ЭНДОРФИН

«Любить – значит решиться быть уязвимым.»

– К.С. Льюис

– Ты не просто солгала мне, Мия, – говорит он, не оборачиваясь. – Ты подставила меня.

– Я не знала, что это вскроется таким образом! Дэймос, пожалуйста…

– Уходи, – обрывает он, и голос звучит так холодно, что я замираю.

– Что?

– Уходи из моей спальни, у тебя есть своя, – повторяет он, и каждое слово звучит как приговор. – И не показывайся мне на глаза. Мне нужно время подумать.

– Ты… ты выгоняешь меня? – шепчу я, и голос дрожит так сильно, что едва слышен.

– Я прошу тебя уйти, пока я не сделал то, о чём пожалею, – отвечает он жёстко. – Потому что прямо сейчас я не могу на тебя смотреть без того, чтобы не чувствовать отвращение. Не к твоему прошлому. К твоей лжи.

Слова разрывают меня изнутри, как осколки стекла, и я стою, качаюсь на месте, пытаюсь найти что-то, что могло бы исправить это, что-то, что могло бы вернуть его, но ничего не нахожу, только пустоту и боль, которая разливается по всему телу.

Нет.

Только не это.

Только не сейчас.

Стою перед ним, и внутри паника взрывается так сильно, что не могу дышать, потому что я не могу его потерять, не могу позволить ему отправить меня в гостевую комнату, как будто я – гостья, чужая, временная, а не единственная, какой я себя чувствовала рядом с ним на Мальдивах.

После того, как он смотрел на меня на закате.

После того, как держал мою руку по ночам.

После того, как я поняла, что подсела на него – на его тепло, на его присутствие, на ощущение, что рядом с ним я защищена.

Я влюбилась окончательно и бесповоротно, открыла ему свое сердце. Не могу дать нашему медовому месяцу закончиться так: в ярости, в обвинениях, в холоде. Мозг судорожно перебирает варианты: извинения не работают, он не слушает; слёзы не работают, он видел их и остался холоден; слова бесполезны, потому что всё, что я говорю, только разжигает его ярость сильнее.

Но есть ещё одно.

Последнее.

То, что всегда работало между нами…химия чувств.

Страсть, которая стирала границы, превращала злость в желание, заставляла нас забыть обо всём, кроме друг друга.

На Мальдивах, когда мы ссорились из-за его работы, из-за телефона, из-за того, что он не мог отпустить бизнес даже в раю, я просто целовала его, и всё вокруг исчезало. Он прижимал меня к стене, и мир переставал существовать. Руки дрожат, когда я медленно развязываю пояс халата, не отрывая взгляда от него, пытаясь поймать хоть искру того огня, который всегда был между нами, и ткань падает на пол, оставляя меня голой перед ним.

Беззащитной.

Отчаянной.

– Что ты делаешь? – голос Дэймоса остается холодным.

– То, что всегда помогало нам, – шепчу я, делаю шаг ближе, и пытаюсь вложить в движение всё, что у меня есть: соблазн, мольбу, надежду. – Дэймос, пожалуйста… мы можем… ты можешь взять меня. Как хочешь. Как угодно. Как ты хочешь.

Только не отправляй меня в гостевую.

Только не делай меня чужой.

Только не забирай то тепло, к которому я привыкла.

Я знаю, как это звучит – отчаянно, жалко, может быть, даже унизительно, но сейчас мне всё равно, потому что я не могу думать ни о чём, кроме одного: не потерять его.

Дэйм долго смотрит на меня, его взгляд скользит по моему телу: по обнажённым плечам, груди, бёдрам, и я жду, жду, что сейчас он сорвётся, схватит меня, прижмёт к стене, трахнет так, как делал это раньше, когда между нами была ярость и страсть, и всё станет как прежде.

Пожалуйста.

Пожалуйста, сорвись.

Покажи, что ты всё ещё хочешь меня.

Что я ещё важна.

Но он не срывается.

Вместо этого делает шаг вперёд. Медленный, контролируемый, и его рука поднимается, лениво хватает меня за грудь и сжимает – грубо, больно, без намёка на нежность.

Да.

Пусть будет больно.

Пусть будет грубо.

Лишь бы не холодно и равнодушно.

– Это так дешево, детка, – бросает он ледяным тоном, отпуская меня так резко, что я качаюсь на месте. – Очень дёшево, Мия. Ты думаешь, секс исправит это? – продолжает он, и в голосе столько презрения, что хочется исчезнуть. – Думаешь, если хорошо раздвинешь ноги, я забуду, что ты солгала мне?

– Дэймос, я… – голос ломается, и я не знаю, что сказать, потому что он прав, он чёртов прав, я правда думала, что секс исправит это, что моё тело – это валюта, которой можно заплатить за любовь.

Потому что это всё, что у меня есть. Когда я осталась одна, после смерти родителей, у меня практически ничего не осталось, кроме меня самой и кучи проблем.

– Ты реально шлюха, – обрывает он, и слово падает между нами как удар. – Ты сейчас готова продать своё тело за прощение. Как будто это валюта, которой можно заплатить за доверие.

Нагибаюсь, поднимаю халат дрожащими руками, закутываюсь в него, как в панцирь, который уже не защищает ни от чего, и чувствую, как слёзы снова текут по щекам, но теперь это не просто боль.

Это унижение.

Чистое, беспощадное, выжигающее всё изнутри.

Мия

Двери лифта распахиваются с колокольным звуком, и я выхожу, слегка шатаясь, будто пьяная, хотя трезвее не была никогда в жизни.

Лобби встречает меня белым светом, слишком ярким, режущим глаза. Мраморный пол под ногами ощущается холодным и скользким. Черт, только сейчас осознаю, что сбежала из пентхауса Дэймоса босая. Делаю шаг, ещё один, и понимаю, что не чувствую ног. Не чувствую тела. Только шум в ушах – монотонный и оглушающий, он разрывает голову изнутри.

Охрана окружает меня мгновенно, и сейчас я как никогда рада видеть своих бодигардов, поскольку меньше всего я хочу, чтобы Кайс добрался до меня не только по видеосвязи. Поднимаю взор на двух знакомых мужчин в черных костюмах. Их лица напряжены и внимательны:

– Мисс Вайс, вы в порядке?

Их голоса доносятся до меня словно сквозь вату. Я моргаю, пытаюсь сфокусироваться на них.

– Лифт заблокировался, я думала, что застряла надолго…

– Мы в курсе. Камеры были отключены, но причина не ясна: это технический сбой или попытка вновь причинить вам вред? Вы можете рассказать нам все подробности?

– Ничего не случилось. Свет в лифте погас, он остановился. Я словила паническую атаку в полной темноте, но после он начал двигаться вниз.

Я не собираюсь докладывать им всю правду. Это может спровоцировать Кайса на более звериные и активные действия. Честно говоря, я правда не знаю, как мне лучше всего поступить, чтобы сохранить свою безопасность. И, возможно…сохранить в безопасности моего ребенка.

Моего ребенка.

Я назвал его Михаил.

Господи, если это правда… если мой малыш, которого носила под сердцем семь месяцев, жив… я тогда вообще уже ничего не знаю об этой жизни. И я даже не знаю, правда это или нет.

Если это игры Кайса и психологическая уловка или манипуляция – то это очень жестоко. Несправедливо жестоко и бесчеловечно. Но от данного экземпляра можно ожидать что угодно.

– Вы уверены, что больше не произошло ничего подозрительного? – уточняет один из бодигардов, пока второй тихо переговаривается по рации.

– Я очень сильно испугалась. В очередной раз. На этом все…

– Мисс Вайс, вам необходимо вернуться домой, к господину Форду, – я отрицательно мотаю головой, прекрасно понимая, что даже в таком уязвимом состоянии я не хочу сейчас видеть Дэймоса. Я не могу принять его таким… таким жестким. Это небезопасно, это страшно. И однажды подобный мужчина уже причинил мне невероятную боль. Даже если Дэймос в десятки раз лучше Кайса аль-Мансура, он все равно не тот, кто мне нужен.

Я в этой жизни хочу одного – спокойствия, мать вашу. Надежности. Стабильности. И уравновешенного и здорового мужчину! Должен же быть в паре хотя бы один психически здоровый человек.

Стою посреди лобби, обхватив себя руками, и дрожь проходит по телу дикими волнами – от самого затылка до пяток. Не могу остановить ее. Не могу контролировать себя.

– Мия! – женский оклик прорезает шум в ушах.

Эвелина врывается в лобби – ее волосы растрёпаны, а глаза широко распахнуты, лицо бледное. Взгляд «подруги» хаотично скользит по мне, и я чувствую странное и незнакомое напряжение между нами.

– Ты жива?! Ты точно в порядке? – она почти бежит ко мне, руки тянутся к объятиям. – Боже, я думала… когда увидела, что с тобой что-то произошло на той улице… я себе места не находила. Но тебя окружила охрана, и я не подошла сразу. А потом тебя увезли, – тут же оправдывается девушка.

Эва останавливается в шаге от меня, и я вижу слёзы на её щеках. Настоящие? Или очень хорошо сыгранные? Я уже никому и ничему не могу доверять.

– Мия, с тобой всё в порядке? Скажи что-нибудь! Скажи мне.

Я изучающе смотрю на неё: на её обеспокоенное лицо и на дрожащие руки девушки, вспоминая нашу последнюю встречу в кафе. Как именно она позвала меня, именно в то время. Вспоминаю страшное покушение на мою жизнь и внешность… Что-то холодное вдруг сжимается в груди до нестерпимой боли.

– Это ты меня сдала? – шепчу я, и голос звучит чужим.

Эвелина замирает, и ее глаза становятся еще шире, челюсть слегка падает.

– Что?

– Я спросила, – повторяю я громче и чётче. – Это ты все подстроила?

Между нами возникает слишком долгая и напряженная тишина, охрана встает между мной и Эвой.

Я вижу, как что-то мелькает в её глазах – секундная заминка, микровыражение, которое она не успевает скрыть.

Страх. Или вина. Возможно, черт возьми, я себе придумываю…

А потом маска возвращается на ее черты, и вот она снова обеспокоенная подруга, абсолютно не понимающая, о чём речь.

– Мия, ты просто в шоке, – говорит она мягко, тянет руку ко мне. – Давай я отвезу тебя… тебе нужна поддержка по-настоящему близкого человека, а не своры бездушной охраны.

– Не трогай меня. Я больше не уверена, что могу тебе доверять.

– Это он промыл тебе мозги, да?

Она отдёргивает руку, словно я ее обожгла. Мы стоим, глядя друг на друга, и в воздухе висит невысказанное обвинение.

– Очнись, Мия! – голос Эвелины становится резче. – Ты думаешь, я… что?! Подстроила нападение? Серьёзно?!

Она делает шаг ближе, и я вижу, как лицо меняется и из обеспокоенного становится почти обиженным.

– Я была рядом, когда ты потеряла ребёнка, – произносит она тише, но каждое слово звучит для меня как удар хлыста. – Я держала твою руку в больнице, когда врачи сказали, что он не выжил. Я сидела с тобой ночами, когда ты не могла перестать плакать. Я была там. Где были все остальные? Никого не было рядом, только я. Как ты смеешь меня обвинять после этого.

Что-то дрогнуло внутри: словно она провела ледяным лезвием по моим старым шрамам и распорола их. Она права.

– Это не ответ на мой вопрос, – говорю я, и голос не дрожит больше. – Ты была в том кафе. Ты позвала меня туда. И женщина с кислотой появилась там не случайно. Я видела твое лицо…

– Я была в шоке! Не знаю, что ты там увидела на моем лице, но я точно не желаю тебе зла! – бросает Эвелина быстро. – Мия, послушай себя! Ты параноишь!

– Может быть, – киваю я. – А может, на это есть реальная причина.

Эва открывает рот, чтобы ответить, но тут в лобби входит Николь и быстро направляется к нам.

Эта непоколебимая блондинка как всегда очень спокойная и собранная: на ее фигуре красуется черное кашемировое пальто, волосы идеально уложены, лицо остается невозмутимым и слегка строгим.

Она быстро окидывает взглядом развернувшуюся перед ней сцену: меня дрожащую посреди лобби; Эвелину, застывшую в защитной позе; охрану, нервно переминающуюся в стороне.

– Мы уезжаем, – произносит Николь коротко и даже не обращается к кому-то конкретно, а просто констатирует факт.

Ассистентка Дэймоса подходит ко мне, медленно кладёт руку на спину, лёгким прикосновением направляя меня, но не оказывая давления.

Эвелина делает шаг вперёд.

– Подожди, я могу…

– Нет, – обрывает Ника, и в ее голосе звенит лёд. – Не можешь. Оставь ее в покое, пока я не приказала охране выставить границу более жёстким образом, – «адвокат дьявола» поворачивается к ней, и я вижу, как Эвелина сжимается под этим взглядом.

– Отойди, – бросает Николь тихо, но в тоне столько власти, что Эвелина послушно делает шаг назад. Николь ведёт меня к выходу. Я иду не оглядываясь, но слышу шаги за спиной.

– Мия! – раздается мне вслед голос Эвелины. Такой отчаянный, почти умоляющий.

Я останавливаюсь и оборачиваюсь на человека, который реально поддерживал меня в самые трудные жизни.

Она стоит посреди лобби, и лицо её выражает странную смесь страха и чего-то ещё. Сожаления? Или расчёта?

– Посмотри на него трезво, – шепчет она, и голос эхом отдаётся в пустом пространстве. – Дэймос Форд. Посмотри, кто он на самом деле. Он тебя сломает. Пережует и выплюнет.

Я хочу ответить, но Николь тянет меня дальше, и мы выходим через двойные двери на достаточно прохладный воздух. Стоит отдать должное охране: мне уже принесли теплейшие угги, и мои ноги мгновенно согрелись натуральной шерстью.

Последнее, что я вижу, слегка обернувшись, это Эвелина, всё ещё стоящая в лобби, смотрящая нам вслед жалобным, почти слезливым взором. Но я больше не уверена ни в ком. Может ли предать тот, кого ты считал близким?

Смешной вопрос.

Кайс хотел детей больше жизни – и столкнул меня с лестницы на седьмом месяце.

Дэймос обещал безопасность – и чуть не сломал меня.

Эвелина клялась в дружбе – и, возможно, подставила меня под удар.

Все мы носим маски. И единственная правда, которую я усвоила: доверять нельзя никому. Даже себе.

Мия

Квартира Николь встречает меня приятной тишиной.

Не пустой, не той, что давит на барабанные перепонки. А глубокой, мягкой и обволакивающей, как горячее какао из автомата, которое она готовит мне, едва я переступаю порог.

– Сядь, – мягко шепчет она, и это не приказ, а теплая просьба.

Я послушно выпрямляюсь, хотя каждая мышца протестует. Всё тело ноет после пытки Дэймоса: уверена, что у меня найдутся синяки на бёдрах, саднящие следы от плётки на ягодицах, онемевшие запястья. Но сильнее всего болит там, где не видно. В груди. В районе сердца, которое я так опрометчиво отдала не тому мужчине.

Снова.

И не думаю, что я могу доверять Николь на сто процентов, но, по крайней мере, она кажется мне адекватной, хоть и слегка холодной. Ее очень сложно прочитать, как и Дэймоса – и честно говоря, иногда мне кажется, что такая девушка подошла бы ему гораздо больше.

Я слишком эмоциональная, дерзкая, неправильная, даже истеричная. Что тут сказать? А вот леди, сотканная с ним из одного теста, а точнее сказать – арктического льда, точно бы не приносила ему столько головной боли, сколько приношу я. Хотя, возможно, Николь кажется мне такой исключительно потому, что она «всегда на рабочем месте».

Я опускаюсь на огромный угловой диван, обтянутый серым кашемиром. Ноги подгибаются под меня автоматически, а все тело будто само сворачивается в позу эмбриона. После пытки Дэймоса все тело до сих пор ноет, но гораздо сильнее саднит в душе, в районе груди и сердца.

Николь исчезает на кухне, возвращается с подносом: кружка дымящегося какао, тарелка с сэндвичем, нарезанными фруктами и шоколадом.

– Ешь, – ставит передо мной на журнальный столик.

– Не хочу.

– Ешь, – повторяет она спокойно, но в голосе вновь звенит знакомая сталь.

Я беру сэндвич и медленно откусываю, но не чувствую вкуса. Жую его механически и так же автоматически проглатываю. Затем следует еще кусок и ещё.

Ника садится рядом, забирает мой телефон со стола, переключает на беззвучный режим, а потом свой. Потом запасной, что лежал в сумке.

– Сегодня никто тебя не достанет, – говорит она. – Ни Дэймос. Ни сумасшедшая с улицы. Ни кто-либо ещё. Поживешь у меня, пока у вас разлад.

– Это приказ Дэймоса?

– Чей же еще. Он не хочет, чтобы ты жила одна в отеле. И понимает, что тебе нужно отойти, – меня бросает в дрожь от мысли, что он успел посвятить ее в подробности нашей интимной жизни. – Самое безопасное место, кроме его квартиры, – моя, потому что она находится через дорогу от него.

– Он рассказывает тебе… эм, все подробности про нас? Он рассказал, что случилось? – задаю вполне логичный вопрос, потому что догадываюсь, что сразу после моего ухода Дэймос набрал Николь, чтобы она проследила за тем, чтобы я никуда не убежала. Почему не кинулся за мной сам? Вопрос остается открытым. Не то чтобы я готова его видеть, но все же.

– В общих чертах доложил суть дела. Без эмоциональной окраски, – отзывается Ника, и мне вдруг становится не по себе от мысли, что Николь в курсе всей нашей личной жизни. Интересно, она знает, какие отношения у него были до меня? Легенда гласит, что Дэймос не состоял в таких отношениях прежде, но я уже не уверена в том, что у него не было тайных девушек с такими запросами на домашних рабынь. – Сказал, что переступил черту. Что ты ушла. Что он облажался.

Я хмыкаю, и звук получается горьким.

– Облажался. Какое мягкое слово для того, что он сделал.

Возможно, мне стоит расспросить о нем Николь. Какого черта мне любопытно? Какого хрена меня волнует его душа и травмы? Почему я хочу разобраться в причине того, что он психически нестабилен?

Меня должна волновать только я и, возможно, мой существующий ребенок. А Дэймоса стоит вычеркнуть из жизни… но пока этого не получится, а вот из сердца точно.

Тишина растягивается между нами, тяжёлая и липкая. За огромными панорамными окнами раскинулась ночная Женева, представляя собой россыпь огней, отражающихся в чёрной воде озера. У этого города всегда такая холодная и безмолвная красота.

– Мия, – голос Николь звучит тише, почти осторожно. – Могу я сказать тебе кое-что?

Я киваю, не отрывая взгляда от города.

– Я работаю на Дэймоса много лет, – начинает она, и я чувствую, как напрягаюсь, готовясь к защите его поступков. Но Николь продолжает: – Видела его с десятками женщин. Короткие связи, ночь-две, максимум месяц. Он брал, что хотел, платил щедро, уходил без оглядки. Ни привязанности. Ни чувств. Любые отношения воспринимал как сделки.

Она смотрит на меня, и в её обычно невозмутимых глазах мелькает что-то похожее на удивление.

– Но такого Дэймоса, как с тобой, я не видела никогда.

Сердце пропускает удар.

– Что ты имеешь в виду?

– Он звонит мне в три ночи, чтобы узнать, какие цветы ты любишь. Отменял встречи, чтобы скорее вернуться к тебе. До того, как ты попала в больницу, он провёл два часа, выбирая браслет для тебя в ювелирном магазине. Два часа, Мия. Дэймос Форд, который принимает решения за секунды. И вообще, лично никогда не выбирает девушкам подарки.

Что за браслет? Судя по нашим последним ролевым играм – он подыскивал мне подходящий ошейник.

Николь качает головой, и на ее губах появляется призрак улыбки.

– Он сильно влюблён в тебя. Безнадёжно и патологически, но будет отрицать это до последнего и убегать от своих чувств. Такова его природа. Любые сильные эмоции, привязанности страшат Дэймоса куда больше, чем мысль о крахе всей его идеально выстроенной империи.

Ее слова обжигают, и я чувствую, как слёзы снова наворачиваются на глаза. Все внутри меня сжимается, пылает, кричит настолько, что мне приходится сжать губы, чтобы не заорать от боли. И от ощущения несправедливости потому, что Дэймос поступает так… мучает нас обоих.

– Он даже тогда, на Пхукете, не стал наказывать тебя за твой проступок, потому что не хотел давать тебе своей эмоциональной вовлеченности. Обрубил на корню. Он посчитал, что любые энергозатраты на тебя станут началом его одержимости, и подавил в себе желание бежать за тобой и что-то доказывать, ставить на место. Но видимо… у него не получилось сделать это до конца, раз ты здесь. И в итоге именно ты оказалась его публичной девушкой. Хотя, Мия, поверь, на это место подходят довольно многие. Он предложил эту роль именно тебе, потому что вы встретились случайно и так сложились обстоятельства. И потому что хотел именно тебя, – в ее словах нет ни ревности, ни сожаления, только констатация факта.

Так странно: всегда думала, что Николь влюблена в Дэймоса. Это ведь классика жанра – ассистентки всегда влюбляются в своих горячих боссов. Но, кажется, у Николь еще более холодное сердце, чем у меня.

– Влюблённые люди не поступают так, как поступил он, – шепчу я, и голос ломается на последнем слоге.

– Влюблённые люди делают ошибки, – поправляет Николь мягко. – Особенно те, кто не умеет любить. Кто боится этого больше смерти.

Она наклоняется ближе, и я вижу в её лице что-то теплое и материнское, чего раньше не замечала за всей этой отточенной холодностью.

– Мия, я не говорю, что ты должна легко простить его.

Я киваю, проглатывая ком в горле.

– Но я расскажу тебе то, что знаю о нем. Не с целью оправдать его. Просто чтобы ты понимала, с кем имеешь дело.

– Хорошо, – выдавливаю я. Кажется, мне не придется даже расспрашивать Николь о Дэймосе: все самое важное она расскажет мне сама.

Ника делает глоток своего кофе, и я вижу, как она на секунду закрывает глаза, словно готовясь к чему-то тяжёлому.

– Ты знаешь, каким было его детство?

Отрицательно качаю головой, напрягаясь всем телом.

– Он особо не рассказывает.

– Потому что не хочет, чтобы его жалели. Не хочет быть уязвимым в твоих глазах, – Николь ставит чашку обратно на столик. – Его кровный отец – алкоголик. Он избивал мать годами. Дэймос пытался защитить её, но что может пятилетний мальчик против взрослого мужчины? Иногда, чтобы он не вмешивался, добрый папочка запирал его в темном чулане под лестницей…с тех пор, у него никтофобия.1

Что-то холодное и острое сжимается в моей груди.

– А потом однажды отец принёс домой бутылку серной кислоты. Сказал, что если мать попытается уйти, он изуродует её так, что никто никогда больше на неё не посмотрит.

Воздух застревает в лёгких.

– Она попыталась, – продолжает Николь ровным, почти клиническим тоном, но я слышу напряжение под этим контролем. – Собрала вещи, взяла сына за руку. И отец попробовал выполнить обещание. На глазах у ребёнка.

Я закрываю глаза, но картинка всё равно всплывает перед внутренним взором. Маленький Дэймос: ему пять лет. Русые волосы, зеленые глаза, полные ужаса. Женщина, кричащая от боли. Запах горелой кожи. Шипение кислоты, разъедающей плоть.

– Что значит: попробовал?

– Как бы странно это ни звучало, но ее защитил друг семьи. Она не пострадала сильно физически… но навсегда изменилась внутри. Ей удалось посадить его в тюрьму, и, казалось бы, у Дэймоса после этого должна была начаться новая жизнь. Но его личный кошмар только начался: эта женщина начала менять мужчин как перчатки и разрушать себя. Она винила себя в том, что поступила с мужем так бесчеловечно, потому что любила его, несмотря на зверство, – голос Николь становится тише. – В сердцах она сказала сыну, что это Дэймос во всем виноват. Что муж после его рождения стал таким, а до этого он был идеальным.

Слёзы жгут глаза, но я не даю им пролиться.

– А потом его мать умерла, когда ему было пятнадцать.

– По какой причине?

– Стресс, переизбыток алкоголя, нездоровый образ жизни привел к печальному исходу, – отрезает Николь, оставляя некую недосказанность в этой истории. – После этого последовали приёмные семьи. Первая оказалась не лучше родной: он терпел побои и унижения. Вторая стала тихой гаванью полного безразличия, Дэймос там был просто источником государственных выплат. Третья – самая адекватная пара: довольно строгая и холодная, но хотя бы не жестокая. Они дали ему образование и все, что могли. Но, так уж вышло, не дали любви. Взрослых детей очень сложно полюбить, как родных. Но, наверное, они старались. Они близки, Дэймос испытывает к ним глубокую привязанность и благодарность за все, что они сделали.

Николь смотрит на меня, и в её взгляде столько горечи и понимания, что мне становится больно. Кажется, и у нее было непростое детство. Мягко говоря, у меня тоже: мои родители были потрясающими, но я слишком рано их потеряла, а для детской психики это настоящий крах.

Что ж. Подобное притягивает подобное: Дэймос собирает вокруг себя травмированных личностей.

– Он научился выживать через контроль, Мия. Контролировать окружение. Людей. Эмоции. Особенно свои. Потому что в его мире, если ты теряешь контроль – ты умираешь. Или кто-то, кого ты любишь, умирает вместо тебя.

Я молчу, не в силах вымолвить ни слова.

– Контроль для него – это броня, – добавляет Николь. – Без неё он снова тот пятилетний мальчик, беспомощный и сломленный. И когда ты вошла в его жизнь по-настоящему, когда он начал чувствовать… броня треснула. А он не умеет жить без неё.

– Это не оправдание, – шепчу я, и слёзы всё-таки прорываются, медленно стекая по щекам.

– Нет, – соглашается она, и в её голосе нет осуждения. – Не оправдание. Просто объяснение, почему он не умеет любить: его не научили.

Я представляю Дэймоса ребенком, и сердце мое сжимается так сильно, что больно дышать.

Но это не отменяет того, что он сделал со мной.

– Я не знаю, – говорю я сквозь слёзы. – Не знаю, что мне с этим делать, Ник. Что больнее – то, что он сделал… или то, что я всё ещё верю? Верю, что он может измениться. Что он больше никогда не причинит мне физического вреда. И морального тоже.

Николь молча и крепко обнимает меня, и я позволяю себе сломаться в её объятиях.

Хотя бы ненадолго.

***

Николь укладывает меня в гостевой спальне: комната оформлена в тех же сдержанных тонах, что и вся квартира. Белоснежное постельное бельё, тяжёлые шторы блэкаут, прикроватная лампа с мягким светом. Николь приносит мне свою новую пижаму – шёлковую, немного маленькую для моих форм.

– Ложись спать, – бросает она на пороге. – Завтра будет новый день.

Я быстро киваю, хотя знаю: спать не буду.

Дверь закрывается с тихим щелчком, и я остаюсь одна в темноте. Включаю ночник, ложусь, натягиваю одеяло до подбородка и закрываю глаза.

И тут же вижу его.

Его руки на моих запястьях. Манжеты сжимаются, и это ощущается слишком туго, слишком больно. Я связана и беспомощна. Его член входит в меня жёстко и глубоко, без нежности. Я чувствую себя вещью, его игрушкой и объектом.

– Альпы, – кричу я. – АЛЬПЫ!

Но Дэймос не останавливается, проникая в меня глубже и глубже. Ещё толчок. Ещё.

Слёзы текут по лицу, смешиваясь с остатками макияжа.

Я резко просыпаюсь от того, что кровать проседает под чьим-то весом.

Сердце подскакивает к горлу, а все тело инстинктивно замирает. Внутри словно срабатывает древний механизм «замри или умри», выработанный эволюцией. В комнате темно, шторы блэкаут не пропускают ни луча уличного света, и я вижу только силуэт – мощный, широкоплечий, слишком знакомый.

Дэймос.

Его запах достигает меня раньше, чем я успеваю что-то сказать или сделать. Этот проклятый микс дорогого одеколона, кедра и чего-то чисто мужского, что въелось мне под кожу за эти недели. Мой организм реагирует мгновенно и предательски: по позвоночнику пробегает волна мурашек, дыхание сбивается, а внизу живота вспыхивает знакомое тепло.

Нет. Чёрт. Нет.

– Что ты здесь делаешь? – шепчу я в пустоту, и голос звучит хрипло от сна и непролитых слёз.

Он не отвечает сразу. Я слышу шорох ткани: он снимает пиджак, ботинки. Потом матрас снова проседает, и я чувствую, как он ложится рядом. Не касается меня. Просто лежит на спине, в нескольких сантиметрах, но это расстояние ощущается как пропасть и как ничто одновременно.

– Не мог, – говорит он наконец, и в его голосе столько усталости, что что-то сжимается в груди. – Не мог оставить тебя одну. Не сегодня.

– Это Николь подстроила и пустила тебя? – спрашиваю я, уставившись в потолок.

– Нет, – короткий смешок Дэймоса звучит в ответ. – Она едва не вызвала охрану, сказала, что мне лучше подождать несколько дней. Конечно, она бы этого не сделала, она ведь работает на меня. Но у меня есть ключи от этого здания. Я владею частью акций строительной компании, построившей это здание.

Конечно. Как я не догадалась.

– Ты не можешь просто взять и вломиться в мою спальню, – говорю я, но слова звучат слабо даже для моих собственных ушей. – Это… это снова нарушение границ.

– Я могу, поэтому я здесь, – его дыхание ровное и глубокое. – Ты не брала трубку, – естественно, ведь мой телефон находится в режиме «не беспокоить». Я решил, что ты хочешь поговорить лично. И не мог заснуть, зная, что причинил тебе боль.

Мне нечего сказать ему в ответ. Я не знаю… многие девушки мечтают о мужчине, который будет держать их несмотря ни на что, никогда не отпустит.

С одной стороны, мое сердце тает, когда я чувствую, что Дэймос бегает за мной, с другой стороны – я знаю, какой болью это обернется, когда он вновь меня оттолкнет.

Дэймос Форд – как гребаный непредсказуемый океан: никогда не знаешь, когда прилив, когда отлив, когда десятибалльный шторм или нагрянет цунами.

Мы лежим в темноте, и тишина между нами такая плотная, что кажется, её можно потрогать. Его рука аккуратно ныряет в мои волосы, медленно перебирает пряди. Так успокаивающе, почти гипнотически. Я чувствую, как вдруг понимаю, что тело предательски расслабляется, несмотря на бурю эмоций внутри.

– Можно мне… – начинает Дэймос тихо, и голос звучит хрипло, – можно мне позаботиться о тебе?

Я замираю.

– Что ты имеешь в виду?

– Твоя рука все еще в ожоге, а на твоем теле наверняка остались синяки, – он на мгновение замолкает. – Те, что я оставил.

Сердце сжимается. Я чувствую, как он осторожно проводит пальцами по моему запястью: там, где манжеты впивались кожу. Это касание лёгкое, почти благоговейное.

– Дэймос…, – убеждена, что должна оттолкнуть его и прогнать к чертовой матери.

– Позволь мне, – почти умоляя, шепчет он. – Пожалуйста. Я не прошу прощения. Я прошу… позволь мне увидеть, что я натворил. Может быть, так я пойму и осознаю.

Грудную клетку рвет изнутри от этих слов. Я не знаю, почему киваю. Может, потому что слышу настоящую боль в его голосе. Может, потому что сама хочу, чтобы кто-то позаботился обо мне хоть раз.

– Хорошо, – шепчу я.

Он включает второй прикроватный ночник, и мягкий, приглушённый свет разливается по постели, но я всё равно щурюсь. Детально вижу его лицо: такое осунувшееся и подавленное выражение, с залегшими тенями под глазами.

Дэймос приближается и помогает мне приподняться и сесть удобнее. Его руки дрожат, когда он осторожно берёт мою забинтованную руку – ту, на которую попала кислота.

– Больно? – спрашивает он, глядя на белую повязку.

– Уже нет. Обезболивающие помогают.

Он осторожно целует кончики моих пальцев, прикрывая веки. Медленно. Нежно. Словно извиняется перед каждым.

Потом его взгляд скользит ниже и останавливается на моих измученных запястьях: кожа в этих местах красная, с тёмными отметинами.

– Господи, – выдыхает он, и я вижу, как что-то дрогнуло в его лице. – Мия…

– Не надо, – прошу я. – Не смотри так.

– Как?

– Как будто ты убил кого-то.

– Я убил, – его голос жёсткий. – Доверие. Твоё доверие ко мне.

Мы вновь замолкаем, потому что мне нечего сказать ему в ответ. Он действительно разрушил мое доверие и то зарождающееся к нему тепло, которое я не должна ощущать к человеку, купившему мое время и тело.

– Ты плакала, – говорит он вдруг.

– С чего ты взял? Из-за тебя? Не обольщайся. Куда больше меня волнует покушение на мою жизнь.

– Твой голос. Он звучит… иначе. После слёз.

Чёрт. Он слишком хорошо меня знает. Для человека, поклявшегося не привязываться, он запоминает каждую деталь обо мне и даже тон моего голоса.

– Николь рассказала тебе, – продолжает Дэймос чуть тише. – Обо мне.

Это не вопрос, а утверждение.

– Да, – признаю я.

– И теперь ты жалеешь меня.

– Нет, – отвечаю я быстро. Слишком быстро. – Я… понимаю тебя чуть больше. Это не то же самое, что жалость.

– Я не хочу твоего понимания, – в его голосе появляется что-то жёсткое и острое. – Я хочу, чтобы ты ненавидела меня меньше.

– Я не ненавижу тебя, – шепчу я, и это правда. Это худшая, самая болезненная правда. – Я ненавижу то, что ты со мной сделал. Это разные вещи.

Чувствую, как его рука медленно, осторожно сжимает мою, а потом просто касается кончиками пальцев, словно проверяет, не исчезну ли я, если прикоснуться сильнее.

– Не делай этого, – прошу я, но не отдёргиваю руку.

– Что?

– Не будь таким нежным. Не сейчас, слишком быстро после всего этого треша. Я не выдержу.

Его пальцы переплетаются с моими: большие и тёплые, такие сильные. Те самые руки, которые связывали меня, ласкали, причиняли боль, дарили удовольствие.

– Мия, – его голос совсем рядом, его дыхание касается моего лица. Он ближе, чем я думала. Дэймос слегка наваливается на меня, заставляя упасть на подушку и немного раздвинуть ноги. – Я просто хочу побыть рядом.

Я должна сказать нет. Должна выставить границу. Должна защитить себя от этого мужчины, который разрушает меня медленно, буквально разбирая на атомы одним своим присутствием.

Но вместо этого я шепчу:

– Разрешаю только лежать рядом. Ничего больше.

– Обещаю, – выдыхает он, и я слышу облегчение в его голосе.

Он осторожно, словно я сделана из стекла, притягивает меня к себе на постели. Я позволяю и ложусь головой ему на грудь, чувствую, как его рука обхватывает мою талию, а другая зарывается в волосы. Его сердце бьётся прямо под ухом – быстро, неровно, совсем не так, как его контролируемое дыхание.

Значит, и он не настолько спокоен.

Мы лежим в едва освещенной комнате, и я признаю, что напряжение медленно покидает моё тело. Его тепло окутывает меня, его запах заполняет лёгкие, его сердцебиение успокаивает моё. Это опасно и неправильно. Я не должна позволять ему быть так близко после его поступка.

Но сейчас, в четыре утра, после видео-встречи с Кайсом, я просто устала быть сильной.

Дэйм наклоняется и целует внутреннюю сторону моего запястья – там, где пульс бьётся под тонкой кожей. Его губы ощущаются такими тёплыми и мягкими. Его язык проводит по очередной отметине, и я чувствую, как по позвоночнику пробегает дрожь.

– Что ты делаешь? – шепчу я.

– Прошу прощения, – отвечает он между поцелуями. – У каждого синяка. У каждой раны. Ты же не против легких поцелуев, малышка?

Я колеблюсь, вновь ощущая, насколько это опасно и неправильно. Я не планировала вновь контактировать с Дэймосом так быстро. Честно говоря, моя первая реакция жаждала возмездия и наказания. Когда он рядом, так трудно мыслить здраво и логически, особенно когда он так нежен и чувственен. И моё тело уже все решило за меня.

– Нет, – выдыхаю я.

Он медленно расстёгивает пуговицы, одну за другой. Шёлк соскальзывает с моих плеч, и я остаюсь в одном нижнем белье. Холодный воздух от кондиционера касается разгорячённой кожи, и мои соски мгновенно твердеют под тонкой тканью.

Взгляд Дэймоса темнеет, когда он видит синяки на моих бёдрах – там, где его пальцы впивались слишком сильно. На боках красуются следы от его хватки.

– Я животное, – шепчет он, проводя пальцами по синяку на бедре.

– Нет, – возражаю я. Учитывая то, что Николь рассказала о его детстве, у меня просто язык не поворачивается сказать: «Да, ты, блядь, животное, когда трахаешься». – Но ты совершил ошибку.

– Непростительную.

– Хорошо, что ты осознаешь это.

Дэймос целует синяк на моём бедре, а потом находит губами следующий. Его губы скользят по моей коже так мягко и осторожно, с такой нежностью, что глаза начинают щипать.

– Дэймос…

– Тихо, – шепчет он. – Расслабься, конфетка.

Его рот перемещается выше, целует каждую отметину на моих боках, а крепкие руки с вздыбленными венами гладят мою талию и бёдра. Не требовательно. Не жадно. Просто… с обожанием. Словно он не может от меня оторваться, а я его любимое лакомство.

Я чувствую, как все мое тело начинает отзываться. Тепло разливается внизу живота, дыхание учащается. Это неправильно. Я должна остановить его.

Но не хочу.

– Мия, – голос Дэймоса хриплый и сорванный, он поднимает взгляд. Я замечаю, что его зрачки расширены настолько, что глаза кажутся темными. – Скажи мне остановиться. Сейчас. Или я…

– Или что? – шепчу я.

– Или я покажу тебе, как я должен был позаботиться о тебе после покушения.

Сердце колотится так громко, что я слышу его в ушах.

– Покажи, – выдыхаю я.

Что-то вспыхивает в его взгляде: облегчение, желание, благодарность.

– Но, – добавляю я твёрдо, – если я скажу стоп…

– Я остановлюсь немедленно, – перебивает Форд. – Обещаю.

Я верю ему. Бог знает почему, но верю.

– Тогда… продолжай.

Его руки находят край моих трусиков, и он смотрит на меня, будто еще немного дразнит взглядом меня, а себя – предвкушением ощущений. Затем Дэймос медленно стягивает ткань вниз по моим ногам и поднимает их вверх, соединяя вместе.

Я лежу перед ним обнажённая, уязвимая, покрытая следами его рук. И вместо стыда чувствую… силу, поскольку всей кожей ощущаю, насколько он принимает и хочет мое тело. Со всеми моими лишними сантиметрами и складками. Дэймос целует внутреннюю сторону моего бедра – прикасается губами медленно, оставляя влажный след. Его щетина слегка царапает нежную кожу, и я вздрагиваю.

– Больно? – мгновенно спрашивает он.

– Нет. Так хорошо, – выдыхаю я, ощущая мурашки.

Дэймос продолжает свою фирменную пытку: целует нежный и влажный центр между ног, где я уже мокрая от одного его присутствия. Его дыхание обжигает самое чувствительное место, и я невольно раздвигаю ноги шире.

– Красивая, – шепчет он. – Моя красивая кошечка.

Первое касание его языка к изнывающему отверстию заставляет меня выгнуться. Я хватаюсь за простыни и тут же зажмуриваюсь.

– Смотри на меня, – приказывает Дэйм мягко.

Я распахиваю глаза и опускаю взгляд. Вижу его между моих ног: вид открывается, мягко говоря, непристойный и одновременно интимный, что внутри всё сжимается. Дэймос выглядит голодным.

Он проводит языком по всей длине моей промежности: медленно и смакуя. С губ срывается непроизвольный стон, и я запрокидываю голову, ощущая, как колени трясет от наслаждения.

Блядь. Он использует запрещенный прием, чертов Бог куннилингуса.

– Глаза на меня, Мия, – напоминает Форд.

Я возвращаю взгляд. Его рот работает над моим клитором, губы и язык ласкают круговыми движениями то мягко, то с нажимом. Он изучает меня, запоминает, что заставляет меня дрожать, что вырывает изнутри стоны.

Когда его палец проникает внутрь, я всхлипываю, и он специально останавливается и замирает, ожидая мои подмахивания бедрами. Он любит видеть, как я не совладаю со своей похотью рядом с ним. До встречи с Дэймосом я и не знала, что развратна настолько.

– Мне продолжить, детка? Ты хочешь, чтобы я поимел тебя пальцами?

– Да, – выдыхаю я. – Да, пожалуйста, Дэймос, – мне настолько приятно, что я невольно задаюсь вопросом: а не сон ли это? Не слишком ли быстро моя психика простила его?

Он добавляет второй палец, растягивает меня медленно, одновременно посасывая клитор. Ощущения накатывают волнами, мне хочется плакать от наслаждения. Обхватить его голову ладонями и вжать его лицо между своих бедер.

– Дэймос, я…

– Знаю, – бормочет он в меня. – Чувствую. Кончи для меня, детка. Покажи мне, насколько твоей киске приятно сейчас.

Его пальцы находят ту самую точку внутри, и всё взрывается. Оргазм накрывает меня с такой силой, что я истошно кричу и повторяю его имя, проклятия и бессвязные слова. Все тело содрогается, а мышцы сжимаются вокруг его пальцев, и он не останавливается, ласкает меня, продлевая удовольствие, пока я не начинаю отстраняться от чрезмерной чувствительности.

Только тогда он убирает рот, но пальцы остаются внутри: они медленно и нежно двигаются, помогая мне спуститься с пика.

Я лежу, тяжело дыша, всё тело покрыто испариной. Дэймос вытирает рот тыльной стороной ладони, молча поднимается выше и ложится рядом. Крепко обнимает меня и прижимает к груди.

– Спасибо, – шепчет он в мои волосы.

– За что?

– За то, что не прогнала меня, – на секунду мне кажется, что со мной говорит не взрослый Дэймос, а раненная и надломленная его часть. И мне нравится… видеть его другим, уязвимым, узнавать его глубже, подбираться так близко, как никто другой до меня.

Восхитительное чувство близости.

Я чувствую его вздыбленный член, упирающийся мне в бедро. Дэймос просто каменный, но ничего не просит у меня и не требует, просто крепко прижимает к себе, хотя я представляю, насколько ему больно.

– А ты? – спрашиваю я.

– Неважно.

– Дэймос…

– Учись принимать, Мия, без чувства долга, – целуя мою макушку, замечает он.

Что-то тёплое разливается в моей груди – не желание, а нечто большее.

Мы лежим в тишине, его рука медленно гладит мою спину. Я чувствую, как сон начинает затягивать меня в свои глубины: настоящий, глубокий, уже без кошмаров.

***

Резко просыпаюсь от холода и ощущения пустоты. Простыни рядом со мной гладкие и нетронутые, идеально заправленные, как будто Дэймос здесь и вовсе не лежал. Я провожу рукой по ткани в поисках тепла его тела, но нахожу только прохладу шёлка.

Сердце сжимается, и я резко сажусь на постели, нервно озираясь. Комната выглядит точно так же, как и перед сном: всего один ночник горит тем же мягким светом, хотя я отчетливо помню, что Дэймос включал второй. Моя пижама плотно застегнута на все пуговицы, ее ткань не помята, не сбилась, все сидит идеально. Я расстёгиваю верхнюю пуговицу дрожащими пальцами, заглядываю внутрь и нахожу синяки на своем месте. Тёмные отметины на бёдрах, боках. Но они выглядят… точно так же, как вчера. Не поцелованные. Не влажные от его губ.

Я провожу пальцами по внутренней стороне бедра, там, где чувствовала рот Дэймоса, его язык, его щетину. Но моя кожа сухая и прохладная, никакой чувствительности после оргазма не наблюдается. Я чувствую себя так, словно никто не касался меня часами.

Что, чёрт возьми? Это был сон, и Дэймос не приходил ко мне?

Хватаю телефон с тумбочки. Экран показывает 7:47 утра. Прокручиваю все уведомления.

Он действительно звонил мне и не раз, последний вызов в 3:24.

Я встаю на ватных ногах и направляюсь к двери. Открываю тихо, выглядываю в коридор. Квартира Николь погружена в тишину, а из её спальни не доносится ни звука. Возвращаюсь к кровати и опускаюсь на край, обдумывая столь реалистичный сон. Еще раз приглядываюсь к соседней подушке и, не найдя на ней никаких вмятин, поднимаю ее к своему лицу, и вдыхаю глубоко воздух. Облегченно замираю, уловив аромат его парфюма на подушке. Или мне уже мерещится? Может, это просто остатки его запаха на моей коже и в волосах?

Встаю, направляюсь в ванную комнату при спальне. Включаю свет, смотрю на себя в зеркало.

Лицо бледное, с внушительными тенями под глазами. Губы чуть припухшие, словно я кусала их во сне. Волосы растрёпаны. Я выгляжу так, будто действительно не спала всю ночь.

Или так, будто мне снился очень яркий сон.

Поворачиваюсь, стягиваю пижамные штаны, разглядываю бёдра в зеркале. Синяки определённо есть. Но есть ли новые отметины? Покраснения от поцелуев? Следы щетины?

Не вижу ничего. Только старые синяки, полученные накануне.

Но внизу живота всё ещё тянет, но не болезненно. Скорее… знакомо. Как после хорошего секса. Как после того, как кто-то довёл тебя до оргазма и твоё тело всё ещё помнит каждое прикосновение.

Или это просто мышечная память? Тело, которое так привыкло к нему, что создаёт ощущения на пустом месте?

Я возвращаюсь в спальню, сажусь на кровать, беру телефон. Пальцы зависают над экраном. Я могу написать ему. Спросить напрямую: ты был здесь этой ночью?

Но что, если нет? Что, если я просто настолько отчаянно хотела присутствия Дэймоса, что мой мозг создал целую реальность? Что, если всё это было сном, таким ярким и осязаемым, что граница между явью и фантазией стёрлась?

Или что, если он действительно был здесь, и это была не жалость, не похоть, а настоящее желание позаботиться обо мне? Что, если его прикосновения были реальными, его слова искренними, а его уход до рассвета единственным способом не нарушить моё доверие снова?

Я смотрю на синяки на запястье и представляю, как его губы касаются каждого. Воспроизвожу из воспоминаний ощущение тепла его рта на коже. Слышу эхо его голоса: Позволь мне позаботиться о тебе.

Реальность это была или сон?

Закрываю глаза, пытаюсь вспомнить детали: его вес на кровати, звук дыхания, вкус его поцелуев. Ощущение его пальцев внутри. Всё настолько живое, настолько осязаемое.

Но сны тоже бывают такими. Особенно когда ты хочешь чего-то так сильно, что реальность перестаёт иметь значение.

Может быть, неважно, был Дэйм здесь или нет. Может, важно только то, что какая-то часть меня хотела, чтобы он был. Хотела его нежности, его абсолютного раскаяния, его прикосновений, которые лечат, а не ранят.

Внезапно я замечаю на прикроватной тумбочке конверт. Понятия не имею, почему не увидела его раньше: большой, кремовый, запечатанный красным сургучом в форме печати с буквой D.

Сердце пропускает удар.

Я не слышала, как кто-то входил. Но конверт здесь, лежит на тумбочке, воплощая собой бомбу замедленного действия.

Руки дрожат, когда я беру его и ломаю печать, замечая внутри несколько предметов: прозрачный пакетик с чёрным пеплом и еще один лист.

Хмурюсь, высыпаю немного сожженной бумаги на ладонь.

«Это всё, что осталось от документа, который делал тебя моей собственностью. Д.»

У меня даже дыхание перехватывает от того, что он вновь вытворяет.

Контракт. Он сжёг контракт.

Затем я нахожу другой, новый лист бумаги, разительно отличающийся от того длинного контракта, который я когда-то подписывала, включающий в себя уйму пунктов и выплату огромной неустойки.

«СОГЛАШЕНИЕ МЕЖДУ ДЭЙМОСОМ ФОРДОМ И МИЛЕНОЙ ВАЙС»

Глаза скользят по строчкам. С каждым словом мои внутренности затягиваются в тугой узел.

Настоящим я, Дэймос Форд, признаю следующее:

Предыдущий контракт между нами был ошибкой. Я пытался купить то, что нельзя купить. Контролировать то, что нельзя контролировать. Владеть тем, кто не является собственностью.

Поэтому предыдущий контракт уничтожен (пепел прилагается).

Вместо него предлагаю новые условия:

1. Никаких финансовых обязательств. Это не сделка. Финансовые обязательства распространяются только на правила, касающиеся конфиденциальности и репутации.

2. Никаких ролевых игр без взаимного желания.

3. Стоп-слово действует мгновенно. Всегда. Без исключений.

4. Ты имеешь право уйти в любой момент. Без последствий. Без вопросов.

5. Я обязуюсь посещать психотерапевта.

Я всю жизнь боялся потерять контроль. Но ты первая, ради кого я готов работать над собой в этой сфере.

Подпись: Дэймос Форд»

Он, черт его раздери, издевается?!

Внутри разворачивается настоящая буря: часть меня – та, что влюбилась в него за это время – чертовски сильно хочет плакать. Потому что это красиво. Потому что это именно то, что я хотела услышать. Потому что он признаёт свои ошибки, он умеет это делать, он способен на глубокие чувства, он постепенно меняется и обещает.

Но другая часть – та, что едва не задохнулась, пока он имел меня в рот – начинает кипеть.

Он думает, это всё исправит?

Красивые слова на бумаге?

Ещё один чертов контракт?!

Ярость поднимается волной, горячей и слепой. Он сжёг старый контракт, а потом написал новый, чертов гений. Это выбор без выбора… Он все равно знает, что я никуда не уйду, что я зависима от обеспечения им моей безопасности. А этим игрушечным жестом Форд просто хочет поскорее получить мое прощение и благосклонность, чтобы и дальше вести себя как вздумается.

Ведь основная проблема была не в пунктах нашего прежнего контракта, не в деньгах и не в условиях.

Проблема в мышлении, в том, что Дэймос думает, будто любовь – это сделка, которую можно пересмотреть и подписать заново с лучшими условиями, а моё сердце – это очередной актив, который можно вернуть правильной формулировкой.

– Ты ничего не понял, – проговариваю я вслух, и голос звучит холодно. – Ты абсолютно ничего не понял, Дэймос Форд.

Я разрываю конверт, и бумага отзывается приятным хрустом. Я рву его методично и яростно, превращая его красивые слова в жалкие клочки. Я не хочу больше никаких соглашений.

Я хочу человека, который придёт и скажет: «Прости меня». Без бумаг. Без условий. Простое человеческое «прости», мать его.

Дэймос

Виски обжигает горло – Macallan 25, бутылка, которую я купил пять лет назад и ни разу не открывал. До сегодняшней ночи. Теперь она стоит передо мной на журнальном столике, наполовину пустая, а янтарная жидкость плещется в хрустальном стакане в моей руке.

Я достаточно редко пью. Контроль превыше всего – это правило номер один, которое я усвоил ещё подростком в холодном доме приёмных родителей. Алкоголь размывает границы, притупляет рефлексы и делает уязвимым.

Но сегодня контроль уже потерян.

Поэтому какая, к чёрту, разница?

Пентхаус погружён в полумрак. Только один ночник горит в углу гостиной: тусклый, едва заметный, но достаточный, чтобы не дать темноте поглотить меня целиком. Я не могу находиться в полной темноте. Никогда не мог. С тех самых пор.

Закрываю глаза, и сразу же всплывает картинка из моего прошлого, от которой не убежать даже через двадцать лет.

Мне пять. Я прячусь в шкафу в родительской спальне, чтобы не попасть в еще более жуткий чулан, где иногда закрывает меня отец. Пахнет нафталином и пылью. Темно. Так темно, что я не вижу собственных рук.

Отец что-то истошно кричит внизу, а мама в ответ рыдает. После очередного удара наступает адская тишина. Страшная, давящая тишина.

Я слышу его шаги на лестнице. Они тяжёлые и медленные.

Дверь моей спальни распахивается.

– Дэймос, – пьяный и вязкий голос выворачивает наизнанку. – Выходи, сынок. Не прячься.

Я замираю и буквально не дышу, каждая клетка моего тела парализована страхом.

Но он находит меня и хватает за шкирку, выдёргивает из шкафа, как беспомощного котёнка.

– Хочешь увидеть, что бывает с теми, кто меня предаёт? – помню, как отец тащит меня вниз по лестнице, направляясь в гостиную.

Там мама, она лежит на полу. Лицо… Господи. Её лицо в каплях крови.

Я кричу так сильно, что кажется, легкие вот-вот лопнут. Или думаю, что кричу. Я уже не помню… возможно, этот крик был внутри меня, потому что я боялся, что он убьет ее, если я издам хотя бы малейший писк. Он много раз угрожал мне этим, когда я пытался ее защитить.

Отец утаскивает меня обратно в шкаф, словно я вещь.

– Посиди тут. Подумай, что бывает, когда не слушаешься.

Темнота шкафа поглощает меня, и я снова слышу её крики, которые дарят мне облегчение. Если мама кричит и плачет – это хорошо. Значит, она еще жива.

Время перестаёт существовать в этой непроглядной темноте. И меня в ней тоже нет…

Воспоминания возвращаются волнами, и я смотрю на манжеты, небрежно брошенные на полу. Итальянская кожа и бархатные подкладки: для секс-игр я всегда выбирал лучшее. Всегда был осторожен до педантичности. Проверял затяжку дважды. Следил за дыханием партнёрши, за цветом кожи на запястьях, за малейшими признаками дискомфорта.

Всегда слушал, когда говорили стоп.

Всегда.

До Мии.

Я не знаю, что на меня нашло. Хотя, черт, знаю… я выплеснул всю свою агрессию, которая у меня есть на нее, потому что мисс Вайс занимает слишком много моих мыслей. Она выходит за рамки плана, игры, и меня это бесит.

Альпы.

Её голос эхом отдаётся в черепе – отчаянный, ломающийся, умоляющий. Я слышу каждую интонацию, каждую ноту паники в этом слове.

Я не остановился, черт возьми.

Нет, не так. Не совсем так.

Я не остановился сразу.

Стоп-слово было для меня абсолютом – той единственной границей, которую нельзя переступать ни при каких обстоятельствах. Это огромная разница между игрой и насилием. Между доминированием и абьюзом.

И я ее переступил.

Почему, блядь?

Не трогай меня. Иди к черту, чудовище!

Когда я увидел в ее глазах бесконечное разочарование мной, внутри что-то треснуло, а паника захлестнула меня мгновенно – чистая, первобытная, иррациональная. Мия подобралась ко мне слишком близко. Слишком по-настоящему. И это похоже на то, чего я избегал всю сознательную жизнь.

Привязанность.

Нужно было срочно восстановить дистанцию. Вернуть контроль. Показать ей и себе, что это просто секс. Контракт. Финансовая сделка с приятными бонусами.

Не любовь.

Потому что любовь убивает – я видел это своими глазами. Мать любила отца так сильно, что возвращалась к нему снова и снова. Верила, что он изменится. Прощала удары, синяки под тональным кремом, унижения на глазах у соседей. Любила до последнего вздоха.

А он фактически убил её на моих глазах.

Всю жизнь я боялся превратиться в него. Контролировал каждый импульс до одержимости. Душил эмоции в зародыше. Строил стены так высоко и плотно, что никто не мог пробраться внутрь и увидеть того сломленного мальчика, что всё ещё прячется в темноте.

И всё равно стал монстром.

Другим монстром, с другими методами, в дорогом костюме и с безупречной репутацией.

Но монстром.

И худшее состоит в том, что я не знаю, как это исправить.

Не знаю, можно ли вообще.

***

Телефон на столе вибрирует, но я методично игнорирую его, как и Мия мои звонки. Уже четырнадцать пропущенных от Николь. Наконец, отвечаю этой неугомонной, когда часы показывают 03:47.

– Что? – не узнаю свой хриплый голос от виски и долгого молчания.

– Ты пьёшь, – констатирует Николь. Кажется, иногда она забывает, что работает на меня.

– Наблюдательно. У тебя установлены камеры в моей гостиной?

– Дэймос, – её голос становится жёстче. – Ты облажался. Я попыталась исправить ситуацию, немного рассказать о твоем тяжелом детстве и причинах твоего поведения, но я не уверена, что Мия вообще захочет с тобой контактировать после этого. А если будет… и продолжит игру и контракт, не факт, что не затаит такую обиду и агрессию, которую потом вновь выльет на тебя, когда вы будете на публичном мероприятии.

– Знаю, – пытаюсь собрать затуманенные алкоголем клетки мозга, прислушиваясь к Николь. – Ты это серьезно? Считаешь, мне стоит бояться поведения девушки, которую я нанял для того, чтобы она была моей девушкой? Я думаю, что мне лучше просто поменять Мию на кого-то другого и оставить ее в покое, как вариант. Возможно, я просчитался, когда решил, что поставлю Кайса на место, если покажу ему, что его бывшая принадлежит мне, – я немного сам не соображаю, что несу, проклиная себя за момент слабости и чертов виски.

– Это невозможно. Никого не нужно менять, Дэймос, – строго отзывается Николь. – Максвелл и Дунакан ждут стабильности. Не забывай, что они хотят видеть тебя серьёзным, моногамным, семейным человеком. Ты уже познакомил их с Мией. Они видели вас вместе. Они уже приняли её как часть пакета.

– И?

– И если ты сейчас поменяешь девушку, это будет выглядеть как абсолютная ветреность. Поведение незрелого и нестабильного мальчишки. Неспособность удержать отношения. Они подумают: если он не может сохранить личную жизнь, как он сохранит их деньги? Не забывай, насколько они «старой школы», у них совершенно иное мышление.

Сжимаю челюсть, прекрасно понимая, что Ника права.

– Она не станет со мной разговаривать после этого.

– Тогда молись, чтобы заговорила и простила. Я этому поспособствовала, – голос Николь холодный, безжалостный. – Потому что снова менять девушку, которую ты уже со всеми познакомил – это крах.

Ее слова бьют точнее пули.

– Что ещё? Это все, что ты хотела сказать мне в почти в четыре часа ночи?

– За последние сорок восемь часов Кайс провёл еще три массированных атаки, – она переключается на деловой тон, и я слышу стук по клавишам. – В FINMA снова поступила анонимная жалоба на тебя. Если запросят проверку, сам ее факт уже является пятном на репутации. Но и это еще не все… снова была попытка взлома серверов компании.

– Что именно они пытались получить?

– Документы по трастовым структурам и засекреченные схемы владения компанией. Им не удалось – наше шифрование крепко держится и неуязвимо. Но сам факт…

– Кайс продолжает бить по всем фронтам одновременно, – заканчиваю я.

– Да. Финансы, репутация, регуляторы, кибербезопасность. Он хочет развала твоей империи. Это точно не про бизнес, Дэймос. Это личный почерк Кайса, и я думаю, он не остановится, пока не достигнет цели.

– Он так сильно хочет её обратно, – говорю я вслух. – Интересно почему. Зацикленность?

– Похоже на то. И уничтожение тебя – это его способ добиться этого.

– Она просто ведьма, если настолько сильно его привязала к себе, что он отлипнуть от нее не может спустя годы…

– А тебя Дэймос? – усмехается Ника. – Действительно, ведьма, раз из-за нее такая война разворачивается. Возможно, я должна попросить у Мии секрет приворотного зелья, – отшучивается Николь.

Ярость закипает под кожей. Чистая, холодная, расчётливая ярость, когда я допускаю лишь мысль о том, что у нее еще могут сохраняться чувства к Кайсу, и она, теоретически, может перейти на его сторону.

– Когда у нас благотворительный аукцион?

– На следующей неделе. Все ключевые люди будут там. Кингсли, Максвелл, Дунакан. И Кайс получил приглашение, но пока по инсайдерской информации не подтвердил свое участие.

– Мне нужна Мия там.

– Я знаю. Но пока она твердо намерена не общаться с тобой до скончания времен.

– Она должна пойти.

– Должна? – голос Николь становится опасно тихим. – Дэймос, скажи спасибо, что она не сбежала в полицию, не сняла свои синяки или не засняла публичный ролик с подробным рассказом о том, что у тебя есть подобные эм… наклонности. Тебе нельзя с ней ссориться, конфликтовать, терять ее безумную влюбленность… Она всегда должна быть на твоей стороне, понимаешь? Иначе она станет не оружием в этой войне, а уязвимостью.

– Думаешь, она на это способна?

– Ты забыл о случае с цветами и как она сняла ролик? У нее есть публичный голос. И перестань думать о ней как об активе, который можно вернуть переговорами. Она девушка, и ты ее очень ранил.

– И что мне, черт возьми, с этим делать?

– Не знаю, Дэймос. Но послезавтра она должна быть с тобой на мероприятии, иначе все было зря. И кстати… утром ты вылетаешь на Кипр, программисты, занимающиеся кибершифрованием и держащие сервера, требуют твоего личного присутствия для усиления кодировки. Я пришлю тебе все расписание.

Николь резко сбрасывает трубку, поражая меня своей холодностью и расчетом: за это я ее ценю и понимаю, почему она так долго работает на меня. В моменты моей так называемой слабости она умеет сказать то, от чего я протрезвею в два счета.

Я не замечаю, как летят часы, возможно, я даже засыпаю на диване. Смотрю на часы: 05:12. Не спал ни минуты.

Принимаю твердое решение: мне нужно увидеть её прямо сейчас.

Квартира Ники встречает меня тишиной: я вхожу, используя код на электронном замке, и он бесшумно открывает дверь. Паркет едва поскрипывает под моим весом, когда я двигаюсь по коридору. Каждый шаг отдаётся в висках глухим ударом, словно сердце переместилось в голову.

Спальня Николь слева, дверь плотно закрыта. Гостевая прямо по коридору, приоткрыта на несколько сантиметров. Оттуда пробивается слабый свет ночника, и я останавливаюсь на пороге, не решаясь войти.

Ты нагло вторгаешься в её пространство, пока она спит, после того, как конкретно облажался. Ты приходишь к ней в момент, когда она чертовски уязвима.

Но рука уже толкает дверь шире, и я вхожу, замечая, что малышка лежит на кровати: Мия спит на боку, укутанная белым одеялом до подбородка. Лицо сияет в свете ночника, волосы рассыпаны по подушке тёмным водопадом. Мия дышит глубоко и ровно, ее пухлые губы чуть приоткрыты. Одна рука вытянута поверх одеяла, пальцы слегка сжаты, словно она что-то держала во сне и отпустила.

Я просто стою и пялюсь на нее, не в силах оторваться от нее и ловя себя на мысли, что я уже, черт возьми, соскучился.

По ее запаху, по ощущению ее кожи на подушечках своих пальцев.

Мия Вайс – девушка, которая проникла под кожу, въелась в мысли, заполнила собой каждый угол моего идеально выстроенного мира.

Делаю шаг ближе к кровати. Потом ещё один. Останавливаюсь в двух метрах, вцепившись руками в карманы пиджака, чтобы не протянуть их к ней. Потому что если прикоснусь, не смогу остановиться. Лягу рядом, притяну к себе, зарою лицо в её волосы и буду дышать её запахом до тех пор, пока мир снова не обретёт смысл.

Я должен дать ей время.

И себе тоже.

И честно говоря, я сам себя осуждаю за то, что так быстро прибежал к ней, словно чертов пес на привязи. Если бы год назад мне бы кто-то сказал, что я так сильно буду сталкирить женщину и быть буквально одержимым ею, я бы рассмеялся в лицо человеку, сморозившему подобную чушь.

Смотрю на лицо Мии, запоминаю каждую деталь: длинные ресницы, отбрасывающие тени на щёки, замечаю маленькую родинку у виска. Изгиб ее губ становится мягче во сне, и сейчас она выглядит спокойной, почти счастливой.

Без меня.

Что-то сжимается в груди так сильно, что на мгновение забываю, как дышать.

Страх.

Признаюсь себе честно, здесь, в темноте, где никто не услышит.

Я боюсь её.

Не физически. Не как угрозы. А как возможности. Возможности чувствовать что-то настолько сильное, что это разрушит всю броню, которую я строил почти тридцать лет. Рядом с ней я теряю привычные стратегии и паттерны: контроль, дистанция, холодный расчёт. Это мои стены, мои правила, моя защита от мира, который однажды показал, что любовь убивает.

Мать любила отца. И умерла от этой любви медленно, мучительно, теряя себя по частям.

И если я позволю себе любить её…

И потом потеряю…

Я не выживу.

Сжимаю кулаки в карманах до боли. Ногти впиваются в ладони, и это ощущение якорит меня, возвращает в реальность.

Зачем, чёрт возьми, я встретил её?

Вопрос без ответа. Но он крутится в голове, настойчивый и беспощадный.

Зачем судьба или случайность, или что там управляет этим миром, свела нас? На Пхукете, где я искал короткого отдыха и приключений, а она пыталась сбежать от прошлого. И вот итог: две сломленные души, притянувшиеся друг к другу как магниты.

Она шевелится во сне, переворачивается на спину. Одеяло сползает чуть ниже, открывая плечо в тонкой шёлковой пижаме. Я вижу край синяка на ключице, там, где мои пальцы были слишком жадными, слишком грубыми.

Прости.

Я должен оставить ей одно письмо, как первый шаг к очередному циклу сближения. Не отвяжешься от меня теперь, девочка. Ты влипла, как и я – всерьез и надолго.

Телефон вибрирует в кармане, оповещая меня о скором вылете на Кипр. Я тихо и бесшумно выхожу из комнаты и закрываю дверь с мягким щелчком, испытывая внутри искреннее желание забраться к ней под одеяло и прижать к своей груди эту сладко спящую малышку.

Но надеюсь, этот момент не заставит себя долго ждать, и холодное сердечко моей обиженной принцессы скоро оттает.

Мия

Просыпаюсь от вибрации телефона на тумбочке, и сердце мгновенно подскакивает к горлу. Экран светится в полумраке спальни и транслирует неизвестный номер. Рука тянется к смартфону сама собой, хотя каждая клетка тела кричит: не бери, не смотри, брось его к чертям.

Но я уже провожу пальцем по экрану и принимаю этот чертов видеозвонок, хотя подсознательно уже догадываюсь, от кого он может быть.

Изображение загружается секунду, может, две – а мне кажется, прошла вечность. Потом экран заполняется картинкой, и всё внутри замирает.

Я вижу ребенка…

Маленький мальчик, на вид ему два года: слегка вьющиеся волосы обрамляют пухлые щёки. Он сидит в какой-то стеклянной коробке. Нет, не коробке, а прозрачной комнате с мягкими стенами. Игрушки разбросаны по всему полу: вот валяется огромный плюшевый медведь, окруженный в разноцветных кубиках и машинках.

Он увлеченно играет наедине с собой и складывает высокую башню из цветных блоков.

А я не могу дышать.

Потому что его лицо… Господи, его лицо: нос, форма губ, линия бровей…

Удивительное чувство, но я вижу себя в нём, хотя не скажу, что он очень сильно на меня похож.

Камера поворачивается, и в кадре появляется знакомая смуглая мужская рука, обрамленная дорогими часами Patek Philippe на запястье. Рука накрывает голову мальчика и нежно, почти любовно поглаживает.

Голос Кайса звучит за кадром:

– Доброе утро, Мия. Надеюсь, ты хорошо спала, – словно мягкий и бархатистый яд, он незаметно парализует мое сердце.

Хочу что-то сказать, но голос застревает в горле. Просто смотрю на экран, вцепившись в телефон так сильно, что пальцы белеют.

Кайс продолжает, и тон его голоса почти отеческий:

– Познакомься с Михаилом, точнее с Майклом. Иногда я называю его Миша. Он очень любит машинки и строить башни, из еды ненавидит брокколи, да и в целом не переносит овощи. Говорит на двух языках: арабском и английском. Очень умный мальчик. Ты могла бы научить его русскому языку, если была бы рядом. Наверное, твои родители расстроились бы, если бы увидели, что их внук теряет связь со своими корнями.

Камера приближается к лицу ребёнка: он робко поднимает взгляд и улыбается кому-то за кадром. Эта улыбка… если можно вспороть душу удаленно и без реального лезвия, то это только что произошло.

Слёзы жгут глаза, но я не позволяю им пролиться. Не сейчас. Не пока Кайс может их услышать.

– Он здоров, счастлив и любим, – продолжает Кайс, и в его голосе звучит что-то похожее на гордость. – У него есть всё, что нужно ребёнку. Лучшие врачи, воспитатели, игрушки. Он растёт в абсолютной безопасности.

В этом я, черт возьми, сомневаюсь, вспоминая о том, как Кайс мог обращаться со мной. Его вспышки агрессии однажды уже привели к трагедии.

– Но он не знает тебя, Мия, – Кайс совершает глубокий и драматичный вдох. – Не знает, что у него есть мать. Думает, что я всё, что у него есть. И знаешь что? Возможно, так даже лучше для всех. Иногда я не уверен, что хочу его с кем-то делить. Ты же знаешь, как я мечтал о ребенке. Ты же помнишь, какой именно контракт нас с тобой связал и сделал близкими? Уверен, у тебя с Дэймосом тоже контрактные отношения. Надеюсь, ты не пообещала ему то, что пообещала мне… Я очень ревнив и не перенесу, если у вас все сложится подобным образом, милая.

Из моей груди рвется немой крик такой силы, какой бы мог услышать весь чертов мир, но я сцепляю губы.

– Подумай об этом, – голос Кайса становится мягче, почти интимным. – Ты хочешь разрушить его мир? Вырвать его из единственной жизни, которую он знает? Или ты позволишь мне заботиться о нём, как я делал все эти годы? – экран телефона резко гаснет, после этих слов ублюдок сбрасывает звонок.

А я сижу на кровати и держу телефон в дрожащих руках, наконец-то дав волю слезам. Они разливаются беззвучными и горячими потоками по щекам, обжигая кожу.

Господи, что мне делать?

Это правда? Или очередная манипуляция? Кайс – мастер иллюзий, я знаю это лучше, чем кто-либо. Годы с ним научили меня видеть, как он искажает реальность, создаёт нужную ему картину мира.

Видео может быть фейком. Искусственный интеллект сейчас творит чудеса, благодаря технологии deepfake: я видела примеры мошенничества в интернете, читала статьи о том, как с помощью этого новшества людей разводят на огромные бабки.

Но… Что, если это правда?

Что, если где-то в Дубае, в роскошном доме за высокими стенами растёт мой сын? Играет с игрушками, учится говорить, улыбается, не зная, что его мать три года оплакивала его смерть?

Мне нужны доказательства, прежде чем я начну плясать под дудку Кайса или начну строить свой план по возвращению сына: медицинские записи из клиники, свидетельство о рождении и ДНК-тест. Что угодно реальное, осязаемое, что нельзя подделать.

Но как их получить?

Мысль о Дэймосе мелькает в голове первой. Безусловно, у него есть всё необходимое: деньги, международные связи, частные детективы мирового уровня, хакеры, способные взломать любую базу данных, юристы с доступом к закрытым реестрам. Он мог бы помочь в два счета. Наверное, даже помог бы без лишних вопросов, если бы я попросила.

Но я не могу.

И дело не просто в обиде или страхе перед ним.

Дело в том, что Кайс ждёт этого.

Он не просто следит за Дэймосом – зная его, он наверняка изучает каждое его движение, каждую транзакцию, каждый телефонный звонок. Я знаю, как он уничтожает тех, кто ему неугоден: ведет системную охоту. Кайс выстраивает сеть, готовясь затянуть петлю в нужный момент.

И если Дэймос вдруг начнёт копать в Дубае – запрашивать медицинские архивы клиник, пробивать записи актов гражданского состояния, нанимать местных детективов для слежки, то Кайс об этом узнает. Мгновенно. У него там всё под контролем: врачи, чиновники, полиция.

И тогда Кайс быстро нанесёт финальный удар, а я стану той, кто это все спровоцировала.

Но и это не самое страшное.

Самое страшное – что будет с Мишей.

Если Кайс узнает, что я пытаюсь забрать ребёнка, используя силу и влияние Дэймоса как оружие… он не просто разозлится. Он взбесится. Потеряет остатки контроля, которые ещё держат его в рамках приличий.

Я знаю этого мужчину. Я жила с ним в одном пространстве. Видела, как он переходит от холодного расчёта к слепой ярости за секунды. Как ломает вещи, как бьёт кулаком в стену, как его глаза становятся пустыми, мёртвыми, когда он принимает решение уничтожить кого-то.

И если он решит, что я предала его окончательно, выбрав Дэймоса в борьбе за сына…

Он никогда не отдаст мне Мишу.

Никогда.

Спрячет его так глубоко, что я не найду даже с армией детективов. Увезёт в Саудовскую Аравию, в Катар, в какую-нибудь закрытую резиденцию в пустыне, куда не добраться без его разрешения. Сменит имя ребёнку, документы, сотрёт все следы.

Встаю с кровати на ватных ногах и направляюсь к своей сумке, в надежде найти там таблетки с успокоительного. Хаотично роюсь внутри: кошелёк, косметичка, прочий хлам…

И вдруг нахожу маленькую визитную карточку со знакомым именем:

Alex Kingsly

На обороте рукописная надпись: «Если понадобится помощь. A.»

Провожу пальцами по тисненым буквам и вспоминаю тот день в Санкт-Морице, когда мы поссорились с Дэймосом, и я просто сбежала на склоны, катаясь так, будто это могло дать мне полную свободу и контроль над своей жизнью.

Я хорошо помню Алекса Кингсли: высокий, спокойный, с этой лёгкой улыбкой и внимательным взглядом, который видел слишком много. «У вас потрясающие глаза. Это линзы?» – флиртовал он без навязчивости.

Я тогда согласилась выпить с ними после катания, потому что не хотела возвращаться в пустой номер. Не хотела думать о Дэймосе, о контракте, о том, во что превращается моя жизнь. Мы сидели в уютном кафе с видом на Альпы, пили горячее вино с пряностями, и Алекс рассказывал истории про сделки, которые провалились самым идиотским образом. Адриан показывал фото УЗИ будущего сына. Я смеялась. По-настоящему смеялась впервые за недели.

А когда Адриан ушёл отвечать на звонок жены, Алекс наклонился ближе и сказал тихо:

«Возьми мою визитку на случай, если вдруг понадобится моя помощь».

Когда я вернулась в номер, нашла его визитку в кармане куртки. С надписью на обороте. И хотела выбросить, но подумала, что это неправильно. И рука не поднялась.

Интуиция? Предчувствие? Или просто понимание, что когда живёшь в мире Дэймоса Форда и Кайса аль-Мансура – запасной выход никогда не помешает.

И теперь эта визитка кажется мне не просто бумажкой.

Это единственная ниточка к человеку, который, первое: не связан со мной публично (Кайс не следит за ним). Второе: достаточно влиятелен, чтобы иметь связи на Ближнем Востоке. Третье: предложил помощь первым, без скрытых мотивов (или я хочу в это верить). И последнее: не потеряет империю, если Кайс узнает (он конкурент Дэймоса, но не враг Кайса).

Обращаться к нему – тоже огромный риск, но у меня нет другого выхода.

Если есть хоть малейший шанс, что Миша жив и я могу его вернуть…

Я должна попытаться.

Алекс Кингсли.

Пожалуйста, будь тем человеком, за которого себя выдаёшь.

Дэймос

Кипр встречает меня удушающей жарой, даже несмотря на зимний месяц. Выхожу из здания дата-центра, где провёл последние три дня, наблюдая, как программисты переписывают протоколы шифрования серверов ATLAS. Мы добавили новые алгоритмы, создали новые уровни защиты. Кайс не доберётся до моих данных теперь. По крайней мере, не так легко, как пытался раньше.

Но облегчения от этих мыслей все равно нет.

Только растущее напряжение, которое сжимает виски и не даёт дышать полной грудью. Что-то не так. Инстинкт, отточенный годами в бизнесе, кричит об опасности. Кайс слишком тихий в эти дни. После покушения на Мию с кислотой, после атак на FINMA и попыток взлома – внезапное затишье.

Это не похоже на аль-Мансура. Он не отступает и не сдаётся. За десять лет в бизнесе я научился читать противников, и Кайс – из тех, кто предпочтет умереть, но не проиграть. Тишина с его стороны это не капитуляция, а затишье перед бурей. Он затаился, собирает силы, выжидает момент для решающего удара.

И самое дерьмовое в этой ситуации – я знаю, куда он ударит.

По Мие.

Она мой единственный козырь в этой войне. И одновременно – моя главная слабость. Кайс это понимает. Он всегда бил по болевым точкам, по тому, что имеет значение. А Мия для меня значит слишком много. Гораздо больше, чем я готов признать даже себе.

Раньше я воевал холодно, расчётливо. Каждый ход просчитан на три шага вперёд. Эмоции всегда были главным врагом стратегии, а привязанность – уязвимостью, которую противник использует первой.

Но теперь всё изменилось. Теперь у меня есть что терять. И пока мне нечем крыть, кроме Мии. И это дерьмово, но хорошая новость в том, что я признаю и адекватно оцениваю свое не самое выгодное положение сейчас, а значит, смогу найти решение задачи и выйти к преимуществу. Он ждёт, когда я крупно ошибусь… когда эмоции возьмут верх над разумом. Когда я сделаю еще один неверный ход, ослеплённый страхом за Мию.

Это чертовски пугает меня, и одновременно я впервые в жизни ощущаю жизнь настолько ярко. Возможно, потому что мне теперь есть что терять? Что-то кроме материального благополучия и свободы, которую я бы все равно не утратил, если бы инсценировал свою смерть. Этот вариант я оставил на самый крайний случай, если окажусь неугодным для всех стран мира, но за место под солнцем Швейцарии я еще поборюсь: надеюсь, в итоге я надежно скрою здесь все свои капиталы и получу полную юридическую неприкосновенность.

Сажусь в машину, которая везёт меня обратно в аэропорт. Достаю телефон, смотрю на экран. Три пропущенных от Николь и одно взволнованное сообщение: «Срочно. Позвони, как освободишься».

Набираю её номер, и она отвечает после первого гудка.

– Дэймос. Наконец-то.

– Что случилось?

Слышу, как Ники совершает глубокий вдох. Это плохой знак. Николь не нервничает просто так.

– Тут всплыла такая информация, присядь, если стоишь. Я нашла кое-что о Мие. О её родителях. Кажется, встреча с Кайсом не была случайной. Он охотился на неё целенаправленно. И теперь я понимаю почему.

– Говори, – сердце пропускает удар.

– Анна и Михаил Вайс официально погибли в крушении частного вертолёта в Альпах одиннадцать лет назад. Отец занимал должность врача-исследователя, работал над лекарством от рака. Мать – юрист международного права, работала в структурах ООН. Они переехали в Женеву, когда Мие не было и года. У них были связи на самом верху: политики, финансисты, дипломаты.

Я молчу, переваривая информацию. Николь продолжает, захлебываясь новостями:

– Но наша команда копнула глубже, Дэймос. Официальная версия крушения в документах это отказ техники. Вертолёт упал в горах, и оба погибли мгновенно. Но есть нюансы: экспертиза проводилась слишком быстро, дело закрыли за две недели. Никаких вопросов, никаких дополнительных проверок, а тела кремировали практически сразу.

– Ты думаешь, это было не несчастным случаем, – подвожу черту я.

– Я думаю, что людей с такими связями не хоронят так тихо. Отец Мии работал не только над лекарством от рака. У него был доступ к конфиденциальной медицинской информации влиятельных людей: политиков и миллиардеров. Люди доверяют врачам свои секреты. Болезни, зависимости, психические расстройства. Информация, которая может разрушить карьеры и целые империи.

Сжимаю телефон сильнее.

– А мать?

– Она специализировалась на международном уголовном праве. Работала над делами о военных преступлениях, коррупции в высших эшелонах власти. У неё были документы… много важных документов: показания свидетелей, финансовые записи, компромат.

– И всё это исчезло после их смерти?

– Не совсем. Я нашла упоминание закрытого траста, созданного за год до катастрофы. Управляется швейцарской юридической фирмой Hoffman & Cie. Бенефициар – Милена Вайс. Доступ открывается в двадцать четыре года. Возможно, она даже о нем не знает. Если они назначали кого-то «хранителем тайны», кто не смог передать ей эту информацию.

Откидываюсь на спинку сиденья, смотрю в окно на взлётную полосу аэропорта.

– Значит, Мия не так бедна, как она думает. Сколько?

– Пока не знаю точно. Документы засекречены. Но по косвенным данным, Дэймос… речь идёт о сумме свыше миллиарда долларов.

Воздух застревает в лёгких.

– Миллиард. Черт.

– Как минимум. Возможно, больше. И это не просто деньги, Дэймос. Там целый зашифрованный архив с бесценной информацией, которую собирали её родители. Компромат на сотни людей. Может быть, тысячи. Если кто-то получит доступ к этому архиву…

– У него будет огромная власть, – заканчиваю я тихо.

– Именно. И Мия станет бенефициаром через три месяца. Ей исполнится двадцать четыре в мае.

Закрываю глаза, пытаясь осмыслить масштаб безумной новости. Черт возьми, я так и знал, что есть какая-то высшая причина, по которой Кайс аль-Мансур всерьез и официально встречался с девушкой не своей религии и далеко не своего уровня. Ладно, я создал себя сам, и у меня нет этого внутреннего фильтра: чтобы моя женщина по праву рождения принадлежала к «высшему свету». Но я хорошо знаю арабскую культуру. Они живут по простому и старому принципу: деньги к деньгам, статус к статусу.

Кайс не из тех, кто нарушает правила ради любви. Значит, в Мие было что-то ещё. Что-то, что перевешивало все культурные и религиозные барьеры.

Теперь я понимаю, что именно. Мия, очевидно, и понятия не имеет, кто она на самом деле и какое наследство ждёт её…

И какая опасность. Но говорить ей об этом сейчас – убийство. Мия понятия не имеет о масштабах своего наследства. О том, какие силы могут начать охоту на неё, если узнают правду. Кайс уже знает. Возможно, другие тоже. Но пока она в неведении, она относительно в безопасности. Никто не ждёт от неё активных действий.

Если я скажу ей сейчас, она начнёт задавать вопросы и копать. Может, обратится к юристам или в банк напрямую. И тогда все узнают, что она в курсе. Мишень на её спине станет ещё ярче.

Нет. Сначала я должен выяснить всё сам. Каждую деталь. Кто управляет трастом, кто имеет к нему доступ, какие ловушки могут быть в документах. Только когда у меня будет полная картина и план защиты, только тогда я скажу ей правду.

Иногда информация убивает быстрее пули.

– Дэймос, ты слушаешь?

– Да, – выдавливаю я. – Продолжай.

– Управляющие трастом должны были уведомить Мию в восемнадцать. Отправить официальное письмо и организовать встречу. Но они этого не сделали.

– Почему?

– Потому что им выгодно молчать. Они получают полпроцента от активов ежегодно за управление. Это шесть миллионов долларов в год, Дэймос. Чем дольше Мия не знает, тем дольше они получают деньги.

Горячая и слепая ярость мгновенно вспыхивает в груди.

– Я хочу все документы. Всё, что ты нашла. И найди способ связаться с управляющими.

– Уже работаю над этим. Но есть ещё кое-что, Дэймос.

Напрягаюсь, ощущая, как на плечи взваливают еще одну каменную глыбу.

– Что?

Николь молчит секунду, и я слышу, как она колеблется, и меня это настораживает.

– Мия встречалась с Алексом Кингсли наедине.

Мир останавливается, а желание разбить телефон о стену нарастает с каждой секундой.

– Что?

– Три дня назад. В бутике Dior на Rue du Rhône. Она пришла якобы выбирать платье к мероприятию. Охрана осталась снаружи, а Кингсли вошёл через служебный вход. Они провели внутри сорок минут.

Кровь стынет в жилах.

– Откуда ты знаешь?

– У меня есть контакты в охранной компании, которая обслуживает бутик. Камеры зафиксировали Кингсли на служебной лестнице, несмотря на то, что они были очень аккуратны. Он не случайно оказался там, Дэймос. Это была запланированная встреча.

Сжимаю кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони до боли.

– Есть варианты, чем они там занимались?

– Они определённо что-то обсуждали. Я не думаю, что между ними есть романтическая связь, поскольку вижу, как Мия влюблена в тебя и как она на тебя смотрит.

Не аргумент, черт возьми.

– Но… значит, есть другая причина, по которой они встретились. Возможно, Алекс узнал о том, кем является Мия, и запросил встречу. Возможно, он уже знает.

Тупо пялюсь в окно на самолёты, взлетающие в вечернее небо, а внутри бушует целая буря эмоций. Ревность, ярость, боль – всё смешалось в один ядовитый коктейль.

Она встречалась с Кингсли. Тайно.

Почему?

Что он ей предложил?

– Дэймос, ты там?

– Да, – голос звучит глухо даже для моих собственных ушей.

– Мне продолжить копать?

– Да. Узнай всё. Про траст, про родителей, про Кингсли. Всё что можешь, Николь.

– Хорошо. И Дэймос…

– Что?

Она делает глубокий вдох.

– Это не моё дело, но я тут подумала, что вам стоит пожениться. Серьёзно. Брак решит сразу несколько проблем. Для неё – это твоя защита, ресурсы, юридическая поддержка. Ты сможешь выступать от её имени, контролировать доступ к трасту, не дать хищникам добраться до денег.

– А для меня? – спрашиваю я, хотя уже понимаю, куда она клонит.

– Для тебя это швейцарское гражданство по упрощённой схеме. Брак с гражданкой Швейцарии даёт тебе законное основание для натурализации. А швейцарское гражданство – это полная юридическая неприкосновенность на поле таких игроков, как Дунакан и Максвелл. И Кайс не сможет использовать против тебя миграционные рычаги. В будущем твои активы будут защищены местными законами, экстрадиция практически невозможна. С несколькими опорами ты станешь недосягаем, Дэймос. И твоя компания тоже.

– Звучит цинично, но ты права.

– Конечно, – продолжает Николь деловито, – вам понадобится железобетонный брачный договор. Раздельное имущество, чёткое разграничение активов, защита бизнеса. Я уже разговаривала с лучшими швейцарскими юристами. Они могут составить документ, который защитит вас обоих. Никаких серых зон, никаких лазеек. Всё прозрачно и законно.

– Она согласится на это?

– Если ты правильно преподнесёшь, то да. Скажи, что это защита для неё тоже. Что в случае развода или твоей смерти она не останется ни с чем. Брачный договор – это не недоверие. Это разумная предосторожность для людей с крупными активами.

– Знаешь, за что я тебя люблю, Никки? Мы в полной заднице, а ты уже думаешь на годы вперёд, – усмехаюсь я, поражаясь таланту Николь разложить все по полочкам и даже прочитать мои мысли.

– Я думаю на десятилетия вперёд, – поправляет она. – Ты молод. Кто знает, какой будет геополитика через двадцать лет? Лучше подстраховаться сейчас, пока есть возможность.

Молчу, переваривая всю информацию про брак с Мией. Это не романтика, а настоящая шахматная партия, где каждый ход просчитан на годы вперёд.

Но Николь права: в нашем мире выживают не самые сильные, а самые подготовленные и те, кто меньше всего ошибаются.

– Начинай готовить документы, – говорю я, наконец. – Брачный договор. Проведи консультации с миграционными юристами. И да, посмотри варианты еще одного гражданства: Карибы, Мальта, может, Кипр. Что даст максимальную защиту и минимум вопросов.

– Уже в процессе, – коротко отвечает Николь, и мы обрываем связь.

Жениться на Мие.

Идея пугает и возбуждает одновременно. Всю жизнь я избегал привязанностей. Контролировал эмоции. Держал всех на расстоянии.

А теперь собираюсь связать свою жизнь с женщиной, которая переворачивает мой мир с ног на голову. Которая заставляет меня чувствовать так сильно, что иногда больно дышать.

Но правда в том, что я уже принял решение, когда впервые увидел ее.

Просто я не хотел это признавать.

Но теперь пришло время перестать убегать от правды.

Я действительно влюблён в неё. И хочу, чтобы она принадлежала только мне. Полностью.

Хочу, чтобы все об этом знали.

Кайс аль-Мансур. Алекс Кингсли. Каждый мужчина, который когда-либо смотрел на неё с интересом.

Мне хочется сделать ее своей в глазах всего мира, но только ей мне сложно показать свои чувства.

Дэймос

Мальта в конце января настоящая редкая роскошь для тех, кто устал от европейской зимы. Пятнадцать градусов тепла, солнце, которое греет по-настоящему, а не просто светит сквозь серые облака. Именно поэтому Дункан выбрал остров для ежегодного благотворительного аукциона.

Официальная цель мероприятия: сбор средств на реставрацию исторических памятников Средиземноморья. Картины старых мастеров, редкие рукописи, античные скульптуры уходят с молотка, а вырученные деньги якобы направляются в фонды культурного наследия.

Но все здесь знают настоящую цель: нетворкинг и закрытые сделки, переговоры, которые невозможно провести в офисах под взглядом регуляторов и прессы. Здесь, в частном дворце на Мальте, вдали от камер и записывающих устройств, решаются вопросы на миллиарды. Кто инвестирует в какой проект? Кто поддержит чьё IPO? Кто войдёт в совет директоров новой компании?

Аукцион – это фасад: красивый, благородный, безупречный и легальный. Настоящая игра идёт в кулуарах, на террасах, в приватных комнатах замка Палаццо Фальсон.

Частный самолёт приземляется в аэропорту Лука3 ровно в шесть вечера. Я спускаюсь по трапу в тёплый средиземноморский воздух, чувствую запах моря и цитрусовых. Мальта встречает закатным светом, окрашивающим древний камень в оттенки насыщенного мёда.

Мия следует за мной, но молчит. Мы почти не разговаривали во время полёта. Она притворялась спящей большую часть пути, отвернувшись к иллюминатору, и я не настаивал на разговоре. Просто смотрел на её профиль, на изгиб шеи, на тёмные волосы, рассыпанные по плечу.

Ещё перед вылетом Николь передала мне сообщение от Мии: она требует отдельный номер на все время поездки. Не просит, а требует. И согласна приехать только на этом условии. Кажется, она пытается восстановить контроль, вернуть те границы, которые я разорвал в клочья той ночью.

Она может требовать отдельные номера сколько угодно. Это ничего не изменит.

Потому что я знаю правду.

Знаю, что она хочет, чтобы я побегал за ней. Привлекает к себе внимание, набивает себе цену любыми доступными путями. Играет в недоступную, в ту, которую нужно завоёвывать снова и снова, несмотря на то, что много раз она кончала на моих пальцах и члене, шепча моё имя, как молитву.

Что ж.

Мне нравится, как по-королевски она себя ставит.

Нравится, как держит спину прямо, когда идёт впереди меня, как будто не чувствует моего взгляда на изгибе её шеи, на линии бёдер и пояснице с красивыми ямочками над аппетитной задницей.

Нравится, как она думает, что может контролировать ситуацию, устанавливать правила, диктовать условия.

Возможно, именно такая жена мне и нужна.

Не та, что согласится на всё, что я скажу.

Не кукла, которая кивает и улыбается.

А та, что бросает мне вызов.

Та, что заставляет меня работать, бороться, доказывать.

Та, что стоит того, чтобы за неё сражаться.

Мия

Дэймос летел со мной, но мы почти не разговаривали. Я притворялась спящей большую часть пути, отвернувшись к иллюминатору, ощущая его взгляд на своей спине. Он не настаивал на разговоре. Может, понимал, что я не готова. А может, просто рассчитывал стратегию, как всегда.

Подозрительно, что он выбрал именно тебя.

Слова Алекса эхом отдаются в голове с того самого момента, как я вышла из бутика Dior. Четыре дня прошло, а я все еще не могу выбросить их из головы.

Лимузин везет нас через узкие улочки Валлетты4, мимо барочных церквей и дворцов цвета охры. Город выглядит как декорация к историческому фильму, нереально красивый и застывший во времени. Мы поднимаемся по извилистой дороге к замку Палаццо Фальсон5, где проходит аукцион.

Замок возвышается на холме, его стены освещены прожекторами, а в узких окнах мерцают свечи. Вход украшен белыми розами и золотыми лентами. У подъезда стоят дорогие машины, а гости в вечерних нарядах поднимаются по широкой каменной лестнице.

Дэймос выходит первым, протягивает мне руку. Я беру ее, потому что отказаться значило бы привлечь внимание. Его пальцы теплые и крепкие, сжимают мою ладонь чуть сильнее, чем нужно. Смотрю на него, и наши взгляды встречаются. В его зеленых глазах оживляется нечто темное, напряженное. Он хочет сказать что-то, и его губы даже приоткрываются, но я отворачиваюсь первой.

Не сейчас. Не здесь. Я еще не готова…снова показать ему, что я тепла к нему, расположена и что между нами снова возможна близость.

Мы поднимаемся по лестнице, и я чувствую острые, словно стрелы, взгляды на себе. Мое платье блестит при каждом шаге, лазурные пайетки переливаются в свете прожекторов, создавая иллюзию движущейся воды. Глубокий вырез на спине оставляет кожу обнаженной до самой поясницы, а разрез на бедре открывается с каждым шагом. Я знаю, как выгляжу. Знаю, какой эффект произвожу.

Если уж Дэймос хочет видеть меня здесь, то он увидит.

Внутри замка захватывает дух. Главный зал огромный, с высокими сводчатыми потолками, расписанными фресками. Люстры из муранского стекла свисают на золотых цепях, отбрасывая теплый свет на мраморный пол. Вдоль стен выставлены лоты для аукциона: картины, скульптуры, старинные рукописи в стеклянных витринах.

Гости уже собрались: человек сто, может, больше. Контингет весьма типичный для таких сборищ: мужчины выгуливают свои дорогие и сшитые на заказ смокинги, женщины щеголяют в платьях от кутюр, а бриллианты на их шеях и запястьях сияют ярче люстр и кажется, их кости вот-вот сломаются от тяжести металлов и драгоценностей. Я узнаю некоторых лиц по фотографиям в финансовых журналах: все, как всегда – элита европейского бизнеса, собравшаяся под одной крышей.

Дэймос ведет меня через толпу, его рука лежит на моей пояснице. Прикосновение легкое, почти невесомое, но я чувствую каждый миллиметр его кожи на своей. Мы останавливаемся у группы мужчин, стоящих у бара. Лукас Дункан поворачивается первым: высокий, с седеющими висками и проницательным взглядом серых глаз. Улыбается, но улыбка не достигает глаз.

– Мисс Вайс. Рад снова вас видеть. Вы выглядите потрясающе.

– Спасибо, мистер Дункан, – мой голос звучит ровно, профессионально. Улыбаюсь, хотя внутри все сжимается в тугой узел.

Рядом стоит Константин Максвелл и он уже более добродушно и искренне кивает мне, поднимая в воздух бокал шампанского.

– Дэймос, вы привезли настоящее украшение вечера. Мальта и тепло вам к лицу, моя дорогая.

– Вы слишком добры, – вежливо и сдержанно отзываюсь я.

Мой взгляд скользит дальше, и я замечаю не так далеко Алекса Кингсли. Он стоит чуть в стороне, разговаривает с элегантной женщиной в изумрудном платье, но смотрит на меня. Наши глаза встречаются, и он едва заметно кивает. Я отвечаю тем же, чувствуя, как сердце учащается.

Он здесь. Я не одна.

Дэймос наклоняется ко мне, губы почти касаются моего уха. Шепчет так тихо, что никто другой не слышит:

– Ты все-еще очень злишься на меня, – звучит, как не вопрос, а утверждение.

Чуть остраняюсь, смотрю на него. В его глазах простирается боль, такая явная, что на секунду забываю дышать.

– Не здесь, Дэймос.

– Тогда где? Ты избегаешь меня четыре дня. Не отвечаешь на звонки. Смотришь на меня так, словно я чудовище. При этом на мероприятии ты послушна, вежлива со всеми и даже не напиваешься, чтобы скорее опозорить меня. Если это холодная месть, то исполнено великолепно, Мия.

– Разве нет? Разве ты не чудовище? – продолжая натянуто улыбаться всем присутствующим, бросаю ему сквозь стиснутые зубы, так чтобы услышал только Дэймос.

Слова вырываются прежде, чем успеваю их остановить. Жесткие, холодные, режущие.

Что-то дрогнуло в его лице в ответ: четкая линия челюсти напрягается, а глаза темнеют. Но он не отвечает. Просто смотрит на меня долго, как будто пытается прочитать что-то, написанное на моем лице.

Дункан прерывает момент, хлопая Дэймоса по плечу.

– Форд, нам нужно обсудить коммерческое предложение по тому, как еще можно использовать ATLAS. У вас найдется минута?

– Конечно. Я оставлю тебя ненадолго. Не натвори глупостей, – он отпускает мою руку, и я чувствую холод там, где была его ладонь. Дункан уводит его к другой группе мужчин, и я остаюсь одна посреди зала.

Беру бокал шампанского с подноса проходящего мимо официанта. Делаю глоток, потом еще один. Пузырьки лопаются на языке, оставляя привкус кислоты.

– Мисс Вайс! – женский голос справа заставляет меня обернуться.

Обладательница голоса – симпатичная журналистка с рыжими волосами. Аукцион полон таких, как она – хищников, которые курсируют между гостями, как акулы среди косяка лосося, высматривая, кем поживиться. Ищут слабое звено, того, кто оступится, скажет лишнее, покажет уязвимость.

Сегодня этим слабым звеном, кажется, выбрали меня.

– Клэр Монтгомери, European Lifestyle Magazine, – представляется она, протягивая микрофон. – Пара вопросов для нашего канала?

Не дожидаясь ответа, камера уже включается, красная лампочка горит.

Хочу отказаться, но замечаю краем глаза Элизабет Дункан и её дочь Сару. Мои главные хейтерши стоят у колонны в нескольких метрах, делают вид, что рассматривают картину, но я чувствую их взгляды на себе.

– Итак, Милена, вы потрясающе выглядите сегодня! – начинает Клэр с фальшивым энтузиазмом. – Расскажите, кто дизайнер вашего великолепного платья?

– Dior.

– Прекрасно! – она кивает, но глаза изучают меня слишком внимательно. – А скажите, вы специально выбрали такой облегающий силуэт? Чтобы продемонстрировать… формы?

Сердце пропускает удар.

– Я выбрала платье, которое мне нравится, – отвечаю я ровно, хотя внутри всё сжимается.

– Конечно, конечно. – Клэр улыбается шире. – Просто многие в социальных сетях отмечают, что вы выглядите… более пышной, чем обычные спутницы мистера Форда. Это осознанный выбор? Своего рода заявление, что красота не ограничивается стандартами подиума?

Воздух застревает в лёгких.

Более пышной.

Стандарты подиума.

Краем глаза вижу, как Сара наклоняется к матери, что-то шепчет. Элизабет прикрывает рот рукой, словно сдерживая смех. Если они ждали своей минуты триумфа, после инцидента в Санкт-Морице, то они явно ее дождались.

– Я думаю, красота субъективна, – выдавливаю я сдержанно, несмотря на то, что непролитые слезы выжигают глаза изнутри. – И каждая женщина имеет право выглядеть так, как ей комфортно.

К тому же, вы не знаете, через что она прошла. Беременность – стресс для организма, пусть и заложенный природой. Неужели в этой мымре нет ни капли женской солидарности?

– Безусловно! – Клэр соглашается слишком быстро. – Но вы не задумывались о том, чтобы, может быть, немного скорректировать фигуру? Ведь Дэймос Форд привык к определённому типу женщин. Высокие, стройные. Мужчины его уровня очень часто встречаются с моделями и актрисами. Вы не боитесь, что…

Она не заканчивает фразу, но намёк ясен.

Не боитесь, что он найдёт кого-то лучше?

Кого-то стройнее?

Красивее?

Слёзы впиваются в глаза изнутри, будто иглы, но я не даю им пролиться.

– Я не боюсь быть собой, – говорю я, и голос почти не дрожит. – А теперь, если позволите…

– Ещё один вопрос! – Клэр не отступает. – Правда ли, что вы встречались с Кайсом аль-Мансуром? Светской хронике все известно. И что между ним и мистером Фордом своего рода… соперничество за вас?

– Без комментариев.

Разворачиваюсь и иду прочь, сквозь толпу, стараясь не бежать. Слышу, как Клэр говорит что-то оператору, смеётся.

Прохожу мимо Элизабет и Сары, вторая смотрит на меня с плохо скрываемым торжеством.

– Бедняжка, – слышу я её голос. – Видела её лицо? Журналистка попала в точку.

– Тише, Сара, – шипит Элизабет, но в голосе я улавливаю нотки полного удовлетворения ситуацией.

Ускоряю шаг, хаотично ищу взглядом туалет. Вижу указатель в конце коридора и направляюсь туда. Но прежде чем дойти, случайно оглядываюсь назад и замираю. Дэймос стоит рядом с Адрианом Дунканом. Они о чём-то разговаривают, смеются. А рядом с Дэймосом уже околачивается эта стерва Сара: она касается его руки, смеётся над чем-то, что он сказал. Наклоняется ближе, волосы падают на плечо. Дэймос улыбается ей. Не широко, но… мило. Вежливо.

Потому что рядом Адриан Дункан.

Потому что это бизнес.

Потому что Сара – дочь какого-то мужика из его вшивого «высшего круга» и министерства «очень важных дел».

Но для меня это выглядит иначе.

Замечаю, как она идеально смотрится рядом с ним: такая высокая, стройная и чертовски элегантная. Именно такая, какой должна быть женщина рядом с Дэймосом Фордом.

А я?

Я та, над которой смеются журналисты.

Та, которой советуют «скорректировать фигуру».

Та, которая не вписывается в стандарты этого мира, и пусть и привлекает внимание к себе…я все равно недостаточно хороша.

Слёзы прорываются, пока я быстро направляюсь к туалету. Хорошо, что за мной не следует охрана и можно затеряться в толпе – такие мероприятия охраняются снаружи, чтобы внутри все чувствовали себя максимально комфортно. Если каждое высокопоставленное лицо придет со сворой охраны, то в замке просто не хватит места. Врываюсь внутрь, захожу в кабинку, захлопываю дверь.

Смотрю на свое отражение в зеркале: тушь размазана под глазами чёрными дорожками, а лицо бледное, словно вся кровь ушла куда-то вниз, оставив только пустую оболочку.

Более пышная.

Скорректировать фигуру.

Не его тип.

Слова журналистки эхом отдаются в голове, снова и снова, как заезженная пластинка. Я пытаюсь оттолкнуть их, но они липкие, въедливые, проникают под кожу и оседают там, где живут все мои старые страхи.

Включаю холодную воду, ополаскиваю лицо. Вода смывает остатки макияжа, но не боль. Не этот тяжёлый комок в груди, разрастающийся с каждой секундой, заполняя лёгкие, не давая дышать полной грудью.

Вытираю лицо бумажным полотенцем, смотрю на себя. Платье Dior облегает каждый изгиб моего тела, а волосы уложены профессиональным стилистом за триста евро.

Я должна выглядеть как королева.

Но чувствую себя самозванкой. Девочкой, которая нарядилась в чужие вещи и притворяется, что имеет право находиться здесь, среди этих людей. Высоких, стройных, безупречных…

Достаю из сумочки консилер, пытаюсь замаскировать следы слёз. Руки дрожат. Тушь ложится комками, и я сдаюсь на полпути, просто вытираю всё влажной салфеткой.

К чёрту.

Пусть видят.

Пусть знают, что их слова достигли цели.

Но даже в этом мысленном бунте нет настоящей силы. Только пустота. Усталость. Желание исчезнуть.

Выхожу из туалета. Коридор между мужским и женским туалетом пуст. Здесь лишь слышна приглушённая музыка, доносящейся из главного зала. Классическая. Струнная. Красивая и холодная, как всё в этом мире.

Прислоняюсь к стене, закрываю глаза, пытаюсь дышать ровно.

Что я делаю здесь?

Зачем притворяюсь?

Зачем играю роль жены миллиардера, когда все вокруг видят правду?

Что я просто удачливая проститутка, зацепившаяся за богатого мужчину. Сначала за Кайса. Теперь за Дэймоса. Одна сделка сменила другую, только цена выросла.

К моему собственному удивлению, из мужского туалета напротив выходит Алекс Кингсли. Он замирает, увидев меня, потом быстрым шагом подходит ближе. Не говоря ни слова, берёт меня за руку, крепко и настойчиво, толкает в дверь между туалетами. Я не успеваю даже возразить. Оказываемся в тесной подсобке, заставленной швабрами, вёдрами и коробками с моющими средствами. Здесь пахнет хлоркой, черт возьми, а тусклая лампочка под потолком бросает резкие тени на его лицо.

– Алекс, – голос звучит хрипло, я прочищаю горло. – Что ты здесь делаешь?

– Искал тебя, – он подходит ближе, изучает моё лицо. – Видел, как ты убежала после интервью. Я как раз думал, как нам переговорить, но все сложилось само собой, – говорит он тихо, закрывая дверь за нами. – Мои люди сработали оперативно и нашли бесценную информацию. Ты в порядке?

Сердце пропускает удар.

Смеюсь коротко, без юмора.

– Очевидно же, что нет.

Он не улыбается. Просто смотрит на меня долго, и в его взгляде читается что-то такое, что заставляет стены, которые я старательно выстраивала последние полчаса, дать трещину.

– Эта журналистка – профессиональная стерва, – Алекс не удивляет меня этой информацией. – Находить слабые места и давить на них это ее работа. Не принимай её слова близко к сердцу.

– Легко говорить, когда тебя не называют толстой на камеру перед миллионами зрителей.

– Она не назвала тебя толстой. Она намекнула. Тонко, ядовито, но всё же намёк. А ты сама превратила его в приговор.

Смотрю на него, чувствуя, как гнев вспыхивает где-то глубоко внутри.

– Ты обвиняешь меня?

– Нет, – Алекс качает головой. – Я просто говорю, что ты даёшь ей власть над собой. Позволяешь чужому мнению определять твою ценность. И это опасно, Мия. Потому что таких, как она, будет ещё сотня. Тысяча. Пока ты рядом с Дэймосом Фордом, они будут искать способы тебя уничтожить.

Закрываю глаза, прислоняюсь затылком к холодной стене.

– Я устала, Алекс. Устала притворяться, что я сильная. Что мне всё равно. Что я справляюсь. Хочу просто выйти из этих игр, удалиться из вашего мира…

– Ты не можешь этого сделать, потому что тебе есть ради чего ещё играть.

Его слова зависают в воздухе между нами, тяжёлые и многозначительные.

Сердце замирает. Потом начинает колотиться так сильно, что больно в груди.

– Есть новости о Мише? – шепчу я, и голос дрожит.

Внутри разворачивается война. Две противоположные силы, раздирающие меня на части.

Я хочу, чтобы он был жив.

Хочу так отчаянно, что готова на всё. Продать душу, предать кого угодно, только бы услышать, что мой сын дышит, смеётся, растёт где-то в этом мире.

Но одновременно…

Я боюсь, что он жив и существует. Вдруг, если мне удастся вернуть его, он никогда меня не полюбит?

Алекс кивает, открывает файл на телефоне, поворачивает экран ко мне.

– Медицинские записи из клиники Al Zahra в Дубае. День твоих родов.

Смотрю на экран, и мир начинает медленно рушиться.

Документ на английском и арабском. Печати, подписи, строчки текста, которые я читаю, не веря глазам.

Пациент: Милена Вайс

Дата: 15 феврая 2022 года

Процедура: Экстренное кесарево сечение

Время: 03:47

Ребёнок: мужского пола

Вес: 2 кг 850 г

Состояние: стабильное

Пальцы дрожат, когда я беру телефон из его рук. Приближаю экран ближе, читаю снова и снова.

Состояние: стабильное.

Стабильное.

Не мёртвый.

– Это… это правда? – голос срывается, превращается в шёпот.

– Да. – Алекс пролистывает дальше. – Смотри. Запись через два часа после родов.

Новый документ. Перевод ребёнка в отделение интенсивной терапии.

Диагноз: недоношенность, респираторный дистресс-синдром.

Лечение: кислородная поддержка, мониторинг.

Состояние: стабильное, под наблюдением.

– Есть все шансы, – шепчу я, и голос ломается окончательно. – Что Кайс не врет, Миша правда существует.

– Да. Но дальше следы обрываются, – Алекс пролистывает ещё. – Официально ребёнок умер через три дня. Вот свидетельство о смерти.

Читаю строчки сквозь слёзы:

Причина смерти: дыхательная недостаточность, осложнения недоношенности.

Подпись: доктор Фарид аль-Хашими.

Дата: 18 февраля 2022 года.

– Но это ложь, – продолжает Алекс тихо. – Посмотри сюда.

Открывает другой файл с банковской выпиской.

Получатель: Фарид аль-Хашими

Сумма: $300,000

Отправитель: offshore account, Cayman Islands

Дата: 22 февраля 2022 года

– Через четыре дня после «смерти» Миши доктор получил триста тысяч долларов на офшорный счёт, – объясняет Алекс. – От анонимного отправителя. Но я проследил цепочку транзакций. Деньги пришли с одной из подставных компаний Кайса.

Ноги больше не держат. Опускаюсь на перевёрнутую коробку, не в силах стоять.

– Какой кошмар, – слова выходят механически, словно я озвучиваю чужие мысли. – Неужели люди правда готовы продать все что угодно. Они все обманули меня…а все эти врачи – соучастники дьявольского преступления.

– Да уж, человечного здесь мало, – подводит черту Алекс. – Но мы на верном пути и последнюю точку в этом расследовании поставит еще пара документов и ДНК-тест. Но вероятность того, что ребенок правда есть и это твой реальный сын, Мия, очень высока.

Я смотрю на Алекса и слёзы застилают глаза так сильно, что его лицо размывается.

– Где он? Есть ли примерная информация, где он может находится? Где Кайс его прячет географически? В Дубае?

Алекс слегка обхватывает меня за плечи, замечая, насколько сильно меня трясет.

– По предварительным данным, он даже ходит в частный детский сад в Дубае. Называется «Garden of Angels». Закрытая территория, круглосуточная охрана, камеры по всему периметру. Только для детей элиты. Мои люди нашли там уоминание мальчика по имени Майкл аль-Мансур.

– Мне нужно увидеть его. Как-то договориться с Кайсом о реальной встрече…

– Мия, успокойся. В любом случае, тебе нужна защита и все нужно делать обдумано, поскольку козыри сейчас в рукаве Кайса. Вряд ли он просто так подпустит тебя к ребёнку, не требуя ничего взамен. Нужно ждать удобного и правильного момента.

– Сколько? – шепчу я. – Сколько мне нужно ждать?

– Не знаю точно. Несколько недель. Мне нужно время, чтобы собрать все доказательства. Найти способ безопасно получить доступ к Мише. Взять образец ДНК. Построить юридическое дело против Кайса, которое он не сможет обойти. Козыри сейчас в руках аль-Мансура. Он контролирует ребёнка, контролирует врачей, контролирует документы. Один неверный шаг с нашей стороны и он спрячет Мишу так глубоко, что мы его не найдём, либо использует как финальный рычаг против тебя и Дэймоса. Нам нужно подготовиться, а это займет время. И ещё кое-что важное: Дэймос не должен знать об этом. И ты не расскажешь ему, если он тебе дорог. Кайс только и ждет ошибки с его стороны. У Дэймоса сейчас проблемы повсюду. В США его уже преследуют, в Дубае его заблокировали – Кайс постарался, используя свои связи в правительстве ОАЭ. Единственное место из стран «первого мира», где Дэймос пока свободен это Европейский Союз, но и здесь он на тонком льду.

Алекс наклоняется ближе, голос становится совсем тихим.

– Если Кайс найдёт способ доказать, что ATLAS помогает финансировать что-то серьёзное: например, связь с организациями, которые находятся под жестким наблюдениями спецслужб, Евросоюз закроет ему двери мгновенно, даже Максвелл и Дункан не помогут. И тогда Дэймосу останется только сдаться. Потому что деваться будет некуда. США. Дубай. Европа. Везде. Кайс не идиот. Он прекрасно понимает, как это работает, он хочет окончательно загнать Дэймоса в угол перед нападением. Думаю, и Форд имеет против него похожий план. Последнее, что ему нужно сейчас это ещё один фронт. Поэтому, время, Мия…

– А что, если за это время что-то случится? С Мишей…или просто, что-то пойдёт не так.

– Не случится, – уверенно звучит Алекс. – Пока ты ничего не предпринимаешь, он расслаблен. И думает, что контролирует ситуацию.

– А я должна просто жить дальше? Плыть по течению? Скажи мне, что делать мне?

– Ты не решаешь эту партию, Мия, без обид. Как и пешка в шахматах не решает игру, она просто стоит и ждёт. Сейчас твоя задача – не высовываться. Жить как обычно. Ходить на мероприятия с Дэймосом, улыбаться, делать вид, что всё нормально. Не метаться. Остальное, оставь мне. Сейчас я думаю над тем, как найти крота, который достанет образец ДНК Миши, чтобы мы точно во всем убедились.

Киваю медленно, хотя внутри всё кричит.

Как я могу жить спокойно, зная, что мой сын в нескольких часах полёта от меня?

Как я могу улыбаться Дэймосу, скрывая от него такую огромную правду?

Но Алекс прав.

Если я сорвусь сейчас, я потеряю Мишу навсегда.

– На твой взгляд, ребенок похож на тебя или на Кайса?

– Не уверена. На видео понять тяжело. На Кайса он точно не похож, но и от меня как будто прям конкретных черт нет. Глаза серо-зеленые, но у меня полностью серые. Если бы был сильно похож, я бы не сомневалась…

– Ладно, мы с этим разберемся и будем с тобой на связи. А сейчас, возвращайся на мероприятие. Я выйду через пару минут. Чтобы не привлекать внимания.

Я коротко киваю и поправляю платье, а Алекс на мгновение подбадривающе касается моих плеч, и это, черт возьми, фатальная ошибка. Входная дверь в подсобку вдруг резко распахивается, и мы оба вздрагиваем. В дверном проёме появляется Дэймос: его лицо просто каменное. Челюсть сжата. Глаза тёмные, холодные, опасные.

Он смотрит на нас – то на меня, со слезами на лице, то на Алекса, который всё ещё стоит слишком близко. И в этом взгляде я вижу ярость: ледяную, контролируемую, смертельную.

Время останавливается, а сердце падает в пропасть.

Мия

Мия

Мия

Дэймос

Путешествие на Мальдивы позволило мне замедлиться и выдохнуть даже в разгар навалившихся проблем и бега по лезвию. Там время будто остановилось, и я бы с удовольствием затерялся с Ми где-то на необитаемом острове навсегда.

Белый песок, прозрачная вода, закаты, окрашивающие небо в оттенки, для которых не существует названий. Вилла на сваях над океаном. Тишина, нарушаемая только шумом волн и криками чаек. И Мия рядом: в лёгких платьях, с распущенными длинными волосами и горящими глазами, с той редкой искренней улыбкой, которую она прячет от всех, кроме меня.

Идеальная картинка.

Идеальная ложь.

Потому что даже там, в раю, где не должно быть места бизнесу, сделкам, цифрам, я не мог расслабиться до конца и изменял Ми с ноутбуком и телефоном. В эти часы она читала или занималась йогой, и в целом, не жаловалась.

Итак, скоро первый этап перевода части моего капитала из крипты в банки, сделка с Дунканом и Максвеллом. ЦРУ дышит мне в спину, обвиняя ATLAS в связях с терроризмом, Кайс наступает на пятки. Если они заморозят мои счета в Штатах, у меня не будет доступа ни к чему. Два миллиарда в Bitcoin9 все же мёртвый груз, пока они в криптовалюте. Мне нужно конвертировать их в швейцарские франки и спрятать в банке, который находится вне досягаемости американских властей. Если сделка с Дунканом и Максвеллом состоится успешно, это будет первый шаг к моей страховке и гарантиям, что рано или поздно, я сохраню весь капитал и более того, отбелю свое имя. Взамен я передаю тридцать процентов ATLAS в escrow: временный залог, пока сделка не закроется. Риск потерять их есть, но альтернатива хуже: сидеть и ждать, пока ЦРУ и ГССБ по наводке Кайса заберёт всё.

Тридцать процентов ATLAS.

Я временно размещаю их в escrow-счёте 10 швейцарского банка, на этом мы договорились с упертыми дедами, хотя я хотел остановиться на пятнадцати. Дункан и Максвелл обещают, что всё пройдёт гладко. И все бы так и было, но банк запросил дополнительные проверки.

Два слова, которые в мире финансов означают одно: задержка.

А задержки – это последнее, что мне нужно сейчас.

Потому что пока мои тридцать процентов висят в воздухе, застряв между моим контролем и швейцарским банковским бюрократизмом, я уязвим. Акции не у меня, но ещё и не конвертированы. Они в лимбе. В подвешенном состоянии. Как бомба с часовым механизмом, которая может взорваться в любой момент, если что-то пойдёт не так.

Каждый день промедления, это день, когда Кайс может нанести удар.

Каждый час, пока банк «проверяет репутационные риски», это час, когда ЦРУ может подать запрос на заморозку моих активов.

Каждая минута, пока Дункан пишет мне обтекаемые сообщения в стиле «стандартная процедура, потерпите, мистер Форд», это минута, когда я теряю контроль над ситуацией.

Я не люблю терять контроль.

Для меня это невыносимо.

Контроль – это единственное, что отличает победителя от того, кто просто надеется на удачу. А я не полагаюсь на удачу. Я создаю условия, при которых победа неизбежна. Но сейчас я зависим от швейцарского банка, двигающегося со скоростью ледника. От Дункана и Максвелла и от времени, работающего против меня.

И это бесит до скрежета зубов. Но я не могу давить, торопить и показывать слабость, иначе Дункан и Максвелл поймут, что я в отчаянии, и начнут диктовать свои условия дальше.

Потому что в этой игре выигрывает тот, кто держит лицо, даже когда внутри всё кипит.

Мы вылетели с Мальдив достаточно рано: в шесть утра по местному времени. Мия заснула в самолёте почти сразу, свернулась калачиком на широком кожаном кресле, укрывшись пледом. Я смотрел на неё несколько минут, любуясь тем, как её ресницы отбрасывают тени на щёки, на то, как грудь поднимается и опускается ровно, спокойно.

Снова возвращаюсь к работе и достаю телефон, чтобы позвонить Николь.

Она отвечает после второго гудка. Странно, в последнее время она стала отвечать с задержкой. Не влюбилась ли часом?

– Дэймос, – отзывается подавленным голосом. – Вы уже в воздухе?

– Да. Приземлимся через четыре часа. Что у тебя по сделке с Дунканом?

– Банк запросил дополнительные проверки, – говорит она осторожно. – Дункан прислал уведомление вчера вечером. Сказал, что это стандартная процедура.

– Стандартная процедура…у нас она не стандартная, она была согласована с ними и не раз, – бросаю я. – Что-то не так. Ты это чувствуешь?

– Да, – признаёт она тихо. – Чувствую. Но юридически они чисты. В контракте прописано право банка на дополнительные проверки при наличии репутационных рисков.

– Каких репутационных рисков? – голос поднимается выше, и я вижу, как Мия шевелится во сне. Понижаю тон: – У меня не было ни одного скандала за последние полгода. Пресса в восторге от Мии и моего нового семейного образа. Что ещё им нужно?

– Не знаю, Дэймос, – отвечает Николь. – Но я попробую поторопить процесс.

– Сделай это, – приказываю я. – И позвони мне, как будут новости.

– Хорошо.

Мы приземляемся в Женеве и Мия просыпается, когда самолёт касается земли, трёт глаза, смотрит на меня сонно.

– Мы уже дома? – спрашивает она тихо.

– Да, – отвечаю я, беру её руку, целую костяшки пальцев. – Дома.

Она улыбается немного устало, но искренне. Мы выходим из самолёта и садимся в машину. Через полчаса она останавливается у пентхауса и мы выходим. Когда лифт везёт нас наверх, Мия доверчиво прижимается ко мне и кладёт голову на плечо. Я чувствую тепло её тела, слышу дыхание, но даже это не может остановить поток мыслей, разрывающих меня изнутри.

Дурное предчувствие и ощущение надвигающегося краха не отпускает меня.

– Я так устала от долгого перелета, – шепчет малышка. – Хочу душ и спать.

– Иди, – сухо отзываюсь я, погружаясь в свои мысли. – Я проверю почту и приду.

Ухожу в кабинет и вновь созваниваюсь с Николь, прочитав от нее пару тревожных сообщений.

– Дэймос, – голос ассистентки не на шутку напряжённый. – Мне нужно с тобой поговорить. Сейчас.

– Я слушаю.

– Не по телефону, – говорит она быстро. – Я уже в пути. Буду через десять минут.

– Николь, что случилось?

– Десять минут, – повторяет она. – Просто… приготовься. Сядь, если стоишь.

Николь приезжает ровно через десять минут, и первое, что я замечаю, когда она входит в пространство, что ее лицо мертвенно-бледного цвета.

– Покажи, – говорю я коротко.

Она протягивает планшет и сразу вижу название одного канала с желтой прессой, заголовок крупными буквами гласит:

«ЖЕНА МИЛЛИАРДЕРА ДЭЙМОСА ФОРДА – БЫВШАЯ МОДЕЛЬ САЙТА ДЛЯ ВЗРОСЛЫХ»

Я читаю и смотрю это дальше…волосы встают дыбом, все подтверждается скриншотами профиля Мии. Она выглядит чуть иначе, чем сейчас: кажется, на фото она худее и даже костлявее, а черты лица ее еще более юные и наивные, чем сейчас. Фото тела в основном размыты, но я вижу и разбираюсь в этом достаточно, чтобы четко понять, что фотографии – не дело рук ИИ. Внутренний взор заливается алым светом, в котором теряется количество подписчиков, даты активности…под грязной, оскверняющей и Мию, и меня, черт возьми, статьей уже сотни и тысячи комментариев.

«Он женился на проститутке».

«Какой позор для столь умного и успешного бизнесмена».

«Он мог выбрать кого угодно. А выбрал проститутку».

«Она не проститутка, это OnlyFans». 11

«Какая разница? Продавала своё тело за деньги – это и есть проституция».

Опускаю планшет, и что-то внутри меня щёлкает и в следующую секунду гаджет летит через всю комнату, врезается в стену с глухим ударом, экран взрывается паутиной трещин, а осколки дождём сыплются на пол. Я стою и дышу тяжело, кулаки сжаты так сильно, что ногти впиваются в ладони до боли, челюсть сведена, зубы скрежещут, и всё тело вибрирует от ярости, которую я больше не могу сдерживать.

Хватаю стакан с виски с рабочего стола, швыряю его следом: он разбивается о стену рядом с планшетом, янтарная жидкость стекает по белой краске, оставляя мокрые следы, и запах алкоголя смешивается с запахом моей ярости, и я хочу кричать, хочу разнести всё к чёртовой матери, хочу вырвать эту комнату из стен и швырнуть её в черную дыру.

Николь дрожит, пугаясь моего психоза и прикрывает лицо ладонями.

– Когда это вышло?

– Час назад, – отвечает она тихо. – Первая статья была в европейском таблоиде. Потом подхватили американские СМИ. Сейчас это уже везде.

– Кто слил информацию? И какого черта, мы не знали об этом?! В ее деле…

– В ее деле все было идеально чисто, Дэймос. Я клянусь. Я думаю, что зачистил это еще Кайс, когда она начала с ним встречаться. Возможно, Мия занималась этим совсем непродолжительный период времени…когда ей было лет восемнадцать, судя по фото. И конечно, она тогда не заботилась о своей репутации. Она думала, что простая девчонка и никогда не будет виться в таких кругах, как твои…как круги Кайса.

– Ты ее оправдываешь? Она могла, блядь, сказать. По крайней мере…сейчас, когда между нами нечто большее, чем долбанный контракт. Она моя жена! – едва ли не рявкаю я, ощущая жар в грудной клетке.

– Я не оправдываю, а говорю, как есть. Фото очень, очень старые, пятилетней давности, Дэймос. Их спрятали очень глубоко…и надежно. Кайс тоже бы не допустил этого факта, когда был с Мией в отношениях. И вот тут, есть два варианта: фото слил какой-то очень близкий к Мией человек их прошлого, или же сам Кайс, чтобы застопорить сделку.

– Вероятно так и есть.

Я беру телефон и проверяю почту, читая письмо от Дункана:

Мия

Дэймос

Мия

Дэймос

Просыпаюсь в шесть утра с головой, которая гудит как трансформаторная будка, с привкусом виски и таблетки во рту. С ощущением, что последние двенадцать часов были чужими, не моими, как будто кто-то другой сидел в том клубе и пил, и позволял себе не самые адекватные вещи.

Встаю, направляюсь в ванную и смотрю на себя в зеркало: человек, который смотрит на меня в ответ, мне не нравится – не потому что помятый и опухший, не потому что под глазами залегли тени, а потому что в глазах срывается нечто, чего я не видел там давно. Что-то похожее на потерянность, и это невыносимо. Это хуже любого похмелья.

Возьми себя в руки.

Ты Дэймос Форд.

Принимаю холодный душ, выбивающий остатки ночи из головы, потом надеваю костюм и перехожу к утреннему кофе, разглядывая на плантшете отчет сдужбы охраны. «Любуюсь» своим разбитым Rolls-Royce: капот в глубоких вмятинах, лобовое стекло покрыто паутиной трещин, фары лежат осколками на бетонном полу. Ну и надпись говорящая:

БАБНИК

Первой реакцией выступает горячая ярость, мгновенная, поднимающаяся снизу живота и заполняющая грудь, но потом на ее место приходит что-то другое и неожиданное. Мне смешно…и честно говоря, я восхищаюсь глупостью и смелостью Мии, тем, как она не притворяется, не держит лицо, не проглатывает унижение молча, а берёт молоток и бьёт, бьёт, бьёт, пока не становится легче.

Она не сломалась.

Она взорвалась.

Достаю телефон и открываю TikTok – ее видео уже набрало четыре миллиона просмотров, и комментарии сыпятся как снег. Я читаю их, и что-то в груди сжимается. Не от стыда, от чего-то другого. От понимания, что я дал ей повод так поступить.

Хватит.

У тебя нет времени на самобичевание.

У тебя есть работа.

Сутки проходят как в тумане, но это поверхностный туман. Под ним голова работает чётко, методично, выстраивает ходы, просчитывает варианты, потому что кризис это не время для эмоций. Кризис это время для действий, и я предпринимаю их: звоню Николь, изучаю цифры и читаю отчёты, отвечаю на письма, которые накопились за ночь, и всё это время в голове крутится одна мысль – не про Мию, не про машину, не про видео, а про козыри, имеющиеся у меня, но еще не выложенные на стол.

Траст. Архив. Документы, которые Николь нашла.

Дункан и Максвелл думают, что знают, чем эта история закончится. И рано списывают меня со счетов, наблюдая за моим стремительным падением.

Пора им объяснить и раскрыть карты.

Мия

Мия

Следующие три дня проходят на удивление спокойно. Настолько спокойно, что это пугает больше, чем любой скандал, любая ссора, потому что тишина обманчива. Она ощущается как пауза перед огромной бурей, и я знаю это, чувствую каждой клеткой, но всё равно пытаюсь притвориться, что всё нормально. Что мы просто обычная пара, которая живёт обычной жизнью, и даже почти верю в это иногда, когда сижу в домашней студии, которую Дэймос оборудовал для меня. Я балуюсь с каверами на популярные песни для своего блога и выкладываю видео, получая обратную связь от зрителей: "Мы скучали", "Продолжай", "Ты сильная", и это помогает, даёт ощущение, что я не просто жена миллиардера, не просто женщина, застрявшая в чужой войне, а кто-то ещё, кто-то, кто существует отдельно от всего этого хаоса.

Дэймос много работает – я вижу его по утрам за завтраком, когда он уже в костюме и с телефоном в руке, с серьезным лицом отвечает на письма, разговаривает с кем-то по видеосвязи. По вечерам, когда он возвращается очень поздно и ужасно уставший, он снимает пиджак и ложится рядом со мной на кровать. Мы лежим в тишине, и он иногда берёт мою руку, переплетает пальцы, и не говорит ничего. Мне не нужны слова, потому что я чувствую, как он держится, как пытается контролировать ситуацию, которая кажется, выходит из-под контроля. Я хочу помочь, хочу облегчить это, но не знаю как, потому что сама тону в собственных секретах.

Несмотря на то, что в наших отношениях сейчас идиллия, ощущение тревоги не покидает меня ни на секунду, оно сидит где-то под рёбрами – холодное и тяжёлое, как камень, который давит на грудную клетку и не даёт дышать полной грудью. Я просыпаюсь по ночам в холодном поту, смотрю на Дэймоса, который спит рядом, и думаю: сколько ещё, сколько ещё дней у нас есть? Прежде чем всё взорвётся, прежде чем Кайс сделает очередной ход?

Дэймос встает в шесть утра и я слышу, как он ходит по спальне, собирает вещи и застёгивает сумку.

– Мия, – шепчет он тихо. – Я знаю, что ты не спишь.

– Ты куда собираешь вещи? Куда-то летишь? – спрашиваю я.

– Мне снова нужно на Кипр, – подтверждает он. – Снова попытка взлома серверов компании. Мне нужно быть там, контролировать ситуацию лично. Каждый раз мы усиливаем и без того мощное шифрование, но атаки не прекращаются и от этого не спокойно.

– Надолго? – спрашиваю я, и голос звучит чужим, как будто я слышу себя со стороны.

– Два дня. Может, три, – говорит он, и наклоняется, целует меня в лоб. – Николь будет рядом и дополнительная охрана. Если что-то нужно, звони мне в любое время, малышка.

– Хорошо, – отзываюсь я, ощущая, что без него мне будет еще тревожнее.

Он смотрит на меня ещё секунду, как будто хочет сказать что-то ещё, а потом просто встаёт и уходит.

Встаю и иду в ванную, разглядываю себя в зеркале: женщина, которая смотрит на меня в ответ, выглядит так, как будто не спала неделю – тёмные круги под глазами, бледная кожа, губы сжаты в тонкую линию. А потом принимаю душ и пью кофе, пытаясь привести мысли в порядок: я сижу на кухне с чашкой в руках и смотрю в окно на Женеву, которая просыпается под дождём. Он стучит по стеклу монотонно и успокаивающе, как белый шум, который заглушает всё остальное, и я почти успокаиваюсь.

Но потом направляюсь в спальню и вижу это.

На кровати, ровно по центру, там, где спал Дэймос несколько часов назад, лежит телефон: старый, дешёвый, не мой, не Дэймоса, просто чёрный смартфон древней модели. Сердце останавливается, холод разливается по животу, потому что я знаю, что это значит и кто его положил сюда. Черт возьми, я больше чем уверена, что это от Кайса. Когда я пила кофе, в нашей комнате прибиралась делегация из пяти домработниц, а это значит, что эту вещь мог подкинуть кто-то из них. Но сейчас, у меня нет времени выяснять кто именно, и дуре понятно, что Кайс нашел способ подкупить одну из девушек, чтобы оставить свое послание. Думаю, он не позвонил на мой телефон, так как постоянно меняет каналы связи, на случай, если Дэймос как-то отслеживает мой.

Черт, он может добраться до меня где угодно.

Даже здесь.

Даже дома.

Хватаю телефон дрожащими руками и включаю его, замечая, что на экране горит только одна иконка с сообщением. Стоит мне нажать, как экран заполняется изображением.

Кайс сидит в кресле на нейтральном фоне: лицо у моего бывшего спокойное, почти дружелюбное, как будто записывает поздравление с днём рождения, а не угрозу.

– Привет, Мия, – начинает он, и его чудовищный голос так хорошо мне знаком, что у меня перехватывает дыхание. – Надеюсь, ты нашла мой подарок. Надеюсь, Дэймос уже уехал на Кипр. Да, это я организовал очередную и мощную атаку на серверы. Некий отвлекающий манёвр, поскольку мне нужно поговорить с тобой в жизни и передать тебе кое-что. Наедине.

Кайс делает выразительную паузу и смотрит прямо в камеру, как будто видит меня на самом деле в реальном времени и это не запись.

– Я жду тебя на яхте посреди озера, сегодня на закате. В два часа дня. Порт Женевы, мои люди встретят тебя и довезут на лодке. Если Дэймос узнает об этом, я навсегда сделаю так, чтобы с Мишей ты никогда не воссоединилась. Но ты можешь использовать помощь кого-то, кому доверяешь, чтобы выехать незаметно. Николь, например. Она мне нравится, хорошая ассистентка.

Кайс усмехается и мне становится тошно от одной лишь его улыбочки.

– Ставки растут, Мия. Скоро всё решится. Ты, я, Дэймос – один из нас выиграет. Остальные проиграют. Выбирай мужчину правильно. Выбирай победителя.

Видео обрывается и экран гаснет. Я стою с телефоном в руках и не могу пошевелиться, не могу дышать, потому что всё, что было внутри: страх, злость, отчаяние…всё это сливается в один комок, который застревает в горле и не даёт ни вдохнуть, ни выдохнуть. Не зря я тревожилась, даже страшно представить, что меня ждет на этой яхте.

Мия

Мия

Просыпаюсь с тошнотой, накатившей резкой и безжалостной волной. Я едва успеваю добежать до ванной, падаю на колени перед унитазом, и меня выворачивает наизнанку, хотя в желудке почти ничего нет, только желчь и вода, которую я пила ночью, когда не могла уснуть. Меня рвёт снова и снова, пока не остаётся только сухие спазмы, сотрясающие всё тело. Я сижу на холодном кафельном полу, прижимаясь спиной к стене и просто дышу – глубоко, медленно, пытаясь успокоить желудок, который бунтует против чего-то, чего я не понимаю.

Стресс.

Это просто стресс.

Вчерашний день стал для меня таким адом.

А кого бы тут не тошнило от таких событий?!

Встаю медленно и держась за раковину, разглядываю себя в зеркале: я вся бледная, а круги под глазами такие тёмные, что кажется, кто-то меня ударил. Губы бескровные, волосы растрёпаны, и я выгляжу как призрак самой себя. Как тень женщины, которая когда-то была здесь, но уже исчезла, и осталось только это – пустая оболочка, которая пытается функционировать, пытается дышать.

Умываюсь холодной водой, и тошнота отступает, но не исчезает совсем, сидит где-то под рёбрами, готовая вернуться в любую секунду. Я полоскаю рот, чищу зубы, пытаюсь стереть привкус желчи, и выхожу из ванной. Может я отравилась? Мне нужно сходить к врачу, о чем я немедленно сообщаю охране. Они оповещают меня о том, что Дэймос снова куда-то улетел ночью, но я даже не удивляюсь этому: этот человек включил режим робота.

Через полчаса я оказываюсь в клинике, расположенной на первом этаже здания и замечаю Николь, дружелюбным жестом протягивающую мне утренний кофе.

– Я так понимаю, вчера не удалось меня нормально прикрыть? А о трасте моих родителей ты тоже знала? – вместо «доброе утро», выдаю я, но от кофе не отказываюсь.

– Да, Мия. Мне пришлось рассказать Дэймосу, потому что он…он узнал обо мне с Алексом и хотел уволить меня, – я понимаю, что Николь врет мне или что-то недоговаривает.

– И запаниковав, ты решила продемонстрировать, какая ты хорошая сотрудница, – парирую я. – Ты рисковала жизнью маленького человека. Мне повезло, что Дэймос вчера не приземлился на яхту в окружении спецназа.

– Он не может этого сделать, потому что у Кайса сейчас в руках все карты и рычаги давления.

– И я намерена забрать у него последний, когда аннулирую брак. Но чтобы сделать это как можно скорее, и вы меня отпустили по-человечески, я решила дать вам то, что вы так хотите – доступ к банку с информацией. Мы заключим официальный договор. Мне он не нужен, потому что все, что я хочу – просто улететь на тихий и спокойный остров, где-нибудь подальше от этих мировых игр за власть, – выпаливаю я, осознав, что быстрое решение пришло в голову так просто и внезапно.

Это то, что я могу сделать: очень быстро развестись с Дэймосом, пообещав передать ему доступ к информации. Солгать об этом, в итоге выйти замуж за Кайса и…план дебильный, и окрестит меня предательницей. Но по крайней мере, Кайс может на него согласиться и сохранить Дэймосу жизнь.

– Дэймос мне уже написал, что готов быстро аннулировать брак. А на таких условиях, это возможно еще быстрее, – кивает Николь, и мне вдруг становится чертовски больно от того, что это – конец. От меня готовы легко отказаться.

За нас не готовы бороться.

– Вот и отлично. Могли бы сразу попросить у меня доступ и договориться, не стоило ему разыгрывать спектакль с чувствами и браком.

Что-то в её лице Николь меняется, проявляется жалость, смешанная с разочарованием:

– Мия, ты не понимаешь.

– Что я не понимаю? – мой смех выходит горьким и истеричным. – Что он использовал меня? Что женился на мне ради того, чтобы держать как рычаг давления? Что женился на мне, чтобы показать Кайсу, что он обладает мной – его одержимостью? Я прекрасно всё понимаю, Николь. Наконец-то понимаю.

– Нет, – говорит она твёрдо и берёт меня за плечи, заставляя посмотреть ей в глаза. – Ты не понимаешь, что он действительно любит тебя. Что это не спектакль. Мия, он готов аннулировать брак не потому, что хочет от тебя избавиться, а потому что думает, что ты этого хочешь. Потому что ты сказала ему, что хочешь развестись. Потому что он уважает твой выбор, даже если это разрушает его. Он впервые видит себя в отношениях, как взрослый мужчина, а не как обиженный маленький мальчик, которому в детстве не дали любви. И ты не представляешь, чего ему это стоит и какой колоссальный рост над собой он проделывает прямо сейчас.

– Ты не видела его вчера вечером, – продолжает Николь тихо. – Я работаю с ним несколько лет. Я видела его в разных ситуациях. Видела, как он ведёт переговоры, как выигрывает сделки, как уничтожает конкурентов. Но я никогда, ни разу не видела его сломленным. До вчерашнего вечера.

Слёзы текут по моему лицу, но я не вытираю их, просто стою и слушаю, и каждое слово Николь как удар по сердцу.

– Он любит тебя, Мия, – повторяет она. – По-настоящему. Настолько, что готов отпустить тебя, если ты этого хочешь. Даже если это убивает его. Потому что твоё счастье важнее его. Ты не понимаешь, как это редко? Как это ценно?

– Может я должна пойти и рассказать ему все? О Мише? Может быть мы найдем выход вместе? – в отчаянии вырывается у меня.

– Я думала над этим. Но я думаю, тебе стоит подождать и довериться мне.

– Что? У тебя есть какой-то план?

– Можно и так сказать, – закусив губу, проговаривает Николь. – Я знаю, как можно помочь, Мия. Чуть позже я расскажу тебе об этом. Давай пока вернемся к твоим симптомам.

– С утра меня жутко тошнило. Наверное, что-то не то съела.

Ника долго рассматривает меня и прикладывает ладонь ко лбу:

– У тебя нет температуры, – говорит она тихо. – Мия, когда у тебя были последние месячные?

Останавливаюсь.

Месячные.

Когда?

Когда были последние?

Считаю в уме: неделя, две, три, четыре. Холод разливается по животу, потому что я не помню, не обращала внимания…

– Не помню, – шепчу я.

– Мия, – говорит Николь осторожно, и я вижу понимание в её глазах раньше, чем она произносит слова. – Кажется, нам не нужно к врачу. Тебе нужно сделать тест.

– Нет, – говорю я автоматически. – Нет, это не то. Это просто стресс. Опоздание из-за стресса. Это нормально.

– Может быть, – соглашается она. – Но лучше убедиться. У меня есть тест. В аптечке. Я принесу.

Николь уходит, прежде чем я успеваю возразить, и я стою посреди клиники и дрожу, размышляя о том, что если это правда…если я беременна, то всё усложняется ещё больше. Как я могу убить отца ребёнка, которого ношу. Как я могу сделать это, зная, что внутри меня растёт его часть, его продолжение, его будущее?

Нет.

Пожалуйста, нет.

Николь возвращается с небольшой коробкой и протягивает мне. Схватив ее дрожащими руками, направляюсь в ванную и закрываю дверь.

Делаю тест довольно быстро и механически, не позволяя себе думать и кладу его на край раковины. Ожидая результата, сижу на полу, прижавшись спиной к кафелю и смотрю в потолок, считая секунды. Каждая секунда кажется часом, а сердце колотится так громко, что слышно в ушах, и я думаю: пожалуйста, пусть будет одна полоска…

Таймер звенит.

Встаю медленно и руки дрожат так, что я почти роняю телефон. Наконец я вижу заветный результат и сердце падает вниз.

Две полоски.

Чёткие.

Яркие.

Безошибочные.

Беременна.

От Дэймоса.

Я ношу его ребёнка.

Сажусь на пол, потому что ноги сами подкашиваются, просто отказываются держать меня. Беру тест в руки и смотрю на эти две полоски, и начинаю плакать: беззвучно, отчаянно. Так, что всё тело сотрясается от рыданий, которые я пытаюсь подавить, но не могу. Слёзы текут по лицу, капают на тест, размывают полоски. Но они всё равно видны, всё равно там. Я беременна, а внутри меня растёт ребёнок, его ребёнок. Ребёнок человека, которого я люблю и должна убить.

Когда я выхожу из туалета и подхожу к Николь, она явно все считывает с меня и просто обнимает меня. Я прижимаюсь к ней и плачу в её плечо, как ребёнок, пока девушка гладит меня по спине и шепчет что-то успокаивающее.

– Положительный? – спрашивает она тихо. – Да уж, ты мне только передала волос на ДНК тест от одного ребенка, а сейчас узнала о том, что скоро будет второй.

Киваю, не в силах разговаривать.

Не помню, как добираюсь до своей спальни, ноги несут меня автоматически. Находясь в тумане, направляюсь к кровати и ложусь на неё, сворачиваясь калачиком, как делала в детстве, когда мне было страшно или больно. Прижимаю колени к груди и рука сама ложится на живот: медленно, осторожно, как будто боюсь разбудить то, что там есть.

Не верится, что где-то глубоко внутри меня уже растёт жизнь. Маленькая, хрупкая, размером с виноградинку. Может быть меньше, и она зависит от меня полностью. Это пугает и восхищает одновременно, потому что я не знаю, как защитить её.

– Прости. Прости меня, малыш.

Глажу живот и я продолжаю шептать, слова льются сами, как молитва:

– Я не планировала тебя. Не сейчас. Не в этот момент моей жизни, когда всё так сложно, когда я не знаю, что будет завтра. Но ты здесь. Ты существуешь. И это значит, что я должна защитить тебя. Любой ценой.

– Я сделаю всё, – шепчу я громче, настойчивее, как будто пытаюсь убедить не только ребёнка, но и себя. – Всё, чтобы ты был в безопасности. Чтобы ты и Миша были вместе. Чтобы у вас была семья. Настоящая. С мамой, которая любит вас, и… – голос ломается. – И с папой, который тоже будет любить вас. Если я смогу его спасти. Если я что-нибудь придумаю. Господи, помоги мне. Умоляю тебя, дай мне знак, дай мне правильное решение. Если, если, если…

Плачу сильнее, и рука на животе дрожит, и я прижимаю её крепче, как будто пытаюсь физически защитить то, что внутри, и шепчу сквозь слёзы:

– Обещаю тебе, малыш. Обещаю, что ты не вырастешь в мире, где мама – убийца, а папа – мёртв. Обещаю, что мы найдём выход. Мы будем вместе. Все четверо. Ты, я, твой папа и Миша. Мы будем семьёй. Господи, если есть хоть один шанс выйти из этой ситуации…дай мне пожалуйста знак, я тебя прошу.

Именно в этот момент, звонит телефон и на его экране я вижу фотографию Николь. Я сразу беру трубку, и совсем не ожидаю услышать там голос Алекса:

– Мия, привет. У меня есть результаты ДНК – теста и он показал, что Миша действительно ребенок. А также, я знаю, в каком ты положении сейчас, – и тут я осознаю, что Алекс и Николь буквально каждый вдох совершают сообща. – И я знаю, как могу тебе помочь. Только пообещай, что доверишься мне, целиком и полностью. Я понимаю, что ты не доверяешь нам с Никой, и у тебя есть на это все основания, но…только мы можем помочь вам с Дэймосом, если каждый доверится друг другу.

Мне кажется, я готова сейчас услышать любой, даже самый опасный и бредовый план, который поможет мне выйти из тупикового лабиринта, в который я сама себя загнала.

19

Мия

Дэймос

Выхожу на сцену под громкие и продолжительные аплодисменты. Гул десятков людей, которые встают со своих мест, приветствуя меня, и свет софитов ослепляет на секунду, заставляя щуриться, пока глаза не привыкают к яркости. Передо моим взором открывается огромный зал, заполненный до отказа. Инвесторы в первых рядах, пресса с камерами по бокам и экраны, на которых транслируется моё лицо в реальном времени. Это момент к которому моя команда шла несколько лет, новый уровень в развитии ATLAS. Я собираюсь творить историю и изменить мир кибербезопасности, но всё, о чём я могу думать, это Мия, стоящая за кулисами, вынашивающая под сердцем моего ребёнка.

Я должен следовать плану.

Подхожу к трибуне и аплодисменты стихают, тишина опускается на зал. Я делаю глубокий вдох и начинаю говорить. Мой голос выходит ровным, уверенным, хотя внутри всё сжимается от страха, от осознания того, что сейчас будет происходить.

Возможно, мне осталось жить несколько минут.

– Добрый вечер, – мой голос усиливается микрофоном, заполняя зал. – Спасибо, я рад видеть вас всех здесь сегодня, на этой важной презентации. Сегодня особенный день. День, когда мы представляем миру ATLAS Sovereign – платформу, которая изменит то, как мировые лидеры защищают свою информацию.

Далее я вещаю о безопасности, о шифровании, о будущем, в котором утечки данных станут невозможными, и слова текут автоматически. Я репетировал их столько раз, что мог бы произнести и во сне, но мозг работает на двух уровнях одновременно – один произносит речь, другой считает минуты, анализирует каждое ощущение в теле, ждёт первых признаков, что яд начинает действовать.

Пять минут прошло.

Пока всё нормально.

Сердце бьётся ровно.

Дыхание спокойное.

Ещё десять минут.

Может, пятнадцать.

Показываю слайды собравшимся: графики безопасности, архитектуру системы, отзывы первых клиентов, три правительства, пятнадцать миллиардеров, которые уже подписали контракты, – и зал слушает внимательно, кто-то кивает, кто-то делает заметки. Камеры снимают всё происходящее, транслируют онлайн по всему миру, и я думаю: этот момент войдет в историю.

Начинается.

А потом я чувствую это: лёгкое головокружение, едва заметное, как будто пол под ногами чуть качнулся. Я делаю шаг в сторону, опираясь на трибуну и продолжаю говорить. По лбу течет пот, но никто не замечает, потому что я пытаюсь контролировать каждое свое движение, каждый жест, каждую интонацию, и улыбаюсь. Говорю о будущем, которое, возможно, не увижу.

Мия.

Она беременна…

Нашим ребёнком.

Я буду отцом.

Если выживу.

– ATLAS Sovereign – это не просто технология, – говорю я, и голос начинает дрожать, едва заметно, но я слышу это, чувствую, как связки напрягаются, как дыхание становится чуть короче. – Это гарантия того, что ваши секреты останутся вашими. Что ваши данные будут защищены. Что вы сможете спать спокойно, зная, что никто… – останавливаюсь, потому что в груди вдруг сжимается. Так резко, так больно, как будто кто-то сжал сердце в кулак. Я хватаюсь за трибуну обеими руками и весь зал замирает.

Началось.

По-настоящему началось.

Сердце замедляет свой ход, я буквально чувствую это всем телом.

Дышать все труднее, мысли становятся рассеянными.

Я теряю сознание.

Делаю вдох, пытаюсь продолжить, и голос выходит слабее:

– Зная, что никто не сможет украсть то, что вам принадлежит…

Но слова застревают в горле и головокружение усиливается. Замечаю, как зал начинает плыть, как все лица размываются, и свет софитов становится слишком ярким, слепящим. В ушах начинает звенеть высокий монотонный звук, который заглушает всё остальное, а ноги подкашиваются. Я делаю шаг назад, пытаясь удержать равновесие, но пол уходит из-под ног. Хватаюсь за трибуну, но она не держит, просто скользит в руках. Резко падаю. Сначала на колени, потом вперёд, и ударяюсь челюстью о пол, боль вспыхивает яркой вспышкой, но тут же исчезает, потому что всё тело немеет, отказывается слушаться. Я лежу на сцене, и сквозь туман осознаю, как люди встают, как кто-то бежит ко мне. Камеры приближаются и снимают каждую секунду моего падения.

Мия.

Она увидит это.

Она будет думать, что я мёртв.

Что она убила меня.

Прости.

Прости, что не сказал тебе.

Прости, что ты пройдёшь через этот ад.

Но это единственный способ.

Единственный способ спасти твоего сына.

И нашего ребёнка.

Слышу далекие крики, как будто сквозь воду. Чьи-то руки переворачивают меня на спину. Кто-то кричит: "Вызовите скорую!", "Дайте ему воздуха!", и я пытаюсь сказать, что всё в порядке, что это пройдёт. Но не могу, потому что губы не слушаются, а язык становится тяжелым, как свинец. Дыхание становится всё мельче, всё короче, и в груди жжёт, как будто что-то разрывается изнутри.

Сердце.

Оно останавливается.

Я чувствую это.

Удары становятся все реже и реже…

И тут вижу её, мое прекрасное ведение перед тем, как отключусь и возможно никогда не приду в себя. Ми, пробивающаяся сквозь толпу. Моя малышка бледная и потерянная, ее лицо искажено гримасой ужаса. Она падает рядом со мной на колени, и ее руки отчаянно хватают моё лицо. Слёзы капают на мою кожу и она истошно кричит что-то, но я не слышу слов, только вижу, как движутся её губы, как широко открыты её глаза, полные паники и отчаяния.

Не плачь.

Пожалуйста, не плачь, милая.

Пытаюсь поднять руку, дотронуться до неё, сказать, что всё будет хорошо, но рука не слушается, просто лежит на полу: тяжёлая, чужая. Зрение затуманивается и я вижу только её лицо, размытое слезами и отчаянием.

– Дэймос! Дэймос, пожалуйста…посмотри на меня.

Пытаюсь, но веки такие тяжёлые, как будто на них положили гири. Зрение затуманивается, вокруг сё плывёт и я вижу только её лицо: размытое слезами и отчаянием, искажённое болью. Я хочу сказать ей: "Я вижу тебя, я здесь», но язык не слушается, а слова застревают в горле. Все что я могу – это смотреть на неё, пока могу, запоминать каждую деталь: как её губы дрожат, как в глазах плещется паника, как волосы падают на идеально красивое лицо.

– Я здесь, Дэймос. Прошу тебя, скорая сейчас приедет, они уже в пути. Ты нужен мне. Нужен нам…

Ми наклоняется ниже, прижимается лбом к моему, и дышит со мной одним воздухом.

– Прости меня. Прости, что я сделала это. Я не хотела, – голос срывается и она плачет так, что всё тело сотрясается, а слёзы капают мне на лицо.

Я знаю.

Я знаю, почему ты сделала это.

И я не виню тебя.

Никогда не винил.

Ты спасаешь своего ребёнка.

Нашего ребёнка тоже.

Ты самая сильная женщина, которую я знаю.

И я люблю тебя.

– Я люблю тебя, – шепчет она, и целует меня: в губы, в лоб, в щёки, везде, куда достаёт. Отчаянно, как будто пытается влить в меня жизнь через эти поцелуи. – Я так люблю тебя. Пожалуйста, не уходи. Не оставляй меня одну. Пожалуйста. Не оставляй нас…с малышом. Я прошу тебя.

Сердце бьётся всё медленнее: удары становятся всё реже и реже, словно обратный отсчёт бомбы, которая вот-вот взорвётся: десять, девять, восемь…, и каждый удар слабее предыдущего, и я чувствую, как жизнь уходит из тела, как всё холодеет, как пальцы немеют, как дыхание становится поверхностным, почти неощутимым. Мия чувствует это тоже, в её глазах вспыхивает новая волна паники и она трясёт меня за плечи, как будто может разбудить меня, вернуть обратно.

– Нет, нет, нет! – кричит она. – Дэймос! Оставайся со мной! Не закрывай глаза! Пожалуйста!

Но я не могу не закрыть. Веки опускаются сами, медленно, неумолимо, и последнее, что я вижу перед полной темнотой, которую я всегда так боялся: это её лицо, залитое слезами, искажённое отчаянием. Губы, что шепчут: "Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя," снова и снова, как молитву, как заклинание, как последнюю попытку удержать меня здесь.

И всё погружается в темноту. А она уже не пугает меня так, как прежде. Она мягкая, всепоглощающая. Я словно падаю в воду, в океан без дна, и опускаюсь всё глубже, уносясь всё дальше от света, от звуков, от её голоса. Она зовёт меня, кричит моё имя, умоляет вернуться, но я уже не могу, уже слишком далеко, а вокруг только тишина, абсолютная, оглушающая. И холод, который проникает в каждую клетку, в каждый атом, и я думаю: "Это смерть? Вот как она ощущается? Или это только сон?".

И наконец, тьма поглощает меня полностью, и я исчезаю в ней, уплываю в место, где нет времени: нет боли, нет страха. Есть только глубокий и бесконечный покой. Отпуская последнюю мысль, я погружаюсь в сон, который, надеюсь, не будет вечным.

Мия

ГЛАВА

22

ГОД СПУСТЯ

Дорогие,

Огромное вам спасибо, настоящее, то самое, которое сложно выразить словами, но которое я чувствую каждый раз, когда кто-то доходит до последней страницы.

Я писала эту историю так, как пишут о том, что болит и что важно. Вложила туда борьбу Мии с собой и своим телом, страх близости Дэймоса, избегание чувств – всё то, что, мне кажется, живёт в каждом из нас в той или иной форме. Я хочу верить, что любовь исцеляет. Но честно, иногда думаю, что по-настоящему исцеляет только любовь к самому себе. А к ней, как правило, приходишь лишь через опыт. Через боль. Через чужие истории, которые вдруг оказываются твоими.

Пишу я, если честно, почти в тишине – без комментариев, практически в стол, и это самое тяжёлое в десяти годах писательской карьеры. Большинство читает мои книги уже завершёнными, и я редко знаю, что вы чувствуете. Поэтому ваш отзыв на ЛитРес – это не просто приятно. Это то, что решает, продолжать или нет. Я говорю это не чтобы давить на вас – просто делюсь честно, как делилась честно на каждой странице этого романа.

Если вы хотите увидеть историю Николь и Алекса – напишите. Я буду смотреть на вашу обратную связь, и именно она решит, появится ли эта книга.

Спасибо, что были рядом.

Я вас обнимаю – где бы вы ни были.

Также, жду всех в своем ТГ канале : твоя доза чувств

Там мы ближе

Никтофобия – это иррациональный, устойчивый страх темноты. Человек с никтофобией боится не самой темноты как таковой, а того, что в ней может скрываться – угрозы, опасности, потери контроля над ситуацией.

Rue du Rhône – одна из самых престижных улиц Женевы, расположенная в самом центре города вдоль реки Рона.

Международный аэропорт Мальты имени Луки (Malta International Airport, Luqa Airport) – главный и единственный международный аэропорт Мальты.

Валлетта – столица Мальты и самая маленькая столица Европейского союза по площади.

Палаццо Фальсон – исторический дворец-музей в Мдине, старинной столице Мальты.

Malgré tout (фр.) – «несмотря ни на что».

Маркиз (огранка «маркиз», также известна как «навет» или marquise cut) – форма бриллианта с заострёнными концами и вытянутым овальным телом, напоминающая лодочку или глаз.

Лавбомбинг (англ. love bombing – буквально «бомбардировка любовью») – манипулятивная тактика, при которой человек с первых дней отношений буквально засыпает партнёра знаками внимания, комплиментами, подарками, сообщениями и признаниями в чувствах.

Биткоин (англ. Bitcoin, BTC) – первая и наиболее известная децентрализованная криптовалюта.

Escrow-счёт (англ. escrow – условное депонирование) – специальный банковский счёт, на котором средства или активы временно блокируются до выполнения определённых условий сделки.

OnlyFans – платформа для публикации контента по подписке, основанная в 2016 году в Великобритании.

ЭКО (экстракорпоральное оплодотворение) – медицинская процедура, при которой оплодотворение яйцеклетки происходит вне организма женщины, в лабораторных условиях. Яйцеклетку и сперматозоиды соединяют «в пробирке», после чего готовый эмбрион переносят в матку.

ИВЛ (аппарат искусственной вентиляции лёгких) – медицинское оборудование, которое берёт на себя функцию дыхания, когда пациент не может дышать самостоятельно.