секс, было круто, повторим?» Или «Извини, что взял тебя на рабочем месте, давай познакомимся нормально?»

Или вообще сделать вид, что ничего не было? Как будто я не кончил в нее минут двадцать назад, как будто не слышал ее стонов, как будто она не опускалась передо мной на колени и не брала мой член в рот с таким жаром, что у меня чуть крышу не снесло.

Нет. Так не пойдет.

Я не из тех, кто переспал и свалил. Даже если это был спонтанный, безумный, лучший секс в моей жизни. Я должен поговорить с ней. По-человечески. Узнать хотя бы ее фамилию, черт возьми.

И понять, почему она кажется мне такой знакомой.

Этот вопрос не давал мне покоя. Я точно не знаю. Откуда-то. Давно. Но память упорно не хотела выдавать ответ — как заезженная пластинка, крутилась на одном месте: лето, море, что-то сладкое... Лада… Лада… Хмурится не надо Лада…

Точно! Лето. Анапа. Какой это год был и не помню уже. Мне вроде бы девятнадцать, в голове ветер, еще перед армией.

Резко сел на полке, что чуть не ударился головой о верхнюю. Анапа? Я ездил к дальним родственникам. На две недели. Жара, море, безделье. Гулял с местными пацанами, купался, гонял на велосипеде...

Да, да, девчонок там было много, но по имени Лада всего одна. Соседка. Жила у бабушки через два дома. Тихая, полненькая, все время с книжкой. Смотрела на меня исподлобья, краснела, когда я здоровался.

И звали ее Лада, это сто процентов, такое имя забыть трудно. Помню только, что она давала мне велосипедный насос. И что однажды я съел вафли, которые она принесла, — думал, их испекла ее бабушка. А она, оказывается, сама пекла.

Лада! Точно!

Нет. Не может быть. Та девчонка была... другой. Совсем другой. Полноватой, застенчивой, тихой. А эта — дерзкая, яркая, с характером и формами, от которых сносит крышу. Но глаза. Глаза. Зеленые. Яркие. Те же самые.

— Твою мать, — прошептал в темноту. — Не бывает таких совпадений. Или бывают?

Снова лег на полку, начал смотреть в потолок. Анапа. Лето. Девчонка с книжкой. Я пытался вспомнить ее лицо, но в памяти всплывало лишь размытое изображение: круглое лицо, светлые волосы, зеленые глаза.

Она меня помнила. Десять лет помнила. А я ее забыл.

Идиот. Полный идиот.

Перевернулся на бок и зарылся лицом в подушку. Завтра утром я подойду к ней и поговорю, узнаю правду. И если это действительно она — та самая девчонка из прошлого, — тогда...

Что тогда? Мол, привет, ты угощала меня вафлями, была толстой, а я тебя в упор не видел. Давай дружить. Господи, что за бред? А если она меня не помнит? Но, вот ведь назвала по имени когда целовал первый раз. Но имя можно узнать и в базе, я билет покупал по паспорту, но… так имена незнакомых мужчин не произносят.

Как же все запутано.

Утро двадцать второго февраля я встретила с твердым намерением вести себя профессионально. Никаких мыслей о Марате. Никаких воспоминаний о том, как он входил в меня, как стонал, как его руки сжимали мои бедра. Никаких фантазий о том, чтобы повторить это снова. И снова. И еще раз.

Профессионализм. Только профессионализм. План работал ровно до того момента, пока я не увидела его в коридоре.

Он стоял у окна и смотрел на проплывающие за стеклом поля, держа в руках стакан с чаем. Волосы чуть влажные, видимо, только что вышел из душа. Камуфляжная футболка плотно облегала плечи, руки и грудь. Я невольно замедлила шаг, разглядывая его.

А потом он обернулся. Наши взгляды встретились. Я застыла. Он тоже. Секунда. Две. Три. Потом я резко развернулась и пошла в противоположную сторону, как будто только что не пялилась на него, как последняя дура.

— Лада! — окликнул Марат.

Я ускорила шаг.

— Лада, подожди!

Не останавливаясь, юркнула в служебное купе и захлопнула дверь. Прислонилась к ней спиной, закрыла глаза, выдохнула.

Молодец, Лада. Очень профессионально. Просто верх выдержки.

За дверью раздались шаги. Остановились прямо у купе. Пауза. Потом постучал — три раза, настойчиво.

— Лада. Открой. Нам нужно поговорить.

Я молчала.

— Я знаю, что ты там. Открой.

Продолжала молчать.

— Лада...

— Иди в свое купе, — сказала через дверь. — Я на работе.

— Именно поэтому нам и нужно поговорить.

— Не о чем говорить.

— Еще как есть о чем!

— Нет.

Долгая пауза. Потом он вздохнул — я услышала даже через дверь.

— Хорошо. Но я не отстану. Ты это знаешь.

Шаги удалились. Я осталась стоять, прислонившись к двери, и думать о том, какая же я идиотка.

Через час в купе ворвалась Лидка. Без стука. Просто распахнула дверь, влетела внутрь и плюхнулась на откидное сиденье с видом человека, у которого важная миссия.

— Ну? — спросила она без предисловий.

Я сидела с планшетом, делая вид, что проверяю список пассажиров.

— Ну что?

— Ты с ним поговорила?

— Нет.

— Почему?!

— Потому что не о чем говорить.

Лидка закатила глаза.

— Лада. Милая. Любимая. Ты вчера трахалась с этим мужиком так, что весь вагон слышал.

— Неправда!

— Бабушка из седьмого купе сегодня утром спросила меня, не ремонт ли у нас вечером был. Сказала, что слышала стук и... — Лидка сделала паузу для пущего эффекта, —... женские стоны.

— О боже, — закрыла лицо руками.

— Вот именно. Так что давай без этого «не о чем говорить». Есть о чем.

Я молчала. Лидка придвинулась ближе, села на полку рядом и положила руку мне на плечо.

— Ладно. Вчера я была резка. Прости. Но я правда хочу понять. Ты сказала, что знала его раньше. Расскажи?

Вздохнула. Опустила руки.

— Анапа. Мне было пятнадцатью. Я все лето гостила у бабушки. Ему был девятнадцать, он приехал к каким-то родственникам на две недели. Жил через два дома от нас.

Лидка слушала молча, не перебивая.

— Я влюбилась в него с первого взгляда, — горько усмехнулась. — Как дура. Сидела на крыльце, читала книжки и смотрела, как он гуляет с местными парнями, купается, катается на велосипеде. Он был таким... красивым. Веселым. Свободным.

— А ты?

— А я была толстой пятнадцатилетней девчонкой со своими комплексами. Он меня не замечал. Ну, то есть здоровался при встрече, один раз попросил одолжить велосипедный насос. Но по-настоящему не замечал. Для него я была просто соседской девчонкой. Фоном. Толстым и жирным фоном.

Лидка сочувственно сжала мое плечо.

— И вот он здесь, — посмотрела на нее. — Прошло двенадцать лет. Я изменилась. Похудела, ну, немного похудела, выросла, стала другой. А он меня не узнал. Совсем. Даже когда увидел имя, он ничего не вспомнил. Для него я просто проводница, с которой он переспал. Такая веселая мимолетная интрижка с пикантным сексом по пути в точку назначения.

— Ладушка...

— Знаешь, что самое обидное? — усмехнулась. — Я двенадцать лет его помнила. Сравнивала с ним всех мужчин. Даже за Гену вышла, потому что он был немного похож на него — темноволосый, высокий. А Марат меня забыл. Даже не помнил.

Лидка молчала секунд десять. Потом решительно встала.

— Все. Хватит ныть.

— Что? — удивленно посмотрела на нее.

— Хватит ныть, говорю! — Лидка скрестила руки на груди. — Слушай меня внимательно, Лада Одинцова. Да, он тебя не узнал. Да, это обидно. Но знаешь что? Плевать!

— Лида...

— Не перебивай! — напарница подняла руку. — Ты уже не та пятнадцатилетняя девчонка. Ты — женщина. Красивая, умная, с характером. Валера говорит, что у тебя характер огонь и он бы не хотел попасть под твою горячую руку. И ты ему нравишься. Сейчас. Такая, какая есть. Он смотрит на тебя как на богиню. Ты это видела?

Молчу.

— Видела, — ответила за меня Лидка. — Вчера он тебя так трахал, что у меня в соседнем вагоне уши горели. Это был не просто секс. Это была страсть. Желание. И если он не помнит прошлого — плевать! Живи настоящим! Затащи его в купе и снова трахни.

— Лида!

— Что Лида?

— Но…

— Никаких «но»! — Лидка ткнула в меня пальцем. — Не надо ждать милостей от природы! Наша задача — взять их! Ты понимаешь, о чем я?

Я фыркнула, сама того не желая.

— Лида, это аморально!

— Да какая разница! Пусть! Кто осудит? — она села рядом, взяла меня за руки. — Ладно. Он здесь. Сейчас. Он тебя хочет. Ты его хочешь. До Москвы четыре дня. Четыре дня, чтобы взять от жизни все. Можно так оттянуться, что ноги держать не будут. А там посмотрим. Может, он вспомнит. Может, ты расскажешь. Может, вы вообще по-настоящему влюбитесь друг в друга. Но сидеть и ныть — это не выход.

Посмотрела на нее. Потом медленно улыбнулась. Лидка могла утешить, но в своей манере.

— Когда ты стала такой мудрой?

— Я всегда была мудрой. Просто ты не замечала этого за моими сиськами.

Я рассмеялась. По-настоящему. Впервые за сутки. Лидка обняла меня.

— Вот и умница. А теперь иди и возьми своего военного. Нахрапом. Как танк.

— Как танк?

— Ну да. Мужики любят, когда женщина знает, чего хочет. Иди и покажи ему, кто здесь главный. И сиськи.

Я задумалась. Может, она и права?

Решимость испарилась ровно через два часа.

Поезд остановился на станции. Я стояла в тамбура, проверяла новых пассажиров по списку. Вошли двое: девушки лет двадцати пяти, стройные, длинноногие, в обтягивающих джинсах и ярких куртках. Они смеялись, щебетали, от них пахло дорогими духами.

Я проверила билеты, показала купе, вернулась к своим делам. И тут увидела, как они остановились в коридоре, Прямо напротив Марата Девушки замерли. Уставились на него. Потом переглянулись и расплылись в улыбках.

— Ой, а вы военный? — пропела одна. Брюнетка с длинными волосами и ресницами, как у коровы.

— Да, — Марат вежливо кивнул.

— Как романтично! — подхватила вторая. Блондинка с короткой стрижкой и ярко-красными губами. — А вы откуда едете?

— Из Владивостока.

— Ой, так далеко! Вам, наверное, скучно одному? — брюнетка сделала шаг ближе и кокетливо наклонила голову.

Я стояла в конце коридора и сжимала челюсти так, что они заболели.

— Нормально, — нейтрально ответил Марат.

— Может, составите нам компанию? — блондинка улыбнулась. — Мы как раз собираемся пить чай. У нас купе рядом. Заходите!

— Спасибо, но...

— Ну пожалуйста! — брюнетка положила руку ему на плечо. — Нам так скучно! А вы такой интересный!

Почувствовала, как внутри что-то закипает.

Убери. Руку. С. Его. Плеча.

Марат аккуратно отступил на шаг.

— Спасибо за приглашение, но я занят.

— Ой, да ладно! — не сдавалась блондинка. — Всего на полчасика! Мы не кусаемся!

Надо было не вмешиваться, но я уже шла по коридору. Быстро. Решительно. С таким выражением лица, от которого пассажиры обычно расступались.

— Девушки, — ровным голосом сказала. — Прошу вас пройти в свое купе. Вы мешаете проходу.

Они обернулись. Посмотрели на меня сверху вниз, оценивающе.

— Мы просто разговариваем, — с легким вызовом сказала брюнетка.

— Разговаривайте в купе. Коридор — не место для бесед.

— Вы проводница или надзирательница? — блондинка фыркнула.

Я посмотрела на нее. Долго. Холодно.

— Проводница. Которая может пожаловаться начальнику поезда на пассажиров, мешающих работе персонала. Проходите в купе. Пожалуйста.

Последнее слово я произнесла так, что стало ясно: это не просьба. Девушки переглянулись, брюнетка демонстративно вздохнула.

— Пойдем, Мила. Здесь скучно.

— Да, Крис, ты права и женщины злые.

Они прошли мимо меня, проводила их взглядом. Потом повернулась к Марату. Он смотрел на меня с легкой улыбкой.

— Спасибо за спасение.

— Я не спасала. Я свою работу делала.

— Конечно, — улыбка стала шире.

Развернулась и пошла прочь. Он окликнул меня:

— Лада!

Не оборачиваясь, я подняла руку — жест «не сейчас» — и ушла в служебное купе. Там я рухнула на полку и закрыла лицо руками.

Оторвать им головы. Выщипать ресницы. Особенно той, что трогала его за плечо.

Я ревновала. Дико. Глупо. Как шестнадцатилетняя идиотка.

— Ты безнадежна, Одинцова, — пробормотала я себе под нос.

К вечеру я успокоилась. Убедила себя, что все в порядке, что ревность — это глупо, что Марат мне никто, и я ему тоже. Убедила настолько, что даже поверила. А потом он пришел. Постучал в дверь служебного купе — три раза, вежливо.

Я открыла. Он стоял с большой шоколадкой «Аленкой». Протянул мне.

— Мир? — спросил он.

— Зачем? — посмотрела на шоколадку. Потом на него.

— Хочу поговорить. Нормально.

— Не о чем говорить.

— Лада...

— Иди к своим новым подружкам, — начала закрывать дверь.

— К каким подружкам? — он придержал ее рукой.

— К тем двум из пятого купе. Они приглашали тебя на чай.

— Ты ревнуешь?

— Нет.

— Ревнуешь.

— Идите к черту, — снова попыталась закрыть дверь, но он вошел и закрыл ее за собой.

Мы стояли в тесном купе — слишком близко друг к другу.

— Лада. Послушай меня.

— Нет.

— Мне плевать на этих девушек. Мне плевать на весь поезд. Я хочу тебя.

— Поздравляю. Вы уже меня поимели.

— Не говори так, — Марат поморщился.

— Почему? Это правда. Ты трахнули меня вчера и теперь думаешь, что имеешь право...

Марат поцеловал меня. Резко. Властно. Без предупреждения. И что-то во мне взорвалось. Я сильно оттолкнула его, обеими руками в грудь. Он отступил и удивленно посмотрел на меня.

А я размахнулась и влепила ему пощечину. Звонко. От души. Марат замер. Рука медленно поднялась к щеке. Он смотрел на меня с таким выражением, будто я ударила его чем-то потяжелее ладони.

Из-за двери раздался детский голос:

— МАМА! ЧТО ЭТО БЫЛО?!

Потом голос Серовой:

— Тише, Вова!

В коридоре повисла тишина. Все замолчали. Даже дети. Я стояла, тяжело дыша, рука горела. Марат смотрел на меня.

— Уходите.

Он молчал.

— Уходи, Марат. Пожалуйста.

Он кивнул. Медленно. Развернулся к двери. Открыл ее.

В коридоре столпились пассажиры: Серова с тремя детьми, бабушка из седьмого вагона, айтишник. Все смотрели с нескрываемым любопытством, словно специально стояли здесь и подслушивали.

Марат молча прошел мимо них. Ни на кого не глядя. Серова осуждающе посмотрела на меня. Я закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной. Закрыла глаза.

Рука дрожала, губы горели от его поцелуя. Ну не могу я так брать все самой, неправильно это. А как же гордость? Как же самолюбие и достоинство?

Щека горела.

Не физически, пощечина была не такой уж сильной. Горела морально. Потому что Лада влепила мне ее на глазах, точнее на слуху, у половины вагона, включая троих детей-террористов, которые наконец-то заткнулись и смотрели на меня с нескрываемым интересом.

Сижу в купе, держусь за щеку и думаю о том, что я — полный идиот.

Поцеловать. Гениально, Марат. Просто верх дипломатии.

Мой сосед Макар Ильич, кстати, оказался хорошим мужиком, издал сверху издал сочувственный звук:

— Ну и влетело тебе, молодой человек.

— Спасибо, Макар Ильич. Я заметил.

— Женщины — они такие. Сначала дают, потом бьют по лицу.

Я поднял голову, посмотрел на него.

— Она не... мы не...

— Конечно-конечно, — Макар Ильич ухмыльнулся. — Просто вчера весь вагон слышал, как вы не занимались сексом в служебном купе.

Застонал и снова уткнулся лицом в ладони.

— Я в полной заднице.

— Это точно, — согласился сосед. — Но поправимо.

— Как?

— Романтика, молодой человек. Женщины любят романтику. Цветы, свечи, вино, все такое.

Задумался. Цветы в поезде, это проблема. Но вино... вино можно. И свечи, наверное, тоже. Господи, да я военный, мне до романтики как до луны. Романтика, значит. Встал с полки, решительно направился к двери.

— Куда?

— Исправлять ситуацию.

— Удачи тебе! И не целуй ее без спроса!

Я вышел в коридор. Первым делом надо найти рыжую напарницу Лады, Лида кажется. Она вроде как подруга, значит, может помочь, или хотя бы не помешать.

Лидию я нашел в десятом купе, она раздавала чай пассажирам с таким видом, будто это было наказание, а не работа.

— Лидия.

— О! Герой-любовник! Как щека? — она обернулась, увидела меня и ухмыльнулась.

— Нормально, — соврал. — Мне нужна ваша помощь.

— Моя помощь? — Лидия подняла бровь. — После того, как ты довели мою подругу до того, что она влепила пощечину на весь вагон?

— Именно поэтому мне и нужна помощь.

— Я слушаю, — она вышла из купе, встала у окна и скрестила руки на груди.

Оглянулся — в коридоре было пусто. Все равно понизил голос:

— Я хочу устроить Ладе... романтический вечер. Ужин. Вино. Извинения.

Лидка фыркнула.

— Романтический вечер? Серьезно? Не думала, что военные, такие оригинальные.

— У вас есть идея получше?

— Нет, — призналась она. — Но это смелый план, учитывая, что она только что тебя ударила.

— Я знаю. Поэтому и нужна ваша помощь. Вы же ее подруга?

— Подруга. И что я с этого буду иметь? — Лидия прищурилась.

— Что... что вы хотите? — я даже растерялся.

— Хочу, чтобы ты не был очередным придурком, который сделает моей подруге больно. — Лида перестала улыбаться. — Она хорошая. Очень хорошая. Вот поэтому ей и трудно в этом жестоком мире. И она уже пострадала от одного козла. Не надо быть вторым.

Выпрямился, посмотрел ей в глаза.

— Я не собираюсь делать ей больно. Я собираюсь... — запнулся, подбирая слова. — Я хочу быть с ней. Не только эти несколько дней. После тоже.

Лидка изучающе посмотрела на меня. Потом медленно кивнула.

— Да? Ну, ладно. Я допустим верю. Пока. Так что там с романтическим вечером?

Выдохнул с облегчением.

— Мне нужно вино, фрукты, что-нибудь вкусное. И чтобы вы привели ее ко мне в купе вечером. Скажете, что... не знаю, что-то придумайте.

Лидка хмыкнула.

— Вино и фрукты — это в вагон-ресторан. Там девочка работает, Настя, договоритесь с ней. Скажете, что от меня — сделает скидку. А Ладу я приведу. Но только при одном условии.

— Каком?

— Ты ей скажете правду.

— Какую правду? — я нахмурился.

Лида вздохнула.

— Марат. Ты ее помнишь? Из прошлого?

Замер. Смотрел на нее, не понимая, откуда она знает.

— Я... откуда вы...

— Она мне рассказала, — Лидия пожала плечами. — Про Анапу. Про лето. Про то, как ты ее не замечали. И про то, как не узнали сейчас.

Закрыл глаза. Господи. Она помнила меня. Все это время. А я...

— Я вспомнил. Девочку на крыльце. С книжками. Она давала мне велосипедный насос...

— И пекла вафли, — закончила Лидка. — Которые ты жрал, думая, что это бабушка ее балует.

— Я был идиотом.

— Были, — согласилась Лидка. — Но это поправимо. Главное скажи ей. Что помнишь. Что вспомнил. Она думает, что для тебя она — просто проводница, с которой был секс. А это не так, правда?

— Неправда, — покачал головой. — Она... она особенная. Я это чувствую. Не могу объяснить, но чувствую.

Лида улыбнулась — по-настоящему, тепло.

— Вот это уже лучше. Ладно, военный. Я помогу. Но учти: если обидите ее — я тебя кастрирую тупой ложкой. У меня связи в ветеринарной клинике.

Невольно поежился.

— Понял.

— И еще, — Лида подошла ближе, ткнула пальцем мне в грудь. — Ее бывший был нюней. Слабаком. Ныл постоянно, жаловался на жизнь, а потом изменял налево и направо. Ушел к худой стерве из их офиса. Лада после этого три года ни с кем не встречалась. Три года, понимаешь?

Кивнул, сжав челюсти.

— Поздравляю солдат! Ты — первый. За три года. Так что не облажайтесь.

— Не облажаюсь.

— Вот и славно. — Лида похлопала меня по плечу. — Тогда вот план: ты идешь в ресторан, заказываешь все, что нужно. Я скажу Ладе, ну… я найду что сказать. Она придет, а там ты, романтика, вино. Дальше сами разбирайтесь.

— А сосед? — кивнул в сторону резервного купе.

— О! — Лида хлопнула в ладоши. — Он же сегодня выходит на станции! Командировочный, я спрашивала! Идеально!

Почувствовал, как внутри все сжалось от предвкушения и страха одновременно.

— Одни.

— Ага. Так что не обосрись, солдат. Это твой шанс. — Лида подмигнула. — И да, не целуйте ее без спроса. В прошлый раз не сработало.

— Учту.

Она развернулась, и пошла по вагону, напевая что-то под нос. Я остался стоять в коридоре и думать: Марат Рашидович, ты либо гений, либо полный кретин. Узнаем через несколько часов.

Вагон-ресторан. Официантка Анастасия, девушка лет двадцати пяти, бойкая, с веселыми глазами, она выслушала мой заказ и присвистнула.

— Ничего себе. Романтика?

— Что-то вроде того.

— Для проводницы из седьмого? — она ухмыльнулась. — Весь поезд уже знает, что вы с ней того... ну, в общем.

— Серьезно? Весь поезд?

— Ну, не весь. Но половина точно. Гражданка с тремя пацанами всем рассказывала. С подробностями.

— Каким подробностями?! — ужаснулся. — Она же ничего не видела!

— Это ее не останавливает. — Настя рассмеялась. — Так что будет? Вино, фрукты, сыр?

— Да. И что-нибудь вкусное. Горячее. Мясо, может?

— Сделаем. — Настя записывала в блокнот. — Шоколад?

— Обязательно.

— Клубника?

— Есть клубника?

— У меня есть все, — Настя подмигнула. — За дополнительную плату, конечно.

Я достал кошелек.

— Сколько?

Она назвала сумму, я заплатил. Настя пересчитала, кивнула.

— Принесу в купе к восьми вечера. Резервное, да?

— Да.

— Удачи вам. И не облажайтесь. Лада — хорошая. Заслуживает нормального мужика.

— Постараюсь им быть.

Вышел из ресторана и вернулся в купе.

До восьми вечера оставалось три часа. Я потратил их на уборку.

Мой сосед собрался и вышел на станции около семи, пожелал мне удачи, подмигнул и исчез. Я остался один. Застелил нижнюю полку свежим пледом (попросил у Лидии). Убрал все лишнее. Включил музыку на телефоне — нашел какой-то джазовый плейлист, поставил негромко.

Настя принесла заказ ровно в восемь. Помогла расставить все на столике: вино в бокалах, фрукты на тарелке, сыр, шоколад. Даже свечи притащила в стеклянных стаканчиках.

— Зажжете перед тем, как она придет, — посоветовала она. — Романтичнее будет.

— Спасибо.

— Не за что. Покорите ее, солдат.

Она ушла. Я остался один в купе, уставившись на накрытый столик. Господи, я последний раз так волновался, когда сдавал экзамен на офицера.

Переоделся, снял камуфляж, надел чистую черную рубашку (повезло, что взял с собой). Посмотрел на себя в отражение окна. Ничего. Нормально выглядишь, Марат. Зажег свечи. Свет от них мягкий, теплый. Музыка играет. Вино ждет.

Сел на полку и стал ждать. Прошло десять минут. Пятнадцать. Двадцать. Может, она не придет? И тут в дверь постучали. Три раза. Вскочил, открыл дверь.

На пороге стояла Лидка — и за ней Лада.

Лада смотрела на меня с округлившимися глазами. Потом перевела взгляд за мое плечо на купе, на свечи, на столик с вином.

Рот приоткрылся. Лида легонько, но настойчиво толкнула ее в спину.

— Развлекайтесь, дети мои! — сказала она бодро и захлопнула дверь.

Мы остался стоять лицом к лицу с Ладой в тесном купе, освещенном свечами, под тихую джазовую музыку. Она смотрела на меня. Я — на нее.

— Привет.

— Что... что это? — ее голос дрогнул.

— Попытка извиниться. За то, что вел себя как придурок.

Лада молчала. Смотрела на меня, на свечи, на вино. Потом снова на меня.

— Марат...

— Сядь, — показал на полку. — Пожалуйста.

Она медленно прошла внутрь, опустилась на край полки. Я сел напротив, налил вино в бокалы, протянул ей один. Лада взяла, не отрывая от меня взгляда.

— Я помню тебя, — сказал, глядя ей в глаза. — Анапа. Лето 2016-го. Ты жила у бабушки через два дома от моих родственников.

Лада застыла. Бокал замер на полпути к губам.

— Ты... что?

— Я помню, — повторил. — Ты сидела на крыльце. Всегда с книжкой. Всегда смотрела на меня, когда я проходил мимо. И всегда краснела.

Ее глаза наполнились слезами. И я понял: это сработает. Или я окончательно все испорчу.

Но попытка — не пытка.

Купе Марата. Сижу, держу в руках бокал вина и не могу поверить в происходящее. Свечи. Музыка. Вино. Фрукты на столике. И он в черной рубашке, с серьезным лицом, смотрит на меня так, будто я что-то значу для него, что-то важное.

— Я помню, — повторяет он. — Анапа. Ты на крыльце. С книжками. Ты давала мне велосипедный насос. Я попросил — ты принесла, покраснела до корней волос и убежала.

— Когда... когда ты вспомнил? — слезы подступают к горлу. Я сглатываю, пытаясь сдержаться.

— Во время того, как у нас… ну ты понимаешь, первый…

— Значит, ты знал. Все это время знал и молчал.

— Я пытался поговорить, — он напоминает. — Но ты влепила мне пощечину.

— Ты пытался меня поцеловать без спроса!

— Справедливо. Больше не буду. Без разрешения.

Мы замолкаем. Смотрю в бокал, он — на меня.

— Знаешь, что еще я помню? — тихо спрашивает Марат. — Вафли. Кто-то оставлял их у моего окна, домашние вафли. Я их съедал, думал, соседская бабушка балует. Это была ты, правда?

Киваю, не поднимая глаз.

— Пекла их специально. Для тебя. Видела, что ты их ешь... и была счастлива.

Марат встает, подходит, опускается рядом со мной на полку. Близко, я чувствую его тепло, чистый, мужской запах, от которого кружится голова.

— Прости меня, — говорит тихо. — За то, что не заметил тебя тогда. За то, что был слепым идиотом. За то, что не узнал сейчас сразу. Прости.

Смотрю на него сквозь слезы. Он размытый, нечеткий, но все равно самый красивый, что я видела.

— Ты изменился, — шепчу. — Ты был мальчишкой. А сейчас... сейчас ты мужчина.

— А ты изменилась еще больше, — он поднимает руку, осторожно вытирает слезу с моей щеки большим пальцем. — Из застенчивой девочки стала сильной женщиной. Красивой. С характером. Такой, что я думаю каждую секунду о тебе.

— Марат...

— Знаешь, что я еще понял? — он не убирает руку, гладит мое лицо, медленно, нежно. — Я искал тебя. Все эти годы. Не зная, что ищу. Встречался с женщинами, пытался строить отношения, но все было не то. Не те. А потом я увидел тебя в этом поезде, и что-то внутри щелкнуло. Будто встало на место. Понимаешь?

— Это было похмелье.

— Не говори так.

— Я тоже, — шепчу. — Я тоже искала тебя. Сравнивала всех с тобой. Даже за Гену вышла, потому что он был похож на тебя, такой же темноволосый, высокий. Но он был не ты. Никто не был тобой.

Марат наклоняется ближе, вижу каждую ресничку, каждую темную точку в его янтарных глазах. Шарм над бровью и родину.

— Можно тебя поцеловать? — спрашивает хрипло. — С разрешения на этот раз.

— Можно, — смеюсь сквозь слезы.

Он целует меня. Медленно, нежно, совсем не так, как вчера. Не жадно, не требовательно. Целует, будто я хрупкая, единственная. Отвечаю на поцелуй, обхватываю его за шею, притягиваю ближе. Бокал с вином выскальзывает из пальцев, падает на пол.

Марат отрывается от моих губ, смотрит на пролитое вино.

— Извини, — начинаю вставать. — Я сейчас уберу...

Он удерживает меня за руку.

— Плевать на вино, — голос низкий, хриплый. — Лада. Я хочу тебя. Здесь. Сейчас. Но не так, как… как тогда. Я хочу... медленно. По-настоящему. Можно?

Смотрю в его лицо, освещенное мягким светом свечей. На глаза, полные желания, но не только желания. Там что-то большее, что-то, что заставляет мое сердце биться так, что я едва дышу.

Рискни, Лада. Рискни, или пожалеешь всю жизнь.

Лидка была права. Лучше пожалеть о том, что было, чем о том, чего не было.

— Можно.

Марат раздевает меня медленно, расстегивает форменную блузку, одну пуговицу, вторую, третью, целует каждый освобождающийся сантиметр кожи. Ключицы, ложбинку между грудей.

Дрожу под его руками от прикосновений, от того, как он смотрит на меня. Так на меня ни один мужчина никогда не смотрел. Снимает с меня блузку, потом бюстгальтер, осторожно, не торопясь. Смотрит на мою обнаженную грудь — и протяжно выдыхает.

— Ты красивая, — говорит хрипло. — Так красивая, что больно смотреть.

Хочу возразить, сказать, что я не худышка, что у меня есть лишние килограммы, что грудь слишком большая, а бедра слишком широкие, но он не дает. Медленно и осторожно накрывает мою грудь ладонью, как будто боится сделать больно. Большой палец проводит по соску, я выгибаюсь, задыхаюсь.

— Марат...

— Я здесь, — шепчет. — Никуда не уйду.

Наклоняется, берет сосок в рот приподнимая грудь, сжимая ее. Не жестко, как вчера, а нежно. Лижет, посасывает, покусывает слегка, запускаю пальцы в его волосы, держусь, боюсь упасть. Он перемещается ко второй груди, уделяет ей столько же внимания. Неторопливо. Тщательно. Я стону тихо, сжимаю его волосы в кулаках.

Потом он опускается ниже, целует мой живот, там, где я всегда стеснялась, где кожа не идеально плоская. Целует, гладит руками, шепчет что-то, я не разбираю слов, только интонацию. Восхищение. Желание. Нежность.

Заставляет меня лечь на спину, стягивает с меня юбку, колготки, трусики. Я лежу перед ним обнаженная, и впервые за все время своей интимной жизни не чувствую стыда. Потому что он смотрит на меня не так, как Гена, он не оценивает, не сравнивает с кем-то. Он смотрит так, будто я…. Совершенство?

— Расслабься.

Я пытаюсь, Марат встает, быстро стягивает рубашку через голову, смотрю на его торс: широкие плечи, рельефный пресс, шрамы (один длинный на ребрах, несколько мелких на руках). Тело солдата. Сильное. Красивое.

Расстегивает ремень, спускает штаны вместе с бельем. Член стоит, твердый, большой, на головке блестит капля. Я сглатываю, он замечает мой взгляд и усмехается.

— Это ты так на меня действуешь.

— Я?

— Ты. — ложится сверху, нависая, опираясь руками у моей головы.

Обхватываю руками его шею, мы долго, глубоко, неторопливо целуемся. Одна рука Марата гладят меня: бедра, ягодицы. Не хватают, не сжимают — гладят. Скользит между моих ног, раздвигаю бедра, он проводит пальцами по киске, я уже мокрая, собирает влагу.

— Такая возбужденная, — шепчет в губы. — Такая отзывчивая.

— Да… а-а-а…

Из груди вырывается стон, Марат мягко давит пальцами на клитор, массирует, ловит мои губы. Целует уже жестче, требовательнее. Продолжает массировать клитор круговыми движениями, не торопясь.

Я дышу чаще, прижимаюсь к нему крепче. Удовольствие нарастает волнами, медленно, но неизбежно. Не так быстро, как вчера, но глубже, сильнее.

— Марат, пожалуйста, — выдыхаю я. — Я уже… боже мой… я… — кончаю, слишком быстро, лишь от одной стимуляции, внутри все взрывается, влаги на пальцах Марата становится больше.

— Боже мой, малышка… я сейчас сам солью лишь смотря на то, как это делаешь ты.

— Скажи, что ты хочешь еще? — Марат смотрит в глаза, продлевает мой оргазм, продолжая ласкать, а когда проникает внутрь сразу двумя пальцами, выгибаюсь, шире развела бедра. Внутри такая пустота, что даже больно.

— Тебя. Хочу тебя. Внутри. Марат… пожалуйста.

— Уверена?

— Абсолютно.

Марат немного приподнимается, подтягивает мои колени к груди, устраивается между моих ног. Чувствую, как головка его члена упирается в киску, горячая и твердая. Смотрит мне в глаза, когда входит. Медленно, очень медленно. Я чувствую, как он растягивает меня, заполняет собой.

Когда он входит до конца, мы оба стонем.

— Господи, — выдыхает Марат. — Ты такая... Лада, ты...

Он не договаривает, просто начинает двигаться. Медленно, выходя из меня почти полностью, входит снова, глубоко, упираясь головкой так глубоко как можно. Каждое движение размеренное, неторопливое.

Обхватила свои колени руками, открываюсь перед ним максимально, теку еще больше. Мы смотрим друг другу в глаза, не отрываясь, не отворачиваясь. Вижу в его взгляде все: желание, нежность, что-то большее, что я боюсь назвать.

Марат наклоняется, целует меня не прерывая ритма. Целует и двигается, двигается и целует. Одна его рука ложится мне на щеку, гладит, вторая — держит за бедро.

— Лада, — шепчет он мне в губы. — Моя Лада.

Что-то внутри меня ломается. Или раскрывается. Я не знаю. Слезы текут по вискам — сами, я не сдерживаю. Марат чувствует, останавливается.

— Тебе больно?

— Нет, — улыбаюсь сквозь слезы. — Хорошо. Так хорошо, что не верится.

Он вытирает слезы, целует веки, щеки.

— Поверь. Это правда. Я здесь. С тобой.

Продолжает двигаться, чуть быстрее, чуть жестче. Напряжение внутри нарастает, но не резко, волнами, одна за другой. Марат не стимулирует меня, не трогает клитор, только целует.

— Кончай для меня, — шепчет. — Хочу видеть, как ты кончаешь еще. Хочу чувствовать.

Сжимаюсь вокруг него — раз, второй, третий — и срываюсь. Оргазм накрывает волной — долгой, теплой, всепоглощающей. Я кончаю, глядя ему в глаза, сжимая его внутри, царапая ногтями плечи.

Марат выдерживает еще несколько толчков, замирает, входит до упора, его член дергается, начинает кончать, я чувствую его теплую сперму и это продлевает мой оргазм.

Мы лежим, не двигаясь. Он все еще внутри, я все еще обхватываю его ногами. Тяжело дышим. За окном стучат колеса, за дверью тихо — все спят. Марат приподнимается на локтях, смотрит на меня.

— Лада.

— М?

— Я влюбился в тебя, — говорит это просто, без пафоса. — Еще тогда, в Анапе. Просто не понимал. А теперь понял.

У меня перехватывает дыхание.

— Марат...

— Не сейчас, — он прикладывает палец к моим губам. — Не надо ничего говорить. Просто знай. Я влюблен. И я не отпущу тебя.

Смотрю на него. Потом улыбаюсь сквозь слезы, которые снова текут.

— Хорошо. Я тоже. Влюблена. Всегда была.

Нежно и долго целует меня, потом мы лежим, обнявшись, под пледом. Свечи догорают. Музыка все еще играет, тихо, где-то на фоне.

— Останешься? — спрашивает он. — До утра?

— А сосед?

— Сошел.

— Тогда останусь.

Первое, что чувствую, когда просыпаюсь — пустоту рядом. Полка холодная там, где ночью лежала Лада. Я провожу рукой по пледу, открываю глаза. Ее нет.

Сажусь, оглядываюсь, купе пустое, на столике остатки вчерашнего ужина, догоревшие свечи, два бокала. Улыбаюсь, вспоминая как все было.

Лада.

Вчерашняя ночь была... не такой, как с другими девушками, это конечно последнее дело сравнивать, но Ладу нельзя ни с кем сравнивать, это преступление. С теми, кто был до нее, был просто секс. Механика тел, минимум эмоций, лишь базовая потребность.

А с Ладой было про душу, про химию, про любовь. Про то, как она смотрела на меня сквозь слезы. Про то, как я входил в нее медленно и чувствовал, что это правильно, что так и должно быть, что я наконец нашел то, что искал, не зная, что ищу.

Встаю, потягиваюсь, телефон на столике вибрирует — звонок. Смотрю на экран: «Мама». Отвечаю.

— Привет, мам.

— Марат! С праздником тебя, сынок! — голос матери теплый, радостный. — С Днем защитника Отечества!

— Спасибо, мам, — киваю сам себе, хотя она не видит.

— Как поездка? Скоро в Москву?

— Послезавтра. Двадцать шестого буду.

— Хорошо. Я готовлю твои любимые пельмени. И пирог. И... — она замолкает. — Сынок, а ты как-то странно говоришь. Что-то случилось?

Смотрю на остатки романтического ужина, на смятое белье.

— Случилось. Хорошее.

— Что?

— Мам. Я... я приеду не один.

— Не один? — осторожный вопрос после долгой паузы

— С невестой.

Я слышу, как она задыхается.

— С невестой?! Марат Рашидович! Ты что, женился?! У меня будет сноха?

— Нет, — я смеюсь. — Еще нет. Но собираюсь. Просто она пока не знает.

— Как это — не знает?!

— Мам, это долгая история. Расскажу, когда приеду. Просто... просто знай: я встретил ее. Ту самую. Которую искал.

Тишина. Потом мама говорит уже другим голосом, мягким.

— Я рада, сынок. Очень рада. Как ее зовут?

— Лада.

— Красивое имя, — она делает паузу. — И она... она хорошая?

— Лучше не бывает.

— Тогда я жду вас обоих. С пельменями и пирогом. Постой, я знала одну девочку, ее Лада звали, помнишь, мы гостили у дяди Тимура под Анапой, там была соседская девочка, пухленькая такая, ее вроде Лада звали. Да, точно, Лада, такое имя не забудешь. И представляешь, что ее бабушка как-то учудила, говорит, мол, твой Марат должен жениться на ее Ладушке. Ой, я тогда смеялась, ну какое жениться то ей всего пятнадцать было.

Ого, вот оно как. Оказывается, все уже было решено до нас. Мы прощаемся, кладу телефон на стол, смотрю на свое отражение в темном экране.

Невеста. Я сказал «невеста». А она даже не знает. А вдруг не согласится?

Надо найти Ладу. Срочно. Сказать ей... что? Что я хочу, чтобы она была со мной? Что я не отпущу ее? Что хочу просыпаться рядом с ней каждое утро до конца жизни?

Да. Именно это.

Быстро одеваюсь: камуфляжная футболка, штаны, ботинки. Выхожу в коридор. И сразу натыкаюсь на мамашку с тремя пацанами. Она загораживает проход, расцветает в улыбке.

— С праздником! — она протягивает мне открытку, нарисованную детской рукой. — Это Рома для вас нарисовал!

Беру открытку. На ней танк и криво написано: «С 23 феврала!»

— Спасибо, Рома.

Рома смотрит на меня с гордостью. Тема тянет руку:

— А я тоже хотел рисовать!

— В следующий раз, Тема, — говорю я.

Вова подпрыгивает на руках и хлопает в ладоши.

— Вова, тише!

Улыбаюсь, глажу Вову по голове и прохожу мимо. У туалета стоят те самые две девушки — блондинка и брюнетка из пятого купе. Видят меня — оживляются.

— О! С праздником! — брюнетка улыбается, делает шаг ближе. — Может, все-таки зайдете к нам на чай? Праздничный.

— Спасибо, но я несвободен, — качаю головой.

— Несвободен? — блондинка удивленно приподнимает бровь. — Серьезно? А когда успели?

— Абсолютно.

Я прохожу мимо них, захожу в туалет. Умываюсь холодной водой. Чищу зубы. Смотрю на свое отражение в мутном зеркале. Тот же шрам над бровью. Те же глаза. То же лицо. Но что-то изменилось. Не внешне — внутри.

Чувствую, как меня распирает изнутри, как будто в груди стало тесно, как будто сердце не помещается в ребра, как будто я вот-вот взорвусь от этого чувства.

Любовь.

Вот оно что. Вот про что все говорят. Вот это чувство, которое я никогда не испытывал раньше ни с кем до Лады. Это когда ты просыпаешься и первая мысль — о ней. Когда ты улыбаешься сам себе, вспоминая, как она стонала твое имя. Когда ты готов на все, лишь бы она была рядом.

Любовь. Я усмехаюсь своему отражению.

— Марат Рашидович. Ты влюбился как последний школьник. В тридцать один год.

Отражение усмехается в ответ. Выхожу из туалета, быстро и решительно и иду по коридору. Мне нужно найти Ладу. Сейчас. Немедленно. И вижу ее.

В конце вагона. Стоит с Лидой, разговаривает о чем-то рабочем, судя по планшету в руках. Лицо серьезное, волосы собраны в хвост, форменная блузка застегнута до верхней пуговицы.

Она меня не видит — спиной стоит. А вот Лида видит, глаза расширяются, рот приоткрывается. Она явно хочет что-то сказать Ладе, предупредить. Я качаю головой — легкий жест: «Не надо».

Лида замолкает. Улыбается. Отступает на шаг. Я иду напролом, прямо к Ладе, по узкому коридору, мимо пассажиров, мимо бабушек, мимо детей. Она начинает оборачиваться — видимо, почувствовала, что подруга смотрит куда-то за ее спину.

Быстро оказываюсь рядом, не даю отреагировать и ее целую. Обхватываю лицо ладонями, поворачиваю к себе и целую. На глазах у всех, кто в этот момент оказался в коридоре. Лада замирает, но лишь на секунду. Потом ее руки поднимаются, обхватывают меня за шею. Она отвечает на поцелуй, сначала робко, потом увереннее.

Поезд качается на стрелке, я прижимаю ее крепче, одной рукой держу за талию, второй за затылок. Она улыбается, я чувствую, как ее губы растягиваются в улыбке прямо во время поцелуя.

Отрываюсь на сантиметр, чтобы посмотреть в ее глаза. Зеленые. Счастливые. Удивленные.

— Марат, — шепчет она. — Что ты...

— Я не отпущу тебя. Понимаешь? Никогда. Ни через два дня, ни через два месяца. Никогда.

Лада молчит. Смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

— Я хочу, чтобы как приедем, сразу пойдем к маме. Я хочу чтобы ты с ней познакомилась, она ждет.

— Но... у меня работа... мне скоро обратно в рейс…

— Уволишься. Мне все равно. Главное — ты.

Она открывает рот, закрывает. Пытается что-то сказать. Не получается. Я целую ее снова, коротко, нежно.

— И еще, — шепчу в губы. — Я хочу, чтобы ты испекла мне вафли. Те самые, которые пекла в Анапе.

— Вафли? — Лада вздрагивает, смотрит на меня и вдруг смеется. Сквозь слезы, которые начинают течь по щекам.

— Вафли, — подтверждаю. — Домашние. С любовью.

— Идиот, — шепчет она. — Ты идиот, Марат.

— Твой идиот.

— Мой.

Лада целует сама, не ждет, когда я наклонюсь. Встает на цыпочки и целует долго и нежно. Где-то сбоку хлопают в ладоши, я отрываюсь от Лады, оглядываюсь.

Лида стоит с широченной улыбкой, хлопает. Мамашка с детьми хлопает тоже, утирая слезы.:

— Как романтично! Прямо как в кино!

Дети орут хором:

— ПОЗДРАВЛЯЕМ! ПОЗДРАВЛЯЕМ! — Рома машет руками. — УРА!

— МЫ ПОЗДРАВЛЯЕМ! — вторит Тема.

Я обнимаю Ладу за талию, притягиваю к себе.

— С праздником меня, — говорю ей на ухо.

— С праздником, — шепчет она. — Защитник.

— Я защищу тебя от всего. От одиночества, от боли, от сомнений. От всего.

Лада утыкается лицом мне в грудь, обнимает крепко.

— Только не уходи, — говорит тихо. — Обещай. Не уходи.

— Обещаю. Никогда.

Мы стоим, обнявшись, посреди коридора. Поезд мчится вперед, за окном мелькают деревья, станции, столбы.

До Москвы — два дня.

— Солдат, ты справился, — Лида подходит ближе, хлопает меня по плечу.

— Спасибо за помощь.

— Не за что, — она смотрит на Ладу, которая все еще прижимается ко мне. — Только не обидь ее. Иначе...

— Кастрируешь тупой ложкой. Помню.

— Точно. Рада, что мы понимаем друг друга, — она делает паузу, потом добавляет с усмешкой: — Знаешь, когда Лада рассказала, как тебя мешком внесли друзья, я думала — ну все, очередной придурок. А оказалось ты ее маршрут. Горячий маршрут прямо к счастью.

Лада поднимает голову, смотрит на Лидку.

— Лид...

— Что? Правда же! — Лида улыбается. — Сколько там до Москвы было остановок от Владивостока? Двадцать три? Может, больше, может, меньше — не важно. Важно, что каждая остановка вела вас друг к другу. Двадцать три остановки до счастья. Звучит романтично, нет?

Я смотрю на Ладу. Она смотрит на меня.

— Звучит, — говорю тихо. — Очень романтично.

— Вот и я о том, — Лида довольно кивает. — А теперь идите уже, голубки. Мне работать надо. Не все же романсы тут разводить.

Она уходит, напевая что-то себе под нос. Я остаюсь с Ладой в коридоре, она поднимает голову, смотрит на меня.

— Горячий маршрут, — повторяет она задумчиво. — И двадцать три остановки до счастья.

— Тебе нравится?

— Нравится. — Она улыбается. — Хотя по факту, их было больше.

— Неважно, — целую ее в нос. — Важно, что мы доехали. До счастья.

— Доехали, — соглашается она. — Наконец-то.

— Вафли, значит?

— Вафли, — кивает она. — Испеку. Когда приедем.

— Куда?

— К твоей маме.

— Серьезно? — я не верю. — Ты поедешь?

— Поеду. Рискну. Еще раз.

Целую ее долго, глубоко, не обращая внимания на пассажиров, которые проходят мимо, хихикают, шепчутся. Мне плевать, я нашел ее. Свою Ладу по горячему маршруту. Мое счастье.

И не отпущу. Никогда.

23 февраля, год спустя

Я стою на кухне и пеку вафли. Домашние, те самые, с ванилью и корицей. Те, что пекла в Анапе в пятнадцать лет, те, которые теперь пеку каждый раз, когда он возвращается из командировки. Это уже стало традицией.

Вафельница шипит, по кухне разносится сладкий аромат. Я переворачиваю готовую вафлю на тарелку и наливаю новую порцию теста. Два месяца. Его не было два месяца.

Командировка — долгая, тяжелая, в горячую точку, о которой он не может рассказывать. Звонил редко, раз в неделю, иногда реже. Голос усталый, но он всегда спрашивал: «Как ты? Как малыш?»

Малыш.

Я улыбаюсь, провожу рукой по животу. Он уже заметен — четыре месяца. Марат узнал в декабре. Я боялась ему говорить — он только вернулся из предыдущей командировки, собирался в следующую. Думала: не вовремя, он расстроится, скажет, что рано.

Но он... он подхватил меня на руки, закружил по комнате, смеялся и целовал, приговаривая: «Я буду папой!» Господи, я стану папой!»

Потом опустил меня на пол и испуганно посмотрел на живот:

— Я тебе не сделал больно? Малышу?

— Нет, идиот. Все хорошо, — я смеялась сквозь слезы.

А через неделю он уехал. На два месяца. Я вздыхаю и достаю очередную вафлю. Тарелка полная — двадцать штук. Его любимых.

Подхожу к зеркалу в прихожей, смотрю на себя. Свободное домашнее платье скрывает живот, но не полностью. Волосы распущены. Лицо без косметики, немного усталая, но счастливая. На пальце обручальное кольцо, простое, золотое.

Мы поженились восьмого марта. Ровно через две недели после того поезда. Марат не хотел ждать, сказал: «Зачем тянуть? Я знаю, что ты — моя. Навсегда»

Нас расписали без очереди, Марат показал военный билет и сказал, что через неделю уезжает в командировку на полгода (соврал, но сработало). Пышной свадьбы не было: его мама, моя мама, Лидка с новым ухажером, этот хоть не женат.

— Береги мою девочку, — мама плакала, обнимая Марата.

— Всю жизнь буду.

Потом он уехал в командировку на три месяца. Вернулся — и наши ночи были... бурными. Мы занимались любовью везде: в постели, на кухне, в душе, на полу в гостиной. Не могли насытиться друг другом. Он говорил: «Я так скучал. Так чертовски скучал, Лада». А я отвечала: «И я. И я».

Он снова уехал. Потом вернулся. Снова уехал.

А в ноябре сказал:

— Все. Хватит. Я перевожусь в Москву. Хочу быть с тобой. Каждый день.

Перевелся в январе. Теперь служит в части под Москвой, каждый день ездит на работу, возвращается вечером, обычная жизнь, нормальная. А потом снова командировка, последняя, как он и обещал, но на два месяца.

Сегодня возвращается.

Двадцать третье февраля. День защитника Отечества. Год назад в этот день он поцеловал меня прямо в вагоне, на глазах у всех. Год назад все и началось. Смотрю на часы, уже шесть вечера. Возвращаюсь на кухню, накрываю вафли полотенцем, чтобы не остыли. Ставлю чайник. Достаю его любимую кружку с надписью «Лучший защитник».

И слышу звук ключа в замке. Сердце подпрыгивает, бегу в прихожую, насколько это возможно и замираю. В дверях стоит Марат, в камуфляже, с вещмешком за плечами, усталый, небритый и с букетом белых роз в руках.

Он смотрит на меня и улыбается. Той самой улыбкой, от которой у меня подкашиваются ноги.

— Привет, жена.

Бросаюсь к нему, одной рукой он ловит меня, а другой крепко прижимает к себе букет.

— Господи, — шепчу в шею. — Господи, как же я скучала.

— Я тоже, — целует меня в макушку. — Так сильно, что с ума сходил.

Отстраняется и смотрит на мой живот, опускается на колени прямо в прихожей и кладет на него ладонь.

— Привет, малыш, — тихо говорит. — Я вернулся. Папа вернулся.

Глажу его по волосам и улыбаюсь сквозь слезы, Марат встает, протягивает мне букет.

— С праздником.

— Это же твой праздник.

— Наш, — целует, долго, страстно. — Наш с тобой.

Беру розы, иду ставить их в вазу. Марат идет за мной, обнимает сзади и кладет подбородок на плечо.

— Пахнет вафлями.

— Испекла. Твои любимые.

— Моя умница, — целует меня в шею. — Моя жена. Моя Лада.

— Я так скучала. Так сильно, — разворачиваюсь в его объятиях, смотрю в глаза.

— Покажи, — шепчет он. — Покажи, как ты скучала.

Страстно и требовательно целую. Его руки скользят под платье, задирают, сжимают бедра.

— Марат, — выдыхаю. — Спальня...

— Не дойдем, — он уже расстегивает ремень. — Здесь. Сейчас.

Мы опускаемся на пол прямо на кухне, он стягивает с меня трусики, я расстегиваю его брюки, высвобождаю твердый и горячий член.

— Осторожно, — шепчу я. — Малыш...

— Я знаю. Я буду осторожен, — Марат садится, опирается спиной о стену, притягивает меня к себе. — Ты сверху. Как тебе удобно.

Расстегиваю платье, грудь ноет, требует его ласк, откидываю лифчик в сторону, Марат сразу накрывает ее ладонями. А я, медленно опускаюсь на него, слен входит глубоко, до упора, мы оба стонем.

— Боже, — выдыхает Марат. — Как же я скучал. По тебе. По этому.

Начинаю двигаться, сначала медленно, потом быстрее. Марат ласкает грудь, лижет соски, откидываю голову назад и стону. Он так невероятно глубоко меня растягивает, что я готова кончить через пару движений.

Мы целуемся и двигаемся, жадно, отчаянно, как будто два месяца разлуки, это целая вечность. Оргазм накрывает меня волной: резкой, сильной. Я кончаю, сжимаюсь вокруг него, стону в губы. Марат делает еще несколько толчков и замирает, изливаясь в меня, прижимается лбом к моему.

Мы сидим, обнявшись, на полу кухни. Тяжело дышим. Он гладит мое лицо, целует в губы.

— С праздником меня, — шепчет.

— С праздником, защитник.

— Я больше не уезжаю. Обещаю.

— Хорошо.

Мы сидим еще минуту. Потом он осторожно помогает мне встать, поправляет платье, целует в нос.

— Вафли еще теплые?

— Да.

— Отлично. Я умираю с голоду, — берет тарелку, откусывает вафлю, закрывает глаза. — Боже, как вкусно. Лучше, чем в Анапе.

— Врешь.

— Не вру, — Он обнимает меня одной рукой, вафлю держит в другой. — Потому что теперь ты печешь их для меня. Для своего мужа. И это делает их в тысячу раз вкуснее.

— Я люблю тебя, — утыкаюсь лицом ему в грудь, обнимаю.

— Я тоже, — целует меня в макушку. — Люблю тебя, Лада Гуляева.

Мы стоим, обнявшись, на кухне, за окном темнеет. На столе тарелка с вафлями, в вазе белые розы. На пальцах обручальные кольца. Год назад мы встретились в поезде. Горячий маршрут длиной в несколько дней.

А теперь — вот оно. Счастье. Здесь. В нашей квартире, на нашей кухне, с нашим будущим ребенком. Марат откусывает еще кусок вафли, задумчиво жует.

— Знаешь, что я подумал?

— Что?

— Когда малыш вырастет, надо будет рассказать ему, как мы познакомились.

— И как ты расскажешь? «Малыш, я зашел в поезд пьяным мешком, свалился на полку твоей мамы, а она меня не выкинула»

— Примерно так, — ухмыляется. — Только добавлю, что твоя мама — самая красивая проводница в мире. И что я влюбился в нее с первого взгляда. Просто не сразу понял.

— Романтик, — целую его в подбородок.

— Только для тебя.

— Знаешь, а ведь мне повезло, — Марат доедает вафлю, берет вторую.

— Почему?

— А ведь я должен был уехать днем раньше, но мы с ребятами прогуляли этот день и пришлось покупать новый билет.

— Ты был пьян. Ты не принимал решений.

— За меня решила судьба. Спасибо ей.

— И мне спасибо. За то, что не высадила тебя на первой же станции.

— Я бы вернулся.

— Я знаю.

Мы стоим, обнявшись, и я думаю: вот оно — счастье. Не в поезде, а здесь, в каждом дне, в каждом поцелуе. В каждой вафле, испеченной с любовью.

Марат гладит мой живот.

— Как думаешь, мальчик или девочка?

— Не знаю. Хочешь узнать?

— Нет. Пусть будет сюрприз. Главное, чтобы здоровый и чтобы похож на тебя.

— На тебя, — возражаю.

— На нас обоих, — улыбается. — Идеальный вариант.

Смеюсь, за окном темно, 23 февраля подходит к концу. Год назад в этот день все изменилось. А сегодня — просто обычный вечер. Муж вернулся из командировки. Жена испекла вафли. Они обнимаются на кухне и строят планы на будущее.

— Еще есть? — Марат доедает третью вафлю и смотрит на меня.

— Целая тарелка.

— Отлично. Тогда я поем, потом мы примем душ, потом я уложу тебя в постель и буду целовать и рассказывая малышу, какая у него офигенная мама.

— Потрясающая?

— Безусловно.

Марат снова целует меня долго и нежно. И я понимаю: это навсегда. Мой горячий маршрут привел меня к нему. Или его ко мне.

И теперь мы едем вместе. До конца пути.

Жаркий маршрут пройден. Счастье только начинается.

А ровно в срок у Гуляевых родился…. мальчик! Будущий защитник!

С праздником нас женщины! Ведь, не будь нас, так и защитников бы не было!