Дым сигареты вился незатейливой змейкой и убегал в объятия ночи, которая вступала в свои права за потемневшей рамой окна. За ним открывался вид на довольно ухоженный сквер, расположенный в неплохом районе Ислингтон на северо-востоке центральной части Лондона.

Жалование в архитектурном бюро позволяло снимать квартиру в таком районе. Не то чтобы платили много, просто я никогда не жил на широкую ногу да и питался в целом скудно.

Я обожал атмосферу Лондона, особенно его обветшалые двухэтажные дома, которые были пропитаны сыростью дождей и старых книг. Возможно, я испытывал к ним искреннюю любовь, потому что родился в этом городе. В конечном счете, наверное, поэтому я и вернулся сюда после окончания института. Меня всегда немало удивляло, когда многие знакомые отзывались об Англии отрицательно. Таковых было достаточно даже среди коренных англичан. Полагаю, людей всегда что-то не устраивает, где бы они ни жили. Им не угодишь погодой, ценами, настроением, воздухом. Я и сам был не против пожаловаться на что бы то ни было, но родину любил.

В то время, как я предавался раздумьям, на противоположной от сквера стороне дороги показалась парочка. На дворе стоял сентябрь, то самое время, когда осень с ее промозглыми дождями еще не вступила в свои права, но большинство людей уже носили пальто. Вот и эти двое романтиков были одеты по сезону.

Девушка, явно чувствительная и мечтательная леди, ухватила своего кавалера за руку и поспешила под свет фонарей на аллее сквера. Но юноша был, пожалуй, слишком черствым для такой страстной особы, потому что ничего в ее движениях и манере не заставляло его зажечься так же ярко, как горела она. Я невольно вспомнил Лиама, который являлся ярким примером такого типажа мужчин. Педанты…

Он был из тех, кто даже в совершенно нетрезвом состоянии не сдвигался с мертвой точки. Кому любая рассказанная история не казалось столь уж удивительной, чтобы снизойти до ухмылки. Мне довелось видеть его улыбку только пару раз.

Первый – когда Фергюс принес ему рукопись, которую хранили его предки столетиями в своей домашней библиотеке, в Шотландии. У нее отсутствовал корешок и краешки страниц имели совершенно неприглядный вид, но Лиам расплылся в улыбке, как будто ему, пятилетнему, подарили щенка, о котором он так долго мечтал.

Второй случай, свидетелем которого мне удалось стать по великой случайности, был поцелуй Эдит – после этого она упорхнула, как синичка, а я заметил легкую улыбку на лице Лиама. Это был, пожалуй, единственный раз, когда я видел проявление романтических чувств между этими двумя. Они были одной из тех пар, которые не касаются друг друга лишний раз в присутствии посторонних.

Парочка исчезла в темных переулках сквера. А за ней и мой тлеющий бычок быстро отжил свой короткий срок, и я щелчком отправил его в ночную тьму.

Устроившись за стареньким дубовым столом, который находился там же, у окна, я зажег настольную лампу и взглянул на пустые страницы, покоившиеся на столе.

Догадывались ли эти листы, чем их собираются наполнить? Полагаю, если бы у них был выбор, они бы не хотели знать этого.

Я взял ручку в правую руку и завис над пустым пространством. Прошло ровно шесть лет с того происшествия и пять после моего окончания университета. Сколько раз я желал начать писать, но меня всегда пугала отчужденность нового, чистого листа. Кто же знал, что первая история, которую я соберусь рассказать, будет моей собственной? И уж точно мало кто мог догадаться, что эта история об одном убийстве окажется в конечном счете списанной с реальной жизни.

Преследовавшие меня все эти годы лица всплыли вновь перед глазами.

И на первом, пожелтевшем от вечного томления листе я вывел:

Обложка книги была настолько посеревшей, что ее оттенок, некогда наверняка шоколадный, теперь напоминал цвет какао, разбавленного молоком. Корешок был на месте и, видимо, отреставрирован, потому что без него не представлялось возможным держать вместе такое внушительное количество страниц. Передо мной на столе покоился древний томик французской истории архитектуры, который составлял лишь одну двенадцатую часть от полного собрания.

Дневной свет попадал в помещение только из круглых окон, которые располагались под наклоном у самого потолка. Я сидел в овальном зале Национальной Французской библиотеки, в ее основном хранилище на левом берегу Сены. Привело меня сюда отнюдь не увлечение древними текстами. И назвать себя человеком, любящим читать, я не мог.

Я учился на втором курсе факультета архитектуры, и наш педагог, затеям которого мы поражались снова и снова, в очередной раз раздал нам темы докладов. Задание заключалось в том, что мы делились на группки по четыре человека и вместе изучали памятники архитектуры. Темой моего доклада стал готический собор в Руане.

Так уж вышло, что я оказался по случайности пятым членом в подгруппе Руанского собора. А значит, лишним. Таким я, по крайней мере, себя видел. Всего в группе нас было семнадцать – число студентов, делившееся на четыре с остатком. Так повелось, что все каким-то образом объединились в свои компании по интересам. А я был, как всегда, лишь наблюдателем.

Не то чтобы я не хотел ни с кем дружить или был интровертом. Наверное, я просто был слишком обычным для нашей студенческой группы и поэтому, по иронии судьбы, не вписался никуда.

Являясь студентом Сорбонны, ты был обязан иметь какие-то отличительные характеристики, а я их как будто бы не имел. Я не был таким уж «иностранцем», поэтому ребята, которые являлись уроженцами Штатов, сразу отпадали. Как не был и французом, поэтому не вписывался в местные компании. Оставалась та часть группы, членов которой я совсем сторонился, пожалуй, даже больше, чем остальных.

С первого занятия в университете я стал подмечать их. Забавно, что почти все они были родом из Лондона, так же как и я.

В первые мои учебные дни я все боялся влиться в их общество, хотя в душе мне этого и хотелось. Но как это обычно бывает, если слишком долго тянуть с чем-то, потом этого не случится никогда. Спустя какое-то время я, может, и хотел предпринять попытки сблизиться с ними, но мне уже казалось странным пытаться лезть в их сформировавшийся круг.

Так я и остался всего лишь наблюдателем их дружбы, хотя как будто она таковой и не являлась. Трое из них, может, и общались между собой, но это выглядело как-то холодно и не по-настоящему. Поначалу я думал, что дело наверняка в Лиаме.

Лиам Фейн, который в этой компании казался мне главным, относился к тому типу людей, которые не имеют много друзей и довольствуются одиночеством. Уже позже, имея удовольствие оказаться в их кружке, я осознал, что его центром была Эдит. Эта девушка была вездесущей. Фергюс Баррлоу как-то сравнил ее с самой природой, и я бы не дал более точного описания. Более «настоящих» людей, чем она, я не встречал.

В век, когда каждый молодой человек стремился выставить себя лучше, чем он есть на самом деле, старался продемонстрировать свои богатства новым друзьям при первой возможности, подстроиться под других, лишь бы завести новые знакомства, она была такой естественной. Начиная с ее внешности и заканчивая поведением – все в ней было стихийно. В нее невозможно было не влюбиться, но не так, как это происходит обычно, когда ты видишь человека и понимаешь, что тебя что-то в нем привлекает. После первой встречи с Эдит Белл с каждым последующим днем все сильнее хотелось всячески находить новые поводы для общения. Со временем я понял, что мимолетные встречи с ней для меня как приемы кофе, известного своим свойством вызывать зависимость.

Третьим в их компанию немыслимым для меня образом входил Фергюс. И если Эдит была стихией манящей, то он был похож на смерч. В нем веселье сочеталось с диким скептицизмом и бешеной энергией. Он никогда не сидел на месте, хотя всегда казался уставшим. Он всюду торопился, прихрамывая и умудряясь преодолевать огромные расстояния, на ходу поправляя свои очки. Куда он так спешил, было для меня загадкой, но, когда я спрашивал его о причине, он мог ответить, что на улице было нынче холодно.

В общем и целом общество этих троих для меня тогда было совершенно непостижимо и более чем недостижимо. Как я мог вписаться в эту и так довольно странную компанию?

Впрочем, меня никто не спрашивал о том, хочу ли я. Но так или иначе я стал их коллегой в работе над докладом.

Еще была Ализ. Она, так же как и я, вошла в «группу Руанского собора» при подготовке докладов и, насколько я знаю, не общалась с той троицей ранее, разве что с Эдит. Эдит общалась со всеми в той или иной степени, поэтому мне кажется, что они с Ализ были немного знакомы до нашей совместной работы.

Я заприметил Ализ еще на первом году обучения – мне понравились ее глаза и их умиротворенное выражение. Я часто замечал ее на лавочке возле главного корпуса, где она любила проводить время в ожидании следующей пары, если погода позволяла, читала или пила кофе – и нередко задерживал на ней свой взгляд. С ее темными глазами, красной помадой, черной шляпкой и клетчатым пальто она казалась мне живым воплощением Лондона. Возможно, именно поэтому я вернулся в этот город после окончания университета…

Ализ напоминала мне о закатах над Темзой, о туманных вечерах в кампусах Кембриджа, об утреннем кофе, за которым я забегал в знакомую пекарню, и немного даже о тишине романтических вечеров. Я со своей внимательностью к деталям и постоянными попытками проанализировать чужие действия всегда подмечал в ней противоречия. Она обожала гортензии, о чем не раз говорила, хотя сама походила на красную дикую розу. Она будто бы ненавидела часы и их тиканье, но всегда приходила ровно ко времени. Она ненавидела котов и с презрительно поджатыми губами обходила их стороной, хотя я уверенно сравнил бы ее с черной кошкой. Я легко мог представить Ализ в паре с Лиамом, но она всегда выражала по отношению к нему лишь холодное уважение.

Как я уже говорил, она готовила вместе с нами доклад про Руанский собор, но если я так и не смог вписаться в компанию этих ребят, то Ализ отлично смотрелась среди них.

В тот день, когда я решил отправиться в Национальную библиотеку, чтобы найти материалы, у нас еще не было ни одного контакта. Я не представлял себе, как и о чем смогу с ними общаться. Но к следующей паре нужно было найти общую информацию, из которой мы потом, как скульпторы, смогли бы построить фундамент доклада. Каждый мог сделать эту часть работы индивидуально, поэтому я не спешил налаживать связи. Будь выбор за мной, я бы вообще к ним не приближался. Во мне одновременно жили и глубокий интерес к их компании и неподдельный страх, что я покажусь им слишком неинтересным.

Отправляясь в библиотеку, я захватил с собой листы бумаги, чтобы делать записи о соборе. Смотритель всегда находился недалеко от меня и временами поглядывал, как я усердно занимаюсь своим делом. Доступ к таким старым книгам имели далеко не все, но мне, благодаря моему студенческому билету и, я полагаю, статусу студента Сорбонны, все-таки выдали этот ценный том для быстрого ознакомления.

Пошел третий час моего пребывания в библиотеке, а я все еще сидел, склонившись над книгой. Спина к тому времени сильно затекла, и локоть, который был свешен со стола, беспокоил не меньше. Студенчество в архитектурном учило некой методичности, поэтому я сразу отправился в Национальную библиотеку. И хотя для первого этапа наверняка можно было просто найти общедоступную информацию из учебников, я решил действовать на опережение. Да и что уж таить, меня вдохновляло то, с кем именно я должен был делать этот доклад. Я не хотел ударить в грязь лицом при нашей первой совместной работе.

Я писал и писал, не ведя счета времени и никак не подозревая о том, что ждало меня на очередной странице. Книга была на французском. Ровные, идеальные строки тянулись ряд за рядом, норовя переплестись прямо у меня на глазах. Знал ли я тогда, сидя над манускриптом, что именно эта книга приведет меня к тому, чем все закончилось?

Перелистывая очередную страницу, я ощутил, с каким трудом она укладывается поверх других, как будто что-то мешало до конца распахнуть разворот. Я оглянулся на смотрителя, который уже даже и не следил за мной, видимо наконец смирившись с тем, что книжным вором я не был. Медленно указательным пальцем правой руки ощупал то место, где сшивались все страницы, и тогда-то нашел маленький листок.

Еще раз оглянувшись, я аккуратно потянул книгу за страницы, чтобы посильнее раскрыть ее. Разворот раскрылся посильнее, и я увидел, как что-то торчит в месте сшивки. Попытался поддеть пальцем, но листок был вставлен довольно глубоко и плотно, как будто спрятан намеренно. Меня накрыла волна неподдельного интереса – то самое чувство из детства, когда находишь оставленный кем-то клад. Книга была раскрыта на разделе о деталях интерьера, свойственных поздней французской готике. Схватив такой знакомый и родной карандаш, у которого уже кончался грифель, я поддел его заостренным концом уголок сложенного пополам листка.

Задумка увенчалась успехом, и я, недолго думая, схватился за бумажку пальцами, помогая ей выпорхнуть из плена. Из-за бешено колотящегося сердца и трясущихся рук я уронил карандаш, и тот с невероятным, как мне тогда показалось, грохотом приземлился на пол.

Быстро спрятав свою находку под остальные листки с конспектом, я как ни в чем не бывало склонился над книгой. Смотритель услышал стук карандаша, нарушивший идеальную тишину зала. Но мне уже не было страшно, потому что птичка оказалась в клетке.

Сердце неслось галопом после провернутого дельца. А на развороте между пятьсот семьдесят шестой и пятьсот семьдесят седьмой страницами, прямо по центру, в месте, где сшивались листки, остался след от карандашного грифеля.

Храм в центре Руана существовал задолго до строительства готического собора. Первую базилику построили к концу четвертого века. Эта церковь была сожжена. Возведение большого собора началось с тысяча двадцатого года (от той романской части здания сегодня сохранилась только крипта[1]). Дальнейшее строительство продолжали уже в готическом стиле.

Первой возвели башню Сен-Ромен. Во время бомбардировок Второй мировой эта башня выгорела изнутри – сохранились только наружные стены. Масличную (Южную) башню строили в пятнадцатом веке на деньги горожан. Это сооружение не претерпело изменений.

Листья меняли цвет с желтого на охристый, который постепенно уступал место другим теплым оттенкам. Края листьев со временем иссыхали и превращались в хрустящие корочки, на которые наступают прохожие, чтобы услышать приятный треск.

Я был наблюдателем, всегда подмечал красоту во всем. Информацию тоже воспринимал только зрительно. Я никогда не запоминал то, что было произнесено вслух, но стоило показать мне изображение, все мигом отпечатывалось в моей памяти, как по мановению волшебной палочки.

Тем не менее сколько бы я ни наблюдал за Лиамом и его компанией, я не мог уловить главной сути их взаимодействий. У меня было много замечаний и выводов, построенных на визуальном восприятии. Но как только они начинали складываться в общий пазл, сразу же происходило что-то, из-за чего общая картинка рассыпалась. Уже позже я понял, что не все можно увидеть глазами.

Я заинтересовался Фергюсом, потому что он был такой же простак, как я. И если Лиаму я бы никогда не смог подражать, то у Фергюса вполне мог научиться чему-то. Он обладал простым и понятным шармом, но как только я пробовал подражать ему, сразу казался себе смешным. Наверное, за это его и любили. А мне нравились наши встречи, потому что каждая их них была побегом от реальности. При общении с ним забывались дела на день, которые так часто прокручивались в голове. Я чувствовал себя комфортно в компании Лиама, только если к нам присоединялся Фергюс. Порой казалось, что рядом с ним даже сам Лиам становится другим.

Фергюс бросил бычок и затушил его носком лакированного коричневого дерби, когда я подошел ко входу кафе де ля Пэ. На фоне зеленого фасада Фергюс в своем сером клетчатом пальто выглядел несколько ахроматично. Здесь всегда было битком, поэтому я полагал, что Фергюсу надо было бронировать столик заранее.

– Добрый день, мой друг, – кивнул мне Фергюс, приподняв невидимую шляпу.

Пожимая ему руку, я подметил, как настроение медленно поползло вверх. Он придержал для меня дверь, чтобы я успел войти. Он всегда был тороплив. Приди я сюда сегодня в одиночестве, предпочел бы постоять на улице, чтобы отдышаться, а уже потом войти. С Фергюсом все решалось быстрее. Мы повесили верхнюю одежду у входа и проследовали в зал.

Фергюс не дожидался персонала, он шагал уверенно, как будто точно знал, какой именно столик забронирован, поэтому я просто следовал за ним, попутно рассматривая пространство зала. В интерьере сочетались три оттенка: белый с золотом и темное дерево. Вдоль главного зала располагались позолоченные коринфские колонны[4], в потолках пристроились ниши с фресками, на которых изображались ангелы и различные декоративные растения. Я уже бывал в этом ресторанчике пару раз. Это случалось, еще когда я только осваивал Париж. Сейчас я удивляюсь тому, каким заинтересованным был когда-то. Забегал в незнакомые кафе, спонтанно посещал выставки. А потом со временем как-то сам собой превратился в неизменного домоседа.

Мы устроились за третьим по счету четырехместным столиком у окна, как раз с видом на площадь и здание оперы. Картинка снаружи была замечательной, и я задумался, может ли она стать еще прекраснее через пару часов, когда стемнеет.

– Добро пожаловать за наш личный столик, – гордо провозгласил Фергюс, отодвигая мне стул.

– Ваш?

Фергюс махнул официанту двумя пальцами.

– Не поверишь, но этот столик и правда принадлежит нам, – заметил он, проводя рукой по темным кудряшкам, которые отросли настолько, что начинали неумолимо лезть в глаза. – О, а вот и наша дорогая Эдит.

Я проследил за его взглядом. Девушка торопливо пересекала площадь. На ней было пальто сливочного цвета, перехваченное поясом на талии. На носу сидели темные солнечные очки, а в руках она несла букет белых тюльпанов.

Пока я наблюдал за ней через окно, не заметил, как Фергюс снова уставился на меня.

– И откуда она уже добыла цветы? Признаться, я не думал, что опоздать для нее означает прибыть так скоро. Даже устроиться не успели.

Я пожал плечами.

Через минуту она уже стояла перед нашим столиком с тюльпанами в руках и улыбкой на лице. Она приобняла Фергюса, чем вызвала его недовольство, а затем и меня. Я почувствовал медовый запах цветов, которые уткнулись мне прямо в нос. Вскоре на нашем столе стояла ваза, благоухающая ароматом, и мы сделали заказ – каждый по чашечке кофе.

– Лиам? – поинтересовался довольный Фергюс, кивая в сторону цветов.

– Обижаешь!

Я поразился, но постарался не выдать своих эмоций. Вот это по-настоящему французские взгляды.

– Сама? – прочитал мои мысли Фергюс. – Ты знаешь, моя дорогая, что твои действия только компрометируют Лиама.

– И чем же? – поинтересовалась она, пристроив подбородок на руке и пододвигая меню ближе к нему, а затем повернулась ко мне, широко улыбнувшись.

– Итак.

– Итак, он как раз спрашивал, каким образом этот столик стал нашим, – заметил Фергюс, шмыгая носом. Он закрыл меню и бросил на соседний столик. – А Лиаму я расскажу о том, как ты ходишь по улице с цветами, подаренными не им.

Я поразился его бесцеремонности. Эдит, видимо, этот вопрос застал врасплох: она слегка покраснела. Она привстала и одернула длинную юбку. Я попытался сделать вид, что мне это не так уж и интересно, чтобы ей стало хоть немного легче.

– Этот столик выкупил Лиам, – ответила она, все еще краснея.

– Что?

Фергюс довольно закивал.

– Просто кому-то очень нравятся местные пирожные, – заметил он, косясь на нее.

Эдит слегка стукнула его по предплечью.

Тогда я осознал, что не способен понять Лиама и наполовину. Покупать отдельный столик, в чужой стране, просто для того, чтобы приходить сюда с друзьями? Я полагаю, что это был первый его поступок, который настолько поразил меня.

Официант принес наш кофе. Сейчас я понимаю, что даже по кофе можно было понять, что за человек перед тобой сидит.

Я запомнил этот день надолго. Он стал отправной точкой для нашей дружбы. Ведь именно Фергюс тогда отстоял мое право участвовать в подготовке доклада. Когда Лиам предложил сделать доклад за меня, Фергюс с сарказмом заметил, что искренне хочет со мной подружиться, а тот ему мешает.

Позже я не раз удивлялся тому, сколько уверенных шагов делал Фергюс навстречу судьбе, причем совершенно неосознанно.

– А насчет Лиама… я не против, чтобы ты ему пожаловался, – с улыбкой заметила Эдит.

Фергюс фыркнул и не стал развивать эту тему.

На протяжении часа мы обсуждали наш доклад, временами отвлекаясь на другие темы, которые чаще всего подкидывал Фергюс. Это был разговор обычных студентов архитектурного факультета: интерьер, колоннады, хоры[5], пропорции. Эдит разбавляла разговор необычными замечаниями и сравнениями.

Наш разговор был нелинейным, он вихлял из стороны в сторону, иногда циклично возвращаясь к началу, иногда стремительно несясь к обрыву, где обитали рассуждения о мистике или недавних сенсациях. Ближе познакомившись с Фергюсом, я понял, что подобные разговоры были для него нормой. Эдит же в тот вечер удавалось ловко лавировать в разговоре между моей замкнутостью и иррациональностью Фергюса.

Помню, как в тот день Фергюс завел разговор о мифологии, образе дьявола и смысле бытия в фигуре Силена[6]. Он очень увлекался чтением подобной литературы и даже частично повлиял на формирование моих собственных вкусов. Я соглашался не на все предложенные им книги, но парочку все-таки взял ознакомиться.

Не опишу наш разговор в мельчайших деталях, так как непонятное припоминать сложнее, но точно помню, как удивился выбранным для первого диалога темам и вопросам, которыми задавался Фергюс. Для человека нашего возраста было странно интересоваться подобными вещами. По крайней мере для тех, с кем я уже был знаком. Я мыслил узко, но равнял Фергюса с собой и удивлялся его увлечениям.

Он говорил что-то о Силене, о бессмысленном существовании человека, об отцах и детях, о дарах одного из скандинавских богов, а в подобном я был совсем не силен. В общем и целом почти все разговоры с Фергюсом на подобные темы были мне далеки и почти не запомнились. После он и сам нечасто заводил со мной подобные беседы, осознав поверхностность моих знаний.

Кофе в стакане Эдит давно закончился, когда мы подошли к ритмическим и численным закономерностям архитектуры Руанского собора.

Не знаю, что именно сподвигло меня на это. Может быть, вечерний вид на оперу, может, люди рядом со мной или опьяненность нашей беседой и неверие в то, что это происходит на самом деле, но почему-то мне захотелось рассказать о моей находке. Это чувство было неожиданным и искренним. Моя реплика была бы логичным продолжением диалога, и ничего особенного не было в том, что я нашел этот листок.

– Кстати об этом, недавно работая с томиком «Истории архитектуры» в Национальной библиотеке, между страничек об интерьерах Руанского собора я нашел занимательную записку. Там было сказано о трехчастности природы и тройках. Не думаю, что в этом есть что-то крайне необычное: у собора три нефа[7], три апсиды[8] и еще что-то наверняка у него тоже тройное, – закончил я.

Эдит заинтересованно изучала мое лицо, а Фергюс недоверчиво приподнял брови.

– Действительно интересно, – заметил он так, как будто это было последнее, что его интересовало.

– И три башни, наверное, – сказала завороженная Эдит, не замечая подколов Фергюса.

– Возможно.

– Покажешь потом эту записку? Это и правда интересно, вдруг мы сможем использовать ее в докладе?

– Не думаю… – начал я, но меня перебил Фергюс:

– Тебе надо было с этим к Лиаму обращаться.

Я промолчал, но, видимо, выглядел удивленным, потому что Эдит закивала:

– Он бы точно заинтересовался.

Вот так я осознал, что совершенно ничего не понимал в людях. Фергюс, который, я полагал, заинтересовался бы этой таинственной запиской, отнесся к ней совершенно безразлично, а вот искушенный Лиам должен был, по их мнению, заинтересоваться.

Мы притягиваем в жизнь то, о чем думаем и что нам важно, а в тот год я размышлял лишь над двумя вещами: это Руанский собор и Лиам.

Через пару дней после встречи в кафе Лиам возник перед моей партой, когда я собирал тетради в портфель и уже предвкушал, как пойду пить чай. Я, как всегда, совершенно не ожидал встречи с ним. После той беседы я думал, что Фергюс и Эдит доложат Лиаму обо всем на следующий день, ведь болтливости Фергюса можно было позавидовать, а Эдит, как я полагал, постоянно находилась рядом с ним. Но Фергюс не появлялся уже третьи сутки, а Эдит я видел только один раз – на следующий день в коридоре.

Тем не менее сейчас Лиам возвышался над моей сжавшейся, жалко ковыряющейся в портфеле фигурой. Я сразу же выпрямился. Сегодня он на удивление был во всем светлом и выглядел довольно неформально: белая рубаха, расстегнутая на две пуговицы, и такого же оттенка брюки. Я поразился тому, как этот образ шел ему. Одежда как будто смягчала его черты.

– Ты что-то нашел по нашей теме? – вывел он меня из размышлений. Руки Лиама нырнули в карманы.

Я не привык начинать разговор вот так, поэтому просто протянул ему ладонь в знак приветствия. Боковым зрением заметил, как что-то мелькнуло справа, и перевел взгляд туда.

Из дверного проема выглядывала хорошенькая головка Эдит Белл. По ней было заметно, как она запыхалась. Волосы разметались по плечам, и она небрежно заправила пряди за уши. На лице застыла ехидная улыбка. Показалось, что девушка подмигнула мне.

Лиам задумчиво поглядывал на мою руку, но заметив, куда я кошусь, тоже повернул голову в сторону двери. Эдит Белл тут же скрылась.

– Добрый день, – сказал он и крепко пожал мою ладонь.

– Добрый. Ты по поводу записки, – уточнил я скорее утвердительно.

– Ты действительно нашел ее в Национальной библиотеке?

– Значит, птички уже успели напеть, – не понимая, что несу, я начинал раздражать самого себя. Дело было в том, что я чувствовал себя очень некомфортно и ужасно стеснялся. Лиам это, естественно, считал, поэтому, кажется, решил отойти от своей привычной манеры общения.

– Не так скоро, как могли бы, – заметил он, усмехнувшись.

Мне это несомненно польстило – Лиам Фейн подстраивался под диалог так, чтобы было комфортно мне! С каждым днем я открывал этого человека с новой стороны.

– У меня она с собой, ты можешь сам все увидеть, – я начал рыться во внутреннем кармане клетчатого пиджака, – там ничего особенного, скорее всего, какой-то студент использовал как закладку – мое предположение.

Лиам молча слушал мою тираду, удерживая руки в карманах. На его лице читалось спокойное ожидание. Я оправдывался, но это было способом обезопасить себя, если Лиам сочтет записку абсолютной пустышкой.

– Вот, – развернув, я протянул ее Лиаму.

Вынув руки из карманов, он взял листок и стал внимательно вчитываться. Он перечитывал текст снова и снова.

– Три нефа, три апсиды, и Эдит предположила, что три башни, все сходится, – осторожно вставил я свое замечание.

– У него четыре башни, – холодно заметил Лиам, продолжая разглядывать листок.

– Правда? – выкрикнула Эдит, снова возникшая в дверном проеме.

– Три нефа, три апсиды, три хора, визуально план можно поделить на три части, трехчастность интерьера, – начал перечислять Лиам. – Я пытаюсь понять, что имел в виду автор.

– Может, это шутка? Ну, кто-то слишком заучился, – заметила Эдит.

Лиам вышел из задумчивости и протянул мне листок.

– Я перепишу?

– Конечно, – изумленно ответил я.

Откуда-то тут же возник блокнот и ручка. Лиам склонился над моей партой и стал быстро переписывать содержимое листка. Я перевел недоуменный взгляд на Эдит – та улыбнулась и пожала плечами.

Дописав, Лиам подвинул оригинал мне, а затем вновь пожал руку и направился к выходу, где его ждала Эдит Белл.

С тех пор прошло три дня, и за все это время мне не довелось поговорить ни с кем из них. Фергюс пропускал день за днем, и я наивно полагал, что он взял больничный. Лиам же пребывал в своих раздумьях, пару раз он даже поздоровался со мной, но дальше дело не зашло. Видимо, ему еще не удалось разгадать тайну найденной записки.

Когда занятие по истории архитектуры на этой неделе отменили, я был уже готов впасть в отчаяние. Совершенно неожиданным казалось, что Жан Боррель заболел. Я винил во всем осень. С каждым днем количество солнечных часов сокращалось, атмосфера в кампусе становилась мрачнее и мрачнее, а объемы поглощаемого мною кофе все увеличивались.

Это случилось, когда на дворе стоял поздний сентябрь. Когда новые знакомые оставили меня наедине с собой, я имел удовольствие познакомиться с ней. Ализ в нашей компании была дорогой картиной. Каждый ценил ее сильнее прочих. Она была красивой и умной, не ввязывалась в передряги, вовремя выполняла работу, не давала оценку ситуациям и чужим поступкам. Даже Фергюс не вступал с ней в споры, позволяя ей просто быть рядом. Возможно, потому, что она создавала впечатление настоящей женщины.

Окружающим казалось, что она молчит оттого, что слишком умна. Мне же удалось в этом убедиться: я заставал ее в такие моменты, когда она неосознанно пускала чужаков в свой поразительный внутренний мир.

В работе над докладом она участвовала не очень активно. Раз в неделю Ализ приносила результаты своей работы и просто отдавала их Лиаму, чтобы он мог внести свои правки.

Девушка перевела на меня испуганный взгляд, но, прочитав на моем лице лишь растерянность, снова взглянула на учителя.

– Мисс Белл, – начал Жан Боррель.

– Лиама нет, – сказала Ализ.

Эдит, нахмурившись, покосилась на подругу, пока мы с Жаном Боррелем следили за ее реакцией.

– Что значит «нет», Кензи? – спокойно поинтересовалась Эдит.

Я задумался над только что сказанным. Вопрос Эдит эхом отразился от стен. Некоторое время мое имя продолжало звучать в тишине класса.

Голова закружилась.

Я проснулся в своей квартире, не в комнате общежития. На столе рядом с кроватью лежали листы начатой рукописи.

Из-за этого сна у меня весь день голова шла кругом и не находились нужные слова. Теперь, когда я взялся за разбор прошлого, ко мне вернулись и былые сны.

Я перечеркнул последнее предложение и бросил ручку на стол. Протерев уставшие глаза, я посмотрел на исписанные листки. Кружка с подсохшими на дне остатками кофе стояла передо мной.

День уже вступил в свои права: сегодня было солнечно, яркие лучи падали на рукопись.

Нельзя сейчас сорваться.

Усталость пересилила, и я побрел на кухню, надеясь найти там сигареты. Схватил пачку и зажигалку. Устроившись на подоконнике и принявшись наблюдать за жизнью города, я прикурил сигарету.

Мысли возвращались то ко сну, то к Ализ.

Я покрутил пачку сигарет в руках. На обратной стороне была написана предупреждающая фраза: «Это неизбежно сожжет твою жизнь». Достаточно романтично для сигаретной пачки. Я видел ее уже много раз, но именно сейчас испытал эффект дежавю или что-то подобное, как будто эта фраза встречалась мне где-то еще.

Любовь, которая сожжет жизнь. Что-то подобное я уже видел.

Заметки на полях.

Да, кажется, там и видел!

Я затушил сигарету и направился обратно в комнату к книжному стеллажу. Отыскав нужный томик, устроился на стареньком диване и стал листать страницы одну за одной. Взгляд бегло метался от одного предложения к другому. Не знаю, сколько времени прошло, но я наконец обнаружил интересующий меня абзац.

Я замер посреди зала с раскрытой книгой в руках. И почему второе обязательно страшнее?

Именно поэтому я решил написать Ализ с просьбой о встрече. Я верил в то, что стану счастливым, если увижусь с кем-нибудь из них. Я полагал, что встреча с ней и возможность поделиться своими мыслями спасет меня от грустных апатичных переживаний, которые прорастали в сердце, когда я оставался наедине с собой.

Возможно, у меня еще есть шанс повлиять на свою жизнь.

Я опустил письмо в почтовый ящик с надеждой на то, что оно не затеряется опять по иронии судьбы.

«Однажды ведь это должно произойти», – прозвучал одобряющий голос Эдит в моей голове.

Эдит Белл была той, кто развил во мне это великолепное чувство веры в чудеса. В конце концов, нужно было делать что-то со своей жизнью, предпринимать хоть какие-то шаги для своего будущего.

Встретил Фергюса я только на выходных. Он распахнул передо мной дверь с широчайшей улыбкой на лице. За спиной у него возвышался Лиам со сложенными на груди руками.

– Добрый день, товарищ, – продекламировал довольный Фергюс, протягивая мне руку. – Видишь ли, товарищ, я бы непременно позвал к себе, но Лиам настаивал, что мы должны собраться у него.

Лиам холодно глянул на него, приподняв бровь.

– Ну ладно, это я его упросил, – сдался тут же Фергюс. – Всяко лучше встречаться в фешенебельной квартирке с видом едва ли не на Лувр.

Мы все толпились в прихожей. И пока я пытался неловко избавиться от верхней одежды, эти двое продолжали разговор:

– Отсюда не видно Лувра, – заметил Лиам.

Фергюс всплеснул руками.

– Какая разница? До него одна остановка пешком.

На этом его замечании Лиам кивнул мне, как бы приглашая войти, и удалился в другую комнату.

Я к тому времени снял пальто и переключился на ботинки. Квартира, или по крайней мере та часть, которую я уже видел, то есть только коридор, не могла похвастаться экзотическом интерьером. Все было выполнено в стандартных светлых оттенках. Кое-где можно было разглядеть на стенах лепнину, но даже она не была какой-то чересчур навязчивой, как это бывает иногда в английских особняках. На тумбочке стояла ваза. В ней была вода, но не было цветов. Это меня поразило. Фергюс, облокотившийся на косяк и ожидающий меня, видимо, заметил мой взгляд.

– На случай, если Эдит принесет букет.

Я попытался переваривать эту информацию.

– Даже не задумывайся об этом, – сказал Фергюс, укладывая ладонь мне на плечо. – Пойдем лучше посмотрим, чем он занят.

И, потушив свет, мы отправились в гостиную.

По правде сказать, я был немало удивлен тем, что попал сюда, но позавчера именно Лиам позвал меня к себе в гости. Я мог ожидать этого от Эдит, даже от Фергюса, но чтобы Лиам позволил мне ступить на порог его дома… Впрочем, он практически сразу заявил, что эта встреча по делу. Я догадывался, что он хочет поговорить о докладе и найденной мной записке. Но не ожидал, что они действительно стоят того, чтобы пригласить меня к себе в гости.

Он снимал квартиру на улице Валуа, и, как верно заметил Фергюс, отсюда была всего одна остановка до Лувра. Готовясь к встрече, я полагал, что Эдит тоже тут будет. Я скорее не ожидал встретить здесь Фергюса. Но Эдит Белл отсутствовала. К тому же я не заметил ни одной оставленной ею вещи или какого-то намека на то, что она проживает тут. Это значило лишь то, что они живут раздельно, что неудивительно, учитывая характер Лиама.

Следуя за Фергюсом, я попал в просторную светлую гостиную. Предметов мебели здесь было не так уж много, поэтому комната казалась просторной. Окна начинались у потолка и заканчивались практически у пола. Также имелся выход на балкон. Еще только-только смеркалось, поэтому света было предостаточно, как естественного, так и искусственного.

На светлом паркете устроилась пара кожаных кресел шоколадного оттенка и такого же цвета диван. Посередине комнаты лежал ковер, а возле окна стоял низкий деревянный журнальный столик, на котором ютились книги, коробка шахмат и серебристого цвета граммофон. Темного оттенка глобус устроился там же. Он-то и привлек внимание неугомонного Фергюса. Вальяжно приблизившись, парень одним указательным пальцем крутанул его что есть силы. Шар бешено завертелся и остановился только тогда, когда того захотел Фергюс. Кончик пальца указал на Европу.

– Где же малышка Эдит? – загадочно поинтересовался он, глядя мне за спину. Обернувшись, я понял, что гостиная переходила в открытую кухню и разделяла их одна только барная стойка, все в тех же светлых оттенках. За ней устроился Лиам, наблюдавший за нами.

– Чай, кофе, воду? – предложил он, пропустив вопрос Фергюса мимо ушей.

– Ну, это скучно, – протянул недовольно тот. – А где же виски?

Тем временем я устроился за барной стойкой, осознавая, насколько мне неуютно здесь находиться. Возможно, из-за выбеленных гобеленов. И из-за того, что я не принимал никакого участия в этом диалоге.

– Мы здесь, чтобы обсудить нашу совместную работу, а не чтобы напиваться, – напомнил ему Лиам.

Фергюс, видимо, не разделял его энтузиазм. Обогнув барную стойку, он направился к одному из кухонных шкафов.

– Друг мой, позавчера я вернулся из поездки, которая состоялась по твоей вине, а ты даже не даешь мне выпить, – недолго раздумывая, он выхватил из шкафа одну из бутылок красного и три бокала. Поставив все это на стол, он подмигнул мне и протянул один из них. В это время Лиам просто спокойно наблюдал за ним.

– Благодарю, я не пью, – ответил я, стараясь казаться как можно более серьезным.

Лиам тут же переключился на меня, и я заметил, как в его взгляде мелькнуло что-то вроде уважения.

– Ясно, значит, я буду пить один, – заметил Фергюс, наливая себе в бокал.

Я поглядел на этих двоих, пытаясь сравнить. Забавно, что Фергюс, одетый в клетчатый костюм, выглядел более небрежно, чем Лиам, на котором была простая рубашка и домашние штаны. Он тревожно покачал головой.

– Только пару бокалов. Не больше.

– Как скажешь. А ты чем-то собираешься кормить гостей?

– Только когда придут все, – холодно заметил Лиам.

– Я бы не отказался от черного чая, – наконец выдал я.

Мне было очень интересно, что произошло у этих двоих. Возможно, Лиам просто был знаком с привычками Фергюса и поэтому осознавал, чем может закончиться его увлечение спиртным. А может, они всегда общались так.

Пока Фергюс пил свой первый бокал, я с интересом наблюдал за происходящим, а Лиам поставил чайник кипятиться и стал нарезать батон, видимо, для закуски. Через пару минут перед нами появилась тарелка, на которой устроились ломтики хлеба, оливки, порезанные томаты и баночка сливочного сыра. Фергюс схватил ножик и стал проворно намазывать сыр на хлеб.

Дверной звонок прервал тишину.

– А вот и она, – возвестил Фергюс, отложив нож и приготовившись укусить бутерброд.

Лиам покинул нас, чтобы встретить свою девушку.

– Итак, ты ездил домой? – поинтересовался я, наблюдая, как Фергюс с наслаждением поглощает оливки.

– Все верно, друг мой, я катался домой в Шотландию. Но погоди об этом, мне кажется, Лиам хочет сам все рассказать.

Что именно он хочет рассказать, я так и не узнал, потому что в зал ворвалась Эдит. Она подлетела к барной стойке и положила перед нами пачку шоколадного печенья. Затем по очереди приобняла.

Комната сразу показалась уютней. Казалось, настроение Фергюса поднялось вслед за моим.

– Где же ты оставила Лиама? – поинтересовался он после радушных объятий.

– Ставит цветы в вазу, – заметила она, проследовав на кухню, видимо, чтобы позаботиться о дальнейшей судьбе чая.

– И что за цветы на этот раз? – спросил Фергюс, отправляя оливку в рот.

– Лилии.

– Я же говорил, – шепнул мне он, наливая себе второй бокал.

– Значит, ты сегодня пьешь? – ехидно поинтересовалась девушка, наполняя три кружки горячим чаем.

– Да, он сегодня пьет, – холодно ответил появившийся в дверях Лиам.

Мне стало не по себе. Это было довольно странно и интимно – сидеть с этими людьми в квартире одного из них, когда Париж медленно погружается во тьму. По коже пробежали мурашки. Если бы мне кто-то месяц назад сказал о том, что я буду ужинать дома у Лиама с этой компанией, я бы не поверил.

– Значит, сегодня мы с музыкой, – быстро отхлебнув чая, Эдит обогнула стол. Она в мгновение ока очутилась возле журнального столика в зале, и иголка, коснувшись пластинки, высекла первые ноты классической мелодии.

Эдит поклонилась Лиаму, который застыл посреди зала, уставившись на нее.

– Месье, приглашаю на вальс! – сказала она и выставила руку так, чтобы он мог взять ее. В тот момент я не успел подумать о том, как это все странно. Все было так мило, так по-настоящему, что даже Фергюс перестал жевать свой багет.

Я представить себе не мог вальсирующего Лиама, поэтому был не в силах скрыть заинтересованного взгляда.

Он схватил ее за руку и одним движением заставил крутануться вокруг своей оси, а затем проследовал на кухню. Было видно, как Эдит слегка разочаровалась.

– Вы знаете, как я жду ежегодного бала? Он же уже скоро, совсем скоро, – сказала она и сделала еще один пируэт без помощи Лиама.

Видимо, ее настрой оказался заразительным, потому что через секунду Фергюс уже стоял напротив нее, положив правую руку ей на талию, а левую выставив в сторону.

И они начали вальсировать по светлому паркету.

Шаг вправо, шаг влево, каждое движение Эдит было воздушным, а вот Фергюс выглядел неуклюже. Возможно, из-за алкоголя он либо отставал от ритма партнерши, либо был близок к тому, чтобы наступить ей на ногу. На удивление это совсем не портило их танца. Я вспомнил о своем остывающем чае уже к окончанию мелодии. Сделал первый глоток, когда Фергюс поклонился Эдит, а та радостно захлопала в ладоши. Я посмотрел на Лиама, который допивал свой чай, поглядывая на то, что происходит в зале.

Вскоре на улице наступил вечер, и наше пристанище стало более уютным. В квартире был погашен весь свет, кроме лампы над столешницей. Она освещала лишь наши лица, а также часть пространства зала и кухни. Все остальное было погружено в темноту. Это придавало еще больше интимности нашему собранию.

В тот вечер пил только один из нас. Лиам совсем не притронулся к алкоголю, как и я с Эдит. А вот Фергюс, хоть и обещал ограничиться парой бокалов, по итогу выпил практически всю бутылку.

Примерно на ее середине Лиам завел разговор, ради которого и собрал всех нас.

– Вы все уже знаете о том, что Кензи нашел одну любопытную вещицу, которую предоставил мне для изучения.

– Очень любопытную, – скептически отозвался Фергюс. Он, видимо, как и я тогда, наивно полагал, что эта бумажка ничего из себя не представляет.

Как глупо это было с нашей стороны и как иронично, что именно Лиам дал ей шанс и раскопал в итоге нечто удивительное.

Конечно, было время, когда я винил себя в том, что нашел ее, в том, что подружился с ними. Долгое время я считал себя настоящим преступником, и не только из-за этой бумажки. Позже я осознал, что не был виновен в этом по-настоящему, возможно, только косвенно, но все же я до сих пор не мог избавиться от этого чувства вины до конца.

Франция такая романтичная, одурманивающая. Франция, которой я был очарован в свои студенческие годы. Именно эта страна отобрала у меня друзей, любимого человека, и я был благодарен ей лишь за то, что она не породила во мне ненависть к архитектуре.

Лиам не любил Францию. Он говорил, что здесь невозможно одиноко. Да, именно Лиам, этот одиночка, так грубо отзывался о стране любви. Он говорил, что человек с тысячей друзей, оказавшись на одном из шумных вечерних бульваров, почувствует себя абсолютно несчастным. Возможно, те, кто родился здесь, привыкли к такому течению жизни, но иностранец будет здесь несчастлив всегда. За одним исключением: таким людям, как Фергюс, здесь покажется вполне комфортно – тем, кто не привык привязываться.

Но какие бы чувства сейчас ни переполняли меня, в тот вечер я чувствовал себя абсолютно счастливым – и когда Фергюс пил свое вино, становясь все более болтливым и радушным, и когда Эдит вальсировала по залу, и особенно когда Лиам предложил поездку прямо к Руанскому собору на его машине.

В тот вечер мне все казалось сном, и я не хотел просыпаться. Впервые я перестал анализировать, не старался уловить какие-либо странности, а просто жил. Я хотел остаться за той барной стойкой с единственной зажженной в квартире лампочкой как можно дольше.

Уже спустя время, узнав лучше характер Лиама, я понял, что он специально предложил поехать на своей машине, чтобы не ставить в неловкое положение меня и Фергюса, которые не могли позволить себе билеты на поезд туда и обратно.

В тот вечер Лиам рассказывал свою трактовку найденной записки. В старинной библиотеке родственников Фергюса из Шотландии им удалось найти записи о том, что когда-то крестоносцы привезли в Руанский собор плащаницу[10] Девы Марии, что знатно повысило его авторитет в религиозном мире. После этого стали ходить легенды, что помимо плащаницы крестоносцы привезли туда и знаменитый Грааль.

Ритуалы, древние тексты, Грааль, Дева Мария… На следующее утро я чувствовал себя так, как будто пил я, а не Фергюс.

В тот вечер я совершенно ничего не понимал из их диалога, лишь ловил яркие образы, никак не связанные с темой разговора: Париж за окном, свет, падающий на кудри Фергюса, аристократичный профиль Лиама, улыбку Эдит. Если бы я только мог как-то восстановить тот разговор в своей памяти, то записал бы каждую фразу Лиама, каждое пьяное замечание Фергюса. Только сейчас я осознал их безмерную ценность. Тогда же я был слишком опьянен стремительной дружбой, которую и не надеялся получить.

Но я – это я, а Лиам – это Лиам.

И видимо, именно в тот вечер он окончательно убедился в том, что та записка – чуть ли не знак судьбы, посланный ему свыше.

В то время я часто спрашивал себя о том, как этот клочок оказался в той книге, кто его там оставил. Я даже представлял, как сами Лиам или Фергюс могли подкинуть его, чтобы испытать мою честность.

Но я никогда уже не узнаю, почему именно я подвергся року судьбы в хранилище Национальной французской библиотеки. Как и не перестану удивляться своей способности забывать поистине важные вещи.

Вы когда-нибудь задумывались, насколько противоположные эмоции мы можем испытывать в одних и тех же комнатах в различные дни? В день праздников наша родная квартира может показаться нам совершенно незнакомым местом. В день грусти и хандры потолки будто становятся пасмурными, серыми, неровная фактура стен ощущается более явно, трещины или мелкие загибы обоев становятся еще заметнее. Когда мы счастливы, влюблены или заняты любимым делом, в обстановке квартиры вдруг появляется какая-то особенная эстетика и даже ранее непривлекательная деталь, что раздражала прежде, оказывается очень даже к месту.

Так и проходили мои выходные. После нашего совместного вечера я умудрился приболеть и слег на несколько дней. Я удивился тому, как быстро человек может нырнуть из одного состояния в другое, когда только вчера ты был совершенно счастлив, а сегодня тебе будто подрезали крылья. Конечно, я драматизировал, но мне тогда казалось, что стоит выйти с больничного – и все это окажется каким-то сном, сказкой, и мои новые друзья вдруг волшебным образом забудут обо мне. Я проводил в своей комнате дни напролет и только пару раз выходил в магазин.

Город меня также не радовал. В тот момент я осознал всю глубину одиночества в этом городе, о котором говорил Лиам. Такие знакомые и приятные оттенки шампанского и светлой карамели, в которые была одета практически вся архитектура города, теперь казались мне цветом грязного известняка. Изменениям в восприятии способствовали и сгустившимиеся серые облака. Благо не было дождей, иначе у меня и к ним бы проснулась ненависть.

Я любил дожди, и обычно меня не сильно радовала как раз таки солнечная погода. Лучи солнца всегда были подобны неискренним улыбкам, а дождь успокаивал. Он никогда не нагонял тоску, поэтому я и боялся дождя в те дни, боялся, что потеряю эти уютные и родные душе ощущения.

Таким образом, моими единственными друзьями в те дни были книги, чай, сон и мысли.

Они-то и привели меня к размышлениям о Руанском соборе. Эйфория от пережитого вечера в гостях у Лиама прошла, и я стал задумываться над содержанием беседы в тот день. Не то чтобы я желал углубиться в детали нашего исследования. Просто, кроме этой таинственной записки, абсолютно ничего не вызывало у меня интереса.

Так, я стал размышлять об интересе Лиама. Я не догадывался, что именно могло так увлечь человека, хотя и подозревал, что дело в его любви к древней архитектуре. Просто я не мог представить, что она может заинтересовать его и с такой стороны, ведь его волновало не количество вимпергов[11] или другие архитектурные закономерности. Кто мог подумать, что его заинтересует именно историческая и даже религиозная подоплека?

Я совершенно скептически относился к такого рода информации – мало того, что в са́мом знаменитом соборе должна быть непременно сокрыта какая-то тайна, так она еще и была уже раскрыта, а значит, в соборе от артефактов уже наверняка ничего не осталось. Неужели за все эти годы никто ничего не обнаружил? Да даже если и обнаружил, вряд ли это что-то стоящее. Если бы я был крестоносцем, то никогда бы не упрятал в соборе ничего слишком важного и ценного. Я бы хранил свои секреты на севере Франции в какой-нибудь заброшенной деревеньке, да где угодно, но точно не в самом главном соборе пятнадцатого столетия.

Тем не менее мое непомерное уважение к Лиаму давало о себе знать. Он внушал мне такое доверие, что я бы принял какие угодно безумные теории из его уст за чистую монету.

Тогда я совершенно не знал о том, что в семье Фергюса из поколения в поколение почти все занимались историей и Лиам не зря упросил именно его отправиться домой и лично разузнать информацию о соборе.

Сейчас, будучи посвященным во всю эту историю целиком, я каждый раз испытываю невероятные мурашки от воспоминаний об обнаруженной мной записке. Хотя в этой истории принимали участие мы все.

Каждый из нас совершал поступки и действия, повлиявшие на общий исход дела, кроме, пожалуй, Ализ.

Написание рукописи продвигалось. Медленно, но продвигалось. Я совершенно не понимал, кому захочется читать о скитаниях обычного студента или о его потугах завести друзей, но делал я это в первую очередь не от желания стать писателем, а от острой необходимости избавиться от этого груза воспоминаний, который не оставлял меня до сих пор. Если говорить серьезно, я бы, наверное, не хотел, чтобы это вообще кто-то прочел.

Часто я представлял остальных членов нашей компании, которые наверняка всё забыли как страшный сон, завели семьи и продолжали жить своей жизнью. Хотя бы не прокручивали постоянно в голове те события, подобно мне.

Я думал, что они справились с грузом прошлого.

С такими мыслями я вошел в небольшой ресторанчик, расположившийся на главной реке города. Не знаю, как Ализ умудрилась назначить встречу именно здесь, ведь из всего элитного тут был, пожалуй, только вид на Темзу. Ничего сверхъестественного: простые дубовые стульчики и столы, не имевшие скатертей, стены выложены кирпичной кладкой. В целом я скорее бы назвал это помещение баром, нежели рестораном.

Мне было ужасно неловко не только из-за того, что в зале присутствовало от силы посетителей пять и было довольно тихо, но и, наверное, от того, что я не встречался с Ализ порядка пяти лет.

Я вдруг вспомнил о своем возрасте. Двадцать семь. Пятилетний стаж проектной деятельности и тусклая, цвета пшеницы щетина – это все, что у меня имелось сейчас.

– Салют, Кензи! – раздался позади меня знакомый женский голос, и от неожиданности я подпрыгнул прямо на месте. От моих телодвижений тонюсенькая листовка меню плавно спикировала на пол. Я же развернулся на стуле так быстро, как только мог, чтобы увидеть Ализ, которая предстала передо мной в совершенно неожиданном амплуа. Светлый кашемировый свитер, все те же темные волосы, только теперь собранные на затылке, и бордовая сумка в цвет туфель. Она явно была самодостаточной женщиной.

Я не ожидал такого яркого начала. Не успев подняться, я уже оказался в ее объятиях. Ализ это было совершенно несвойственно. Самое удивительное – я не мог сказать, что наша встреча была такой уж неловкой, как я того ожидал. Мы устроились за столиком и заказали себе легкий ужин.

– Кензи Картер, как давно мы не виделись! – заявила она, жадно уставившись на меня, как будто я должен был пропасть с минуты на минуту.

– Я даже не знаю, что сказать, – рассмеялся я, застеснявшись такого внимания.

Она превратилась в одну из тех самых женщин, которые способны есть в ресторане в одиночестве, могут поддержать разговор на любую тему касательно искусства и литературы, уделяют время себе и своему творчеству, не обращая внимания на мнение остальных.

И хотя я примерно так всегда и видел ее, было заметно, что в ней что-то поменялось.

Во внешнем виде Ализ из прошлого читалась непреклонность. Новая ее версия выглядела мягче, что ли.

– Признаться, я не ожидала от тебя письма, его было так странно получить…

– Как будто послание из прошлого, – перебил ее я.

– Да, наверное, – заметила она, нахмурившись.

Повисла пауза, которая ощущалась абсолютно естественно, будто все в ней было правильно. Абсолютно не появлялось желания скорее заполнить ее хоть чем-то, и я молчал.

Я тихо наблюдал за глазами девушки, которую когда-то любил. Испытывал ли я сейчас те же самые эмоции? Она была все так же красива, но меня переполняло такое количество мыслей на этот счет, что, если честно, я не поспевал за ними да и не хотел сейчас анализировать их.

– Как ты сам, чем занимаешься? – поинтересовалась она, все так же жадно наблюдая за движениями моих глаз и рук. Пожалуй, Ализ еще и стала более эмоциональной. Я никогда не наблюдал за ней такого энтузиазма.

– Я работаю в проектном бюро, снимаю квартирку в Ислингтоне, – выдал я совершенно искренне.

– Один из тех, кто пошел работать по специальности, – в ее голосе послышались нотки досады.

– Ты общаешься с кем-то из наших? – спросил я довольно резко. Приятное волнение пробежалось по венам от одной мысли о том, что она могла контактировать с кем-то из нашего прошлого, но, скорее всего, это мог быть только один человек. Вообще-то она и сама мне представлялась прошлым. От этого было грустно.

Ализ лишь покачала головой.

– Только переписывалась с Эдит после института.

– А как ты? Как развивается твоя жизнь? – спросил я, потому что мне действительно было интересно это знать.

– Не развивается, – твердо ответила она. – Живу в Южном Кенстингтоне. Кстати, можешь заглядывать иногда в гости.

Официант принес наш ужин и бутылку красного вина. Он разлил по бокалам, сперва даме, а затем и мне.

Я наблюдал, как Ализ делает первый глоток.

– Как это «не развивается»? Подожди, у тебя собственный особняк в Кенстингтоне?

– Да, – ответила она довольно холодно, что немало поразило меня. – Я не работаю, не замужем, без детей, в общем и целом статично и уверенно двигаюсь по жизни.

Бокал Ализ опустел.

– Как же тебе позволили остаться одной?

– А мне и не позволили, у меня есть ухажер, просто свадьбы еще не случилось, да и знаешь, Кензи, я всегда так завидовала тебе.

– Мне? – насторожился я.

– Тебе, возможно, и Эдит. Вы всегда казались такими свободными. Ваши родители не расписали вам всю вашу жизнь и судьбу, вы были вольны делать что хотите, например уехать куда-нибудь и никогда не возвращаться, бросить учебу, выбрать любую профессию.

Такой откровенности от нее я не ожидал, тем более при первой встрече за столь долгое время. Видимо, тема была настолько болезненной, что девушка готова была говорить о ней даже с первым встречным. Может, я ей таким чужим человеком и не казался, но ведь нельзя проигнорировать столь долгий период, когда мы не виделись.

– Но разве ты не была рада учиться на архитектурном?

– Я не хотела этого, Кензи, никогда. Просто архитектор – наиболее творческая из всех других специальностей. Будь моя на то воля, я бы уехала в маленькую английскую деревню изучать живопись в какой-нибудь небольшой школе, которую основали в далеком прошлом знаменитые импрессионисты или их последователи.

– Да, я слышал о том, как ты любишь живопись, – сказал я и намотал спагетти на вилку.

– Да, я очень люблю живопись.

Снова повисла недолгая пауза. Думаю, она была необходима после такого резкого начала нашей встречи.

– Но разве Лиам не мечтал поступить на архитектуру?

Ее губы дернулись в попытках выдать улыбку, но ничего из этого не вышло.

– Лиам – исключение, ему повезло, что их с архитектурой любовь оказалась взаимной.

– Это правда, – сказал я, а потом опомнился и отвел глаза.

– Почему мы опять о прошлом? – вдруг спросила Ализ и быстро мне улыбнулась. Ее взгляд метнулся к реке.

Несколько минут мы ели в полнейшей тишине, и только в этот момент я почувствовал какую-то неловкость. Не когда она обняла меня или впервые заглянула прямо в глаза за столь долгое время, а когда тема диалога завела нас в дебри прошлого.

– Почему ты написал мне? – вдруг спросила Ализ, так резко, что я чуть не поперхнулся. – Не думай, что я не рада встрече, просто почему именно спустя так много лет?

Я безудержно хотел поделиться, что мне не хватает тех времен, что я, как ни старался, не смог отпустить прошлое, что я постоянно думаю об этом, что даже пишу рукопись, но все внутри меня противилось тому, чтобы сказать ей правду.

Я боялся предстать в ее глазах все тем же студентом, который переваривает, переживает одно и то же, который не научился жить и строить карьеру, не научился существовать вне каменных стен университета, вне страниц учебников, вне своей комнаты в кампусе. Существовать вне томности осенних одиноких вечеров.

Я снова повторял одну и ту же ошибку, я боялся чужой осознанности и зрелости.

Я боялся не только ее – это распространялось на всех. Сколько раз я допускал эту ошибку с Фергюсом, с Лиамом, с Жаном Боррелем. По итогу Фергюса смешили мои шутки, Лиам уважал мое мнение, а Жан Боррель по достоинству оценивал мои работы. По правде сказать, я боялся всего и сразу и только позже понял, что, оценивая себя со своей же точки зрения, упускал многие свои грани, которые другие ценили.

В тот вечер мы покинули ресторан, и мы прошли вместе несколько остановок, прямо как в студенчестве, несмотря на то, что ее автомобиль остался припаркованным возле места, где мы ужинали. Мы больше не разговаривали на важные темы, просто перекидывались замечаниями по поводу прохожих, хобби, книг. Ализ наверняка поняла, что я сам расскажу о том, что меня тревожит, тогда, когда придет время, и потому тактично говорила ни о чем. Она была настоящим мастером в этом.

– Мы непременно должны увидеться снова, Кензи, – сказала она на прощание. – Зови меня на чай.

Но я знал, что не позову.

Когда я попрощался с ней и она пошла обратной дорогой к своему автомобилю, я стоял и думал о том, как было бы прекрасно проводить ее обратно. Как было бы прекрасно поделиться с ней настоящими мыслями. Возможно, тогда она, подобно всем остальным, не осудила бы меня.

Вода проникала всюду: заливалась под тонкую университетскую рубашку, которая была неотъемлемой частью моего ежедневного гардероба, пропитывала брюки, которые теперь висели на мне тяжелым грузом.

Я плыл на маленьком плоте, не зная точно, который сейчас час.

Жуткое, непередаваемое ощущение одиночества из-за буйства стихии. Вокруг меня раскинулся нескончаемый океан. Волны бились о плот, а вместе с ним накрывали и меня. Вода стала единственным моим попутчиком. Она окружала меня, и даже иссиня-черное небо в этой бескрайней картине напоминало бездонное море. Казалось, что еще немножко – и океан схлопнется на линии горизонта.

Дождя не было, но, судя по погоде, казалось, что он либо закончился недавно, либо вот-вот начнется. Я попытался убрать мокрые волосы, которые неумолимо лезли в глаза, когда услышал тихий всхлип.

Испытав невероятное удивление, я осторожно, стараясь сохранять равновесие, развернулся и тогда заметил, что компанию мне составляют четверо моих новых друзей. Они были здесь, со мной. Выступали против рассвирепевшей стихии.

Лиам одной рукой убирал мокрые волосы с лица Эдит, которая устроилась на его коленках, а второй крепко держался за доски нашего плота. Фергюса тошнило за борт, если это можно было считать бортом. Мое сердце сжалось, когда я увидел растрепанную Ализ. Она сидела на коленях и временами посматривала на Лиама. Всегда такая элегантная и утонченная, сейчас она была похожа на промокшую мышь. Волосы ее были завязаны в хвостик, а тонкие плечи накрывала черная мантия.

Я был невероятно удивлен тем, что плот увеличился в размерах, ведь еще недавно мне казалось, что места едва хватает на меня одного. Что с нами приключилось? Крушение?

Мне захотелось вмешаться, сказать что-нибудь Лиаму, но для этого нужно двигаться, напомнил я себе, и потому привстал. Удар – и я почувствовал, как плот накренился, уходя из-под ног.

Я распахнул глаза. И только изумленное лицо Фергюса заставило меня понять, что происходящее в океане было сном.

Фергюс поджал губы и понимающе кивнул, а затем отодвинулся в сторону. Я увидел Лиама, который склонился над столом Жана Борреля и что-то увлеченно обсуждал с ним. Эдит стояла чуть поодаль и раскачивалась на пятках, временами увлеченно кивая, когда Жан Боррель обращался к ней. И даже Ализ была тут. Она расположилась на стуле по другую сторону стола, руки сложены на тетради, в которую она, как всегда, прилежно записала свои заметки, и теперь девушка, видимо, намеревалась представить их Жану Боррелю. Я и раньше замечал, что Ализ всегда предпочитала предоставить скрупулезно выполненную письменную работу, а не открыто поделиться размышлениями на заданную тему.

Черные локоны тихо качнулись вправо, когда она развернулась к нам с Фергюсом. Встретившись с ней глазами, я резко вспомнил сон – и то, какой несчастной и жалкой она мне явилась тогда.

Я резко отвел глаза и взглянул на Фергюса. Он хлопнул меня по плечу.

– Отлично тебя понимаю, сам не сплю последние две недели, знаешь ли, – выдал он полушепотом, видимо, чтобы не мешать разговору Лиама и Жана Борреля. Непонятно, кого именно он боялся перебить. Оба увлеченно о чем-то спорили, и на секунду захотелось узнать, о чем именно, но веки были такими тяжелыми и почти болезненно гудели от полуденных лучей, проникающих сквозь зеленые занавеси окон, так что желание куда-то идти и что-то делать тут же исчезло. Гнетущее, неприятное ощущение от пережитого сна до сих пор горечью ощущалось на языке.

Я взглянул на циферблат настенных часов. Секундная стрелка огибала круг за кругом, а пылинки медленно оседали на темный дубовый стол Жана Борреля. Эдит, погрузившаяся в размышления, что-то выводила на нем пальцем.

– Давай восстановим режим, – заявил вдруг Фергюс. – Вот, например, ты во сколько ложишься?

Я посмотрел на него, но мой взгляд был бессмысленным и рассеянным. Фергюс не виноват в том, что попытался поговорить со мной именно в те самые минуты после пробуждения, когда мир ощущается совсем иначе, а особенно – после такого непонятного и вязкого кошмара. Если честно, мне было совершенно не до его вопросов.

Я медленно поднялся, попутно закидывая тетрадь по истории в рюкзак.

– Вчера в четыре, – ответил ему я и, перебросив ранец через плечо, направился к доске.

Не то чтобы я рассчитывал так резко обойтись с Фергюсом, просто режим сна и правда был моей больной темой. Я ложился не раньше четырех утра всю последнюю неделю, проводя ночные часы за подготовкой докладов по трем предметам, на одном из которых сейчас и заснул. Спать приходилось по пять часов в сутки. В остальное время я спал урывками, пока сидел на парах, переменах или ехал в транспорте. В последнем заснуть получалось хуже всего, потому что я терпеть не мог общественный транспорт.

Именно поэтому я оставил Фергюса ни с чем, а вовсе не потому, что меня разбирало любопытство узнать, что происходит между Боррелем и Лиамом.

Я приблизился к Эдит, которая заняла ближайший угол стола. Его украшал затейливый узор из извивающихся полос, искусно вырезанных на кромке столешницы. Именно по этим полосам Эдит и водила своим пальцем. Она слабо улыбнулась мне и опять обратилась в слух. Видимо, не только мне было интересно узнать все подробности разговора.

– Я не допускаю и мысли об этом, Лиам, ты же меня понимаешь, – Жан Боррель сделал паузу. – Да и буду с тобой честным, совершенно никогда бы не подумал, что ты к такому придешь.

Лиам, который до этого смотрел на свои руки, резко стрельнул глазами в профессора. Брови его свелись к переносице, и, признаться, таким напряженным я его не видел никогда.

– Это могло бы стать дополнительным направлением, – начал он спокойно, но на лице Жана Борреля проскользнуло то его смущенное выражение, которое появляется, лишь когда студент отвечает неверно на поставленный им вопрос. Он спокойно поднялся и направился к шкафу.

– Лиам Фейн, я бы хотел, чтобы вы направили свой острый ум немного в иную степь, нежели в ту, которая привнесет, как мне видится, только еще больший хаос. Я скажу вам более ясно: если вы не оставите эту затею, то можете потерять основную нить вашей научной работы. – Он достал темно-синее пальто из шкафа и перекинул его через правую руку, затем медленно приблизился к разъяренному Лиаму, который к тому моменту стиснул челюсти настолько, что я почти слышал скрип его зубов. – Моя задача – поставить вам более четкие ограничения, тогда мы придем к успеху. Вы часто пишете о символических подтекстах, которых как таковых нет ни в одном историческом источнике. При этом я бы хотел увидеть наиболее полную схему архитектурных особенностей, а не теорий о том, что в этом соборе когда-то прятали Грааль. Это ваша общая работа, напоминаю, поэтому обговорите данный вопрос с коллегами. – И он подбадривающе хлопнул его по плечу.

Затем радостно развернулся к Ализ.

– Я помню о вас и вашей тетради и собираюсь ознакомиться с ней теперь уже в следующий раз, надеюсь, вы простите меня. Помните, ваши изыскания не пройдут даром, возможно, они даже помогут привести в порядок мысли господина Фейна, – весело заметил Жан Боррель, огибая свой рабочий стол. Поравнявшись с дверным проемом, он повернулся в нашу сторону. – И да, отдыхайте побольше, мистер Картер, спать на парах – не дело. До новых встреч!

Он исчез в дверном проеме, но еще некоторое время мы слышали его быстрые шаги.

Наступила тишина. Секундная стрелка мирно продолжала свой путь. Эдит перестала водить пальцем по столешнице.

– Что это с ним? – тихо поинтересовался я, не совсем понимая, к кому именно обращаюсь.

Этот вопрос вывел Лиама из оцепенения. Он резко поднялся, и я увидел, какие темные круги залегли под его глазами.

«Видимо, восстанавливать режим нам придется втроем», – подумал я.

Лиам не сказал ни слова, не посмотрел никому в глаза, он просто тихо вышел из кабинета.

Тогда я не знал, что он испытывал, ведь я не слышал всего разговора, но понял одно: Жан Боррель пристыдил его перед теми единственными людьми, с которыми он водил знакомство. Едва ли я бы тогда осмелился назвать нас друзьями.

Эдит стремительно направилась к своей парте, схватила оставленную Лиамом записную книжку и быстро умчалась вслед за ним, бросив нам быстрое: «Пока!» Остались мы втроем. Фергюс медленно приблизился к нам.

– Какие же все нервные, – заметил он, приближаясь к Ализ.

– Что я проспал? – поинтересовался я.

– Знаете ли, дорогие мои друзья, Лиама легко вывести из душевного равновесия. – И он вальяжно протянул руку к тетрадке Ализ. – Стоит только обесценить то, чем он занимается, и он свирепеет.

Ализ спокойно отдала ему свою тетрадь, внимательно наблюдая, как он кривляется.

– Могу заявить вам с абсолютной уверенностью! Боюсь, теперь нам всем и правда придется заняться расследованием тайн Руанского собора, только чтобы потешить эго нашего дорогого Лиама. – Он перелистал парочку страничек, заполненных аккуратным почерком девушки, а затем резко захлопнул тетрадь и протянул ее обратно Ализ. – Думаю, он уже купил билеты в Руан.

Темные пыльные каменные фасады, встречающиеся путнику на вечерних улочках, узорчатые барельефы в тени, крыши мансард, выложенные синей черепицей, черные кованые ограждения балконов, высветленные участки карнизов, на которые падает свет от уличных фонарей: как можно, гуляя по улице, не подмечать всего этого? Как можно наблюдать только природу: деревья, солнце, пение птиц?

Как можно не жить архитектурой? Ведь она живет нами!

Спеша на пару поутру, как можно не замечать эту красоту улиц, созданных человеческой рукой? Заданное расстояние переулков, наверняка задуманное специально таким образом, чтобы солнце могло играть своим светом на фасадах? Наблюдать за игрой света и тени, задумываться над сочетанием классической строгой постройки какого-нибудь административного здания и двухэтажных жилых домишек в пределах одной улицы? Не угадывать в уме, к какому ордеру[12] принадлежит первая встречная колонна? Не думать о том, как сандрик[13] гармонирует с желтым светом в окне, когда прогуливаешься по вечернему Парижу, и не представлять каждый раз, какой человек может жить за тем или иным окном и чем он сейчас занят?

Не чувствовать себя особой голубых кровей, когда сидишь в парке Тюильри и смотришь на башню дворца, и не поражаться каждый раз тому, как некоторые люди не чувствуют всего этого?

Архитектура – мрачная, воодушевляющая, старая, новая, страстная, порочная, глубокая и загадочная. Дерзну предположить, еще более привычная, чем природа. Хотя бы только потому, что создана человеком.

Простые обыватели наверняка не осознают, что архитектура – это не только фасады, не только окна, сандрики, карнизы, балконы, это еще и ее сердце – интерьер, в котором вы живете день ото дня. Ведь идти в поход с палатками, разводить костер, отдыхать на лоне природы – это всегда весело, но только когда знаешь, что через неделю вернешься в свою уютную квартиру.

Внутреннее пространство. Такое волшебное, такое разное, будь то играющее с твоим воображением анфиладное[14] устройство коридоров или высокие залы соборов, в которых ты чувствуешь себя малюсеньким и ничего не значащим человечком, каких еще тысячи на нашей планете. Или огромные залы оперных театров, создающие магическую акустику: все это создано для того, чтобы мы чувствовали себя родными в этой среде.

Я с детства любил рисовать, чертить, придумывать всякие фантастические сюжеты на бумаге, поэтому стал очень рано понимать, что мне требуется творческая профессия. Отец предложил архитектурный потому, что это было связано с творчеством, но при этом казалось серьезным делом.

Вот так я и связал свою жизнь с архитектурой.

За следующие несколько дней произошло еще одно событие, которое дало мне новые знания о моих знакомых.

Это случилось на праздничном приеме у одной из наших одногруппниц, куда я попал благодаря многочисленным уговорам Эдит Белл. Новость о том, что я теперь, благодаря Эдит, стану посещать такие мероприятия, не должна была меня удивить, но я едва ли осознавал до этого, как популярна была она. Среди многочисленных ее поклонников нашелся один особенно выдающийся. Незнакомец был выше меня: волосы, зачесанные назад, такие же темные, как и его глаза; под костюмом классическую белую рубашку заменяла черная. В общем, он представлял собой довольно странное мрачное пятно на фоне светлого зала.

Он взглянул сперва на двух сидящих позади меня дам, а затем на мою руку и с добродушной улыбкой пожал ее. Незнакомец походил на Лиама своей сдержанностью и какой-то сильной внутренней энергией, но стоило ему улыбнуться – и все эти сравнения шли куда подальше. Я всегда восхищался Лиамом, но тот никогда бы не улыбнулся так.

– Ален Конте, – представился он, пожав мою ладонь быстро, но крепко. Цвет его глаз был настолько темным, что было практически невозможно разобрать, где зрачок перетекает в радужку. Я поежился.

– Кензи Картер. Мы со второго курса, – представился я, повернувшись вполоборота и обведя наш столик рукой.

– Ну, с дамами я знаком, – протянул Ален, улыбнувшись им так, что был бы я на их месте – сразу бы смутился. Он упорно не желал переходить на английский, так что мне пришлось переключаться на французский. – Я бы хотел пригласить даму на танец, если она захочет и ты, как ее кавалер, позволишь, – произнес он глубоким голосом на чистейшем французском. Я представил Ализ в его объятиях. Оба такие элегантные и мрачные.

– Я не против, если дама того хочет, – бросил я небрежно и взглянул в сторону Ализ, которая смущенно перевела взгляд на подругу.

– Эдит Белл, – протянул ей руку Ален так, как будто уже был уверен в том, что она точно не откажется.

Девушка молча поднялась со стула и, весело улыбнувшись, приняла его приглашение.

– Добрый вечер, – внезапно Эдит перешла на его язык, и я заметил, как Ален улыбнулся ей своей этой улыбкой. Я изумленно моргнул, глядя вслед этой парочке.

Не прошло и пары мгновений, как оркестр заиграл громче, а зал наполнился танцующими парами, одной из которых была Эдит с ее таинственным кавалером. Я же остался стоять возле столика, там же, где минуту назад пожимал мне руку незнакомец. Я и забыл, что позади меня осталась сидеть обделенная вниманием Ализ. И только в это мгновение я понял, что отсидеться сегодня не получится или ее точно кто-то уведет.

– Не желаете потанцевать? – спросил я сбивчиво, стоя теперь чуть ниже, чем сидела девушка, так как столы находились на возвышении.

Улыбка тут же засияла на ее лице, и мы начали вальсировать. Я не думал, что все случится так быстро и она согласится.

На радость мне, девушка двигалась не слишком быстро, так что я без проблем успевал за ее движениями. Я замечал, что во время танца она смотрит на меня, но я на нее старался не глядеть. У меня появлялось желание отдалиться, взглянуть на нас издалека, может быть, для того, чтобы понять, как мы смотримся вместе.

В конце концов, это был просто танец. И мой взгляд во время этой круговерти падал то на позолоченные капители, то на люстру, то на паркет под ногами. Временами я даже замечал темную фигуру Алена и кружевное темное платье Эдит. Таким образом, я, как дурак, замечал все что угодно, но только не Ализ. Я чувствовал ужасную неловкость и старался относиться к ней как к партнеру по танцу. Но не получалось.

После пары музыкальных композиций мы втроем вновь собрались за столом. Эдит светилась то ли от эйфории после танца, то ли от встречи с Темным Аленом. Так я мысленно его прозвал.

В тот вечер я и узнал, что у девушки был еще один ухажер. Да еще какой, старшекурсник! Я продолжал удивляться, как Лиам ее отпускает на такие мероприятия одну, когда она рассказала нам о том, что этот самый Ален ухаживает за ней еще с первого курса. И я бы совершенно точно не поверил в эти сказки с наглым ухаживанием под самым носом Лиама, если бы Ализ не подтвердила все то, что было рассказано Эдит ранее.

Ходили слухи, что Ален до сих пор тешил себя надеждами, что веселая, заводная Эдит Белл однажды предпочтет его Лиаму.

– И ты с ним еще танцуешь? – возмутился я после выпитого третьего бокала, мысленно вставая на сторону Лиама.

– Это всего лишь танец, Кензи, – с улыбкой заметила Эдит.

Я бросил взгляд через весь зал на этого романтика Алена. Он был в компании своих друзей, такой мрачный, так сильно напоминающий Лиама и одновременно совершенно отличающийся от него. Я невольно проникся к Алену ненавистью, хотя позднее узнал, что человеком он оказался замечательным, обладающим незаурядным чувством юмора и искренне любящим нашу дорогую Эдит.

Мне, обожателю Лиама, одного этого бы хватило, чтобы возненавидеть Алена.

Ализ успела подарить мне два замечательных танца, и оба я провел в своих мыслях, ничего не запомнив, и еще один какому-то незнакомому третьекурснику. Я снова и снова сосредоточивал свое внимание на Эдит и Алене, которые, к моему счастью, после второго своего танца больше не подходили друг к другу.

Вечер был ярким, блистательным, дорогим, а еще ужасно утомительным.

Поверх одного текста накладывался другой, более лаконичный, а далее – еще один и еще, и чтобы понять их, тексты, истоки и копнуть глубже, нужно было использовать особые инструменты и подходы к древним манускриптам. Снимать слой за слоем, боясь повредить имеющееся, бережно пропитывать растворами страницы, стирать временные петли. Особый труд, особые умения требовались для этого дела. Ведь в конечном счете, когда ты начинаешь поиски истины, быстро понимаешь, что все в истории оказывается взаимосвязано.

Древние готические соборы всегда рождались на месте их мертвых братьев романской эпохи. Множество веков истории, в течение которых сменялась власть, велись войны, появлялись новые взгляды, новые вкусы, новые устои.

Сменяется поколение. Рождается новая эпоха. Начинается заложение мощного основания – фундамента, формирование скелета – колонн, контрфорсов[15] один за одним, завершение рядов костных аркбутанов[16], острых наконечников – пинаклей[17]. Происходит обрастание скелета собора мышечной тканью – стенами.

Три смены поколения.

Кирпич за кирпичиком – и вот происходит рождение нового организма. В каждом камушке, в каждой песчинке содержится нечто, к чему приложил свою руку средневековый человек, история, Бог, если хотите. Соединение одного за одним кусочков магического каменного кружева.

Таинственность, грандиозность и гордость обладания, мрачный трепет и чувство незыблемого преклонения перед историей, перед религией, перед миром – вот все то, что чувствует человек рядом с этими творениями.

Тысячи скульптур, наблюдающих за тобой и созданных специально для украшения этих живых фасадов.

Известно, что Моне[18] считал собор живым – так его впечатлило слияние солнечных лучей с кручеными элементами воздушного каменного одеяния, что он посвятил этому целый ряд своих полотен. Он пытался запечатлеть все световые оттенки, которые пробегают по его эмоциональным фасадам на протяжении дня, то, какой изменчивостью обладает собор.

Собор кажется живым именно из-за игры света на этих и без того динамичных, устремленных вверх фасадах, легких и ажурных.

Различие утреннего и вечернего ультрамарина[19], пламенеющая в лучах полуденного солнца готика – все это привлекло его с такой силой, что собор преследовал его даже во сне. Вдобавок работе мешали бесконечные туманы и дожди. В письме к жене есть такие строки: «Все, я больше так не могу, я совершенно сломлен. Всю ночь сегодня снились кошмары – на меня падал собор, а я все никак не мог понять, какого он цвета…»

Тем не менее Моне волновал внешний облик собора, первое впечатление, свет на чарующих кружевах фасадов.

Островерхие полукружия арок, воздушные реснички вимпергов, царственность окон-роз[20], пламенность конструкций. Общий фасад настолько испещрен готическими узорами, что воспринимается лишь в виде единой массы. Пламенеющая готика, в каждой своей косточке, в каждой части, в любом дыхании.

Новое творение нового мира.

Слишком грандиозный для людей того времени.

Возможно, мозг не в силах был осмыслить такие конструкции и люди просто слепо преклонялись перед их невероятным величием. Во всяком случае, лично я едва ли осознавал все то, что было заложено в этих стенах. Поначалу я полюбил его просто потому, что его все любили.

Но по сути, диапазона моего понимания хватало лишь до ближайшего завершения вимперга.

– Руанский собор несколько раз подвергался разрушению из-за людей, – мрачно продекламировал Лиам.

– Трижды, кажется, – я постарался откопать что-то умное в своем мозгу.

– Именно трижды, – подтвердил Лиам и так резко захлопнул свою записную книжку, что я невольно дернулся.

Я нашел его на большой перемене устроившимся в кабинете Жана Борреля. И хотя пара с ним у нас сегодня не намечалась, я нисколько не удивился, потому что именно этот класс имел обыкновение быть местом обитания Лиама – по причине того, что сюда мало кто наведывался и можно было скоротать минутки между лекциями.

Как жалко, что он не курит, вдруг почему-то подумалось мне. Если бы Лиам курил, в нем бы автоматически появлялся очевидный для меня изъян.

Пока я предавался сомнительным размышлениям, Лиам успел выудить из своей кожаной новенькой сумки-дипломата нечто, напоминающее альбом для рисования. Он методично раскрыл его на нужной странице и протянул мне.

Альбом, казалось, имел какую-то историческую ценность из-за его крафтовой, интересного коричневого оттенка бумаги. Доныне я такой не видел. Она была очень дорогой, насколько я слышал, и пользовалась популярностью разве что только у студентов художественной направленности.

Впрочем, содержание альбома было более чарующим, чем сама бумага.

Открытая страница представляла собой скопище невероятно живых чернильных линий, рисунков, которые растекались по всей ее поверхности и устремлялись к центру, собираясь в одно целостное изображение скульптуры Богоматери. Узнал я ее по ребенку, который устроился на женских руках.

Возможно, из-за того, что я не был наделен художественными способностями от природы, а лишь поднатаскал их для архитектурного – возможно, именно поэтому меня так поразили эти рисунки. Как по мне, это было изображено очень живо, очень чувственно. Я не знал, что Лиам умеет так рисовать. Тем более бы не подумал, что все эти линии, которые представляли собой этакий эмоциональный шторм, могут сложиться в нечто прекрасное. Штрихи на локте младенца превращались в жирное пятно, а когда поднимались выше, к кисти – то практически растворялись в бумаге и становились совершенно невидимым. На лице матери читалась тихая нежность и спокойствие, а ее глаза…

– Это ты нарисовал?

– Руанская Богоматерь, – ответил Лиам спокойно. – Эта скульптура находится где-то на фасаде Руанского собора. – Он указал пальцем на линии вокруг фигуры. – Я так и не понял, где именно она установлена, у меня есть всего одна фотография.

– Почему это так важно? – мой взгляд наконец-то отлепился от рисунка в альбоме, хотя так и тянуло перевернуть лист и посмотреть, какие еще линии скрывают эти страницы.

Лиам тяжело посмотрел на меня.

– Потому что это собор Руанской Богоматери.

Мой мозг не хотел думать, он был весь там, среди чернильных текучих волн.

– Я хочу знать, где именно установлена эта скульптура, – поставил точку Лиам.

Время продолжило свой бег, за окном резко поднялся ветер, и я заметил из-за плеча Лиама, как осенние ветки лип одиноко покачиваются, будто машут мне, привлекая внимание.

– Можно я посмотрю другие рисунки?

Он качнул ладонью в разрешающем жесте, и я аккуратно, почти с трепетом перевернул листок. На следующем развороте были изображения вимпергов, и я логично предположил, что они принадлежали Руанскому собору. Осмысленная линия продолжала свое путешествие, превращаясь то в строгие ровные формы, то в затейливые завитки, то в геометрические соотношения.

Я перевернул лист. Изображения готических окон, витражей, скульптур заполняли страницы. Линия как будто отделилась от сознания и по велению Лиама пыталась найти то, что он искал. Где-то нервная, моментами прямая, иногда жирная, иногда совсем тонкая, она, огибая очередной барельеф, словно устремлялась в небо над Руанским собором.

– Почему ты думаешь, что скульптур Богоматери не может быть много, по несколько на каждом фасаде, например? Тем более что это собор Богоматери, – спросил я, чтобы не разглядывать рисунки в молчании.

– Потому что, насколько я знаю, на соборе Парижской Богоматери ее скульптур нет. Да и тогда об этом были бы тексты, упоминания, как о скульптурах святого Иоанна, допустим. – Лиам оперся на локоть и задумчиво уставился в окно. – Не верю, я должен все увидеть своими глазами.

– Ты бывал в Руане раньше?

На очередном развороте передо мной предстала скульптура Иоанна. Я стал внимательно разглядывать живые складки его одеяния.

– Бывал, – отстраненно ответил Лиам.

Альбом резко закончился, и я завороженно уставился на крафтовую обложку. Это не было похоже на стандартный графический конспект. Лиам не изучал общие закономерности, он как будто настойчиво врывался в личную историю собора, в корни каждого элемента своим пером, своими чернилами, а потом оставлял в одиночестве, забрав с собой всю его символику.

– Проделана такая огромная работа, – заметил я наконец, чтобы выразить хоть как-то свое почтение.

Лиам хмыкнул.

– Я ничего не могу узнать.

– Что? – переспросил я.

– Мы никогда не построим ничего подобного, – резко высказался Лиам.

– Это точно, – подтвердил я его слова.

Лиам удивленно уставился на меня.

– И тебя это не удручает?

– А что мы можем поделать? Конечно, нам далеко до гениев тех времен.

– Это ритм жизни во всем виноват, я не успеваю ничего. Посмотри, до чего нас довела эта система! В попытках ухватиться за все сразу мы едва ли копаем чуть глубже в одной из отраслей, которая нам наиболее симпатична. Как только я начинаю понимать, что еще чуть-чуть, и я увижу вдалеке проблеск истины, как жизнь напоминает о себе, о своем бешеном ритме, и мне приходится все бросать и хвататься за другое дело.

Было видно, что Лиам волнуется. Я еще ни разу не видел его в таком состоянии. И это при том, что вещал он все тем же холодным тоном. Но было заметно, что эта тема трогает глубокие струны его души. В его глазах читалась такая увлеченность. Да что уж глаза – я буквально пять минут назад стал свидетелем того, как даже его рисунки словно ожили и, вторя его чувствам, страстно возжелали узнать больше. Он хотел докопаться до истины, и это намерение горело в его глазах. И никто не мог его остановить: ни критика Жана Борреля, ни упреки Фергюса.

Лиам никогда не рассказывал о своем детстве и семье. Из-за каких-то слухов я знал, что он был сыном английского банкира. Это – единственная информация о его личной жизни, которая просочилась в массы. Но это не мешало мне делать собственные выводы. Будучи человеком, который рос в семье психолога, я с детства постоянно принимал участие в диалогах о психоанализе, занимался вместе с отцом различными оценками ситуаций и рассуждениями «за и против».

В общем и целом у меня в голове сложился особый паттерн, который при каждом удобном случае вызывал у меня желание поразмыслить о возможных причинах человеческих поступков.

Лиам создавал впечатление свободного человека, в том смысле этого слова, что подразумевает «неотягощенный». Я был приверженцем того, что в детстве в нас закладывается практически все то, что мы имеем в итоге во взрослой жизни. Ведь именно в раннем возрасте происходит знакомство с обществом, с первыми проявлениями чувств любви, эмпатии, дружбы.

Казалось, что Лиама в детстве просто оставили на произвол судьбы, его не трогали и не мучали нравоучениями. Я предполагал, что и воспитывался он как-то сам. Возможно – и скорее всего – Лиам не ходил в школу, а значит, не бывал в агрессивной среде, но и «комнатным растением» он тоже не вырос. Его домашний учитель наверняка был и не слишком мягок, и не слишком требователен. Родители не контролировали его расходы в подростковом возрасте, но и не сильно баловали. В общем и целом Лиам казался человеком, не отягощенным воспитанием, общепринятым мнением и ценностями.

По сути своей он был обычным среднестатистическим человеком. Кому-то он бы даже показался скучным, но я не встречал столь здравых поступков и мыслей у кого-либо еще. Обычно людям требовалось невероятное количество времени, чтобы приучить себя к нужным моделям поведения, заставить себя соответствовать обществу, а Лиаму это как будто далось природой. По моему мнению, его воспитали так, как надо. Он не критиковал работы других, а культурно делал выводы про себя, не оправдывался, отвечал строго на поставленные вопросы, относился к людям ниже по статусу как к равным себе. Лиам жил как взрослый человек и смотрел на мир с позиции взрослого человека, поэтому к нему все и тянулись.

Но и его можно было вывести из себя, если очень постараться.

«Человека, занятого процессом, нельзя трогать», – сказал он однажды Фергюсу, когда тот перегнул палку. А еще практически любую критику со стороны окружающих он расценивал как предательство. Так, например, тот случай с Жаном Боррелем оставил неизгладимый след в их отношениях. Лиам все помнил, все подмечал, и даже если нам это казалось сущей мелочью, для него это была важная деталь.

Лиам обожал тишину, именно громкую тишину, а также одиночество своей квартиры. Он любил чистоту и чистые, выглаженные вещи, итальянскую кухню, ретриверов, ранние рассветы, детективные истории, тишину, искусство периода Возрождения, черный чай с лимоном, архитектуру, причем казалось, что абсолютно любую.

Образ Лиама, подобно мозаике, собирался тогда, когда все частицы головоломки вставали на свои места. Он обретал целостность, когда рядом крутилась солнечная Эдит и на фоне вел разговоры Фергюс.

Dis-moi qui est ton ami et je te dirai qui tu es[21].

Я был в какой-то степени даже благодарен, что природа наделила меня таким специфичным вкусом. Что, будучи студентом, я интересовался характерами таких людей, ведь для всех остальных, как я предполагал, они были скучными и, пожалуй, даже аскетичными.

– Я бы даже продал душу, чтобы овладеть нужной мне информацией, – резко сказал Лиам. Я тут же вынырнул из своих мыслей, ошарашенно уставился на него. В его глазах мелькнуло что-то яркое, живое, будто какой-то неизвестный импульс. В ту же секунду дверь в кабинет распахнулась.

– Так и думал, профессор, он здесь! – заверил Фергюс запыхавшегося Жана Борреля.

Лиам неуверенно моргнул и перевел взгляд на дверь. Фергюс вальяжно пропустил профессора вперед, а следом за ним вошел и сам.

Жан Боррель мельком глянул в нашу сторону и пронесся к своему столу так, как будто у него через минуту начиналась пара и он очень торопился. Учительский стол стоял на некотором возвышении, и профессор, запрыгнув на него, оказался на своей импровизированной сцене.

– Здравствуйте, – опомнившись, поздоровался я и изумленно глянул на Лиама, который, видимо, и не собирался этого делать.

– Добрый день, добрый день! – подтвердил Жан Боррель, усердно ища что-то в ящике своего стола. Фергюс медленно, картинно приблизился к учителю, но подниматься на кафедру не стал.

Пока я рассматривал это неожиданное представление, Лиам вдруг резко пригнулся ко мне и зашептал: «Мы едем на моей машине в четверг в Руан. Поедешь с нами?»

Вот так, мне дали всего две минуты на размышления. Поездка займет около двух часов, быстро начал размышлять я.

– Наверное, – ответил я растерянно.

Лиам удовлетворенно кивнул и повернулся к профессору, который продолжал свои поиски.

– Мы едем в Руан через несколько дней, – сказал он слегка самодовольно.

– Я же говорил, – хмыкнул Фергюс, раскачиваясь на пятках, отчего его темные кудри слегка покачивались из стороны в сторону. На нем был необычно зеленый вельветовый пиджак, и весь его образ в целом выглядел специфично.

– Замечательно! – ответил профессор без особого интереса, все еще ища нужный ему предмет. Он исследовал содержимое одного ящика за другим в попытках отыскать что-то.

– Значит, я выиграл в споре, профессор, – хмыкнул довольный Фергюс.

О чем он говорил и что за спор они с профессором заключили, для меня было абсолютной загадкой. Я перевел взгляд на Лиама и по его заинтересованному взгляду понял, что он, так же как и я, не знает, о чем речь.

Спустя секунду профессор хлопнул ящиком стола и победоносно вскинул руку, показывая всем находку. Это были какие-то старинные часики на цепочке. Удивительно то, что он не носил их с собой, а хранил в ящике.

– Нашел, – радостно выдохнул профессор и только сейчас взглянул нам в глаза.

За окном поднялся резкий ветер и снова напал на несчастные ветви.

– Пока нет, мистер Баррлоу, – ответил Жан Боррель Фергюсу, переводя взгляд на разбушевавшуюся стихию.

Я долго пытался понять, о чем именно они могли спорить, но мне это было не под силу.

Когда должна была состояться наша поездка, октябрь уже подходил к своему концу. Для меня происходящее было абсолютно неожиданным и спонтанным, но я был рад: ехать на машине Лиама всяко дешевле, чем покупать билет в обе стороны, и потому его приглашение меня не смущало. А вот средства для того, чтобы снять какую-нибудь квартирку, я найти мог, поэтому все складывалось хорошо.

Я был в предвкушении от того, что впервые увижу Руан, и тем более был рад тому, что ребята позвали меня с собой. Прошло не так много времени, и наше общение не переросло еще в подобие дружбы, поэтому я и был удивлен.

В те дни произошло еще кое-что. После того светского бала минуло не больше трех дней, когда я встретил Алена.

Занятия закончились, и я шагал по мраморному напольному покрытию коридоров Сорбонны. Освещение было тусклым, так как уже наступил вечер. Бежево-серые оттенки осени накладывали свои рефлексы на университетские коридоры. Студентов в такое время оказалось совсем немного: вот девушка в плиссированной юбочке прошмыгнула по лестнице этажом выше и прошла мимо парочка друзей – таких же, как я, – только что отсидевших последнюю на сегодня пару.

Ален стоял облокотившись на подоконник, зажав темную тканевую папку в подмышке и уставившись на меня. По тому, как он пристально наблюдал, я понял, что он ждет именно меня.

Когда я почти поравнялся с Аленом, он оторвался от подоконника и шагнул ко мне.

– Привет, Кензи, – сказал он по-французски и протянул руку. Я ответил ему также на французском и пожал предложенную руку. Я не хотел стоять у подоконника, надеясь скорее оказаться дома, поэтому мы продолжили разговор, шагая по коридорам.

Ален в своем накинутом на плечи черном пальто напоминал мне летучую мышь. Он был выше меня на целую голову и шел по правую руку, так что вечерний контрфорсный свет лился прямо на него.

– Тут такое дело, Кензи, мне известно, что вы сейчас изучаете Руанский собор.

Я кивнул.

– На третьем курсе я делал одиночный доклад на тему Руанского собора и хотел бы отдать свою работу тебе, – продолжил он. Я резко остановился.

– Почему мне?

Естественный свет, падающий из резных окон, оказался за спиной Алена. Он окутывал его темный абрис бежевыми оттенками.

– Наверное, потому, что давать его Эдит мне неловко, а предлагать Лиаму, ну… – он замолчал и какое-то время всматривался в мое лицо, а потом рассмеялся и начал рыться в своей папке.

– Ну да, – понимающе ответил я.

Ален выудил толстую тетрадь в кожаном черном переплете и протянул мне. Я покрутил ее, рассматривая со всех сторон, и заметил истрепанное ляссе, выглядывающее из тетради. Увесистая.

– Спасибо, – задумчиво выдавил из себя я.

– Надеюсь, окажется полезной, – сказал Ален Конте и, снова пожав мне руку, удалился прочь.

Он зашагал по коридорам в сторону выхода, а я наблюдал за тем, как в мраморных плитах отражаются хлопающие полы его пальто, а свет из окон то падает на его темный силуэт, то пропадает, стоит Алену скрыться за стеной.

Я застегивал одну за другой пуговицы на рубашке, когда услышал свое имя. Форточка была, как всегда, приоткрыта, и только благодаря этому я различил четкий звук затихающего мотора, а затем крик Фергюса.

Я высунулся на балкон сразу же, как только застегнул последнюю пуговицу.

Перед моими окнами остановилась новенькая, блестящая «Альпин»[22], и как же красиво на фоне темного, пасмурного утра переливались ее сливочные бока. За рулем устроился Лиам. Он смотрел на дорогу и постукивал большим пальцем по рулю. Задняя дверца была приоткрыта, и оттуда высовывался довольный Фергюс. Мое сердце радостно защемило.

– Момент! – крикнул я им и вернулся в комнату.

Мурашки покрыли кожу от резкой смены температур или, может, из-за предстоящего приключения. Я окинул взглядом всю комнату. Портфель, ключи, тетрадь Алена – все было на месте. Второпях накидывая на себя шарф, я подумал о том, что заставил ждать самого Лиама.

Но почему они приехали так рано? У меня была лишь одна теория – всему виной чрезмерная пунктуальность Фейна.

Я захлопнул дверь в свою комнатушку и сбежал по измотанной временем лестнице. Подъезд общежития в такое раннее время был особенно тусклым – во многом потому, что свет, падающий через широкие окна, сейчас почти отсутствовал – только недавно рассвело. Моему взору представали лишь качающиеся лысые кроны деревьев на фоне промозглого серого неба. В душе снова приятно защекотало, и я подумал о том, что мне навряд ли будет потом вспоминаться именно этот момент в подъезде, а ведь даже он мог быть особенным.

Мы специально договорились выехать пораньше, чтобы использовать этот день по максимуму, но в итоге до назначенного времени отбытия оставалось еще полчаса. Для поездки выбрали субботу, чтобы не пропускать занятия в университете. А потому город не проснулся – рано в выходной день вставать не хочется совсем. На улицах – никого, только редкие, одинокие листочки кружились то тут, то там, гонимые порывами ветра.

Машина Лиама остановилась прямо перед пешеходным переходом. Фергюс теперь стоял возле автомобиля и докуривал сигарету, наблюдая за мной.

– Привет, мой друг, ты что это так поздно? – спросил он, приторно улыбнувшись.

– Вообще-то я рано.

– Правда? – Фергюс смачно затянулся и, одернув рукав темного твидового пальто, взглянул на часы. – И правда рано, – весело заметил он и протянул мне для пожатия руку с часами.

Через мгновение я оказался внутри темного кожаного салона цвета шоколада и понял, что счастлив. Тепло – видимо, от работающей печки – сразу же растеклось по всему телу.

– Доброе утро, – поздоровался я с Лиамом и Эдит, устроившись на заднем сиденье вместе со своим портфелем. Рука Лиама тут же оказалась перед моим носом. За ней следом, между передними сиденьями, показалась кудрявая голова Эдит.

– Привет-привет! – одарила она меня такой радужной улыбкой, что я почти поежился. В моей голове впервые всплыла странная мысль о том, что они, кажется, всегда счастливы по утрам и что, пока я с ними, это чувство распространяется и на меня.

За последние дни я много раз представлял, как будет выглядеть эта поездка, о чем мы будем говорить, буду ли я участвовать в разговоре или просто слушать, но, когда я увидел уставшую улыбку Эдит, понял – это не будет похоже ни на одну мою фантазию.

Слева от меня хлопнула дверь. Фергюс резко шлепнулся рядом и сразу потянулся вперед, прямо в проем между креслами.

– Мы включим музыку? – поинтересовался он.

– Нет! – хором донеслось с переднего сиденья.

Спустя пару мгновений Эдит выглянула из-за спинки кресла снова.

– Кстати, какую музыку ты любишь?

Фергюс развернулся ко мне. Также я поймал выжидающий взгляд Лиама в зеркале заднего вида. Казалось, от моего ответа зависит, отправимся ли мы сегодня в Руан.

– Ну, я люблю джаз, наверное.

В глазах Лиама мелькнуло одобрение, через секунду машина заурчала, и мы рванули с места.

– Все ясно, – Фергюс вернул свое тело в прямое положение. – Тоже совершенно пропащая душа!

– Почему? – искренне поинтересовался я.

– Потому что джаз – не лучшее, что придумали люди, дружище. – Фергюс повел рукой так, как будто это было очевидно.

– Что же люди придумали такого, что тебя удивило, интересно мне знать? – крикнула ему Эдит, укладывая что-то в бардачок.

– Знаешь, меня уже ничего не удивляет! – ответил Фергюс, снова протискиваясь в проем между передними сиденьями.

– Только не мешай мне, – буркнул Лиам.

Я посмотрел в зеркало заднего вида, которое висело у него перед лицом и теперь отражало все его эмоции. Сейчас Лиам был особенно холоден. Я счел, что предметом его недовольства является поведение товарища.

– Ты, кажется, брал книгу? – поинтересовался он у неугомонного Фергюса.

– Сейчас не хочу читать.

Я понял, что диалог застопорился, и перевел взгляд в окно. Погода была особенно туманной, и я стал представлять, каков сейчас собор и с каким мрачным видом он встретит нас в наш первый день в Руане.

Общежитие находилось в тринадцатом округе, и именно по этой причине, как я полагал, Лиам выбрал маршрут через южную окружную дорогу. Уже через десять минут мы оказались в той окраинной части города, которая представляла из себя место скопления небольших малоэтажных домишек, пропахших пылью библиотек и отлично вписывающихся в атмосферу с такой мрачноватой погодой.

Диалог снова завела именно Эдит.

– Лиам рассказал, что вы обсуждали нечто интересное вчера.

– Правда? – Фергюс снова наклонился вперед. Казалось, что его вопросы можно было считать по языку тела.

– Вы обсуждали смерть? – с упреком поинтересовалась Эдит.

– Да нет, там все не так было. – Он впечатался обратно в кресло.

Я перевел внимание на Лиама. Его взгляд был направлен вперед, на дорогу перед собой. Мы свернули на улицу Де Бланже, и я понял, что скоро Париж останется позади.

С самого детства я обожал рассматривать все, что происходит за окном во время поездки, – это погружало меня в какие-то особенные мысли. Сейчас мимо проносились тусклые брусчатые тротуары и дорожки, туман, играющий с узорной кладкой особняков, свет в окнах, будто говорящий о том, что кто-то сидит дома в тепле и не устремляется в неизведанные приключения. Изредка до меня доносился шум ветра, раскачивающего уставшие деревья. Такая атмосфера завораживала.

– А как было? – голова Эдит выросла между креслами.

– Дорогая Эдит, из личных убеждений мы бы такое не обсуждали. Мы говорили о египтянах. Для обеспечения благополучного перехода в загробный мир и последующую жизнь египтяне разработали сложные погребальные ритуалы и культы, которые и интересовали Лиама.

Лиам нахмурился, но не стал оправдываться. По всей видимости, саму Эдит мало удивило то, что у них разговор мог зайти на такую тему. Но ее ответ явно не устроил, и она продолжила вопросительно поглядывать на Фейна. Я впервые задумался о том, что мы с Лиамом сейчас примерно в равном положении. Мы не знали, что говорить, да и в целом не хотели участвовать в диалоге.

– Хорошо, – наконец выдохнула она. – А что для тебя смерть?

– Для меня? – переспросил Фергюс. – Ну, я не понял еще, что такое смерть.

– Правда?

– Да, я не знаю и что такое жизнь. Никто не знает! Вот ты знаешь, что такое смерть?

– Конец, – ответила она, отворачиваясь от Фергюса.

– А вдруг жизни нет? Мы же ничего не знаем.

Я представлялся себе зрителем, который смотрит удивительное представление. С ними всегда складывалось такое ощущение.

– Ладно, – устало выдохнула Эдит. – Тогда как, по-твоему, появились люди?

– Что именно тебя интересует? – Фергюс провел пятерней по темным кудрям и высокомерно усмехнулся. – Как это произошло или что послужило причиной? Я думаю, они появлялись повсеместно.

– То есть ты не веришь в пантеон богов?

– Ну, в детстве я верил в Посейдона, – рассмеялся Фергюс.

Я заметил, как на лице Лиама мелькнула едва заметная улыбка, но, когда я удивленно моргнул, его выражение лица снова стало отстраненным и холодным.

Не помню, когда именно, но на очередной фразе Фергюса я потерял нить разговора и просто отвернулся к окну, продолжая наблюдать за пейзажем, проносящимся мимо. Тема была странной, и я подумал о том, каким смешным, должно быть, казался этот диалог со стороны.

Меня интересовало, испытывает ли то же самое сейчас Лиам. Или, возможно, он видит в нем что-то более серьезное, чем я.

– Мне просто понравился Посейдон, когда я прочитал детскую книгу с древнегреческими мифами.

– Я могу это понять, но тогда почему ты не придерживаешься взглядов из древних мифов о божественном происхождении человека? Как, по-твоему, возникли люди, ты так и не ответил.

– Об этом нет смысла думать.

– Почему? Это же интересно.

– Интересно, но бесполезно, – насмешливо подвел черту Фергюс.

Я расслабился – наверное, это было из-за спокойного вождения Лиама, загадочных туманов за окном и комфорта, который дарила компания ребят.

– Ну так есть же доказательства в виде рисунков или древних манускриптов.

– Ну смотри, в Египте что у нас?

– Пустыни?

– Правильно, пустыни, а в пустынях случаются миражи. Им все привиделось!

Эдит недовольно хмыкнула, а я улыбнулся.

Мир казался таким покинутым. Здесь, за городом, царила своя, особая атмосфера, которая еще сильнее навевала одиночество, нежели пустые улицы Парижа. Помимо особняков встречались и совершенно неприметные домишки, чьи поросшие мхом фасады внушали странный трепет из-за своей заброшенности.

Я вдруг вспомнил о режиме Фергюса и задался вопросом, как же он встал в такую рань, но перебивать нескончаемый поток не стал. В одном из последующих наших разговоров я спросил его об этом, и, как оказалось, он обычно ложился в два часа ночи, а то и позже.

Я осторожно покосился на Лиама, отражающегося в зеркале. Где витают сейчас его мысли? В результате анализа я пришел к выводу о том, что они не могут быть нигде, кроме Руана. Да, его сознание наверняка летело впереди автомобиля с ревущим двигателем и сказками Фергюса.

На улице поднялся поистине сильный ветер, но мне было так тепло и уютно в своем родном сером пальто в салоне Лиама, что я находил в этом что-то романтичное – вот так наблюдать за неприветливой погодой. Пока я остаюсь в машине с этими тремя, меня ничего не волнует и не трогает.

– Мир намного скучнее, чем нам хочется верить, понимаешь? – спросил Фергюс таким тоном, как будто этот диалог был для него всего лишь игрой, развлечением. Тем не менее он почему-то считал нужным обсуждать это с Эдит. Я полагал, что на это его сподвигла скука. Наверняка он бы не выдержал час в полном молчании – это явно не в его характере.

Я очнулся и будто вынырнул в реальной жизни, когда понял, что уже почти начал засыпать и нить повествования неизбежно ускользнула от меня в эти загадочные туманы, которые становились все более редкими – вероятно, их разгонял ветер.

– Но смысл жизни в любви?

«Она права», – нежно ответили туманы и будто нарисовали перед моим взором образ Ализ, такой же неуловимый, как и сама природа.

– Совсем нет! Вот в чем, по-твоему, смысл жизни муравья?

– Многие авторы Возрождения говорят о том, что смысл жизни в любви, и этому учит мужчину именно женщина.

– То-то, я вижу, Лиам ищет дополнительный смысл жизни.

– Фергюс, – холодным тоном предостерег его Лиам.

– Нет, погоди, ты мне не ответила, в чем смысл жизни муравья?

– Быть кусочком всего этого пазла?

– То есть смысла нет, – провозгласил Фергюс.

– Смысл есть, – упрямо повторила Эдит. – Муравей – часть пазла. Это и есть смысл – жить и быть частью мира.

– Ты при рождении уже его часть, и муравей тоже.

Примерно такими умозаключениями и был наполнен наш почти двухчасовой путь. Эти двое обсудили, как мне показалось, все волнующие их темы.

– И часто у вас так? – поинтересовался я во время одной из пауз, в которую эти двое усиленно искали новые вопросы для взаимного обсуждения.

– Постоянно, – ответил мне Лиам.

Мне так и не удалось понять, какую оценку он дает этим их разговорам. Он не осуждал их, но и не принимал в них участия – казалось, что ему нравится просто слушать. Примерно на середине пути мы остановились в небольшом городке Гайон, так как Фергюс просился покурить и сделать другие не менее важные дела, а Эдит побежала за кофе.

После этой короткой остановки начался долгий и не совсем понятный мне диалог о немецкой живописи. Фергюс около двадцати минут рассказывал о неизвестном мне доселе полотне немецкого художника Альтдорфера[23], носившем довольно однозначное название «Битва Александра Македонского с Дарием».

Я не был близок к живописи и никогда не видел эту работу, поэтому мне сложно было представить то, что описывал Фергюс. Но по его рассказам, художник показал, что самая грандиозная битва в истории человечества не имеет на самом деле никакого значения для общей картины мира.

– По твоим словам, люди что же, не имеют ценности? – спросила Эдит насмешливо, всеми силами стараясь взять при этом горячий стакан с кофе так, чтобы он не обжигал пальцы. Лиам покосился на нее. Именно этот момент отпечатался у меня в мозгу особенно ярко. Я помнил его как сейчас, все детали: боязливо оттопыренный мизинец Эдит, морщинка в уголке глаза Лиама, тени, залегшие в его веках.

– Только человеческий глаз делает цвет цветом, так что думай сама. – Фергюс развел руками.

К концу поездки я был измотан настолько, что пожалел о том, что не уснул в самом начале. Постоянное ощущение недосказанности, ощущение, что они говорят о самом важном и одновременно о полнейшей ерунде, просто сводило с ума.

Лиам молчал. Я предполагал, что он неимоверно счастлив отсутствию дождя, потому что в противном случае нам бы пришлось отложить наше путешествие на завтра.

Но дождь не начался, и даже выглянуло солнце.

В Руан мы въехали еще до полудня. К тому моменту Фергюс окончательно успокоился, и только временами можно было услышать его всякого рода отзывы о встречающихся зданиях. Кроме Лиама, этот город доселе не посещал ни один из нас.

Руан не был похож на Париж, он не был таким разнообразным. Все в нем было элегантным, древним и вызывающим уважение. Старинная история города прослеживалась в крупной брусчатке мостовой, в кованых вывесках, которые встречались практически на каждом фасаде, в теснящихся рядом друг с дружкой фахверковых домишках и узких улочках. Закрыв глаза, я представил себе, как ранее по этим улицам катались повозки с экипажем. Франция предстала для меня в совершенно новых красках.

Сон как рукой сняло, и я поймал себя на том, что пытаюсь разглядеть каждую вывеску и каждый фасад, которые теснились стройным рядом по бокам улицы. Посередине проезжую часть часто разделяло бетонное ограждение, на котором вдоль всей трассы тянулись фонари в кованых металлических огранках.

При любой возможности, стоило горизонту хоть немного проясниться, я ловил себя на мысли, что высматриваю собор. Но его не было нигде видно.

В половине одиннадцатого Лиам припарковался на небольшой улочке.

– Приехали? – спросил вынырнувший из чертогов разума Фергюс. Видимо, периодически и он проваливался в подобные мыслительные «ямы». Лиам заглушил мотор в подтверждение его слов.

Наш дом был крайним на этой улочке, которая, как я позже узнал, носила название Мольен. Она пересекалась в начале с самой большой, проходящей практически через весь город артерией Амьен. Квартира, в которой мы должны были жить следующие три дня, располагалась на втором этаже небольшого трехэтажного домишки с темным, грубо оштукатуренным фасадом коричнево-охристого оттенка. В этом доме были деревянные двери, лестница на второй этаже опоясывала фасад снаружи, что для меня стало абсолютным открытием. Наши окна выходили на улицу столь тихую и отчужденную, что это не портило общей картины.

Самым милым для меня стало то, что и лестница, и балкон этого домика были заставлены горшками с растениями, которые были упакованы в плотную бумагу, – так часто делали, чтобы защитить их от зимних холодов, – но что с ними происходило летом, я и представить себе не мог. В общем, я влюбился в это место, как только его увидел.

По моим воспоминаниям – а тогда я старался сохранить в памяти абсолютно все, – мы поднялись наверх, когда Фергюс помчался в ближайший магазин, чтобы прикупить чего-то съестного и, как я верно полагал, выпивки. Мы разошлись по комнатам на пару часов, чтобы передохнуть и привести себя в порядок.

Но когда я закрылся и остался наедине с собой, до меня еще доносились звуки крана из кухни. Фергюс наверняка готовил себе перекус. Однако меня не интересовала ни кухня, ни ванная, а только белая манящая постель.

Я завел будильник и, даже не переодевшись, упал на кровать. Я помню только то последнее, что я видел за арочными окнами, когда засыпал, – фахверковые темные фасады и заваленное тучами небо.

Тогда сон и овладел мной. Не когда я собирался поспать накануне ночью, не тогда, когда скучал в машине. Он овладел мной, когда Руан был так близок, когда собор ждал в трех улицах от нас. И во сне меня снова настигли туманы. Они говорили со мной, я чувствовал их на коже: обволакивающие, влажные, холодные, непроглядные, таинственные.

Весь мир говорил со мной на одном языке. Туманы владели английским и французским, или это я владел языком туманов.

Ализ бросила новенький выпуск одной из тех газетенок, которые печатают еженедельно в Лондоне и которые не представляют для большинства граждан никакого интереса, на стол прямо перед мной. Спустя мгновение рядом оказалась бутылка красного.

– Что это? – как ни в чем не бывало поинтересовался я.

Ализ была прямо здесь, посреди моей кухни. В черной блузке и брюках, она являлась настолько элегантной для меня, насколько абсурдной для светлого, местами обтрепавшегося моего жилища. В ее подведенных глазах светилась решимость, а воздух вокруг хронически болел запахом кофе. Именно он и напомнил мне о том, что в раковине прямо за моей спиной сейчас устроились три невымытые чашки. Еще со времен студенчества я привык к тому, чтобы пить, в частности кофе, сразу из нескольких кружек одновременно. Забавным был тот факт, что сейчас, оставшись с Ализ наедине, я не мог думать ни о причине ее визита, ни об интимности обстановки.

Я думал о запахах, царивших в помещении, и о том, что ранее не замечал, как много прибавилось трещин на стенах.

Ализ шумно вздохнула и, бросив кожаное пальто на стул неподалеку, стала что-то искать в своей сумочке.

Я боялся кинуть взгляд в сторону комнаты, где на письменном столе, во всем своем великолепии и жалком драматизме, сейчас лежала моя рукопись. Ализ ни за что не должна была узнать, каким слабостям я подвержен, а уж тем более о том, что я продолжаю влачить свое жалкое существование за счет не покидавших меня картин прошлого. Больше всего я стыдился не рукописи, а именно своей озабоченности прошлым.

Отыскав нечто в своей сумочке, она ненадолго задержала на мне взгляд, чтобы наверняка убедиться в моей готовности, а затем положила на стол ладонь, все еще скрывая от меня предмет.

– Я осознала, что ты нуждаешься в разговоре, когда наткнулась на свежую новость, – рука Ализ все еще не давала увидеть мне, что скрывалось под ней.

– Не знал, что ты читаешь подобные газеты.

Ализ быстро моргнула, а затем опустила тяжелые ресницы и взглянула на мои тапочки. Я автоматически задвинул ноги под стол. Меня смущало, что она явилась без приглашения, но больше всего не давала покоя распахнутая дверь в спальню.

– Кензи, тебе нужно выговориться, я по себе знаю, – она помедлила. – Возможно, ты скажешь, что у меня синдром спасателя и ни о чем таком ты не просил, но сейчас нужно поговорить.

С каждым ее словом мне становилось все хуже и хуже, и я уж точно не хотел узнавать, что она такого увидела в газете. Я боялся того, что могло сподвигнуть ее на столь поспешное вмешательство в мою жизнь, ведь кое-что у нас с ней точно было общее – мы оба редко прибегали к крайним мерам.

В ту же секунду она убрала руку. Я угадывал в ее жестах нетерпение, боль и даже жалость.

Поверх газетного номера недельной давности лежал листок, обнаруженный мной порядка шести лет назад в Национальной французской библиотеке. Листок, с которого Лиам однажды переписал содержимое – и эту же новую его версию позже потерял.

Я почувствовал, как потяжелела голова, веки налились свинцом, в глазах защипало.

Тот самый листок покоился под дрожащей ладонью Ализ. Я подумал, что даже у такой незначительной детали, как записка, возможно, имелся длинный путь, ведь кто-то ее однажды написал. Она долгое время хранилась в библиотеке.

Может, эта записка вообще не имела никакого отношения к нашему докладу, а мы так об этом и не узнали.

Заведующий отделом французской истории Государственной национальной библиотеки пробежался внимательным взглядом по надписи.

– Что это? – поинтересовался он, поглядывая требовательным взглядом на дежурного библиотекаря.

– Я не знаю, как она сюда попала. Как только мне удалось обнаружить этот листок, я сразу поспешил доложить вам.

Взгляд заведующего стал скучающим и вновь обратился к находке.

– Кто последний брал книгу?

– За последнюю неделю ею интересовалось трое, у нас есть все фамилии, но позвольте узнать, что нам это дает? Записка, насколько я понимаю, не представляет никакой ценности, кто-то просто забыл ее.

– Это смотря как посмотреть, – буркнул заведующий, поворачивая листок так, как будто с последней его проверки обратной стороны там могла появиться какая-либо надпись.

Заведующий тяжело вздохнул и устремил свой взгляд на окно под потолком. Дождь падал на наклонную плоскость подоконника и разбивался на мелкие хрустальные капли, скатываясь вниз. Он с минуту глядел в затянутое тучами пасмурное небо за далеким окошком под потолком, как будто задавая небесам вопрос: «Какой же растяпа оставил это здесь?»

– Ты прав, обычный клочок бумаги, который теперь является собственностью библиотеки.

Не успел дежурный задуматься о роке судьбы, которому подверглась эта записка, как ловкие пальцы заведующего аккуратно просунули ее в то место, где скреплялись страницы, ровно на тот же разворот, где ее оставил незнакомец, а затем бережно захлопнул книгу. Он совершенно по-отцовски удовлетворенно улыбнулся и, глянув на карманные часы, добавил:

– Твой рабочий день подходит к концу, так что верни книгу на место и можешь быть свободен.

Пока дежурный шагал в сторону нужной полки, он задумался о том, что даже у таких незначительных предметов, как маленький клочок бумаги, бывает судьба. Раньше у него был дом, он принадлежал какому-то человеку, а уже сейчас стал собственностью Государственной национальной библиотеки.

Universum tripartitum

Tria et tria, veritas semper in capite

И ведь действительно, логично привязать эту фразу к собору Руанской Богоматери, потому что тройственность[24] подходит и к нему.

Ален провел пятерней по сбившимся локонам, норовившим упасть на глаза. Окончательно он убедился в этом на странице про трехчастность в интерьерах. Во всем читалась тройственность. Виктор Гюго действительно гений не только своего времени, и хоть Ален не совсем понимал, какую именно роль играла эта деталь в романе величайшего автора, зато он отчетливо понимал, какую роль она могла сыграть в его докладе.

На идею прочесть книгу и найти там вдохновение его натолкнул Жан Боррель. Пока глаза скользили по тексту, юноша выхватывал все больше деталей, одной из которых и стала эта цитата. Тетрадь в кожаной обложке была исписана почти на четверть, а листок с приевшейся фразочкой покоился рядом на столе, как будто выжидал своего часа.

И его час настал.

Ален вложил листок в разворот про маниакальную цифру три, которая господствовала над собором даже в деталях интерьера. Затем перелистнул страницу и продолжил изучать массивный том. Усталость, растерянность Алена, поглощенность учебой, а быть может, и сама судьба поработали над тем, чтобы он никогда не вернулся к этому развороту.

Ален никогда потом и не вспоминал, что под гнетом усталости не заметил, как дошел до описания Руанского собора, который никак не относился к теме его доклада, и вложил листок между страниц по воле случая.

Ален вспомнил об оставленном листке слишком поздно, когда тема доклада уже была задана, а спасшая тогда цитата засела на подкорке сознания навсегда и вспоминалась даже без помощи листочка, вечно лежавшего где-то под рукой.

– Вам бы только спать, – с нарочитой напыщенностью пробормотал Фергюс. – А ты не так уж собором и интересуешься, раз позволил сну возобладать над собой! – ткнул он пальцем Лиаму прямо в плечо. Он шагал по левую руку от Эдит и был скрыт от моих глаз, так как мы находились на разных концах нашей «шеренги», но я прекрасно его слышал.

Лиам ничего не ответил, лишь покосился в сторону товарища.

Наш маршрут проходил не по главной улице. Там, по словам Лиама, было слишком многолюдно. Для того, чтобы прочувствовать старинный город, окольными путями мы вышли на улицу Альзас Лоррэн, которая тянулась параллельно улице Амьен и вела прямо к собору. К слову, народу здесь было не сильно меньше, но он как будто бы не волновал Лиама. Теперь его интересовал только один персонаж, который теперь уже было видно из-за малоэтажных кирпичных домишек. Он был развернут к нам восточным фасадом, но даже с такого положения и расстояния источал ауру увядающего старинного сада. Собор, словно древний плющ, заражал город, цеплял ближайшие здания, он взаимодействовал с остальными растениями и постройками поблизости, создавал ощущение таинственной потерянности и гнетущего одиночества. Этот заражающий все и вся плющ пустил корни и в людей, снующих вокруг, но больше всего он, погруженный в молчаливую трагедию, ожидал Лиама. Так виделось мне в моих же фантазиях. Я фантазировал, что они несомненно связаны друг с другом, подобно отцу и сыну. Странные фантазии и выдумки частенько сновали в моем студенческом мозгу. Я обожал заниматься подобной бессмыслицей, ощущая, как все это прибавляет мне энергии.

Лиам был увлечен не меньше меня. Это читалось по его сбивчивой, слегка ускоренной походке. Хотя внешне он и не выражал особенной страсти, лишь изредка бросал взгляд на тусклое, серое небо и уносящийся ввысь шпиль.

– А ты что делал в это время? – поинтересовалась девушка.

– Спал, – утвердительно кивнул Фергюс.

И опять ни одной эмоции со стороны Лиама. Сейчас для него мы были будто белым шумом.

– Почему мы не взяли Ализ? – поинтересовался Фергюс, прибавляя шаг. Он передвигался так, будто ужасно переживал: то прихрамывал, то огибал прохожих справа или слева. Иногда совсем менял траекторию и занимал позицию по правую руку от Эдит, прямо как в этот момент.

– Потому что она не захотела иметь дело с тобой, – весело заметила Эдит.

– Правда? Это ранит меня в мое черствое сердце!

Кажется, Фергюса это и правда задело, потому что в других обстоятельствах он бы наверняка ответил иначе.

Эдит промолчала, лишь достала из кармана нечто и быстро вложила в руку Лиама, который поймал ее передачку, но ничем этого не показал: ни улыбкой, ни взглядом.

Это был настолько внезапный жест, что я, не удержавшись, вытаращился на карман Лиама.

– Бедняжка, никто в нашей компании не озаботился этим, – проворковал Фергюс, видимо ничего не заметивший.

Я удивлялся тому, насколько он невнимательный. Хуже того: казалось, его ничего вокруг не интересует. Он обращал внимание лишь на архитектуру, время от времени бросая стремительные взгляды на одно-два здания и сразу же отвлекаясь на что-то другое.

Это было странное зрелище. Тем не менее я бы не удивился, если бы Фергюс вдруг начал описывать в мельчайших подробностях какой-нибудь кухонный гарнитур за каким-нибудь окном. Людей же для него на этой улице как будто не было вовсе, будто в его сознании мы вчетвером путешествуем по объемно-пространственному иллюзорному, известному только ему одному миру. Это напоминало книжку такого типа, в которой при перелистывании страниц бумага складывается перед тобой в целую историю, в какую-то особую инсталляцию. Меняются только декорации, будто фахверковые, картонные дома, сминающиеся и раскрывающиеся, будто широкие улицы становятся узкими улочками, а те превращаются в проспекты. Смена бумажных декораций, которые отражают одну лишь архитектуру, – так, мне казалось, видит мир Фергюс.

Свернув направо, мы перешли на улицу Бонтье, чтобы выйти непосредственно к западному фасаду собора.

Минула очередная страница книги, и собор разросся перед нами почти во всем своем величии.

– Это неправда, мы с ней подруги.

– Ни разу не видел, чтобы вы перемолвились хотя бы парочкой словечек. Другое дело мы, правда, Кензи?

Я изобразил на своем лице нечто похожее на притворный ужас.

– Если ты не присутствуешь при наших разговорах, это не значит, что мы не общаемся, – со смехом заметила Эдит.

Помню, я еще раздумывал, в какой именно момент она начинает уставать от этих перепалок.

– И о чем же вы беседуете? – поинтересовался Фергюс.

– О парнях.

– Ну конечно, Лиам тот еще объект для обсуждения.

Лиам поглядывал на главную башню собора, не замечая ничего вокруг. Тот рвался только к одной цели.

Никаких декораций. Все для него в тот момент было настоящим.

Тогда я понял, насколько меня отвлекали эти двое. Пока я с разинутым ртом наблюдал за их словесной перепалкой, мы приблизились к готическому памятнику настолько, что, если бы сейчас светило солнце, его тень окутала бы нас целиком.

– Ладно, на самом деле мы обсуждаем искусство, архитектуру, живопись.

Фергюс закатил глаза и одернул правый рукав пальто, который вечно съезжал вниз и асимметрично висел на его шаркающей фигурке.

– Это печально.

– Почему же?

– Потому что вам повезло больше, чем мне. Я, может быть, и хотел бы обсудить что-нибудь такое-эдакое с этим товарищем, но разве с ним что-то можно обсуждать! У него в голове только одно, притом он размышляет о том, что никогда, никогда поразмышлять о нем в ответ не сможет.

– Что ты говоришь? – спокойно поинтересовался Лиам.

– Ты сам выбрал себе такого друга и очень доволен, судя по тому, что вечно таскаешься за ним, – заметила Эдит и с воодушевлением ухватилась за локоть Лиама.

– Нет, таскается за ним Кензи, а я всего лишь наставничаю.

Я чуть не упал на месте от такого поворота. Брови мои сами собой полезли на лоб.

Эти слова заставили Лиама впервые за всю поездку серьезно взглянуть мне в лицо. Он медленно прищурился и покачал головой, как бы прося не обращать внимания на эти замечания, а затем снова вернулся к своей главной цели.

Ребра собора тянулись стройными рядами. Ракурс западных башен менялся, и чем больше передо мной раскрывался главный фасад, тем больше я ловил себя на ощущении приближающейся кульминации спектакля. Главным персонажем в этом спектакле был собор, безмолвный в своем торжестве. Глубокое ощущение невероятного присутствия всей массы мира вокруг – это самое удачное описание моих ощущений в тот момент. Никакие другие слова не передавали мое состояние точнее.

– Теперь это так называется, – фыркнула Эдит.

Фергюс уложил обе руки в карманы и, довольный проделанной работой, зашагал так, будто старался попадать в такт шагов Лиама.

– Пришли, – торжественно заметил он, как только мы вынырнули с улицы, огибающей собор.

Самый большой разворот в книге раскрылся, картонный механизм был запущен, и все части фасада стали выстраиваться, складываясь в единое целое из сложных хитросплетений мрачного, темного кружева. Лиам метнул взгляд ввысь, туда, куда уносилась плоскость фасада, а затем быстрым шагом направился к главному входу.

– Мы даже фасад не рассмотрели, – запричитал Фергюс, к которому вдруг снова вернулась хромота. Он засеменил следом, оборачиваясь к нам, чтобы мы подтвердили его слова.

– Потом покуришь, – бросил ему через плечо Лиам.

Людей вокруг на удивление было немного, но те малые крохи человеческой толпы, которые встречались Лиаму, значили для него ровно столько же, сколько они значили для собора.

Каждый человек существовал в жизни собора, подобно тем безмолвным скульптурам, которые украшали его тело. Каждая фигура занимала свое положение на фасаде и не знала о том, что стоит подняться на пятьдесят метров выше – и увидишь город совсем под другим углом.

Лиам достиг главного портала и остановился перед массивной дверью, ожидая всех нас. Он стоял и смотрел перед собой, пока мы все не догнали его.

Я представлял, какой калейдоскоп картинок и образов разворачивается сейчас в сознании Эдит, ведь она, как и мы с Фергюсом, была здесь впервые.

Признаться, тогда я едва ли испытывал сколько-нибудь глубокие чувства ко всему этому мероприятию. Я воспринимал собор подобно обычному обывателю. Я уважал его так, как уважают любой памятник, я признавал его мощь в силу своих эмоций, но эти чувства были поверхностными. И я никогда не смогу описать то, что испытывал каждый из нас на том уровне восприятия, на котором это было в действительности. Я мог только представлять, о чем же по-настоящему думает Лиам.

В этом и беда – он слишком много молчал для человека, желающего быть понятым. По сути, наша компания состояла из несущегося впереди, сметающего все на пути Лиама, переживающего внутренние бури, и нас, едва поспевающих за ним, рассчитывающих на те малые крохи его мыслей, которые удавалось уловить лишь благодаря личным наблюдениям.

– Ну вот, остаемся снаружи, – прошептал Фергюс, когда мы входили через главный портал внутрь собора.

Иногда мне казалось, одному Богу известно, что творится в его голове, но в такие моменты я всегда пропускал его слова мимо ушей, не нарочно, конечно. Я совершенно не понимал, что он имеет в виду.

Я бывал в готических соборах ранее. Человек будто никогда не готов к этим совершенно не масштабным[25] для человеческого масштаба, грандиозным плоскостям, формам. Никогда у меня не получалось абстрагироваться от этого ощущения ничтожества своего бытия.

Лиам, немного постояв в дверях, направился медленными шагами в сторону алтаря.

Близился вечер, время служб уже прошло, поэтому внутри храма стояла оглушающая тишина. Тут и там можно было заметить блуждающих людей. Они, подобно призракам, потерявшим смысл жизни, бродили вдоль нефов, огибали колонны, взирали на резь витражей. Кажется, в те часы обычно проводились экскурсии.

Фергюс со вздохом устроился на ближайшей лавке и закрыл глаза. А куда идти мне? Я мгновенно растерялся. Может, последовать за Лиамом? Эдит, покрыв голову шейным платком, так и поступила.

Уже через какие-то доли мгновения, видимо от резкой смены среды, мне стало дурно. Направление действий было выбрано. Я устроился на лавочке рядом с Фергюсом и только тогда выдохнул.

– Давно я здесь не был, – промямлил Фергюс все еще с закрытыми глазами. «Как можно не смотреть на все это?» – подумалось мне. Я бросил взгляд на воссоединившихся Эдит с Лиамом.

– Ты ведь не бывал здесь?

– Да, не был, но такое впечатление, что был, – он открыл глаза и с ухмылкой поглядел на меня. – Я скорее имею в виду свои посещения других подобных соборов.

От этого взгляда мне вдруг показалось, что я точно с ним согласен.

– Знаешь, а я тоже это чувствую, наверное, потому, что все эти интерьеры так между собой похожи.

Фергюс засмеялся и, задрав лицо повыше, снова прикрыл глаза.

– Закрой их.

– Что?

– Закрой глаза, – прошептал Фергюс, и я подчинился.

В чем был смысл, я так и не понял, но помню, что мы долго сидели вот так с закрытыми глазами. Я видел только темноту и поток своих мыслей.

Я несколько раз ловил себя на том, что мне не терпится посмотреть, где сейчас Лиам с Эдит, и узнать, о чем они подумают, если увидят нас с закрытыми глазами, практически уснувших на лавочке.

– Фергюс, почему ты выбрал архитектуру? – после долгой-долгой паузы спросил я.

– Потому что мир не выдержал бы такого историка, как я.

Что он имел в виду, я так и не понял.

– Почему ты спрашиваешь? – Фергюс задал встречный вопрос.

– Ты же не любишь архитектуру.

– Кто тебе сказал?

– Ну, это же очевидно. Ты не рассматриваешь здания в чужом городе и даже сейчас предпочел сидеть с закрытыми глазами, – я не удержался и воззрился на него.

Он продолжал сидеть с закрытыми глазами, явно наслаждаясь происходящим.

– Потому что, в отличие от Лиама, я не выделяю любимчиков.

– В смысле?

Фергюс сразу же очнулся и уселся повыше, так как съехал вниз во время дремы.

– Для меня ты такой же объект изучения, как и этот собор, – сказал он, рассмеявшись. – С таким мировоззрением, как у меня, можно выбирать любую профессию.

– Я? Но я же…

– Лиам идет, – перебил меня Фергюс, глядя куда-то вперед.

Я перевел внимание на высокую фигуру Лиама, мгновенно вставшую в моем воспаленном сознании в один ряд с собором, хотя раньше я никогда их не сравнивал. Может, это совсем странно – сравнивать человека с собором. С того момента мысли, поселившиеся во мне из-за разговора с Фергюсом, магическим образом связались с Лиамом. О ком-то размышлять в таком абстрактном ключе мне было проще, чем о себе.

– Есть документы какие-то с собой? – поинтересовался подошедший Лиам.

– То есть? – Фергюс поднялся со скамьи. – Ты хочешь сказать, что не взял свои?

– То и хочу сказать.

Я покопался в кармане пальто, где всегда лежал студенческий. Пока Лиам и Фергюс переглядывались, я протянул первому свой студенческий.

– Спасибо, – спокойно ответил Лиам. – Вы все идете со мной, так мы будем выглядеть солидней.

Сомневаюсь, что мы придавали Лиаму солидности. Но мы все равно ровным строем двинулись за ним в сторону алтаря, не задавая вопросов.

– Так к кому ты собрался обращаться? – спросил Фергюс, нагнав Лиама.

– К кому придется.

– Сомневаюсь, что стоит говорить с охранниками. Может, лучше в справочную? – Фергюс пересекал неф уверенными шагами.

– В справочную? – переспросил я. Мы вошли в боковой проход трансепта. Нас встретила женщина в платке. Здесь была устроена церковная лавка.

– Не подскажете, к кому обратиться? – начал Фергюс. – Мы студенты и хотели бы узнать кое-что о соборе.

Женщина по-доброму улыбнулась и указала на южный выход из собора.

– Вам в южную часовню. Через эту дверь и налево. Там у входа служитель, он вас направит. В соборе есть небольшое историческое собрание икон, образков, если вас интересует, вроде студентов пускают к ним тоже.

Лиам напрягся. Фергюс комично поклонился женщине и поспешил прочь. Мы с Эдит остались на месте.

– Здесь устраиваются экскурсии?

– Нет, но некоторые люди, заручившись поддержкой университета, могут получить разрешение на вход, или, например, если вы пишете статью и у вас есть научный руководитель, который попросит за вас.

Лиам поблагодарил и направился к выходу, а мы за ним.

Фергюс ждал нас на улице и уже закурил.

– Что это вы задержались? – поинтересовался он с легкой улыбкой на губах.

– Она сказала, что здесь какая-то коллекция, к которой есть доступ лишь избранным, – ответила Эдит важно. Лиам, нахмурившись, оглядел ее с ног до головы.

– Не вовремя ты принялся курить, – мрачно заявил он.

Фергюс пропустил его слова мимо ушей, он по-прежнему смотрел на Эдит.

– Ты что думаешь по этому поводу?

– Я? – с ужасом спросила Эдит. Фергюс лишь качнул темными кудрями. – Я думала о том, что надо нам решить, как именно мы будем задавать вопрос. То есть я пока слабо могу представить, как Фергюс интересуется у епископа, где здесь Грааль. Или, например, на каком из фасадов можно найти статую Девы Марии?

Фергюс улыбнулся.

– А я себе это очень живо представляю. Я вполне могу, но если ты, – он ткнул пальцем в сторону Лиама, – хотел задать вопрос более уместным способом, просвети меня.

Все задумались.

– Можно спросить про доступ к тому собранию икон и всему остальному, а там дальше уже посмотрим, – предложил я.

Все повернулись ко мне. Лиам потер переносицу, а затем посмотрел на Фергюса.

– Мы идем?

– Да, пойдемте, – сказал он, туша окурок подошвой своего ботинка. Лиам недовольно цокнул, но никак это не прокомментировал.

Мы вошли в небольшую пристройку башенного типа около собора. Служащий сидел возле камина и читал какую-то книгу. Он поднялся, как только заметил нас.

– Доброго вечера, – Фергюс протянул ему руку, но служащий лишь слегка склонил голову. – Мы студенты.

Лиам быстро перебил товарища.

– Мы хотели узнать некоторые детали из истории собора и поговорить с кем-то, кто мог бы предоставить нам информацию о нем.

Служащий задумался.

– Вам нужно обратиться к пресвитеру[26] собора, но отец-настоятель сейчас в отъезде.

Я так и не понял, кто нам нужен, пресвитер или отец-настоятель, но, как оказалось, это один и тот же человек, просто в своем кругу служащие называют его отцом, а в более официальной обстановке – пресвитером.

– Когда он вернется? – серьезно поинтересовался Лиам.

– Думаю, около недели его не будет.

Лиам слегка нахмурился.

– Вы можете написать ему и, если получите ответ, приедете снова, – предложил служащий.

«Если получите ответ», – с недовольством подумалось мне.

– Как я могу обращаться к пресвитеру в официальной переписке? – спросил Лиам, пока Фергюс внимательно осматривал стены.

Служитель написал всю нужную информацию на листочке. Лиам поблагодарил его, и мы вышли.

– Итак, что дальше? – спросил Фергюс.

– Хочу осмотреть кое-какие детали снаружи, вы можете побыть в соборе, – предложил он.

– Нет, мы идем с тобой! – протестующе заявила Эдит.

* * *

Жан Пьер проснулся под каменными сводами собора из-за раздавшегося шума. Видимо, близилось время службы, потому что от его глаз не скрылось движение со стороны алтаря. Он мгновенно сел и нащупал старенькую скрипку, которая лежала справа от него, пока он спал. Жан схватил потрепанный футляр и, не оглядываясь, направился в сторону выхода. Не хватало еще, чтобы его здесь обнаружили – того и гляди, закроются двери собора для него раз и навсегда. Воображение частенько играло с ним в дурные игры.

Жан Пьер выскочил на главную площадь под полуденное летнее солнце. В глазах покалывало от такой резкой смены освещения.

Пересекая площадь, он остановился в левой ее части на своем излюбленном месте и, присев на корточки, стал раскладывать футляр, который служил ему сундучком для монет. Скрипка была вынута из футляра, и юный музыкант приготовился к представлению. Он положил скрипку на плечо, туда, где у него появился извечный, непроходящий синяк от постоянного давления музыкального инструмента.

Мальчик заиграл.

В первое время он задумывался о том, честно ли это – зарабатывать деньги на святых местах, но и это уже было не важно. Главное, что прохожих много и что слушают они его одного.

На самом деле его беспокоило другое. Он волновался о том, что сегодня опять не ночевал дома и что мать, наверное, зла на него, но вернуться сейчас он не мог. Нельзя тратить дневное время на простые прогулки до дома и обратно.

Стоило смычку коснуться струн, как Жан Пьер начинал думать о том, что каждое движение приближает его к какой-то известной одному только Богу загадке. На самом деле и это место он приметил не случайно: он выбирал для своей игры разные точки вокруг собора, видел его со всех ракурсов, но именно отсюда собор казался ему наиболее впечатляющим. Он встал так, чтобы перед людьми, проходящими мимо, выглядеть наилучшим образом, но место было выбрано и по личным причинам: именно в этой точке солнце почти в любой час не слепило глаза, и можно было спокойно рассматривать детали фасада.

Особенно его впечатляли скульптуры. Он следил за ними и старался играть для них. Он представлял, что развлекает эту древнюю публику. Представлял, какие комментарии они дали бы его игре. Представлял, что в один момент он сыграет настолько хорошо, что им придется ожить, захлопать ему. Представлял, что они, как учителя, молчат, потому что он не достиг еще нужного уровня.

Представлять все это было очень просто.

Посвящать свою игру безмолвным святым было проще, чем обычным прохожим, потому что вторые всегда могли похвалить, а похвала предвещала страх осуждения.

Статуи же никогда не осудят.

Каждый день был похож предыдущие. Он приходил на площадь перед собором и играл. Жизнь уже не представлялась без этого.

Редко случались такие дни, как сегодня, когда он заигрывался настолько, что идти домой ночью окольными переулками было слишком опасно, и тогда он прокрадывался внутрь собора и ночевал на одной из скамеек. Он считал справедливым, что собор позволит ему переночевать в качестве платы за то, что Жан Пьер играл для него целый день.

Но этот день он запомнил навсегда. Потому что у собора, вялой походкой приближаясь к главной площади с флейтой в руках, появился некий мужчина. И он, подобно Жану Пьеру, устроившись поодаль от него, стал играть для немых скульптур.

Это было болезненно, но вскоре Жан Пьер понял, что старика мало интересует собор. Он редко смотрел на него, он был повернут к публике и играл для публики. Он был лучше него. Жан Пьер понял это сразу по тому, сколько людей подходило к пожилому мужчине и сколько к нему самому.

В один момент мальчик понял, что статуи никогда не очнутся ото сна, потому что его самого теперь отвлекает этот старик.

Но мальчик продолжал приходить день ото дня и играть. Он заметил, что дни становились короче, а его энергия стала уходить быстрее.

Скульптуры так и продолжали с глубоким почтением внимать игре, но все еще без какого-либо отклика.

* * *

– Скульптуры как будто живые, – прошептала завороженная Эдит.

– А мы что ищем? – поинтересовался Фергюс, пока боролся со своим шарфом.

Вечерело, поднялся довольно сильный ветер, а количество теней в кружевных фигурах фасадов значительно возросло.

– Марию, – произнес Лиам еле слышно.

– Здесь разве не одни мужчины? – поинтересовался Фергюс, но тот оставил его без ответа, из-за чего возникла довольно длинная пауза. – А что будет, если мы найдем Марию? – снова принялся за свое Фергюс.

– Тогда мы отправимся домой, – с усмешкой заметил Лиам.

Фергюс рассмеялся и развел руками.

Проблема была в том, что фасады уходили далеко ввысь, и на высоте десяти метров мы уже с трудом могли узнавать лица этих самых скульптур. Оставалось только изучать исторические источники, всем это было ясно. Мы находились на углу северного фасада, там, где он переходил в восточный.

– По-моему, нам нужна была тема доклада, – насмешливо заметил Фергюс.

Это было довольно грубо, потому что на него сразу же обратили внимание все трое.

– И у нас она есть, – ответил ему Лиам.

– Какая?

– Трехчастность.

– Слишком банально для тебя.

– Фергюс! – дернула его за рукав Эдит.

Воцарилась тишина, и в эту тишину проник шквал пронизывающего ветра.

Фергюс всегда был главным критиком. Поначалу некоторые даже обижались на подобные фразочки, но к этому надо было привыкнуть. По моему мнению, он никогда не имел в виду ничего плохого.

– Предложи ты, – с вызовом сказал Лиам.

Все фразы, даже сколько-нибудь резкие, он говорил ровным тоном на совершенном деловом английском.

– Священный Грааль, – прошептал Фергюс, скорее передразнивая товарища.

Лиам посмотрел на него так, как будто сегодня видел впервые. Мне даже показалось, что Фергюс слегка поежился.

– Ты так и не рассказал о том, что говорил о камне твой отец. Что это был за источник, ты видел его? Почему все так расплывчато?

Я не понимал, о чем он говорит, так как меня в это дело еще не посвящали.

Фергюс перестал улыбаться и глубоко задумался. По тому, какую решительную позу принял Лиам, было понятно, что он был серьезно настроен при нас выпытать все, что знал Фергюс.

– Если честно, отец меня никогда не посвящал в свои дела, – серьезно начал тот. – Если он находил какие-то древние рукописи, то запирал свой кабинет, и все мои попытки туда пробраться заканчивались плохо. Если у него появлялись какие-то дела, он без предупреждения уезжал на несколько месяцев, и я подозреваю, что лишь матушка знает, куда он отлучался, хоть и не говорит мне этого. Если он поделился именно этими сведениями, то значит, это все, что нам нужно знать, спрашивать дальше бесполезно. Он либо не знает деталей сам, либо использует нас для своих целей.

Все затихли. Эдит слегка поежилась, склонив голову набок, но продолжила внимательно слушать. Лиам серьезно вглядывался в темную фигуру товарища. Пауза затягивалась.

– А может, это все моя игра и я просто хочу, чтобы ты побегал за камушком, – и Фергюс разразился смехом.

Я замер, переводя взгляд с Лиама на Фергюса и обратно. Лиам поджал губы, глядя на то, как смеется товарищ.

– Знаю, что ты скажешь. Я рад бы пойти к черту, да только… – не успел он закончить фразу, как оказался в объятиях Эдит, которая быстро потащила его прочь.

Лиам вернул взгляд к фасаду, но теперь как будто не для изучения, а для того, чтобы ощутить капельку его величественной энергии. Он закрыл глаза и несколько секунд просто дышал.

– Я отправляюсь в библиотеку, а вы домой, – заявил Лиам.

– Интересно ты придумал! – стараясь откашляться, прокричал Фергюс. Хоть он и оказался на расстоянии от нас, мы всё еще могли расслышать его слова. – А нас ты не забыл спросить, куда нам надо?

– Вряд ли, – сказал Лиам так, чтобы расслышал только я.

– Что он сказал? – поинтересовался Фергюс у Эдит.

Воцарилось молчание, которое нарушали только порывы ветра, звуки проезжающих машин и отдаленного смеха Фергюса. Эдит начала что-то ему втолковывать.

– Расскажешь, что удалось найти? Мне очень интересно, – попытался я завести разговор.

Лиам бросил на меня внимательный взгляд. Спустя мгновение он кивнул.

– Библиотека на сегодня, видимо, все равно отменяется, но мы сперва поедим.

В тот вечер я задумался, насколько одиноким и непонятым он себя ощущает, раз решил посвятить именно меня во все детали.

Тем не менее я еле удержался от радостного восклицания. Мне ужасно хотелось есть.

Эдит заявила, что отправляется в душ первой. Поэтому нам ничего не оставалось, кроме как занять кухню и ждать своей очереди, параллельно наблюдая за «готовкой» Фергюса.

– Это несправедливо! – заявил тот, ставя тарелку с вымытым виноградом перед нами.

Минуту назад он одну за одной промывал виноградины под проточной водой. Казалось, что от такого зрелища у меня пропал всякий аппетит, а Лиам, напротив, сразу же потянулся к полной тарелке.

– Все справедливо. Мы разделили обязанности так, чтобы каждый был при деле, – ответил ему заметно повеселевший Лиам. Я не знал, что послужило причиной смены его настроения.

Разглядывая широкие деревянные ставни окон, что занимали огромную часть стены, я раздумывал о том, как бы после ужина побыстрее спровадить Фергюса подальше. Мне было крайне любопытно обсудить с Лиамом волновавшие его темы, пока у того имелось на это желание.

– Справедливости не существует, – серьезно заметил Фергюс. Теперь он принялся за овощи. Один за другим они оказывались на разделочной доске.

– Она заключается в закономерном распределении обязанностей, – заметил Лиам.

– Тогда за что отвечаешь ты в нашем идеальном обществе?

Небрежно бросив использованное полотенце на стол рядом с собой, Фергюс принялся нарезать огурцы. Я следил за тем, как он дергано водил ножом по доске так, что порой кусочки овощей летели на пол.

– За доклад.

Короткий смешок Фергюса закрыл эту тему.

Звуки льющейся за стенкой воды напоминали о скором отходе ко сну. Я мысленно порадовался этому. Я очень устал, хоть мне и удалось отдохнуть днем. К слову, в этот день я принимал ванну последним.

Сложная природная текстура деревянного гарнитура, босые ноги Фергюса на светлой плитке, покачивающиеся бежевые шторки на арочных окнах, запахи свежих овощей – все это навевало на мысли о летних вечерах. Возможно, моя жизнь так прикипела к университетским кампусам, что любой побег оттуда ощущался странным делом и воспринимался как отдых, который обычно случался у меня только летом.

Звук воды, видимо, и Фергюса заставил пуститься в новые размышления.

– А вы ведь без пяти минут муж и жена.

Я моргнул, будто стряхивая с себя задумчивое наваждение, и посмотрел на Лиама.

Он лишь молча откинулся на стуле. Уже не первый раз я становился свидетелем того, какое влияние на него оказывает вечерняя домашняя атмосфера. В приглушенном освещении лицо Лиама наконец казалось расслабленным.

– Ты так себе и представлял совместный быт?

– Ты о чем? – лениво поинтересовался Лиам и снова принялся за виноград.

– Ты задумывался, например, о том, в каком городе будет жить твоя семья? Какой породы у вас будет собака? Каким будет ваш дом?

Лиам бросил быстрый взгляд в сторону ванны, как будто именно там скрывались все его ответы.

Журчание воды словно подводило к какой-то кульминации, пело в унисон мыслям о лете. Все молчали и прислушивались к этому волшебному морскому прибою, где волны вздымались и оказывались на берегу играющей пеной.

Из-за повисшей тишины, из-за мыслей о море или, возможно, из-за вопроса о собаке я не удержался от комментария:

– Я мечтал жить на побережье и чтобы у меня был щенок корги.

Фергюс и Лиам оба удивленно уставились на меня, но если первый смотрел с интересом, то эмоции второго оставались для меня загадкой.

Вода в ванной резко стихла.

– Ты и сейчас этого хочешь? – спросил Фергюс, и его губы растянулись в насмешливой улыбке. Рука с ножом зависла в воздухе.

– Не знаю, – искренне ответил я. – Щенка – да.

Фергюс издал звук, чем-то похожий на жалобный смешок, и продолжил нарезать овощи.

– Вот это правильно, поэтому он мне и нравится больше всех вас.

Лиама это нисколько не удивило. Он опять задумался о своем, глядя сквозь меня.

Как оказалось, размышления Фергюса не имели продолжения, а через несколько мгновений из ванной выплыла посвежевшая после душа Эдит. Как будто прибыв вместе с ней, меня нежно обдал ветер, проникший в приоткрытую форточку. Девушка была одета в светлое домашнее платье, по форме напоминающее лилию. Летящая юбка плавно расширялась книзу, напоминая нежные лепестки цветка, а волосы, еще не до конца просохшие, падали на плечи аккуратными кудрями.

Эдит включила свет в общей комнате. Приблизившись к столу, она схватила виноградину и, задумчиво разглядывая нас, заулыбалась. Она смотрела внимательно, откровенно, в ее глазах отражалось такое тепло, что я, пожалуй, был готов поверить, что у нас и правда наступили каникулы.

Эдит под пристальным взглядом Лиама подошла к затихшему Фергюсу, а затем вдруг обняла его со спины так, что он покачнулся, кое-как выпрямился и застыл на месте.

– Я вас очень люблю, – тихо призналась она.

Мне ничего не оставалось, как вытаращить глаза. Лиам же продолжал сохранять спокойствие, оставаясь в той же позе, как будто он наблюдал нечто совершенно обыденное.

Эдит обнимала Фергюса так крепко, как будто он вот-вот должен был исчезнуть.

Фергюс так и замер.

– Ну хватит этих нежностей, – после некоторого молчания заметил он, аккуратно отталкивая девушку. – Это душ на тебя так влияет?

Эдит, все еще улыбаясь, уселась справа от Лиама и оглядела всех нас. Больше она никак не комментировала произошедшее, как и все мы, но этот момент въелся в память навсегда.

На столе перед нами Фергюс поставил сначала легкий салат, затем нарезанный сыр и оливки. В последнюю очередь он выложил на тарелочку сладкую выпечку – в общем, все то, что, очевидно, выбрала для нас Эдит. Мы решили не поручать Фергюсу приготовление сложных блюд, поэтому остановились на легком варианте ужина.

Трапеза прошла тише, чем я ожидал. Сказанное Эдит пролетело у всех, кроме меня, мимо ушей. Видимо, они привыкли к таким признаниям.

Половину времени Фергюс рассказывал о книге, которую взял в поездку. Сейчас я не припомню точно, что это была за книга, но, кажется, что-то написанное Гюго. Помню, что о прочитанном он отзывался положительно. Я сразу заметил, что, если бы Эдит не поддержала его рассказ с самого начала, он бы вряд ли его продолжил. Лиам просто молча кивал.

Возможно, он не был готов делиться на ночь глядя со мной своими домыслами, но я все еще надеялся на разговор и не переставал думать об этом. Да что уж там, я бы пообщался с Лиамом на любую тему, если бы тому этого захотелось.

Ужин закончился. Эдит помыла посуду и направилась в сторону спальни. Через несколько минут за ней последовал и Лиам.

Я остался с Фергюсом. Мне безумно хотелось отправиться в свою комнату, чтобы дождаться его ухода, а затем остаться с Лиамом наедине. Признаюсь, мысли у меня тогда были крайне изворотливые. Мною полностью завладел живой трепет. Чувство это до сих пор оживает в моей душе, когда я вспоминаю об этом, и мне ни капельки не стыдно. Фергюс курил, высунувшись в открытое окно. На нем была темная водолазка, и его фигура на фоне ночного Руана выглядела весьма нуарно[27].

Если бы я был художником, я бы нарисовал портрет Фергюса. Нос с легкой горбинкой, непослушные кудри, сигарета в зубах – этот образ идеально подходил для рисунка углем.

Руан на фоне тоже был будто изображен углем, как и черепица на кровле близлежащего дома, редкие фонари и завихрения облаков в ночном небе. Все такое темное, тусклое, будто одно неловкое движение легко могло стереть с трепетом выполненный рисунок ночного города.

– Ты простой, и это прекрасно, – отметил вдруг Фергюс, качнув в мою сторону головой. Кудри качнулись в такт этому движению.

– В смысле?

– Это твое желание с псом да и все мироощущение в целом, – он ехидно улыбнулся. – В общем, действуешь ты правильно.

Я искренне пожал плечами, и он продолжил:

– Иногда я думаю, что у тебя нет никакой оценки для всех нас.

Я вопросительно поглядел на него. Налетел сильный ветер, и я перевел свой взгляд на окно. Интересно, заболеет ли Фергюс? Он тут же резко захлопнул окно, а я часто заморгал.

– В смысле, оценки? – уточнил я.

– Ты, кажется, правда не осуждаешь никого.

Я пожал плечами.

– Молча сидишь и просто наблюдаешь.

– А что говорить?

Фергюс обошел стол с другой стороны и оказался ровно в круге света. Его лицо оказалось затемнено, а завитушки кудрей заливали падающие лучи.

– Правильно, главное – не осуждать Лиама.

После некоторой паузы Фергюс весело отсалютовал мне.

– Доброй ночи, – сказал он и, усмехнувшись, скрылся за дверью.

После этого мне ничего не оставалось, кроме как отправиться в свою комнату. Я слышал, как кто-то направляется в душ и выходит обратно. Я решил, что отправлюсь туда последним.

Я уже знал, чем развлеку себя. Время еще было детское, а благодаря дневному сну я совсем не чувствовал усталости. Достав тетрадь Алена, я прилег и зажег лампу на прикроватной тумбочке.

Бумага в ней за пару лет приобрела легкий желтоватый оттенок. Я ощупал первую страницу большим и указательным пальцами, а затем перелистнул ее.

Я мысленно отметил этот факт.

Эта часть мне была хорошо известна, поэтому я быстро пробежал взглядом, дойдя до истории, связанной с нынешней реконструкцией.

Не нужно было быть гением, чтобы понять, чем Ален отличался от Лиама. Все заметки Алена были сделаны аккуратным почерком, но не содержали в себе ничего животрепещущего. В голове возникли рисунки Лиама: живая линия бороздила бумагу. Она была продолжением его мысли, его желаний.

Далее шло перечисление памятников известных людей, находившихся в кафедральном соборе: Ричард Львиное Сердце, король Генрих, епископ Амбуаз и так далее по списку.

Я резко остановился.

Был ли там Лиам? Эта информация мне показалась крайне важной, и я попытался отложить ее в памяти.

Хотя было бы странно, если бы Лиам всего этого не знал. Я чувствовал себя не в своей тарелке, мне казалось, что все, что бы я ни захотел предоставить Лиаму, уже изучено им вдоль и поперек.

Жан Пьер смотрел на два гипсовых пальца, поднятых вверх, на вылепленные глазницы.

– Можно попросить вас кое о чем? – скромно воззвал Жан Пьер к святым. Он не знал, кому молиться и по какой причине обращаются к тому или иному святому. Ему было стыдно просить о таком у них, но матушка говорила, что обращаться к ним нужно лишь в крайнем случае.

Его случай был таким. Он не сомневался.

Безмолвные обитатели собора смотрели ровно перед собой.

Жан Пьер водил смычком по струнам, а в голове подбирал подходящие слова.

– Если можно, я бы хотел играть один на этой площади.

В секунду, как он об этом подумал, просьба показалась ему эгоистичной. Он попытался оправдаться:

– Я бы хотел, чтобы вы наслаждались моей игрой и ей никто не мешал, а еще я хотел бы зрителей, которые приносят деньги.

Ему показалось, что он обращается слишком грубо и что такое святые точно не выполнят.

– Пожалуйста, – добавил он скромно.

Собор молча смотрел на него без жалости и эмоций. Его фасад был подобен надвигающейся волне.

– Тогда бы я был абсолютно счастлив, и тот старик тоже, он мог бы играть в более удобном месте.

Он врал и себе, и собору – более выгодного места в этом городе не найти.

Может, они сжалятся?

Не прошло и минуты, как один из прохожих двинулся в его сторону.

Глаза Жану Пьера загорелись, мурашки побежали по касавшимся скрипки рукам, он бросил взгляд в сторону собора.

Ни капли эмоций, только каменная пена.

Прохожий тем временем приблизился настолько, что мальчик мог разглядеть его лицо. Вот сейчас он бросит монету, и старик позади него удивится. Он-то точно не ожидает такого поворота событий! Он-то не мог и подумать, что такой, как Жан Пьер, обыграет его!

Незнакомец оставил десять сантимов. Это были небольшие деньги, но для Жана Пьера они значили много, так как он уверился в том, что они пришли к нему благодаря собору. Тот факт, что он обыграл старика, его ничем не порадовал. Он понял, что это был мимолетный, юношеский эгоизм. И собор простил его даже за такой мелочный порыв.

Раздался стук в дверь. Я дернул ручку шкафчика и бросил туда тетрадь Алена, а затем быстро направился к двери.

Мы расположились на кухне.

Через пару минут передо мной стояла кружка с горячим чаем. Лиам аккуратно, стараясь не создавать шума, выдвинул стул и устроился напротив меня.

Передо мной покоилась его тетрадь.

Мне не верилось в то, что наш разговор состоялся, но раз Лиам сам пришел ко мне, значит, для него это было крайне важно.

– Ты хотел знать мои мысли, – утвердительно начал он, распахнув тетрадь на странице про Руанскую Богоматерь.

Передо мной предстали различные выписки из истории и даже пара зарисовок.

– Ты знал, что на месте собора раньше был храм Девы Марии? – прошептал я в ответ.

По лицу Лиама стало понятно, что он сейчас абсолютно собран, как будто готовый представлять свой доклад Жану Боррелю.

Он мрачно посмотрел на меня. Брови его дрогнули.

– Сперва я.

Мой кивок стал началом его рассказа.

– Я изучил три источника, два из которых добыл Фергюс у своих родителей в личной библиотеке. Последний из них даже подтвердил его отец, который имеет доступ к таким историческим архивам, о которых я и помыслить не мог.

Он бросил внимательный взгляд в сторону двери.

– Он не может говорить на многие темы, но этот источник подтвердил. Это единственное, что мне не нравится во всей этой истории.

Я и не заметил, как челюсть моя напряглась, а брови свелись к переносице. Теперь я глядел на Лиама недоверчиво. Это могло стать непоправимой ошибкой, но того уже было не остановить.

– В двух этих источниках говорится, что чаша Грааля неразрывно связана с фигурой Богоматери. Не спрашивай как, это даже отец Фергюса с трудом может объяснить. Главное – это то, что Грааль находится в одном из соборов Богоматери.

– Почему именно в Руанском? – вдруг вырвалось у меня.

Какой бы трепет я ни испытывал к Лиаму, того почти детского разочарования я не смогу передать словами. Это чувство ты испытываешь, когда многоуважаемый профессор, у которого ты учился долгие годы и который внушил тебе важные философские идеи, вдруг разочаровывает тебя.

В общем и целом я испытал нечто похожее на стыд. Стыд за Лиама. Его бы страсть да в благое дело…

Я знал, что его интересует эта тема, но чтобы он вот так всерьез решил найти Грааль… Даже мне, человеку наивных взглядов, казалось это сказкой.

И я бы не хотел казаться таким уж категоричным, но в тот день идеал Лиама в моей голове пошел трещинами.

– Что именно рассказал тебе отец Фергюса и что именно тебя настораживает? – решил уточнить я.

Лиам задумался.

– В девятьсот восемьдесят шестом году некий человек, который подписался просто как Н., привез из Англии и сохранил от чужих глаз камень. Настораживает меня то, что отец Фергюса вообще нашел такой древний источник и решил рассказать нам с Фергюсом об этом. Спрашивается, зачем он это сделал и почему нельзя было точнее назвать книгу или свиток, из которого он это узнал? Откуда он, с какого языка переведен, не знаю, где полный текст, в конце концов?

– Вы ведь не сможете использовать это в докладе, тогда какой смысл? Точнее, мы не сможем использовать. – Я почему-то вечно забывал, что мы все вместе делаем работу.

– Без конкретных источников – да, но, может, он хотел, чтобы мы нашли побольше информации? А может, остальная часть текста повреждена или утеряна или что-нибудь типа того?

«Типа того», – пронеслось у меня в мыслях.

– Раз это девятьсот восемьдесят шестой год, значит, Руанский собор еще не построили, – вспомнил я.

– Да, тогда был еще храм Девы Марии, – твердо ответил Лиам. – Я скажу больше, это не года тамплиеров, так что автор может быть кем угодно.

– Может, Фергюс или его отец пошутили, чтобы мистифицировать.

– Зачем им это?

– Ну, Фергюсу понятно зачем, – ответил я, но вдруг резко опомнился и нахмурился.

Лиам внимательно изучил мое лицо.

– Я допускаю это, но даже если так, нужно проверить информацию о первом храме. Где именно он располагался, что о нем писали.

– Не думаешь ли ты, что не получится найти больше того, что нашел отец Фергюса? Может, написать ему напрямую и попросить прислать более точную информацию, чтобы использовать в докладе хотя бы эти крохи, а заодно уточнить, не пошутил ли он?

– Я напишу позже. Есть у меня одна мысль, как это лучше всего сделать, не хочу просто так отвлекать человека.

– Я совсем забыл, – вдруг вспомнил я. – А при чем тут камень, если ты ищешь…

– Чашу? – улыбнулся Лиам.

– Ну, я не знаю, что ты ищешь, но при чем тут камень?

– Я не знаю, но сам факт того, что его привезли сюда… Я думал об Иосифе Аримафейском[28]. По легендам, он основал аббатство в Гластонбери и мог отвести туда Грааль.

В голове моей плыло, я даже стал забываться.

– Это в Англии, понимаешь? – уточнил Лиам, и я кивнул. – А камень этот Н. привез из Англии. Помимо всего сказанного у меня есть кое-какие размышления по этому поводу, скорее ощущения, но я в любом случае не смогу передать тебе свои мысли. Наверное, так задумано специально, но когда я начинаю обличать все в слова, мне кажется, что это ерунда. Я могу рассказать лишь поверхностно. Поэтому я не объясняю это должным образом никому из вас.

Видимо, Лиам увидел на моем лице непонимание, а может, и осуждение, потому он остановился и отпил чая.

Мне не верилось, что передо мной Лиам. Даже его внешность будто изменилась после его рассказа.

Я медленно вздохнул и подумал, что обязан копнуть глубже и разобраться.

– Почему тебя это так интересует? – спокойно задал вопрос я.

Это логичный вопрос, учитывая то, что мы все были уверены в его страсти к архитектуре. Получается, его интересовала совсем не каменная кладка.

– Впервые я это почувствовал, когда рисовал в детстве. Слова только убивают смысл, который я пытаюсь передать, – он внимательно вгляделся в меня. – Это ощущение, как будто бы ты жил всю жизнь в маленькой квартире, в маленьком городе, на маленькой планете и знал все это время дай бог одну свою комнату, а с этого момента ты видишь огромное пространство вокруг себя. Не просто ближайшую улицу, ты чувствуешь, что она гораздо больше, больше, чем вселенная, и самое страшное, что ты не ощущаешь ее границ.

Мои глаза расширились настолько, что Лиам остановился.

– В общем, это ощущение появляется, когда ты занят любимым делом.

Воцарилась тишина. Я должен был что-то ответить?

– Ты испытывал такое? – осторожно поинтересовался он.

Меня передернуло.

– Ну, наверное, у меня не было любимого дела, – нашелся я.

Свет в глазах Лиама тут же исчез, он почти с печалью заглянул в свой бокал, а затем отпил снова.

Теперь он не смотрел на меня, наверное, он наконец осознал, что понимающего слушателя во мне не найдет.

– Когда я ищу информацию для доклада, когда анализирую то, что удалось найти, когда делаю зарисовки, я испытываю все, что описал.

Он резко встал.

– Это терзающее чувство, что ты ничтожно глуп, что никогда не узнаешь того, что не должен знать, но эта возможность приблизиться к истине дорогого стоит. – Лиам замолчал.

Я замер, и внутри вспыхнуло ощущение, как будто последняя частичка пазла встала на место, хотя вся остальная картина все еще была сокрыта туманом. Мне захотелось увидеть ее целиком.

– Думаю, это все, что я хотел рассказать, – сказал Лиам.

– А Фергюс? – вдруг выпалил я в надежде, как будто ответ позволит разогнать туман.

– Фергюс испытывал это на себе, но он, в отличие от меня, не любит это ощущение.

Лиам не дождался от меня ответа и, пожелав доброй ночи, ушел спать.

Он ушел, а мне подумалось, что мы обсудили ничтожно малую часть того, что он знал. Возможно, ему просто нужно было поделиться своими мыслями хоть с кем-то.

Свет проникал сквозь окно, огибал темные шторы и ложился на бордовые обои, ласково освещая пространство.

Часы показывали одиннадцать, когда я только проснулся.

Мое сознание начинало потихоньку рисовать картинки прошлого вечера.

Удивительно, как утро может скрашивать то, что еще вчера вечером казалось ужасным или пугающим. Все вызывающие опасения вещи становились понятными и обыденными, все то, что пугало, казалось вполне решаемым. Вот и я невольно стал размышлять о разговоре с Лиамом. Если вчера я практически опустился до того, чтобы осуждать его, сегодня подумывал о том, что, возможно, многое упустил, раз совершенно его не понимаю.

Проснулся я поздновато и сомневался в том, что кто-то вообще будет дожидаться меня. С этими мыслями я забросил на плечо чистое полотенце и покинул свою комнату.

На диване расположилась читающая Эдит. Она привалилась на один бок и, вальяжно закинув ногу на ногу, внимательным взглядом изучала содержимое газеты. Вся гостиная была залита мягким светом, и девушка прекрасно вписывалась в эту воздушную атмосферу.

Эдит была светлым пятном на светлом диване в выбеленной комнате и казалась пастозной[29].

Была в ней эта завораживающая черта, когда она медленно пила чай, наслаждаясь только им, или вот так читала газету, и время вокруг буквально застывало. Она умела наслаждаться моментом и, что самое главное, будто бы замедлять его.

– Что читаешь?

– Ой, – вздрогнула она, переводя на меня взгляд. – Ты проснулся.

– Ага. – Я уселся в кремовое кресло напротив ее дивана.

– А Лиам и Фергюс ушли в библиотеку.

– Ясно.

– Сказали, вернутся вечером.

– И больше ничего?

– Лиам еще сказал, что хочет найти в библиотеке упоминания о первом соборе. Церкви? Кажется, там была маленькая церквушка, а уже потом собор?

Я кивнул.

– А еще что?

– Ну, Лиам думает, что именно в этой церкви хранилось все то, что ему так интересно, все загадки остались там. Как говорил Фергюс, орден, кажется, хранил Грааль там. Они хотят найти чертежи планов бывшей церкви, чтобы понять, в какой именно точке она находилась. Вот этого я не понимаю. Как это может помочь в нашем деле? Только если орден не закопал чашу под землю, но на это рассчитывать странно.

Я вспомнил наш вчерашний разговор с Лиамом.

– Грааль может оказаться чем угодно, – вставил я свое слово.

– Я знаю, но принято считать, что это чаша, значит, пускай будет так. Вообще я считаю, что ищут они не там.

– Почему?

– Потому что Грааль – это символ. Но сколько бы я этого ни объясняла Лиаму, он все машет на меня руками, а когда заикаюсь об этом при Фергюсе, он лишь ухмыляется. Расскажу тебе. Грааль, если посмотреть внимательно в тексты о нем, не что-то материальное, как привыкли люди. Поиск Грааля – это поиск духовного откровения.

Я ничего не понял, а она тем временем продолжала:

– Грааль – это чаша, из которой нужно испить истину. Истины нет нигде во внешнем мире, ее нужно искать только внутри себя. Фергюс, может, меня еще понимает, но слишком уж он таинственно улыбается и почему-то поддерживает эту бессмысленную игру Лиама. Ты меня понимаешь? – резко остановилась она.

Я пристально глядел на нее. Все вокруг казалось вымыслом и иллюзией, даже раздраженная Эдит.

Она была другой, сегодня она не навевала мысли о лете. На ней был светлый свитер и теплые серые брюки. Брови ее были напряжены. Наверное, по утрам она всегда была такой либо же на нее так повлиял уход товарищей – мне было неизвестно.

– Значит, Фергюс тоже пошел в библиотеку? – перевел я разговор на более приземленную тему.

– Да, – сухо ответила она и вернулась к изучению газеты.

Я внимательно вгляделся в ее лицо. Наверное, Эдит злилась, что они оставили ее развлекать меня.

– Мы с тобой не будем сидеть дома, – заявила она, продолжая бегать глазами по строчкам.

– Куда пойдем?

– Придумаем, – сказала она, слабо улыбнувшись. – Ты шел куда-то? Вот и иди, а потом мы решим.

Мне ничего не оставалось, как пойти туда, куда я шел, то есть в душ.

Когда позже я готовил себе завтрак, Эдит все еще хмуро читала газету. Я и предположить не мог, как долго она это делала до того, как я проснулся.

– Лиам ничего не передавал? – поинтересовался я.

– А ты хотел пойти с ним?

Я не знал, что ответить, и поэтому предпочел свой любимый вариант:

– Наверное.

Эдит не ответила, а я принялся за еду. Я молча жевал и временами поглядывал на ее невозмутимое лицо. В такие моменты я видел в ней Лиама: серьезный, холодный взгляд, чуть сведенные брови.

– Что-то случилось? – наконец нашелся я.

Она мгновенно сложила газету и села, подогнув под себя ноги. Это было выполнено абсолютно машинально.

– Фергюс совершенно меня не уважает. Я проснулась пораньше в надежде, что мы все вместе пойдем помогать Лиаму, но, когда я спросила об этом, он сказал: «Оставайтесь дома», а Фергюс лишь рассмеялся.

Я пожал плечами, не желая соглашаться с ее мнением, но она продолжила как ни в чем не бывало.

– Фергюс всегда такой! Он смеется, когда я рассказываю серьезные вещи, или перебивает меня на полуслове, а самое обидное, что Лиам потакает ему в этом, как будто его это не касается!

Я тихо рассмеялся, а она замерла так, что я подумал, что и меня сейчас могут обвинить в неуважении.

Прошло несколько мгновений, в течение которых мы молча смотрели друг на друга, а потом Эдит рассмеялась мне в ответ. Напряжение вмиг растаяло. Она резко спрыгнула с дивана.

Эдит двинулась ко мне, слегка прихрамывая, так, как это делал Фергюс.

– Имеется ли у тебя совесть? Или мы так и будем прозябать в четырех стенах без надежды на обед? Если ты не хочешь есть, смилуйся надо мной и скажи прямо! – проговорила она с шотландским акцентом, явно пародируя Фергюса.

Затем резко уселась напротив меня и, сделав максимально серьезное выражение лица, сложила руки так, как будто держала в них книгу.

– Ты можешь сходить пообедать, – холодно отчеканила девушка, уже с сухим британским акцентом.

Я громко рассмеялся, сдерживая приступ кашля. Это было так впечатляюще! Особенно мне понравилась часть с Лиамом. Мой смех подбодрил девушку, так что она продолжила пародировать друзей.

– Я так и знал, надо было выбирать этих двоих, у них хотя бы еда имеется в холодильнике, – проворчала Эдит, положив подбородок на ладонь, а затем резко выпрямилась по струнке, превратившись в Лиама. – Ты все еще можешь вернуться.

С Эдит было легко, она не выбирала слов, как и я не старался заранее придумать, что буду ей отвечать. Идя с ней по улице, я мог услышать замечание о какой-нибудь кофейне или комментарий по поводу внешности прохожего. Все это было настолько комфортно, что я иногда сомневался в том, что остальная часть компании была нам необходима.

– И почему ты все еще хочешь общаться с этими двумя?

Я пожал плечами.

– Вечно ты не знаешь, но это я так, иронизирую, – с ноткой грусти заметила Эдит, наблюдая за тем, как я ем. – А я ведь все замечаю, я видела, ты же с самого поступления хотел с нами дружить.

– Да, – спокойно признался я.

Она расплылась в милой улыбке и пододвинулась ближе.

– Почему?

– Не знаю, – честно ответил я. – Мне просто нравилось наблюдать, как вы общаетесь.

Она поправила выбивавшиеся из хвостика кудряшки и слегка покраснела.

– Разве может такое понравиться?

Наверное, тот день и я ей скрасил. Для нее нашлись свободные уши, а мне оставалось лишь смеяться и кивать.

– Куда ты хочешь отправиться? – спросила она после завтрака.

– Мне все равно.

Мне правда было все равно, на крайний случай я даже был готов остаться дома, но такого я все же не мог допустить ни при каком раскладе. Кажется, она поставила перед собой задачу развлекать меня в течение этого дня, а может, пыталась загладить вину за этих двоих.

– Тогда мы отправимся на выставку, – заверила Эдит, заправляя непослушную кудряшку за ухо.

В тот день наступила настоящая зима, а мы побывали на выставке импрессионистов.

Мы видели работы Гогена и Писсарро. Если говорить откровенно, мы посетили отдельный мир, с его многообразием красок, вечным летом и обезоруживющей искренностью. Я не разбирался в искусстве тогда да и сейчас не особо, но импрессионизм всегда пробуждал во мне эмоции и переживания. Бродя с Эдит между солнечных лугов, выписанных густыми мазками, или по дождливым улицам Писсарро, я ощущал себя легче, чем обычно.

Я подумал об Ализ. Тогда, на выставке, одна из работ напомнила мне о ней.

Домой мы вернулись ближе к вечеру, и, войдя в темную гостиную, я как будто начал постепенно возвращаться к реальности.

Эдит включила свет, и я остался с ней на кухне. Она медленно складывала купленные для всех сладости в холодильник, а я наблюдал за ней.

– Тебе понравилось? – спросила она, как будто бы тоже мало-помалу приходя в себя после этой магической прогулки.

– Да.

– И это все?

– А что еще сказать?

Воцарилась тишина.

– Я подумал о том, что Ализ могла бы поехать с нами.

Эдит пододвинула ко мне тарелку с кусочком шоколадного торта и заглянула прямо в глаза.

– Тебе же нравится Ализ, – утвердительно сказала она.

Я до сих пор не понимаю, когда она это почувствовала, но мне понравилось, что это наконец-то облеклось в слова.

– Да? – улыбнувшись, переспросил я.

– Тебе нравится Ализ, – уже тише повторила Эдит.

– Наверное.

– Наверное? Почему ты ничего не предпринимаешь?

– Предпринимаю, – спокойно соврал я.

– Кензи, надо действовать.

– Я действую, – довольно резко ответил я.

Больше она не настаивала.

– А ты как действовала с Лиамом? – ехидно спросил я.

– Это очень банальная история.

Я весь обратился вслух.

– Мы познакомились на одной из первых пар по рисунку. По его словам, я уже тогда ему понравилась. – Эдит притворно закатила глаза. – Скорее всего, нас свел Фергюс, потому что он дружил с ним и со мной, а по отдельности мы не общались. Лиам часто стоял и ждал пары, прислонившись к стене, весь такой загадочный, а мы с Фергюсом, обступив его, о чем-то оживленно спорили. Он лишь слушал и иногда вставлял свое мудрое слово. Мне казалось, что ему тут совсем скучно, а мы вдвоем более-менее скрашиваем его досуг. Там, на рисовании, я его даже не заметила. Так, один из однокурсников, не более того, но позже, когда я наблюдала за тем, как он себя ведет, как общается, выслушивала его точку зрения, узнавала о его ценностях… В общем, я поняла, что он раздражает меня меньше других парней.

Я не удержался от смеха. Такой оценки Лиама я точно не ожидал.

– Я всегда замечала тот момент, когда начинала нравиться кому-либо, но не в этом случае. Он измучил меня настолько, что я призналась во всем сама, и тогда он рассказал, что я очаровала его еще на первом занятии по рисунку, – она наигранно подняла глаза к потолку и накрутила кудряшку на палец.

– А Ален?

Эдит быстро вернулась к действительности.

– А что Ален?

– Ты ему нравишься, – спокойно заметил я.

– А ты что, адвокат Лиама?

– Нет, – ответил я.

Пирожное словно прошло мимо моих вкусовых рецепторов.

– Ален красиво ухаживает, он почти сразу искренне заявил о своих намерениях.

– Но Лиам богаче, – ухмыльнулся я.

– Ален богаче Лиама, если тебя это так волнует, – спокойно ответила она.

– Но Лиам выкупил столик, – заметил я.

– Если серьезно, то, например, с кем тебя больше привлекает перспектива дружбы – с Лиамом или Аленом?

– Не знаю, – снова соврал я, понимая, к чему она клонит.

Эдит мрачно закатила глаза и, выхватив у меня из-под носа пустую тарелку, отправилась ее мыть.

– С Лиамом я уже дружу, – бросил я ей вслед.

– Да, конечно, – только и ответила она.

Мы проводили вечер в доме, за окнами которого Руан неумолимо засыпало снегом. Где-то там сейчас были Лиам с Фергюсом. Они все еще не вернулись.

Постепенно мы перебрались на диван. Скорее всего, я бы не смог так проводить вечер ни с Лиамом, ни с Фергюсом. Так могло быть только с ней. Она умела разговорить даже самых неразговорчивых.

К восьми Эдит будто чуть изменилась – она слегка ссутулилась и подогнула под себя ноги. Я съел пирожное давно, а вот она принялась за свое только сейчас.

– А что ты думаешь по поводу доклада Лиама? – поинтересовался я.

– Он сделает лучший доклад, я уверена. Не зря же полдня провел в библиотеке.

Вилка вонзилась прямо в центр сладкого кусочка.

– Я скорее про идейную составляющую.

Фигура Эдит смягчилась, она медленно вытянула ноги одну за другой.

– Идеи – это лучшее, что есть в человеке, горящие глаза – тоже. Я не представляю Лиама без всего этого. Он редко говорит и улыбается, но в нем все это есть.

Я понимал, что мог пойти читать тетрадь Алена дальше, но что-то мне подсказывало, что здесь, на диване с Эдит, я узнаю гораздо больше.

– Ты про то, понимаю ли я его? – продолжала Эдит. – Нет, но меньшее, что мы можем сделать, – это заставить себя проявить интерес, сохранить его искру, так я говорю себе день ото дня.

– А Фергюс? – не удержался я. – Он тоже заставляет себя проявлять интерес?

На ее тарелке остался один размазанный шоколад.

– Я не знаю, что в голове Фергюса. Главный для меня секрет – это то, как он до сих пор не начал раздражать Лиама. Лиам познается в деталях. Ты собираешь его по кусочкам в одну картинку, чтобы понять общую суть. Часто меня пугает, что он дружит с Фергюсом, а иногда я нахожу в этом еще одну поразительную сторону его характера. – Она нагнулась, чтобы поставить тарелку на журнальный столик, а потом продолжила: – Ты только представь, он умеет находить спокойствие не только в тишине и книгах, но еще и в хаосе. Я это представляю себе так.

Я бы добавил, что еще одним доказательством этому служит именно она.

– Фергюсу я за многое благодарна, хотя он часто меня раздражает. Да это уже не важно. Я вспыльчивый человек, и если бы они не сбежали сегодня из дома, то, скорее всего, я бы учинила скандал. Возможно, они именно поэтому так долго отсутствуют.

– Тогда, наверное, мы зря так рано вернулись домой, – сказал я задумчиво.

– Мы могли бы напиться им назло.

– Но мы не такие.

Назло напились по итогу не мы.

Ровно в одиннадцать, когда мы уже успели прибраться, поужинать, сходить в душ и я наконец принялся за чтение тетради Алена, раздался звонок в дверь.

Эдит сразу же вылетела из своей комнаты, как будто все время только этого и ждала. Она распахнула дверь, а я остался наблюдать из-за ее спины.

Я услышал их голоса, а точнее, голос Фергюса, когда дверь еще даже не открыли. Скорее всего, он голосил на всю улицу.

Первым вплыл в помещение Фергюс, а за ним – не меняющийся в лице Лиам.

– Библиотека была изучена, выводы были сделаны! – заметил спокойно первый, нагнувшись для того, чтобы снять с себя ботинки. Он не отошел от входной двери на достаточное расстояние, так что Лиам, закрывая ее за собой, ненароком толкнул Фергюса, и тот чуть не шлепнулся лицом вниз. Эдит подхватила его. Мне упорно захотелось заглянуть ей в лицо, чтобы узнать ее мнение обо всем этом.

Они выпили, и это при том, что Фергюсу ранее не удавалось уговорить Лиама.

Теперь, когда оба могли сохранять равновесие, они остановились, мирно осматривая нас. Только Фергюс при этом еще пытался снять с себя шарф.

– Там снег, – сообщил он спокойно, поглядывая на Эдит.

– Они в курсе, – заметил Лиам, глядя на меня.

Только сейчас я заметил на его левой скуле большой синяк. Я вытаращил глаза, но, быстро опомнившись, ткнул пальцем себе в скулу, как бы напоминая ему о том, что он должен скрыть.

Лиам сверкнул глазами и чуть наклонил голову влево. На его волосах кое-где все еще поблескивали снежинки. От обоих пахло отчаянием закончившегося праздника.

Фергюс наконец-то справился с шарфом и, словно какую-то награду, вручил его Эдит. Этот подарок вывел ее из оцепенения.

– Почему не раздеваешься? – спросила она у Лиама.

Как я узнал позже, они оба были пьяны в тот день, но, видимо, Лиам относился к тому типу людей, которые могут держать себя в руках даже в нетрезвом состоянии.

– Дай человеку передохнуть. Он гордо защищал мою честь, поучаствовал в драке! Ты бы видела, как он героически выстоял эту битву! – Фергюс скинул с себя всю лишнюю одежду и теперь был готов пройти в гостиную, но Эдит стояла у него на пути. Лиаму хватило всего одного взгляда на нее, чтобы начать раздеваться.

– В честь чего пьянка? – голос Эдит дрогнул.

Все движения Лиама были отточенными и четкими, на его лице не промелькнуло ни одной эмоции, что бы там ни скрывалось внутри.

Фергюсу все-таки дали пройти, и он направился на кухню, чтобы утолить жажду.

– В честь краха! – выкрикнул Фергюс, после чего послышался звук проточной воды.

Я поймал мрачный взгляд Лиама.

– Люди не меняются, и он их главный представитель, – тем временем продолжал Фергюс.

Я заметил сочувствие в нервной складке бровей Эдит, в плотно сжатых губах. Она бросила взгляд на Лиама, и тот не выдержал. Он выключил свет в прихожей, оставив нас в темноте, а затем быстрыми шагами направился к ванной комнате, и мы последовали за ним.

– Жан Боррель, скорее всего, поймет и простит, ему даже все понравится, он же всепрощающий и всепонимающий учитель истории.

Это было последней каплей, Лиам хлопнул дверью в ванную, отгородившись от всего мира.

Эдит сразу же бросилась к Фергюсу.

– Ну и что за цирк ты устроил?

Я застыл посреди гостиной, посматривая то на тоненький луч света, выбивающийся из-под двери ванной комнаты, то на пьяного Фергюса.

Я не помню, какие мысли у меня были в тот момент. Я помню только то, что сначала был вечер, полный импрессионизма, тортов и чайных бесед, а потом за секунду он превратился в хаос с последствиями трудного дня, выпавшего на долю моих товрищей.

– Цирк еще до меня существовал, – гордо ответил Фергюс.

– Где вы подрались? Как вы вообще во все это ввязались? – продолжала сыпать вопросами девушка.

– Можно расскажу все это завтра?

– Нет, ты расскажешь сегодня! Или тебе обязательно устраивать спектакли с участием Лиама?

– А почему ты его вообще защищаешь? – возмутился Фергюс с усмешкой.

Все это было не похоже на настоящее препирательство, но мне от этого было не менее неловко. Настроение, которое поднялось за день, быстро поползло вниз, и я осознавал тому причину. Завтра мы должны были уезжать. Даже во время их ссоры меня преследовали видения моей серой комнаты в общежитии.

– Может, он грешен больше меня? – продолжал Фергюс.

– Тогда ты расскажешь, что он натворил, – продолжала напирать Эдит.

– А может у нас быть хоть один секрет или все тебе надо обязательно знать?

– Но ты же уже начал! – возмутилась девушка.

В ванной резко включилась вода.

– Я сказал, что он защитил меня, все остальное – личное! – рассмеялся Фергюс. – А теперь я спать и вам того же советую. Завтра не получится отсыпаться до часу дня.

Мариетт завораживали прерафаэлиты. Их полотна отражали ее мировоззрение, а в мире мало что ему соответствовало.

Родилась она в небольшом, густо заросшем городке, недалеко от деревни Живерни. В юном возрасте она еще не знала об импрессионистах и не подозревала, что видит мир на их манер. Тогда ее еще не интересовала вся эта живопись, куда больше ее влекла библиотека, а вернее – большой стеллаж, тонущий в лучах солнечного света. Все книги находились за стеклом и были недоступны ей в таком юном возрасте. Возможно, она была необычным ребенком, но ей всегда было грустно от того, что многое для нее пока недоступно. В частности, ее интересовала эта неприкосновенная солнечная коллекция за стеклом. Еще она часто думала о школе и с трепетом ждала, когда можно будет туда отправиться.

А пока бо2льшую часть времени она проводила дома или в саду.

В детстве Мариетт любила многое, а что она не любила, то ее завораживало.

Она любила солнечные лучи и щуриться, когда солнце целовало ее глаза, любила сад, любила большие кустарники и поросшие мхом кирпичные стены. Безумно любила утро, ко дню относилась терпимо, а вот от ночи ее всегда пробирало мурашками. Весь день был похож на цикл жизни. К полудню, когда солнце начинало медленно клониться к горизонту, так и считывалось неумолимое увядание дня. Вечером всегда портилось настроение, возможно, еще и потому, что мама гнала с улицы домой, а затем укладывала спать. Ночи она боялась, как и ночного легкого ветерка, что всегда приносил с собой мурашки. Ночью нужно было ложиться спать, а под кроватью жили тени, от этого становилось не по себе.

С утра все начиналось сначала, и природа радовалась вместе с Мариетт.

Она любила утренние лужицы в трещинах дорожек и покрытые росой небольшие ростки сорняков. Ей нравилось назло всем прыгать в эти маленькие лужицы и создавать брызги.

Мариетт любила свою лейку с изображением земляники, ей нравилось поливать из нее мелких букашек. Она любила, что в их саду так много разных насекомых, которые постоянно хотели с ней подружиться. Любила утренние лучи, пробивающиеся через кроны деревьев, зеленые и белые оттенки во всем, кору деревьев и ощущения, когда гладишь ее. Любила кольца на пеньках и вязкий сок смолы, который особенно завораживал.

Она любила росу и сырую траву, паутинки, сплетенные паучками, любила перебегать от тени к тени и свои испачканные носочки, когда на них налипает трава.

Она боялась темноты, ночной прохлады, света фонарей и летающих у них мошек. Ночью из-за темного неба и огромной россыпи звезд создавалось ощущение, что наша планета не одна и мы не одни.

Она ненавидела сидеть на полу и уже не помнила почему.

Ей нравилось мечтать о том, что лес слушает ее и что вся его магия подчиняется ей.

Она любила вслушиваться, впитывать его энергию, любила деревья, чем раскидистее, тем лучше.

Она любила плести из бисера и рисовать. С самого раннего детства она понимала, что когда грустно, нужно пойти и поиграть, либо порисовать, либо погулять, и тогда станет лучше.

Так она стала маленькой королевой листвы, деревьев, ручейков.

Она знала, что как только сядет рисовать, все мысли уйдут.

Ей нравилось наблюдать, как капельки акварели случайно падают на травку.

И сколько себя помнила, она все время думала о том, когда же можно будет прочесть те книги на полках, или когда она научится рисовать лучше, или когда она достигнет того возраста, в котором можно будет отправиться в школу. Она всегда жила завтрашним днем.

Мариетт нравилось находиться в больших компаниях. Она любила дружить с мальчиками, поэтому большинство ее знакомых были мужского пола. Ей казалось, что дружба с ними чище и искреннее, а вот с девочками ей не повезло. Когда ей было около четырех, ее единственная на тот момент подруга начала просить земляничные пирожки, что приготовила мама Мариетт. Мариетт не была жадной, но ей не нравилось делиться тем, что она могла бы отдать без частых упрашиваний и жалоб со стороны других. С того дня просьб стало больше: подруга с помощью шантажа и угроз пожаловаться на Мариетт взрослым отбирала кукол, конфеты. Мариетт уже и не помнила, за что, настолько это было незначительно и глупо, но с тех пор к девочкам относилась с осторожностью.

Эта ситуация не повлияла на ее любовь к прогулкам и нелюбовь к тем моментам, когда ее звали домой ужинать. И даже во время еды она постоянно мыслями возвращалась к друзьям, которых пришлось оставить на улице. Она сидела, набивала рот кашей и размышляла: что они делают там без нее?

Однажды Мариетт пришла в голову идея построить домик на дереве. Большинство друзей-мальчиков поддержали ее, и начались долгие сборы материалов и упрашивания отцов помочь с этой непростой задачей. Когда домик был построен, Мариетт передумала туда лезть. Ей вдруг показалось это все ужасно глупым.

Она быстро привыкла к тому, что стоит ей задать направление движения – и все побегут за ней, словно она была лидером и душой компании. И потому именно она часто придумывала то, во что они будут играть завтра.

– Так что вам удалось найти в библиотеке? Нашли план церкви? – поинтересовался я.

Я тогда не особо был посвящен во все детали, поэтому решил уточнить.

– Да, нашли.

Все ждали, когда Лиам дополнит сказанное, но он молчал.

– И на этом все, – добавил за него Фергюс.

– К сожалению, да, никакой информации о самой церкви и о хранящемся в ней камне, – согласился Лиам.

– А план в итоге чем должен был нам помочь? – искренне не понимал я.

– Церковь, согласно плану, располагалась в северо-западной части современного собора, – вдохнул Лиам.

– И что нам это дает? – съязвил Фергюс. – То, что вся северная часть собора – это общедоступное место, где все просматривается и где нет никакого секрета?

– Около западной апсиды есть лестница, она может вести в крипту, которая осталась после старой церкви, – нашелся Лиам.

– Да, только туда мы не имеем доступа, – развел руками Фергюс.

Эдит вздохнула и перевела взгляд в окошко. Всем своим видом она показывала, что не хочет принимать участие в этом споре.

– И с пресвитером не удалось поговорить, – устало вздохнул Лиам.

Да действительно, пресвитер оказался в отъезде, так что это стало самой грустной частью путешествия для Лиама.

– Бесполезный труд – основа духовного развития, – проворчал Фергюс, поглядывая в окно. Его было видно в зеркало заднего вида, он выглядывал из-за левого плеча Лиама.

Пока Лиам не уселся за руль, он сохранял напряженное молчание, но стоило нам отправиться в дорогу, как из Фергюса полился нескончаемый поток упреков. Эдит только и делала, что периодически бросала на него осуждающие взгляды.

– Человек всегда к чему-то стремится – это показатель амбиций, жизни, эмоций, наконец! – сказала она Фергюсу, не глядя на него.

– Естественно, это так, но нужно понимать, ради чего ты это делаешь на самом деле и какой результат хочешь получить. – Правой рукой он играл с коробкой спичек незнакомой мне иностранной фирмы с изображением ястреба. – Хотя бы затем, чтобы потом не разочароваться.

– Почему, по-твоему, разочарование – это плохо? По крайней мере, оно стоит того, чтобы не сидеть сложа руки, – чуть громче, чем прежде, произнесла Эдит.

Фергюс с умным видом развернул упаковку мятной конфетки, а затем закинул ее в рот.

– Я вот, по-твоему, сижу сложа руки? – поинтересовался он с некоторой насмешкой.

– По-моему, ты пока мало что сделал, только вечно лезешь со своей критикой.

– Я критикую? – удивился Фергюс и напустил на себя такой оскорбленный вид, что мне и вправду стало его жаль.

– Что я могу сделать для того, чтобы ты замолчал? – наконец не выдержал Лиам.

Ситуация принимала опасный поворот.

На улице начался сильный дождь, и Лиаму пришлось включить дворники, чтобы видеть дорогу.

– «Ему немножко лучше бы жилось, когда б ему владеть не довелось»[30], – начал как ни в чем не бывало Фергюс.

– Опять цитируешь дьявола? – спросил Лиам.

– Я могу цитировать что угодно и кого угодно, но не скажу ничего нового, а вот ты можешь узреть истину, но тебе проще искать материальное.

Казалось, он обращается ко мне, потому что я ровным счетом ничего не понимал.

– И в чем истина? – поинтересовался Лиам.

Эдит следила за дворниками, которые боролись с потоками небесных слез. Париж встречал нас дождем.

Фергюс пристально уставился в окно, храня молчание.

– Ты хочешь повторения вчерашнего? – продолжал Лиам.

– Всегда у тебя одни крайности.

Эдит потянулась к бардачку, но осеклась.

– Ваша беседа подобна Уроборосу[31], – сказала она.

– Вот и думай – эти разговоры ровно ничего не стоят, они должны протекать у тебя в голове, – усмехнулся Фергюс.

– Мне их там и так хватает, – спокойно ответил ему Лиам.

Фергюс мрачно хмыкнул.

Я поглядывал в окно, стараясь оставаться простым слушателем. Стихия, бушевавшая вне нашего маленького мирка, не позволяла разглядеть что-либо дальше вытянутой руки.

– Мы могли бы сдать доклад первыми и просто отдыхать целый месяц, вплоть до сдачи, но мы ищем какие-то камни, – после некоторого раздумья заметил Фергюс.

– Не всем же делать выбор в пользу лени, – улыбнулась Эдит.

– Дорогая моя, ты сама этим грешишь, только вместо безделья у тебя более полезные занятия. В этом твой однозначный плюс.

Эдит достала из бардачка маленькое зеркальце с изображением ягод земляники. Она хмуро уставилась в него и стала стирать что-то в уголках губ.

Все замолчали, обдумывая каждый свое, а я – то, о чем сейчас мог думать каждый.

Первым собрался Лиам. Он заерзал на водительском сиденье, а затем выпрямил спину.

– Сегодня ночью я набросаю доклад, который устроит всех, а послезавтра он будет лежать на столе у Жана Борреля.

Я перехватил его взгляд в зеркале заднего вида и молча моргнул, чтобы хоть как-то поддержать.

Все остальные сохраняли молчание.

Эдит стала постепенно расслабляться. Иногда она бросала полуулыбки Лиаму, а тот отвечал ей внимательным взглядом. Я подумал, что она, должно быть, выучила его язык молчания, только чтобы не нарушать его любимую тишину.

– Значит, встреча у Марии дель Фьоре отменяется? – с обидой поинтересовался Фергюс спустя несколько секунд.

– С чего бы? – холодно бросил ему Лиам.

– Ну вы же обиделись на меня.

Салоном завладела тишина.

– Что за встреча? – вдруг ляпнул я.

– Фергюс придумал, что мы должны встретиться через тридцать лет, ровно двенадцатого мая, на лавочке возле Санта Марии дель Фьоре, даже если мы все разъедемся, создадим свои семьи и не будем общаться. Согласился даже Лиам, – спокойно объяснила Эдит.

Я нахмурился и пробежался взглядом по каждому из них. Это было так романтично, так не похоже на Фергюса и одновременно так в его стиле, что я был готов сделать ему комплимент, но он отвернулся к окну, будто бы всего этого стеснялся.

Около него на кожаном сиденье лежал потрепанный томик Гюго, которым он опять пренебрег, а поверх него – скомканная этикетка от мятной конфетки.

Я вернулся взглядом к Лиаму.

Наверное, вести автомобиль намного тяжелее, когда вот так льет дождь. Я не был специалистом, поэтому не мог утверждать, но водитель сохранял спокойствие.

– Ты тоже можешь прийти, – предложил Лиам, не сводя внимательного взгляда с дороги.

Целых два дня нам понадобилось, чтобы отдохнуть друг от друга. Мы встречались только на некоторых парах и перебрасывались буквально парой словечек, прежде чем разойтись по домам. Я и не думал, что они могут уставать друг от друга, но я сам, в общем-то, и не устал. Комната в общежитии – вот что меня волновало больше всего. Она встретила меня таким холодом и одиночеством, что мне понадобилось около недели, чтобы привыкнуть к тому, что я снова жил один.

Тем не менее черновой вариант доклада лежал на столе Жана Борреля в означенный Лиамом день. Оформлением, как мы узнали позже, занималась Ализ.

Лиам доверил ей это поручение, не сказав нам, но никто не сомневался, что она выполнит эту работу лучше каждого из нас – с ее-то художественными способностями и ответственным подходом.

Удивительно, как Лиам уже тогда понимал, что ее нельзя оставлять без работы слишком долго.

Вернувшись даже быстрее, чем ожидалось, я заметил в Ализ перемену. Общалась она мягче и дружелюбнее, и все в ее поведении дало мне понять, что в глубине души она бы очень хотела отправиться с нами. Видимо, это заметил не только я, потому что то, как дружелюбна Эдит стала по отношению к ней, не могло не удивлять, хотя она и утверждала, что они с Ализ давно дружили.

Как я узнал позднее, почти каждый из нас решил, что ни в коем случае нельзя оставлять ее за бортом, но действовать начал только Фергюс.

Около двух недель я не притрагивался к своей книге, и это волновало меня больше, чем я мог себе признаться.

Интересно, испытывал ли Лиам нечто подобное при работе над своими проектами? Потому что, как ни странно, только при написании текста я впервые испытал то ощущение, о котором мне когда-то растолковывал Лиам. Книга даровала мне некоторое спокойствие, она обещала мне ответы на вопросы, которые душили, но помимо прочего я испытывал чувство стыда за то, что раскрываю секреты из личной жизни своих героев.

Около двух недель я не притрагивался к тексту, а потом ко мне пришла Ализ. Она прислала письмо за несколько дней с сообщением о визите, но я так и не смог по-настоящему подготовиться к ее приходу.

Теперь она стояла передо мной, уверенная в том, что может объявиться вот так в любой момент и ее с радостью впустят. Я завидовал ей. Завидовал, что она не прониклась прошлым настолько, чтобы чувствовать то, что чувствовал я.

«Мне бы ее спокойствие», – пронеслись шальные мысли.

Но я забыл обо всех этих навязчивых идеях, как только увидел маленький клочок бумаги со старой запиской, найденной мною в библиотеке.

Я медленно, переводя дыхание, поднес записку ближе и вгляделся в буквы. Еще тогда, в студенчестве, когда я впервые взглянул на нее, меня поразил почерк. Он был тонким, мелким и удивительно тревожным, буквы дергались и бежали нестройной вереницей, как будто бы автор хотел скорее покончить с изложением мысли. За столько лет края листка потерлись и слегка подернулись желтизной времени. Я не был готов к встрече с прошлым, лучшее, что я мог сделать, чтобы избежать его, – это рассматривать изящный почерк, явно принадлежавший мужчине.

Я перевел затуманенный взгляд на притихшую Ализ. Ей и не надо было меня расспрашивать, стоило лишь дать мне этот листок, чтоб понять, о чем я на самом деле переживаю.

– Откуда он у тебя? – спокойно поинтересовался я.

Ализ стала похожа на шпильку, тонкую и острую. Она выпрямилась и теперь прятала тревогу за непринужденностью.

– Она была в тетради Лиама, которую он дал мне для составления доклада.

– И почему ты не вернула ему ее?

– Просто, – озадаченно ответила она.

По смутно понятной причине разум мой тут же затуманился от гнева.

Я быстро переключил внимание на принесенные ею вино и газету.

– Что в газете?

– Возможно, мне не стоило ее показывать, – торопливо начала Ализ.

Я осторожно взял новенький выпуск в свои руки и внимательно изучил первую полосу.

Изображения Стоунхенджа, неизвестного мне политика и еще нескольких культурных деятелей; заголовки пестрели над каждой картинкой, кое-где буквы даже собирались в слова: голосование, табачная промышленность, вакцинация; под последней графой красовалась девушка в строгом пальто, стоявшая рядом с вывеской клиники. Одно из слов особенно бросалось в глаза из-за своего латинского написания: nihil.

Я перевернул страницу, затем еще одну. Никому не нужные сведения, абсолютно ничего не стоящие, копились одно за другим в кипе перелистанных страниц, пока я не дошел до того, о чем говорила Ализ.

Небольшой столбец в правом верхнем углу страницы венчала фотография девушки. Я едва узнал ее. Волосы собраны в туго стянутый на затылке пучок, изогнутые стрелки подчеркивают глубокие глаза, поразившие меня когда-то.

Это была Эдит Белл.

В ее глазах светилась решимость. В ее глазах читался вызов миру, вызов той боли, которую пришлось пережить, вызов смерти. Ни на день она не забывала того, что выпало на нашу долю, ни на день она не сдавалась в этой войне. Ее губы изогнулись в той искренней улыбке, которую я запомнил со времен нашей дружбы, и я был рад увидеть, что в Эдит сохранился ее свет.

Только бескрайний океан – вот что я видел в глазах на фотографии. Не тот океан, в котором родилась нежная Афродита. Это была холодная, темная стихия, покрывающая бо2льшую часть земной поверхности. Я заметил еще и то, как блестят эти глаза. Возможно, она часто плакала, а может быть, они светились от обретения долгожданного счастья.

Это были глаза наверняка одинокого в душе человека. Сколько бы ни было людей в ее жизни, она могла справиться со всем самостоятельно.

Я удивился тому, что всего неделю назад писал книгу о своих воспоминаниях. Смогу ли я когда-нибудь взять себя в руки и вернуться к ней?

Все мои душевные излияния показались такими глупыми, и мои переживания тоже. Я был знаком с ними всего несколько месяцев, и это с учетом того, что меня нельзя было назвать эмоциональным человеком, каким была она.

Я вовремя осек себя. Нельзя обесценивать свои чувства.

Стальной взгляд Эдит продолжал впиваться в меня, будто бы это был совсем не снимок.

Мне не сразу удалось рассмотреть все, что было на нем, и понять его главный посыл.

Над улыбающейся Эдит возвышался Ален, по-деловому собранный, источающий любовь и уверенность, скорее всего, являющийся тем, кто сумел спасти последний рубеж в войне ее сердца.

Я прислушался к ощущениям внутри себя. Ничто во мне не воспротивилось такому союзу.

Я медленно положил газету на стол, все еще раскрытую на той самой странице, и посмотрел на тихую Ализ.

Встреча с ней не поразила меня настолько, насколько это сделал всего лишь один снимок Эдит. Она была символом прошлого – я это понял только сейчас. Именно она связывала мое настоящее с тем, что случилось тогда.

Я вдруг вспомнил, что помимо снимка в газете наверняка должна быть и новость, которую он иллюстрировал.

Согласно статье, Эдит и Ален были совладельцами крупного архитектурного бюро в Париже на протяжении нескольких лет, а стали призерами одной из главных мировых премий.

Я перечитал текст еще раз, а затем посмотрел на Эдит.

А ведь когда-то под самый Новый год мы мечтали об окончании университета и об открытии собственного архитектурного бюро, где будем работать все вместе.

Как наивно и сказочно, пронеслись едкие мысли в моей голове. Людям непременно нужно о чем-то мечтать и строить воздушные замки.

Внутренний голос напоминал едкие замечания Фергюса, и я тут же оборвал безостановочный поток мыслей.

Интересно еще и то, что у Эдит это желание сбылось. Забавно, что не полностью, ведь когда-то она мечтала создать бюро вместе с Фергюсом и Лиамом. По крайней мере, так утверждал Фергюс. Вот ведь как оно в жизни бывает – нужно, чтобы мечты непременно сбывались полностью. Не хватит одной детали, и человек уже недоволен полученным результатом.

Я снова оборвал поток мыслей. И почему это Эдит должна быть недовольна? Я обратил все свое внимание на растерянную Ализ.

– Кензи, я принесла это для того, чтобы ты увидел, как люди продолжают жить дальше.

Только парадокс в том, что Эдит не живет дальше, она существует от премии к премии, прозябая на работе.

Да откуда же мне знать? Может, потому, что так жил я?

Вслух я ничего не сказал. Возможно, Ализ была права и мне стоило открыть ей душу, но мне не хотелось осквернять ее мир, который не затронула та страшная картина прошлого.

Это же Ализ, напомнил я себе, но ничего поделать с собой не мог.

– Да, это в далеком прошлом, – как можно спокойнее произнес я и потянулся за стаканом воды.

– Ты знаешь, что когда человек продолжает вспоминать то, что с ним однажды случилось, он все еще живет там. Ты живешь там, ты все еще учишься с ними, – продолжала она в том же духе.

Если бы это было возможно.

– Это нормально – переживать из-за умершего друга и потерянных друзей, – сказал я, наливая себе воды.

Мысли, обернутые в слова, резанули по слуху. Ализ затихла.

А так ли это нормально, если случившееся произошло больше десяти лет назад? А может, переживания вызваны совсем не этим, а виной погибшего, несправедливостью судьбы и многим другим? Например, существует ли у каждого человека на земле миссия, и если да, то какая была у него?

Я резко осушил стакан и направился к окну.

– Расскажи лучше, как твои дела.

Я отдернул одну штору так, что свет залил тесное пространство зала, обеденный стол и темную фигуру Ализ. Она медленно уселась в ближайшее кресло, сперва убрав устроившееся на нем пальто. Кажется, она что-то хотела сказать, но затем передумала.

Я вспомнил, кто на самом деле передо мной. Передо мной та, что была уверена в своей власти над любой жизненной ситуацией, другими людьми, и я едва мог бы представить, что она робела перед кем-то.

Как оказалось позже, это была всего лишь искусная игра – вот Ализ уж точно не была уверена в своих решениях.

Ее бунт против золотой клетки был не чем иным, как впервые пережитым чувством конца вседозволенности. Она и ко мне сюда пришла только для того, чтобы доказать свою власть над ситуацией, конечно же, в первую очередь для себя.

– Уже лучше. Если честно, общение с тобой было глотком воздуха. Ничто не отвлекает от своих проблем лучше, чем решение чужих. Ты прости, если я резко влезла к тебе в душу, просто твое лицо, когда я начала говорить о прошлом и тем более когда ты увидел ту записку… – ее тон не выражал ни искреннего чувства вины, ни хотя бы ощущения сопричастности.

Я приказал себе не отворачиваться от окна.

За ним раскинулась все та же улочка, на которой пару месяцев назад я заметил гуляющую парочку.

С тех пор здесь стало более людно. То тут, то там мелькали люди. У ворот парка я заметил компанию молоденьких девушек, собравшихся в тесный круг и о чем-то переговаривающихся. Эту очаровательную композицию, как будто бы так специально было задумано, огибала проезжая улица и тянущаяся вдоль нее пешеходная, по которым время от времени проносились автомобили и шли куда-то деловые мужчины. Они будто бы водили хоровод вокруг этой безмятежной, ничего не подозревающей компании кокеток.

На переднем плане, на моей стороне проезжей части, располагались скамеечки, на одной из которых пристроилась о чем-то оживленно разговаривающая парочка. Парень чуть наклонился к девушке, а та, в свою очередь, положила изящную кисть на его колено. Улицу будто бы наполняли одни только пары или те, кто только шел к своей второй половинке. Удивительно, как одиноким людям вечно кажется, что везде витает любовь.

– Рад, что смог помочь, и я не держу обиды, но не хотел бы, чтобы мои проблемы решали другие, – постарался я объяснить свои мысли как можно более откровенно.

Что-то заскрежетало в груди, как будто шестеренки заржавевшего механизма спустя долгое время решили привести в работу, а смазать забыли – вот настолько чужими мне казались эти слова.

– Мы могли бы распить вино, а ты бы рассказала, что еще знаешь об Эдит. Вы же вроде были подружками.

Ализ не была общительной, ей взаимодействие с другими давалось трудно, но благодаря уступкам, на которые пошел я, она решила постараться и тоже приложить некоторые усилия.

– Я сама с Эдит долго не общалась, после института мы отсылали письма с открытками. В одном из писем она даже приглашала меня на свадьбу, но я не поехала.

Я старался ее не перебивать и не стал спрашивать, почему она не поехала встретиться со старой подругой.

– Ален хороший, – заверила она меня, как будто я думал иначе.

К сожалению, это не меняло того, что в жизни Эдит теперь отсутствуем мы все.

– Меня больше удивляет то, что она действительно увлечена архитектурой, раз занимается этим до сих пор.

– Я тоже до сих пор занимаюсь, – заметил я довольно холодно.

В глазах Ализ сверкнуло понимание. Эдит была в этой профессии не потому, что Ален, ее муж, руководил архитектурным бюро. Она и сама любила это дело. Для нас обоих архитектура была связью с прошлым, связью с юностью, и если бы меня сейчас отправили перебирать бумаги, работать портье в отеле или куда-либо еще, мне, возможно, и не понадобились бы никакие рукописи.

Я пригубил вина.

– Однажды Фергюс утверждал, что мы оставили в стороне тебя, а Эдит запротестовала и сказала, что ты ее подруга. Мы тогда все в это не слишком поверили, нам казалось, что она готова каждого другом называть.

Ализ мило улыбнулась и посмотрела в сторону окна.

– Эдит умеет передать это ощущение, знаешь, любви, что ли, когда ты правда осознаёшь, что любим. У нее для всех найдется капелька любви, я бы не поверила, что это у нее могли отнять. Я всегда представляла себе, как было бы замечательно, если бы мы с ней познакомились, будучи детьми.

– Такая дружба никому бы не помешала, – заметил я, поднимая бокал.

– Хорошо, что она хотя бы у нас была, – усмехнулась Ализ.

Ее визит не продлился долго, и говорить мы продолжали примерно в том же ключе: я не раскрывал того, что лежало у меня на душе, а она того, что тоже скрывала. Для нас уже даже это было большим достижением.

Мы просто выпили парочку бокалов, поэтому мысли стали контролировать куда строже.

Когда Ализ ушла, я посчитал, что вечер прошел так, как должен, потому что с ней иначе и быть не могло. Без лишних слов и избытка алкоголя, без ненужных эмоций и долгих взглядов, без всего, что могло помешать нам в дальнейшем.

И все-таки Ализ перед уходом поцеловала меня в щеку, а затем, поправив прядку, назойливо лезущую в глаз, махнула рукой.

Ни одна из девушек в моей жизни и никакой их жест не могли сравниться с этим.

Оказавшись в пустом зале, я подумал, что ее темное пальто, стройная, будто выведенная карандашом фигура и челка, постоянно лезшая в глаза, – все это вписалось бы в интерьер моей квартиры.

Едкие замечания и мысли ушли на второй план. Я впервые не думал о рукописи и ничего не анализировал.

В двенадцать Мариетт отдали в художественную школу. С самого детства в ней проявились способности к рисованию.

Она любила наблюдать за смешением цветов, за изгибами линий и пытаться их изобразить. Именно пытаться, потому что она чувствовала всю неподвластность и непокорность этого ремесла, что особенно отличало ее от других учеников. Она осознавала глубину рисунка, как можно изобразить тот или иной объект, и понимала, насколько она далека от идеала. Желание рисовать приходило вспышками.

Она убегала от мира, от шума вокруг и оставалась один на один с листом бумаги. Времени для нее тоже не существовало. Иногда она откладывала карандаш и понимала, что прошло полчаса, а то и все четыре. В момент прикосновения карандаша к бумаге время растягивалось и сужалось, минуты множились и исчезали. Ей нравился не результат, а сам завораживающий, медитативный процесс рисования.

Хотя если быть честной – результат и вовсе порой расстраивал.

До художественной школы ее не устраивало в рисунке абсолютно все. Самое худшее – то, что она не могла просто взять и оставить эти раздумья, она понимала, что может лучше. Уже во взрослом возрасте ей все равно не нравились ее работы, только теперь по причине того, что ей не удалось передать всю глубину мысли или что слишком торопилась и не достигла той детализированности, которую хотела видеть.

В детстве Мариетт больше всего любила рисовать русалок, морских дев, их плавные движения, гибкие хвосты. То, как вода игралась с локонами, завораживало ее. Почти на всех листочках в доме были изображены русалочки в разных позах. Ей казалось, что она сама становится подобна им, когда рисует.

Когда Мариетт оказалась среди людей с похожими интересами, когда почувствовала давление со стороны учителей, она не стала относиться к рисованию по-другому. Она знала, что эти рисунки и эмоции, вложенные в них, всегда будут отличаться от тех, что сделаны дома.

Большинство детей рисовали лучше Мариетт, и ее это расстраивало. Она удивлялась своей зависти, но ей не давало покоя то, что любимое дело, приносящее столько счастья, может быть предано кому-то больше, чем ей.

Учителя сразу подметили ее чувствительность к цветам и краскам, ее любовь к живописи, а не к графике, поэтому она и оказалась в группе живописцев.

Больше всего Мариетт любила разглядывать работы импрессионистов и даже старалась подражать им, используя как можно меньше темных оттенков и стараясь писать небольшими мазочками. Только работы от этого не становились похожими на картины великого Моне.

Белила уходили с такой катастрофической скоростью, что родители хватались за голову. Смешение светло-нежных оттенков приводило к нескончаемому «замыливанию» картины, а мазки из-за того, что не успевали высохнуть, часто смазывались, и получался совсем не тот эффект.

Через пару лет обучения в ее групе сменился преподаватель, он-то и стал раскрывать настоящие таланты детей. Например, одна из девочек в группе Мариетт прибегала к фантастичному изображению действительности – она часто использовала более яркие цвета, чем встречались в природе, гиперболизировала и приукрашивала реальность. Мариетт это, откровенно говоря, раздражало, и она считала, что это происходит из-за недостатка опыта, из-за неумения подбирать оттенки. Учитель же это только поощрял. Уже на старших курсах, когда девочка усовершенствовала свою технику, Мариетт осознала свою ошибку и поняла, что это делалось нарочно, а не из-за недостатка навыков.

Так же, как и в случае с той одногруппницей, учитель поощрял увлечение импрессионизмом самой Мариетт.

Далеко не сразу она по-настоящему поняла главное правило импрессионистов – сохранять первое впечатление. Она писала работы долго и часто теряла флер первых секунд. Иногда измучивала холст настолько, что на него и без слез нельзя было взглянуть, но она видела, что идет к удовлетворяющему результату.

Городок располагался недалеко от деревни Живерни, в которой жил и писал Клод Моне. Она была знаменита волшебными пейзажами, будто вышедшими из-под его кисти, а также озером и прудом с теми самыми кувшинкам, что попали на полотно мастера.

Волшебство распространялось будто бы не на одну эту деревню. Пейзажи в их городе не уступали Живерни. Хотя, когда они с экскурсией ездили туда на выставку, Мариетт покрылась мурашками от вида одних только кувшинок и безоговорочно решила, будто она – прямой потомок Клода Моне и это его воспоминания плещутся в ее юной душе.

В городе Мариетт даже создали школу в честь Клода Моне и его кувшинок, поэтому выходить с этюдниками весной в подернутые молодой свежестью сады было делом абсолютно привычным.

На чистом воздухе не так сильно пахло маслом, и Мариетт обожала это время.

Кувшинки она писала мастихином.

Солнце палило так, что без кепки на озеро ее не отпускали. Когда пленэр подошел к концу, Мариетт поняла, что ее работы вышли слишком наивными для того, чтобы отправлять их на выставку. Они были выполнены в духе импрессионизма, но на полотна Моне походили мало. Однако ей нравилось стараться, это всегда было очень волнующе, даже больше, чем игра в прятки или чтение книг.

В кафе звучала музыка Фрэнка Синатры, в интерьере преобладали бордовые оттенки.

Лично у меня новогоднее настроение появилось именно в этот день. Хотя до праздника времени еще было очень много, Париж уже понемногу стал одеваться в новогоднюю мишуру. Почти у каждой кафешки на входе появились маленькие, увешанные украшениями елочки.

Париж всегда был многолюдным и слегка сумасшедшим, но именно в последние дни я все чаще и чаще стал замечать праздничную суету и все бо2льшую расслабленность среди студентов. Конечно же, не остались незамеченными изменения и в поведении моих друзей. Скептицизм Фергюса уменьшился, хотя, как я узнал позже, он не любил ни Новый год, ни Рождество. В те дни я впервые заметил на Эдит красную помаду, а Ализ стала все чаще распускать волосы и завивать локоны. Последней появилась улыбка Лиама – будто бы на его лице проступало осознание того, что всем нашлось занятие и теперь его наконец-то оставят в покое.

Черновой вариант доклада, как и должно, был представлен Жану Боррелю до праздника. Оставалось закрыть пару промежуточных предметов, таких как история, черчение и языки, а сдача проектов откладывалась на конец сессии, то есть на период после праздников.

Эдит все больше времени стала проводить себе в удовольствие, так как за большинство предметов была спокойна. Она возобновила свои походы на танцы и занялась предпраздничным шопингом – гуляла или одна, или с Ализ.

Фергюсу, напротив, нужно было доделать по меньшей мере пять работ по черчению, так как учитель их так и не зачел. Иногда я удивлялся, как ему удалось поступить в университет такого уровня. В общем и целом он постепенно разгребал свои долги, хотя в течение семестра именно он постоянно подгонял нас, мол, чтобы мы побыстрее закрыли всё и приступили к долгожданному отдыху, а сам теперь делал все в последний момент.

Конечно, временами он выбирался из своей норки, чтобы посетить парочку местечек вместе с нами. В такие моменты он усердно пытался скрыть наличие мешков под глазами или то, насколько он пропах кофе.

– Я наконец-то могу дочитать то, что накопилось на полках, – с довольным видом заметил он, пока мы все ждали нашего обеда.

Тогда и появилась та загадочная улыбка на губах Лиама.

– Ты что это улыбаешься? – удивился Фергюс, поставив локти на стол, и, прищурившись, наклонился вперед.

Он устроился напротив Лиама, наверное, для того, чтобы читать все его эмоции. Девушки расселись по обе стороны от Фергюса, а я по стечению обстоятельств оказался рядом с Лиамом.

Лицо Эдит засияло при виде его улыбки, наверное, она понимала, насколько хорошо Лиам сейчас себя чувствует. Только она знала, чем занимается Лиам, когда у него нет никаких дел. Может, он просто лежит и смотрит в стену, наслаждаясь тем, что его все оставили в покое, слушая тиканье часов и наблюдая за движением солнечных лучей по комнате, а может, он всегда находит себе занятие и никогда не отдыхает. Об этом я мог только догадываться.

Лиам ничего не ответил Фергюсу, только пожал плечами и продолжил поглядывать в ту сторону, откуда нам должны были принести еду.

Местечко, которое мы выбрали, пользовалось популярностью из-за доступных цен и выгодного расположения. В воздухе пахло выпечкой и жареным мясом. Большинство посетителей были студентами. Тут и там звучала французская речь, иногда не слишком идеальная – не хотелось бы хвалиться, но мне думалось, что по части французского я хорош.

Удивительным образом мы всегда оказывались в местах, где мне еда была более-менее по карману, хотя бо2льшая часть нашей компании могла бы позволить себе такие рестораны, о которых я мог только мечтать.

Музыка затихла, а через мгновение послышались звуки граммофона и началась следующая композиция Фрэнка Синатры. Возможно, Новый год уже завтра, а я заучился и не заметил.

Пока я оглядывался вокруг, принесли горячие напитки. Мы так о них мечтали, пока шли сюда по холоду, что Эдит сразу склонилась над своей чашкой и вдохнула запах нежной пенки, на которой была нарисована рожица снеговика.

Фергюс первым отхлебнул свой жгучий кофе и переключил внимание на Ализ.

– Ну, со всеми нами понятно, а как ты собираешься отмечать Новый год?

Я поперхнулся своим чаем, хотя старался прихлебывать как можно аккуратее. Лиам внимательно оглядел мою позу, выражение лица, а затем как будто понимающе моргнул и посмотрел в сторону Эдит. Она вздернула бровь и улыбнулась ему.

Фергюс и Ализ не заметили этих безмолвных переговоров. Она спокойно глядела на него несколько секунд, затем улыбнулась и, задумчиво хлопнув глазами, перевела взгляд на его пиджак. Фергюс впервые смутился и уставился к себе в чашку.

– Мы с родителями проводим праздники тут, – это было первое, что сказала Ализ за все время разговора.

– А вы где собираетесь проводить праздники? – спросил я, потому что меня ни во что такое не посвящали.

Лично я не надеялся на поездку домой. Родители ясно дали понять, что ждут меня только на летних каникулах. Так что все праздники я должен буду провести в общежитии, и мне становилось грустно от того, что эти две скучные недели пройдут без прогулок с друзьями.

– Я покидаю вас, – радостно заметил Фергюс.

Лиам внимательно посмотрел на Эдит.

– Жан Боррель предложил мне остаться и поработать вместе с ним над диссертацией, а Фергюс уедет, если закроет все свои долги, – сказал он и глянул на того из-под бровей.

– Это угроза? – поинтересовался Фергюс. – Если так волнуешься, можешь помочь мне с некоторыми работами.

– Нет, спасибо, – отказался Лиам.

– Друзьям надо помогать.

Лиам многозначительно промолчал, и поэтому Фергюс стал искать новую жертву.

– Ну а ты, Кензи?

– Я тоже здесь останусь.

Нам принесли еду. Все заказы были разными: например, Лиам предпочел суп, а Ализ – легкий салат.

– Тоже помогать Жану Боррелю? – поинтересовался Фергюс с некоторой завистью.

Я не знал, что ответить, Фергюс умел вгонять людей в краску своими неловкими вопросами, но Лиам спас меня:

– Если понадобится.

Я не понял, когда именно Жан Боррель предложил ему поработать вместе – возможно, после того, как просмотрел черновой вариант доклада.

Сегодня мы впервые оказались у него на паре после нашей поездки. Лиам как будто бы не хотел, чтобы нас слышали посторонние, поэтому дождался, чтобы все остальные наши одногруппники покинули класс. Мы расселись перед учительским столом, за которым расположился ожидающий нас Жан Боррель. Стол его был завален бумагами. Они были поделены на четыре толстые стопки. Все это покоилось на тонкой белой скатерти, которая частично покрывала стол.

Больше всего меня интересовало, что же он хранит в выдвижных ящиках. При любом удобном случае он отодвигался от стола и машинальным движением руки проникал туда, как будто там были архивы с ответами на все наши вопросы.

Сейчас стол был более-менее расчищен и перед Жаном Боррелем лежала идеальная стопка исписанных листов, перевязанная в двух местах. Над ней возвышалась высокая фигура Лиама, принявшего выжидательную позу со сложенными на груди руками.

– Как ваша поездка? – весело начал учитель, поглядывая на меня. На Лиама ему было смотреть тяжело в силу его неудобного местоположения, а на Фергюса он вообще глядел редко. – Смотрю, она была плодотворной, доклад практически готов, – продолжал он.

Лиам только прикрыл глаза.

Профессор оглядел нас всех из-под очков, а затем медленно перевернул первую страничку.

Я заметил список глав, на которые делился доклад.

– Значит, «Роль и значение собора в общей композиции города»? Тема хорошая, – задумчиво сказал преподаватель и, прищурившись, стал бегать глазами по главам. – Вы посещали Руанскую библиотеку? Историческая справка впечатляет.

Лиам промолчал. Видно, он ждал критики, ждал чего-то существенного.

Доклад не устраивал его от и до, и, если говорить начистоту, он вовсе не считал наш проект чем-то достойным. Эта была цензурная, вычищенная версия для Жана Борреля, то, что устроило бы и удовлетворило его.

Жан Боррель остановился примерно на середине стопки и вернул листы в то положение, в каком они были до его вмешательства.

– Пока что все выглядит хорошо, я изучу более подробно и верну с правками. Нужно, чтобы каждый из вас знал тему досконально.

Лиам кивнул и отошел от стола.

– Скажите, что стало причиной смены темы? – спросил он, глядя только на Лиама.

В глазах Жана Борреля мы все как будто не участвовали в подготовке доклада.

Я заметил, как Ализ выжидающе посматривает то на одного, то на другого участника диалога.

– Я пообщался с Фергюсом, – пошутил Лиам недобро и стал собирать свои вещи.

Фергюс улыбнулся Боррелю.

– Он сам выбрал эту тему, профессор.

– Знаю, знаю! – ответил Жан Боррель и погладил верхний лист стопки. – Главное теперь – довести доклад до конца.

Я не понимал, что означал вопрос профессора про смену темы на самом деле, ведь это он навел Лиама на подобные мысли.

После этой встречи все мы даже на некоторое время отдалились друг от друга. Я усердно ходил на пары и старался выполнять те задания, что накопились за последние пару дней. Я хотел делать все постепенно и по возможности в срок, а не торопиться потом в конце семестра, как Фергюс.

По ночам, перед сном, у меня оставался час-другой для того, чтобы дочитать доклад Алена.

Я не совсем понимал, зачем именно мне теперь эти знания, когда доклад практически готов, но все-таки меня не отпускало желание блеснуть умом перед Лиамом.

Недавний сон постоянно всплывал в моем сознании.

Лиам сидел за столом в кабинете с высокими крестовыми сводами и изучал какую-то книгу. В окне был заметен шпиль Руанского собора, а в комнате горел яркий камин. В один момент его брови напрягались, в другой лицо озаряло такое умиротворение, что и мне хотелось почитать ту книгу, которую он держит в руках. Он долго сидел так, временами отвлекаясь на что-то, что мне было неведомо. Возможно, он, как это бывает, слышал разного рода звуки, которые настигают человека, когда он остается один в комнате. Временами с улицы раздавались крики птиц или голоса людей, завывание ветра и другие мелодии ночного мира.

Наконец-то его оставили наедине со своими мыслями, но во всей его фигуре, согнувшейся над столом, было заметно, что он не удовлетворен до конца. Что-то изводило его, и, судя по всему, источником была книга, буквы, бегущие перед глазами.

Внезапно его внимание привлекло что-то в камине. Он неторопливо закрыл фолиант, затем медленно направился к источнику звука. Левой рукой он оперся на каменную кладку стены и заглянул в огонь. Треск поленьев не мог издавать такого звука – слишком тихий для того, что он слышал. Наверное, показалось. Лиам развернулся спиной к пылающему огню.

Возможно, он и тогда найдет, на что отвлечься, когда в мире, помимо него, не останется ничего.

Я проснулся.

Сна удавалось урвать по четыре часа в сутки. Помимо Лиама в кабинете виделось всякое. Однажды, за неделю до экзамена, приснилось, что я наступил на змею, а она за это укусила меня. Уже и не помню, какие события последовали за этим. Моя удача, что я запоминал то, что касалось моего окружения. А то, с какой периодичностью мне тогда снились странные сны, – это отдельный разговор. Иногда я просыпался посреди ночи и тут же пытался вспомнить количество колонн, на которые опирались готические своды.

Все вокруг пропиталось Руанским собором, даже мое подсознание.

Почему люди настолько привыкли к миру вокруг? Почему их не удивляет то, насколько он продуман?

Однажды в детстве я задумался над тем, что даже складки на сгибах пальцев обладают своей функцией. Я был странным ребенком, и меня постоянно посещали такие вот мысли.

Почему структура нейронных сетей человеческого мозга и сеть галактик во Вселенной имеют множество общих черт? Есть ли конец у Вселенной и как он выглядит на самом деле? Почему когда мы начинаем об этом задумываться, то кажется, будто мы наталкиваемся на невидимую стену, которая заставляет нас размышлять об этом как о чем-то незначительном и глупом?

Космос – это символ стремления человечества к недосягаемому. Может, он только для этого и существует, для этого простого урока. Ведь все космическое и так здесь: в годичных кольцах на дереве, в складках на сгибе пальца, в беременности, в муравье, в плаче ребенка. Ведь как бы ни было это парадоксально, но наша планета взаимодействует с космосом, он обнимает ее полностью, а мы сами отодвигаем его на множество километров. Чтобы почувствовать его, нам нужно непременно оказаться в этом темном пространстве, и только так мы сможем ощутить его присутствие в нас.

Почему когда стоишь на краю пропасти, тебя тянет все ближе, и вот ты уже склоняешься над бездной? Наверное, потому, что ты думаешь о ней, о глубине и темноте, скрывающейся внизу, но ты никогда не думаешь о траве и скалах за спиной – может, тогда бы тебя тянуло назад?

Почему для человека ничего не значит искусство, если он не закрыл свои простейшие потребности? И что, если искусство – это всего лишь еще одна ступень простейших потребностей, просто мы не шагнули дальше?

Почему если человек хочет заниматься чем-то и у него на это времени нет, он будет желать этого страстно и ежедневно, а если время появится и ему дадут возможность посвящать этому целые сутки, ему станет вдруг скучно?

И так ли это, что главной функцией архитектуры является создание нового пространства для человека?

Если архитектура имеет мемориальную функцию, то является самым большим заявлением человека на то, что он может и будет оставлять после себя след. Она как и книги, музыка, полотна – тоже несет в себе историю.

Так размышлял Лиам, и для него все это казалось важным.

Покончил с изучением тетради Алена я в воскресенье, когда доделал последний из чертежей. Тогда до праздника оставалось чуть меньше двух недель. В тот же день я отыскал Алена в левом крыле на третьем этаже, возле кафедры рисунка. Я испытывал чувство, чем-то похожее на ощущение из детства, как во время игры в прятки, такое ноющее и не сказать что приятное волнение в животе.

Весь день я прятался от Лиама, потому что боялся, что, если взгляну ему в лицо, тетрадь не смогу вернуть уж точно. Тем более что я уже уверился в том, что знать о нашей тайной связи с Аленом он не должен.

Я заметил выходящего из аудитории Алена и сразу же поспешил к нему, чтобы избавиться от обременяющей меня ноши.

Я ощущал над собой длинные пальцы чего-то незримого, пока тетрадь была у меня.

Ален переговаривался с рыжим парнем со своего потока, поправляя при этом перекрутившийся ремень на плече. Я устремился к нему.

Ален заметил меня. Он поспешно шепнул что-то другу, а тот понимающе поглядел в мою сторону и, ловко перескочив через порог кабинета, скрылся за дверью.

– Ну как? – поинтересовался Ален усталым голосом.

Обычно люди предпочитали белый верх и черный низ, а у Алена все было наоборот. Он, видимо, просто обожал черные рубашки.

– Я выписал кое-что, – соврал я, протягивая тетрадь.

Ален недоверчиво уставился на меня, покусывая нижнюю губу, а его темные глаза посматривали на меня с некоторым лукавством.

– Спасибо большое, – продолжил я, пожимая плечами.

Он молчал, только задумчиво водил пальцем по кожаной обложке тетради.

– Думаю, ваш доклад вышел гораздо лучше моего, – сказал он наконец, слегка улыбаясь и глядя мне за спину.

Я обернулся так резко, как только мог, но, кроме компании неизвестных мне студентов, там никого не было.

– Мы пока не доделали, – ответил я, все еще оглядывая коридор.

Точнее, Лиам пока не доделал, наша помощь никак не мешала ему выполнять львиную долю исследования.

Одна из девушек, шустро жестикулируя руками, громко рассмеялась, и по моей спине прошелся неприятный холодок. Желание поскорее разорвать сомнительные связи, которые я накрутил за спиной Лиама, росло.

– Тогда скоро закончите, – сказал Ален, выделив последнее слово.

Я поглядел в его сторону, но он уже оказался в проеме, где стоял, опираясь на дверной косяк и поигрывая ремнем сумки. Что-то незримое кольнуло меня, уж не знаю, собственная совесть или обида за Лиама. Провожаемый лукавым взглядом Алена, я быстро ретировался оттуда.

Доклад Алена и правда не дал мне того, чего бы я не нашел среди лекций Жана Борреля или в библиотеке. Меня заинтересовала пара моментов, которые я и выписал, сомневаясь в том, что когда-нибудь вспомню о них. И все-таки одно место в его докладе показалось крайне важным, то, где рассказывалось, что раньше на месте Руанского собора был другой, посвященный Деве Марии. Вообще-то, я это и так знал из разных источников, да и Лиаму об этом было известно.

Нам не удалось обсудить это с ним в тот вечер. После рассказанных им вещей все из моей головы будто вытряхнули. Я так и не понял, знал ли он об этом ранее или слышал впервые. Ведь это очень важно, судя по всему. Такая подробность играет большую роль в этой истории.

Именно с такими мыслями я вошел в аудиторию. То была большая лекционная, ряды в которой располагались как в амфитеатре. Такое огромное пространство пока что заняли человек тринадцать от силы. На четвертом ряду уже восседал Лиам. Никого, кто мог бы его сопровождать, заметно не было.

Я облегченно выдохнул и направился к нему, поднимаясь среди рядов парт.

Он слегка откинулся назад, вытянув длинные ноги под партой так, чтобы было удобно, одной рукой что-то выводя в тетради.

– А где Фергюс? – поинтересовался я, пододвигаясь к нему по длинной скамье.

– Скоро должен появиться.

А что еще можно было сказать в такой ситуации? Я занял себя мыслями о том, где и чем я буду писать на предстоящей лекции. Сейчас тема для разговора с Лиамом нашлась, а что будет дальше, когда нам придется десять минут в тишине просидеть? Я успокоил себя тем, что не обязан придумывать вопросы каждый раз, ведь Лиама это совершенно не заботит. Неловкое молчание для него было наилучшей средой.

Стало хуже, когда и в мыслях тоже наступила тишина. Шум ветра за окном и эта пасмурная, дремотная тень с улицы, будто расплывшаяся по всей аудитории и притаившаяся в зрачках Лиама.

Может, притвориться спящим? Это всегда помогало.

По позвоночнику, начиная от затылка, пробежала горячая волна, и меня настигло понимание того, насколько здесь душно по сравнению с холодной улицей за окном.

Я бы так и сидел в неловком волнении, если бы мое внимание не привлек голос девушки, переговаривающейся со своими товарищами. Их было пятеро, и по сравнению с Лиамом они казались такими простыми и открытыми.

Голос принадлежал той девушке, что вечно перебивала остальных и была активисткой, постоянно участвовавшей в каких-то важных для университета событиях, выигрывала в спортивных олимпиадах и была помощником заведующего. Она была крепенького телосложения, небольшого роста и, когда стояла, всегда широко расставляла ноги, чтобы крепче держаться на земле, видимо.

Для меня все это было фантастикой. Я настолько не понимал такого подхода к студенческой жизни, что даже раздражался при виде нее, хотя, скорее всего, просто завидовал. Мне казалось, что в ее сутках больше двадцати четырех часов и что с делами она расправляется в разы быстрее меня – это все удручало.

Я наблюдал за ее выгнутой спиной и прямой осанкой, за тем, как каждое ее слово сопровождалось жестикуляцией. Я просто завидовал ее энергичности и умению дружить.

Мне стало грустно от того, что я ничего не сделал для дружбы с ребятами в нашей компании, постоянно сидел и молчал.

– Мне сон недавно приснился, – выпалил я, с опозданием поняв, что сон-то был о Лиаме.

Лиам ткнул указательным пальцем в изгиб брови и медленно перевел взгляд на меня. На его лице из-за этого жеста появилось нечто похожее на искусственное удивление, видимо, моргать ему теперь стало тяжелее, поэтому он делал это несколько странным образом.

Я стал лихорадочно соображать, как лучше пересказать мой сон, чтобы это не было похоже на озабоченность его персоной.

– Ты сидел и книгу читал, долго размышляя, а потом что-то отвлекло тебя в камине, ты пошел проверить, а там… – я моргнул левым глазом и повел неопределенно пальцем, – из огня вылез Фергюс.

«Из огня? Лучше уж неловкая тишина», – послышался голос в моей голове. Но Лиама это, видимо, заинтересовало, потому что он чуть подался вперед, нарушив свою идеально-расслабленную позу.

– И что Фергюс? – спросил он, обводя мое лицо внимательным взглядом. Его локоть оказался на спинке скамьи всего в пяти сантиметрах от меня.

Неведомо откуда потянуло свежим ветерком, и мне стало чуточку легче.

– Ну, я потом проснулся.

– Понятно, – спокойно ответил он, переведя взгляд на входную дверь. – Мне накануне сессии тоже всякое снится.

«Всякое». Он произнес это слово так тихо и мрачно, что для меня оно приобрело негативный окрас.

– Что-то страшное?

Лиам глянул на меня с подозрением.

– Я только повторяющийся сон помню, – сказал он, снова поглядывая на дверь. – Мне снится, что я собираюсь на какую-то важную встречу, тороплюсь и все из рук валится, а когда уже готов выходить – оказывается, что сильно опоздал.

Да уж, для Лиама это, наверное, настоящий кошмар.

– Ясно, – только и ответил я и снова чуть не оборвал разговор.

– Ты думал, к чему это?

– А сны вообще что-то значат или это наше подсознание дает нам то, что мы хотим видеть?

В эту секунду я заметил кудрявую тень, падающую на распахнутую дверь, а через секунду послышался голос Фергюса.

– Нет, вы первый! – спорил он с кем-то.

В аудиторию неторопливо прошел учитель с тяжелым на вид портфелем в руке и перекинутым через него пиджаком серого оттенка. Следующим в помещение вплыл Фергюс. Он, подражая учителю, держал свой портфель и пиджак таким же образом.

На этом наше обсуждение снов и закончилось.

Фергюс постоянно ошивался рядом с Лиамом, а когда он был рядом, внимание Лиама, и без того рассеянное, переключалось только на одного Фергюса.

Через пару дней произошла еще одна занимательная ситуация. Я уже выходил из класса следом за остальными, когда внутри оставалась всего парочка человек и, кажется, Ализ. Я практически столкнулся лбами с Лиамом, который поджидал меня за дверью. Чуть дальше, возле окна, расположились Эдит и внимательно слушающий ее Фергюс.

– Я бы с тобой не спорила, но он явно обыграл его во всех отношениях, – сказала она, предостерегающе подняв палец перед его носом.

Лиам качнул головой, привлекая мое внимание.

– Мы завтра вечером идем играть в бильярд, – оповестил он меня все в той же своей холодной манере.

– Отлично, – ответил я, пытаясь вспомнить, когда я последний раз пробовал себя в этом.

Лиам не спешил отодвигаться. После нескольких секунд молчания он указал подбородком на кабинет, где осталась Ализ, и только тогда двинулся прочь.

Я так и застыл там на месте, не понимая, куда мне двинуться, назад или вперед. Однако я все-таки выполнил немую просьбу Лиама и повернулся к Ализ, чтобы позвать ее с нами.

– Фергюс и остальные зовут завтра в бильярд. – Я назвал улицу и затих, ожидая ее ответа. Она аккуратно складывала наточенные карандаши. Темные глаза уставились на меня в недоумении, как будто она удивилась тому, почему к ней с этой новостью подошла не Эдит.

– Хорошо, спасибо. – Вот и все, что ответила Ализ и вернулась к изучению содержимого своей сумочки, явно намекая, что наш разговор подошел к концу.

Да уж, неловко вышло. Я постучал пальцем по деревянной столешнице, а затем двинулся в сторону двери.

Может, виновником неловкой тишины был я, а не Лиам?

И все же какие-то крупицы смелости во мне всколыхнулись, будто противясь тому, чтобы последнее слово осталось за Ализ.

– Я передам Эдит, – едким голосом, будто шантажируя, бросил я ей и вылетел за дверь.

Фергюс с Эдит все так же о чем-то спорили, а Лиам, скрестив руки на груди, молча смотрел в сторону приоткрытой двери, ожидая меня. Он понимающе улыбнулся, когда я буквально выбежал из кабинета, и это меня немножко успокоило.

Возможно, наш досуг был похож на отдых аристократов на пенсии, может, наша дружба была рваной и совершенно не похожей на дружбу, но я понимал, что мне только такая и нужна.

Не нужны мне шумные вечера, совместный просмотр матчей, признания в любви, дружественные хлопки по плечу, и мне было откровенно плевать на то, что это не похоже на традиционную дружбу. Я ведь этого и просил. Все это я обожал: открытость Эдит, лукавство Фергюса, колючие взгляды Ализ, редкие подбадривающие улыбки Лиама. Мне понадобилось время, чтобы понять, что некоторые люди не могут сказать открыто о том, что ценят, потому что это слишком глубокое чувство. Я и сам таким был.

Мечта Мариетт сбылась. Накануне ее тринадцатого дня рождения они вместе с классом отправились на один день в Руан.

Каждый год на летней практике они с группой и учителем ездили в Живерни рисовать этюды, а теперь, став старше, выбирались и в более отдаленные места. Она с трепетом ждала этой поездки.

Как это и случается, накануне самой поездки она плохо спала. Полночи ворочалась и думала о предстоящем приключении. Она не хотела размышлять о том, что, скорее всего, ничего сверхъестественного не произойдет и уже к вечеру она вернется в свою родную, такую привычную комнату.

Мысли, навязчиво крутящиеся в голове днем, превращались в сны ночью.

Ее сновидения всегда отличались особой живостью и яркостью, поэтому она так опасалась своих кошмаров. Благо чем старше она становилась, тем стремительнее сокращалось их количество. Детский впечатлительный мозг был способен на создание ужасающих картинок, но не проходило и месяца, как он же их и стирал.

Сон и в этот раз отличался натуралистичностью. Только почему-то во сне фасад собора больше был похож на ширму. Когда они подходили к собору сбоку, объем нельзя было оценить, не было видно башен – все было скрыто за фасадом, который как будто бы был прислонен к стене.

Во сне они провели огромное количество времени внутри собора, но один момент ей запомнился особо четко, потому что она испытала нечто, близкое к ужасу.

Когда она рассматривала картинки с изображениями собора в книжках, она всегда обращала внимание на горгулий[32], драконов и множество других существ, населяющих его фасады. Кто они и почему украшают фасад святого места вместе со статуями святых? Она даже задавала этот вопрос своему учителю истории. Тот рассказал: собор показывает многообразие мира, его светлые и темные стороны, притягательные и отталкивающие. По идее, эти статуи должны были указывать на людские пороки.

И все равно в этом было что-то непонятное. Например, почему при взгляде на них не возникало таких мыслей – неужели потому, что настоящее их предназначение кануло в Лету?

Наверное, все эти рассуждения и послужили причиной тому, что ей приснился тот ужасный сон.

Мариетт тогда вместе с несколькими другими детьми из группы подходила к винтовой лестнице, напротив которой висело огромное зеркало, высотой практически со взрослого человека. Они прошли через всю галерею и были готовы спускаться вниз, когда Мариетт угораздило взглянуть в это зеркало.

На самом верху лестницы, практически за ее спиной, на перилах сидело сгорбленное существо. Синие оттенки отражались в его плаще и длинных руках, но впечатление от того, что это нечто было создано из камня, не пропадало. Впрочем, позже Мариетт будет сомневаться, была ли это статуя, или какой-то неведомый дух, или даже человек. Существо глядело через зеркало именно на нее, несмотря на то, что вокруг них сновали ее знакомые и учитель.

Когда Мариетт осмелилась развернуться и прямо взглянуть ему в лицо, то позади нее никого не оказалось.

Она еще долго боялась спускаться по лестнице вниз, опасаясь демонов, что обитают внутри этих мрачных стен. К тому же все вокруг почему-то стало деревянным: и перила, и винтовая лестница, и весь собор, даже фасад.

Когда им все-таки пришлось спускаться, она заметила людей, которые охраняли эту лестницу и искоса поглядывали на учеников с такими лицами, будто еле сдерживали себя, чтобы не предупредить школьников о призраках. Больше всего Мариетт напугало то, что уже на уровне земли лестница уходила еще дальше вниз, только теперь она делилась на три пролета. Спускающегося по ней ожидали только ночь и пустота.

Утром Мариетт поехала на встречу с настоящим собором.

Чем больше она думала о неизвестном существе, тем больше понимала, что не может восстановить его внешний облик хотя бы приблизительно, а значит, нарисовать его точно не сможет.

Она размышляла обо всем этом, растерянно уставившись на природу за окном и занимающийся величественный рассвет. Города пока еще не было видно. Деревья, кусты, цветы еще не избавились от туманной дремы, временами их обдувало легким утренним ветерком. Кое-где строй туманных силуэтов обрывался, и оттуда проглядывали еще более грандиозные виды. Широкие просторы полей с цепью холмов, на которые, словно на мягкую кровать, припадали нежные клубки облаков. На все это Мариетт не обращала внимания, разве что на яркое пятно вдали, которое она так и старалась выхватить взором среди буйства красок. Этот небольшой, казалось бы, незначительный на таком огромном холсте неба шар просыпающегося солнца бросал яркие всполохи на перья облаков, отчего все вокруг окрашивалось фиолетовыми и оранжевыми оттенками.

Мариетт вдруг подумалось, что этим холмам и полям все равно на нее. Они останутся здесь, когда она доберется до Руана, будут засыпать в лучах закатного солнца, когда она будут возвращаться домой, они были здесь даже тогда, когда она вчера ложилась спать.

Было около полудня, когда дети, вооружившись этюдниками, кистями и всем прочим, оказались лицом к лицу с залитым солнцем западным фасадом и его дрожащими тенями, пролегшими в складках барельефов, глубине порталов и в окнах. «Все как рассказывал Моне», – подумала Мариетт, шагая по брусчатке и не глядя себе под ноги.

Собор не напоминал ей о сне, он не был мрачным и отстраненным. В лучах рассветного солнца он вызывал только блаженный трепет. И все-таки не покидало ее одно чувство, засевшее глубоко внутри. Собор действительно казался живым, когда она стояла рядом с ним. Это было непередаваемое чувство. В попытках описать это состояние можно было сказать только одно: ты чувствуешь, будто рядом с тобой кто-то есть. Ты не задаешься лишними вопросами, когда видишь живое существо, ты просто знаешь, что оно таково. Вот и здесь было так же.

Мимо нее пронеслась ласточка. Она спикировала к одному из порталов и уселась на руки каменной статуе. Но ей явно не понравились неживые руки, встретившие ее отсутствием еды, и поэтому птица быстро улетела прочь.

Фергюс покинул нас, как только мы оказались внутри элитного, на мой взгляд, бара. Он быстро шепнул, что присоединится к нам, как только переговорит со своим другом, и исчез.

Бильярдная зона представляла собой широкий зал с теплым оранжевым освещением, небольшими итальянскими фресками, украшавшими галерею вокруг зала, и несколькими деревьями, установленными в кадках между бильярдных столов. Нас провели к одному из крайних обеденных столов, расположенному в нише, где стоял диван с высокой спинкой тех же теплых оттенков, в которых был оформлен зал.

Сегодня нас было четверо. Ализ не пошла. Наверное, я бы и не смог представить ее в таком месте.

Я все пытался понять, куда же скрылся Фергюс, но его нигде не было видно.

Наш зал примыкал к основному, где на небольшом подобии сцены расположились музыканты: певица в длинном платье, мужчина с неповоротливой виолончелью и саксофонист. Вокруг, будто повторяя круглый рисунок напольной плитки, располагались небольшие столики с посетителями. Над ними, так же по кругу, потолок украшали громоздкие люстры. Вверх по закручивающейся лестнице можно было подняться на второй этаж.

Я как будто попал на юг: все эти теплые оттенки, витые узоры, колонны, разделяющиеся обширными окнами, и мягкие диваны…

Фергюс показался тогда, когда Эдит уже завязала разговор с кем-то по поводу одного из бильярдных столов. Ей выдали кий, и она, вооружившись им, вступила в словесную схватку с нынешними хозяевами стола.

– Хочешь заработать сто тысяч? – прошептал Фергюс Лиаму, сдвигая его по дивану ближе ко мне.

– Что случилось? – без особого энтузиазма поинтересовался тот.

Я напряг слух, чтобы лучше слышать их и стараясь абстрагироваться от звуков джаза.

– Я обещаю, ты заработаешь сегодня сто тысяч, только пойдем со мной.

– Что случилось? – повторил Лиам тем же голосом.

Я придвинулся к ним, уже открыто интересуясь ситуацией.

– Я очень хочу в покер и уже договорился. Составь компанию, пожалуйста.

Лиам налил из графина воды и придвинул стакан Фергюсу.

– Я не умею.

– А там не надо. – Фергюс махнул рукой прямо перед его носом. – Ты, главное, будь собой, вот как ты обычно себя ведешь, и все.

«Вот это да, – подумалось мне. – Это что же, Лиам подпишется на такую авантюру?»

Но тот лишь потер левую ладонь большим пальцем и странно осмотрел товарища. Фергюс часто дышал, будто бежал к нам сломя голову. Подтверждая мою догадку, он нервно одернул ворот темной водолазки.

– А еще ставь побольше, когда будет везти. Не прогадаешь.

– Я не умею играть, – напомнил Лиам холодно.

Фергюс почесал шею, задумавшись.

– Комбинации ты знаешь?

Лиам ничего не ответил. Мелодия в основном зале зазвучала как-то шаловливо.

– Этого хватит! – заверил его Фергюс. – Пожалуйста, пойдем.

– Я здесь не один вообще-то. – Лиам окинул его своим быстрым надменным взглядом.

– А Кензи тоже с нами хочет, правда? – и Фергюс с вызовом посмотрел на меня. В этот момент что-то промелькнуло в его темном взгляде, и я готов был клясться, что это была какая-то дьявольская искорка.

«Сегодня Лиам потеряет сто тысяч», – подумалось мне, а вслух я сказал:

– Не знаю.

– Просто будешь наблюдать за игрой со стороны, – успокоил меня Фергюс.

Вот, значит, какую роль он уготовил мне сегодня. Роль наблюдателя.

Лиам продолжал пристально смотреть на Фергюса.

– Сегодня тоже будет драка?

От этого его вопроса мне стало не по себе.

В смысле, «тоже»?

Фергюс загадочно улыбнулся и покачал головой.

– Я когда-нибудь не выполнял того, чего обещал?

– Драку ты мне не обещал, однако она случилась.

Я попытался вспомнить все подробности этой истории.

Фергюс достаточно долго молчал, подбирая слова.

– Когда любимое дело перестает приносить счастье, нужно добавить немножко озорства и удовольствия, и страсть вспыхнет с новой силой. – Когда он произносил эти слова, его глаза горели, а кудрявые волосы будто стали еще темнее, залитые тенями.

Лиам пристально поглядел на товарища.

– Я знаю только комбинации, – повторил он.

Фергюс, всем видом показывая свое удовольствие, поднялся из-за стола.

Не знаю, как это подействовало, но это подействовало. Уже через пять минут мы направились по широкой лестнице на тот самый второй этаж. Лиам установил табличку «Занято» на нашем столике и, объяснив что-то Эдит, последовал за нами.

Фергюс ускакал вперед, но напоследок сказал:

– Делайте вид, что мы не знакомы!

Лиам тогда так на него воззрился, что я был уверен, он сейчас же откажется от этой затеи.

Но этого не произошло.

– Я не собираюсь делать высокие ставки, – шепнул мне он на выходе из зала. Видимо, заметил легкий испуг, отразившийся на моем лице.

Этот вечер открыл мне новые стороны их характеров.

Все действо происходило на втором этаже, в небольшой комнате, где помимо нашего стояла еще парочка столов. Я, как и условились, подошел чуть позже, странно озираясь и делая вид, что пришел всего лишь «посмотреть». Благо вокруг стола уже столпились люди. Я бросал аккуратные взгляды на Эдит, остановившуюся около другого столика и наблюдавшую за чужой игрой. В сравнении с тем, как она выглядела в начале вечера, было видно, что она подрасстроилась. Возможно, я должен был подумать о том, чтобы постараться как-то развлечь ее или хотя бы составить компанию. Я не знал, что сказал ей Лиам, но они пообещали ей бильярд, а затем привели смотреть на игру в покер.

Фергюс и Лиам уже были здесь. Фергюс, пришедший раньше нас всех, расположился напротив рыжего паренька, поигрывавшего одной правой рукой фишками. Помимо их троих за столом расположился мужчина лет пятидесяти и молодой парень, который внушал мне больше доверия, чем этот знакомый Фергюса.

– Сегодня с нами новенькие, – сказал щеголеватый парень, растягивая гласные. Его Фергюс и назвал своим другом.

С первых секунд игры я заметил изменения в Фергюсе. Игра меняла его: он из растерянного, шутливого, местами невнимательного за секунды превратился в пронырливого опоссума, выслеживающего змею по кустам и готового к броску в любой момент.

Игра началась. Заиграла новая оживленная мелодия, с каждой секундой все больше набирающая обороты.

Я поглядел на того парня с шустрыми глазами и плутовскими манерами. Сейчас его интересовал только Лиам с его каменным лицом, ведь первым делал ставку именно он.

Я наблюдал за его рукой. Одна красная фишка оказалась на столе.

Я вообще не разбирался в покере тогда, поэтому никакие умные термины использовать не мог и не хотел, но до меня дошло, что ставка была маленькой.

Фергюс, увидев это, прикрыл глаза и устало усмехнулся.

Никаких надменных высказываний со стороны того высокомерного паренька в сторону Лиама не было, только молчание и ожидание игры.

Рыжий парень сидел по левую руку от Лиама, поэтому делал ставку следующим. Две красные фишки оказались на столе, и крупье принялся раздавать карты. Лиам сидел не шевелясь, медленно наблюдая за всем этим действом.

Фергюс принял абсолютно расслабленную позу, прежде чем взглянуть на свои карты. Он аккуратно приподнял карты, раздвинул их одним пальцем, и что-то почти невидимое, невесомое, всего одна эмоция проскользнула по его лицу. Внутренние уголки бровей слегка приподнялись, а через секунду опустились, и он, закинув ногу на ногу, сложив руки на груди, вернулся к своему расслабленному состоянию.

Лиам тоже ознакомился со своими картами, но никак не изменился в лице.

Круг ставок возобновился, как только это сделали все. В этот раз первым начинал Фергюс.

– Пас, – сказал он задумчиво и выбыл из игры.

Лиам бросил настороженный взгляд в его сторону. Ставка была критически маленькой, он мог бы просто поддержать ее и тем самым остаться еще на один круг. Но ничего подобного не случилось, у Фергюса уже тогда была своя игра.

– Карты плохие, – развел он руками в ответ на недовольный смешок незнакомца с темными волосами.

Мужчина постарше и еще один парень, все время поглядывающий только на стол перед собой, уравняли ставку[33].

Игра продолжалась, раскрыли первые три карты.

Фергюс все так же молча наблюдал за игрой, когда Лиам с абсолютно безразличным лицом поставил три розовые фишки. Позже я узнал, что цена одной такой – пять тысяч.

Взглядом Лиам вперился в знакомого Фергюса. Лицо того посерьезнело, хотя все это время на нем сохранялось слегка задорное выражение. Он внимательно изучал лицо Лиама, а через секунду повторил его ставку.

Время слегка ускорилось, а свет в помещении будто бы стал ярче.

На лице Фергюса теперь не отражалось ни одной эмоции, он смотрел в одну точку на столе, как будто вся эта игра его даже не интересовала.

Раскрыли еще одну карту, и время перестало существовать.

Так выглядели мои сны, не явь.

Будто бы время всегда бежало опрометью, а жизнь Лиама застопорилась и осталась замороженной. Теперь же режимы просто переключили, джаз остановился, а Лиама сняли с паузы. Его зрачки слегка увеличились, а средний и указательный пальцы начали постукивать по столу. Лиам облизнул обсохшие губы и подвинул к центральному полю половину своих фишек.

Его глаза ожили, когда он взглянул на того паренька по левую руку. Теперь это не были холодные глаза Лиама. Это были глаза человека, понявшего какую-то истину.

Парень внимательно оглядел Лиама. Наверное, он думал, что тот блефует.

Это не был блеф, это я знал уже тогда. Какие бы карты ни были на его руках – либо это не было блефом, либо я не знал Лиама совсем.

Парень сравнял ставку, но ни к чему хорошему это не привело. У Лиама оказался флеш-рояль.

Каким бы ни был я несведущим в картах, одно я знал точно – флеш был фантастикой. По залу пробежал изумленный гул. Кому-то за соседним столом шепнули о невероятном везении, из-за чего даже прервалась чужая игра. Это сказка, какая-то иллюзия.

Фергюс поймал мой испуганный взгляд и мрачно улыбнулся.

– Новичкам везет, – протянул он, поджав досадно губы и обращаясь к своему главному сопернику за этим столом.

Парень медленно наблюдал за тем, как его фишки перекочевали в поле по правую руку.

Изначально они договорились на три игры, поэтому действие продолжалось.

Во второй игре Лиам шел не так уверенно, его ставки были маленькими, а рука оказалась бедной. Глаза же его по-прежнему горели, будто бы он все еще не мог забыть пережитого триумфа.

Фергюс все время уравнивал небольшую ставку, а на третьем раунде опять спасовал.

Выиграл мужчина в возрасте – удача была на его стороне. Теперь уверенность того парнишки поубавилась еще больше. Он за скрытыми картами везде видел одни каре и стрит-флеши.

Как объяснил потом Фергюс, во втором раунде тот парень проиграл с более сильной комбинацией только из-за страха.

Третья игра началась незаметно.

Эдит куда-то исчезла. Ее не было ни рядом с нашим столиком, ни на этаже. И в этот раз я снова позабыл о девушке. Не сейчас, но чуть позже мы обязательно все извинимся перед ней. Куда она подевалась – мне было до сих пор неизвестно, да и не так интересно, как то, что происходило за этим столом, в особенности с Лиамом. Я весь втянулся в игру, не замечая, как перекочевал за спину того высокомерного паренька.

Фергюс с Лиамом совершенно не подавали виду, что были знакомы. Фергюс теперь будто скопировал черты Лиама: на его лице преобладали холодность и безразличие. Он задумчиво посматривал на карты в центре стола и бросал редкие взгляды на своего, незнакомого нам, товарища. В последней игре он все чаще засматривался на меня, а я не мог этого не заметить.

Его старый друг теперь начал более агрессивную игру, почти сразу его ставки стали расти, а Лиам только и успевал, что равнять их. Я верил Лиаму, если тот делает ставку, значит, на то есть весомые причины. Из всех за столом я верил только ему. Фергюс не вызывал у меня доверия хотя бы потому, что его эмоции шли врозь его действиям. Например, его загадочная улыбка, когда он произносил слово «пас».

Мужчина в возрасте был склонен к блефу, я понял это сразу. Не знаю почему, но я был в этом уверен.

Все присутствующие обмерли, когда на первых выложенных картах в третьей игре Фергюс вдруг сделал высокую ставку. Он поставил двадцать тысяч. Были ли у него такие деньги? Нет, не было. Родители прислали ему накануне Нового года небольшую сумму, которой хватило бы только на билеты домой, но тем не менее фишки уже лежали на столе.

Я четко помню эти три вскрытые покоившиеся на столе карты, среди которых были две десятки, и то, как Лиам внимательно всмотрелся в лицо Фергюса. Тот будто не замечал его взгляда, он поглядывал только на одного человека за столом, и это был не Лиам.

Я заметил, как Фергюс медленно приложил два пальца к улыбающимся губам, а когда его друг вдруг отвлекся, постучал третьим по подбородку.

Лиам слишком торопливо отвел взгляд.

Теперь все мыслительные процессы в его голове пришли в движение. Все это приняло такой оборот, что Лиам, никогда ни к чему подобному не причастный, вовлекся во все это с такой участливостью, какой я никогда у него не замечал. Он уравнял ставку.

На самом деле, сегодня за столом играли только трое, другие двое, хоть и участвовали в этой игре и даже выигрывали, не были вовлечены в происходящее. За этим столом их не существовало.

Итак, Лиам поддержал довольно высокую ставку Фергюса, а значит, его карты не уступали или даже превосходили его. Я не знал, что за знаками они обмениваются и что за телепатические разговоры ведут. Я тогда удивлялся, как эту связь между ними не замечают другие, но, сам того не подозревая, оказался с ними в одной связке.

Банк за круг был собран.

Рыжий не знал, что делать. Я был готов поклясться, что из его ноздрей сейчас повалит пар, а Фергюс будто бы наслаждался всей этой ситуацией. Он внимательно следил за каждой его эмоцией, за каждым его движением. Он, словно довольный кот, оглядывал стол и лица присутствующих.

– У тебя нет сильных карт, – сказал он, чувствуя себя королем в этой ситуации.

Крупье недовольно цокнул языком. Я даже удивился, что он все еще здесь. У парня было два варианта: либо удвоить ставку, либо выбыть из игры.

И он удвоил.

Лиам жульничать никак не мог, а значит, война велась между этими двумя. Я посмотрел на Фергюса, который только что закатил глаза. Неужели он так нагло врет? Фергюс окинул меня быстрым взглядом, а затем, убрав непослушные кудри, лезшие в лицо, спокойно заявил о пасе.

Лиам выиграл и в этот раз. Знакомому Фергюса не хватило смелости увеличить ставку снова.

Мужчина в возрасте, который тоже участвовал в игре, с мрачным выражением лица похлопал в ладоши.

– Ты блефовал, – сказал Фергюс, перегнувшись через стол.

– И что? – спросил паренек с легким вызовом.

– Ты проиграл мне дважды, – произнес Фергюс заговорщически. – А еще блефовал и не смог отстоять свой блеф.

– Я тебе не проигрывал, не забывайся! – поморщившись, прошептал он. – Я проиграл ему, – и он развернулся в ту сторону, где секунду назад сидел Лиам.

– Тому, что флеш вытащил? Этому? Эх… Считай, что мне проиграл, – заметил Фергюс, задвигая стул.

Я будто в пьяном бреду поглядывал на эту небольшую стычку. Уж не знаю, какая вражда между ними стояла, но Фергюс ликовал.

– Вы шулеры! И это его абсолютно безэмоциональное лицо! Как я не догадался? – прошептал парень, с ужасом осознавая, что его обвели.

– Не волнуйся, шулер тут один – это твой мозг, а мы всего лишь друзья, и он, кстати, тоже, – Фергюс кивнул в мою сторону и выдернул меня из-за спины нахмурившегося мужчины.

Парень изумленно воззрился на меня и обвел взглядом людей, стоявших рядом, будто среди них могли затесаться и остальные члены нашей банды.

– Но у тебя есть потенциал, ты умеешь останавливаться. – Фергюс похлопал его по плечу. – Возможно, в человечество еще стоит верить, – сказал он уже мне, когда мы медленно направлялись к лестнице, оставив озадаченного парня за спиной.

– Как? – спросил я растерянно, спускаясь по лестнице под руку с Фергюсом.

Не знаю, что именно меня интересовало: флеш-рояль Лиама, то, откуда такие деньги у Фергюса, или что вообще сейчас происходило?

– Приятней, чем выигрывать, может быть только раскрытие чужого блефа. Парень слегка заврался, – пожал он плечами, глядя куда-то в сторону бара.

Я хотел спросить про деньги, но Фергюс меня опередил.

– Сейчас увидишь.

Лиам с Эдит уже ждали нас недалеко от выхода. Я заметил, как он потянулся за поцелуем, а она, увидев нас, слегка отодвинулась.

– И где же ты пропадала? – поинтересовался Фергюс, вальяжно закидывая руку на ее плечо.

– Вам бы помешала моя эмоциональность, – заметила она едким тоном, на что Фергюс рассмеялся.

«Точно обиделась», – поймал я себя на мысли.

Лиам схватил Фергюса за рукав пиджака и насильно развернул в сторону выхода.

– Что это было? – спросил он, слегка наклонившись в сторону растерянного Фергюса.

Эдит испуганно глянула на бармена, который внимательно прислушивался к перепалке.

– Ты выиграл сто тысяч, – пожал плечами Фергюс.

Его коричневатый плотный пиджак съехал на левую сторону, потому что Лиам все еще крепко держал его за руку.

– У меня было два флеша в одной игре, – прошипел он мрачно. – Объяснишь, как это возможно?

– Два флеш-рояля? – растерянно переспросила Эдит.

– Главное, что я опять выполнил обещанное. Я, кстати, тебе должен, – заметил он, наконец одернув рукав.

Слова о долге товарища слегка привели Лиама в чувство. Он бросил настороженный взгляд в сторону лестницы.

– Ничего ты мне не должен. Я сказал, что мы играли на двоих и согласен разделить выигрыш.

– Спасибо, – смущенно бросил Фергюс, мигнув мне.

– Это ничего не объясняет, – проворчал Лиам.

– Я, как всегда, ничего не понимаю, – оперлась на стойку Эдит. Ей от наших разговоров уже стало дурно.

– Надо было за игрой следить, – развел руками Фергюс. – Давайте мы выйдем отсюда, чтобы я мог покурить.

Лиама не надо было уговаривать, он сразу же направился к выходу и даже придержал дверь для всех нас. Мы вышли на темную улочку и, пройдя мимо пары зданий вниз по переулку, туда, где стояла машина Лиама, остановились, чтобы Фергюс мог перекурить.

Лиам встал около него и снова сложил руки на груди в ожидании объяснений.

– Ну, – мрачно напомнил он о себе, когда Фергюс закурил.

– Что? – поинтересовался Фергюс.

На Эдит было надето пальто, но под ним было платье, и теперь она замерзала, немножко выпившая и переминающаяся с ноги на ногу.

– Фергюс, если не он, то я тебя побью.

Фергюс поглядел на нее недоверчиво. Мы стояли в свете фонаря, а он и вовсе встал так, что глаза его сейчас были похожи на два солнечных затмения: радужки скрылись за темной пеленой, а дым от сигареты приглушал свет двух скрытых солнц. Глядел он слегка насмешливо.

Эдит с силой стукнула кулаком по его плечу.

– Ну что? Ничего необычного, просто разбираться надо в людях, а ты мог бы и поблагодарить, деньги заработал все-таки.

Лиам не двигался.

– Вы думаете, он просто так там стоял и следил за игрой? – Фергюс махнул сигаретой в мою сторону. – Я только по его лицу прочитал столько, сколько ты не смог бы за весь вечер.

Мои брови приподнялись.

– Ты знал, что в третьем раунде спалил его карты? Мне оставалось только считывать эту информацию по твоему лицу. Вам просто многое неизвестно, вот и все.

– А тебе известно, – подал голос Лиам.

– Ты знал, что настоящее удивление длится две секунды, все остальное – наигранность? У Марка весь третий раунд были подняты плечи, и он делал высокие ставки, а значит, он был не уверен во всех своих действиях.

Лиам покачал головой и поглядел на небо, будто бы прося помощи.

– Я заставил его сомневаться в себе, а ты мне в этом помог.

– А мое везение? – не выдержал Лиам.

– Всего лишь везение, ты и сам догадался, – усмехнулся он и подмигнул Эдит.

Ализ медленным шагом, почти медитативно пересекала Бедфорд-Сквер. Она смотрела на пустую дорожку, напрягала слух, раздумывая, когда же ее терпение или же терпение ее спутника даст трещину. Вдалеке послышался тихий звук – возможно, какой-нибудь зверек вскарабкался по морщинистому стволу старого платана. Весь парк был погружен в полуденную зимнюю дрему. На дворе стоял февраль. Зима вскоре должна была закончиться, а с весной всегда приходило легкое, радостное настроение, и она уже ждала этого обновления, облегчения, когда все накопленные за год проблемы будто бы становились незначительными, будто бы все эти тревожные мысли уходили в никуда, и тебя отпускало. Она любила весну.

– И кто же пришел первым? – поинтересовалась она у Уолтера Макинтайра, стараясь казаться заинтересованной.

– Мы первые, то есть наша Офелия.

Так звали лошадь, победившую на соревнованиях и добавившую к и так весьма приличному состоянию Уолтера неплохие деньги.

Второй раз за неделю Ализ соглашалась на встречу с ним, чтобы не умереть от давления своих всепоглощающих мыслей.

– Будем праздновать, – с надеждой в голосе заверил ее Уол. Видимо, она опять надолго забросила и так уже мертвый диалог.

– Я рада, что все удачно сложилось.

В другое время этот парк с его томной дремой и холодной тишиной даже успокоил бы ее, но не сейчас.

Кензи не выходил на связь уже больше трех дней – пропал сразу после того, как отправил книгу. Все это время он писал о пережитой травме и не поделился с ней своими переживаниями раньше.

Мороз пробежался по коже от того, как сильно тишина парка контрастировала с ее внутренним состоянием.

Как это все сюрреалистично. Разве она могла понять, как это его волнует? Все его записи были такими искренними, его истинные мысли были вложены в эти страницы. Его мысли о ней, обо всех. Ализ была картиной – вот как он ее видел. Холодным изображением на стене.

Она успела прочитать от силы десять глав, прежде чем стала его разыскивать.

– Вот видишь, – улыбнулся Уолтер. – Как мы развеяли твою тоску. Нет ничего полезней вечерней прогулки по свежему воздуху.

– Я и забыла, как красиво в этом парке, – сказала Ализ и мысленно послала Уола подальше.

Стоял свежий, по-настоящему английский день – солнце светило, но не ярко, потому что пряталось в легкой дымке. Такою же дымкой был теперь подернут почти незримый конец дорожки.

Она, в общем-то, никогда не обретала Эдит и остальных, поэтому никого и не теряла. Конечно, она чувствовала какую-то чистую, незамутненную грусть, как только начинала думать о трех разрушенных жизнях, но не о Кензи и о себе. Ее мозг всегда возводил стены в такие моменты. Она не плакала – просто мысли множились, пересекались, накладывались одна на другую, и от этого становилось особенно тошно.

Теперь, когда прошло столько лет и все это поросло мхом, разве могла она понять, что его до сих пор терзает это?

В попытках понять чужие мысли обязательно настает момент, когда сюжет решает отбиться от рук и внутри него начинают хаотически множиться произвольные, но наделенные одинаковой степенью правдоподобия смыслы.

Что-то очень острое кольнуло Ализ прямо в сердце. Маленькая иголочка далекого, почти забытого уважения к Лиаму.

– Сегодня я угощаю, – сказал ей Уол.

Вдали проступили очертания ворот парка.

Как становится тепло на душе, стоит подумать во время такой прогулки, когда ты не с теми людьми или не в том месте, что что-то все еще вызывает у тебя эмоции, что дома тебя еще ждет островок спокойствия.

Думал ли Лиам в таком ключе об Эдит, когда занимался своими научными изысканиями?

– Нет, это я угощаю! Или, по крайней мере, давай выпьем шампанского, прямо сейчас. На вечер у меня другие планы.

Весь день она то и дело поддерживала подобными фразами эту совсем не интересующую ее беседу.

И зачем она согласилась на прогулку?

Уолтер – сын одного из знакомых ее отца, который уже около года подводил ее к самому важному, по мнению родителей, этапу жизни. Он был симпатичным и высоким, с холодным британским выражением лица и прямыми тонкими губами, но почему-то, как только мысли Ализ заходили дальше его внешности, она погружалась в ленивую дрему, из которой потом не могла выбраться около месяца. До повторного появления в ее жизни Кензи она почти совсем потерялась в своих желаниях.

Мысли вернулись в ставшее привычным за несколько дней русло.

Ее до сих пор шокировал один факт: Лиам был такой значимой фигурой в жизни Кензи, а она об этом и не подозревала.

Может, отправить письмо Эдит?

Нет, нельзя! Нельзя ни в коем случае лезть в ее жизнь. Эта девушка пережила, возможно, более сильную травму, чем остальные.

Может, попросить полицию вскрыть дверь в его квартиру, но на каких основаниях? Может, он уже переехал? В таком случае где его искать?

Она почувствовала такую невероятную легкость в голове, что невольно схватилась за рукав Уолтера.

– Что с тобой? – удивился тот, ища глазами ближайшую скамейку.

– Нет, только не сидеть, пойдем перекусим чего-нибудь, – твердо ответила Ализ в надежде побыстрее убраться домой.

Жан Пьер проснулся от тихого, едва слышного стука по дереву.

Он медленно поднялся и, накинув темную рясу, направился к двери. Полунощница[34] уже прошла, и сейчас он отчетливо чувствовал, как ночь перешла во вторую свою фазу. Тогда что же произошло?

Он тихонько отворил скрипучую дверь и выглянул в коридор.

Гавриил прижался к темной каменной стене. Свет фонаря бросал четкие, густые тени, какие можно было бы найти только на гравюрных изображениях. Только каменная поверхность могла передать свет и тень настолько эффектно.

– Что случилось? – спросил Жан.

Пастор был чем-то озадачен или даже напуган, он вертел головой, осматривая обе стороны коридора, как будто бы из темноты могли появиться те, от кого он бежал.

– Вильгельм разыскивал меня среди ночи, не знаю уж зачем, но, не найдя меня, отправился в библиотеку. Огибая храмину со стороны кухни, он заметил, как таинственная тень шмыгнула из кухонной двери к огородам. Он погнался за тенью, пытаясь понять, кто это, и нашел в огородах мужчину. Мужчина в возрасте, он сидел прямо там на каменной лавочке, в зарослях кустов, и, что-то повторяя, качался из стороны в сторону. Вам нужно это видеть, без вас мы не могли решить, что делать.

Жан слушал всю эту повесть с серьезным, но не слишком суровым видом.

– А где ты был в то время, как тебя разыскивал послушник? – спокойно поинтересовался он.

– Я там и был, в огороде, на ночном дежурстве, когда услышал их топот и голоса.

– Тогда что же вам не дает покоя? Позаботьтесь о бедняге должным образом, поселите в одну из келий, и будем ждать утра, – на этих словах Жан уже собирался возвращаться к себе, когда послушник вдруг резко воскликнул:

– Нет, вы должны быть там, старик почти бесноватый, он все время заверяет, что потерял нечто, и руки у него трясутся! Как будто мы все тут что-то от него скрываем!

Жан оглядел послушника и заявил:

– Ступай и успокойся, я буду через десять минут.

Одевшись как подобает пресвитеру, Жан направился западным коридором. Поднявшись в церковь, он сразу же увидел фигуру перед главным алтарем. Он подумал, что это по-прежнему Гавриил, но обнаружил того секундой позже у дальней колонны с тремя другими послушниками.

Пастор Алар стоял неподалеку от согнувшейся фигуры и шептал молитвы.

– Отец Жан, – начал тот, кивая в сторону незнакомца. – Мы нашли его на одной из скамей. Всех удивило, что ни на вечерне, ни на полунощнице его не заметили.

В этот момент незнакомец бросился к Жан Пьеру. Пресвитеру совсем недавно минуло сорок лет, но как только он стал занимать столь высокое положение в церкви, то сразу решил заботиться о тех, кто ночью ищет кров в этих стенах. Он все еще помнил то, как его самого принял этот собор.

Мужчина, подлетевший к нему, был несколько старше. Он обратился к нему как к брату и начал что-то лепетать не то о спасении, не то о нахождении.

Он поздно понял, что неправильно обращается к Жану Пьеру, и начал заново с «ваше преосвященство», хотя Жан не был епископом.

– У меня украли то, чем я дорожил, – он запнулся. – Я пришел, потому что знал: вы поможете, вы знаете, как мне помочь.

Пастор Алар склонил голову, как бы показывая, что, к его сожалению, это не в их силах.

– Ночь – не время для решения таких вопросов, сейчас вас проводят в комнату, где вы могли бы помолиться и отдохнуть, – сказал Жан Пьер и слегка поежился от того, какой холод царил в главной зале. Давно он не бывал здесь в такое время.

Необъятное каменное пространство со строгими рядами колонн, которое никогда не обогревалось должным образом.

– Нет, нет, сейчас самое время, можно я расскажу вам все наедине? – он вцепился в локоть Жана Пьера и прошептал это так, чтобы никто вокруг не услышал.

Пресвитер сделал медленный вдох, а затем, позвав пастора Алара одним взглядом, сказал:

– После утренней молитвы обязательно, а сейчас простите меня.

Несколько послушников подошли к старику, показывая свое намерение увести его отсюда.

– Утром может быть поздно, это дело не терпит отлагательств! Если вы уважаете стены этого древнего места, ради них выслушайте!

Жан Пьер сделал медленный глубокий вдох. Все это никак не вписывалось в рамки приличия хотя бы потому, что было похоже на открытую манипуляцию.

– Если вы уважаете стены этого собора, вы дождетесь утра, – спокойным голосом ответил он старику.

Жан Пьер оставался в трансепте[35] до тех пор, пока шаги уходящих не стихли. Только теперь он вспомнил, что старик что-то прикрывал своей накидкой, что-то держал у груди, будто бы боясь, что у него это отнимут, но ему ничего не оставалось, кроме как следовать за послушниками.

На книжных страницах писатель способен создать или по крайней мере воссоздать чувство наслаждения, которое нам несет еда, питье, созерцание красивых вещей. Однако о чем, как правило, редко пишут, так это о том, каким живым и жгучим бывает наслаждение от чтения. Оно подобно погружению в бездонную пропасть. Оно раскрывает бутон слова.

Воображение трудится, напрягается, создает нечто сухое, бумажное, и редкие люди, такие как Лиам, способны подбирать живые слова для избитых тем.

Мне первому доверили знакомиться с исправленным докладом, и я уже, вероятно, по десятому разу упивался его страницами.

Представьте себе, автор пишет доклад, а читатель знакомится с ним, и таким образом они оказываются наедине друг с другом и ведут диалог.

Я бегал по строчкам глазами и пытался прочувствовать и понять то знание, которым владел Лиам.

Я утонул в докладе, задумываясь над тем, от того ли мне интересно, что это творение Лиама, а каждое слово обладает жизнью и формой, потому что рождено его мыслями? Работой Алена я так не зачитывался. Было бы так интересно, если бы мне вручили тетрадь Алена и выдали за работу Лиама?

Жан Боррель проверил доклад, и после пар в четверг Лиам забрал у него версию с правками. Он объявил о том, чтобы мы ждали его в библиотеке, а сам отправился к Жану Боррелю.

Мы устроились за одним из столиков возле окна, в том углу помещения, где людей было поменьше. В этот раз мы, включая Ализ, сидели и ждали нашего вождя, готовые выслушивать новые указания.

Ализ открыла тетрадь и стала дописывать лекцию о трансформации и роли в архитектуре дорического ордера[36]. Некоторое время мы все завороженно наблюдали, как она методично и спокойно делает заметки среди этой глубокой тишины библиотеки. Даже Фергюс молчал и, опершись на локоть левой руки, смотрел на ее скользящую кисть. Я первым понял, что это попросту неприлично, и перевел взгляд на второй этаж библиотечной галереи, где находились всё те же стеллажи и временами сновали ученики. Прямо над нами, на втором ярусе, около окна сейчас тоже находился стол и, быть может, кто-то за ним даже сидел.

Отчего-то мне понравилась эта мысль.

– Ну как твои дела? – поинтересовался Фергюс у Эдит, наблюдая за Ализ.

– Хорошо.

Выражение лица Эдит сегодня не было таким улыбчивым и мягким, как обычно. Она спокойно вела диалог со всеми, но даже от меня не укрылась некоторая сухость. Когда Эдит что-либо расстраивало или обижало, она становилась похожа на Лиама: малоразговорчивая, с вечно хмурым лицом и не сказать чтобы с хорошими манерами. В такие моменты она обычно вскидывала брови, отворачивалась от человека, будто вообще не с ним разговаривает, хлопала дверьми.

Все вокруг могло повлиять на настроение Эдит. Незначительный всплеск эмоций со стороны Фергюса мог привести к тому, что от ее руки пострадала бы какая-нибудь мимо пробегающая кошка или даже сам Лиам.

– Ты что, обижаешься? – поразился он.

– На что?

– Сама знаешь.

– Не знаю.

– Ты злишься, – поразился Фергюс.

– Нет.

«Занимательно получилось», – подумал я и отвел глаза от всех, потому что теперь мне стало еще более неловко. Я ненавидел всю эту ситуацию еще больше, чем манеру Фергюса припоминать то, что уже нужно бы забыть.

– С тобой поговоришь – что меду напьешься, – продолжал он подначивать ее.

– Конечно, – заверила она, и в ее глазах промелькнула обида.

– Что «конечно»?

Я заметил, как поежилась Ализ.

– Может быть, ты бы извинился? – не выдержала Эдит, обратив на Фергюса все свое внимание.

– Я? – поразился он.

– Да, ты, тебе ведь никто, кроме меня, этого не скажет.

– Чего не скажет?

– Ой, все! – махнула она рукой и опять стала наблюдать за Ализ.

Я удивлялся, как та механически водила рукой по бумаге и не обращала внимания на происходящее.

Фергюсу уже не нужно было продолжать. Он посеял эти семена чувства, грызущего Эдит изнутри, и оставалось только дождаться всплеска ее эмоций – не прошло и нескольких секунд, когда она развернулась к нему.

– Ты совершенно меня не уважаешь! – заявила она.

Фергюс засмеялся так громко, что где-то вдали в небесах моргнула молния. Эдит мрачно покачала головой.

– Почему не уважаю? – ласково спросил он у нее.

– Ты все время меня перебиваешь, смеешься, когда я рассказываю что-то серьезное, и признайся, что рядом с Лиамом у тебя вообще мозг отключается.

Из-за стеллажей послышалось покашливание, и Ализ впервые подняла голову.

– Я тебя уважаю, – заверил ее Фергюс насмешливо, дотрагиваясь до плеча. – И по секрету признаюсь, что твое общество мне даже интереснее, чем Лиама. Теперь довольна?

В глазах девушки появилась влага – признак приближающихся слез.

Фергюс, видимо, это тоже заметил, потому что наклонился к ней и обнял за плечи, прижимая к себе.

Я метнул на них быстрый взгляд. Эдит сразу же вырвалась из его объятий, но то мгновение, когда его кудряшки коснулись ее щеки, было настолько дружеским, настолько милым, что мне захотелось забыть все, что было здесь ранее.

– Ты так и не извинился! – заявила она мрачно.

– Извини, – послушно повторил он.

– Это не искренне!

– А как искренне? – растерянно спросил он. – Почему ты не обижаешься на Лиама или Кензи?

Взгляд Эдит обратился ко мне. И зачем он это сказал? Я, будто защищаясь, выдавил улыбку, от которой ее лицо еще больше помрачнело.

– Они умеют признавать свои ошибки и извиняться! – заявила она, переключившись на Фергюса.

Мне стало не по себе, потому что я не извинялся.

– Ну конечно, – заверил он ее и уставился в окно.

Оба замолчали, отвернувшись в разные стороны. Я мысленно превращал все это во что-то шуточное, несерьезное, в детскую ссору. Вот сейчас пройдет мгновение, они оба забудут обиду и снова примутся спорить и подначивать друг друга.

Этого не произошло.

– Не хочешь сходить за кофе? – обратилась Эдит к Ализ.

Та сидела как ни в чем не бывало, склонившись над тетрадью. Темные волосы, стянутые в хвост, лежали у нее на плече.

– Только допишу, – ответила Ализ. Удивительное спокойствие.

– И как же Лиам извинялся? – вернулся Фергюс к избитой теме.

– Отстань, – шепнула она.

И с тех пор наступило молчание.

Я молчал, потому что молчал всегда. Фергюс – потому что его буквально заткнули, а Эдит в нервном молчании ожидала Ализ.

Лиам вернулся, когда девушек уже не было. Он уселся рядом с Фергюсом, который сидел тихо, уткнувшись в томик Гюго с тех пор, как девушки покинули нас.

Только раз он не выдержал и поднял голову, обращаясь ко мне.

– С женщинами со всеми тяжело, но с такими – особенно. Я надеюсь, что ты не последуешь за Лиамом как за учителем и не выберешь себе подобную. – Он захлопнул книгу, а потом снова раскрыл. – Я иногда думаю, возможно, это достойная расплата за ее ум и вечный позитив. А ты как считаешь?

Я пожал плечами.

– Возможно, в результате эволюции она просто отделилась от него, а раньше они были одним целым: он – разумом, а она – эмоциями, – усмехнулся Фергюс и снова уставился в книгу.

Стоило Лиаму оказаться рядом, он снова ожил.

– Ты извинялся?

– Чего? – мрачно переспросил тот.

– Перед Эдит, – шепнул Фергюс, указав себе за спину.

– Да, – только и ответил Лиам.

Внутри меня растеклось теплое и успокаивающее ощущение, будто это сделал я сам.

– Ты молодец! – хлопнул его Фергюс по плечу, отчего тот уставился на его руку.

– Тебе бы тоже стоило, – заметил Лиам, не глядя на меня.

Интересно, помнил ли он, что и мне надо было извиниться?

– Я вот только что этим и занимался. Оказывается, обида уже давно копится, а этот случай был последней каплей. Я что, такой плохой друг?

– Нет, – ответил Лиам, расчехляя исправленный доклад. – Просто иногда у тебя такое случается.

– А можно поподробнее?

– Сейчас ретроградный Меркурий, – выдал я, надеясь направить разговор в другое русло.

– Ты что, веришь в это? – поразился Фергюс.

– В космос? – язвительно передразнил его Лиам.

– Я просто пошутил, – попытался оправдаться я.

– Ну-ну, давайте еще гороскопы обсудим, и тогда они точно будут над нами подшучивать. Да они же ушли, чтобы нас обсудить, а вы не знали?

Я сомневался, что Ализ способна на такое.

– Да, Кензи, а когда у тебя день рождения? – спросил вдруг Фергюс.

Темы разговора скакали так быстро и хаотично, что я едва поспевал.

– Двадцатого февраля, – ответил я.

– Ближайший праздник ищешь? – поинтересовался Лиам.

– Получается, твоя дата ближе всех остальных, а твоя позже, – заметил он, тыкая локтем в бок Лиама.

Тот посмотрел на него с некоторой угрозой.

– Ну ладно, это всё мелочи, а что там Жан Боррель? Много ошибок исправлять?

– Не особо, – сказал Лиам уже тише. – Так, маленькие недочеты.

Он перелистнул пару страничек и начал показывать нам подчеркнутые предложения. Кое-где на полях можно было увидеть замечания, но их было не так уж и много. Хотя и такое количество ремарок, судя по лицу Лиама, задевало, а может, дело было совсем не в этом.

– Это же прелестно, – щелкнул Фергюс пальцами, – доклад готов, а бал через несколько дней. Думаю пригласить Ализ.

Губы Лиама сложились в тонкую линию, он бросил в мою сторону предупреждающий взгляд.

– Как думаешь, есть шансы? – добавил он к нашему молчанию.

– Я не знаю, – честно ответил Лиам.

– А ты кого пригласишь? – обратился ко мне Фергюс.

– Наверное, Эдит, – снова попытался пошутить я.

На этот раз у меня получилось, губы Лиама расплылись в улыбке, совсем ненадолго, пока сложенные листочки опять не привлекли его внимание.

– Его не устроило введение, вот здесь, про входную группу[37], – указал он пальцем на первый лист. – Кое-что про витражи и почти вся часть про символизм, это последние пять листов.

– То есть все то, что ты бы убрал в последнюю очередь, – хмыкнул Фергюс.

– Я уберу, – холодно отрезал Лиам.

– Конечно уберешь, а потом что? Будешь ходить и ворчать, что твой доклад не стоил того?

– Я хоть слово когда-нибудь говорил по этому поводу?

– Ладно, не столь важно, что об этом думает Жан Боррель, – сказал Фергюс утешительно.

Я удивленно уставился на этих двоих. Может, после разговора с Эдит Фергюс стал таким учтивым?

Лиам как-то напряженно поглядел на товарища. Казалось, он решал, продолжать с ним разговор или нет.

– Меня это не так уж и волнует, возможно, после праздников я предоставлю две версии.

Фергюс вопросительно приподнял брови.

– Что значит «две версии»?

– Я не верю, что историку могут нравиться такие сухие факты. – И Лиам положил ладонь поверх листов. – Он просто не доверяет мне и моим способностям искать информацию.

– Так, интересно. – Фергюс оттолкнулся спиной от скамейки и придвинулся к столу. – А ты хоть что-то нашел?

В глазах Лиама появилось холодное, отстраненное выражение.

– Я написал письмо пресвитеру Руанского собора. И мне пришел ответ, – все это он говорил совершенно обыденным тоном.

Улыбка на лице Фергюса расползалась все больше, а брови поднимались все выше.

– Когда успел и о чем ты его просил – об аудиенции?

– Да, – ехидно передразнил его Лиам. – Нет, я просил доступ к материалам о соборе, которых нет в Государственной библиотеке.

– Ты заплатил? – громко зашептал Фергюс.

– Нет, мне достаточно было сказать, что я учусь здесь и что мои родственники – известные историки из Шотландии, я даже указал их почтовый индекс.

Лицо Фергюса исказилось от ужаса и удивления.

– Что ты сказал? – переспросил он медленно.

– Он написал твоему отцу, и тот встал на мою сторону.

– Ты что, хочешь моей смерти?

– Твои родители меня уважают, – развел руками Лиам, остановившись взглядом на одном из стеллажей. – Я думаю, твой отец будет рад пополнить свою коллекцию.

– Они идут, – только и сказал я, заметив Эдит и Ализ в другом конце зала.

Лиам поглядел в ту же сторону, что и я.

– Ты понимаешь, что сделает мой отец, когда узнает, чем мы балуемся? – спросил Фергюс, потерев нос.

– А чем мы балуемся? – поинтересовался Лиам.

– Нельзя вот так просто ссылаться на моего отца, только потому, что тебе захотелось погоняться за сокровищами!

Девушки медленно приблизились к нашему столу и остановились около него. Они перестали говорить между собой и теперь поглядывали то на Фергюса, то на Лиама. Эдит держала в руке стаканчик с кофе. Перед Лиамом оказался пакет из крафтовой бумаги, на котором виднелись масляные пятна.

– Не вижу здесь ничего такого. Как только я ознакомлюсь со всей информацией, я отошлю твоему отцу письмо с подробным пересказом, – продолжал тот.

– Вы что, ссоритесь? – воскликнула Эдит, как будто в этом было нечто радостное.

– Нет, – мрачно ответил Лиам.

Фергюс переводил растерянный взгляд с лица Лиама на его руки и качал при этом головой.

– Я просто… Ты это серьезно? – спросил он. – И что же тебе ответил епископ? Мы непременно поделимся всеми секретами, которые только знаем?

– Мне ответил пресвитер собора, сказал, что у них есть некоторые документы, к которым они могут предоставить доступ только для ознакомления.

Фергюс вращательными движениями потер зону вокруг глаз.

– Ты совсем помешался, – изрек он.

Лиам слегка замер, а потом его губы сложились в горькую улыбку. Эдит тоже это заметила и в утешение аккуратно положила руку на его плечо.

Лиам отодвинулся от нее.

– Твоя теплая учтивость даже хуже его сарказма.

Эдит распахнула глаза – от него она такое слышала впервые.

Это была последняя капля в чаше терпения. Почти каждый день, на протяжении полугода, Фергюс вот так подначивал его. Наверное, поэтому Лиам и подпустил меня к себе. Он хотел простого человеческого понимания, возможности поделиться с кем-то и обсудить интересовавшую его тему.

«Вот это день, – подумал я, глядя на отрешенную Ализ. – Что ни день – то веселье».

– Это глупо, друзья мои, вот что я вам скажу, – поднимаясь, заявил Фергюс.

– Нет, это я скажу, – холодно отчеканил Лиам и быстрее его оказался во главе стола.

Он положил доклад и, глядя на меня, сказал:

– Я больше ни слова не желаю слышать о докладе и о том, чем я занимаюсь. Первым на изучение он пойдет Кензи, а дальше как хотите.

В тот день он ушел первым.

Мы стояли, вслушиваясь в его удаляющиеся шаги.

Вся жизнь Жана Пьера чудесным образом складывалась вокруг собора. Он уже и не помнил тех времен, когда играл на скрипке около этих древних стен. Как будто это было в прошлой жизни.

Даже когда он переживал кризисы, собор оказывался рядом, он поддерживал, давал ночлег и в конечном итоге стал новым домом. Однажды пресвитер нашел Жана Пьера – так же, как послушники нашли того старика прошлой ночью, – который к тому времени стал сиротой, и отправил учиться в протестантскую школу при соборе.

Тогда Жан Пьер уже понял, что над ним властвует судьба и их с собором связала тоже она.

Раньше он часто рассматривал фасады собора, но как только поселился здесь, стал видеть их так редко, что встречи с ними можно пересчитать по пальцам. Теперь у него было много дел внутри собора.

Эта странная мысль возникла из ниоткуда. Такое бывает: вот думаешь ты о логичных, имеющих под собой основание вещах, а в следующую секунду появляется шальная мысль. Она обычно не представляет из себя ничего особенного и пропадает через считаные минуты, но оставляет в сознании едва видимый отпечаток на следующие несколько часов, как будто кто-то приложился мокрой ладонью к чистому стеклу.

Миновав два коридора и кухонную зону, он оказался во втором крыле, где уже толпились послушники.

«Неужели не получилось прийти первым?» – с досадой подумал Жан Пьер и свернул за угол.

Пастор Алар тоже был здесь, стоял у стены напротив распахнутой двери в комнату неизвестного старца. Как только он завидел приближающегося Жана Пьера, сразу же метнулся к нему.

– Вам бы не следовало этого видеть, – выдохнул пастор Алар. – Дежурный нашел его, – он помедлил, – когда зашел узнать о самочувствии.

Жан Пьер остановился, медленно опустил руки и поглядел на пастора.

Не может этого быть. Просто не может.

Все его внимание и чувства сосредоточились на распахнутой двери в комнату неизвестного. Они сновали вокруг нее, соблюдая дистанцию, не приближаясь.

– Надо допросить послушника, – сказал он холодным тоном, все еще глядя в сторону двери.

– Лекари сейчас как раз там, осматривают. Отец, вы же не думаете, что он на такое способен?

– Что-то было при нем? – спокойно поинтересовался Жан Пьер.

Никто ни в чем не виноват, если что-то, что, по его мнению, прятал старец в складках своего плаща, все еще было с ним. Возможно, его преследовали и даже угрожали ему, не зря же он так настаивал на личном разговоре.

Он что-то скрывал, и это будет преступлением только в том случае, если это «что-то» пропало.

Он и сам не знал, почему его мозг превратился в холодный, расчетливый механизм. Наверное, потому, что если бы он стал размышлять над всем произошедшим, то провалился бы. Провалился бы в бесконечную яму из вопросов и сожалений.

– Да, – помедлив, ответил пастор Алар. – Вообще-то было.

Он окликнул одного из послушников, и тот, нырнув за дверь, через некоторое время вынес им небольшую папку, полную листов и перевязанную грубой тесьмой.

– Мы нашли только это, ждали вас, – пастор Алар оглядел холодное лицо Жана Пьера, а затем, кивнув, двинулся дальше по коридору. Он не ушел совсем, просто дал ему пространство.

Жан Пьер сделал глубокий вдох, а затем вынул ручку, которая находилась в небольшом кожаном чехле сбоку папки. Он повертел ее в пальцах и вернул обратно.

Это было не убийство, только не в этих стенах. Лекари еще всё проверят. Он просто был стар.

Жан Пьер перевернул первый лист. Он стоял всего в четырех шагах от распахнутой двери. Вокруг сновали послушники, которые обходили его и исчезали в проеме, но он почему-то стоял все там же, не покидая этого места.

Первый лист был запиской, адресованной ему.

Ознакомился ли с ней пастор Алар или Гавриил, который нашел его здесь первым? Он позволил себе сомневаться в верности Гавриила, а ведь тот сохранил все и передал ему.

Жан Пьер взглянул на лист, заполненный всего наполовину.

Текст записки гласил:

– Пригласи ее, – сказал мне Лиам на следующий день.

Пары наши длились вплоть до праздников. Были те, кто посчитал это кощунством и уехал домой уже сейчас.

Для меня было потрясением то, что Лиам до сих пор не помирился с Эдит. Если честно, я думал, он извинится в тот же день. Теперь из-за их ссоры я стал реже видеться не только с ней, но и с Ализ, что не помогало делу.

Было время, когда я думал, что они живут вместе. С таким раскладом у Лиама бы не осталось выбора.

Фергюс же, несмотря на холодность товарища, все время ошивался рядом. Сегодня за весь день впервые выдалась свободная минутка, когда мы остались наедине.

– Не могу, – признался я откровенно.

Лиам слегка нахмурился и напустил на себя скучающий вид. Сегодня он был в светлой одежде. Такие оттенки будто бы облагораживали его строгий профиль.

– Могу понять, – ответил он тихо.

Я развернулся вполоборота, опершись на высокий подоконник.

– Фергюс тоже хочет, – заметил я.

– Да, а ты пригласи.

Он стоял, сложив руки за спиной, не отрывая глаз от двери в аудиторию.

– Почему не он?

Лиам постучал левой ногой, а затем перевел на меня один только взгляд.

– Не знаю, я в тебе раньше это заметил.

«Это не ответ, – проплыло на задворках разума. – Разве так можно судить?»

– А ты c кем пойдешь? – выпалил я.

Он мрачно улыбнулся и прикрыл усталые веки.

– Один.

Я чуть не ляпнул «Сочувствую» или что-то в этом роде. Спасибо, что успел вовремя остановиться. Но что ответить на такое? Что он будет делать там один?

Эдит, мечтавшая об этом дне столько времени и оставшаяся без партнера для ее любимых танцев.

Эдит обиделась, а это она умела делать. Если она дулась на Фергюса около двух дней, пока тот не соизволил извиниться, неужто сейчас она не явится на бал?

– Она пойдет, – сказал Лиам, будто читая мои мысли, – она сделает все, чтобы я ощутил, как ей больно. Придет с Аленом, наверное.

Я отвел взгляд и поглядел на пустую лужайку за окном. Даже погода уже отдыхала – никакого дождя или ветра, только тишина.

– И что будешь делать? – спросил я участливо.

– Ничего.

Я бросил на него взгляд, а затем снова посмотрел на пейзаж за окном.

Лиам глубоко вздохнул. Он мог бы пригласить кого-то, но тогда сделал бы ей еще больнее. Эдит могла бы испытать ревность, а испытает только стыд за свою месть.

Мне хотелось спросить про Алена, но я чувствовал неловкость. Как сделать это так, чтобы Лиам не подумал, что я вторгаюсь в его личную жизнь?

– Почему она позовет Алена? – постарался смягчить я.

– Я не знаю, – пожал плечами Лиам.

Наступило молчание. «Ну вот, все-таки не стоило спрашивать», – подумалось мне.

Я вернулся к изучению пейзажей за окном и снующих в пальто человечков. Указательный палец начал выводить невидимые узоры на подоконнике.

– Просто она знает о моем отношении к нему, – прошептал Лиам. – Она могла пойти с Фергюсом, и я бы был спокоен.

Лиам отвел взгляд от двери и вообще переменил свое положение в пространстве. Он развернулся лицом ко мне.

Я покачал головой, чтобы хоть как-то поддержать беседу.

– Ален говорит прямо о том, что хочет, а она любит честность.

– Я думаю, ей не нравится, когда говорят прямо, – нашелся я с ответом.

Лиам внимательно всмотрелся в мою робкую улыбку, а затем искренне рассмеялся. Его смех был низким и гортанным. Мне стало не по себе от мыслей о том, насколько же редко можно было услышать этот звук.

Лиам снова вернулся к изучению двери, но искренняя улыбка так и осталась на его лице. Мне стало так приятно от того, что ее вызвал именно я.

– Я почему-то уверен, что Ализ согласится, – добавил он.

И она согласилась. Я отнесся к этому как к новогоднему подарку, потому что до конца не верил в свой успех. Сейчас, возвращаясь мысленно в то время, я думаю, каким смелым нужно было быть, чтобы пригласить ее куда-то снова после того, как она отказалась идти с нами в прошлый раз. Но я все это объясняю магией Лиама – наверное, он заразил меня своей удачей и энергетикой, раз у меня так все удачно получилось. Все это я считал его заслугой и тогда, и сейчас.

На следующий день я узнал о том, что Лиам и Фергюс уехали куда-то на два дня. Кажется, мне об этом сказала Эдит, я помню этот отрезок времени смутно. Помню только свое удивление по поводу того, как легко у Фергюса опять получилось окрутить недоверчивого Лиама.

Я не виделся ни с кем из них вплоть до самого бала. Мне кажется, что все воспоминания о том вечере такие туманные, неопределенные и будто бы окутанные волшебным флером. Я помню, что начиналось все с танца.

Я не видел никого из друзей, кроме Ализ, пока не подошла к концу первая композиция. Все вместе мы вплыли в огромное, расчищенное пространство зала – тогда и зазвучали первые ноты. До танца я старался не смотреть на Ализ, но, когда это случилось, поймал себя на том, что смотрю на нее слишком долго. Мне не совсем нравилось то, что она воспринимала мое приглашение как должное, как дружское и само собой разумеющееся, но тогда меня это особо не волновало.

После того, как музыка стихла, я стал замечать, что все разбредаются к своим столикам, а нас с Ализ проводил какой-то мужчина, скорее всего официант.

Мест за столом было пять, и все они пустовали. После того, как мы заняли свои, все и началось.

Снова зазвучала музыка, но уже тише, как бы вторя словам говорящего. Только сейчас я заметил, что все столы будто бы составлены вокруг чего-то более важного в этом зале.

В центре все еще оставалась небольшая расчищенная площадка, а за ней – небольшой постамент с большим троном-креслом, выполненным из дерева и украшенным резными змеями.

Говорил Фергюс, что поразило меня не меньше, чем этот строгий трон.

Я посмотрел на изумленную Ализ, а затем оглядел зал, пытаясь отыскать знакомые лица. То тут, то там я видел тех, с кем учился второй год, а где-то мне даже встречались лица старшекурсников.

Я заметил какое-то движение в центре зала, а посмотрев туда, узрел короля этого бала.

Лиам в строгом светлом костюме спокойной, обыденной походкой приблизился к своему трону и устроился в нем так, как будто это была очередная пара, а он стал лектором.

В сновидении меня это не особо поражало, я тогда это вообще воспринимал за действительность.

Фергюс был в бархате зеленого оттенка – вот это уже интереснее.

– Как бы это ни было грустно, но желание есть желание! – он развел руками и отошел чуть левее.

Теперь от пола будто бы стал исходить холод.

Я услышал тихий вздох Ализ, устроившейся справа от меня.

Лицо Лиама оставалось неизменным. Он сидел на своем троне, внимательно слушая то, что рассказывает Фергюс. Тот же улыбнулся ему и слегка поклонился. Темные кудри качнулись.

Фергюс отвел левую руку в сторону, как бы приглашая кого-то. Дверь тут же распахнулась.

Весь зал затих, даже король вечера задержал дыхание.

В зал вошла Эдит. Мне не хотелось думать, что ее ввели, но за ней шли двое мужчин, наверное официанты, потому что они очень напоминали мне мужчину, виденного мной ранее.

На лице Эдит застыло выражение безразличия и спокойствия, впрочем, и во всей ее походке читалось то же самое.

Фергюс расставил ноги пошире, а затем развел руки так, как будто не видел ее долгими месяцами.

Мое воображение до сих пор рисовало мне Эдит в том зеленом платье, в каком я видел ее тем вечером в баре.

Она и не взглянула в сторону трона, один только Фергюс привлекал ее внимание. Она подошла, или, точнее, ее подвели к нему. Фергюс слегка склонил голову, а затем махнул рукой тому мужчине, который остановился позади.

В его руках сразу же очутилась змея. Она извивалась, будто ее не кормили несколько недель, ее даже не усыпили – змея обвилась вокруг руки мужчины и посмотрела на Фергюса своими немигающими глазами, высунула раздвоенный язык, как будто бы что-то докладывая ему.

Фергюс посмотрел на Лиама, спрашивая разрешения. Лиам сидел все там же, не меняя позы и выражения лица: будто бы все это – спектакль, на которой он не может влиять, но за которым может наблюдать.

Фергюс улыбнулся мужчине со змеей и махнул рукой в сторону Эдит. И тот принялся разматывать змею со своей руки. Он держал ее так, что змея висела, покачиваясь в воздухе, как черная лента. Тогда он принялся наматывать ее гибкое тело на руку Эдит, внимательно наблюдая за головой змеи.

В тот момент, когда змея полностью опутала руку девушки, Эдит метнула взгляд на нас с Ализ.

В ее взгляде я мог прочитать мольбу о помощи, но мы уже ничем не могли помочь. Змея укусила ее за запястье, но я продолжал смотреть в ее глаза.

– Какая она красивая, – выдохнула Ализ.

И тут же рядом с ней, миновав круг на мраморе, оказался мужчина с такой же змеей. В его глазах читался немой вопрос.

Она кивнула. Не успел я возразить, как такая же змея оказалась и на ее руке.

Я застыл в немом ужасе, ожидая укуса, но ничего не случилось. Я с ужасом глядел на то, как тонкую, нежную руку Ализ опутало чешуйчатое тело, и ничего не мог поделать.

Мужчина слабо улыбнулся ей и исчез между столиков.

Теперь зал смотрел на Эдит, на которой к тому времени было уже порядка десяти змей.

Фергюс улыбался и ждал окончания процесса. После того, как последняя из змей обвилась вокруг ее шеи, он одними глазами указал ей в сторону трона.

Все ее действия были замедленными, вялыми. Со змеями на теле, она вальяжно, словно пантера, двинулась к постаменту, где сидел Лиам.

Когда она приблизилась, рядом с первым троном вдруг возник второй. Лиам все это время наблюдал за ней.

Весь зал затих, и Фергюс, который зачарованно улыбался и следил за тем, как она усаживается на свой трон, молчал тоже.

Кто-то сжал мою руку под столом, и я отвлекся от созерцания новой королевы. Ализ сжимала мою руку и смотрела туда же, куда и все. В этот момент зала наполнилась звуками музыки.

Я заметил, как Фергюс вскинул руки – и через секунду его уже не было.

По залу разлилась музыка, десятки официантов появились то тут, то там, добавляя алкоголя тем, у кого он заканчивался. Все мгновенно принялись за еду. На моем лице промелькнул ужас, когда за соседним столом девушка вцепилась зубами в куриную ногу.

Я бросил настороженный взгляд в сторону тронов. Лиам с Эдит наблюдали за всеми с бесстрастными, почти безразличными лицами. Они не ели и вообще не двигались.

Теперь их было не различить – словно близнецы, брат и сестра, реагирующие на все одинаково. На мгновение мне даже показалось, что нечто похожее на легкое презрение промелькнуло в их холодных глазах.

«Возможно, и на меня посадят гадюку, если я не поем», – решил я и взял вилку в руку, после чего неуверенно подцепил пару запеченных овощей.

Я заметил Алена, прижавшегося к колонне и что-то шепчущего на ухо девушке. В следующее мгновение он прильнул к ее губам.

«Ну вот, – подумал я, – а Лиам волновался». Не помню, почему так решил.

Я снова вернулся взглядом к этим двоим, но ничего не изменилось. Они наблюдали за сумасшествием, что разворачивалось у их ног, но не желали принимать в нем участия – будто они стояли у пропасти и бросали в нее камни.

Я не помню, в какой именно момент, но зал наш вдруг немыслимым образом превратился в лесную поляну. И тут и там стояли столы, ломящиеся от нескончаемой еды и вина. Колонны превратились в деревья, вокруг которых водили хороводы. Я уже не помню тех платьев, которые я замечал на девушках в начале вечера.

Теперь у благочестивых дев подолы платьев просто были запачканы, у доброй половины же юбки превратились в грязное нечто: они катались на земле, прыгали через костер, возникший там, где Эдит полчаса назад проходила ритуал.

Фергюса нигде не было видно, но я все еще искал его глазами.

Казалось, только Ализ сохранила свою чистоту, только я и Ализ оставались нетронутыми в этой какофонии звуков, движений и запахов. Только наш круг, которого теперь не было из-за отсутствия мрамора под ногами, оставался безопасным.

Меня обуял страх, ужас и еще что-то, что мне особенно не понравилось, когда я заметил парочку абсолютно нагих девушек.

Сколько секунд пройдет до того момента, когда безумие завладеет и нами?

Руки Ализ лежали на ее коленях, они тряслись, поэтому ей пришлось сжать их в кулаки. Я смотрел на нее, на ее изящную шею и искал пути отхода.

Судя по лицам Лиама и Эдит, они тоже были не в восторге от того, что здесь происходит.

«Может, если я доберусь до Лиама, он нам поможет?» Но когда я в очередной раз взглянул на него… «Не поможет», – понял я, стыдливо отводя взгляд. Горячая волна обдала меня с головы до ног.

– Хочешь, уйдем? – спросил я больше утвердительно, еще до того, как Ализ вспомнила о моем присутствии.

Мое сердце рвалось прочь отсюда, животный страх сковал щиколотки. В первую очередь я говорил это себе. Не ее я уговаривал, а себя.

Она со страхом взглянула на меня, тяжело сглотнула и слабо кивнула. Тогда я и начал действовать. Безумная пляска продолжалась, когда я осторожно встал и потянул за собой Ализ. Она вложила свою руку в мою и направилась за мной. Я двигался, стараясь не задеть танцующих и остальных участников торжества, срезая путь чуть наискось, чтобы как можно быстрее миновать всю толпу.

Рука Ализ в моей становилась все более осязаемой.

Справа от меня как будто мелькнуло лицо Алена, но я двигался дальше. Чем дальше я продвигался, тем безудержней, громче становилась музыка. Теперь я слышал свой пульс, циркулирующую кровь в ушах, в висках, всюду. Мой взгляд зацепился за парочку, привалившуюся к стволу дерева.

Рука Ализ сильнее сжала мою, наверное, и она их заметила.

Где выход? Все это время я двигался туда, где, по моим воспоминаниям, был выход из зала, но теперь здесь был лес. Бесноватый лес.

В нос ударил какой-то незнакомый запах, как будто бы крови, или яда, или бездны. Не знаю, что стало последней каплей – потная рука Ализ, сжимавшая мою, общее сумасшествие, вид голых тел или все вместе, – но я дернул Ализ за предплечье на себя и толкнул в сторону ближайшего стола, не ослабляя хватки.

Наверное, тогда я еще сомневался в своих действиях, но, заметив в ее глазах то же безумие, что и у меня, я прижался к ней всем телом. Наши лица оказались настолько близко, что я наконец-то смог сбежать от этого общего хаоса, я больше не видел того, что происходило вокруг. Теперь хаос стал только нашим.

Я прижался к ее губам, увидел, как они раскрылись навстречу моим, и запустил руку в темные волосы где-то около затылка.

Наверное, только тогда я стал понимать, что это сон. Хотя во снах люди обычно не понимают, что это на самом деле. Музыка стихла, а я так и прижимался к ней. Все было прекрасно, пока мы пребывали в свободном падении, летели вниз в абсолютной темноте.

Пока я не услышал едва различимый голос Фергюса.

– Ты не думай, о самом главном и последнем желании я тоже не забыл. Считаю, момент настал.

Я оторвался от губ Ализ. Она наполовину сидела, наполовину лежала подо мной, на том столе, к которому я ее толкнул. Она ошеломленно глядела на меня, но платье ее все еще оставалось чистым. Даже не знаю, почему это было так важно.

Мы переводили дыхание, изумленно глядя друг на друга.

Музыка молчала, а мы и не заметили этого. Я с ужасом понял, что стол, на котором мы устроились, был по-прежнему наш. Значит, у меня не получилось оттащить ее даже на десять метров. Я с ужасом взглянул туда, где сейчас стоял Фергюс.

Он замер в изящном поклоне, указывая одной рукой в нашу сторону и поглядывая при этом на правителей.

Лиам все это время был в одежде и не менял своей позы. Я поймал его взгляд слишком поздно. Страх обдал меня ледяной волной.

Этот взгляд и выдернул меня из странного сна. Я очнулся ночью, посреди своей комнаты. Лежа на правом боку, я оглядел комнату, будто не веря в происходящее, а затем перевернулся на спину.

«Начитался опять всякого», – подумалось мне, когда я всмотрелся в темноту ночи, где лежала одна из тех странных книжек, с которыми я знакомился в то время.

Тогда я, кажется, читал про творчество Рубенса и погружался в поразившую меня символику дионисийских празднеств.

Это было оно. Не иначе как я побывал на празднике Диониса.

Одной рукой я убрал растрепанные волосы со лба, а другой почесал нос.

Какая-то часть меня осталась в том сне, первозданная и манящая. Некоторые фрагменты этого сна я не могу разгадать до сих пор, но тем не менее они запомнились мне. Порой я раздумываю о том, что значат сны для нас и нашего будущего? Какие-то фрагменты воплотились в жизнь, но я не знаю, стоит ли притягивать мое суждение за уши и говорить, что все сны имеют смысл. Иногда мне снились мои переживания, накопленные в течение нескольких дней. Случалось такое, что снились абсолютно фантастичные сюжеты, как в эту ночь, а позже я понимал, что они воплощают мои тайные желания. Страсти из греческой мифологии меня цепляли, я мало вдумывался в смыслы, скрытые за ними, но все поверхностное считывалось мною на раз. Представить моих друзей, в частности Ализ, на таком празднике накануне студенческого бала было очень забавно со стороны моего подсознания. Или что там на самом деле создает наши сны?

Я объяснил себе этот сон так: Фергюс в нашей компании всегда был главным зачинщиком, поэтому неудивительно, что на подобном празднике для него нашлась чуть ли не главная роль. Мне легко было представить его в образе сатира со скрывающимися под кудрями маленькими рожками. Он обвешивал Эдит змеями – возможно, так мое подсознание указывало на то, что они сейчас в ссоре? У кого-то вообще получалось трактовать сны однозначно? Например, только одна змея во сне олицетворяла и мудрость, и исцеление, и коварство. От чего должна была исцелиться Эдит? Возможно, сейчас я знаю ответ, но какую роль это играло тогда? Мое подсознание знало что-то и предупреждало меня или это просто яркий фантастический сон после прочтения одной из впечатляющих книг?

В тот вечер шел снег. Отблески фонарного света золотили снежные комочки, ложащиеся на светлые барельефы, танцующие вокруг стройных колоннад главного входа.

Лиам учтиво заехал за всеми нами. В этот вечер, как я думал, мне посчастливилось сопровождать Ализ, в итоге сопровождали ее все трое за неимением пар у оставшихся двух. С нами не было Эдит. А вот Фергюс был, о чем я успел пожалеть. Хорошо, что Ализ мы забирали последней и он успел высказаться до встречи с ней.

– Вот оно что значит, а Кензи у нас романтик, – заметил он, перегнувшись на заднее сиденье. – Вполне все честно, товарищ, в самом-то деле. Я проиграл тебе во времени, но кто бы мог подумать, что ты имеешь виды на Ализ.

Лиам цокнул языком и вырулил на главную дорогу.

– Отстань от него, – сказал он мрачно.

Сегодня у него настроение было хуже некуда.

– Возможно, у тебя есть гораздо больше, чем у меня. То бишь наивность, а именно она для любви и нужна больше всего. Храни ее. Она дар Божий, – продолжал как ни в чем не бывало Фергюс.

– Это вообще хоть что-то значит? – поинтересовался Лиам.

Сегодня у него хватало пыла для препирательств.

– Не знаю, возможно, нет, а возможно, и да. – Фергюс принял более расслабленную позу. – Ведь мы живем иллюзиями и долгами. Иллюзии достались нам от прошлого, а долги идут в счет будущего. Так, стоп, я говорил о наивности. Да! Наивно полагать, что это глупость.

Лиам обреченно вздохнул, глядя на дорогу, где в свете фар можно было разглядеть, с какой силой идет снег.

– Ты ведь понимаешь, что я имею в виду. Простую душу, еще не нагруженную всем этим скепсисом и заумными интеллигентскими заморочками. Парцифаль[38] был просто простофиля. Будь он умником, не добраться бы ему до святого Грааля. В жизни побеждают люди не мудрствующие, не философы, а простого склада ума. Остальные видят слишком много препятствий и теряют уверенность, не успев ничего начать. И ты со своей Эдит, – он ткнул Лиама в плечо.

– Я за рулем, – напомнил тот мрачно. Вряд ли ему хотелось сейчас слышать про девушку.

На лице Фергюса расцвела улыбка.

– Не надо гоняться за избыточным знанием, Кензи! Чем меньше знаешь, тем проще жить. Честно, я за тебя рад, я даже выпью по приезде.

– Хорошо, – тихо заметил я, с ужасом ожидая того, что он захочет сказать уже при Ализ.

Но при ней он не сказал ни слова, за что я определенно был благодарен.

Жилище Ализ стояло возле дороги и представляло из себя трехэтажный, многоквартирный, желтоватого цвета дом-коробку. Лиам посигналил, и почти мгновенно на втором этаже лестничной клетки зажегся свет. Через мгновение мы заметили худую фигуру, сбегавшую по лесенке навстречу снежному вечеру.

Лиам покашлял, отчего мы с Фергюсом встрепенулись. Я сразу же вспомнил о правилах приличия и вышел в морозный вечер, чтобы встретить девушку. Я захлопнул за собой дверь, чтобы им не был слышен наш разговор.

– Привет, – сказала она, протягивая мне руку.

Рукопожатие ее было крепким, что мне особенно понравилось.

– Чудесная погода сегодня, – едва выдавил я, вспоминая свой вчерашний сон.

Сейчас я был близок к тому, чтобы посмотреть на ее шею, поэтому усиленно отводил глаза куда-то в сторону.

– Да, великолепная, – согласилась Ализ.

– И такая мягкая, – добавил я.

Мягкая? Я отвернулся и промямлил:

– Ты нас, пожалуйста, прости за этот гудок. Мы не знали твой адрес, иначе я бы поднялся.

– Но почему? Что тут дурного?

Плечи девушки дрожали, это было заметно даже под пушистым покровом шубки. Я понял свою ошибку и быстро распахнул дверцу машины.

– Ничего такого, но и уместным все это не назовешь, – заметил я, наблюдая за Ализ, проследовавшей к открытой двери.

– Тогда ладно, – сказала она, глядя на меня поверх дверцы.

Затем ее темные глаза скользнули по внутренней части салона, по ожидающим нас пассажирам.

Я захлопнул за ней дверь и, вдохнув через ноздри морозного воздуха, побрел обходить машину.

Ехали мы практически молча. Лиам не искал повода для того, чтобы молчать, а вот Фергюс, что меня всегда немало удивляло, тоже как будто бы терялся в таких ситуациях. Кажется, он вставил свое замечание о погоде, а Ализ уважительно ему ответила. В любом случае я был очень благодарен за то, что ему хватало такта не комментировать мои чувства еще и перед ней.

Но когда Ализ направилась в женскую часть гардероба, а мы проводили ее взглядами, он все-таки не удержался:

– Вот это повезло так повезло! Ради такой и научиться разговаривать можно.

Лиам, освобождая левую руку от рукава пальто, все время поглядывал туда, куда удалилась Ализ, а затем медленно перевел на него взгляд. Он снял верхнюю одежду и теперь, повесив пальто на руку, ожидал нас.

– Так что же ты сам тогда молчал? – заметил я.

– Надо же и тебе когда-то учиться, – пожал плечами Фергюс.

Может, и стоило позволить ему позвать девушку, тогда я бы точно не предстал перед ней в столь дурном свете – а Фергюс, казалось, все делает для того, чтобы выставить меня дураком.

Зря я все время возвращался мыслями ко сну. Зала хоть и была та же, но здесь, в этом теплом приюте, где можно было спрятаться от ветра и снега, не осталось и следа уличной промозглости, и я наконец-то позволил себе немножко расслабиться. Свет от огромных люстр лился на плечи плывущим по залу парам, отражался в серьгах дам и создавал чудесные блики.

Мы встретили Ализ у входа в зал. Теперь, сняв верхнюю одежду и оставшись в одном прямом черном платье с тоненькими бретельками, она выглядела особенно худой. На одно мгновение даже Фергюс замер перед такой утонченной красотой.

В свете лампы ее шелковистые темные волосы отливали более теплыми оттенками. Убранные в высокий пучок, они открывали тонкую шею, очень прямые плечи, слегка выпирающие вперед тонкие длинные руки и узкое лицо. И лишь большие темные глаза придавали этому лицу выражение силы и страстности.

На мой вкус, она была очень хороша, хотя, судя по оторопевшему Фергюсу, не один я так считал.

Ализ тогда впервые засмущалась. Видимо, все, о чем я думал, было написано на моем лице. Но ее лицо… Было в нем что-то от той таинственной тишины, что присуща природе – деревьям, облакам, животным. Не той, что крылась среди лесных мелодий из сновидения, а иной.

Мы прошли через огромные дубовые двери и оказались в пространстве зала. Странная компания, состоящая из меня с Ализ, а также двоих юношей, оставшихся без пары и сопровождавших нас.

Как только мы оказались в зале, Лиам перестал бегать взглядом по сторонам.

– Все это очень грустно, – заметил Фергюс после второго бокала.

Я наблюдал за тем, как смычки музыкантов прикасаются к струнам. Все вокруг еще продолжали рассаживаться по местам.

– Что мы вообще здесь делаем? Может, еще не все потеряно, – продолжал он.

Ализ задумчиво оглядела мрачный, темный образ Фергюса и его густые кудри, а затем серьезное лицо Лиама. Слева над его верхней губой пролегла недовольная ямочка.

– Я могла бы потанцевать с каждым из вас, – предложила она, отчего я чуть не поперхнулся своим соком.

– Спасибо, но не стоит, – ответил Лиам вежливой улыбкой. Руки он сложил в замок – верный признак раздумья.

– А я очень даже не против, – пожал плечами Фергюс. – Когда предлагают милостыню, не нужно отказываться.

Лиам расцепил руки и повернулся к нему, чтобы что-то ответить, но не успел раскрыть рта, так как увидел застывшую перед нами Эдит.

– Всем привет.

Я понял, что это она, только по ее голосу, глаза же мои остановились на замершем Лиаме.

Он требовательным взглядом прошелся по ее фигуре и платью небесно-голубого цвета с открытыми плечами и кружевному корсету, по длинной летящей ткани юбок.

Ализ тут же поднялась со своего места и приобняла ее.

– И что же вы, скучаете тут? – с едва прикрытой едкостью в голосе поинтересовалась Эдит.

Веки ее сегодня были подведены, отчего зеленый цвет глаз казался особенно ярким. Я тут же вспомнил Эдит из сна, безэмоциональную, почти жестокую.

– А ты что же, пришла позлорадствовать? – весело поинтересовался Фергюс.

Казалось, его веселье исходит от того, что он сегодня был без пары. Мастер масок и иллюзий, он так умело скрывал свои истинные чувства, что даже Эдит поежилась.

– Да нет, пришла поздороваться, вы же сами никогда не подойдете.

– Ловлю на слове! С тебя танец, – ткнул в нее пальцем Фергюс.

Наступила неловкая пауза. Эдит разбавила ее смущенной улыбкой, а затем окинула Лиама быстрым взглядом.

– Ладно, еще увидимся! – бросила она и быстро направилась прочь.

По тому, как она держала голову, по тому, как сжимала в ладони юбку, я понял, что ее снова задели.

Лиам продолжал глядел в свою тарелку.

Я снова перевел внимание на удалявшуюся девушку и тут заметил Алена. Он, кажется, совсем не расстроился из-за того, что она подошла к нам. Как только она приблизилась к его столику, он тут же отвлекся от разговора с другом и что-то ей шепнул.

– Это что, был влюбленный взгляд? – поинтересовался Фергюс, который тоже наблюдал за ними.

Лиам опять сцепил руки в замок.

– Неужели у него нет гордости? – не выдержал он.

Все пары стали собираться для танца. И Ален с Эдит не были исключением. Она напряженно наблюдала за тем, как он кланяется, а затем не выдержала и, зажав рот рукой в перчатке, рассмеялась.

– Навряд ли, зато есть мозги. Куда более ценный ресурс, – заметил Фергюс.

Ализ слушала все это слегка удивленно. Видимо, они настолько верили, что Ализ ни за что не станет передавать их слова Эдит, что говорили прямо при ней.

Я кивнул Лиаму и повел Ализ прочь от этих двоих.

Это сейчас я способен на то, чтобы как-то проанализировать данную ситуацию с такой стороны, тогда же я полностью был поглощен мыслями о вчерашнем сне и его связи с настоящим.

В тот вечер меня не особо волновало то, что там у Лиама с Эдит. Я даже уверен в том, что не заметил и половину знаков, которыми они обменивались.

Мои мысли занимало совсем другое. Например, где та грань между мной и тем Кензи из сна? И как бы отреагировала Ализ, если бы я начал делать что-то подобное в реальности? Во сне ей, кажется, очень понравилось.

Может, с девушками нужно быть более напористым?

Я был приверженцем того, что лучше не делать чего не просят и тогда уж точно не получится ничего глупого.

Балы в университете не отличались какими-то особыми требованиями к танцам – это могли быть классические, повторяющиеся движения вальса, к которым я и прибегал. Ализ танцевала хорошо, даже очень хорошо.

Прямо посреди танца ее голова слегка развернулась ко мне, и она спросила:

– А ты любишь танцевать?

– Не особо, – ответил я растерянно.

– Я тоже, – сказала она чуть тише.

Наступила неловкая пауза. Мне удалось взглядом поймать голубое пятно – Эдит. По сравнению с нами танцевала она более искусно, как, впрочем, и Ален. Правда, для более глубокой оценки мне требовалось тщательно понаблюдать за ними, но на это я не был способен в танце с Ализ.

– Но после такого танца я бы выпил, – добавил я чуть более растерянно.

Ализ чуть отвела голову назад, чтобы поймать мой взгляд.

– Правда? – спросила она настороженно.

Мы впервые одновременно посмотрели друг другу в глаза дольше двух секунд. Одного такого взгляда мне хватило для того, чтобы поверить, что сон можно перенести в реальность.

– Да, а что?

– Тогда выпьем вместе, как только вернемся, – рассмеялась Ализ.

Мои брови слегка приподнялись. Такую Ализ я помнил из сна, но никак не из реальной жизни. Вот-вот прозвучит та высокая нота, извлекаемая скрипкой, и нам с Ализ, как во сне, останется лишь одно.

Благо она на меня уже не смотрела. И почему же мне хватило пары фраз, чтобы сердце робко поверило в самое смелое предположение?

К счастью, вскоре танец подошел к концу. Ализ быстро кивнула мне и скрылась меж столов, направившись к Эдит. Мне ничего не оставалось, как вернуться в одиночестве за наш столик.

Интересно, о чем они будут говорить в наше отсутствие? Мне всегда очень хотелось узнать, о чем они говорят наедине, как себя ведет Ализ с подругой. Может, там и нет ничего особенного.

Фергюс встретил меня чуть ли не бурными аплодисментами.

– И где же ты оставил девушку после первого танца?

– Кажется, она с Эдит, – ответил я отрешенно и уселся рядом с ним.

Лицо Лиама слегка напряглось.

Мне пока что хватило и первого танца. Я нуждался в перезагрузке. Такого длинного разговора у нас с Ализ еще не бывало.

– Мы говорили о том, что неплохо бы было пригласить кого-то, особенно ему, – кивнул Фергюс на Лиама.

Он сидел, закинув ногу на ногу, поигрывая одним из углов салфетки.

– Видал, как я всего за пять минут отбил себе два танца?

Мне ничего не оставалось, как похвалить его.

– Тебе вообще стоит позвать Бриджит, она на тебя давно глаз положила, – продолжал Фергюс.

Лиам делал вид, что ему очень интересно то, что сейчас происходило на сцене. Там вывешивали декорации собора Парижской Богоматери.

К тому времени вернулась и Ализ.

Кажется, в танцах был перерыв, потому что на сцене явно начиналось какое-то действие. Тканевые декорации с изображением каменных стен собора теперь покрывали всю стену. Свет, льющийся на сцену, стал слегка красноватым. Пока что ничего особенного не было, но кое-где можно было различить мелькающие цыганские юбки.

– Третий танец сорвался, – пробормотал Фергюс, упираясь руками в белую скатерть. – Кстати, ты видел? Твоя Эдит теперь цыганка. Как забавно.

Лиам устало потер глаза, когда я заметил преобразившуюся Эдит. Волосы ее были распущены, а нежное, летящее платье сменилось на пышные цыганские юбки.

В декабре она снова вернулась на танцы, и теперь они с Аленом составляли одну из пяти пар, подготовивших к сегодняшнему дню номера, которые вместе составляли целый спектакль.

Вокруг главной сцены остальные студенты уже тоже присоединились к страстному танцу, но в своих обычных нарядах и с более спокойными движениями, где-то просто вальсируя, а где-то повторяя движения выступающих на сцене. Мы пока оставались за столом, и я все время косился в сторону Лиама. Тот сидел, глядя на сцену. Его взгляд будто бы проходил сквозь нее, над бровями пролегла напряженная складка.

Я не заметил, когда именно, но Фергюс, протянув руку удивленной Ализ, поспешил присоединиться к основной толпе.

У выступавших в запасе было несколько номеров. Едва музыка сменилась на более резкую, сопровождавшуюся барабанами, как девушки выплыли на сцену вновь преобразившимися, в костюмах, чем-то напоминавших арабские. Движения рук, бедер, плеч, гибких тел и таинственных глаз, подведенных чем-то черным, которые словно искрились. Теперь не только Лиаму приходилось волноваться, я тоже поглядывал на толпу танцующих, но никак не мог отыскать Фергюса. Я начал понимать, что сейчас испытывает Лиам.

Несмотря на охватившую меня панику, чуть позже я заметил Эдит. Укутанная прозрачными легкими тканями, поигрывая золотыми браслетами, она очень сильно походила на королеву змей.

Не прошло и пары танцев, как вернулся запыхавшийся Фергюс, но без Ализ. Я не успел поинтересоваться, где девушка, потому что заметил напряженный взгляд Лиама.

– Пригласи ее на танец, – прошептал он.

Фергюс надменно фыркнул.

– Что говоришь?

– Пригласи Эдит на танец, – повторил он более спокойно.

– Тебе надо, ты и приглашай.

– Ты ей обещал, – нашелся Лиам.

– Я устал, – пожал плечами друг.

У Эдит получилось заставить его пожалеть обо всем.

Мне оставалось только хлопать и восхищаться ей, когда она, удерживая Алена за руку, поклонилась вместе со всеми выступавшими и поспешила переодеться.

Может, мне стоило сделать этот шаг за Лиама, ведь и я оказывался в неловкой ситуации, когда тому приходилось помогать мне. Но пока я размышлял над тем, куда запропастилась Ализ, Лиам впервые за весь вечер встал из-за стола и быстрым шагом направился прочь.

– Ну вот, решился-таки на извинения, – заметил Фергюс.

– Откуда ты знаешь? – удивился я. В конечном счете, возможно, ему просто нужно было в уборную.

Фергюс отрицательно покачал головой.

– Ну и где она? – решил уточнить Фергюс, усаживаясь в припорошенную снегом машину, ожидавшую нас. Я подал руку Ализ, чтобы она не поскользнулась. Лиам включил печь, чтобы немножко отогреть салон.

– До дома ее подвезет тот, кто пригласил, – ответил он, поглядывая на плывущее в темноте снежной ночи здание с белоснежными колоннами и на главное крыльцо, где сейчас можно было различить выходящие на лестницу пары.

– И что, пусть подвозит?

Мимо проехала машина, и в свете фар я разглядел застывшую на лице Ализ улыбку. Она была счастлива за подругу, за их оправдавшиеся ожидания насчет Лиама. Наверняка все это был коварный план Эдит, дабы наладить взаимоотношения, а Лиам, уверенный в том, что решает все сам, и не заметил расставленных ловушек – нарядов, выбранных девушкой специально для него, частую смену ее кавалеров. А может, это было обычным поведением Эдит, а я себе фантазировал всякого? Может, Ализ просто понравился вечер, проведенный с нами? Не то чтобы между нами зародилась настоящая дружба или что-то большее, но в моей душе теплилось приятное ощущение того, что теперь мы разрушили первый барьер в нашем общении.

– Таков этикет, – заметил Лиам, указывая Фергюсу на ремень безопасности.

– Нужно ведь закрепить успех.

Лиам отвернулся от товарища, но я заметил улыбку и добрые ямочки, залегшие в уголках его рта.

Сначала мы подвезли Ализ, так как жила она ближе остальных. Всю дорогу до ее дома Фергюс продолжал рассказывать о том, как важно закреплять успехи, и о том, каким на самом деле неплохим было вино.

Когда машина Лиама заглохла перед подъездом девушки, произошло совершенно сказочное событие – новогодний подарок, награда за мои мучения или какой-то еще дар свыше.

Ализ, закутанная в шубу, на которой уже успели растаять холодные снежинки, наклонилась и поцеловала меня в щеку, как только салон окутала темнота.

Я не успел ничего разобрать, как моя собственная рука схватилась за дверцу и я оказался снаружи.

Попрощавшись с ней должным образом – и как будто бы слишком сухо, не так, как планировалось, я, кажется, пожал ей руку, уж точно и не припомню, и вернулся в темный салон машины.

– Как вам двоим сегодня повезло, – протянул Фергюс. – Разве можно упускать такую удачу?

Повисла тишина. Лиам не торопился трогаться с места, он ждал, когда в окошке Ализ зажжется свет. Фергюс, вяло растянувшийся на переднем сиденье, снял очки, чтобы протереть уставшие веки.

– Ну что, поехали, в покер сыграем?

И снова тишина. Даже я отвлекся от своих размышлений. Лиам примерно с минуту просто тупо глядел на дорогу перед собой, затем медленно развернулся и обратил все свое внимание на меня. Я глядел на него более чем удивленно. Вроде бы несколько дней назад он сопротивлялся и даже ругал товарища. А что сейчас? Неужели ему требовалась эмоциональная разгрузка? Хотя мне уж точно требовалась, после такого-то завершения вечера.

Фергюс тоже повернулся ко мне.

Я внимательно поглядел в глаза сначала одному, затем второму, а потом поинтересовался:

– По той же схеме?

Фергюс широко улыбнулся.

Отчаяние охватило Ализ. Прошла пара дней, а новостей так и не появилось. Сегодня с утра миссис Бланш не выдержала постоянного выражения задумчивости на ее лице и напоила чаем с успокаивающими травами. Она всегда была чуткой женщиной, которая замечала малейшие изменения в настроении хозяйки и считала, что ее безостановочная болтовня хоть как-то скрасит той унылые дни. Миссис Бланш пускалась в длинные рассказы о том, какие лучше травы принимать при различных видах апатии, что делать, если кружится голова, а когда она не кружилась, пыталась с помощью различных рассказов из жизни своих подруг нащупать ту тему, которая волновала Ализ больше всего. Сегодня она даже посоветовала практику для успокоения мыслей и приведения их в порядок.

Ализ даже попыталась выполнить эти упражнения, и вышло в итоге, как ей показалось, весьма удачно. Конечно, не все тревожные мысли исчезли, но душа как будто бы немножко успокоилась. Настроение поднялось. Появилось даже желание сходить куда-нибудь прогуляться, купить что-то для себя.

Ее многое заботило и помимо этой истории с Кензи. Но проблемы, связанные с ним, волновали ее сильнее всего, и это даже нравилось Ализ: она могла немножко отвлечься от собственных невзгод.

Сегодня она поняла, что ничто не поднимет настроения так, как прогулка в городе. И все начиналось хорошо, но на обратном пути ее настигла такая хандра, какую она не испытывала ни разу за последние несколько дней. Она смотрела на все эти пролетающие в окне автомобиля дома, заливаемые вдруг не на шутку сильным ливнем, и думала о том, что уже не выносит Англию. Может, отправиться туда, где нет таких домов, куда-нибудь на итальянское побережье?

«Может, мне родить ребенка», – подумала она вдруг, и сердце ее сжалось с такой силой, что она не смогла дышать. Машина заехала на подъездную дорожку небольшого особняка с серыми стенами, сложенными из крупного кирпича, с мансардами-кровлями из темной черепицы. Стиль его напоминал французский классицизм.

Ей так нравилось возвращаться домой. Точнее, Ализ очень нравилось, когда она к нему приближалась, но как только дверь захлопывалась за ее спиной, ком вставал в горле, и ничего, кроме разговоров с миссис Бланш, не помогало.

Сейчас даже внешний вид дома не утешал. Взглянув на его унылый фасад под проливным дождем, она вздохнула и, вытянув руку с зонтом в открытую дверь машины, раскрыла его, а потом уже и вылезла сама. Мужчина хотел помочь донести ее вещи до двери, но она, схватив несчастные лилии и сунув пакет с выпечкой под мышку, поспешно удалилась.

Дверь в дом отворила растерянная миссис Бланш. Выглядела она слегка виновато.

– Мисс, я знаю, вы не любите, когда я пускаю в дом мужчин в ваше отсутствие, но этот… он сказал, что прибыл издалека и что вы его точно ждете.

Лилии моментально оказались на тумбе, там же, где и промокший зонт.

– Он блондин? – поинтересовалась Ализ, снимая перчатки, а затем платок.

Миссис Бланш еще не знала, что сотворила чудо. Ей казалось, что она снова пустила кого-то не того.

– Да, светленький, и он так не похож на всех этих, ну, в общем, тех, из вашей жизни.

Ализ казалось, что ее настроение еще никогда не преображалось так быстро. Вечер обещал быть таким ужасным, каким еще не бывал никогда. Ей казалось, что, как только она переступит порог, слезы хлынут от того, что их сдерживали так долго. Ох, какое же облегчение!

– Миссис Бланш, он из прошлой моей жизни, поэтому и не похож, – прошептала взволнованная Ализ, пересекая переднюю, одновременно расстегивая пиджак. – Где вы его оставили?

– Он ждет вас уже около часа в библиотеке. Я сказала, что вы отправились ненадолго, не стала врать, – уже более бодро ответила миссис Бланш и поторопилась вслед за Ализ. – Принести кофе или что-то еще?

– Нет, я все сама, только позаботьтесь о несчастных лилиях.

Миссис Бланш, привыкшая к тому, что с мужчинами у Ализ всегда складывалось как-то странно, уже не задавала никаких вопросов. Это хотя бы не похоже на тот раз, когда Ализ неделю просила врать гостю о том, что ее нет дома и она уехала в отпуск, когда сама сидела в соседней комнате.

Ализ вошла в темную библиотеку, где у окна в кресле расположился Кензи. Шторы были раскрыты, чтобы хоть немного осветить комнату, но за окном было пасмурно.

Голова Кензи была повернута к окну и слегка наклонена, поэтому Ализ не сразу заметила закрытые веки. В руках он держал какую-то книгу. Медленно прикрыв дверь и стараясь не шуметь пакетом с эклерами, Ализ приблизилась к нему.

Выпечку она оставила на столике рядом и стала разглядывать сонное лицо гостя. Прежде чем будить его, она почему-то захотела понаблюдать за ним спящим. Светлые волосы его сбились, а лицо не выражало никаких эмоций. Она наклонилась, чтобы разбудить, и замерла. Отчего-то вся эта мирная атмосфера вызывала у нее странное желание, чтобы он всегда спал в этом кресле и никогда не просыпался.

Кто знает, какие шестеренки зашевелятся у него в голове, стоит ему проснуться, а так, спящий, и он может быть по-настоящему счастлив.

Ализ все-таки аккуратно постучала по его плечу, отчего Кензи мгновенно проснулся. Он уселся поудобнее в кресле, как только открыл глаза, перевел внимание на книгу, а когда понял, где находится, захлопнул ее резко и вскочил на ноги.

Кензи протянул ей руку.

Ей было очень радостно оттого, что он жив, оттого, что он вернулся объяснить, что с ним творилось, оттого, что она – тот человек, который может ему помочь, и просто оттого, что не осталась сегодня одна.

Ей не особо хотелось думать о тех событиях, которые касались непосредственно ее. В частности, из-за смущения, а еще из-за того, какой была раньше. Да и из-за многих других причин.

Ализ отстранилась и внимательно вгляделась в его лицо.

– Я писала письма на твой адрес и даже ездила туда однажды. Ты уезжал?

Кензи этот вопрос привел в себя. Он поправил волосы, взъерошенные после сна.

– Навещал родителей, они за городом живут. Спасибо за беспокойство.

Ализ заметила, как его взгляд опустился на ее губы. Теперь благодаря книге ей было известно достаточно, чтобы почувствовать смущение.

– Я пока не прочитала рукопись, но если тебе нужно, то могу вернуть.

– Нет, нет читай! – запротестовал Кензи. – Я просто увидел твои письма и решил сообщить, что все в порядке.

Ализ нахмурилась, желая сказать нечто важное, но ответила только:

– Я вернусь с кофе.

Кензи проследил за тем, как она исчезла за дверью, а затем уселся обратно в кресло.

Через некоторое время Ализ вернулась с подносом, на котором устроились две чашечки и кофейник с чем-то горячим. Сперва она позаботилась о госте, а затем уселась в кресло напротив и, достав из пакета эклер, протянула Кензи. Через секунду точно такой же оказался и в ее руках. По правде говоря, он впервые видел, чтобы Ализ ела руками и даже забралась с ногами в кресло. Может, такой она становилась у себя дома?

– Как родители? – поинтересовалась она из вежливости.

Кензи на этот вопрос не ответил. Он долго разглядывал ее лицо, а затем выдал:

– Это было моей слабостью. То, что я прислал книгу. Хочу извиниться за это.

– Кензи, я бы так же, как и ты, хотела… – начала она, но не успела закончить, потому что он махнул рукой.

– Еще на середине я понял, что должен буду отправить текст кому-то из вас, но вмешиваться в жизнь Эдит я не имею права. Оставалась только ты, хотя теперь я понимаю, что это эгоистично по отношению к тебе.

– А я так не считаю! – вспылила Ализ. – Ты знаешь, что нужно временами делиться с кем-то своими мыслями? Я и сама такая, поэтому и хотела бы для тебя того же. Мне горько от того, что я, как никто, понимаю твои чувства. Меня все сильнее мучают мои мысли, когда я думаю о том, чтобы поделиться ими с кем-то.

Только звуки дождя разбавляли наступившую тишину.

Кензи теперь смотрел на свои руки, на длинные ладони, будто он мог расшифровывать то, что было скрыто в этих линиях.

– Я подозревала, но не знала насколько… – Ализ остановилась, потому что его глаза теперь смотрели в ее сторону.

Она заметила в них легкий блеск, и складка на ее собственном лбу сразу разгладилась. Его глаза просили, умоляли не продолжать, оставить то, что лучше не обсуждать, остановиться тут и не идти дальше. Но сейчас она отчетливо поняла, что должна дернуть за эту петлю, должна безжалостно закончить начатое.

Свой эклер он вернул на поднос.

– Я прочитала главу про новогодние праздники.

Глаза Кензи заслезились, он закрыл их и глубоко вздохнул.

Ализ не ожидала того, что он по-настоящему заплачет. Внутри поднялась такая жалость, какой она еще не испытывала по отношению к мужчинам.

– Зачем ему нужен был этот собор? – наконец выдохнул Кензи, слеза скатилась по его щеке. – Зачем я нашел эту записку? Почему он? Это ведь мог быть любой другой, с кем я не дружил.

Сердце Ализ сжалось от вида его слез, все ее стены и заслоны рухнули, и она схватила его за руку.

– Кензи, послушай, но ведь нельзя так рассуждать, ведь это его судьба, и в конечном итоге ты бы просто-напросто не встретил его! – ей хотелось утешить его хоть как-то, но казалось, все слова срываются впустую.

– Мне уже все равно, как мыслить, мне кажется, я схожу с ума! Я даже думал о том, почему для меня это так важно. Я ведь и знал-то его совсем ничего! – Он немножко успокоился и шмыгнул носом, а затем продолжил: – Ведь в конечном итоге он ничем от других не отличался.

– Не говори так, Кензи, не обесценивай свои чувства. Да и я уверена, он бы все понял.

Гость отрицательно закачал головой. Будто бы не желая ничего слышать.

– Мне так стыдно, если бы не я… – вдруг начал он.

Ализ почувствовала, как что-то ненавистное поднимается из ее души на поверхность.

– Эта ненавистная записка, ее бы сжечь, сейчас же!

Она подошла к креслу Кензи, уселась на подлокотник и обняла его за шею.

– Я прошу тебя, я очень хочу помочь.

– Я так боялся вмешивать тебя во все это, боялся оставить и на тебе этот отпечаток. Я думал, что буду видеть тебя и вспоминать все это снова. Я хотел изложить свои мысли и выплеснуть все эмоции, но будто бы дал им новую жизнь.

– Хочешь, мы сожжем и рукопись?

Кензи промолчал, но посмотрел в сторону камина. На лбу у него пульсировала выпуклая венка.

– Я просто не могу осознать того, что он не сидит до сих пор в одном из классов, что он не остался в тех стенах. Может, я зря пошел работать по специальности?

Ализ подняла его лицо к себе и провела пальцем под глазом, там, где блестели мокрые следы от слез.

– Послушай меня. Ты говорил с врачами?

– Нет, – ответил Кензи коротко.

– Почему?

– Потому, что это не болезнь. Вся эта история не предназначена для их ушей.

– Кензи, но для тебя это больная тема.

Глаза Кензи закрылись, и на лице отразилась новая волна боли.

– На самом деле ты хочешь все это чувствовать и помнить, – мгновенно все осознав, выдохнула Ализ.

Наступило молчание, и Кензи повернулся к окну, будто бы вспомнив, где он и с кем он. Затем неловко выдернул руку из хватки Ализ.

– Кензи, можно помнить прошлое, но отпустить его… Ведь я читала твою историю, нет, нашу – сколько там чудесных моментов! То, как Фергюс всегда умел найти подход ко всем и знал, как пошутить в тот или иной момент. Подумай, что он бы сказал сейчас.

– «Кензи, а я ведь тебя предупреждал, нужно сохранять наивность ума, и тогда было бы тебе счастье», – с горечью сказал Кензи.

Ализ улыбнулась.

– А то, что мы с тобой познакомились именно благодаря Лиаму? Знаешь, я даже не подозревала об этом раньше.

Кензи медленно закрыл глаза, его лицо расслабилось.

Возможно, сейчас нужно было осторожнее выбирать слова, но Ализ уже начала и поэтому не особо задумывалась.

– Все это дорогого стоит, а ты хочешь стереть и забыть или, наоборот, помнить все это лишь в негативном свете. Чего стоят одни только твои сны, особенно мне понравился тот, с лесом.

Это было сказано специально. Она знала, какие фразы могут приводить человека в себя, но не знала, что думать насчет всей этой ситуации. Ализ подозревала, что ее чувства не настолько глубоки, как его, хотя бы потому, что он проявлял их к ней с самого начала, а она осознала их гораздо позже.

Она привыкла играть с парнями из-за того, что те часто были подосланы к ней ее родителями.

С ним ей играть никогда не хотелось. Более того, ее очень задело все то, что она увидела сейчас. Ее очень поразила эта открытость, эта искренность и эта душевная боль.

Ализ также понимала, как, должно быть, сейчас тяжело ему. Скорее всего, он хотел бы остаться наедине с собой и все обдумать.

– На улице сильный дождь, если хочешь, можешь остаться. Весь первый этаж в твоем распоряжении, кроме кухни, там обитает миссис Бланш.

– Спасибо, но я лучше домой, – ответил он, поднимаясь вслед за ней.

Ализ заметила, как опустились его плечи, как потемнели в тени его волосы.

Она представила, как он вернется в свою квартиру, где писал эту книгу, закроет за собой дверь, как на него опустится тишина комнат, и ей самой вдруг стало так холодно, будто это она вошла к себе в дом и закрыла за собой дверь.

Он ведь сегодня избавил ее от этой участи, почему бы ей не сделать то же самое?

Ализ подошла и неуверенно приобняла его.

– Просто ты не представляешь, как давит на меня этот дом, даже в присутствии миссис Бланш.

Она заметила, как плечи его расслабились, и только тогда он наконец-то обнял руками ее за талию.

– Ладно, – тихо ответил Кензи.

Знакомство с тем, чему Жан Пьер еще не мог дать названия, состоялось третьим вечером.

Когда он взялся за первый лист в одиночестве своей комнаты, то еще не знал, что из себя представляет эта повесть. Он даже не знал, дневник это или научный трактат.

Каково же было его удивление, когда на первых двух страницах он встретил себя.

Себя самого, только гораздо младше. Тем не менее история велась о нем. Рассказывалось о том, как пресвитер Ланс нашел его на одной из лавчонок собора и, расспросив о месте проживания, с ужасом обнаружил, что мальчик – сирота.

Жан Пьер хорошо помнил эти дни.

Благодаря тому, что с самых ранних лет ему приходилось работать, он обладал аналитическим складом ума. К тому моменту, когда ему едва ли не каждый день приходилось оставаться ночевать в стенах собора, Жан Пьер понял, что теперь отвечает за себя сам и, вероятнее всего, такой его образ жизни не продлится долго. Он не знал о всех своих возможностях, поэтому едва ли понимал, куда податься.

В первые дни после смерти матери он чувствовал лишь растерянность и боль. Вспоминая тогдашние свои мысли, которые теперь были затуманены количеством прожитых лет, Жан Пьер признался себе, что в то время старался откладывать важные размышления на завтра. Каждый день он убегал от реальности с помощью струн скрипки, заботился о ее благополучии больше, чем о своем, по причине того, что весь заработок его зиждился на ней, и преклонялся перед собором, который каждую ночь позволял ему оставаться в своих стенах. Он понимал, что так долго продолжаться не может, но оно и не продолжилось.

На самом деле, ту ночь он помнил смутно, хотя она и описывалась здесь в мельчайших подробностях.

Он помнил только то, что его, усталого и спавшего по несколько часов в сутки, вели куда-то по темным коридорам, а затем уложили в мягкую кровать.

Та сильно отличалась от твердой скамьи – это ощущала каждая косточка в его теле. Жан Пьер провалился в сон и проснулся только в полдень следующего дня. Мальчик впервые спал на такой кровати и поэтому, когда поднимался, чувствовал, как все его мышцы поют оду благодарности. Он будто заново родился и, едва помня себя и свое имя, побрел к двери.

Жан вышел в коридор и только тогда понял, что сейчас, скорее всего, поздний час, так как солнце уже палило нещадно. Тотчас в голове вспыхнула мысль о его скрипке, и он вернулся в комнату, дабы удостовериться, что она все еще с ним. Он выдохнул, когда нашел скрипку в футляре там, где ее и оставил накануне. Ныне она покоилась на стульчике, придвинутом к кровати.

Мальчик теперь припоминал все то, что произошло с ним ночью. Первые его мысли были даже радостными, но затем до него стало доходить, что, скорее всего, теперь ему не позволят здесь ошиваться.

Он еще раз оглядел мягкую, сказочную постель и, взяв скрипку, побрел петлять по коридорам в поисках хоть кого-то.

В конце концов, он уже несколько часов как должен был быть на площади и зарабатывать деньги.

Однако в тот день ему не нужно было думать о скрипке и ежедневном заработке. Пресвитер Ланс распорядился, чтобы мальчика приняли в церковную школу, расположившуюся вблизи собора. Проживание к обучению прилагалось.

Мальчик, бродя по коридорам собора, еще не ведал об этом. Он не знал об этом и тогда, когда его нашел один из монахов и, отведя на кухню, усадил за стол и поставил перед ним щедрый завтрак.

Все это описывалось на страницах, оставленных стариком.

Все, о чем Жан Пьер только мог мечтать, сбылось в несколько дней. И все это стало явью благодаря собору, благодаря тому, что он оставался рядом. Получается, это собор принес ему такую удачу?

Нынешний Жан Пьер с немым удивлением бегал глазами по строчкам истории, такой знакомой, хоть и изложенной другим человеком.

Рассказ шел от лица пресвитера Ланса. Пресвитером Лансом и был тот старик, найденный Жаном Пьером так же, как когда-то Ланс нашел его самого на скамье в соборе.

Он четко помнил их знакомство. Оно состоялось не в тот день, когда он проснулся в мягкой кровати, и даже не в первый день пребывания в школе.

Ланс навестил его, когда после третьего дня занятий Жан Пьер сидел сытый и довольный в своей комнате.

Жан Пьер тогда склонился над шахматной доской. Кроме игры на скрипке он увлекался теперь еще и игрой в шахматы.

– Добрый день, – сказал отец Ланс. Так мысленно его прозвал Жан Пьер, хотя, насколько ему было известно, так говорить не полагалось. – Ты принимаешь посетителей?

– Тут нечего бояться, я мало похож на льва, – ответил Жан Пьер насмешливо, но тут же вспомнив, с кем он разговаривает, опомнился. Этот человек не был похож на людей из прошлой жизни, с которыми Жан имел удовольствие общаться. – Входите.

Наступили праздники. В то новогоднее утро я проснулся счастливым и полным радости жизни. Этот день, помимо прочего, нес исполнение желаний. Хотя мне было практически нечего желать. Все, чего я желал, случилось.

Теперь, заваривая чайник и глядя на стены своей комнаты в общежитии, я ощущал, что все как будто бы переменилось. Во мне теплилась надежда и радость, а еще этот волнующий трепет от предстоящих в будущем встреч с Ализ. Моя радость будто преображала все вокруг. Штукатурка на стенах сияла в лучах солнца, пока я наслаждался своим утренним чаем.

Если так подумать, с начала учебного года Лиам открывался мне с разных сторон. Теперь меня будто бы уже ничего не могло в нем оттолкнуть. Мне было стыдно за проявленное когда-то недоверие, и я уверился в том, что теперь готов ко всем его заявлениям, какими бы безумными они ни были.

Из-за того, как Жан Боррель отнесся к его идеям, я ненароком стал считать Лиама выше профессора. И хотя я сам посмел усомниться в его словах, со временем я убедился в своей ошибке на собственном опыте. Обнаружил я это примерно тогда, когда понял, что все сказанное им было правдой.

Стоит вам найти подходящую тему – не ту, что волнует вас поверхностно, слабо, а ту, что задевает самые глубокие струны вашей души, – как все встает на места.

Поверьте, после такого вы всегда будете искать эти ощущения. Естественно, страсть будет не на всю жизнь, в конечном итоге вам это надоест. Мозг обладает такой способностью: если что-то, что он каждый день старается постигать, сильно превосходит его понимание и найти границы изучаемого нереально, это «что-то» в конечном итоге становится для него скучным. Но пока вы будете заняты этим «чем-то», поверьте, ваши мысли наполнятся скептицизмом и сомнениями. Вы просто будете жить, в самом полном смысле этого слова.

В то новогоднее утро я понял, что отправлюсь к Лиаму. Это было спонтанным решением. Ранее мне это в голову не приходило.

Мне не хотелось проводить три дня в абсолютном одиночестве. Больше всего меня волновала мысль о том, как Лиам собирается проводить праздники. Я представлял его наедине со своими мыслями, болезненными размышлениями, угрызениями совести, и мне становилось тоскливо.

Нужно было только придумать подарок, не мог же я отправиться с пустыми руками! Но что можно ему подарить?

В восемь вечера я со статуэткой бронзового Диониса в праздничном новогоднем пакете и с дворняжкой у левой ноги, которая ненароком увязалась за мной, нажал на дверной звонок Лиама. Спустя некоторое время в квартире послышались шаги.

Из темноты дверного зева показалось заспанное лицо Лиама, а затем и вся его фигура.

– Это ты, – заметил он, переводя внимание на пса у моих ног. – А это подарок?

– Я его с собой не брал, – нашелся я, переминаясь с ноги на ногу. В поисках удачного подарка я жутко замерз и теперь чувствовал каждым своим пальчиком отсыревшую поверхность ботинок.

Лиам зажег свет и прижался к стене, давая мне пройти внутрь. Вслед за мной он заставил войти и пса. Он был светло-коричневого окраса и приличных размеров. Возможно, он был даже домашний, но я не был уверен, потому что встретил его площадкой ниже на коврике соседей.

Я продолжал снимать верхнюю одежду, когда Лиам с псом исчезли за дверью ванной комнаты.

Раздался шум воды, а затем послышался голос Лиама:

– Ты можешь проходить в комнату.

Я растерянно похлопал по карманам, а затем, схватив подарочный пакет и спрятав его за спиной, заглянул в ванную.

Лиам мочил в проточной воде кусок тряпки и протирал им псу лапы. Стоило тому поставить лапу на пол, на светлом кафеле появлялись грязные следы. Лиам терпеливо продолжал трудиться.

– Он твой? – поинтересовался я.

Лиам отвлекся и поглядел на меня.

– Ну, если я ему понравлюсь…

Пес поднял голову и посмотрел на Лиама.

– Я ему уже завидую, – сказал я не подумав.

– Что?

– Кто бы не хотел на его место? Кто бы не хотел стать твоим другом?

Лиам нахмурился. Пока он отвлекся, уставившись на меня, пес поднял лапу и ткнул ей в его белую майку, оставив грязный отпечаток.

Я решил не испытывать судьбу, поэтому нырнул в темный коридор. Всюду было темно – значит, я действительно его разбудил. В ожидании Лиама я прошел в зал и зажег там свет.

Вскоре вернулся Лиам. Он прошел на кухню и принялся копошиться в шкафу с посудой.

– Прости, что разбудил, – сказал я, усаживаясь на то же место за стойкой, где сидел в прошлое свое посещение. С того момента ничего в его квартире не изменилось, пыли нигде не прибавилось, ровно как и ни одна чашка или деталь интерьера не сдвинулась со своего места.

– Я вам рад, – только и сказал Лиам.

Он наконец-то нашел то, что искал. В его руке была обычная тарелка.

Лиам поставил ее на пол возле окна, а затем, выпрямившись во весь рост, поглядел на пса. Лапы его не оставляли грязных следов, но на шерсти кое-где виднелись прилипшие скатавшиеся кусочки грязи от растаявшего снега.

Я только мог предполагать, как это раздражает Лиама. На лице у того ничего не отражалось.

– Что они едят?

Озадаченность сквозила в его тоне.

– Вроде мясо и сосиски.

Я сам разбирался с трудом, у меня никогда собаки не было.

Лиам скрылся за дверцей холодильника.

– А стейк ей можно? – раздался его растерянный голос.

– Думаю, это будет лучшее, что она попробует.

Через секунду на плите оказалась сковорода, а Лиам зашуршал замороженным пакетом.

Пес сидел, поглядывая то на пустую тарелку, то на высокого Лиама, переминаясь с лапы на лапу.

Лиам, в отличие от меня, умел готовить.

Пока готовились стейки, мы особо не говорили.

Когда несчастному бродяжке подали ужин, пес уставился в тарелку, как будто все это было сном. Лиам помыл руки и только потом присел ко мне за стойку.

– Я бы спал до утра, если бы вы не пришли, – сказал он, поглядывая на то, с каким аппетитом ел пес.

– Я бы тоже так сделал.

– Праздники давно перестали быть праздниками, – сказал Лиам голосом человека, потерявшего нечто важное.

Я засмотрелся на выражение его лица, на то, как он сложил руки, и совсем забыл о подарке.

– Мне показалось, что в этом году праздник должен быть праздником, – и, нагнувшись за стоявшим на полу подарочным пакетом, я поднял его к себе на колени. – В общем, это тебе, – и я вручил Лиаму подарок.

Лиам как-то странно, слишком серьезно поглядел на меня, а затем посмотрел на подарочную упаковку, будто бы она и была подарком.

Мне захотелось как-то оправдаться, но я сдержался.

На контрасте с его фигурой и руками подарок казался таким маленьким, что я тут же пожалел о нем.

Лиам достал из пакета статуэтку Диониса без единой эмоции на лице и покрутил ее в руках.

– Почему Дионис?

Я стыдливо заулыбался.

– Не знаю, я просто читал о нем много в последнее время. То, что первое пришло на ум.

– Неоднозначная фигура.

– По-моему, даже очень однозначная, – пожал плечами я.

Лиам отрицательно покачал головой.

– Все его так воспринимают. Дионис – бог виноделия и удовольствий. На самом деле мало кто понимает всю его суть.

– А что еще? – заинтересовался я, который и правда не видел в нем чего-то большего.

– Смысл его существования в вечном круговороте жизни и смерти. В его образе, по сути, отражен весь процесс жизни человеческой.

Мое молчание было слишком громким, поэтому он добавил:

– Знаешь ли, не всем нравится видеть правду.

Я опять ничего не понял.

– Какую правду?

После каждого заданного вопроса я внимательно вглядывался в его лицо, стараясь найти знаки того, что я начинаю надоедать. Ничего такого там не было, лицо его сохраняло спокойствие, поэтому я решил допытываться. В конце концов, в прошлый раз я не стал копать глубже, чем вызвал его недовольство.

– Я думаю, что такие фигуры, как Дионис или Силен, вполне близки Фергюсу. Видишь ли, я как могу избегаю того знания, что жизнь строится вокруг удовлетворения главных потребностей.

Когда мне разжевывали, до меня начинало доходить.

– Это я могу понять. Жить, основываясь на таком принципе, наверное, скучно, быстро надоедает.

– И так бы я не хотел думать, – ответил Лиам торопливо и повернулся к псу. Тот уже доел свой ужин и аккуратно прилег на левый бок. – Что все остальное существует как дополнение.

– Я не это хотел сказать.

– Я понял, – ответил Лиам и еще раз внимательно оглядел Диониса, чье мужское естество было прикрыто поясом из виноградных листьев.

– Просто с интересом все обретает смысл, а в отсутствие постоянного движения и познания мозг будто бы начинает скучать, – продолжал настаивать я.

– Все-таки слова многое обезличивают. Я могу понять, о чем ты, если задумаюсь, что стоит за ними. Все это звучит еще грустнее, когда мои интересы сводятся к стремлению побаловать и уберечь от скуки серое вещество.

Мы оба замолчали. В такие моменты мне казалось, что я не такой уж и недалекий и многое понимаю. С тех пор, как состоялся наш неудачный разговор, вырос не только я, но и Лиам, казалось, обдумал свои взгляды в отношении меня.

– Наверное, есть еще что-то, помимо аналитического Я.

– Несомненно, да, – глаза Лиама пробежались по мне, а затем замерли на столешнице. – Но это что-то еще более далекое.

Чувства – вот что я имел в виду, то, что так вдохновленно воспевает Эдит. Чувства и эмоции играли колоссальную роль в нашей жизни, в нашем выборе. Когда Лиам заинтересовывался чем-то, на первое место должны были вставать чувства и впечатления.

– Спасибо за подарок, – вдруг сказал он, и уголок его губ дрогнул, норовя превратиться в улыбку.

Пес, сытый и довольный, глядел в нашу сторону, практически не моргая. Я всегда удивлялся глубине взгляда животных, особенно собак. В этих влажных глазах читался такой ум и понимание, что порой становилось не по себе.

– Почему она так смотрит? – поинтересовался Лиам, который тоже, видимо, это почувствовал.

– Он доволен. Вообще, это мальчик, судя по всему.

Лиам понимающе кивнул.

– Я не против, чтобы он здесь жил, но нужно поспрашивать у соседей, вдруг он чей-то.

Я так обрадовался этой новости, как будто сейчас решали мою собственную судьбу.

Пес, заметив, что мы не обращаем на него внимания, устало положил голову на пол и прикрыл глаза.

– Его нужно назвать Дионисом, – нашелся я.

Лиам по-доброму улыбнулся.

– Говорящее имя.

– У него теперь такая судьба, – сказал я и поглядел на спящего пса.

– Эдит обрадуется.

Значит, они помирились по-настоящему.

– Они вернутся только к началу семестра?

– Да, – просто ответил Лиам.

Он встал из-за стола, будто про что-то вспомнив, и заглянул в шкаф.

– Сегодня праздник, мы могли бы что-то приготовить и выпить, если хочешь.

– Не знаю, – ответил я растерянно. – Мы можем не пить, Фергюса с нами нет.

Лиам рассмеялся и достал сладости, по всей видимости те, что остались от Эдит.

– Искуситель уехал, а значит, я могу приступить к своей работе, но только я который день не могу собраться.

Он расставил сладости передо мной и заварил чай.

– Не знаю, почему так всегда получается – как только время появляется, мне будто бы некуда его деть.

Я не особо его понимал, потому что как только у меня появлялось больше времени, я начинал читать взахлеб.

– У меня все наоборот. Мне кажется, я бы так и сидел дома вечность.

– Правда? – заинтересовался Лиам.

– Ну, я стал только больше читать, и ничто меня теперь не отвлекает.

– Это хорошо, но спустя пару месяцев и ты устанешь. Человеку всегда нужно топливо.

– Работа с профессором может послужить таким топливом.

– Надеюсь, – холодно ответил Лиам.

Временами к нему возвращалась эта его холодность, наверное, когда мы задевали важные для него темы.

– Что мы должны будем делать? – спросил я, потому что меня и правда это волновало.

– Волнуешься? – спросил Лиам.

– Не особо, просто не хотелось бы подвести.

Лиам внимательно вгляделся в мое лицо.

– Я думаю, просто будем искать информацию и делать заметки.

Это несколько меня успокоило, потому что такую работу я любил.

– Жан Боррель не был раньше таким. В том смысле, что он, конечно, интересный человек и зачастую быстро меняет свое мнение. Он всегда поначалу не одобряет какие-либо мои идеи, а затем проявляет интерес. Я был уверен, что он передумает, когда увидит конечный результат, но уже не знаю.

Я не понимал, почему Лиама так волнует мнение Жана Борреля. Конечно, он был нашим преподавателем и ведущим экспертом в этой области, но если его так вдохновляла эта тема, разве важно, что говорят другие?

Теперь, когда он облек это в слова, я понял, насколько значимо для него то, чем он занимался. Мне нужно было как-то его поддержать, но все слова, крутившиеся на языке, будто бы ничего не значили.

– Думаю, Жан Боррель понимает и одобряет не все на свете, – постарался я хоть как-то уместить в слова то, что думаю. – Он также недооценивает Фергюса.

– Фергюс говорит много всяких глупостей, но он один из самых умных людей, которых я встречал.

Такие простые, но такие важные слова. Несмотря на все очевидные недостатки Фергюса, Лиам разглядел в нем его ум.

– Я редко его понимаю, – признался я.

– С Фергюсом тяжело долго находиться в одном пространстве, и часто он неудобен, но иногда он поднимает темы, что заставляют задуматься.

– Он тоже не понимает твои идеи, – озвучил я то, о чем думал.

Лиам посмотрел на меня как-то странно, и было видно, что он задумался.

– Вообще-то он понимает меня больше всех остальных, просто указывает на то, что я не хотел бы видеть.

Некоторое время мы молча пили чай, поглядывая на сопящего Диониса. Я не знал, который сейчас час, но из распахнутого окна слышались захмелевшие, веселые голоса. Так я этот праздник еще не справлял, хотя бывало разное. Например, в прошлом году я просто заснул и проснулся первого числа, будто бы это был обычный день, но ведь он таким и был.

– И все-таки этот год какой-то странный. Я раньше делал свои ежедневные дела, спешил и не думал о самом процессе. В этом году будто бы стал задумываться: а что я сейчас делаю и где я на самом деле нахожусь?

– Как будто просыпаешься?

Я растерянно кивнул.

– А тебе нравится, когда мы с Фергюсом собираемся в покер? – спросил он вдруг.

– Не знаю, – сказал я и вспомнил, что стараюсь теперь общаться с ним не односложно. – Ну, наверное, мне просто все равно, куда мы идем.

Лиам понимающе кивнул.

– Тебя как будто нечем удивить, думаю, ему это нравится.

– Я просто не показываю удивления, – рассмеялся я, и Лиам тоже улыбнулся.

– Хотя я до сих пор не понимаю, как у него получается проворачивать все эти фокусы.

Лиам только развел руками.

– Может, он и сейчас тебя слышит.

В тот момент я подумал, что это вполне может быть правдой. Я и этому бы не удивился.

– Я теперь сам стараюсь не задавать вопросов. Я знаю многое о нем, что предпочел бы не знать.

– В смысле?

Надеялся ли я, что он расскажет мне все, что знает о Фергюсе?

– Иногда мне кажется, что он был приставлен ко мне свыше.

Одна из моих бровей поползла вверх.

– Я думаю, каждый человек появляется в судьбе другого не просто так, но Фергюс будто всегда заставляет делать меня нужные ошибки.

– Ему достанется за то письмо?

– Ничего ему не грозит. Фергюс, как всегда, преувеличивает.

Не мог же он настолько преувеличивать, как и Лиам не мог знать всей правды об их отношениях с отцом. Наверное, на моем лице отразилось недоверие, потому что Лиам вздохнул.

– Знаешь, скольких передряг ему приходилось избегать благодаря или вопреки мне? Переживет, ничего страшного.

Наверное, он был прав. Мне ужасно хотелось узнать об их совместных похождениях, но разве мог я теперь покушаться на эту хрупкую атмосферу?

Этот вечер пах черным чаем с гибискусом и проплывал мимо под мирное сопение Диониса. Я тогда не задержался надолго, кажется, между десятью и одиннадцатью часами я уже стал собираться домой.

Дионис проснулся от наших шагов и побежал следом в коридор, опасаясь того, что я заберу его с собой.

– Спасибо за Диониса еще раз, – сказал Лиам, выпрямившись и сложив руки на груди. Дионис закрутился у его ног, привлекая внимание. – За них обоих, точнее.

– Еле нашелся с выбором, – признался я, застегивая пуговицы своего пальто.

– Могу подвезти, – сказал Лиам и принялся ощупывать карманы в поисках ключей.

– Хочу пройтись.

– Тогда до вторника, – живо ответил Лиам и протянул мне ладонь.

Я взглянул на нее и вспомнил тот момент, когда он великодушно предложил сделать всю работу за меня и просто дать списать.

Рукопожатие Лиама было крепким. Я помахал Дионису и вышел в бесснежную праздничную ночь.

Из кухни доносились голоса, когда Ализ спустилась на нижний этаж. Тяжелые занавески были распахнуты, и свет из окна лился прямо на лицо Кензи, который устроился на гостевом стульчике. Он сидел спиной к двери и не мог видеть того, что Ализ бесстыдно подглядывает за ними.

Он крутил в руках фарфорового барашка и временами лукаво поглядывал на миссис Бланш.

Что-то творилось на этой кухне нечистое. Все стало другим или же это миссис Бланш навела красоту из-за присутствия гостя?

– Вы что-то делаете с этим, молодой человек?

Она разливала кипящий чай по кружкам. Во всех ее движениях появилась эта озабоченная суетливость, будто Кензи был ее внуком, который приехал на каникулы.

– Вообще-то, я пытался чаще убираться, но это не особо помогло, – ответил он и снова торопливо улыбнулся.

Может, он специально подыгрывает миссис Бланш, просто из чувства страха?

– А мед с лимоном заваривали? – поинтересовалась миссис Бланш, облокотившись на кухонную стойку.

– Заваривали, – оговорился Кензи, – то есть заваривал.

Ализ впервые сосредоточилась на самом разговоре.

Миссис Бланш остановилась посреди кухни, и все пролетавшие мимо пылинки застыли вместе с ней.

– Мне все предельно ясно! – твердо сказала она. – Все дело в хлорофилле, нужна настойка и капли. Да, капли в нос. Употреблять в пищу много всякого зеленого. Все зеленое содержит чрезвычайно много хлорофилла.

Кензи рассмеялся, и очень зря, миссис Бланш приняла еще более озабоченный вид.

– Я серьезно. Хлорофилл нужен, – она запнулась, так как заметила в дверях Ализ. – Вот и хозяйка проснулась.

Кензи резко вернул барашка на место.

– Вы меня поняли, обратитесь уже наконец к врачу. Ничего нельзя пускать на самотек, особенно то, что касается здоровья.

– О чем это вы? – решила вклиниться в разговор Ализ. Ей совсем не хотелось сейчас находить новую тему, но миссис Бланш и не думала помогать.

– Завтрак на плите, дальше продолжите развлекать гостя вы, а я должна отправиться по своим рабочим делам. Удачного дня, Кензи! – кивнула она напоследок и исчезла в дверном проеме.

Ализ ничего не оставалось, кроме как начать накладывать завтрак под пристальным взглядом Кензи. Несмотря на вчерашние откровения, ей мало хотелось думать об этом всем прямо сейчас за завтраком.

И уж тем более в присутствии Кензи.

Да, она переживала, когда Кензи не выходил на связь, в то время ее посещали и более мрачные мысли.

– Наверное, так и есть, – тихо заметил Кензи.

Ализ так углубилась в поток своих мыслей, что пропустила сказанное им ранее.

– Что?

– Не так уж я ей понравился, – заметил несчастный Кензи. Про себя Ализ ехидно подметила, что тот не мог найти наилучшей темы для разговора за завтраком.

– Ты тоже будешь? – растерянно поинтересовалась Ализ, поглядывая на пустую тарелку перед ним. – А, ну да, видимо, тебя успели накормить. Беспокоиться не о чем, ты ей понравился больше остальных.

Ализ уселась на стул перед Кензи, переводя взгляд на фарфорового барашка. Кто же купил этого барана? Наверняка миссис Бланш.

Кензи безмолвно уставился на уплетавшую завтрак девушку.

– Тебя удивило, что миссис Бланш приходилось встречаться с моими ухажерами или что ты мог приглянуться ей больше всех?

Брови Кензи поднялись еще выше.

– У меня урок верховой езды ровно через полчаса; если ты хочешь сопровождать меня, то должен допить это, – изящным пальцем девушка указала в сторону остывшего травяного отвара.

Кензи сглотнул и перевел взгляд на свою кружку, а затем на тарелку Ализ.

Она была пуста. Девушка съела яичницу за пять минут.

С такой Ализ он еще не был знаком. Будто бы, пока он спал, измерения схлопнулись, и вот теперь перед ним предстала Ализ из другой реальности.

Будто бы и он сам, Кензи Картер, прям как его однофамилец Рэндольф Картер[39], обрел серебряный ключ и с помощью него открыл пути к новым истинам, другим измерениям. Обрел новое понимание, а затем и новое воплощение, может, даже вернулся в будущее, точнее, отправился в прошлое.

Кензи прогнал видение и прищурился.

– Между прочим, миссис Бланш обожает, когда я занимаюсь верховой ездой. Мне кажется, это единственное, что ее не раздражает во мне, а ты ей понравился, значит, должен составить мне компанию.

– Я пропустил очень много рабочих дней, вернее, это был отпуск, но я не думаю, что могу и дальше прохлаждаться. Нужно немного поработать, чтобы летом брать отгулы.

Знакомый мрак отразился в глазах девушки. Вчера Кензи видел его, когда Ализ вернулась с прогулки.

Прошлой ночью Кензи лежал и размышлял о подобных вещах, пока его не одолела такая вселенская усталость, что он провалился в сон. Он падал в безмолвную яму, бесконечную дыру космоса. Кровать падала вместе с ним. Он не ощущал тела, как и пространства вокруг. Может, его и не было или это была другая, незнакомая человеческой коже субстанция.

Почему-то там, во сне, ему казалось, что так ощущается космос. Он был уверен, что он в космосе. Кензи не испытывал ничего, кроме страха. Громадного, фосфоресцирующего страха.

Страх этот представлялся ему бабочкой. Она находилась внизу, там, в далеком месте, к которому он стремился в свободном падении. Ее крылья были больше, чем он, и казались ему безразмерными. Когда он, размышляя над ее крыльями, падал вниз, он понял одно.

Он не чувствует ничего и не может ничего, он будто бы больше не человек и не Кензи вовсе, но все еще может соображать.

«Возможно, в бездну падает только мой разум», – подумалось ему, и тут же пришло новое осознание.

Он не уверен, кто он на самом деле. В один момент ему даже показалось, что он стал женщиной, но потом он понял, что вдруг забыл признаки полового различия. Забыл в настоящем смысле этого слова.

Он почувствовал, как завладел крыльями, как вдруг резко проснулся.

Внезапное пробуждение сопровождалось резким движением всего тела. Кензи показалось, что он и правда свалился откуда-то сверху.

Второй раз он засыпал куда быстрее.

Сейчас Кензи даже удивился тому, что вспомнил сон, хотя наутро совсем забыл о нем.

Кензи опять заглянул в кружку.

– На работу ты все равно сегодня не пойдешь, мог бы и составить мне компанию.

«И то верно», – подумал Кензи. Одно точно объединяло их – нежелание возвращаться и оставаться наедине с пустым, таким чужим и таким знакомым жилищем. В случае с Ализ – ей компанию могла составить хотя бы миссис Бланш. Кензи и тут умудрился позавидовать.

– Наверное, я не против прогуляться, но я ни разу не ездил верхом.

Ализ резко развернулась, так что темные волосы, собранные в хвост, упали на плечо.

– Тебя займем другим.

* * *

Через полчаса они уже спускались по одинокой тропе, миновав частный сектор. Где-то там, впереди, раскинулась цивилизация, но они отклонились левее, так что прекрасный вид с местных холмов по правую руку от бегущей вниз тропинки быстро покинул поле зрения.

Кензи определенно здесь нравилось. Он следовал за Ализ, сохраняя неловкое молчание, но прокручивал в голове все увиденное. Наверное, сейчас ему могло бы понравиться где угодно, главное, не в его изученном вдоль и поперек районе.

Стоял поздний май. Иногда он удивлялся тому, как быстро летит время. Бесшумный ветер играл высокой травой, перебирая ее в своих тонких пальцах. Кензи наблюдал за тем, как стая птиц пролетела над склоном холмов. Им удалось отойти на достаточное расстояние от домов, когда послышались первые крики козодоев[40].

– Странно, что они кричат не ночью, – заметила Ализ, замедлившая шаг.

– Я не знал, что они кричат только ночью.

Ализ задумчиво кивнула, разглядывая ближайшие ветки – видимо, в поисках птиц.

– Меня все детство ими пугали – вестники царства мертвых. Наверное, ты сам слышал эти истории, якобы звуки их пения – это звуки ада, принесенные в наш мир, – ухмыльнулась девушка. – Но в моей памяти больше отложилась история из школы. Кажется, учитель литературы рассказывал, что, по легенде, это крики умершей девушки, которая поет о своей любви.

Это навело Кензи на веселые воспоминания, и он рассмеялся. Его смех подхватил новый крик птицы. Радостное настроение мигом улетучилось.

– Фергюс как-то сказал, что это его любимая птица.

– И почему же?

– В детстве, после того как дважды его желания, загаданные под их крики, сбывались, он даже искал перо козодоя, так что это, можно сказать, его тотемное животное.

Кто-то вспорхнул с ближайшей ветки, но стоило им повернуть головы в ту сторону, никого поблизости уже не было. Ализ будто бы совсем не впечатлило то, что Фергюса заинтересовало это животное.

Через несколько минут они добрались до небольшой постройки из потемневшего кирпича, и Кензи быстро забыл о посланниках ада.

* * *

– Сегодня мы займемся твоей реабилитацией. Я доверю тебя Чарли, который познакомит тебя с чудесными психологами, а я пока позанимаюсь в левом корпусе.

– Психологами? – уточнил Кензи.

– Люди приходят сюда не только ради того, чтобы ездить на этих мудрых созданиях, но и чтобы проводить оздоровительные процедуры. Это правда действует. Чарли тебе все расскажет. – Ализ постучала в темную створку двери.

Чарли не заставил ждать – уже через минуту на пороге показался худощавый мужчина гораздо старше самого Кензи.

– До обеда осталось не так много времени, и я подумала, что ты можешь познакомить моего друга с лошадками, – заметила девушка, пожимая его руку. – Мы принесли немного еды.

С этими словами она вручила Кензи мешочек.

– Через сорок минут встретимся снаружи, – девушка улыбнулась Кензи и Чарли, а затем скрылась за поворотом.

Внутри самодельного мешочка было несколько морковок и порезанные яблочки. Кензи улыбнулся и проследовал в глубину конюшни.

Чарли мало говорил, он просто сопровождал гостя и временами вставлял комментарии, чтобы познакомить Кензи с местной обстановкой.

Все остальное представилось случаю. Поначалу было сложно найти подход к лошадям, ведь, как потом понял Кензи, требовалось не только правильное поведение, но и психологическая связь. Поначалу он просто наслаждался тем, как лошадки относятся к нему, наслаждался их нежностью и проявлением любви, но с каждой минутой он чувствовал что-то незнакомое.

Как он узнал позже от Ализ, это было скорее знакомством, нежели полноценным сеансом психотерапии.

На первых минутах Кензи не удавалось перебороть смущение. Ему хотелось, чтобы Чарли оставил его наедине с собой. Кензи казалось, что он делает все неверно, хотя Ализ сказала, что здесь не может быть ничего неправильного. Все, о чем он думал и что испытывал, было темой для дальнейших размышлений. Ему нужно было фиксировать свои мысли, но к концу знакомства он не помнил, о чем думал в течение сеанса.

– Я надеюсь, тебе понравилось проведенное время и ты придешь на встречу с лошадками снова, – заметила повеселевшая на глазах Ализ, когда они встретились снаружи.

Кензи застенчиво улыбнулся. Ему подумалось: что бы сказал сейчас его начальник? Часто работы было так много, что даже по возвращении домой Кензи приходилось доделывать правки в чертежах.

Он тут же вспомнил свои рабочие будни и шумный коллектив.

Запах кофе теперь не ассоциировался со студенчеством, отсутствием сна, одиночеством общажных комнат, теперь он сопровождал сумасшедшее тиканье напольных часов главного холла, постоянный звон колокольчика, возвещающего о новых посетителях, переполненную толпами столовую и бесконечную осень.

Коллеги разговаривали о чем угодно, только не о сдаче проектов. Говорили о плесени, кошках, необходимости приобрести новые башмаки, о беременности жен и ставках на приближающиеся скачки, о скором обеде, а потом – о минувшем полднике. Вся эта какофония очень скоро для Кензи стала привычным шумом.

Он постарался отбросить мысли о грядущем дне, но в душе остался горький, туманный осадок.

– Завтра на работу, – наконец-то смог сказать он.

Подул пронизывающий ветер. Слизистые глаз защекотало.

Ализ, как и всегда, не хотела признаваться себе, что эта тема ее слишком волнует.

– Я очень благодарна, что ты поделился всем этим со мной.

Кензи слабо улыбнулся и пожал протянутую руку. Ализ не разрывала рукопожатие. Уже исчезнувший страх за другого человека почему-то вернулся к ней с новой силой.

– Вообще-то, все написанное тобой очень важно. Важно признаваться себе, что все идет не так, как ты задумывал. Я вот так совершенно не умею. Я привыкла обращаться за помощью к другим. Когда я раздумывала над тем, что ты писал обо всем этом так долго, жил со всем этим наедине, меня это поразило.

Лицо Кензи застыло холодной маской. Сейчас она еще больше испугалась того, что он снова замкнется в себе и никогда больше не обратится к ней за помощью.

– Спасибо тебе. – Ализ улыбнулась, поцеловала в щеку и резко отшатнулась назад.

Кензи внимательно оглядел растрепавшийся хвостик девушки, ее скромную улыбку. Это было настолько не похоже на Ализ. Никогда раньше в ней он не видел этой застенчивой шаловливости. Кажется, на ее щеках даже появился румянец.

– Когда я мало сплю, со мной всегда такое, – махнула она рукой, отгоняя вопросы. – Мы с Чарли ждем тебя здесь на следующих выходных.

Она снова пожала руку.

– Ну, мне пора, хороших тебе рабочих будней.

– Пока, – на удивление спокойно ответил Кензи.

Он не мог узнать в ней прежнюю холодную, полную самообладания Ализ. Даже ее походку он не узнавал. Может, перемещение во времени и пространстве возможно и сегодня ночью он пересек границы реальностей, подумалось Кензи.

Тогда все становилось возможным.

Учеба Жана Пьера началась без особых приключений. До этого ему приходилось заводить дружбу с ровесниками, и поэтому найти общий язык не представлялось сложным.

Уже в первую неделю ему повезло найти новых приятелей. Его заинтересовали двое мальчишек из его группы. Позже он пытался понять, почему завел дружбу именно с ними. Жан Пьер объяснял себе это случайностью, но ошибался.

Энергетика, какая-то внутренняя магнетическая сила этих двух мальчиков привлекла его.

Они, подобно собору, как будто хранили какую-то тайну, хотя ничего необычного внешне в них не было. Камиль и Ирэн, как и остальные ребята, переговаривались на уроках, что-то чертили на своих дощечках, а на переменах участвовали в общих играх. Ирэна часто наказывали и ставили около доски лицом к классу.

Так случилось и в первый день занятий Жана Пьера.

– Он как будто знает, что для меня худшее наказание – это молчать, еще радуется моему несчастью! – сказал им Ирэн, как только занятие вместе с его пыткой подошло к концу.

– Ты же каждый раз знаешь, чем это закончится, – ответил ему Камиль.

Жану не хотелось комментировать увиденное, он со всем вниманием наблюдал за тем, как учитель складывает свои вещи. Он положил дощечку на один из учебников и стал оглядываться в поисках чего-то недостающего.

Жан Пьер вздохнул при виде учебника. Предвкушение от того, что все это придется изучить, пугало его. Он мало понимал, что его ожидает, но ему нравилось задумываться над этим, так как мысли о будущем затмевали мысли о прошлом.

– Ты плохо меня знаешь, раз думаешь так. Как же глупо! Тем более что им редко удавалось уличить меня в чем-то.

– Ты стоишь возле доски практически каждый день.

Ирэн задумчиво разглядывал лицо Жана.

– Зато я отвлек внимание этих лентяев на себя, а так бы они ополчились против него.

Жан Пьер обвел внимательным взглядом оставшихся во время перемены учеников, которые тихонько сидели на своих местах. Один из мальчиков что-то чертил на своей доске, другой читал книжку.

Всем было очевидно, что никого тут особо не интересует новичок.

– Почему ты назвал их лентяями? – прошептал Жан.

– Это же очевидно, с ними учиться неинтересно. Они только и делают, что учат и учат.

– Наверное, поэтому они не лентяи, – заметил Камиль.

Ирэн потряс пальцем перед его губами, призывая к молчанию.

– Лентяи в более глубоком смысле этого слова. Знаешь, почему я дружу с ним? – обратился он к Жану Пьеру. – Потому что он единственный, кто не боится наказаний.

– Нет, просто без проказничества не выжить, – заметил Камиль.

Все трое замолчали. Мальчик, чертивший на своей дощечке, поглядел, что происходит у трех товарищей, раз наступила такая тишина.

Ирэн этого не заметил.

– Я совсем позабыл, в чем состоит плюс быть наказанным, – вспомнил он.

Камиль и Жан внимательно взглянули на него.

Жан Пьер снова почувствовал тот детский задор, то приятное ощущение баловства, какого он до знакомства с ними не испытывал. Он не знал, какое название дать своим новым чувствам, и посчитал это магией.

Привлекла Жана Пьера именно она. Малюсенькая частичка его души встала на место в момент их первых встреч.

Жан Пьер улыбнулся новой жизни, ведь он был по-настоящему счастлив обрести настоящих друзей, к тому же ровесников.

– Вот! – победоносно вскинул руку Ирэн.

Между большим и указательным пальцами был зажат целый, еще не тронутый кусок мела.

– Ты же истратил выданный тебе мел на прошлой неделе, – рассеянно начал Камиль. – Ты что же, своровал у учителя?

– А ты видел, как он озирался в поисках его?

Камиль устало вздохнул, но в его глазах зажглась искорка веселья.

Жан Пьер едва догадывался, что все это значит. Ему доводилось видеть то, как соседские мальчишки используют мел во дворе для игр, но сам он не принимал в этом участия. Он использовал мел только для учебы, так что едва понимал, каково это – испачканными пальцами чертить на земле разметку для предстоящих игр, а потом еще и играть в них с друзьями.

Судя по всему, он так озадаченно глядел на этот маленький кусочек удачи, что привлек внимание Ирэна.

– Ты что же, ни разу не пробовал?

Жан Пьер покачал головой.

– Тогда чем же ты себя развлекал? – поинтересовался он, приняв такое странное, слегка надменное выражение лица.

– На скрипке играл.

Ирэн и Камиль переглянулись.

– Ужасно.

– Он имел в виду чудесно, – нашелся Камиль.

– Конечно чудесно, но как же… Это разве весело? Наверное, все девушки были твоими? Хотя погоди, где играл, для кого играл? – Ирэн вскочил со стула и начал раскачивать его за спинку.

– На площади, – все так же спокойно ответил Жан Пьер.

– На какой площади?

– Прямо перед собором.

– За деньги? – с ужасом поинтересовался Камиль.

Жан Пьер растерянно кивнул, на что Ирэн всплеснул руками.

– Значит, у тебя есть что ставить! – сказал он радостно.

Один из учеников, не покинувший класс, шикнул на них.

– Ты что тут шикаешь? У нас есть деньги!

Камиль не выдержал и дернул Ирэна за рукав так сильно, что тому пришлось шлепнуться на свой стул.

– Вообще-то их нет, – ответил Жан Пьер, понизив голос. – Это долгая история.

– Ясно, – сказал Ирэн мрачно.

Мальчик, читающий книгу, – звали его Госс – все больше и больше обращал внимание на эту беспокойную троицу, а именно на Ирэна. Он уже успел заметить, что тот похвалялся украденным мелом.

– Поделись, – сказал он громко, так, чтобы его сразу услышали.

Ирэн быстро схватил мел и подбежал к нему, закрыв спиной от всеобщего обозрения.

– Тише, а если остальные услышат?

– Делись, иначе пожалуюсь.

– А хватит смелости?

– Брис, – позвал он второго мальчика, продолжавшего чертить что-то на доске.

Тот сразу же поднял голову, весь во внимании.

Ирэн резко развернулся в сторону Бриса.

– Он хотел попросить тебя показать рисунок, как только закончишь.

Брис задумчиво кивнул и посмотрел на свое незаконченное творение.

– Ты что, шантажируешь ради мела? – прошипел Ирэн так, что все это услышали. – Держи, только помалкивай! – И, быстро разломив брусок на две части, он бросил одну из них на парту.

Лицо его выражало крайнее недовольство, он с надменным видом прошел обратно к столу, где устроились товарищи.

– Ты же сам виноват, – засмеялся Камиль.

– Сегодня ты увидишь у меня, кто виноват! Пойдемте отсюда, – прошипел он и, собрав свои вещи, направился к выходу.

Жан Пьер посмотрел на кусочек мела, оставленный мальчику на прощание. Видимо, Госс остался довольным, потому что он, припрятав его, опять принялся за свое чтение.

Жан догнал своих товарищей уже в коридоре.

– Разве позволительно выходить на улицу?

– Каждый день ученикам выделяется час на то, чтобы поиграть во внутреннем дворе. Это развивает, когда игры не азартны, – пояснил Ирэн.

Жан Пьер еще не знал о всех тонкостях местного расписания.

– Мы будем играть? – решил уточнить он.

Жану Пьеру, зарабатывающему на жизнь собственным трудом и редко появляющемуся в школе, было сложно представить часы досуга. Более того, как бы это грустно ни звучало, он практически не видел в этом смысла. Был лишь легкий интерес, тот, что жил в маленькой детской частичке его души.

Ирэн резко остановился посреди коридора, а затем повернулся к растерявшемуся Жану Пьеру.

– Да, мы пойдем играть, а потом ты будешь ждать этого часа каждый день.

Камиль серьезно поглядел на испуганное лицо Жана Пьера.

А затем двое его товарищей рассмеялись.

– Пойдем, у нас еще перерыв на обед и два урока.

Воспоминания пробуждались, когда взрослый Жан Пьер читал страницы, принадлежащие авторству отца Ланса.

Жан Пьер с улыбкой вспоминал те дни. Дать прочесть написанное кому-то чужому – и человек бы быстро справился, ведь все пережитое описывалось достаточно кратко.

Но для Жана Пьера эта история разворачивалась снова день за днем. Он вспоминал все то, что происходило с ним в течение тех дней: занимательные игры, встречи и знакомства, первые книги.

Отец Ланс описывал лишь свои впечатления от маленькой находки. Оказывается, он считал Жана Пьера невероятно умным. Он испытывал искреннюю радость за мальчика, когда тот обрел первых друзей. В первый учебный день он заметил, как они играют во внутреннем дворе.

Преподаватели часто жаловались на мальчика с кудрявыми волосами из группы, в которую попал Жан, но тогда он увидел их вместе впервые. Он испытывал необъяснимый трепет перед этим несчастным мальчиком, чувство жалости и еще что-то, очень чистое и светлое.

Оказавшийся в компании Жана мальчик-дьяволенок, как называли его многие, теперь виделся пресвитеру таким же мальчишкой, желающим всего лишь немного повеселиться.

«Ирэн и правда был дьяволенком», – подумалось Жану Пьеру. Во что только он их не втягивал, будучи еще совсем маленьким.

Он догадывался о настоящей цели отца Ланса. Едва ли им двигала ностальгия о детских годах маленького Жана.

В тот день, когда отец Ланс наблюдал за игрой мальчиков, когда полуденное солнце освещало весь правый угол и массивный барельеф над входом, Жан поднял голову и взглянул на собор в очередной раз.

Впервые в жизни он увидел его с внутреннего двора.

Вторник оказался туманным. Город, как и сам кампус, застыл во сне и теперь недовольно щурился темными окнами на невесомую зимнюю дымку.

Я вышел рано, так, чтобы прийти пораньше или хотя бы вовремя. Слишком часто со мной случалось так, что «пораньше» в конечном итоге оказывалось «хотя бы вовремя».

Я глянул на одно из освещенных, дарящих пробуждение этой природной фантасмагории окон, именно на то, что являло собой глазницу кабинета Жана Борреля. Это был редкий мазок теплого оттенка на мрачной зимней картине, из-за которого ощущение уюта и теплоты разлилось по моему телу.

Я еще раз взглянул на горящее окно, прежде чем нырнуть в темные одинокие коридоры, соединявшие холодную улицу и маленький мирок, полный света. В том, что Лиам пришел сюда сильно раньше, я ни капельки не сомневался.

«Всего три этажа – и я в тепле», – подумалось мне, как только я пересек порог главного входа.

В классе царила чистота. Вечно заваленный стол Жана Борреля теперь казался пустым, хотя на нем и лежало множество предметов. Там расположилась книга в красном переплете и с закладкой примерно на четверти. С такого расстояния нельзя было разобрать, что это за книга, и я мысленно пообещал себе, что гляну позже.

Рядом с ней стоял граненый стаканчик с несколькими перьями и чернильница. Под стакан были подложены две карточки непонятного назначения. Две пачки бумаг лежали на правой стороне стола, при том, что листы в этих пачках разнились по своему размеру настолько, что это бросалось в глаза. Такой стол был образцом порядка в сравнении с тем, к чему мы привыкли.

Я поглядел на серое небо за окном, прежде чем перевести все свое внимание на Лиама.

Он сидел один и задумчиво глядел на какие-то листки, в правой руке держал карандаш и что-то помечал в блокноте. Он заметил меня, только когда я приблизился к столу, и к этому времени успел захлопнуть записную книжку.

– Жана Борреля пока не было?

– Доброе утро, пока нет, – строго ответил он.

Лиам занимал всю первую парту так, что она казалась маленькой даже для него одного. Я устроился за соседней, повернувшись к нему лицом, и приготовился слушать, но он продолжал молчать, уставившись в пространство и крутя в правой руке карандаш.

– Что-то случилось? – поинтересовался я.

Ответа не последовало.

Я уставился на исписанные листки, но с такого расстояния не удавалось различить написанное, так что мне пришлось его окликнуть. Это подействовало, и он вернулся к изучению записей.

– Что это?

– От Фергюса пришло письмо, – он перегнулся через парту и, мрачно взглянув на меня, вручил лист. – Второе за последнюю неделю.

Я посмотрел на письмо, на Лиама и снова на письмо.

– Я ему не отвечаю, – сказал он уже тише.

Строчки размашистого, вольного почерка Фергюса располагались столь плотно друг к другу, что при первом взгляде их было даже не разобрать.

Я еще раз оглядел напряженное лицо Лиама, а затем начал читать.

Никакого послесловия.

Написано было в стиле Фергюса, настолько в его характере, что я будто слышал его голос при прочтении, но несмотря на это, улыбаться не хотелось. Что-то тревожное было в этих строках. Почему он так волновался?

Я взглянул на мрачного Лиама.

Теплый свет, наполняющий кабинет, будто стал тусклее.

– Я не знаю, можно ли об этом распространяться, – он отложил карандаш, а затем отодвинулся подальше от стола.

Только сейчас до меня дошло, что Лиам теперь не был таким спокойным, как раньше. Его колени упирались в столешницу, и он часто нервно отодвигался от парты. Он брал карандаш в руки, а потом снова клал.

– Я, быть может, рассказал бы ему, если бы он был здесь, но отправлять письмом…

Мурашки пробежали по коже. Значит, он уже успел съездить в Руан, как и писал Фергюс. Туман будто бы проник в кабинет.

Помню, как взглянул на входную дверь, потому что померещилось нечто странное. Такое бывает, если долго всматриваться в одну точку, а как только переводишь взгляд – ничего уже и нет.

– Я не знаю, что мне это дало, – наконец признался он.

Взгляд Лиама был рассеянным, казалось, он хотел продолжать говорить, но за дверью послышались скорые шаги. Теперь уже слева в дверном проеме точно промелькнула фигура. Это был опоздавший профессор.

– Доброе утро, извиняюсь, господа!

Лиам вскочил, готовый кланяться, но Жан Боррель взяв со стола какой-то ключ и взмахнув им в воздухе, быстро покинул кабинет.

– Я скоро, – бросил он из-за двери.

Лиам ошарашенно сел. Ему хватило нескольких секунд, чтобы развернуться на стуле и начать с главного:

– Ни одного слова Жану Боррелю, – произнес он слегка угрожающим тоном. – Мы делаем доклад согласно утвержденному плану. Письма от Фергюса мы не получали.

Мне оставалось кивать, сохраняя спокойствие.

Тогда я ничего не понимал, но могу попытаться объяснить все так, как я вижу это сейчас, в настоящем. Письма от Фергюса так пугали Лиама, вероятно, по одной только причине. Лиам пообещал тому, что когда изучит предложенный ему текст, сделает пересказ или даже перепишет важные фрагменты, то отправит его отцу Фергюса, чтобы тот, будучи историком, мог тоже изучить текст. Он, как оказалось, также заинтересовался историей собора. А Фергюс, в свою очередь, явно был напуган чем-то или кем-то и даже давил на друга, чтобы тот прислал информацию как можно быстрее. В подобной ситуации я бы представил реакцию Фергюса немного иной, и причина, почему он так заинтересовался находкой, была непонятна мне до сих пор.

При этом Фергюса, очевидно, очень напугал тот факт, что Лиам написал пресвитеру со ссылкой на его отца. Мне кажется, это и является главной зацепкой в нашей истории.

Исходя из этого, я считаю, – основываясь во многом на дальнейших объяснениях Лиама, – что он узнал нечто, что ни в коем случае не хотел говорить другим. Он, может, и надеялся объяснить всю ситуацию Фергюсу, когда тот появится сам, но тому эти бесценные сведения почему-то требовались очень срочно. У меня есть догадки, почему Фергюс был так настойчив, но о них я скажу позже.

Таким образом, если Лиам не хотел делиться этим даже с другом, то его реакция на слова Жана Борреля становится понятной. Профессор был против сомнительных, ничем не подтвержденных отсылок в тексте его доклада, так с чего он должен был выслушивать историю о странных находках Лиама?

Спустя пару минут тишины за дверью снова послышались шаги. Расстроенный взгляд Лиама метнулся туда, он на миг приложил палец к виску, а затем сел ровно, как ни в чем не бывало.

Я прогнал из мыслей ужасное видение беспокойного Лиама, каким он был со мной минуту назад.

Только сейчас до меня донеслось тиканье часов.

Он схватил карандаш за мгновение до того, как профессор вошел в класс, и дернул коленом так, что стол слегка сдвинулся с места.

– Итак, я снова извиняюсь, – на этот раз учитель застыл у двери, внимательно оглядывая нас, будто мы не виделись месяц. – Как продвигается работа?

Лиам поздоровался и слабо кивнул, но профессору этого было мало. Он медленно проследовал к столу и стал искать что-то в своем портфеле.

– Прежде чем приступим к предмету, ради которого мы сегодня собрались, хочу услышать вопросы по поводу доклада, если таковые имеются. Девочки с собором в Альби предоставили мне вчера законченный вариант. Каждая из них в течение декабря высказывала свою точку зрения по поводу проделанной работы. У них были противоречия, но им удалось собрать все идеи вместе. Это только благодаря совместной работе. – Он аккуратно извлек из сумки какие-то пожелтевшие листы, обернутые в прозрачную пленку, и положил на стол.

Я поглядел на Лиама, чтобы проверить его реакцию, но он смотрел куда-то за спину Жана Борреля, предположительно на доску.

– У ребят с Шартрским собором, например, случилось такое, что возражения появились на самом позднем этапе, при том, что все уверяли, будто удовлетворены работой вполне, поэтому теперь я и интересуюсь. У остальной части вашей команды я уже поспрашивал, так что остались только вы двое.

Как странно, что ребят вызвали отвечать без нас, хотя им и нужно было уезжать раньше. Тогда получается, они говорили о докладе за нашей спиной.

Я перевел взгляд на Лиама. Он замер, недовольно уставившись на Жана Борреля.

– Вы знаете все, что я думаю об этом, – едва ли получится внести правки. – Лиам произнес окончание фразы так, как будто не внесет ни правки ни от одного из нас.

Жан Боррель застенчиво улыбнулся, а затем кивнул и посмотрел в мою сторону.

Я заметил, как Лиам расслабился и приготовился слушать.

Что говорить, я не знал. До сих пор я не выражал ни единого мнения насчет доклада. Все сразу началось с того, что Лиам занял роль лидера. Возможно, такой порядок вещей был не совсем верным, и аналогичный подход как раз привел к тому, что в других командах стали появляться вопросы, но у нас будто и не было возражений, что за все отвечает Лиам. Он распределил работу, а мы выполнили. Нас все устраивало. Тогда что могли сказать остальные по поводу доклада?

Сейчас бы найти то, что не задело бы Лиама. Я с ужасом вспомнил, о чем размышлял минуту назад. И понял, что нужно сказать хоть что-то, когда Лиам повернулся в мою сторону. Тут же мне пришла идея.

– Первая часть, та, что про историю… кажется, она слегка суховата. Я бы добавил описаний самой постройки. Тогда можно было бы преподнести информацию не прямо, а через контекст.

Жан Боррель над чем-то глубоко задумался. На лице Лиама проскользнула новая эмоция, казалось, что он что-то понял. Он отвел глаза, а затем тихо рассмеялся.

Мне не удалось скрыть улыбку.

– Что сказали другие? – поинтересовался Лиам.

Его раздражение из-за письма Фергюса и всего того, что лежало на душе, будто бы уже прошло.

Жан Боррель улыбнулся и захлопнул портфель.

– Они все довольны проделанной работой, вам не о чем беспокоиться. Речь Фергюса, как всегда, отличалась от остальных, но в целом, думаю, он гордится собой. Он сказал, что некоторым формулировкам не хватает свободы. Доклад слишком идеален даже для тебя, Лиам. Не совсем понимаю, что это значит, но думаю, это схоже с тем, что думает Кензи.

Лиам обменялся со мной понимающим взглядом.

– Но теперь о другом. – Жан Боррель взял листы со своего стола и подошел к нам. – Я обещал посвятить Лиама в детали моей работы, но рад, что ей заинтересовался и ты. Мое исследование посвящено храму Артемиды в Гаритзе. Постройка не дошла до наших дней, как и многие храмы того времени. Данные чертежи – только копия с тех, что хранятся в Сицилии, но это первые экземпляры.

Лиам, не прикасаясь к потемневшему пергаменту, склонился над чертежом дорической капители[41].

Я наблюдал за всем с занятого мной места.

– Проблема заключается в чертежной погрешности. Утолщение энтазиса[42] на первых копиях, принадлежавших нам, и на последующих не совпадает, а так как мы не владеем оригинальными снимками и храм не сохранился, остается только перепроверять. Также есть неточности в скульптурном оформление аттика[43], но это встает на второе место. Это не крупная работа, но вам будет интересно поучаствовать. Насколько я знаю, Кензи отлично владеет черчением, так что должно выйти профессионально. Предлагаю каждому сделать свою версию чертежа, а потом сверить и вынести решение.

Я сидел не моргая, переводя взгляд с профессора на Лиама, который изучал чертежи. В животе что-то тикало. Я положил туда руку и осознал, что сердце почему-то стучит теперь там.

Эта работа с чертежами никак не была связана ни с нашим докладом, ни с расследованием Лиама, но для меня оказалась значимым испытанием. Впервые я настолько, насколько это возможно, серьезно погрузился в архитектуру. Это была первая работа, которая не относилась к обычным студенческим заданиям. Когда мы выполнили ее, я понял, что вещи, на которые мы порой смотрим как на что-то не нашего уровня, как на что-то сложное и невозможное для нас, оказываются едва ли не пустяковым делом. Конечно, с нашими чертежами дело обстояло не так, но я понял, что даже с этим смогу разобраться, просто мне придется потратить чуть больше времени.

– Вот здесь все нужные размеры для чертежей. – Профессор передал нам по листочку и заложил руки за спину. Я поглядел на исписанный листок. – Причем цифра энтазиса по письменным источникам совпадает с поздними копиями.

Я несколько раз моргнул, а затем поднял глаза на Жана Борреля.

– В целом это все. Вы можете располагаться тут или делать работу дома. Увидимся в пятницу. – Когда возражений не последовало, Жан Боррель сказал: – Хорошо, оставайтесь тут, я пока загляну на кафедру.

– Мы, наверное, пойдем, – вдруг опомнился Лиам. – Спасибо за предоставленную информацию. Чертежи будут в срок.

Я глядел на него и не совсем понимал, который сейчас час. Чтобы как-то поддерживать связь с реальностью, мне приходилось кивать.

– Тогда до пятницы, – согласился Жан Боррель.

Лиам быстро сложил лист в свой блокнот, а затем поднялся со своего места.

– Пойдем, – поторопил он меня, набрасывая пальто и поправляя торчавшие рукава.

Что-то слишком важное металось в сознании Лиама.

Я не знал, как подступиться к нему. Все вопросы, приходившие в голову, я сразу отметал, считая глупыми.

Почему Фергюс так переживает? К этому вопросу я вернулся вновь уже на лестнице, когда вдевал руку в правый рукав.

Или, например, почему Фейн так боялся того, что об этом узнает Жан Боррель? Лиам взялся за ручку массивной двери, и мы оказались на улице.

Все мысли сконцентрировались вокруг высокой фигуры передо мной.

Заговорил он, когда мы устроились в его машине. Только тогда до меня дошло, насколько сокровенным он считал все это, раз не повел меня в кафе и даже не рассказал по дороге.

Он не особо тянул.

– Как тебе задание? – начал Лиам, как только мы устроились в машине.

Я даже не сразу понял, что за задание, так как думал совершенно о другом.

– Я удивился, что нужно именно чертить.

– Можешь не делать, если не хочешь, это же я позвал, – ответил Лиам, глядя на меня.

После такого я бы точно не смог отказаться, совесть не позволила бы.

Меня интересовало совсем не это, поэтому я ухмыльнулся и указал на письмо Фергюса, торчащее из блокнота.

Лиам слегка сощурился и посмотрел на меня так внимательно, как будто мысленно рассчитывал, что именно можно рассказывать.

Он поглядел на сложенный листок и понимающе кивнул. Несколько мгновений мы сидели в полной тишине, слушая, как завывает ветер.

– Я думал, что хочу раскрыть нечто неведомое, но сейчас мне кажется, мой мозг неспособен на это. Я чувствую только тревогу, растерянность. Я ничего не понимаю, – признался он сразу, глядя прямо мне в глаза. – Я не знаю, что ответить Фергюсу. Я не понимаю, почему это знание было дано мне. Почему оно не досталось отцу Фергюса, почему выбрало человека вроде меня?

Мне стало страшно за него. В тот момент я подумал, что не могу представить, насколько ужасно то, о чем он размышляет, если самый минимум, который он может рассказать, уже меня впечатлил.

Наверное, что-то недоверчивое и мрачное промелькнуло в моем взгляде, потому что он вдруг поерзал на сиденье и заговорил тише:

– Я читал рукопись, поэтому я только посмотрел на знание, даже не прикоснулся.

Я не знал того, о чем он говорит, и не представлял, но по его тону я понял, что не хочу знать. За окошком автомобиля подул ветер, и я почувствовал, как вспотела моя спина.

– Я наслаждался процессом и не хотел этого знания. Оно больше, чем я. Или я прикоснулся к нему? – Он вдруг взглянул на потолок салона. – Наверное, когда я изучал, тогда только смотрел. Да, тогда смотрел, а сейчас как раз и прикоснулся.

Он снова перевел на меня внимательный взгляд.

– Кензи, тебе этого нельзя знать ни в коем случае. Там нет ничего романтичного, человек все романтизирует. Я все романтизировал. Все просто, настолько ужасно и просто. Я хотел таинства: притягательного и таинственного. Я хотел золотого знания, а получил топор. Послушай, меня пугает Фергюс. Почему-то он представляется мне как тот, кто все это поймет, воспримет это как нечто ностальгическое и понятное из своего детства. Что мне делать? – подвел он резко черту.

Вся его фигура будто бы ссутулилась.

Я оглядел его лицо, а затем и весь салон. Ничего не было мне понятно тогда, как непонятно и сейчас, впрочем.

Мои мысли вновь коснулись того недоверчивого, отстраненного спокойствия, какое я испытывал в прошлый раз. Я ведь тоже романтизировал Лиама. Он казался мне особым человеком, обладающим энергией, которая дана для изучения чего-то таинственного. Он излучал покой и тишину. На них строилась и реальность вокруг Лиама. Она казалось мне такой же таинственно-спокойной.

Но он был ужасно обычным человеком. Тогда я это понял.

– Ты говорил, что нельзя писать об этом в письме? – уточнил я у него.

– В письме точно нет.

– Тогда напиши, чтобы приехал, если хочет все узнать.

Лиам нахмурился.

– Я так не хочу ему рассказывать. Он посмеялся бы просто потому, что это для него значит не столько, сколько для меня. Я верю, что оно должно значить для всех столько же, сколько для меня. Если все будут смотреть на правду как Фергюс, тогда наступит конец. Я волнуюсь, потому что не уверен.

Я, наверное, с ужасом глядел на него в те минуты.

– Но знаешь, я уверен в одном. Именно ты бы не отнесся к этому так, как Фергюс.

Одна эта фраза уже стоила того, чтобы я мучил себя позже. Я до сих пор думаю о том, что, быть может, он ошибался. Мне страшно от глубины своего невежества и от того, как глупо я все это описываю. Возможно, Лиам поэтому так и мучился, не мог выразить всего того, что есть на душе.

– Эта информация представляет какую-то опасность? – поинтересовался я у него.

– Сомневаюсь, что ее можно использовать в своих целях. Понимаешь, эта информация не объясняет ничего, она только наводит на новые вопросы.

– Тогда чего бояться? Если не расскажешь ты, он поедет и узнает сам.

Лиам вздрогнул и почему-то оглянулся посмотреть в боковое окошко.

– Я разговаривал с пресвитером Жаном Пьером, который и передал всю эту информацию, – он не моргая смотрел на меня, а затем резко закрыл глаза пальцами и потер их. – Я теперь ничего не знаю. Мне кажется, что ты знаешь все, а я ничего.

Таким был наш разговор в тот день. Или точнее, это все, что я помню с того дня, это же мешало мне спать в последующие дни и месяцы. По-моему, после этого я ни разу не видел Лиама в его обычном холодном спокойствии.

Я не мог вот так просто отпустить тот медитативно-умиротворенный мир, расположенный в отдалении от Лондона, наполненный ржанием лошадей, туманными полями и разговорами с Ализ.

Осознание пришло, когда я очнулся в рабочих буднях, полных суеты и нахлынувшей былой тревоги.

Вообще-то сейчас меньше всего хотелось вспоминать об этом. Я направился к леваде[44]. Я не связывался заранее с Ализ, так как не был уверен, что до выходных не передумаю.

Чарли встретил меня понимающей улыбкой.

Я брел по поросшей тропинке, замечая различных лошадей. Напоминанием о том, что я все еще в их владениях, служил невысокий заборчик метрах в десяти по правую руку. Я не знаю, где были границы этих свободных, мирных земель. Слева от меня тянулась лесополоса, не огороженная ничем.

«Как мы закрыты в себе», – подумалось мне, как только я очутился в этой сказке. В огромном городе, в стенах своей квартиры мы уменьшаемся, чтобы было комфортно существовать в этой среде. Это отчетливо ощущается, когда выбираешься на природу и начинаешь дышать свободно.

Все здесь было похоже на сказку. Справа прогуливались лошади и мерины. Могут ли лошади наслаждаться жизнью? Здесь они будто только этим и занимались. Мои мысли сразу потекли вслед за этим миром. Я думал о лошадях и о том, насколько судьба этих, с полей, отличалась от тех, что остались позади, там, в стойле. Может быть, ничем и не отличалась. Меня радовал тот факт, что существует иппотерапия[45], что есть лошади, которые специально обучены тому, чтобы быть наедине с незнакомыми людьми, оказывать им, можно сказать, терапевтическую помощь. Чарли приставил ко мне человека, который должен был быть неподалеку как наблюдатель, но я его, признаться, и не замечал. Он оставался на расстоянии.

Я приехал очень рано. Лучи пробивались через листву и падали на мое лицо, отчего приходилось щуриться.

Мне было страшно. Страшно от свободы, от того, что творится внутри меня на контрасте со всем этим. Я казался чужаком, который пришел сюда ради каких-то своих низменных желаний.

Этот мир заслуживал того, чтобы здесь никогда не ступала нога человека.

Тогда я уже не любил себя. Не удивляйтесь, вы, наверное, и так всё поняли.

Вот к чему я пришел, до каких глубин опустилась моя душа. Все это случилось из-за того, что я сам привязал к себе этот груз и позволил утащить меня на дно.

Справа заржала лошадь, и я вздрогнул. Чарли говорил, что они все чувствуют. Я боялся представлять, как выгляжу в их глазах.

Тогда я еще не понял, что уже отношусь к ним как к людям, а они ведь и правда всё понимали.

Я здесь, чтобы прочесть все предметы вокруг, и не более: тот камень или топот копыт, золотой штрих, пересекший небо на западе за редеющими кронами лесополосы. Можно просто читать то, что находилось вокруг, и ни о чем не думать.

Когда был маленький, я ведь всегда находился в подобном мире. Я не жил мыслями. Точнее, мысли не были прошлым. Кажется, я читал, что прошлого не существует.

Я провел ладонью по волосам и глубоко вздохнул.

Здесь были лошади разного возраста и пола. Некоторые мерины постарше вызывали у меня непреодолимую грусть и что-то безысходное, но стоило повернуть голову в другую сторону, как я видел молодых лошадей с длинной гордой шеей – таких вот молодых кокеток, строящих глазки.

Солнце все больше и больше подтягивалось, еще чуть-чуть, и его золотая грива завладеет всем горизонтом.

О чем я должен сейчас думать? Наверное, не существует правильных мыслей.

В пяти шагах от себя я заметил темного бархатистого мерина. В золотых лучах восходящего солнца его шерстка блестела и выглядела особенно роскошно. Мне захотелось дотронуться до него, погладить. Он уже смотрел на меня так, как будто знал, с чем я пришел.

Смутное чувство вины задело меня. Я дотронулся до его шеи и провел рукой до самого бока.

Мне всегда нравилось гладить лошадей. Такое нежное и одновременно сильное создание поражало меня с самого юного возраста. Проникнуться к ним было проще, чем к кому? Я вдруг задумался.

К людям.

Солнце практически поднялось, все плавало в золотой дымке. Микроскопические частицы парили в воздухе вокруг нас.

Слеза скатилась и упала так внезапно, что я испугался и быстро протер щеку. Темный мерин махнул ухом, подтверждая, что все в порядке.

Я улыбнулся и подошел к нему ближе. В тот момент я не раздумывал над тем, что сейчас происходило и что я чувствую, поэтому для непосвященных это может показаться сумасшествием.

Меня это не пугало, так как я был знаком с подобным опытом. За что я был благодарен, так это за то, что смог наконец дать волю эмоциям. Признаюсь, я часто их смущался.

Я не помню, о чем думал, хотя уже привык подмечать и фиксировать свои мысли. Может, в тот момент их и правда не было.

Второй раз за неделю я приблизился к грани. Сколько можно мучить себя? Мерин фыркнул и, отстранившись от меня, удалился от тропинки.

Что это значит? Надо ли преследовать его или он отправился по своим лошадиным делам?

Неведомая мелодия завладела моим сознанием. Это песни птиц и шум здешних мест слились в одну вибрацию, созданную только для меня. Я не хотел анализировать и ее. Я перестал желать разобрать каждую свою мысль. Я перестал хотеть. Как завороженный, я направился вслед за знакомым. Он отошел на достаточное расстояние от меня и, наклонившись к земле, принялся жевать травку.

Перекусив и внимательно поглядев на меня, он прилег на землю.

Я стоял и продолжал глядеть как завороженный.

Большой мир раскинулся за моей спиной, пока я вот так стоял над прилегшим мерином. За моей спиной осталась дорога, ведущая вниз в город. Моя квартира, в которой я попытался начать новую историю. Работа, на которой я всю неделю грезил об этом дне. Одинокая Ализ застыла дома над своими привычными делами. За моей спиной, где-то там, раскинулась Франция со своим Руаном. Стены университета с его длинными коридорами. Там осталось все.

Я встал на колени, а потом прилег рядом с мерином. Он открыл один глаз и пошевелил ухом.

Он дышал, просто дышал. Он жил. Его грудная клетка вздымалась так размеренно, что совсем не соответствовало моему темпу дыхания.

Горячие слезы потекли из моих глаз – не помню, когда точно, возможно, через минуту, а быть может, через полчаса.

Так я не плакал даже у Ализ, кажется, я даже всхлипывал. Я сильнее прижался к нему и опустил лицо в его гриву.

Чернота внутри меня не казалась такой уж темной. Я больше не был похож на спрута. Я вдруг подумал о том, что у меня светлые волосы и что теперь я зарылся ими в его темную гриву. Я слышал, как стучит его сердце.

Оно должно быть больше моего.

Позже я бы ни за что не поверил в это, потому что наверняка вернулся в тот мир, которого больше не было. Сейчас я был золотыми песчинками, застывшими в воздухе. Они не имели отношения к тому миру, который я знал. Я улыбнулся сквозь слезы. Все замерло, не было стрелки часов – она вытянулась вверх до самого неба, а когда я почувствовал ее конец – она рассыпалась на этом поле.

Кто-то играл на скрипке, или мелодия звучала внутри меня. Помню только то, что никогда так не дышал.

И я дышал, прижавшись к грудной клетке моего нового друга. Мои вздохи растянулись. Они стали равными его дыханию. Я просто глядел на небо.

Разве можно было довести себя до такого? Я обрадовался, так как все, что было раньше, произошло со мной. Я подумал о том, что оно ушло, и заплакал снова так, что защипало в глазах. Голова раскалывалась.

Я все понял. Он был счастлив. Он так мучил себя и опустился так же, как я, глубоко, но в конечном итоге он был счастлив. Он узнал правду, не ту, что хранилась в соборе, а ту, что хранилась на этом поле.

Мерин недовольно фыркнул.

– Спасибо, – сказал я ему на ухо.

А потом, испугавшись того, кто лежал рядом со мной, я вскочил и взглянул на его морду. Он лежал, прикрыв глаза, но внимательно слушал. Уши были приподняты.

Я с ужасом уставился на него. Возможно ли то, что он все знает про меня да и вообще про все? В висках так стучало, что я уже не мог соображать.

Мерин снова фыркнул. Я перестал дышать и посмотрел на рассвет.

– Спасибо, – сказал я.

А потом еще раз:

– Спасибо за все.

Я не знал, кому посвящалось это «спасибо».

Может, Лиаму, который наверняка обрел истину и помог мне таким сложным путем тоже ее понять. Истина кажется эфемерной, когда ее ищешь в мире. Она предстает кем и чем угодно, и может казаться временами, что вы найдете истину в любимом человеке или что вы ее уже нашли. Иным она представляется Граалем, философским камнем, живительной водой – иначе говоря, чем-то материальным. Людям кажется, что нужно совершить ряд действий, чтобы узнать правду о себе.

Это и есть ответ.

Когда ты остаешься наедине с собой на некоторое время, по-настоящему наедине, и просто задаешь себе вопросы, которые всплывают сами в сознании, появляется чувство, что не надо никуда бежать вовне, спешить, что можно просто расслабиться. Все мысли замирают, и ты чувствуешь простое существование. Это захочется описать словами, объяснить себе, что все привиделось, но это чувство ни с чем не сравнить и не передать. Правда в том, что весь мир внутри тебя, он держится на твоем внутреннем стержне, и когда ты мечешься в поисках истины вовне, ты должен замереть и услышать себя. Для меня, по крайней мере, истиной стало то, что все внутри меня: мои переживания, то, как я теперь жил в постоянных жалобах, и этому причиной были не другие люди, мои друзья, обстоятельства, а я сам.

Я не раз слышал высказывания о том, что все только в наших руках, – думаю, подобное слышали все, – но испытать это, пропустить чувство освобождения через себя и просто еще раз услышать эту прописную истину – это разные вещи. Думаю, Лиам должен был до этого дойти в конце концов. Я надеюсь на это, потому что теперь стал понимать многие слова Фергюса о том, что он ищет не там, что он ищет вовне.

Может, моя благодарность посвящалась Фергюсу, позволившему пережить мне все это.

Может, Ализ, за то, что она опять появилась в моей жизни.

Может, этому темному мерину, приносящему такое спокойствие на этой одинокой поляне. Именно то самое холодное спокойствие, которое я не испытывал столько лет, но которое узнал сразу же.

Я не мог ошибаться.

Растрепанный и уставший, снова родившийся, я посмотрел на золотой горизонт, а потом вздохнул и снова лег, прижавшись всем телом к мерину.

Я был ребенком, который умел чувствовать до того, как его научили.

Когда я пришел в себя и вернулся в привычный мир, сразу подумал о том, что хочу отправиться к Ализ. Голова болела так, что решения приходили сами собой. Мне было очевидно, что я хочу увидеть ее, раз уж я здесь.

Я побрел вверх по ухабистой дорожке к поселку, где находился ее дом. Чувствовал я себя плохо. К тому времени все мои привычные мысли и рефлексы еще не пришли в себя, но я чувствовал, что нечто незнакомое поселилось во мне.

Может, Ализ не окажется дома, и тогда миссис Бланш позволит мне войти и привести себя в порядок.

Солнце проснулось окончательно и теперь светило прямо в лицо, пока я шел вверх по дорожке скорым шагом.

И все-таки я абсолютно счастлив, потому что существуют такие вот моменты.

Сверху будто стучали молоточком прямо по макушке. Я судорожно вздыхал и жмурился от солнца. Кожу под глазами стянуло от прошлых слез, так что вся эта ситуация стала меня еще сильнее раздражать.

Спустя несколько минут ходьбы я приблизился к той части дороги, которая располагалась близко к утесу. Я долго глядел на свободную воду там, внизу, настолько долго, что притянул ее к себе. Мне даже почудилось, будто я нахожусь очень близко к ней, а не вдалеке.

Не помню, о чем думал.

Помню, что больше не жалел себя. Думал о том, что делал это очень долго.

Дом Ализ выглядывал из-за деревьев как дневной, солнечный мираж. Он купался в лучах и уже не казался таким хмурым и настроенным враждебно к любому посетителю. Кладка при таком освещении была очаровательного красно-розового оттенка. Окно, расположившееся слева от главного входа, было распахнуто, как бы подтверждая то, что мне рады. Первый этаж во многих местах зарос густым мхом, что очаровывало меня в этой постройке больше всего.

«Возможно, они кого-то принимают», – подумал я, приближаясь к дому, но было поздно размышлять об этом.

Я еще раз осмотрел себя, ощупал свои волосы и прошел к крыльцу.

Над массивной дверью располагалось витражное окно.

Я постучал металлическим кольцом дверного молоточка. В тот момент я сильно надеялся на миссис Бланш и ее гостеприимность. Мне не пришлось долго ждать. Послышались быстрые шаги, и дверь отворилась.

В проеме меня встречала Ализ. Сегодняшний день повлиял и на нее. Поразил меня именно ее внешний вид. На ней не было обуви. На тонких ногах Ализ были только носки голубого оттенка. Даже такой удивительный и, что не менее странно, домашний образ был подобран со вкусом. Костюм был выполнен из тонкой летящей ткани – такие костюмы обычно и носят только дома. Кое-где на ткани можно было различить пятна краски. Длинные темные волосы были стянуты в высокий пучок.

Для Ализ все это было необычно, по крайней мере для светской ее версии, но мне так понравилось то, что я увидел. Она соответствовала своему жилищу, погоде на улице и в целом моему настроению.

– Кензи, это ты! – воскликнула Ализ и улыбнулась.

Я давно не видел ее улыбку. Я заметил то, как улыбнулись и ее глаза.

Она обняла меня, а затем направилась по левому коридору, видимо, в зал.

– Входи скорее, миссис Бланш здесь нет.

Я промолчал и стал разуваться.

– Сожалею, если ты к ней, – добавила она кокетливо.

Возможно, это было сказано для того, чтобы я сразу выдал цель своего прихода, но я промолчал.

Я направился за ней, параллельно разглядывая интерьер в новом, незнакомом освещении.

В центре зала стоял мольберт, на котором покоилась картина. Вся конструкция была развернута к окну, то есть я не видел то, что изображено на ней. Но холст просвечивал, и благодаря этому я заметил красные оттенки, намешанные в нечто неразборчивое с первого взгляда.

Хотелось бы увидеть картину.

– Еще не закончено, – сказала девушка и, выпорхнув из-за моей спины, заслонила собой холст.

– Хорошо, я не смотрю.

Ализ добродушно улыбнулась, но скрыть волнение у нее так и не вышло. Она слегка покраснела и покосилась на стол.

Зачем же она тогда привела меня сюда, если так боится, что я увижу полотно?

– Я покажу позже, просто пока не закончено, – сказала она сбивчивым тоном, а потом поглядела на меня настороженно. – Ты был у Чарли?

Прозвучало скорее утвердительно.

– Вообще-то да, нужно было расслабиться после работы.

Такое было несвойственно прошлому Кензи. Я теперь не стеснялся открыто говорить с Ализ, наверное, по причине того, что я и так раскрыл ей всю душу.

Она самодовольно ухмыльнулась.

– Я была уверена, что они не оставят тебя равнодушным. Их все любят.

– Почему?

– Почему их все любят?

– Нет, почему была уверена?

– Их все любят, – повтоила она.

Я внимательно поглядел на Ализ. Кажется, тогда я смотрел не только в глаза, потому что она отвела взгляд. Это был второй за последнее время раз, когда я видел ее смущенной.

– Вообще-то, потому что они не оставили меня равнодушной. Если что-то смогло впечатлить меня, значит, тебя поразит точно.

Я попытался осмыслить ее фразу. Она считает себя слишком равнодушной или меня слишком сентиментальным?

Теперь она смотрела на меня внимательно, в ее глазах застыло что-то хрупкое и печальное.

– Ты не такая, – осторожно промямлил я.

– Конечно нет, – усмехнулась она и быстро упорхнула за холст. – Просто была уверена, что на тебе сработает.

Я опять оказался поверженным.

– Садись туда и не сбивай мой творческий настрой.

Я поглядел на кресло рядом с ближайшим книжным шкафом. Оттуда не было видно того, что рисует Ализ.

– Я могу и уйти.

– Мне нужен собеседник, пока я рисую, – твердо сказала она.

Я не стал спорить и устроился в кресле.

Картина была ее творением. Она не стала расспрашивать о лошадях, так как сама проходила через такое. Я понял это не сразу, но задавать вопросов по поводу картины не стал.

– Обычно этим занята миссис Бланш?

Я заметил еще одну картину на дальней стене, которую не было видно с того места, где стоял ранее. Всю поверхность холста покрывали ярко-красные бабочки. Их крылья были написаны хаотичными, почти беспокойными мазками.

– Да, она часто приходит поинтересоваться, что я тут рисую, хоть у нее и много дел.

С кресла мне было видно саму Ализ. Она рисовала стоя, не опускаясь на стул.

– Я думал, дверь откроет она, не ожидал застать тебя.

Наступила тишина. Пару минут Ализ отвлеклась на работу настолько, что забыла, о чем мы говорим.

– Да она ушла за покупками и вернется нескоро.

Я не стал продолжать, просто откинулся на кресле и принялся внимательно следить за тем, как рисует Ализ. Это было еще одной медитативной картиной для меня. Она успокаивала душу после тех бурь, которые мне пришлось сегодня испытать.

Вниманием Ализ полностью завладел мир по ту сторону холста, она водила кистью по бумаге и временами бросала напряженный взгляд в окно. Ее брови часто хмурились. Скорее всего, на этом полотне она переживала не очень приятный опыт.

– Вообще-то она сбежала из-за Уолтера, – строго отрезала Ализ, так что разбудила меня от сладких дум. Я понятия не имел, кто такой этот Уолтер, и не знал, что думать. – Уолтер Макинтайр, еще один из тех ухажеров, которых подсовывают мне родители.

Я внимательно оглядел напряженную фигуру Ализ, продолжающую писать. Я не знал, зачем она мне все это рассказывает. Точнее, я понимал, что это опять проявляется ее стиль, но мне это было не по душе.

– Миссис Бланш поступает правильно, – сказал я, чтобы сбить ее.

– Если бы она делала это из уважения, ты бы знал, что она говорит мне о них позже.

Я вздохнул и уставился в потолок.

– Я ужасно обращаюсь с мужчинами, Кензи. Я понимаю.

Я оглядел ее настороженным взглядом. Она продолжала спокойно водить кистью по бумаге. Ничего не выдавало ее волнения.

– Как?

– Тебе не стоит волноваться.

– Спасибо, – усмехнулся я.

Она закончила с этой темой так же быстро, как и начала. Честно говоря, я не помнил за ней такого качества. Она понравилась мне именно потому, что если и затевала разговор, то делала это по какой-то особой причине. Она никогда не говорила о ерунде, лишь бы заполнить паузу.

Брошенное невзначай словечко про этого Макинтайра оставило неприятное послевкусие. Это было сказано в соотвествии с какими-то ее планами, жаль, что эти планы могли включать лишь простую насмешку надо мной. С годами Ализ стала постоянно искать веселья.

Она взяла маленькую палитру в руку и теперь усиленно разводила на ней какой-то цвет.

– Как неделя? – перевела она тему.

– Благодаря будням я понял, что хочу увидеть лошадей снова.

– И Чарли, – усмехнулась она.

Жить в таком относительно уединенном месте, иметь возможность прогуливаться по неведомым тропинкам и не видеть людей каждый день – все это заставляло меня завидовать ей.

– Не знаю, как можно не мечтать об этих холмах, тропинках, лесах. Там внизу все такое будничное и серое. Ну ты и сама видела.

– Да, здесь красиво, – произнесла она холодно.

– Вообще-то, можно быть счастливым где угодно, – произнес я задумчиво.

Она вздохнула.

– Я выброшу эту работу, как только закончу, если мы продолжим в том же духе.

– Зачем так категорично?

– Ненавижу ее.

Такого от нее я еще не слышал.

Я замолчал и посмотрел на выпрямившуюся над холстом фигуру Ализ.

– А знаешь что? – сказала она, подумав. – Иди сюда и смотри.

Я схватился за ручки кресла, но не встал с места.

– Точно можно?

Она кивнула, глядя на холст. Я прошел через залу к Ализ, обошел ее и встал рядом с ней, после чего посмотрел на рисунок.

Все пространство вытянутого по вертикали холста занимала девушка. Она была очень худой и обнимала себя за плечи. Длинные темные волосы, огибая плечи, падали вниз густой волной.

На заднем фоне Ализ изобразила множество темных глаз, зрачков, штрихов, черточек, кружочков, планет чернильного цвета. Они ширились, сливались, увеличивались и растворялись друг в друге.

На девушке было платье, которое уходило вниз вместе с волосами и разбивалось о край холста. Одеяние состояло из красных бабочек. Они были написаны густыми кровавыми мазками, теряющими очертания, напоминавшими мастихин тем больше, чем ниже они располагались. Некоторые крылья имели объем и сильно выделялись на фоне темных зрачков и густых темных волос, сотканных из пустоты.

Это была Ализ.

Настоящая Ализ повернулась и взглянула на меня.

Слишком быстро привык Жан Пьер к новой дружбе.

После обеда и перерыва на молитву им разрешалось выходить во внутренний двор и проводить время досуга. Ирэн каждый день ждал этого с нетерпением, вот и сегодня, завидев их с Камилем в конце коридора, он крутанулся вокруг себя и прижался к каменной стене с решительной готовностью во взгляде.

– Теперь ты за ним заходишь. Это просто фантастика!

Камиль никак не отреагировал на его выпад. Сегодня он был явно чем-то озадачен. У Жана тоже не было настроения для игр. А вот для Ирэна игры были целым ритуалом, который всегда поднимал ему настроение.

– Раньше я заходил за ним каждый день. Приходилось стучаться и ждать, когда он откроет. – Ирэн резко развернулся на пятках и поглядел сперва на одного, потом на второго. – С какой попытки он открыл тебе?

– С первой, – сухо отрезал Жан Пьер.

Ирэн еще раз оглядел их и отвернулся. Скорее всего, он принял это на свой счет и даже слегка обиделся, но долго бы молчать все равно не смог. Пока что все трое продолжали шагать по коридору в полной тишине, но тут гордая поступь Ирэна замедлилась и его немой вопрос повис в воздухе между ними.

– Ну и что это с вами? – спросил он слегка надменно.

– Иногда у людей не бывает настроения, – ответил Камиль.

Ирэн развернулся, чем заставил остановиться обоих.

– Какие же вы нудные! Я пытаюсь поднять всем нам настроение, а вы что?

– Не всегда получается подыгрывать.

Настроение Жана Пьера портилось с каждой минутой.

– Что бы придумать такого? – спросил вслух Ирэн. – Ничто, значит, вас больше не радует.

– Просто ты не обязан придумывать каждый раз развлечение, иногда можно и просто посидеть вместе или раздельно.

– Значит, хочешь посидеть раздельно? – ехидно заметил Ирэн.

– Я не против, – продолжал свое Камиль.

Жан Пьер попытался скрыть улыбку.

– Может, тебя укусили после обеда? До него с тобой было все хорошо.

– Просто полуденная хандра.

До галереи оставалось шагов пять, так что ребята не могли увидеть того, что происходило во внутреннем дворе, но им удалось услышать строгий голос взрослого. На его замечание послышался неразборчивый ответ.

Двое мальчиков даже не обратили бы внимания на это, если бы не Ирэн. Он окинул товарищей грозным взглядом, а потом прошагал к галерее.

Небеса будто бы услышали просьбы трех друзей и подарили им то, чего никто не ждал. Камиль и Жан Пьер тоже поспешили к галерее, и хотя они бы не признались в том, что это и правда их заинтересовало, что-то заставило скорее последовать за другом.

Мальчики затаились между колоннами галереи, наблюдая за тем, что происходило во внутреннем дворе.

Компания неизвестных им детей заняла именно то место, в дальнем от собора углу, где они всегда играли. Сначала было совсем сложно разобрать, что именно здесь делает эта толпа. Однако, приглядевшись, они поняли, что это была группа школьников – около восьми человек, – которые сидели перед мольбертами и рисовали. Дети жмурились на солнце, наклонялись за новой порцией краски и затем снова возвращались к процессу. Все они были примерно ровесниками мальчишек. Одна из девочек нацепила огромную широкополую шляпу, возможно позаимствованную у мамы, и, как видно, часто мучилась от того, что головной убор перекрывал ей обзор. Мальчик в тонких синих брюках рисовал крайне медленно, что жутко раздражало Ирэна.

Картина, представшая перед ребятами, была поразительной и одновременно чужеродной. Ирэн взобрался на парапет и, свесив ноги на улицу, стал наблюдать. Камиль облокотился на каменную поверхность перил и застыл. Жан Пьер обогнул колонну и, обняв ее правой рукой, присоединился к остальным.

Тут он заметил взрослого мужчину, сопровождавшего этих детей. Почему-то Ирэн прозвал их про себя детьми, хотя между ними не было особенной разницы в возрасте. Мужчина ходил между ребятами, иногда молча, а порой давая какие-то наставления. Ирэну это понравилось. Он наблюдал и выжидал, когда же подойдет очередь того или иного ученика получать свою порцию замечаний.

Камилю нравилось следить за движениями их глаз. Сам он никогда так не смотрел на вещи, поэтому теперь, наблюдая за тем, как их испытующие маленькие глазки снуют по такому знакомому им фасаду собора, он ненароком тоже стал всматриваться, изучать, будто видел его впервые.

Жана Пьера привлекли сами детишки.

Жан Пьер следил за каждым из них и за тем, как они наносят мазки-штрихи. Особенно привлекла его одна девочка. Она была высокой, возможно, даже выше его самого – с галереи не удавалось разобрать. Темные глаза бегали так быстро, будто старались ухватить каждый кусочек, чтобы потом использовать в своих работах. Она писала очень бегло, кисть не задерживалась ни на одном из фрагментов фасада. Жан Пьер обвел взглядом такой знакомый собор.

Разве можно общаться на «ты» с этим сооружением?

Он задержал взгляд на выглядывавшем из-за стены темном контрфорсе, оглядел острое завершение хвоста одной из скульптур, вспомнил свое отношение к этим каменным драпировкам.

Разве можно хоть в чем-то разобраться с таким подходом? Жан Пьер нахмурился еще сильнее, а затем подался вперед, чтобы хоть что-то разглядеть.

– Что они здесь делают? – послышался голос Ирэна из-за колонны.

– Рисуют, – ответил Жан Пьер машинально.

– Ясное дело, только вот кто их пустил, ведь во внутренний двор допускаются только служащие, иногда редкие прихожане?

– Тебе что, жалко? – поинтересовался Камиль.

– Не особо, – проворчал Ирэн.

Все снова замолчали.

Жан Пьер следил за беспокойной девочкой. Учитель к ней вообще не подходил, так что она была предоставлена себе.

Жан Пьер впервые испытал такое крайнее смятение. С одной стороны, он безумно хотел узнать, что получается на холсте, – интерес никак не покидал его. С другой стороны, все внутри него горело от чувства несправедливости, которое он не мог объяснить даже сам себе. Он привык думать о соборе бережно, о том, как смычок нежно скользит по струнам, будто в услужении этим каменным стенам, а сейчас он сталкивался с совершенно новым подходом – необузданным и, пожалуй, даже агрессивным.

– Что вы здесь делаете? Вам разве не говорили, что сегодня игры во внутреннем дворе отменяются?

Жан Пьер дернулся от испуга и сильнее прижался к парапету.

Это был незнакомый ребятам служащий собора. Судя по одежде, он работал на кухне, которая располагалась как раз в соседнем от галереи коридоре.

– Не сказали! – с вызовом ответил Ирэн.

Он спрыгнул с парапета и встал перед поваренком, уперев руки в боки.

– Разве мы не можем находиться тут и просто наблюдать? – спросил Камиль.

Молодой мужчина поглядел на рисующих, а затем на мальчишек.

– Вы им мешаете.

– Каким образом? – возмутился Ирэн.

– Вы сами понимаете.

– Мы тихо, – заступился Камиль.

– Никому не понравится, если за ним будут наблюдать.

Жан Пьер бросил изучающий взгляд в сторону девочки. Теперь она говорила с учителем. Юные художники по-прежнему не замечали Ирэна, Камиля и Жана.

– Я тоже иногда рисую, – похвастался Ирэн. – Мне, наоборот, нравится чужое внимание.

Камиль и Жан Пьер удивленно переглянулись.

– Мы правда не хотели мешать, – продолжал жалостливо Камиль.

– Хорошо, в таком случае мы спросим у них и убедимся, так ли это.

– Глупости, – выпалил Жан Пьер.

Все с удивлением уставились на него.

– Разве это не отвлечет их? – продолжал он.

– Не больше, чем ваше пребывание здесь, – ответил служащий.

– Ладно, ладно, – вскинул руки Ирэн. – Мы больше не спорим. Обещаю, уйдем, как только начнем им мешать. Они ведь нам об этом скажут прямо в случае чего.

Молодой работник собора хитро оглядел трех заинтересованных мальчиков.

– Ладно, можете остаться. Только чтобы сидели здесь тихо. Отсюда до них вроде достаточно далеко.

Он скрылся за поворотом, не успели они опомниться.

– Мешаете! Заладил, тоже мне! Кто его просил к нам лезть, ведь и так настояли на своем?

– Ирэн, хватит, – попытался утихомирить его Камиль. – Разве ты когда-то рисовал?

Ирэн усмехнулся и снова устроился на парапете.

– Никогда кистей в руке не держал, именно поэтому я здесь. Как же это все интересно!

Учитель перешел к следующему художнику, и Жан Пьер мог снова наблюдать за Мариетт.

– Я бы очень хотел подойти и разглядеть все вблизи, – заметил мечтательно Ирэн. Камиль шикнул на него. – Ну что? Возможно, я специально веду себя вызывающе, чтобы привлечь их внимание.

– Если продолжишь, то привлечешь внимание кое-кого другого.

Жану Пьеру хотелось, чтобы они замолчали и перестали вести себя так вульгарно, но, с другой стороны, он очень хотел подойти к рисующим. Сейчас его больше ничего не волновало.

– Лучше придумай план.

– Тут я тебе не помощник, придумывай сам.

– Может, свалиться в этот куст…

– Тебя точно не позовут посмотреть на картины.

– Тогда что?

– Пока ты будешь думать, наше время истечет.

Камиль уже не скрывал того, что и самому ему было безумно интересно увидеть картины. Для ребят это все было в новинку. Художников они видели впервые, тем более таких юных.

– Может, Жана столкнуть в кусты?

– Ты жестокий.

– А вы не жестокие? Как вы сегодня со мной? Даже начинать эту тему не хочу, если бы не эти художники, никакого развлечения бы не было! И это я их вам нашел, между прочим.

– Мы все вместе прогуливались, – заметил Камиль.

Привлечь внимание у них получилось. Не то чтобы разговоры было слышно с такого расстояния, просто учитель заметил трех молодых людей, прятавшихся в колоннаде.

– Вы можете подойти! – крикнул он, махая рукой.

Жан Пьер понял, что произошло, только когда та девочка в голубом платье вдруг резко развернулась и поглядела в их сторону. В ее взгляде не было интереса или чего-то подобного. Все мысли ее занимала работа, так что она, хлопнув ресницами, быстро отвернулась и продолжила работать кистью.

– Подходите, не бойтесь, когда еще представится возможность! – продолжал молодой мужчина.

Ирэн первый покинул укрытие и шагнул на площадку внутреннего двора.

– Да мы и не боимся, нам просто велели не мешать вам.

Камиль, услышав такое, запнулся на камешке и чуть не растянулся прямо перед компанией художников.

Учителю было лет двадцать пять – совсем молодой, но выглядевший уже как человек в возрасте, особенно для юных мальчишек.

– Не помешаете! – твердо заверил он. – Можете тихонько наблюдать вблизи, раз так заинтересовались.

– Спасибо, – сказал Камиль, а затем покраснел.

Все трое кивнули и разбрелись в разные стороны. Точнее, Ирэн с Камилем направились по кругу, начиная свой обход вблизи той самой девочки. «Не стоит отвлекать ее сразу нам троим», – подумалось Жану Пьеру, и он побрел в противоположную от нее сторону.

Жан Пьер впервые сталкивался с художественным искусством, если не считать витражных изображений или иконографии. Первая же картина его поразила. Рисующий ее мальчик работал в стиле, близком к графике: темно-синие, бордовые линии занимали всю поверхность холста.

Собор был один, а версий его изображения было много, и все – абсолютно разные. У кого-то цвета выливались в такие несвойственные природе сочетания, что Жан Пьер не переставал удивляться. Он переходил от одного холста к другому и наблюдал за тем, как на пустом месте рождаются резкие и плавные линии, свет и тень, красивые переходы и непонятные ему пока грубые мазки.

Один из контрфорсов у кого-то стал рубиновым, скульптуры и вовсе на каждом холсте выглядели по-разному: где становились темными, немыми фигурами в капюшонах, а где-то невесомыми ангелами с прозрачной кожей.

Жан Пьер заметил, как Ирэн и Камиль поравнялись с темноглазой девочкой. Они не подходили близко к рисующим до этого и вообще не привлекали внимания, но сейчас рискнули приблизиться.

Жан Пьер остановился и стал следить за ее реакцией. Она не отвлекалась, но по выражению ее лица было понятно, что их присутствие она заметила и не одобрила.

Они застыли рядом с ней на долгое время, молча наблюдая за процессом.

– Это очень красиво, – шепнул Ирэн Камилю, но сделал он это громко, так что девочка услышала.

– Благодарю вас, – ответила она холодно, не отвлекаясь от холста.

Жану Пьеру захотелось скорее подойти, но он остановил себя, потому что товарищи продолжали стоять около нее.

Он наблюдал тихонько со стороны, временами переводя взгляд на холст перед собой.

Ирэн хотел сказать что-то еще, но замялся, подбирая слова. Это было действительно поразительно, и Жан Пьер почувствовал легкую досаду от того, что они могут смотреть, как она рисует, а он нет.

– Как получается такое смешение цветов? – важно спросил Ирэн, заложив руки за спину.

Девочка промолчала, продолжая заниматься своим делом, но лицо ее на секунду приняло недовольное выражение.

Почему они ей мешают?

Жан Пьер поглядел на учителя, который наконец заметил, какая именно работа их заинтересовала. Молодой мужчина улыбнулся.

– Мне не совсем понятно, как, например, получается именно такой оттенок голубого? Он такой… – и Ирэн замялся. – Он не такой голубой, как я его вижу.

Ирэн потянулся через ее плечо, чтобы показать на нужное место на холсте.

Девочка сразу отвлеклась от картины и, закрыв глаза, глубоко вздохнула.

– Не могли бы вы не отвлекать меня? – с угрозой в голосе попросила она.

Жан Пьер быстро отвел взгляд и улыбнулся.

Ирэн же такого точно не ожидал. Он вернулся на свое прежнее место, явно обиженный произошедшим.

– Как скажете, – недовольно пробурчал он.

Эта ситуация позабавила всех: и Камиля, и Жана Пьера, и учителя. Последний замечал, что мальчикам все было в новинку, все интересно, как они старались не мешать, но не смогли удержаться.

– Мариетт, уважь их интерес, – вмешался он насмешливо, пытаясь чуть-чуть успокоить ребят.

Девочка внимательно выслушала учителя.

– Разве можно отвлекать творца, когда он созидает? – с вызовом в голосе поинтересовалась она.

Всей группе будто был нужен только повод, чтобы начать болтать, и художники тут же загалдели: кто-то склонился, перешептываясь с соседом, кто-то и вовсе развернулся к тем, кто сидел подальше. Хрупкий мир был нарушен, и причиной тому снова стал Ирэн.

– Творец сам себя отвлекает, – засмеялся один из мальчиков, выглядывая из-за холста.

Учитель посмотрел на происходящее с улыбкой, а потом попросил группу сохранять тишину и ответил Мариетт:

– Вы же еще не самостоятельные, состоявшиеся творцы, а только учитесь, почему же не делиться знаниями с интересующимися?

В темных глазах Мариетт вспыхнуло негодование. Было очевидно, что она жаждет ответить какой-нибудь колкостью. Она задумалась и, будто сбавив обороты, выдала осмысленный ответ:

– Я просто хочу рисовать.

Кто-то из ребят усмехнулся, водя кистью по холсту.

Ирэн покосился на Мариетт и пошел дальше. Жан Пьер выдохнул.

– Так рисуй, – ответил учитель и продолжил свой обход.

Все снова взялись за кисти.

Наконец наступил долгожданный момент. Жан Пьер, уже не особо интересуясь, проскочил между двумя людьми рядом с Мариетт, заметно отступив назад, чтобы ей не мешать, и стал рассматривать нарисованное.

На потемневшем фоне с заревом заходящего солнца стремились ввысь невесомые шпили, завершения контрфорсов, и вытягивались пламенеющие прозрачные вертикали. Сам собор был написан в преимущественно светлых тонах. Будто стены были кожей, а под ними просвечивали тонкие жилки вен – каменных выступов.

Если бы Жан знал, кто такой Моне, он бы отметил тот факт, что художница пыталась подражать его технике.

Самой же Мариетт рисунок не нравился. В сравнении со спокойной тишиной Руанских фасадов Моне это полотно было эмоциональным и хаотичным.

Жан молча, как ранее в галерее, наблюдал за тем, как она водила кистью, – только теперь видел сам результат. Он переводил взгляд с ее рисунка на мрачный фасад собора. Жан не понимал, где в этих сухих, строгих очертаниях она разглядела такую оживленность. Он удивлялся восприятию и видению этой девочки, чье имя теперь знал.

– Ты боишься подойти, – вдруг послышался чей-то голос на задворках сознания.

Жан очнулся от светлых видений и только тогда понял, что это она заговорила с ним.

Он промолчал и постарался придать лицу холодное выражение, глядя на холст. Сколько же он простоял тут, раз привлек ее внимание? Жан глазами поискал своих товарищей и понял, что они почти обошли всех и скоро соберутся уходить.

– Просто не люблю, когда тыкают пальцами в мою работу, – сказала она, усмехнувшись, и отвернулась.

Жан приблизился на два шага.

– Что думаешь? – продолжала она.

Жан попытался скрыть волнение и еще раз осмотрел рисунок.

– Думаю, что это очень красиво.

Мариетт усмехнулась и снова взялась за кисть.

– А подробнее?

– Я вижу этот собор по-другому, – коротко ответил он.

– Тебе он нравится?

– Да, – коротко ответил Жан.

– Тогда мы видим его одинаково.

Жан промолчал, ничего не поняв, и поглядел на товарищей, дошедших до крайнего художника. Непонятная тревога завладела его душой.

– Ты никогда не видел работ Моне? – продолжала Мариетт.

– Нет.

– Я сожалею.

Жан поразился такому ответу. Спрашивать, кто такой Моне, он не стал – слишком стыдно ему было от своего незнания.

Ирэн и Камиль уже отошли от художников и, махнув рукой Жану, стали удаляться в сторону галереи.

– Вы и правда очень красиво рисуете, – сказал он, собираясь уходить.

Мариетт отложила кисть и поглядела себе за спину.

– Погоди, а как же тебя зовут?

Жан Пьер не сразу понял, что она интересуется его именем.

– Меня? – Мариетт настойчиво кивнула. – Жан.

Она улыбнулась и глубоко задумалась.

– Подожди.

Она полезла в свои вещи. Наконец найдя то, что искала, девушка протянула ему что-то и смущенно заулыбалась.

Жан Пьер глядел на листочек размером с ладонь. Маленький эскиз того большого холста, что сейчас был в процессе, лежал на его ладонях. Он был не настолько детальным, как итоговая версия, но цвета и техника были теми же.

– Мне будет приятно знать, что собору что-то досталось от меня.

Жан кивнул, не зная, что ответить. Его поразила мысль о том, что множество людей играет важную роль в судьбе собора. Что на самом деле он был построен не просто для того, чтобы быть очередной заурядной постройкой. За свою более чем восьмисотлетнюю историю собор видел множество людей: в его стенах были диаконы, пресвитеры, епископы, кардиналы, простолюдины, приходящие на богослужения, художники, видящие его каждый по-своему, скрипачи, играющие на площади перед ним. Когда Жан вырастет, он поразится тому, как тонко чувствовал собор в столь юном возрасте, как они действительно были связаны с ним с ранних лет.

Возможно, с таким заключением многие не согласились бы, ведь никто не может повлиять на собор просто своим присутствием – это всего лишь сооружение. Но история доказывает обратное. История таких памятников складывается из воспоминаний отдельных людей, их впечатлений от служб – так собор обретает душу. Например, кто-то испытывает перед ним трепет, кто-то чувствует его давление, иные – благодарность и теплоту по отношению к нему, как это было с Жаном. Жану нравилось представлять, что люди с разных концов света видят в соборе каждый свое, находят в нем что-то для себя.

Он продолжал с благоговением разглядывать рисунок Мариетт.

– И попросите сводить вас в музей, посмотреть на Моне.

– Спасибо, – ответил Жан, не зная, что еще можно сказать в подобной ситуации, и удалился, взглянув на рисующих в последний раз, только уже с галереи.

Мариетт снова взялась за кисть.

Вот так состоялась их мимолетная встреча – что-то новое и яркое настойчиво вторглось в размеренную жизнь Жана.

– Что это она тебе дала? – спросил Ирэн, глядя на кусочек бумаги в его руке.

– Это рисунок.

Камиль тоже заинтересовался, ускорил шаг, подойдя ближе к ребятам. Ирэн взял в руки листок и принялся разглядывать.

– И все-таки она рисует совершенно необычно, непонятно для меня, но я вижу в этом красоту, – он резко замолчал и задумался. – Почему она подарила это тебе? Я ведь первый заговорил с ней.

– Ты тыкал пальцем в ее рисунок, – напомнил Камиль.

– Да ты что? Просто, наверное, ей хотелось поумничать перед ним, – он кивнул на Жана. – У девчонок всегда так, когда кто-то понравится.

Жан Пьер покраснел и выдернул из его руки рисунок, но ничего не сказал.

– Много ты с девушками общался? – поинтересовался Камиль.

– Знаешь, я просто проявил интерес к ее картине.

Они шли по коридору и продолжали громко переговариваться. Час, выделенный для игр во дворе, давно уже закончился.

– Не стоит на нее обижаться, она просто сказала прямо, что ты ей мешаешь.

– Почему-то мешал ей только я.

– Что тебя зацепило в ее картине? – внезапно спросил Жан, замедляя шаг.

Ирэн нахмурился, глядя на товарища, но задумался.

– У нее такой экспрессивный подход, поэтому и собор живой. Эмоциональная картина. – Ирэн облизнул губы. – Я понимаю ее ви́дение.

Жан улыбнулся. Мысли Ирэна только подтвердили его собственные. Люди, непохожие ни складом ума, ни характерами, имели, очевидно, разный подход к творчеству, к познанию себя и мира. Все так по-разному ощущали жизнь и могли поведать о своем ви́дении через свои же работы. Таким образом, «эмоциональное» полотно Мариетт смогло затронуть в незнакомцах неизведанные ими самими прежде струны души и как будто бы расширить их мировоззрение, изменить их мироощущение.

Удивительно.

– К слову, вот и твоя комната.

– Прощаешься со мной?

Камиль протянул руку озадаченному Ирэну.

– Спасибо вам за компанию, – сказал вдруг Жан. – Мы все-таки нашли чем заняться.

– Он прав, – подтвердил Камиль.

Ирэн пожал руку друга и отвернулся к двери своей комнаты.

– Нам даже не помешал тот рабочий с кухни, – добавил Жан Пьер.

Ирэн улыбнулся и слегка оттаял.

– Чтобы он нам помешал? Это невозможно.

Камиль хлопнул его по плечу, а Жан Пьер пожал протянутую руку.

– Чтобы придумали до завтра, чем хотите заняться! – приказал Ирэн.

– Договорились.

Ирэн исчез за дверью своей комнаты, а мальчики направились дальше. Их комнаты находились в другом крыле, дальше по коридору.

– Я рад, что нам удалось посмотреть, как кто-то рисует. Никогда не видел подобного, – сказал Камиль.

– Я тоже.

– Невероятно, что тебе досталась частичка этого всего, – он кивнул в сторону рисунка.

– Вы тоже можете приходить и смотреть на него.

– Да ладно, – пожал плечами Камиль. – И все-таки зачем…

Он не успел договорить, потому что за очередным поворотом послышались шаги, а затем голоса.

Камиль шикнул, а затем резко затормозил на повороте. Вообще, в их план не входило прятаться и подслушивать, но все произошло так быстро, что сперва они от испуга остановились, а потом уже не захотели уходить.

Жан Пьер напряг слух и разобрал голос отца Ланса. Вторым говорившим был аббат Мартин. Жан его знал, потому что аббат Мартин вел у них уроки. А вот кому принадлежал третий голос – оставалось загадкой.

Отец Ланс как раз прощался с собеседниками.

– Как нам пройти в нашу комнату? – спросил Камиль, выглядывая из-за угла, следя за удалявшимся пресвитером. – И почему мы скрываемся?

– Я был там до вчерашней утрени. Ничего нового пока не известно, – начал говорить аббат Мартин.

Жан знаком попросил Камиля замолчать. Оба прислушались.

– Когда вы собираетесь посвятить в это Ланса? – спросил незнакомец.

Мальчики впервые слышали, чтобы чье-то имя произносили так вольно в этих стенах. Никто не позволял себе подобного.

– После встречи в четверг, а пока решили повременить, – ответил молодой аббат.

– Разве встреча не состоялась на прошлой неделе?

– Что за встреча? – шепнул Камиль. Как будто бы Жан Пьер знал.

Аббат Мартин улыбнулся и показал незнакомцу в ту сторону коридора, где как раз скрывались Жан и Камиль, намекая на то, что это нужно обсуждать в другом месте.

Послышались легкие шаги, направляющиеся в сторону мальчиков, и Камиль испугался не на шутку.

– Пойдем, – потянул он Жана Пьера так сильно, что тот пошатнулся и ухватился за стену. – Нам нельзя здесь быть.

– Что нам за это сделают? – спросил Жан, который уже успел заинтересоваться.

– Бежим, они скоро будут здесь.

– Подожди, – строго сказал ему Жан, вслушиваясь в голоса.

Камиль продолжал сжимать его руку.

– Мы не уверены, что пришло время, – послышался голос аббата.

Наступило молчание, так что Камиль опять потянул Жана за рукав. Сердца мальчиков сейчас бились в унисон, волнение накатило на них горячей волной. Что бы это ни было, оно чрезвычайно заинтересовало их. Ирэн точно разозлится потом из-за того, что не был здесь с ними.

– Мне кажется очевидным, что я должен присутствовать, – сказал незнакомец спустя мгновение.

Их шаги зазвучали так близко, что Камиль дернулся от испуга.

– Теперь можно, – шепнул Жан Пьер, и они быстро поспешили удалиться.

Они скрылись в коридоре, который вел к кухне, и сделали вид, что просто разговаривают, на случай, если кто-то пройдет мимо.

Стараясь поддерживать внешнее спокойствие, оба отдавали себе отчет в том, что в данный момент их присутствие здесь лишнее.

Лиам опускался на дно, и никто из нас не был к этому причастен. Я понял это после его эмоционального рассказа тогда, в машине, но, скорее всего, это началось задолго до нашего разговора.

Лиам не любил делиться с кем-то своими проблемами, вернее, он был так воспитан и приучен. Вынести свое внутреннее на всеобщее, как ему казалось, обозрение не представлялось для него возможным.

Он привык сохранять душевную стабильность. Эта стабильность не всегда была ему в радость, он знал и ее недостатки. Ему нравилось нарушать ее периодически сложными вопросами, целями, за которыми пытался угнаться.

Он увлекался тем, что тянет, зовет, но не показывается. При этом всегда должен оставаться небольшой шанс на то, что истиной возможно завладеть.

Он верил наверняка, что жить принято с огнем в сердце. Он безумно любил все то, что разжигает и поддерживает пламя. Всякого рода загадки, от которых появлялось только больше вопросов. К примеру, тексты, касающиеся старинных орденов, – именно та их часть, что была не более чем легендами. Лиам с детства знакомился с мифологией различных стран, читал как научные, так и эзотерические тексты о культовых загадочных постройках и неразгаданных загадках древности. Особенно его интересовали, как он признавался, Двуречье и Египет, кодекс Серафиниана[46], храм Рамзеса II. Это отлично объясняет его увлечение тайной Руанского собора.

Что же именно он искал? Думаю, он, как и все люди, интересовался истоками, причинами появления человечества и себя в частности, поиском смысла жизни, а так как любил архитектуру, делал это через нее. Лиам явно был искателем. Иногда мне кажется, он увлекался чем-то просто потому, что ему было интересно, что же уже удалось выяснить ученым и искусствоведам до наших дней.

Также Лиама очень интересовал Фергюс. Наверняка Фергюс первый, кто так кардинально отличался от него. Лиам считал Фергюса умным и эрудированным человеком, который предпочитал не щеголять своим знаниями.

Таким образом, привыкнув к подобному равновесию дружбы, они даже переняли черты друг друга.

В те дни я сильно боялся за него. Помню, что думал о скорейшем приезде Эдит, чтобы кто-то мог за ним постоянно приглядывать, но учеба начиналась только через шесть дней.

А пока Лиам позвал меня в гости делать чертежи.

Мы расположились в зале за обеденным столом, собираясь поработать. Дионис уснул на границе между кухней и залом. Лиам включил только крайний левый светильник, так что бо2льшую часть зала окутали гризайльные[47] тени.

Ранее я уже начинал работу над чертежом. Сегодня предстояло поработать плотнее.

Я видел, что работа Лиама продвинулась гораздо дальше. Мы договорились не мешать друг другу советами, так как итоговые изображения у нас должны были получиться разными.

Фейн работал сосредоточенно и внимательно, так что я не отвлекал его разговорами.

Я начал свою часть вчера и быстро осознал, что проект не настолько интересен, как то, что может рассказать Лиам. Все сводилось к тому, чтобы водить карандашом по бумаге. Меня больше интересовал Лиам и его переживания, но он так увлекся чертежами, что совсем забыл обо мне.

Я глядел на его почти законченный чертеж и завидовал листу бумаги, что забрал себе все его внимание.

Я вернулся к изучению собственной работы.

Вся эта древность, расчеты, греческие ордера были так рациональны, что у них не было ни шанса вызвать у меня интерес.

– Почему так важно установить точный размер колонны давно разрушенного храма? – поинтересовался я.

Когда Лиам спросил, точно ли я хочу заниматься этой работой, я ответил твердое «да», но спустя буквально сутки уже позволял себе задавать такие вопросы.

Он отвлекся от чертежа, провел большим пальцем по нижней губе и задумался.

– Если мы не будем собирать подобные сведения и корпеть над ними, разве имеет цену наша собственная работа?

– Разве нам будет не все равно? – спросила моя юная версия. Я даже отождествлять себя не хочу с некоторыми своими фразами из студечеких лет.

– Нам должно быть все равно, – задумался Лиам. – Скорее всего, мы так ценим это, потому что им было все равно тогда, как и сейчас.

– Я понимаю, но все равно это несколько усложняет жизнь. То, что мы ценим историю, не умаляет того факта, что можно было просто вывести нечто среднее.

«И посвятить время будущему», – хотел закончить я, но не стал.

Лиам склонил голову чуть набок и нахмурился, глядя на чертежи, потом бросил на меня взгляд из-под бровей.

– Ордерная система – это один из ключевых элементов в мировой истории архитектуры, да и в обычной тоже, а современный человек едва ли может осознать ее символизм. Конечно, я понимаю твой вопрос. Линии сами по себе мало значат, но как только ты понимаешь, что стоит за веками истории, за разрушением храма и рождением первой мысли о постройке, мнение меняется.

Я замялся и потупил взгляд. Вступать в такие разговоры с Лиамом было так же глупо, как задавать подобные вопросы тому, кто строил этот храм в древности.

– Тебе нужна помощь? – поинтересовался он, когда я ничего не ответил.

Я отрицательно покачал головой и взялся за карандаш. Лиам подвинул бокал с водой в мою сторону.

– Ты разговаривал с Ализ? – спросил он, раз уж мы отвлеклись от работы.

Я удивился такой быстрой смене темы.

– Нет, а должен был?

Я ответил слишком резко, так что Лиам даже смутился. Уголок его скулы дернулся, и он отвел взгляд.

– Она же осталась здесь на каникулы.

Я удивился тому, как умудрился запамятовать.

– Забыл, – признался я, улыбаясь.

На губах Лиама промелькнуло нечто, похожее на самодовольную усмешку.

– У меня есть ее адрес.

Вспоминая те времена, понимаю, что он всегда помогал мне с Ализ и постоянно подталкивал к ней, когда я боялся сделать первый шаг.

– Я тоже его знаю, но куда ее позвать? – честно поинтересовался я.

Лиам сосредоточил взгляд на крыше за окном и задумался.

– В театр. Кажется, это будет предложение со вкусом.

Я рассмеялся, прикрыв рот рукой. Это было так мило и неожиданно, что я не сдержал смеха.

Лиам серьезно уставился на меня.

– Я поначалу водил Эдит в театр.

Я постарался сдержаться, чтобы снова не засмеяться во весь голос.

– Что смешного? – спросил он серьезно.

– Не знаю, – признался я, улыбаясь во все тридцать два зуба.

Просто Лиам так рационально относился и к этому вопросу. Все это было крайне забавно.

– Кажется, они любят гулять, но на улице сейчас холодно.

– Да, прогулка не подойдет, – подтвердил я, сдерживая улыбку.

– Также в конце вечера нужно обязательно поужинать, – серьезно закончил Лиам.

После такого я сразу пришел в себя. Рестораны были моим слабым местом. Театр казался и правда идеальным вариантом, но куда вести ее на ужин? Ализ наверняка привыкла ужинать в ресторанах.

Наверное, на моем лице отразилась печаль, так как Лиам сразу вернулся к чертежу.

– Когда возвращается Эдит?

– В понедельник.

В тот день была среда, так что ждать оставалось недолго.

К концу вечера, когда Дионис проснулся и даже поужинал, а Лиам закончил свой чертеж, я сделал работу едва ли наполовину.

– Значение совпадает с одним из известных? – поинтересовался я.

– Да.

– Если у всех нас окажется одинаковое значение, архивы перепишут?

Лиам пожал плечами.

– По крайней мере, Жан Боррель предложит свой доклад, а там, наверное, еще будут проверки.

Напряженные плечи и сосредоточенный взгляд Лиама вдруг придали мне смелости.

Я уставился в окно, раздумывая над тем, как скоро ему удастся поделиться своим грузом с кем-либо, если вообще получится.

Мне не терпелось расспросить его обо всей этой истории, причем с самого раннего утра. По моему мнению, я слишком долго сдерживался, так что теперь осмелился затронуть волнующую тему.

– Расскажи мне что можно, – попросил я аккуратно, рассчитывая на то, что это не сильно ударит по нему.

Лиам поглядел на меня мрачно, давая понять, что ничего, чем можно было поделиться, там нет, а потом все-таки начал рассказ, сообщив, конечно, далеко не все.

Встреча Лиама и пресвитера Жана Пьера состоялась во вторник, около четырех часов дня. Лиаму позволили изучить бумаги лишь в его присутствии.

Все то, что Лиам узнал позже, служитель церкви знал уже много лет. Судя по его рассказу, он очень зауважал пресвитера. Я мог только подозревать, что на самом деле скрывали эти стены, раз напугали его и заставили проникнуться таким уважением к едва знакомому человеку.

Письмо отцу Фергюса он должен был написать сам, предварительно показав пресвитеру, чтобы тот согласовал написанное и поставил свою подпись.

Пресвитер дал Лиаму время поразмыслить. Оригиналы с информацией передавать было запрещено, единственной возможностью ознакомиться с ней было изучить все на месте, в стенах собора.

Начало истории я помнил точно.

Она началась с трех мальчиков-подростков, которые принялись за целое расследование.

В субботу я был приглашен к Ализ. Она обещала познакомить меня со своими друзьями.

Все рабочую неделю во мне теплился интерес и предвкушение от нового визита в ее дом, что находился в столь красивом и спокойном месте. Я часто возвращался к мыслям о ней, пока выполнял рабочие задачи, пока ехал в общественном транспорте или ужинал. Мысли эти навевали и грусть, так как напоминали о том, что никаких интересов у меня, кроме этого, не было. Меня увлекло времяпрепровождение с лошадьми и в целом поездка в загородный дом Ализ. Это стало поводом для того, чтобы я задумался о поисках хобби для себя. Я устал заниматься одной работой. После того, как я попробовал что-то новое, захотелось открыть в самом себе что-то новое. Я давно думал о том, чтобы посетить картинную галерею, а еще у меня было желание научится плавать, хотя бы просто для себя.

Новые мысли, зародившиеся в душе, только-только проклевывались, и я цеплялся за тот новый чудесный мир – с лошадями и Ализ. Этого хватало, чтобы скрашивать мои будни. Одна мысль может преобразить все вокруг настолько, что человек перестанет узнавать привычные места.

Конечно, хорошее настроение появлялось пока только изредка – не так-то просто избавиться от всего тяготившего меня за один день.

Когда наступила суббота и я вошел в конюшни, где обычно обитал Чарли, то уже чувствовал себя как дома. Как будто не было этих семи дней ожидания.

Поля свободы остались такими, как я их помнил.

Сегодня я пришел в этот мир с очищенным сознанием, в честь чего надел свою белую рубашку, отглаженную мной настолько, насколько это было возможно, так что я не собирался валяться на земле, как в прошлый раз.

Сегодня меня ждал обед с друзьями Ализ, но сперва я хотел повидать своего друга.

Я связал этот новый мир и тот серый, домашний Лондон вместе – будто что-то тонкое, невесомое передалось не только будничному Лондону от этой волшебной сказки, но и этот маленький уютный мир изменился, будто стал более реалистичным.

Темный мерин ждал меня там же, где я оставил его в прошлый раз. Рядом с ним бродил еще один, более худощавый. На его правом боку было большое белое пятно. Сейчас он наслаждался сочной травой.

– Привет, – сказал я своему знакомому и провел ладонью по его шее.

Он посмотрел на меня своими большими глазами. Я удивился, но они будто говорили: «Я помню тебя и все то, что произошло в прошлый раз».

– Мне лучше, – сказал я и сразу же пожалел об этом. Меня покоробило от того, как прямо и открыто я вдруг начал говорить с конем. Он повел ухом так, как будто слышал все, и даже то, что было у меня на душе. Ничто внутри меня не воспротивилось этому, но за следующую сказанную фразу стало стыдно:

– Ладно, прости, наверное, это не так странно. Я же не знаю, может, это правда, что ты глубоко внутри понимаешь меня.

Конь фыркнул и отвернулся. Я задумался над сказанным. Как бы отреагировала Ализ на то, что я общаюсь с ним?

– Ну, чисто интуитивно, – продолжил я уговаривать коня, и он ответил мне понимающим взглядом. – Мне до сих пор стыдно за то, что я вот так эгоистично прихожу сюда. Ты, наверное, не хочешь меня слушать. Я говорю о своем, а тебе просто приходится терпеть мои рассказы.

Большие темные глаза смотрели на меня внимательно. Почему у них такие умные глаза? Не могут же существа с такими глазами быть неразумными? Что-то загадочное скрывалось в них.

– Если бы я привел сюда своего друга и он бы рассказал тебе все, ты ведь сохранил бы его секреты?

Я снова принялся гладить мягкую, бархатистую шкурку.

– Я ведь не один такой?

Где-то на другом конце поля послышалось ржание.

– А что, если я поделюсь с тобой секретом? Ты ведь не расскажешь никому?

Конь внимательно заглянул в мои глаза.

«Надо было дать ему имя, – подумал я тогда впервые, – или спросить у Чарли, наверняка у коня должно быть имя. Как же я так до сих пор разговариваю с безымянным существом и доверяю ему тайны?»

Хотя это всё условности.

Я вздохнул и дотронулся до его гривы.

– Кажется, я виновен в чем-то ужасном.

Конь понимающе поглядел на меня, так, как будто быть виновным в чем-то ужасном – это нормально. Наверное, это правда, но не в таком смысле или, по крайней мере, не все винят себя так сильно.

Я немного подумал и продолжил:

– Не напрямую, но я умолчал кое о чем.

Подул легкий ветерок, так что я почувствовал, как зашевелились мои волосы и как рубашка прикоснулась к горячей спине.

– Должен ли я был рассказать об одном лишь письме? Возможно, оно не сыграло бы в результате никакой роли…

Конь взглянул на меня как-то даже жалостливо.

«Мог и не сообщать», – промелькнуло в сознании. Конечно же, я сам давал себе ответы, но контакт с животным наводил на какие-то новые размышления, даже расслаблял.

Я прижался раскрасневшейся от волнения щекой к его мощной шее и выдохнул, почувствовав чужое спокойное сердцебиение.

– Он, возможно, и не был убийцей.

Точно не был.

– Тогда почему бежал?

Не все можно объяснить так сразу.

– Почему мы теперь ничего не знаем о его жизни, не слышим новостей от него? Зачем было врать и использовать лучшего друга?

Или не использовать?

– Я не рассказал даже Эдит. Может, она и так все знает. Может, ее больше это не волнует. Может, это больше никого не волнует?

Или я просто думаю только о себе.

– Лучше жить в неведении.

И Лиам тогда сам виноват.

Я с ужасом отшатнулся от коня и, нахмурившись, заглянул ему в глаза.

– Я плохой человек, если позволяю себе такие мысли?

Или я хороший человек? Очень просто винить жертву, только чтобы успокоить собственную совесть.

Пора идти, я слишком долго торчу здесь.

Я распахнул глаза и полностью расслабился.

Конь продолжал спокойно глядеть на меня из-под своих длинных темных ресниц.

– Прости за грустную компанию и спасибо, – я провел по его нагретой благодаря солнечным лучам щеке и побрел обратной дорогой.

Наутро все казалось не таким загадочным, каким виделось им вчера. По крайней мере, Жан Пьер не думал о произошедшем, пока с утра в коридоре не увидел учителя – аббата Мартина.

Он ускорил шаг, чтобы поскорее оказаться в классе.

Камиль не успел рассказать Ирэну. Они решили дождаться перерыва, чтобы остаться в классе и поговорить. Жан Пьер пытался вспомнить свои мысли в то утро. Он не считал, что разговор, услышанный ими накануне, может вызвать у Ирэна интерес и стать отправной точкой для новых приключений.

Он не верил во что-то фантастическое и не чувствовал эйфории после очередной их затеи. Он знал твердо, что есть для него благополучие и радость.

Единственное, что повлияло на его жизнь, – собор. Благодаря ему дверь в мир фантазий не закрылась до конца.

Поэтому вчера он не задумывался о том, что взрослые могут скрывать какие-то секреты. Жан Пьер заинтересовался происходящим, но не более. Другое дело – Ирэн и Камиль.

Камиль проснулся утром с твердым намерением узнать все, что скрывают эти темные личности. Он ждал перерыва, чтобы скорее поведать Ирэну о случившемся в невозможно мрачных красках.

Во время занятия Камиль смотрел на аббата Мартина с таким нескрываемым подозрением, что тот даже спросил, нет ли у Камиля к нему вопросов. Время тянулось не так долго, как того боялся Камиль, и вот наконец-то наступил перерыв.

Он надеялся на то, что все ученики покинут класс и они смогут остаться лишь втроем, но, как назло, этого не случилось. Жан Пьер понял, что затевает Камиль, и поэтому поддержал идею выйти в коридор.

Они отошли подальше от класса, чтобы им никто не помешал. В метре над головой Ирэна в широкой металлической чаше на цепях слегка покачивался светильник, бросающий блики на его темные волосы и столь же темное одеяние. Выглядело это все жутковато.

– Я вас слушаю, – поторопил Ирэн в нетерпении.

Камиль переступил с ноги на ногу, пытаясь начать рассказ, но Жан Пьер взял ситуацию в свои руки.

– Возвращаясь вчера в комнаты, мы с Камилем стали свидетелями одной необычной сцены. Аббат Мартин говорил с незнакомым человеком, как показалось нам, на странные темы. О каких-то тайных встречах, точнее, о встрече, которая не состоялась, но должна была состояться и на которую обязательно должен прийти этот незнакомец, а также о посвящении во что-то отца Ланса.

Ирэн слушал, насупившись, не отнимая рук от груди и глядя только на Жана Пьера.

Камиль испытывал непонятное для себя волнение. Ему не понравилась манера Жана Пьера, который говорил коротко и по делу.

– Там еще был пресвитер, – добавил он.

– Да, там был пресвитер Ланс, но он не участвовал в разговоре. Он ушел, как только мы их заметили.

Камиль посмотрел на реакцию Ирэна, но тот не выглядел впечатленным. Он глядел на лицо Жан Пьера и молча его изучал.

– Это сговор, – прошептал Камиль в нетерпении. – Они переманили Мартина на свою сторону, а теперь и самого пресвитера.

– Отец, то есть пресвитер Ланс, не будет участвовать в подобном, – сказал Жан Пьер с непоколебимой уверенностью.

– Как ты можешь быть уверен в его чистоте, если тут замешан и Мартин?

– Аббат Мартин, – строго поправил его Ирэн.

В пяти шагах от Жан Пьера слева прошли три ученика и скрылись в классе.

Все замолчали и начали переглядываться. Первым нарушил тишину Жан Пьер.

– До вчерашнего дня я не знал о каких-то встречах. Я был уверен, что это тоже в порядке вещей.

– Никаких встреч не бывает, разве что за обедом, – пояснил Камиль. – Здесь точно что-то нечисто, а если еще и пресвитер…

Жан Пьер не хотел верить в то, что отец Ланс замешан в чем-то, противном религии. Он помог ему, и теперь Жан не мог допустить его греховность.

– Мне все ясно, – сказал Ирэн после раздумий. – Кажется, в этот раз все очень серьезно.

– Нужна слежка, – активно закивал Камиль.

Жан Пьер не понимал, шутят ли его товарищи на этот раз. Он считал все это абсурдом, хотя еще вчера не мог перестать вслушиваться в таинственную беседу между аббатом Мартином и незнакомцем.

– Следить за учителем? – спросил он настороженно.

– Никакой слежки. Тут нужно подходить гораздо серьезнее, тем более все учителя и служащие, те, кто с нами сталкивался, знают о том, как мы любим совать нос куда не надо. Будем действовать обдуманно. Если нас обнаружат, заставят вступить в их тайное общество.

– Какое тайное общество? – вздохнул Жан Пьер. – Это всё домыслы. Разве епископ и пресвитер допустили бы?

– Ты думаешь, все так просто? Они тоже во всем этом замешаны, – констатировал Ирэн.

Это дело все больше и больше казалось Жану Пьеру наивной детской игрой. Он даже начал сомневаться, правда ли было что-то таинственное в этом разговоре.

– Послушай, нам нужна будет твоя помощь, – сказал Ирэн твердо.

Камиль настолько переживал, что начал расчесывать ладонь левой руки, не спуская глаз с Жана Пьера.

– Даже если все так, как вы говорите, какова цель нашей миссии? Если в этом деле замешан сам епископ, что мы сможем поделать?

Ирэн отнял руки от груди и взглянул на потолок.

– Мы просто повеселимся. Послушай, я уже все придумал! Первым делом ты должен будешь разузнать, привлекли ли они уже пресвитера. Ты имеешь доступ к его комнате, точнее, я видел, как ты заходил к нему дважды.

Камиль ожидал ответа от Жана Пьера, пока тот переводил хмурый взгляд с одного на другого.

– Послушай, – начал Камиль умоляюще. – Разве мы вчера не пришли к тому, что все игры начинают надоедать? Мы взрослеем, и чем дальше, тем труднее найти повод для веселья.

– Мы не только повеселимся, но еще и узнаем их тайны. Вдруг то, что вы услышали вчера, вовсе не секрет?

Жан Пьер слушал их аргументы, и волнение охватывало его все сильнее. Наконец он не выдержал и решил признаться:

– Я не хочу в этом участвовать. Единственное, благодаря чему я здесь оказался, – это помощь пресвитера. Я не могу следить за служащими и тем более лезть в их жизнь. Возможно, я зануда, но здесь я вам не помощник.

Свет все так же падал на Ирэна из-за спины, так что когда он насупился, то стал выглядеть поистине угрожающе.

– Можете просить меня о чем хотите, но не об этом, – подвел черту Жан Пьер, а затем быстро вернулся в класс.

У порога он обернулся посмотреть на друзей еще раз. Две темные, едва освещенные фигуры продолжали разговор без него.

Уроки продолжались, но сегодня товарищи так к нему и не подошли. Пару раз он бросал на них взгляды, но они, казалось, даже не смотрели в его сторону.

Жан Пьер не боялся того, что упустит возможность учиться здесь, которую дал ему отец Ланс, просто в нем проснулось неведомое до этого чувство – глупое и сложное для выражения, но он будто бы боялся собора. Вернее, он не хотел проявлять неуважение к собору и отцу Лансу. Если у собора и были какие-то загадки, то Жан не хотел лезть во все это. Конечно, ему было интересно, о чем на самом деле говорили взрослые, но это не меняло сути дела.

Когда он играл на площади, смотрел на собор, рассматривал скульптуры на фасаде и пытался изучать его характер, он ужасно хотел прикоснуться к этой истории и узнать ее тайны. Сидя на площади, он не думал о том, что когда-то собор откроет ему свои двери, но это случилось.

Жан терзался мыслями до вечера.

Он отчетливо представлял, как сейчас его друзья играют во внутреннем дворе и жалеют, что не занялись чем-то более интересным.

Он вдруг резко сел на кровати.

Или они пошли подслушивать разговоры учителя и бродят где-то в поисках разгадок? Где они сейчас могут быть?

«Ни за что не пойду за ними», – подумал Жан Пьер.

Он ведь пообещал самому себе и собору.

Вдруг в дверь тихонько постучали, и он, спрыгнув с кровати, побежал открывать.

«Ирэн и Камиль пришли извиняться. Они не смогли пойти без меня», – был уверен Жан.

На пороге стоял отец Ланс.

– Добрый вечер, – сказал мальчик, отводя взгляд, а затем прошел обратно в комнату.

Пресвитер поздоровался и вошел за ним.

– Сегодня ты один, – улыбнулся отец Ланс.

Да, я один.

Острая досада кольнула его прямо в сердце.

Все-таки они справились без меня. Веселятся сейчас во дворе.

– Я увидел твоих товарищей во дворе и решил наведаться. Все в порядке?

Ну конечно, они во дворе. В конце концов, я сам виноват в том, что сижу тут один. Мне ваши развлечения и игры не нужны, я ничего особенного не потерял.

Отец Ланс удивленно поглядел на Жана Пьера, так как тот продолжал молчать. Наконец Жан решился сказать. Он не мог врать или хитрить перед ним.

– Мы повздорили.

– И ты винишь себя?

Жан Пьер удивленно уставился на отца Ланса.

– Виноват и правда я.

– Ты в этом уверен?

– Если бы не я, разве винил себя?

– Ну, такое случается. При этом ты, скорее всего, винишь не только себя.

– Наверное, – буркнул Жан Пьер, присаживаясь на край кровати.

– Видишь, не надо искать виноватых, так как это будет предвзятое мнение о ситуации.

– Конечно, это будет предвзято, ведь я виню себя из-за своего жизненного опыта.

В тот момент Жан Пьер казался себе очень маленьким и несмышленым, а отец Ланс с изумлением размышлял о том, насколько гибок и развит ум мальчика.

– Ты поступал руководствуясь своим жизненным опытом, а винишь себя ты из-за плохого настроения в данный момент. Опыт не может влиять на вину.

Жан Пьер потерял нить размышления и задумался. Ему нравилось, что в этой маленькой комнате он разговаривает на такие личные темы с человеком незнакомым, но сыгравшим важную роль в его недолгой жизни, и не стесняется. А он ведь всегда считал себя очень стеснительным.

Жан Пьер поглядел на отца Ланса, устроившегося за маленьким для него письменным столом.

– Так это я должен буду извиниться? – решился спросить он.

Отец Ланс усмехнулся.

– Да, тем более если ты ясно видишь, что обидел их, но тогда и у себя самого проси прощения за то, что считал виноватым.

– Я не обижал их, – взбунтовался Жан Пьер. – Я говорил, что чувствую, просто они чувствуют по-другому, и тогда получилось, что я задел их.

– Если им нравится то, что они чувствуют, то навряд ли их обидит твое неодобрение.

– Во мне нет неодобрения, – вздохнул устало Жан. – Если только непонимание.

– Непонимание даже хуже неодобрения. Если неодобрение – это принятие чего-либо без должного интереса и согласия, то непонимание – это полное отрицание.

– Я не отрицаю полностью, просто мне важно сохранить свое, а им – свое. И мы друг друга не понимаем.

– Так они тоже сказали, что не понимают тебя?

– Нет, они такого не говорили.

Оба замолчали. Отец Ланс сидел и улыбался, восхищенно глядя на мальчика. Тем временем Жан Пьер глубоко задумался.

С чего я взял, что все так трудно?

– Спасибо, – сказал он пресвитеру и скромно отвел взгляд в сторону.

– Ты можешь извиниться, если этого просит твоя душа. Не думай над тем, требуется извинение или нет, делай, если хочется.

Жан Пьер молчал.

– Вы вчера видели художников? – напомнил вдруг отец Ланс.

– Да! – воскликнул Жан и полез в ящик стола. – Мне подарили это.

Он сунул маленький рисунок собора в руки пресвитера.

– Это была девушка, – признался он, продолжая глядеть в пол. – Она хотела, чтобы частичка ее осталась в соборе, поэтому я думаю, то есть, может, вы заберете рисунок, чтобы хранить в каком-то особом месте?

Отец Ланс внимательно поглядел на мальчика. И снова этот изучающий взгляд, от которого Жан Пьер сразу терялся и не знал, куда себя деть.

– Думаю, лучше, если он будет храниться у тебя, – сказал он и положил рисунок на стол.

– Спасибо, – сказал Жан Пьер еще раз, радуясь от того, что картинка осталась с ним.

– Как твоя учеба, тебе ничего не нужно?

– Все в порядке, спасибо большое.

– Я уезжаю в среду и вернусь только на следующей неделе, так что в случае чего обращайся к Луи.

– Уезжаете? – удивился Жан Пьер, не придав сказанному значения.

– Да, мы с аббатом Мартином и еще парой людей должны будем отправиться по важным делам.

Жан Пьер все сразу же понял.

«После встречи в четверг», – говорил учитель вчера незнакомцу.

– А кто еще едет?

– Ты с ними не знаком, – сказал растерянный отец Ланс. – Они служат в восточном крыле.

«Надо было спросить, сколько их, а не кто именно!» – с ужасом подумал Жан.

– Понятно, – нашелся он, чтобы ненароком не выдать отцу Лансу свой излишний интерес к этому делу.

Пресвитер подумал о том, что бедный мальчик боится потерять и его, поэтому решил как-то успокоить:

– Ничего важного, мы вернемся быстро.

– Вы едете далеко? – не выдержал Жан Пьер.

– Мы не покинем города. Аббатство Валь-де-Граас в соседнем округе.

Жан Пьер лихорадочно пытался вспомнить подобное название, но ничего такого раньше не слышал. Одна яркая мысль промелькнула вдруг в его сознании.

Знает ли отец Ланс настоящую цель поездки?

В среду вечером, после того, как вышел от Лиама, я отправил письмо Ализ. Тем самым мне отчасти удалось избавиться от той смутной тревоги, которая завладела мной после рассказа Лиама.

Я часто откладывал дела на потом и затягивал с решением даже мелких, незначительных вопросов, но здесь все уладил быстро. Эта часть дня порадовала меня. К тому моменту я еще толком не продумал, как будет проходить наша с Ализ встреча, но это было не так важно.

На первом месте стояла история Лиама.

Он не жалел. Он излагал факты так, как будто рассказывает какую-то выдуманную историю, а я чувствовал, будто слушаю спектакль из зрительного зала.

Итак, в соборе хранилось нечто, что именно – он мне не сказал. Может быть, это самая интересная часть истории, но я пишу все это по иным причинам.

Были люди – я полагаю, они есть и сейчас, – те, что охотились, по мнению Лиама, за подобными реликвиями.

Скажу одно: Лиам будто стал верить, что все рассказы об артефактах собора – не вымысел. Он понял это, когда столкнулся с первым и единственным в своей жизни доказательством, а значит, оно было весомым.

Я долго думал о том, что же там хранилось. Я думал о том предмете, но, как я до сих пор считаю и по словам самого Лиама, это всего лишь материальное проявление истинного сокровища. Насколько я понял из рассказа, Лиам боялся не того, что хранится в соборе, а того, к чему это может привести, окажись оно не в тех руках. Поэтому теперь я заставляю себя избегать размышлений о том, что же там было.

Простые истины встречаются на каждом шагу.

Подтверждением тому является Лиам.

Может, мистика окружает нас повсюду, каждая наша мысль обладает энергией, написанное или сказанное идет не от человека, а от вселенной и является не просто словами, интерпретацией мыслей, а чем-то бо2льшим. А возможно, это всего лишь заблуждение.

Мистики нет, все идет своим ходом.

Есть безграничная недвижимая сила – мир, в котором мы живем. Тайна вселенной живет не в безграничном пространстве над нами, не в глубинах тоннелей собора, а в первом кирпичике у главного входа, в линиях на руке человека, закладывавшего его.

Человек чувствует трепет души во время первого снега, при созерцании бескрайних гор и на минутку задумывается об истине.

Я четко запомнил одну из фраз Лиама в тот вечер.

Всю истину он уже знал до этого благодаря Эдит. Не то чтобы он не догадывался сам, просто она больше остальных напоминала о красоте жизни. В постоянных делах и занятости он не успевал подмечать подобных вещей.

Речь идет именно об осознании, потому что видеть и слышать может каждый, а вы попробуйте принять истину всем своим естеством.

У меня до сих пор это не получилось, а Лиаму потребовалось материальное доказательство.

Я ожидал напротив кабинета Жана Борреля, поставив локти на подоконник и глядя на синюю дымку за окном. Ни учителя, ни Лиама еще не было. Я задержал свое внимание на одном из прохожих, оглядев его спешившую куда-то фигурку с головы до ног.

Неужели и за мной так же наблюдают из теплого окошка, пока я бегу по делам, не замечая никого?

Теперь мне есть ради кого приходить сюда. Я знал, что ни за что не отстану от своих новых друзей даже после сдачи доклада.

Всего одна совместная работа – и человек обретает близких приятелей.

Я стоял и ждал Лиама в пустом коридоре на таком привычном третьем этаже. Со всеми этими заданиями, поездками и тайнами я забыл о простых радостях.

Я будто предчувствовал появление Лиама. Через пару секунд он показался на лестнице. Он не снимал своего длинного пальто, только распахнул его так, что светлый костюм выглядывал наружу. Поздоровавшись со мной, он положил чертежи на подоконник и стал снимать перчатки.

Мне нужно было поделиться своими мыслями. Тогда я думал, что это просто мои рассуждения, но это были слова поддержки, в которых он нуждался.

Во время вчерашнего разговора таких мыслей у меня не было. Просто глядя на него утром, я думал, что нужно что-то сказать. Черты лица Лиама никогда не вызывали жалости.

У него были широкие прямые брови, и иногда внешние уголки их опускались так, что лицо его менялось и становилось печальным, как это случилось в тот день.

– Я думал о сказанном тобою вчера, – начал неловко я.

Все в этой ситуации меня сильно раздражало. Я снова чувствовал себя жалким и непонятливым.

Лиам положил перчатки на подоконник и уставился на меня в упор. Лицо его за секунду изменилось. Он был выше и вдруг стал смотреть на меня так, как смотрел в день нашего знакомства.

Я поежился. Было трудно вспомнить, что это его обычный взгляд.

– Не думаю, что могу понять все рассказанное, если честно, я никогда бы не смог, это правда сложно.

Я остановился поразмыслить о том, что именно говорю. Кажется, я собирался сказать что-то другое. В любом случае нужно было закончить мысль.

– Сложно переварить. Мне уже сейчас не понять этого, хотя я всего не знаю.

Взгляд Лиама смягчился, но он продолжал молчать и ждать, пока я озвучу наконец главную мысль своего монолога.

– Я всегда рад выслушать, но советовать я не умею. Просто хотел сказать, что все понимаю, но оценки у меня нет.

Кажется, я планировал признаться, что счастлив дружить с ним, и что всегда рад выслушать его, и что все будет хорошо, и Фергюс все поймет.

Сейчас это все не важно, потому что этого я так и не сказал.

Лиам продолжал смотреть на меня еще некоторое время, слегка нахмурившись.

За окном осторожно пошел снег.

– Думаешь, я ждал оценки? – спросил он меня тихо, а потом принялся распаковывать чертежи, все так же хмурясь. – Я рассказал, потому что знал: ты выслушаешь и не осудишь.

Он вынул первый чертеж и положил его рядом с перчатками, раздумывая над дальнейшими словами.

– Ты мог этого всего не говорить, потому что я и так понял. По твоему лицу всегда видно, что ты не оцениваешь. Ты винил себя за то, что ничего мне не ответил.

Жан Боррель показался на верхней ступеньке лестницы в самый неудачный момент. Он шел по направлению к нам и улыбался.

Лиам задержал взгляд на профессоре, а потом взял все чертежи в руки и повернулся ко мне.

– Хорошая черта – уметь просто выслушать, поэтому я рассказал тебе, а не Фергюсу.

Я застыл, глядя на то, как Жан Боррель открывает ключом дверь, а Лиам шагает к нему.

Что значит «не рассказал Фергюсу»? Разве он не расскажет ему?

Вот о чем я думал в те минуты. Не было времени размышлять об остальном.

Я оторвался от подоконника и поспешил за ними в кабинет.

– Добрый день, молодые трудящиеся. Разве не прекрасное сегодня утро? Ветер не намеревается снести меня с ног, лишь слегка колдует и обдувает лицо, а снег пошел как раз тогда, когда я был у порога университета. Это ли не прекрасно? Увидев вас, я обрадовался еще сильнее. Иногда я забываю, какие умные молодые люди окружают меня. Вы оба – пример для всех, исключительные студенты.

Лиам снимал свое пальто и странно косился на профессора.

Он сегодня и правда был в особенном настроении.

– Обучать вас – поистине чудесно. Я очень извиняюсь, иногда мной овладевают чувства, схожие с теми, что испытывали древние философы, наставляя своих юных последователей. Разве не прекрасно передавать знания?

Я поглядел на Лиама, устроившегося за первой партой, и подсел к нему. Мы расположились прямо напротив Жана Борреля.

Он стоял во главе кабинета у своего стола и был правда похож на оратора.

– На самом деле, вы меня понимаете. Вы сами каждый день делитесь знаниями, – он вздохнул и задумчиво поглядел в окно. – Мы все в той или иной мере учителя.

Лиам перевел хмурый взгляд с чертежей на Жана Борреля.

Я подумал о том, что через несколько дней начнется учеба и он сможет насладиться своими прямыми обязанностями в еще большей степени.

– О чем мы? – резко вспомнил он, выходя из-за стола. – Точно, работа! Какие же у вас получились значения?

Он перевел тему разговора так резко, что ни я, ни Лиам сразу не ответили, а только продолжали задумчиво глядеть на его веселое выражение лица.

Я назвал толщину энтазиса, ориентируясь на значения из своих чертежей. Помню, что у нас с Лиамом совпал результат.

Жан Боррель нахмурился и стал рыться в своей папке.

– Что-то здесь явно не так, потому что у меня другой ответ.

Я поглядел на реакцию Лиама, а тот, нахмурившись, взглянул на Жана Борреля.

– Вы точно использовали все данные? – уточнил он.

– Да, – холодно ответил Лиам.

Лиам относился ко всей этой ситуации равнодушно. Он подошел к столу Жана Борреля, и они принялись проверять чертежи.

Лиам склонился над столом, облокотившись на него обеими руками. Жан Боррель, сильно уступавший ему в росте, стоял рядом.

Спустя некоторое время я опомнился и, соскочив со скамьи, направился к ним.

Меня не особо волновал чертеж, просто было интересно узнать, кто из них прав.

Я встал рядом с Лиамом, как прилежный ученик, и тоже стал смотреть на чертежи. Я мало понимал, что там можно сейчас разобрать. В руках Жана Борреля прыгал измеритель. Стол теперь казался загроможденным. С прошлого раза тут добавилось несколько линеек и карандашей, что стояли уже не в стаканчике с перьями, а просто валялись что где. Количество бумаг будто увеличилось. На правом краю стола все еще лежала одинокая книга.

Я вспомнил о ней, и мое любопытство пересилило. Я обошел стол, поглядел на сосредоточенных Жана Борреля и Лиама. Пока они занимались своим, я отошел еще левее и перевел взгляд на томик.

Книга была вторым томом «Божественной комедии». К тому времени я еще не прочитал ее.

Я вернулся назад.

– Вот здесь ситуация, – профессор указал на погрешность в формуле Лиама.

То есть они все это время проверяли его работу? Дали бы мне право решать – я бы скорее усомнился в верности чертежа Жана Борреля.

Лиам мрачно кивнул и покосился на меня.

– Теперь проверим твой чертеж, – сказал профессор, поправляя очки.

Лиам слегка кивнул мне.

Теперь были заинтересованы все трое. Я глядел на то, как Жан Боррель сравнивает наши чертежи. Все хмуро молчали.

– Потрясающе, – сказал он, взмахнув измерителем перед лицом Лиама, тот от испуга резко отклонился назад, – ваши чертежи практически идентичны. Вы делали вместе?

Все замолчали, глядя на чертежи перед собой. Первым заговорил Лиам:

– Мы специально не сверяли.

– Мне все ясно, – твердо сказал Жан Боррель. – Все дело в погрешности. Каждый раз, откладывая одинаковый отрезок, игла отклонялась на пару миллиметров.

Я ничего не понимал. Почему тогда такое же число получалось у тех, кто копировал чертежи?

– Общечеловеческая погрешность, – ответил Жан Боррель, усмехнувшись так, как будто слышал меня. – Хочу поблагодарить вас за проделанную работу. Такой опыт, – подвел он итог, снимая очки.

Таким образом, оказался прав Жан Боррель.

Он пожал руку Лиама, а затем уселся за стол.

Лиам и я продолжали возвышаться над ним, глядя куда-то в пространство перед собой.

Мы оба как будто его уже и не слушали. В целом я был рад хотя бы принять участие в работе с серьезными чертежами. Думаю, Лиам тоже, что неудивительно, потому как он с радостью соглашался на любое изучение всяких древностей, даже если нужно было просто измерить толщину колонн храма.

– Хочу похвалить вас за работу над докладом. Что вы решили по поводу доработки?

– Доклад готов, – отрезал Лиам так резко, что даже Жан Боррель вздрогнул. – Я учел все ваши замечания.

Профессор немного поразмыслил и снова вернул очки на нос.

– Вы были в Руане?

– Был.

– Есть ли новые сведения? Не хочешь внести их в доклад?

– Нет, – строго ответил Лиам.

Жан Боррель вгляделся в лицо студента так, как будто пытался прочитать его мысли. Но никто не мог знать, о чем Лиам думает.

После некоторого молчания профессор все-таки снял очки и сложил их, продолжая держать в руках.

– Понимаешь ли, студенческий доклад должен выглядеть определенным образом.

– Вы говорили об этом. Я все понял, – сказал Лиам, не сходя со своего места.

– Да, все так и есть, – кивнул заметно уставший Жан Боррель.

Я отвел взгляд от этой неловкой сцены и начал наблюдал за тем, как снег кружится за окном и бесконечно падает вниз. Но внимание мое все равно было сосредоточено на разговоре Лиама и профессора.

Из-за Лиама на душе стало паршиво.

– Ты можешь написать свою версию и отправить ее отцу Фергюса, – предложил Жан Боррель.

Видимо, Лиам и Фергюс рассказали ему, потому что я не понимал, как он мог узнать это иначе.

– Да, – сказал Лиам и отвернулся от учительского стола, собираясь уходить.

Я не знал, что мне делать, поэтому пошел собираться, считая разговор законченным.

– Лиам, я считаю ваш доклад очень толковым, тот, что без правок, но вы должны понять.

– Я понимаю, – сказал Лиам, подходя к вешалке и снимая с него пальто.

– Возможно, однажды мы увидим его в печати, – робко сказал Жан Боррель, приподнимаясь со стула.

Лиам слегка улыбнулся и поглядел на меня, якобы намекая на то, что мы уходим.

Я поспешил одеться и поторопился за ним.

– Спасибо еще раз за высокую оценку, – ответил Лиам, пожимая руку профессору, а затем вышел из кабинета.

Я растерянно улыбнулся Жану Боррелю и пошел за ним.

В голосе Лиама не было ни нотки обиды, ни нотки иронии. Он говорил это совершенно спокойно. Голосом человека, смирившегося с изменением содержимого доклада. Учитывая все его прошлые мысли и переживания, все шло так, как надо.

Я догнал его на лестнице.

– Откуда он знает про то, что вы договорились с Фергюсом?

– Я ему не говорил, – спокойно заметил Лиам.

– Тогда это сделал Фергюс?

– Я не знаю.

Мы с Лиамом дошли до ворот, там, где он оставил автомобиль.

– Если я могу чем-то помочь…

– Не можешь, – сказал Лиам довольно резко.

– Я могу зайти завтра, – продолжал напирать я. Все мои заботы отступили на задний план. Я помню, что хотел быть настойчивым. Надеюсь, я таким и был.

– Я уезжаю, – сказал Лиам, открывая водительскую дверь. – Вернусь во вторник.

– Встречаешься с Фергюсом? – спросил я, на что он промолчал.

Мы оба сели в автомобиль, продолжая хранить молчание. Я боялся продолжать.

Лиам молчал до того момента, пока не остановился перед моим домом.

Здание общежития, лишенное архитектурных изысков, в отличие от университетских построек, ждало меня, хмуро взирая сверху вниз.

– Ты едешь в Руан?

– Да, – коротко ответил Лиам, глядя на постройку за окном.

– Я тоже хочу поехать, – выпалил я, не зная, на что надеюсь.

– Я один поеду, вернусь ко вторнику, чтобы обговорить все с Фергюсом.

– Фергюс приедет только во вторник?

– Не думаю, что он хочет проводить лишние часы в общежитии.

Я вздохнул и взглянул на окна нового корпуса.

– Тогда удачи, – сказал я ему напоследок.

Лиам тоже попрощался со мной.

Кензи проснулся счастливый и расслабленный. Вчера он провел вечер в компании Ализ и ее друзей. Она познакомила его с Адой и Вильямом, и весь вечер они вместе сидели в беседке на заднем дворе под звуки гитары и треск поленьев в костре. Было приятно познакомиться с теми, с кем Ализ дружила почти с самого детства, увидеть ее в общении с давними знакомыми.

В доме Ализ он ощущал себя очень комфортно. Ему не казалось, будто он в гостях, как это обычно бывает.

Кензи бы просыпался здесь хоть каждое утро. Любовь и счастье ударили ему в голову. Он выспался и чувствовал, что сегодняшний день пройдет отлично.

Кензи поднялся с кровати, не чувствуя времени.

Интерьер комнаты был выполнен в темных оттенках: зеленые обои с растительными узорами, покрывало на кровати и тяжелые шторы. У Ализ в доме было очень много столов, на одну комнату приходилось как минимум три предмета мебели такого рода: или журнальные столики с маленькими резными ножками, или огромные дубовые столы, или совсем крохотные прикроватные темные тумбы у окон. Причем все эти поверхности не использовались в полной мере.

После утренних процедур Кензи, спускаясь вниз по лестнице, услышал голоса на кухне.

Разговаривали трое. Видимо, миссис Бланш отпустили на оба выходных. Кензи нравилась эта милая женщина, она сразу же очаровала его своей заботой и приятным обществом. Кензи не осознавал этого, но он был не против увидеть ее вновь.

Кензи выглянул из-за дверного косяка и заметил, что Ализ уже разливала чай.

– Мы, в отличие от тебя, на выходных всегда стараемся куда-нибудь выбраться, – заявила весело Ада.

Теперь она завязала рыжие волосы в высокий хвост так, что они торчали в разные стороны – будто яркая вспышка.

– Доброе утро, Кензи! – махнула рукой Ализ как ни в чем не бывало. – Настолько часто, что приезжаете ко мне раз в год.

Вильям кивнул головой в знак приветствия.

– Привет, – поздоровалась Ада и указала на стул рядом с собой. – Идем, послушаешь о том, как Ализ не хочет провести выходной с нами.

– Я хочу, просто не так.

Ализ достала еще одну чашку и налила туда чай для Кензи.

Утро начиналось прекрасно.

– Сегодня никакого завтрака, только сэндвичи.

– И чай, – добавила Ада, пододвигая кружку мужчине.

– И скачки, – напомнил Вильям.

– Да, скачки, чудесное место для азартных людей как я. Шучу! Сегодня никаких ставок, просто будем хорошо проводить время. Разве ты не была на скачках? Помнится, мы ходили года два назад, тебе даже нравилось, что сейчас?

– Просто хочу провести день в тишине.

Кензи внимательно оглядел Ализ.

– Ты каждый день можешь его так проводить, иногда нужно устраивать себе активности. Мы тратим огромное количество энергии на скачках, зато потом она нам возвращается троекратно, – возразила ей Ада.

– Только у тебя так, – рассмеялся Вильям.

– Ты тоже чувствуешь себя разбитым? – поинтересовалась Ализ.

– Да, я прихожу, ложусь и просто смотрю в потолок, ничего делать не хочется.

– Ну вот, – вздохнула Ада, – началось. Кензи, ты любишь скачки?

Все поглядели на Кензи.

– Ну, я там ни разу не был.

– Правда? То есть ты это испытаешь впервые? Я даже тебе завидую.

– С чего ты решила, что ему понравится? – поинтересовался Вильям, выглядывая из-за ее спины.

Но Ада не отвлекалась от Кензи.

– Знаешь, как там здорово? Как только ты заходишь туда, вся атмосфера уже наполнена этой безудержной энергией. Люди как на ярмарке. Они смеются, болтают. Дамы гуляют и сплетничают. Ты можешь купить билет и поставить на кого-то, если в этом разбираешься, как я. Если же нет, можно просто смотреть и по ходу скачек решить, кто тебе симпатичен, болеть за него и в итоге расстроиться из-за поражения или обрадоваться победе. Ну это разве не чудесно? Все сидят на трибунах и ликуют, а воздух стоит такой горячий, пыльный и наполненный жизнью!

Кензи перевел взгляд на улыбающуюся Ализ.

– Ладно, мы пойдем, – сказала она. Возможно, Кензи это пойдет на пользу. – Если он не против.

По правде говоря, она не хотела идти, потому что чувствовала, что дело Кензи еще не решилось. Но в момент, когда Кензи с таким интересом слушал Аду, она поняла, что, может быть, именно это им и нужно.

Кензи замотал головой, а потом, опомнившись, активно закивал.

– Можно, – ответил он коротко после того, как никто ничего не понял из его жестикуляций.

– Ну вот это другое дело! Нужно, чтобы он тебя вытаскивал на разные мероприятия.

– Я и сам не хожу в подобные места, – сказал Кензи, улыбаясь.

– Правда? – поинтересовалась Ада. – Тогда все печально, товарищи. Вы оба совершенно социально неактивны.

– Это очень хорошо, – засмеялся Вильям, который, видимо, уже уставал от подобного.

– Итак, мы идем – это уже хорошо, но хотелось бы видеться каждые выходные. Скоро лето, значит, дома сидеть не придется.

– Я и летом могу, – засмеялась Ализ.

– Мы пойдем плавать в речке, – заявила Ада.

– Вы далеко живете? – вдруг вмешался Кензи.

– Не так уж и далеко, километр-два.

Кензи не стал отвечать, но удивился этому факту. Ему казалось, что они приехали издалека, так как Ализ сказала, что они ее редко навещают.

Ализ же раздумывала о своем. Она давно не общалась с Макинтайром, но боялась, что он может появиться на скачках – одна из причин, почему она перестала ходить туда.

– Я боюсь, что будет Уолтер, – призналась она друзьям.

– Макинтайр, – надменно протянула Ада. – Когда вы виделись в последний раз?

– Он подумает, что я пришла из-за него.

– Почему он должен так подумать? Ты же будешь с нами.

Вильям грустно поглядел на Кензи, будто говоря: ну вот, начался настоящий разговор.

– Просто это излюбленная его мысль, а так, конечно, ты права. Я хочу сказать, что если мы идем, то игнорируем всех остальных, кто там будет.

– Всех? Я думала, только Макинтайра.

– Не стоит тратить силы понапрасну, – просиял Вильям.

– Да, он прав, я и так не хочу идти.

– Я поняла, мы не подпустим к тебе никого.

– Это и было моей целью.

– Ладно, – согласилась Ада, уплетая сэндвич. – Какой по-настоящему весенний завтрак.

– На здоровье, – улыбнулась ей Ализ.

Доедали в молчании, пока Ада раздумывала над тем, какую тему для диалога можно выбрать теперь.

– Ты уже видел миссис Бланш? – обратилась она к Кензи.

Тот кивнул.

– Чудесная женщина, вот с ней не надо искать повода для разговора. Как начнем говорить – будто к матери приехала. Слышишь, Ализ, – обратилась она к подруге, которая принялась убирать со стола. – Поэтому и не прихожу к тебе на выходных, раз ее часто не бывает дома. Зови в будни.

– В будни работаешь.

– Ты – нет, – проворковала Ада. – Вот и зови. Я не против заглянуть вечерком, а впрочем, приходи и ты ко мне! Разве дружба не должна поддерживаться с двух сторон?

– Просто никто не умеет так активно поддерживать дружбу, как ты, – ухмыльнулся Вильям.

– Я хочу конфету, – заявила вдруг Ада, перегибаясь через него. – Достань, пожалуйста.

Он дотянулся до вазочки на другом конце стола и подал ей.

– Я знаю, ты не любитель сладкого.

– Да, – ответила Ализ.

– Может, поэтому в тебе так мало энергии. Сладкоежки, по-моему, очень активны, – задумалась она серьезно.

– Пойдем собираться, – сказал ей Вильям, кивая на дверь.

– Дай дожую! – возмутилась девушка. – И потом, тебе разве есть что собирать? Мы же вот так и пришли.

Ализ возвышалась над всеми, сложив руки на груди.

– Можете оставаться тут, – сказала девушка и направилась к лестнице. – Я быстро.

Кензи захотелось под каким-нибудь предлогом пойти за ней, но он будто прирос к стулу. Он подумал о том, что Вильям хотел оставить их с Ализ наедине, только когда она вернулась к ним.

Ализ была во всем темном: в бордовой водолазке и коричневых укороченных брюках. Волосы были распущены.

Ада, завидев ее, хлопнула в ладоши и, схватив Вильяма под руку, помчалась на выход.

Кензи ничего не оставалось, кроме как последовать за ними.

Скачки должны были проходить на ипподроме, устроенном неподалеку от конюшен, так что они направились вниз по склону. Девушки ушли вперед, о чем-то переговариваясь. Кензи ловил обрывки их разговора, но никак не мог понять, о чем они все-таки болтали. Ада говорила больше и громче всех. Ализ лишь временами вставляла короткие фразы.

Стоял погожий весенний день. Как бы ни любил Кензи осень, но он не мог отрицать того, что она вызывает хандру, по крайней мере у него.

Вильям шагал рядом с ним, бросая редкие взгляды на пейзаж, расстилающийся перед ними. Кензи подумал, что ему повезло больше, чем Ализ, ведь его собеседник был молчалив.

Мужчины шагали, глядя себе под ноги.

– Каково жить в городе? – спросил вдруг Вильям.

Кензи удивленно глянул на него, а затем снова опустил взгляд на траву. Она так и норовила завладеть узенькой протоптанной дорожкой под их ногами. Иногда стебли растений достигали такой высоты, что их приходилось огибать.

День насытился солнцем и погрузился в праздную лень. Небо покрылось облаками.

Кензи даже не помнил о том, что оставил вопрос без ответа, сонно и одурманенно шагая дальше. Светлые волосы то и дело лезли в глаза, так что приходилось постоянно одергивать их. Нос чесался от пыльцы растений.

– Я жил в Лондоне до того, как перебрался сюда, – объяснил Вильям.

Кензи взглянул на ближайшее к нему деревце. Тоненький ствол с молоденькой, еще не расцветшей кроной стоял ровно под солнцем, практически не создавая желанной тени.

«Вот здесь бы и присесть», – подумалось Кензи.

А если покусает кто?

Он зажмурился и перевел внимание на говорившего.

– Я тоже не очень рад городскому ритму жизни, – сказал Кензи и поежился.

Две девушки впереди отошли на достаточное расстояние, чтобы мужчины их разговоры не слышали вовсе.

– Город не по мне, – кивнул ему Вильям.

Подул прохладный ветерок, и Кензи расслабился. Хорошо здесь.

– Снова увлеклись, – кивнул Вильям на девушек. – Наверное, правильно, что они поболтают между собой.

Кензи мысленно не согласился с тем, что это правильно для него. Забавно, как это случается, но стоило им завести разговор о девушках, так Ада сразу же повернулась в их сторону. Ализ поняла, что подруга осталась позади, остановилась и тоже принялась ждать.

Кензи и Вильям вальяжно спускались по тропе, пока девушки молча смотрели на них. Ада тут же схватила Вильяма за руку, стоило им поравняться.

– Мы говорили о Джулии. Разве не на нее поставила половина присутствующих?

Она потащила растерянного парня вниз по тропинке, продолжая о чем-то бодро рассказывать.

Кензи догадался, что их с Ализ специально оставили наедине.

– Привет, – улыбнулся он Ализ.

– Доброе утро, – рассмеялась она.

Они замолчали, шагая под палящим солнцем. На Ализ была маленькая темно-коричневая шляпка.

– Ты точно не против, что мы идем туда?

– Конечно.

Это было тактической ошибкой – разговор зашел в тупик. Кензи не знал, о чем говорить, и все заранее подготовленные с утра темы для беседы словно улетучились в один миг.

Что творилось в голове у Ализ – загадка, причем для них обоих сразу.

Молчание было для Ализ еще более неловким – особенно если учесть их разговор с Адой буквально пару минут назад.

– А ты? Что происходит у тебя на любовном фронте? Ты сегодня какая-то не откровенная.

– Прости, – сказала Ализ, тихонько обернувшись и посмотрев, не догнали ли их мужчины.

– Ладно, но я верно подметила, ты держишь теперь от меня все за семью печатями. Я понимаю, Макинтайр и его навязчивость тебя подкосили, но нельзя же вот так уходить в тень. И потом, я все пытаюсь помочь тебе с этим Кензи. Разве он просто студенческий товарищ?

В этот раз была очередь Ады проверять, что у них творится за спиной.

– Спасибо. Я сейчас осталась наедине с собой, и мне это даже нравится. Общение с мужчинами очень истощает. Отвечаю за себя, потому что до сих пор надеюсь, что не у всех так. Но остерегаюсь рьяных приверженцев другой веры, желающих обратить меня в нее.

– Что за веры? – удивилась вдруг Ада.

– Веры в отношения.

– А, ты про эту. Ну, знаешь ли, любить себя – это очень здорово. Я в молодости пробовала.

– В молодости, – хохотнула Ализ.

– Да, именно, но потом поняла, что любовью надо делиться. По-моему, дарить тепло не только себе, но и еще одному, гораздо приятнее одиночества.

Ализ почувствовала на своей шее ветерок и поежилась, настолько ей вдруг стало неприятно обо всем этом думать. Доставлять кому-то удовольствие – интересная мысль. Что только не услышишь от Ады!

– Ну вот, ты тоже насильно хочешь обратить меня в свою веру!

– Умолкаю, – хохотнула Ада, хватая ее за локоть. – А как же Кензи?

– Кензи – друг из прошлой жизни, и я его когда-то оставила за бортом.

– Правда? – с горечью прошептала Ада.

Ализ четко помнила эту историю накануне начала учебы. Кензи не распростанялся об этом в своих записках, а лишь намекал, не желая раскрывать обстоятельства полностью. Он тогда пригласил ее в театр, ну а Ализ предложила просто встретиться в университете и честно сказала тогда, что все понимает, но не готова сейчас вступать в отношения.

Часто она ловила себя на мыслях о том, что мужчины надеются на что-то больше, чем она сама. Ализ четко представляла свое будущее на десять лет вперед и знала, что будет. Она могла дать Кензи не больше, чем пару встреч, поэтому не стала водить его за нос.

Она считала, что ему очень повезло, ведь его ей было жаль – в отличие от остальных ее ухажеров.

Ализ кивнула подруге.

– Это все очень печально. Кензи такой милый, и вроде ты ему нравишься до сих пор.

Зато теперь Ализ все видела достаточно ясно.

– Да, спасибо, – ответила она и, поджав губы, еще более бледная, уставилась себе под ноги.

– Намек понят. На эту территорию ни шагу, но я рада, что у тебя кто-то завелся.

– Никто у меня не завелся.

– Как угодно, – пожала плечами Ада и замедлила шаг.

Вот почему теперь Ализ шагала рядом с Кензи, немного озадаченная.

– Я почему-то уверен, что мне понравится, – проговорил Кензи задумчиво.

Ализ глянула на светлую прядку, все время падавшую на его правую сторону лица.

– Потому что тебе понравилось проводить время с лошадьми?

Она удивилась тому, как различаются сейчас их мысли.

– Нет, – ответил Кензи, оглядывая горизонт. – Просто это что-то новое, а подобное стало мне по душе. В последнее время, – добавил он после некоторого молчания.

Взгляд Ализ застыл на удаляющихся фигурах друзей. «Только не это», – лихорадочно подумала она.

Кензи отвернулся, глядя на реку внизу.

– Считаю, что пришла пора обо всем говорить честно, – начал он. – А ты как считаешь?

Ализ протянула руку и схватила его за теплую ладонь.

– Вроде и надо, а что-то не пускает. Хочу уехать отсюда.

– В Лондон? – спросил растерянный Кензи.

– Например.

Оба замолчали.

В памяти Кензи всплыла первая встреча с Ализ и ее слегка холодное, властное поначалу выражение лица.

Они слишком долго молчали. Кензи нравился этот туманный мир с горами и озерами, где не было понятно, кому уготовлена какая роль.

Он размышлял над тем, какое это имеет значение для Ализ, потому что не был готов к еще одной короткой привязанности.

Тогда он потерял все: и друга, и Ализ, а за ними и всю остальную компанию. Только теперь он начинал обрастать новыми увлечениями и знакомствами. Он очень боялся, что это было сиюминутное счастье.

– Мне начинает казаться, что я прячусь от жизни.

– Нет, – резко ответила Ализ, желая что-то продолжить, но мысль быстро улетела вместе с новым порывом ветра.

Она продолжала держать его ладонь.

Ализ вдруг показалось это ужасно странным – держать Кензи вот так, пока еще ничего не решено. Хотя это только дело времени. Вот прямо сейчас она почувствовала, что все решила.

– Понимаешь, я ломаю жизни.

– Ничего ты не ломаешь, – усмехнулся Кензи.

– Макинтайру, может, и сломала.

– Это громко сказано, – произнес он осторожно.

– Нет, это правда, потому что кажется, что и свою сломала. Мне требуется, мне просто необходимо сохранять чистоту и свободу в своем мире. Я не выношу, когда что-то давит, и не знаю, как с этим бороться.

– Давай не будем бороться. Я не Макинтайр.

– Да, и это хорошо.

Кензи вдруг остановился и заставил ее сделать то же самое.

– Хочешь, не пойдем туда?

– Нет, я хочу, – сказала Ализ.

Теперь из-за всей этой нахлынувшей правды ей захотелось пойти. Лишь бы подальше от этой неловкости и пустоты. Но Кензи задержал ее.

– Я недавно понял, что не надо бороться. Мое отрицание ломало меня столько лет, поэтому думаю, подобный совет сюда подходит как нельзя кстати, хотя, наверное, тебя все замучили подобными советами. Просто что поделать, если ты уже такая?

Ализ остановилась, глядя куда-то ему за спину.

– Я дошла до той страницы с театром. Я поэтому тогда так поступила. Я сразу поняла, что у нас ничего не получится, поэтому решила не водить тебя за нос, а сказать прямо. Я так часто терялась в подобных ситуациях, но тогда точно знала, что не хочу обманывать твоих надежд.

– Я уже понял, – рассмеялся Кензи.

Двое их товарищей отдалились настолько, что теперь их было не видно из-за деревьев.

– Пойдем, – сказал Кензи, и они прибавили шагу.

«Вот так маленькими шагами, возможно, получится выбраться обратно в реальность», – подумалось Кензи.

Ждать завершения скачек пришлось долго, но вот перед ними возникло облачко пыли, далекий странный шум вырос до бешеного гула, а затем мимо трибун пронеслись яркие пятна жокейских нарядов. Лошадей остановили, и они, остановившись, тяжело дышали. Горячий пар вырывался из раздутых ноздрей.

Кензи смотрел на все это с широко распахнутыми глазами.

– Кто пришел первым? – старался перекричать он звук трибун.

Ада уговорила его сделать небольшую ставку, ведь это его первый раз.

– Кажется, первое место разделят!

– Кто? – в нетерпении крикнул Кензи, так что Ализ даже вздрогнула.

– Лотос и Дионис.

Кензи засмеялся.

Он ставил на Диониса и теперь победил. Хоть и выиграл совсем чуть-чуть, но нельзя было не поставить на такое имя.

– Если они разделят первое, Ольхард второй, – надулась Ада, которая ставила на Ольхарда.

Вильям улыбнулся и протянул ей руку.

– Откуда знал, что нужно было ставить на Диониса? – поинтересовалась Ализ, расположившаяся слева от него.

– Да так, удачливое имя.

«А за ним, глядишь, удачный день и удачная жизнь», – подумал он, но Ализ этого не сказал.

Он был благодарен за все, что происходило с ним сегодня. Ализ была права. Скачки представлялись ему сомнительным мероприятием, полным грязи, шума и беспокойства, но ипподром оказался лучшим местом, что он посещал.

Они так и не встретили Макинтайра, что порадовало Ализ.

С того дня Кензи решил менять свою жизнь. Едва вернувшись в город, он точно прозрел. Раньше он постоянно ворочался в постели по ночам, но теперь как будто и не винил себя – спал как хотел, распахивал окна так, что квартира проветривалась круглосуточно, пытался даже бросить курить.

Записался на выставку импрессионистов, вспомнив студенческий поход вместе с Эдит. Стоял подолгу возле картин и не понимал, почему не делал так в прошлый раз, больше десяти лет назад.

И думал об этих десяти годах, активно шагая по своим делам.

– Итак, мы тебя слушаем, – сказал Ирэн, присаживаясь на угол стола.

На этот раз класс оказался пуст, что было на руку Жану Пьеру. Он следовал намеченному плану, собирался вернуться и помочь друзьям.

Камиль сидел на стуле слишком ровно, как будто собирался слушать важный урок.

– Сперва хочу извиниться еще раз.

– Ну так извинись, – пробурчал Ирэн, складывая руки на груди.

– Хватит, – толкнул его Камиль. – Не будь столь строг.

– Я не строг, а оскорблен! Однако же как быстро ты передумал. Соскучился по нашему обществу, должно быть?

Камиль зло покосился на товарища.

– Ты прости его, он принимает все близко к сердцу.

– Да ты что? А разве не вы принесли мне эту информацию, а потом слились сразу же, как только я стал предлагать план?

– Говори тише, – прошипел Камиль.

– Случилось кое-что, и я понял всю важность ситуации.

– Что же случилось, интересно знать? Ты продолжал расследование без нас?

– Нет, ничего такого. Ответ сам пришел ко мне в руки.

– Сам пришел? – не понял Камиль.

– Так мне рассказывать?

Ирэн недовольно закатил глаза.

– Нам еще уговаривать тебя?

– Перестань, – шикнул на него Камиль. – Сейчас придет кто-нибудь, и мы не успеем выслушать его.

– Рассказывай, – поторопил Ирэн, видимо осознав всю важность момента.

Жан Пьер глубоко вздохнул и начал, стараясь уложиться в отведенное ему переменой время.

– Вчера заходил пресвитер Ланс. Мы немного поговорили, и затем он сказал, что уезжает вместе с Мартином, точнее, аббатом Мартином. Ну, он участвовал в разговоре, помните?

– Дальше, – приказал Ирэн, все еще держа руки на груди.

– Они едут в аббатство Валь-де-Граас, которое располагается где-то недалеко, и там у них встреча.

– Та встреча, – с ужасом осознания прошептал Камиль.

– Я помню, – устало произнес Ирэн. – Меня интересует, из-за чего ты решил вернуться.

Жан Пьер не подумал над тем, хочет ли он рассказывать о настоящей цели друзьям.

– Личные мотивы, – ответил он, сбившись на первом же слоге.

Ирэн вызывающе поднял левую бровь и нахохлился еще сильнее.

– Ладно, – выдохнул Жан Пьер. – Мне кажется, пресвитер здесь никак не замешан.

– Об этом я спрашивал еще вчера, но откуда такая уверенность?

– Не знаю, просто уверен, и если это не так, то я хотел бы знать правду.

На самом деле Жан Пьер не сомневался, просто не хотел, чтобы отца Ланса втянули в сомнительное предприятие, если это и правда что-то запретное и тайное, а не просто встреча служителей двух монастырей. Жан Пьер до сих пор сомневался, что эта встреча представляет собой опасность.

– Каков план? – спросил Камиль, глядя на Ирэна.

Вскоре помещение заполнилось учениками. Аббат Мартин вошел последним, захлопнув за собой дверь.

Ирэн недовольно поморщился, но слез с парты и занял свое место.

Аббат Мартин поприветствовал учеников и стал оглядываться в поисках мела.

Камиль в это время перегнулся через парту и шепнул Ирэну, сидевшему впереди:

– Так извинения приняты?

Ирэн снова недовольно поморщился, а потом глянул на Жана Пьера, расположившегося справа от него, в среднем ряду.

– Ты прощен, но ты отвечаешь за первую миссию.

Жан Пьер переглянулся с Камилем. Аббат Мартин в это время записывал что-то на доске.

– Что за миссия? – шепнул Жан Пьер Ирэну.

Парочка учеников повернулась и странно покосилась на них. Ирэн нахально улыбнулся им, и те сразу отвернулись.

План выстроился сам. В пресвитере они пока сомневались, как бы этого ни хотел признавать Ирэн. Незнакомца им вычислить не удалось, а значит, оставался аббат Мартин. Начинать надо было дело с малого, и аббат Мартин прямо сейчас стоял перед ними со сложенными на столе вещами и пока никуда не уезжал.

Ирэн указал взглядом на вещи учителя, а затем улыбнулся.

Жан Пьер отрицательно закачал головой.

– Я отвлекаю, – сказал Ирэн. – А ты действуешь.

Аббат Мартин резко развернулся к классу и покосился на двух мальчиков. Они сели ровно, причем Ирэн стал что-то активно исправлять на своей дощечке.

– Следующий урок будет тут, опять с ним. Он не заберет вещи, – шепнул Ирэн, как только учитель отвлекся.

Жан Пьер поглядел на аккуратно сложенные поверх какой-то книги бумаги и маленькую дощечку, принадлежавшие аббату Мартину.

Страх растекался в животе, подобно только что выпитому холодному чаю.

– Я попробую, – сказал Жан, переводя взгляд с одного друга на другого.

Камиль просто наблюдал за их переговорами, то раскрывая широко глаза, то недоверчиво сужая. Он не заметил, как стал стучать карандашом по парте в нетерпении, и тут же остановил себя.

Все трое задумались каждый о своем, не глядя друг на друга и на доску.

Жан Пьер прикидывал, как сделать это наиболее технично, а потом представлял, что будет, если его застукают.

«Пресвитер просто разочаруется во мне», – подумал он и повернулся к окну.

– Ты должен привлекать внимание, – шикнул Камилю Ирэн.

– Как?

– Просто сделай так, чтобы все внимание было приковано к тебе.

Камиль метнул затуманенный взгляд на Жана Пьера. Тот наблюдал за их переговорами.

– Постараюсь.

Первый план Ирэна был готов.

Как только началась перемена, он, мигнув товарищам, вылетел из класса и стал наблюдать за тем, как все потихоньку выходят следом за ним.

Он искал жертву и нашел ее.

Госс выходил пятым. Сперва он даже не заметил Ирэна.

– Подойди, нужно поговорить, – сказал тот, облокотившись на стену, бросая тревожные взгляды в сторону появившегося в дверях Камиля.

Поднимать эту тему с мелом ему, конечно, не хотелось, но придумать что-то получше он не смог. Ирэн мало общался с остальными одноклассниками.

– Ты забыл, что должен мне мел?

Камиль улыбнулся такому повороту событий, а затем быстро оглянулся на происходящее в классе.

Жан Пьер сидел за своей партой, бросая сосредоточенные взгляды в сторону учителя. Тот отряхивал руки возле доски.

– Мел? – удивился сначала Госс.

Он уже позабыл про ту ситуацию, да и кусочек мела давно закончился.

– Да, мел, тот, которым я с тобой поделился по доброте душевной.

– А, тот мел, – вспомнил резко Госс. – Так ты же его украл.

Это слово будто зависло в пустом коридоре. По крайней мере, так казалось Камилю, который стал замечать заинтересованные лица среди их одноклассников. Пока что только среди них.

– Возвращай мел, – прошептал Ирэн, сдерживая улыбку.

«Какая же ужасная ситуация, – думал он, глядя на лицо Госса, – абсолютно несправедливая, пакостливая, но такая забавная, должно быть, со стороны».

– Я не понимаю, – признался Госс серьезно. – Аббат Мартин все еще в классе. Ты хочешь, чтобы он все это услышал?

– Наконец-то, – всплеснул руками Ирэн. – Начала просыпаться совесть.

– Ты заболел, что ли? – вспыхнул Госс. – Зачем позоришь меня?

Он развернулся к кабинету, явно собираясь пожаловаться на Ирэна.

– Куда ты?

– Позвать аббата Мартина! Думаешь, он не хватился мела? Истратил свой кусок, а теперь думаешь, как бы раздобыть новый? А украсть уже не получится!

Ирэн хмыкнул и уставился на Камиля, давая ему знак.

– Можешь звать его, – сказал он Госсу абсолютно спокойно.

Камиль испугался и ввалился обратно в класс.

– Там Ирэн и Госс что-то не поделили! – воскликнул он.

Аббат Мартин, который хотел усесться за стол, нахмурился, отложил все дела в сторону и направился к выходу из кабинета.

Жан Пьер бросил испуганный взгляд на Камиля, так как в классе все еще оставалась парочка мальчишек.

Камиль понял опасность ситуации и, возможно, напрасность стараний Ирэна.

– Кажется, там начинается драка! – крикнул он весьма комично.

Учитель, который уже поравнялся с ним, глянул на него как-то странно и вышел за дверь. Оставшиеся в классе обратили внимание на происходящее, но никуда не пошли.

– Пойдемте скорее! – добавил рассеянно Камиль, крутя глазами во все стороны.

Первым поднялся Жан Пьер, и это послужило толчком для всех остальных. Все вместе они дошли до дверей, но Жан Пьер оставался рядом с Камилем, глядя на то, как аббат Мартин уже принялся разнимать мальчишек.

Жан Пьер указал Камилю на дверь, чтобы тот захлопнул ее.

– Я не могу ее закрыть. Это будет выглядеть странно.

Жан Пьер кинулся к столу, жестами приказывая захлопнуть ее.

Что-то решительное и смелое проснулось в нем в тот момент.

Камиль все-таки прикрыл дверь, но не до конца, пока в коридоре разворачивалась целая комедия.

Жан Пьер аккуратно отложил дощечку учителя в сторону, оглядел лежавшие бумаги.

– Письмо пресвитеру запечатанное, не могу прочитать, – сказал он, растерявшись, продолжая поворачивать его в разные стороны.

– Дальше, – поторопил Камиль, наблюдая за сценой в коридоре.

– Какие-то бумаги, не знаю, документы, – пожал плечами Жан.

– Читай.

– Они на латинском.

Трясущимися руками он отложил их в сторону и увидел лежащую на столе книгу.

Лекционарий[48] для утрени.

Жан Пьер расстроился и принялся аккуратно складывать бумаги так, как они лежали до него. Заключительным элементом была дощечка, уложенная поверх всей стопки. Он тяжело вздохнул, бросил вещи учителя как есть, а затем приблизился к Камилю.

Оба стали наблюдать за происходящим из-за двери, не желая привлекать внимания своим появлением в коридоре.

– Что в итоге? Ты наказан? – спросил Камиль у Ирэна, как только все, разочарованные исходом, разошлись. Во главе расстроенных был несчастный Госс.

– Аббат Мартин сказал, что не терял мел, так что ему не удалось ничего доказать.

– А что решили с тобой?

– Я не должен провоцировать учеников, – усмехнулся Ирэн.

– Бедный Госс, накинулись ни с чего…

– Тоже мне ни с чего. Разве не он шантажировал меня мелом этим?

– Ты понял, о чем я.

Жан Пьер стоял рядом с ними напуганный и рассерженный. И все-таки как глупо вышло – надеяться, что они, дети, что-либо поймут и найдут в вещах аббата. Если и есть что искать, то он не носит это с собой.

– Что там было? – в нетерпении потребовал Ирэн.

– Письмо пресвитеру, запечатанное, какие-то бумаги на латинском и лекционарий.

Ирэн задумался.

– Не везет, – промямлил Камиль.

– Подожди отчаиваться, что-то в этом есть.

– Что в этом есть? – спросил Камиль. – Наша глупость?

– Тебе вредно находиться в моей компании, ты начинаешь ворчать прям как я.

Жан Пьер стоял и наблюдал за товарищами, сложив руки за спиной. Он копался в чужих вещах, но не чувствовал себя виноватым.

– Во-первых, письмо пресвитеру, которое он до сих пор не передал, хотя они должны будут уехать, и, возможно, в нем и кроется разгадка.

– Он может отдать его с минуты на минуту. Это ни о чем не говорит, – возмутился Камиль.

– Во-вторых, – продолжал Ирэн, – бумаги по-латыни, которые мы не можем прочесть.

– Вот именно.

– Да уж, глупо вышло, – сказал Жан Пьер разочарованно.

– Все в порядке. Это всего лишь шаг, хочу заметить, что с собой он вряд ли что-нибудь важное бы носил.

– Ты об этом подумал только сейчас? – спокойно спросил Жан.

– Да, и следующий шаг – комната аббата Мартина.

– Ни за что, – воскликнул Жан.

Камиль устало выдохнул.

– Сегодня?

Жана Пьера удивило то, с какой быстротой с ним согласился Камиль. Все-таки эти двое явно сблизились.

– Нужно дождаться, когда он уедет, – предложил Камиль.

– Нет, нужно действовать сейчас. Когда он уедет, дверь будет закрыта на ключ, а где он оставит сам ключ – это большая загадка.

– И как ты будешь выманивать его на этот раз?

– Пока не придумал, но очень скоро скажу вам. Встречаемся после вечерни.

– С одной оговоркой, – предупредил Жан. – Ты проникаешь в комнату.

– Нет, ты, – ухмыльнулся Ирэн. – Потому что я привык светить лицом. Пачкать твою репутацию нам не на руку. Мы не сможем использовать тебя в расследовании, так как пресвитер перестанет тебе доверять.

Жан поежился, потому что этого и боялся.

– Если меня поймает аббат Мартин прямо в своей комнате, мы вообще продолжать не сможем. Почему ты не привлекаешь Камиля?

– Потому что я ему не доверяю.

– Что? – воззрился на него Камиль.

– В стрессе ты можешь забыть все увиденное или обыскать невнимательно.

– Отлично, – надулся Камиль.

– Но это правда! Нам нужен холодный рассудок. К слову, у меня его также нет.

Следовательно, оставался Жан Пьер.

Ровно в шесть ребята встретились в южном коридоре, недалеко от комнаты аббата Мартина. Никто не проверял, находятся ли они у себя в комнатах в это время, так как все только возвращались с вечерни.

Жан Пьер боялся того, что отец Ланс решит наведаться к нему, как это обычно бывало.

Оставалось надеяться, что Ирэн идеально выбрал время.

– Итак, мы здесь. В чем план? – торопил Камиль.

– Я рассчитывал на отвлекающий маневр, но он может просто запереть дверь после себя.

– Почему мы не подумали об этом раньше?

– У нас нет выбора, нужно пробовать, – прошептал Ирэн.

Три мальчика крались по коридору один за другим. Отблески фонарей оставляли на стенах расползающиеся тени. Каждый думал о своем, но все трое испытывали неописуемую тревогу и нетерпение.

– Если нас застукают… – начал Камиль, но не успел закончить.

Ирэн, шедший впереди, резко остановился и выглянул из-за угла. У Жана Пьера остановиться так резко не получилось, и он наступил на испуганного Камиля.

– Не трогай меня! – запричитал тот. – И так страшно.

Ирэн недовольно шикнул на них.

Все трое перевели дыхание. В коридоре никого не было, потому что остальные только вернулись с вечерни.

– Мы с тобой идем изображать обморок, – сказал Ирэн Камилю.

– В каком смысле?

– В прямом. Ты будешь лежать без сознания, а я – звать на помощь.

– Какой ужас. Чем мы заняты? У вас нет ощущения, что вы всего этого не хотели?

– Уже не первый день, – проворчал Жан Пьер.

– Я не смогу изобразить обморок. Ты вообще придумал легенду? Из-за чего я упал? Куда мы шли?

– Не беспокойся, все готово, а если будем стоять тут посреди коридора, попадемся просто так.

– Знаешь, мне не все равно, из-за чего попадаться, – возразил Камиль. – Одно дело – прогуливаться не в то время не в том месте, а другое – прикидываться больным.

– Мы пошли! – сказал Ирэн Жану и потащил испуганного друга за собой.

Камиль сопротивлялся какое-то время, но потом сдался, и мальчики зашагали вдоль по коридору.

Жан Пьер остался один.

«И как я согласился на подобное мероприятие», – подумалось ему.

Двое друзей осторожно прошагали мимо двери аббата и направились дальше по коридору. Они исчезли за углом, и вот тогда время потянулось медленнее.

Жан не понимал, это Ирэн так долго разбирается с Камилем или ожидание уже сводит его с ума.

Он оглянулся на коридор позади. Тот выглядел устрашающе: слабый свет от маленьких железных фонарей падал на каменные стены, и никого. В коридоре царило такое одиночество, что Жану Пьеру стало не по себе. Он зажмурился и выглянул из-за угла.

Через некоторое время показался Ирэн. Он шел своей обычной походкой, излучая уверенность и спокойствие, возле двери немного помедлил, а затем тихо постучал.

Аббат открыл почти сразу.

Как только дверь отворилась, Ирэн схватил учителя за руку и потянул так сильно, что тот испуганно вцепился в косяк.

С такого расстояния Жан Пьер едва мог расслышать причитания Ирэна, который звал аббата за собой и исступленно тянул туда, где лежал неподвижный Камиль.

Наконец до аббата дошло, в чем дело. Он хотел было повернуть назад в комнату, но Ирэн продолжал верещать и тянуть его так сильно, что тот, прикрыв дверцу, последовал за ним.

Как только они отошли на достаточное расстояние, Жан Пьер быстро, но тихо двинулся в комнату Мартина. Он шел очень близко к левой стене коридора, сжимая и разжимая кулаки от напряжения.

Учитель и Ирэн двигались быстро, но до Жана продолжали доноситься завывания друга, пока эти двое не скрылись за поворотом. Он преодолел последние несколько шагов до чужой кельи и быстро влетел в нее.

Тусклая, только недавно зажженная свеча стояла на столе. Жан Пьер мысленно обозвал себя самым последним преступником в мире и кинулся к столу.

На нем лежала все та же книга и листы на латинском, но теперь помимо них было и еще кое-что. Жан Пьер заметил маленький листок с несколькими строками, написанными от руки. На листок Мартин поставил подсвечник, и Жану пришлось аккуратно отставить тарелочку со свечой в сторону, чтобы поднять записку и прочитать ее.

Жан Пьер задумался на секунду, а потом вспомнил, что медлить нельзя – поэтому быстро вернул записку обратно и посмотрел на ящик стола. Он был единственным местом, где могло что-то храниться. Жан открыл его и с ужасом уставился на темный провал ящика.

Свет от свечи был тусклым, поэтому приходилось доставать каждый лист и подносить его к огню. Там была еще одна стопка с текстами на латинском, которого Жан Пьер, конечно же, не знал.

Он закрыл ящик и, еще раз оглядев стол, направился к двери. В коридоре было тихо, Жан не слышал чьих-либо шагов, а значит, спокойно мог выйти из комнаты. Он еще раз взглянул на стол и вдруг осознал, что прятать можно что угодно и в кровати.

Жан Пьер осмотрел постель аббата.

Одеяло было чуть скомкано – явный признак, что человек сидел на ней, а затем не разгладил. Жан поморщился и понял, что ни за что не притронется к чужой кровати.

Он быстро вышел из кельи аббата, прикрыл за собой дверь и с бешено стучащим сердцем двинулся обратно по коридору.

«Скажу Ирэну, что осмотрел все, – пронеслось в мыслях у мальчика. – Нет, ни за что бы я не притронулся к кровати. Независимо от того, какая у меня цель. Никогда».

Жан Пьер, не веря своему счастью, избежал опасности и вернулся в комнату без приключений, в отличие от своих друзей. Единственное, что удалось найти, – это записка, которая предостерегала больше не спускаться после полунощницы, но куда и почему? Жан не знал, стоила ли эта находка их спектакля, и тем более не знал, относится ли она к их делу, но загадочные слова не покидали его мысли. Он пока мало изучил собор. Единственная лестница, которую он мог представить, находилась в главном зале в боковом нефе и вела на галереи.

Перед маленьким выступающим балкончиком на пересечении улиц Фрит и Ромили трамваи притормаживали, меняли пути и отправлялись на Шафтсбери-авеню, Пикадилли и на улицу Блумсбери, что в районе Камден, которая проходит от Гауэр-стрит на севере до пересечения улицы Нью-Оксфорд.

Далее по улице, возле знаменитого ресторана, выгружали бочки. Фургон подъезжал к запасному входу, и затем бочки выкатывали из машины, отправляя их прямо на кухню. Там же выгружали привезенную рыбу.

Кензи наблюдал это каждое утро, так как его рабочий стол был придвинут к окну с видом на пересечение главных дорог.

– Разве не лучшая часть рабочего дня – выреза́ть это? – крикнул Томас так, как будто его слушатель находился далеко от него.

Часто в начале рабочего дня они занимались тем, что искали по свежим газетам и информационным статьям заметки о Лондонском архитектурном бюро, о проектах новой застройки и все новости, что были связаны с архитектурой. Вырезки эти потом вешались внизу на доске Ролланда и служили чему-то, чего не мог понять Кензи до сих пор. Доской Ролланда назывался стенд, висевший на первом этаже у главной лестницы. Иногда случалось так, что в число новостей могли затесаться мотивационные цитаты. Одни говорили, что это вдохновляет коллектив, другие – что это возможность узнать о новостях тем, кто не успел с ними ознакомиться в газете. Кензи не понимал, зачем на это тратить время, но коллегам эта утренняя традиция нравилась.

– Я бы отдал все, лишь бы заменить тебя, но я ненавижу это, – ответил Чад.

– Я вы́резал первое сообщение на главном развороте и еще три. Думаю, столько будет достаточно.

– Ты вправе решать сам, надо относиться к этому как к игре.

– Согласен, разве две из трех твоих еженедельных вырезок мы не выбрасываем?

Кензи провел идеальную линию и отложил карандаш.

Послышался стук в дверь, и Томас крикнул:

– Кто там еще?

Доставщик ушел так же быстро, как и появился.

– Клянусь, нам нужно заказывать больше салатов, – сказал Чад, шурша пакетами.

– Кензи, ты голоден?

Тот отрицательно покачал головой.

– Моя все реже стала готовить что-то полезное. Мы все время едим пасту, а от этого, между прочим, полнеют.

– Ты ни капли не поправился, – сказал Чад, устраиваясь с едой прям на том же столе, за которым он и работал.

– Я думаю, что это забастовка. На выходных я проснулся первым и варил ей кофе в постель, – продолжал Томас.

Обычно подобные разговоры раздражали Кензи, но не в этот раз. Что-то переменилось, и теперь этот посторонний шум совершенно его не беспокоил.

Это все было не важно, потому что сегодня Кензи ощущал себя по-другому. Его не задевали разговоры между напарниками. Он будто перестал слышать звуки.

Отовсюду исходило приятное тепло. Оно окутывало его самого и его руки. Все было похоже на сон внутри пузыря, а все звуки вокруг стали сгустком энергии, норовившим пробиться через его пленку. Снова завладеть его кожей, поместиться под ней, а через некоторое время снова начать его раздражать.

Первый раз в его голове родилась мысль о том, чтобы уйти с этой работы.

В первый раз он не анализировал свои мысли, но эта идея так ему понравилась, что тепло внутри него осело окончательно.

Он больше не слышал разговоров про чужих кошек.

– Приношу извинения, немного опоздал, – сказал он, разглядывая вещи, сложенные у ног Ализ.

Сегодня у него было приподнятое настроение.

– Ничего страшного. Хочешь пить?

– Не откажусь.

Ализ тут же принесла ему граненый стакан, наполненный водой.

Он выпил его залпом. Даже такое простое действие оказало на него удивительный эффект. Ализ внимательно наблюдала за тем, как он пьет, а по окончании выхватила стакан и убежала снова на кухню. Кензи удалось перехватить ее, только когда она надела обувь и собралась выходить.

– Куда пойдем? – спросил он, наблюдая за процессом.

– Узнаешь по ходу.

Ализ поправила перекрутившиеся рукава рубашки и взглянула в зеркало.

Кензи затих и отвел взгляд.

– Все в порядке? – уточнила девушка.

– Да, все отлично.

– Тогда бери мольберт и пошли.

– Я здесь только для того, чтобы мольберт носить?

– Еще для того, чтобы помочь мне побороть стеснение.

– Это как? – удивился Кензи.

– Просто я стесняюсь рисовать на улице одна. Часто случается, что кто-нибудь подходит, а тут ты будешь меня подбадривать.

Кензи мысленно согласился с ней и, собрав вещи, вышел на улицу.

Он подставил лицо солнцу, пока Ализ закрывала дом. Отчего-то он вспомнил свое выражение лица, которое ежедневно наблюдал в зеркало.

Он имел светлые широкие брови с опущенными вниз концами, довольно широкий лоб, небольшой нос и веснушки. Они были самой противоречивой частью его внешности. Были периоды в жизни, когда он их почти ненавидел, а в другие моменты просто обожал.

Вот и сейчас, обратив лицо к солнцу, он понял, что любит свои веснушки. Нос сильно зачесался, но руки были заняты. Глаза заслезились, и Кензи прищурился, стараясь не чихнуть. Стоило подойти Ализ, и наваждение прошло. Они свернули за угол дома и двинулись левее, вниз по крутому склону.

Стоял погожий день, золотые лучи пробивались сквозь живую изгородь, и Кензи, идущий позади Ализ, думал, что так, должно быть, выглядели времена творения[49].

Миновав кустарник, они вышли к небольшой постройке, напоминавшей мельницу, давно заброшенную, а обойдя ее, попали в укромное местечко на берегу широкой реки, которая дальше на востоке впадала в Темзу. Та растворялась в Северном море, а его воды все равно что Атлантический океан.

Кензи всегда впечатляло, что обычные реки роднятся где-то там с океаном. Здесь, внизу, уже не пахло той свежей растительностью холмов. Ветер стал более крепким, и Кензи показалось, что до него долетает аромат соли и морских водорослей.

Он всего один раз был на море, но ему хватило этого с лихвой.

Ветер здесь дул сильнее, чем наверху. Они спустились по дикому пустынному берегу к реке и посмотрели на темные переплетения щупалец воды.

«Разве может быть что-то прекраснее и одновременно печальнее этого момента?» – подумалось Кензи. Темные волосы Ализ, которые она заплела сегодня в косу, создавали таинственный узор, напоминавший кофейные подтеки, в которых люди любили находить пророчества.

Кензи уложил все вещи на один из плоских камней и подошел ближе к воде.

Он хотел бы, чтобы время сейчас остановилось, даже несмотря на то, что они не находились рядом, не держались за руки и не говорили. Ему хватило бы этого берега и Ализ в отдалении.

Ах, если бы Протей[50] отдал ее ему и пообещал, что она не сбежит. Ализ задумалась, глядя на воду и совсем забыв о Кензи. Эйдотея[51], вот она стоит на берегу с ним, а через мгновение нырнет в реку, и больше не отыщешь ее нигде в целом океане.

В этот момент Ализ вынырнула из раздумий, развернулась к Кензи и, заметив его взгляд, направилась к своим краскам.

– Здесь очень красиво, – сказал он, как только Ализ приблизилась.

– Жаль, нечасто получается бывать тут.

– Вода всегда навевает разные мысли и меланхолию.

– Вода – это эмоциональное начало, поэтому я редко бываю здесь. Однажды я прибежала сюда после школы и расплакалась, а потом поймала себя на мысли, что посчитала волны предателями за то, что они выудили из меня всю правду и горечь.

Она устанавливала мольберт, пока говорила, а на Кензи совершенно не смотрела.

Позже Кензи понял, что минутой ранее она была близка к тому, чтобы показать свои истинные эмоции, поэтому так резко отвернулась от воды и направилась к нему, поэтому говорила порывисто и быстро, что было ей несвойственно.

Подрамник с холстом был установлен на мольберт.

– В этот раз ты не помешаешь. Можешь сесть и смотреть за процессом, общаясь со мной, а можешь погулять один. Я не знала, что буду писать, только сейчас решила.

Она уставилась на него своими большими темными глазами как бы в ожидании.

– Тогда я понаблюдаю.

– Хорошо, – она кивнула. – Я была бы не против, если бы ты рассказал о работе и о своих делах.

Кензи задумался.

– Рассказывать, в общем-то, нечего, просто делаю чертежи и общаюсь с кем приходится.

– Общаешься с кем приходится? У тебя нет тех, с кем бы ты хотел дружить на работе?

– Просто я стал относиться к дружбе иначе, будто бы это вынужденная мера, принимаемая человеком в зависимости от того, где он находится. Когда человек в коллективе, ему приходится находить тех, кто ему симпатизирует, и общаться с ними. Разве дружба не должна зарождаться по более серьезным причинам?

– Но ведь случается, что спустя время люди понимают, что их связывает нечто большее, чем просто общая работа.

– Я так не думаю, точнее, теперь не верю в это. У меня ни разу не было друзей просто так, не потому, что нас объединила работа или какое-то общее дело.

Ализ постепенно закрашивала все пространство холста, делая подмалевок. Серо-голубые оттенки преобладали в ее палитре.

– Например, я подружилась с Вильямом через Аду, а с той – на учебе. Одни люди приводят в нашу жизнь других.

Кензи замолчал, осознавая правду. Ализ дала ему пространство и время для размышления. Она была занята и даже не думала оборачиваться на него. В конце концов, он должен был что-то ответить, поэтому она погрузилась в работу.

– Кензи, я дочитала до конца, – призналась Ализ, не оборачиваясь к нему.

Он вздрогнул и уставился на ее спину, на лежащую на ее спине косу.

– Я затягивала с прочтением, потому что мне это тяжело давалось отчего-то, но я… Прости, конечно, не сложнее, чем тебе, – начала оправдываться она, оттирая кисть.

Кензи смотрел на реку, ожидая ее вердикта. Что-то было тайное, значимое в том, что она рисовала вот так, спиной к нему, только говоря и не оборачиваясь.

Эта ситуация и то, как ему было комфортно здесь, доказывало, что он находится в свое время и на своем месте. Кензи устроился перед очагом. Никто его не донимал, и он был наедине со своими мыслями.

– Кензи, ты думаешь, что он не стал бы поддерживать дружбу с тобой после окончания университета?

Кензи отвел глаза от ее фигуры и стал разглядывать свои руки.

– Я не думал об этом, – признался он.

– Мы ведь общаемся до сих пор, – сказала Ализ осторожно.

Кензи был уверен, что они никогда бы не встретились снова, если бы не его настойчивость, вызванная тоской.

– Мне жаль, что все оставили тебя одновременно, – сказала она резко, отчего Кензи снова вздрогнул. – Я не знала, как ты все это воспринимаешь. Я думала только об Эдит.

– Как и я.

– Я думаю, хорошо, что она отделилась от нас. Так было нужно.

– Я тоже так думаю, ты читала мои мысли. И я сейчас совершенно не про это. Я не заводил друзей, потому что не находил тех, с кем хотелось бы встречаться по выходным или общаться вне работы. Я был бы рад тем, с кем можно общаться хотя бы на работе. Мне кажется, что они все выросли, а я нет, или наоборот, они все выросли не в ту сторону. В любом случае я боюсь и раздражаюсь каждый раз.

Кензи замолчал.

– Ты не хотел, чтобы я заводила эту тему? – после некоторого молчания спросила Ализ.

– Нет, я бы, наоборот, хотел все обсудить, но как только начинаю размышлять об этом, мне становится стыдно.

– Почему?

«Я как маленький», – пронеслось в голове Кензи, но он заткнулся, вспоминая кто перед ним.

– Кензи, что бы ты ни думал, все сложилось как сложилось. Я говорю это себе так часто, что понимаю, ты сейчас слабо веришь, но разве ты не такой, каким должен быть? – она повернулась к нему, склонив голову чуть набок. – Я так счастлива от того, что ты написал и поделился этим со мной. Это кажется мне ужасно эгоистичным, но все эти лошади, дом, холмы будто ждали тебя, а я им надоела. Это не странно звучит? Просто тебе так идет этот мир.

Она села на расстеленный плед рядом с ним, поглядывая на начатую работу.

– Не странно, – ответил Кензи тут же. – Я бы бросил работу.

– Ты хочешь оставить работу? – тут же встрепенулась она.

– Да.

– И ты не боишься?

– Не боюсь, хотя бы потому, что больше не смогу думать о том, что так лучше для моей безопасности. Может, я даже перееду.

– Куда? – насторожилась Ализ.

– Куда-нибудь сюда, в поля, подальше от города.

– Где же ты собираешься работать?

– Возьму работу на дом, хотя бы даже и в своем теперешнем офисе.

Ализ кивнула и отвернулась к реке.

– Мне нравится твой ответ. Я и сама хотела переехать, но сейчас передумала.

– Почему?

– Я думала, ничего не сможет переменить мое отношение к этим местам, но теперь, кажется, они мне нравятся и в доме спокойно.

Кензи было знакомо это чувство. Всего пару дней назад он тоже был уверен, что смог подружиться с городом.

Ализ посмотрела Кензи в глаза. Он чуть наклонился к ней, но она упорхнула с камня, так что он только успел схватить ее за руку.

Она резко развернулась к нему и присела.

– Чего это ты? Не хватай меня больше так.

– Прости, – растерянно ответил Кензи.

Ализ изменилась за секунду. То меланхоличное, тонкое настроение было утеряно.

– Разве ты не должен был рассказывать мне что-либо, пока я рисую?

– Я и рассказываю.

– Нет, это я вытягиваю из тебя слова.

– Я малоразговорчив.

Ализ недовольно поджала губы, а Кензи воспользовался ее замешательством и поцеловал.

Он бы сравнил это с попыткой поймать солнечный блик. Поцелуй был быстрым, но Ализ не отстранилась, как это было минуту назад.

Она положила ладонь на его правую скулу, а затем отодвинулась, с вызовом разглядывая его лицо.

– Все из-за недостатка солнца и внимания.

Кензи вдруг засмеялся громко и потом долго не мог остановиться.

Ализ продолжала удерживать свою руку на его щеке, изумленно глядя на морщинки в уголках глаз и на широкую улыбку. Ей нравилось то, какой он беззаботный, чистый и наивный. Он напоминал маленького ребенка, оставленного всеми в темноте.

Но этот светлый Кензи с широкой улыбкой и яркими веснушками был такой понятный и родной.

– Ты сейчас как миссис Бланш, – Кензи говорил с перерывами на смех, стараясь прикрывать рот рукой. – Я не могу остановиться. Прости, пожалуйста. Ты ведь живешь с ней и набралась от нее. Все из-за солнца, – он снова не сдержал смеха.

Ализ не слышала его, она невольно стала светиться от радости.

Ей так захотелось детей, вот с такой же заразительной улыбкой и светлыми непослушными волосами.

«Они, должно быть, будут с веснушками», – подумалось девушке.

Сам Кензи не понимал, почему смеется. Обстоятельства сложились так, что он не мог остановиться.

Врач проверил состояние Камиля и, убедившись, что с ним все в порядке, отправил Ирэна спать. Аббат Мартин также ушел отдыхать, но в более позднем часу. Камиля отвели в комнату и взяли с него обещание, что чуть что случится – он сразу должен являться в лазарет, а не стучаться в комнату аббата.

Ирэн был крайне рассержен. Их наказали из-за того, что они расхаживали по коридорам после вечерни вдвоем без веской на то причины.

Ирэна волновало это меньше всех остальных, но он переживал из-за того, что его, неуловимого, поймали и наказали так просто, а Жан вышел сухим из воды.

Он с нетерпением и затаенной злостью ждал, когда тот поведает о своих находках, но стоило другу рассказать, как Ирэн разочаровался в деле совершенно и полностью. Все шло как-то криво и неслаженно, а все от того, что они торопились и не могли толком продумать свои действия.

Необходимо было залечь на дно и придумать достойный план, но у Ирэна при мысли об этом деле все кипело внутри и чесалось от нетерпения. Ему хотелось всего и сразу, как это бывает.

Интерес Камиля чуть ослаб после того, как пришлось прикидываться больным и переживать из-за всего этого. Узнав о находке Жана Пьера, он и вовсе расстроился. Разве получится разузнать что-то, если они совсем маленькие по меркам взрослых? Наказание также возымело действие, и пыл Камиля сильно поубавился.

Жану Пьеру, в свою очередь, хватило тех эмоций, что он испытал той ночью, на месяцы вперед. Он не знал, что и думать, и не мог трезво размышлять из-за страха и новых опасений.

В итоге все теперь решал один Ирэн.

Каждый раз на тех утренях, куда их звали, у него просто не получалось думать о служении. Ирэн глядел по сторонам, рассматривал массивные резные своды, уносящиеся ввысь колонны, представляя себе картины, открывающиеся из-под потолка – если бы туда только можно было забраться! На галерее он был лишь пару раз, но виды оттуда совершенно отличались от тех, что открывались ему сейчас. Он глядел на алтарь, на фигуры, стоящие рядом, на цветной витраж, раскрашивающий серый камень в радужные блики.

Он смотрел на лестницу как на одну из деталей интерьера слишком долго. Ирэн замечал ее как до той ночи, так и после. Ничего в ней не было такого, чтобы задуматься над чем-то более масштабным.

Осознание настигло его на второй день, после того, как пресвитер и аббат покинули собор.

Он так же, как и всегда, стоял на утрене вместе с остальными учениками. Его взгляд блуждал по темным сводам, по стволам колонн, по вычищенному каменному полу с идеально пролегающими по нему полосами света, и тут вдруг его внимание обратилось к лестнице.

Это произошло за секунду, как будто и музыка тонкая, органная, и слова аббата – все это помогало ему прийти к одной очевидной мысли.

Он глянул на лестницу, присмотрелся к ее основанию, а потом метнул взгляд на Жана Пьера.

Один из служителей обратил внимание на то, что он оглядывается и не сосредоточен на службе, но Ирэну было на это все равно.

Он понял, что та записка, возможно, подразумевала эту лестницу.

«Хотя, может, и не эту», – мелькнула разочаровывающая мысль, но он ее сразу же отверг.

Спуститься вниз, точнее, не спускаться – вот что говорилось в той записке.

Ирэн еще раз оглядел основание лестницы. Он и не мог подумать ранее, что из главного зала есть спуск и вниз. Он всегда думал об этой лестнице как о подъеме на галереи.

Ирэн опустил голову и стал разбирать все свои идеи, мысли, размышления, одновременно полагаясь на интуицию и фантазию, – лишь бы получилось разгадать тайну этой лестницы.

Что же может быть внизу?

Идей не было. Он удивился тому, почему раньше не слышал о спуске вниз, о подземной части собора, как и не знал о том, для чего это все предназначено.

– Вам уже следует отправляться на обед, – сказал один из служителей, заметивший их втроем в коридоре после уроков.

Ирэн двинулся в сторону кухни, кивнув двум своим товарищам.

Служитель, удовлетворенный послушанием, сразу же покинул их.

– Мы не думали о лестнице, – начал Ирэн, глядя на реакцию друзей. – Что, если под спуском вниз имеется в виду лестница собора? Вы знали, что там был спуск? Я понятия не имею, что там может быть!

Жан нахмурился и пошел медленнее.

– Я не знал.

– А ведь это логично, то есть мы не думали об этом в таком ключе, потому что не знали! – сказал Камиль, поправляя дощечку, которая стала выскальзывать из его рук. – Я тоже не задумывался, не знаю, что может быть там внизу.

– Впервые у меня нет идей, – ответил холодно Ирэн.

– Может, спросить у учителей? – нашелся Камиль.

Ирэн резко остановился и отошел к стене коридора.

– Мы не можем.

Жан Пьер не знал, что сказать, поэтому просто слушал, но не без интереса. Он столько раз заходил в собор, еще когда не жил здесь, и ни разу не рассматривал лестницу, а ведь так все и было. Что-то явно было там, внизу.

– Может, там захоронения королей или епископов?

Оба его товарища повернулись к нему.

– Кажется, в школе слышал о том, что в соборах устраиваются склепы.

Все трое задумались.

– Скорее всего, так и есть, – растерянно согласился Ирэн.

Какая-то непонятная грусть и досада овладели им.

– Но ведь может случиться, что имелась в виду не эта лестница, – сказал Камиль.

– А какая? – строго спросил Ирэн.

– Ну, может, в другом соборе.

– Но мы и аббат здесь.

– И записка, – вставил слово Жан Пьер.

– Я не знаю, – развел руками Камиль. – Просто почему именно эта лестница?

Последние ученики спешили на обед, пока они стояли и размышляли о своем. На этот раз все трое глубоко задумались.

Ирэн досадовал: как же он не догадался о том, что там могут быть склепы? Это было очень логично, но никак не вязалось с тем, о чем говорилось в записке.

Зачем аббату спускаться или, вернее, не спускаться, если там всего лишь длинные темные коридоры с каменными плитами?

– Может, лестница башни или есть еще какая-то в восточной пристройке, – предположил Камиль. – Или, может быть, еще какая-то лестница?

– Может, мы пойдем на обед и там подумаем? – предложил Жан Пьер.

Ирэн долго и внимательно глядел на товарища, прежде чем кивнуть и двинуться дальше по коридору.

Все трое снова увлеклись этой игрой. Теперь думал не один Ирэн, остальные двое тоже ломали головы, размышляя: как это все может быть связано, можно ли узнать что-то у учителей или лучше больше не вызывать вопросов и проверять все самим?

Теперь все волновались больше, чем перед прошлыми неудачными вылазками.

На следующее утро Ирэн подошел к друзьям с новыми мыслями.

Все трое устроились в классе, ожидая первого урока.

– Может, просто спуститься и проверить? – прошептал он, укладывая голову на сжатый кулак правой руки.

– Нас наказали, – недовольно напомнил Камиль.

– Ты прав, но после вечернего обхода нас не проверяют.

– Это еще более серьезная вылазка, придется идти ночью.

Жан Пьер сидел молча, раздумывая над тем, насколько опасной была их новая авантюра.

– Мы пойдем с утра до утрени, – сказал Ирэн.

На лицах Жана и Камиля читался один и тот же вопрос.

– Это единственные часы в сутках, когда нас не проверяют.

– Ты хочешь потерять и их? Мы даже не знаем, можно ли туда спуститься. Вдруг там заперто? – Камиль шептал очень громко.

Ирэн приложил палец к губам в знак тишины.

Мальчики оглядели присутствующих.

– Мы правда хотим продолжать это расследование? – спросил Жан тихо. – В прошлый раз вас поймали, и хорошо, что вы отделались предупреждением.

– Ну и что? Поймали ведь не тебя.

Жан Пьер осекся, посерьезнел и уставился в окно.

– Я согласен с Жаном. Ты думаешь, пока нет пресвитера, будет легче? – допытывался Камиль.

– Думаю, да, – ответил Ирэн.

Все замолчали, глядя в разные стороны.

– Послушайте, мы просто поменяемся ролями. В этот раз рисковать буду я. Вам и делать ничего не придется. Нас троих и так видели вместе. Будут участвовать только двое. Ровно после утреннего обхода, то есть около семи утра, мы с Жаном Пьером выйдем из своих комнат. Мы не будем пересекаться. Будет меньше вопросов, если нас поймают поодиночке. Жан Пьер пойдет левым восточным коридором, стараясь ни с кем не столкнуться. В это время там мало людей, так как служащие либо варят завтрак, либо готовятся к утрене, либо делают обход, но это маловероятно. Жан Пьер должен будет проникнуть через восточный коридор в левый неф. Он окажется справа от алтаря, а значит, лестница практически рядом. Тут может возникнуть проблема, потому что есть шанс, что он может натолкнуться на одного из священнослужителей, может, даже на аббата. Мы не можем знать наверняка, кому придет в голову молиться в это время, но шансы есть. Но Жан Пьер выйдет пораньше, и вероятность столкновения с кем-то сведется почти к нулю. Итак, он стоит в конце левого нефа, а значит, до ближайшей колонны достаточно далеко. Благо пространство собора гораздо больше, чем коридоры, в которых можно постоянно на кого-то наткнуться, так что он добежит до ближайшей колонны. Он спрячется за нее так, чтобы основное пространство зала осталось за спиной. Ближайшее окно окажется по левую сторону, так что освещена будет только лестница, а его самого скроет тень. Он будет наблюдать за приходящими, уходящими и всеми, кто захочет спуститься по лестнице.

– В чем смысл моей вылазки? – перебил его Жан Пьер.

– Просто ты будешь наблюдать за теми, кто является потенциальной угрозой для меня.

– А смысл? – не выдержал Камиль.

– В том, что ты должен спуститься и помочь мне в случае опасности, – отвечал Ирэн, глядя на Жана.

– Чем же я тебя помогу?

– Не знаю, я не придумал. Просто отвлечешь как-нибудь или предупредишь меня. Я вообще не представляю, что там внизу. Самое сложное дело остается за мной.

– Я не понимаю, – развел руками Жан.

– Слушай, ты тоже можешь не идти. Вы оба можете мне не помогать. Сам сделаю, раз интересно только мне!

– Нам всем интересно, – вмешался Камиль. – Просто нужно знать, что отвечать, если поймают, иначе это неоправданные риски.

– Да, я готов помогать, но нужно придумать историю.

Ирэн тяжело вздохнул и перевел внимание на окно.

– Ну, в этом плане я вам не помощник. Вы сами видели, какие версии я придумываю.

– Жан, тебе придется самому придумывать оправдание, что так рано утром ты делаешь в соборе, – сказал Камиль.

По его лицу было заметно, что он очень рад.

Еще бы ему не радоваться, если вся тяжесть их затеи легла не на него, а дело все равно будет двигаться благодаря его товарищам.

Жан Пьер коротко кивнул.

– Итак, Жан Пьер прячется за колонной и наблюдает. Что в это время делаешь ты и что, если дверь окажется закрытой?

– Я выйду почти в то же время и проделаю тот же путь, но если дверь окажется закрытой, придется повернуть назад.

Дверь оказалась незапертой, и это могло значить одно – кто-то недавно спустился вниз и до сих пор там оставался.

Ирэн еще раз оглянулся на темную лестницу, а затем медленно приотворил дверь. Она была деревянной и, на счастье мальчика, скрипела совсем тихо.

Он быстро проскочил внутрь и огляделся. Это было темное помещение с низкими потолками. Кое-где висели светильники, но их было гораздо меньше, чем в коридорах их крыла.

Он двигался медленно, оглядывая стены. Кроме узкого коридора, ему пока что ничего интересного не попадалось на глаза.

Через несколько минут внутренние переживания слегка улеглись. Ирэн не успокоился полностью, но ощущение, что он упадет в обморок прямо здесь и сейчас, прошло.

Что-то волнительное и древнее поселилось у него в животе. Он всегда был скептично настроен ко всем необъяснимым вещам, которые могли чувствовать только тонкой душевной организации люди.

Он точно не знал, можно ли верить во влияние темных сил, но, наверное, в книгах имелось в виду это ощущение. Он чувствовал, что зашел слишком далеко по отношению к себе, Жану Пьеру, пресвитеру, даже самому собору, но какая-то жадность словно овладела им, и он шел дальше, пока сомнения не завели его в большой зал, в который упирался коридор. Здесь потолки будто становились еще ниже. Ирэн заметил, как вдоль левой стены на некотором расстоянии друг от друга были установлены вертикальные камни-постаменты.

Он сразу же вспомнил слова Жана о склепах.

Ирэн глянул на правую стену, которая уходила вперед так далеко, что отсюда невозможно было разобрать, где ее конец. Вдоль нее также были установлены уходящие в бесконечную пустоту тяжелые постаменты.

Ирэн взял себя в руки и двинулся вдоль левой стены.

Стоило ему приблизиться, как он заметил на этих стенах рисунки. Это были как будто вдавленные в камень изображения. Он не успел рассмотреть все, так как его внимание привлек тихий шорох справа, со стороны темноты. Ирэн отпрыгнул влево. На лбу выступила испарина, но то, что он успел разглядеть, не являлось чем-то необычным. За одним из камней-постаментов на стене был изображен выпуклый слон, над другим красовался ястреб. Ирэн прислонился к нему, чтобы хоть как-то отдышаться. За его спиной была прохладная каменная стена, а значит, вся пугающая темнота оставалась в поле его зрения. За одно мгновение таинственные залы подземелья, внушающие легкий страх, обернулись жуткой темнотой, в которой скрывалось нечто. Ирэну стало ужасно холодно, в висках застучало.

В конце темного коридора справа от Ирэна виднелось какое-то слабое свечение. Ирэн подумал, что это светит настенный фонарь где-то там вдали, и слегка расслабился.

Он чувствовал, что ему нужно возвращаться. Что-то внутри него звало обратно, но упрямство было сильнее.

Переведя дыхание, Ирэн продолжил свой путь. Он почти прижимался к постаментам, пока брел вперед, так как тянущаяся слева стена придавала хоть немного уверенности.

Пошел третий десяток каменных изваяний, когда в темноте вдруг проступила фигура человека. Кто-то стоял над одним из постаментов и глядел себе под ноги. Ирэн в ужасе остановился и уставился на служащего. Мальчик просто впал в ступор. В руке незнакомца была свеча. Она догорала, а человек этого и не замечал.

Здесь, в темноте, в бесконечной неизвестности, Ирэн не думал о страхе, опасности и угрозе с его стороны. Он подумал о том, как же глупо было не взять свечку.

«Благо здесь есть светильники», – подумал Ирэн, не смея сдвинуться с места. Он огляделся. Задержал взгляд на слабом свечении вдали и снова повернулся к мужчине. Но тот уже заметил его и, чуть не выронив свечу, с ужасом в голосе закричал:

– Ты кто?! – Служитель выставил руку со свечой вперед, пытаясь то ли защититься, то ли осветить помещение.

Ирэн и представить не мог, как это выглядит со стороны. Незнакомый мальчик в темном костюме, в темном подземелье, все равно что дух, пришедший по душу несчастного служащего.

Мужчина тем временем со страхом приближался.

– Что ты здесь делаешь?

У Ирэна пропал дар речи. Он стоял и наблюдал, как мужчина берет его за руку, а затем тащит за собой.

Он и тут повиновался. Уже потом он будет думать о том, как глупо было привести себя прямо в руки опасности да еще и не спасаться бегством.

– Скорее всего, ты один из учеников. Ничего не говори, вижу по одежде. Разве вы не должны быть на утрене?

– Мы шли туда, – нашелся Ирэн, шагая за мужчиной по темным коридорам.

Он даже не подумал о том, что и сам мужчина должен был собираться к утрене, но был здесь, внизу.

– С тобой будет разбираться аббат Мартин, которому надлежит за вами следить.

– Он уехал, – недовольно пробурчал Ирэн.

– Ах да, точно, – едко заметил мужчина.

Оба замолчали.

Ирэн загибал по очереди пальцы правой руки, пытаясь успокоиться. Он не знал, что теперь будет. Может, его отстранят от занятий за то, что он не слушался.

Когда они дошли до двери, ведущей к лестнице, Ирэн окончательно убедился в том, что ему конец. Сейчас он переживал как никогда. Должно быть, сказалось нервное напряжение, накопленное за эти дни.

Мужчина махнул рукой аббату и повел мальчика тем же путем, каким он пришел сюда с утра.

Ирэн взглянул на слепящее утреннее солнце, так резко отличавшееся от блеклого освещения в подземельях, и с грустью двинулся за мужчиной по коридору. На следующем повороте они столкнулись с аббатом.

– Аббат Гюстав, – обратился неизвестный мужчина к нему. – Кажется, этот мальчик в вашем распоряжении, пока аббат Мартин отсутствует?

– Что-то случилось?

– Я наткнулся на него внизу.

Ирэн заметил, как спокойное выражение на лице аббата Гюстава сменилось легким волнением.

– Кажется, они работали вместе, – сказал аббат, как будто Ирэн не стоял здесь рядом с ними и не слышал, что говорят про него.

Мужчина, обнаруживший Ирэна, странно покосился на аббата.

– Кто «они»?

Ирэну показалось, что его кто-то душит. Вдруг ужасно захотелось пить.

– Знаком с Жаном Пьером? – поинтересовался аббат, медленно переводя на него взгляд.

Нахмуренное лицо Ирэна приняло холодное выражение, и он пристально уставился на служителя. Тот долго вглядывался в его лицо, пока не понял, что мальчик не собирается отвечать.

– Я тоже нашел мальчика. Он прятался возле лестницы и назвался Жаном Пьером.

– Что вы затевали? – спросил неизвестный у Ирэна.

Ирэн насупился и промолчал.

«Они думают, что я буду заламывать руки, извиняться, оправдываться и объяснять, в чем я виноват, – решил Ирэн. – Не будет такого».

– Мы шли на утреню, – спокойно повторил он.

Город тонул в тумане, пока я шел на свои первые занятия в этом году.

Я отлично помню тот унылый, темный, глухой осенний день, когда тучи нависали гнетуще низко. Я успел поразмышлять о многом, пока брел по этому туманному сновидению зимнего города. Мысли эти касались учебы, проблем всех и каждого, новых заданий, страхов Фергюса и ситуации с Ализ.

Я поднялся на третий этаж, двигаясь по коридору, освещенному теплым светом.

Студентов с тех пор, как мы последний раз заглядывали сюда с Лиамом, прибавилось, так что я то и дело косился на проходящих мимо, высматривая в них своих друзей. Особенно я присматривался к стоящим отдельно группам, но так никого знакомого и не встретил.

Не помню, какая пара ждала нас тогда, возможно, она даже не была общей. У Лиама и Фергюса была парочка дисциплин, отличавшихся от моих. У Фергюса, кажется, это были языки.

До самого кабинета, в котором должна была проводиться пара, я никого не встретил. Одна только Ализ стояла в стороне неподалеку от нужного кабинета и смотрела в окно.

Я подумал над тем, стоит ли подходить, и все-таки решился.

– Привет, – сказала она, слабо улыбнувшись, и продолжила спокойно глядеть в окно.

– А остальные пока не пришли?

– Как видишь, нет, – ответила она так же холодно.

Я оттолкнулся руками от подоконника и встал спиной к окну. На моем лице расплылась глупая улыбка.

У меня было чудесное настроение. Я впервые жаждал общения и был уверен, что сегодня смогу с кем-нибудь поболтать. Сегодня должна была прийти Эдит.

Я еще раз отметил про себя идеальную осанку Ализ, а затем стал наблюдать за снующими по коридорам студентами. Но дождался я только Жана Борреля. Пара точно должна была быть не с ним – вот почему я так удивился.

Он вынырнул из толпы, взглянул на нас как-то по-особенному тяжело, а затем велел идти за ним. Его взгляд был блуждающим и растерянным, он явно искал именно нас.

Ализ вопросительно взглянула на меня, а я лишь пожал плечами. Мы поспешили за профессором. Помню, как мы шли за ним до лестницы, чуть ли не пробираясь через студентов.

На третьем этаже было не так многолюдно, и мы спокойно добрались до нужного кабинета. Дверь была распахнута, хотя Жан Боррель никогда не оставлял его открытым.

Мы вошли.

– Возьмите пару стульев и идите сюда, – сказал он, усаживаясь за свой стол. – У вас все хорошо?

– Да, – ответила Ализ, замершая около доски.

Я принес два стула, и мы сели подле учителя.

– Все в порядке? – настороженно спросил я.

Жан Боррель слегка нахмурился, глядя мне в глаза, а затем провел большим пальцем по нижней губе.

Дверь в класс он за нами закрыл, так что мы остались втроем в одном помещении. Жан Боррель сидел некоторое время молча, пытаясь собраться с мыслями. Он не смотрел на нас, а мы с Ализ просто переглядывались между собой. Мы сидели, ожидая, пока он соберется с мыслями.

Когда Жан Боррель повернулся к нам, в глазах его читалась решимость и даже отчаяние.

– Мне жаль, что об этом говорю вам я, но нужно, чтобы это было так. – Его губы сжались в напряженную линию, между бровей пролегло несколько морщин. – Я все утро ждал мистера Баррлоу, но он так и не явился. Вы не знаете, где он?

Ализ застыла словно статуя – так, как она это умела.

Я, поглядев на нее, растерянно пожал плечами.

– Я сам узнал от родителей Лиама сегодня с утра. Они будут здесь после обеда и хотят поговорить с вами, – сказал он, глядя только на меня.

Я замер от растерянности, страха и еще чего-то неописуемого. В первую очередь меня напрягло то, как он назвал Лиама не по фамилии. И упоминание его родителей тоже вызывало вопросы.

– Ребята, – сказал Жан Боррель, и я метнул на него резкий взгляд. – Лиам погиб.

Ализ зажала рот рукой и в ужасе посмотрела на Жана Борреля, а я просто остался сидеть как сидел.

С точностью не скажу, что испытал тогда. Я помню, что слышал тиканье стрелки часов за моей спиной. Помню, в первые минуты ничего не понял, просто продолжал сидеть на своем месте. Мое сердце закрылось на все существующие засовы, дабы отгородиться от осознания того, что сегодня я не поговорю с ним.

Больше мне ничего не приходило в голову.

Я запер свои переживания. Я до сих пор не знаю, открыл ли эти засовы до конца, настолько крепкие стены я тогда выстроил, но мне кажется, если бы я тогда пережил свои эмоции, сейчас было бы легче.

В тот момент я вопросительно взглянул на учителя, будто совершенно ничего не понял. По щеке Ализ стали скатываться осторожные слезинки, а я продолжал просто сидеть.

Жан Боррель взглянул на девушку, а затем на меня и нахмурился еще сильнее.

– Мне очень жаль, но я должен был сказать. Его родители сегодня приезжают и хотят поговорить с тобой, Кензи, и Эдит, – он повторил то, что говорил ранее. – Вы еще с ней не встречались?

Мы продолжили сидеть неподвижно, пока время настойчиво стучало в моем мозгу.

– Я не знал, что он снова отправился в Руан, – сказал Жан Боррель, переводя взгляд в окно. – Ты с ним не виделся эти несколько дней?

Он взглянул снова на меня, а затем стал быстро извиняться.

Ализ судорожно растирала слезы по лицу.

– Что случилось? – спросил я очень тихо и, поняв, что голос мой звучит с хрипотцой, слегка откашлялся.

Глаза Жана Борреля были и без того влажные, но сейчас в них проскользнула такая грусть, что стены, воздвигнутые мной, грозились рассыпаться в следующее же мгновение.

Еще не время. Возможно, я потом так долго мучился именно потому, что отгораживался и бежал от своих переживаний тогда, когда их надо было пережить.

Мы сидели так некоторое время, глядя с учителем друг на друга, пока Ализ вытирала слезы.

Причем в тот момент я совершенно забыл, что здесь еще и Ализ. Я никак не поддержал ее. Для меня существовали только я, профессор и часовая стрелка. Не помню, сколько мы смотрели друг на друга, когда дверь резко распахнулась и на пороге возникла Эдит.

Ее появление было таким резким и шумным в этом новом мире бегущей по кругу стрелки, что я быстро развернулся и выпрямил спину. Так прямо я не сидел никогда.

Появление Эдит укрепило мои стены. Это случилось не сразу, но спустя несколько минут ко мне пришло осознание, и я, проникнувшись жалостью к ней, задвинул свои переживания еще глубже.

На лице девушки сияла широкая, лучезарная улыбка. Одета она была не к месту и не ко времени.

На ее ногах – яркие синие колготки, из-под короткой юбки в крупный горошек, такого же оттенка, что и колготки, выглядывают худые колени. Яркий бордовый оттенок ее сапожек сочетался с облегающей водолазкой того же цвета.

Волосы она завила так, что они выглядели гораздо объемнее, чем обычно.

– Доброе утро, а я вас всех с утра ищу!

Она окинула мое грустное лицо радостным взглядом, а затем перевела внимание на заплаканную Ализ. Ее улыбка погасла, и она с ужасом метнула взгляд на Жана Борреля.

– Что случилось? – повторила она вопрос, заданный мной пару минут назад.

Эдит быстро зашла в кабинет, захлопнув за собой дверь, и приблизилась к столу. Ализ пару раз шмыгнула носом, и слезы снова потекли из ее глаз. Я во все глаза глядел на стоявшую рядом Эдит, раскрыв рот.

Удивительно, но в тот момент я подумал о том, что не видел ее слишком давно, и тогда она показалась мне совершенно чужим человеком.

Пока она изумленно оглядывала наши лица, я сидел и, как в забытьи, разглядывал ее. Мне понадобилось время, чтобы осознать положение вещей.

Я без слов соскочил со стула, уступая его ей.

Эдит села, продолжая настороженно глядеть на Жана Борреля.

Профессора совершенно обескуражил яркий образ девушки и ее фееричное появление. Он устало вздохнул и протер глаза под очками. Я заметил, как у него трясутся руки, и меня вдруг сильно затошнило.

Весь мой мир сошелся на локонах Эдит, ее испуганном лице и длинных пальцах, сложенных на просвечивающих из-под колготок коленях.

Мне было плохо от того, что я не могу увести ее от Жана Борреля с его новостями.

Девушка перевела на меня напуганный взгляд, но, прочитав на моем лице лишь растерянность, снова взглянула на учителя.

– Мисс Белл, – начал Жан Боррель.

Ализ, до этого тихо плачущая и не привлекавшая моего внимания, вдруг громко всхлипнула.

– Лиама нет, – выпалила вдруг она.

Эдит, нахмурившись, покосилась на подругу, пока мы с Жаном Боррелем следили за ее реакцией.

– Его больше нет, – повторила Ализ, нервно промокая глаза своим платком. – Фергюса тоже нет.

– Мы не знаем, где мистер Баррлоу, он пока не объявлялся, – подтвердил профессор.

В тот момент я впервые задумался о Фергюсе, вспомнив, что они вместе собирались в Руан, а значит, он был уже в городе.

Девушка недоверчиво оглядела эту странную сцену и медленно повернула голову в мою сторону.

– Что значит «нет», Кензи? – спокойно поинтересовалась Эдит.

Я еле стоял на ногах, продолжая глядеть на ее руки, сложенные на коленях.

Эдит долго всматривалась в мое лицо, пока я не мог поднять на нее глаза. Я глядел на ее руки, так долго не моргая, что в глазах стало темнеть. Мне казалось, что либо я сейчас потеряю сознание, либо меня стошнит на Эдит.

Наступила шумящая тишина.

За дверью кабинета также не было звуков, видимо, начались пары. Изредка можно было услышать шаги проходившего по коридору студента. Через несколько минут я очнулся от того, что руки девушки сдвинулись в поле моего зрения. Эдит встала и направилась к двери.

– Вы можете остаться здесь, – предложил Жан Боррель.

Эдит будто не услышала его просьбы. Распахнув дверь, она вышла в коридор.

Единственная цель – следить за каждым шагом Эдит, и эта мысль не давала мне покоя. Я растерянно оглядел Ализ и Жана Борреля, а затем бросился в коридор.

Догнал Эдит я только на лестнице. Она спускалась вниз, бредя непонятно куда. Я подумал, что она хочет на улицу.

На последней ступеньке девушка наконец-то заметила мое присутствие, но, оказавшись внизу, не пошла в гардероб, а направилась прямиком на улицу.

– Подожди! – крикнул я и помчался за нашей верхней одеждой.

Я накинул свое пальто на бегу, судорожно пытаясь понять, что происходит. Все в моем сознании спуталось. Помню, что, выбегая на улицу, подумал, что это, может, всего лишь сон.

Эдит стояла на ступенях и ждала меня в одной лишь водолазке. Я схватил ее за руку, чтобы надеть пальто, и она подчинилась мне.

Мы в задумчивости уставились друг на друга.

– У нас пара, – сказала она, глядя на меня.

Я удивился такому замечанию, но ничего не ответил. Мне казалось, что прошло очень много времени, но на самом деле минуло около пяти минут.

– Что случилось, Кензи? Где Фергюс? – спросила Эдит, когда я продолжил молчать.

Холодный воздух помог нам собраться с мыслями, а точнее, начать думать хоть о чем-то.

– Я не знаю, – честно ответил я, глядя ей в глаза.

– А где… – она не договорила, но я все понял.

– Я не знаю, – повторил я.

Слезы одна за одной стали скатываться по ее щекам.

– Как это ты не знаешь? Вы разве не проводили каникулы вместе? – спросила она тихо.

– Я не знаю, – повторил я на автомате, а затем протянул к ней руки в желании обнять и защитить.

Мои мысленные заслоны окрепли, когда я понял, что мне нужно помочь ей. Несмотря на свое состояние, тогда, что удивительно, я не вспоминал о Лиаме.

Эдит взглянула на протянутые мной руки и слегка отшатнулась.

– Что случилось?

Я покачал головой, подразумевая то, что не знаю, и схватил ее за пальто, чтобы обнять.

Она хлопнула ладонью по моей руке и отвернулась.

– Профессор вам разве не рассказал? – спросила Эдит, продолжая плакать, и начала спускаться по лестнице.

Я молча пошел за ней.

Кажется, мы молчали, пока не дошли до ближайшей скамейки. К тому времени она плакала уже по-настоящему. Все ее лицо покраснело от слез.

– Где Фергюс? – повторила она, настойчиво глядя на меня.

Я нахмурился, и сердце мое сжалось от ее жалкого, зареванного вида.

– Где он? – повысила голос девушка. – Фергюс знает, что произошло?

Она закрыла лицо руками и уперлась локтями в колени.

– Фергюс знает, что произошло, – повторила она уже тихо. – Все знают. Жан Боррель знает. Фергюс знает.

У нее началась настоящая истерика.

– Кензи, что было? Что было без меня? Ну скажи мне, пожалуйста! – прошептала она, схватив меня за рукав.

Я тяжело сглотнул и попытался ее обнять, но она толкнула меня и снова закрыла лицо руками.

Так мы сидели некоторое время, пока она не перестала плакать. Я не помню всего происходившего до мельчайших подробностей, настолько я был поражен. Эта часть моих воспоминаний будто нарисована хаотичными мазками, а сами они могут быть недостоверными – настолько глубоко я зарыл свои переживания.

Помню, что когда она прекратила плакать и протерла глаза, то некоторое время просто сидела, глядя на бледно-желтое здание университета и на лысые деревья вокруг.

Я тоже погрузился в свои размышления. Мы сидели вот так, пока она резко не схватила меня за руку.

– Где Лиам? – спросила она спокойно.

Я недоверчиво посмотрел ей в глаза.

Этот вопрос стал первой большой трещиной в моей стене.

– Кажется, сегодня приезжают его родители, – вспомнил я неожиданно.

Эдит удивленно уставилась на меня, а затем стала протирать пальцами глаза.

– Как я выгляжу? – нервно спросила она у меня.

Я кивнул, выражая положительную оценку.

– Зачем они приезжают?

– Хотят поговорить со мной и с тобой, наверное.

– Зачем говорить? Почему с тобой?

– Я не знаю, – пожал я плечами.

Девушка уставилась на окно кабинета Жана Борреля и как будто что-то поняла.

– У нас пара.

– Да.

– Пойдем.

Я остался сидеть, когда она вскочила со скамейки. Я сомневался, что нам стоит идти на пары. Не думал я также и о том, что она захочет видеть снова эти стены.

Мне нравилось на свежем воздухе. Знакомого звука бегущей стрелки я бы не выдержал.

– Пойдем же быстрее! – сказала Эдит и схватила меня за руку.

Я встал в некоем исступлении и побрел за ней, не говоря ни слова.

До класса мы шли в полном молчании.

Когда мы проходили третий этаж, взгляд мой упал на окно напротив кабинета Жана Борреля. В прошлый наш визит мы с Лиамом стояли и говорили около него. Тот учебный день прошел как во сне. Не думаю, что описывать все переживания Эдит, каждый ее шаг и слово было бы корректно из-за моего уважения к ней. Все это кажется слишком личным.

Мы не пошли тогда на пару, хотя она очень хотела. Думаю, что она, как и я, не могла выдержать этой тишины и поэтому пыталась заглушить боль хоть каким-то занятием.

Ализ ушла, так с нами и не попрощавшись. Когда мы с Эдит поднялись на этаж, как раз прозвенел звонок, так что мы, кажется, спустились к Жану Боррелю и узнали о том, что родители Лиама приедут в течение часа.

Я купил Эдит кофе и вернулся на пары.

Жан Боррель не захотел отпускать девушку, так что они остались наедине. Меня это немножко успокоило, но, сидя на паре, я то и дело думал о ее переживаниях и предстоящей встрече. В какой-то момент я поймал себя на мысли о том, что специально концентрируюсь на этих рассуждениях, чтобы не думать о другом, всепоглощающем, неизвестном и грязном знании.

Я не знал, были ли в тот день занятия у профессора, но он все время сидел с нами. По красным, воспаленным глазам Эдит я понял, что она плакала еще раз, пока меня не было.

Тогда она сказала, что хочет поесть, и я отправился в то самое кафе, где в начале года мы с Эдит сидели и ждали остальных. Я взял такую же выпечку с малиной, какую она ела тогда, и черного чая с лимоном для себя.

Я не торопился обратно, устроившись на лавочке со своим чаем. Я смотрел на свет в окне Жана Борреля, и вдруг мои глаза заволокло пеленой. Я смахнул слезу и отхлебнул горячего чая, чтобы отвлечь себя хоть чем-то.

Когда я вернулся обратно в класс, Эдит и Жан Боррель тоже пили чай. Они о чем-то говорили, но, как только я вошел, прервали разговор и посмотрели в мою сторону.

Я положил еду на парту и устроился на крайнем стуле. Теперь молчали все трое.

Я пил чай, который предложил мне Жан Боррель, и наблюдал за Эдит. Ее объемные кудри опали, сама она слегка ссутулилась.

– Его пес остался у Ализ, – сказала Эдит, изучая мое лицо. Немного поразмыслив, она добавила: – Она так сказала.

Я пытался вспомнить о том, что Лиам собирался оставить Диониса Ализ, но ничего не припоминал. Я не задумывался о Дионисе, хотя такой поступок со стороны Лиама был логичным, если учесть, что он уезжал на несколько дней. Оставить его мне он не мог, я ведь жил в общежитии.

Дионис тоже потерял его, не успев обрести.

– Есть еще одна новость, – начал профессор, но Эдит его перебила.

– Да, Фергюс не вернется, – сказала она уставшим, язвительным тоном.

Я удивленно уставился на них, не зная, что сказать.

Первый учебный день начался не так, как я того ожидал.

– Как?

– Вот так, он бросил учебу.

Жан Боррель строго посмотрел на девушку, а когда та замолчала, продолжил за нее:

– Меня не успели предупредить с утра, но, оказывается, родители Фергюса послали письмо с просьбой выслать его документы почтой. Там же было заявление об отчислении.

– Разве можно отчисляться вот так неожиданно? – закатила глаза Эдит.

Фантасмагоричный сон продолжался.

Настроение Эдит менялось с катастрофической скоростью. Мое собственное мироощущение не успевало подстраиваться под ее.

– Я хочу, чтобы вы не распространялись о личной жизни ваших товарищей, – сказал Жан Боррель, проигнорировав вопрос Эдит.

– Почему он отчислился сейчас?

Я сидел, снова не зная, что сказать. С того момента я стал спрашивать себя, стоит ли рассказывать им обо всей ситуации с письмом Фергюса к Лиаму. Фергюс тревожился, что Лиам не отправляет ему информацию, и торопил его. А затем Лиам сказал, что уезжает в Руан по важному делу. Я не знал, насколько велика вероятность, что они пересекутся там с Фергюсом. Почему сейчас он вдруг отчислился? Меня стало подташнивать от головокружения, от того, как все сразу навалилось.

Эдит стала агрессивно настроена по отношению к Фергюсу. Меня тем более не спрашивали прямо, принимая во внимание то, что мы не знали всего, что случилось в Руане на самом деле. Тогда я предпочел молчать о том письме и обо всей этой истории, пока не узнаю, что случилось.

– Я бы хотела получить его адрес, – сказала Эдит настойчиво. – Я напишу письмо и спрошу обо всем сама.

– Мисс Белл, вы знаете, что это невозможно.

– Почему невозможно? Я его друг и хочу написать письмо.

– Если вы не имеете доступа к его адресам, значит, мистер Баррлоу захотел сохранить конфиденциальность, и, соответственно, мы не имеем права распространять его личные сведения.

– Черт, – выругалась Эдит, стукнув кулаком по поверхности столешницы. Тогда я уже ничему не удивлялся. Жан Боррель взглянул на нее с пониманием, но сделал ей замечание.

Эдит отпила чай, и что-то хитрое, безнадежное появилось в ее взгляде.

– Тогда напишите вы сами и скажите, что его друзья в тоске, переживают о нем и о том, что с ним могло что-то случиться.

На лице Жана Борреля появилась легкая улыбка, и он кивнул.

– Это вполне возможно, напишу, что вы беспокоитесь.

Я с ужасом наблюдал за разворачивающейся ситуацией.

– Вот именно, волнуемся, – недовольно пробубнила Эдит. – И почему это его до сих пор не допросили. Почему университет не задается этим вопросом?

– Мисс Белл, – предупреждающе начал Жан Боррель, но в кабинет постучали.

Дверь отворилась, и на пороге появилась невысокая женщина в деловом приталенном костюме. У нее были короткие вьющиеся волосы и выразительные черты лица. В общем, это была красивая женщина. Я бы назвал ее красоту темной и таинственной.

Она поздоровалась, несколько сконфуженно оглядывая присутствующих, и вошла в кабинет. За ней следом проследовал худой мужчина, по-видимому отец Лиама, и на его лице читалось то самое, давно знакомое мне спокойствие.

У него были прямые волосы того же оттенка, что и у Лиама, но уже виднелась седина. Он носил усы и элегантно стриженную бороду. Под глазами его пролегли небольшие мешки.

Холодок пробежал по моей коже.

Мать Лиама казалась очень доброй и открытой женщиной из-за ее скромных, несмотря на статус, манер и больших карих глаз.

При появлении Фейнов Эдит сразу же вспорхнула со своего стула и устремилась по направлению к женщине. Она протянула руку матери Лиама и крепко пожала ее, отчего та удивленно уставилась на девушку.

– Вы Эдит, – сказала она понимающе.

– Мне очень приятно с вами познакомиться, – ответила Эдит, и ее голос дрогнул.

Она тяжело вздохнула, пытаясь сдержать слезы. Я застыл, глядя на эту странную сцену, немым свидетелем которой стал.

Женщина ласково приобняла Эдит, отчего та растерялась вовсе.

– Мне… – начала девушка, но мать Лиама положила руку ей на плечо, не давая закончить.

– А вы, судя по всему, Кензи, – заметила женщина и робко улыбнулась.

Я потерял дар речи и смог только кивнуть. Я постоянно глядел на отца Лиама, так как ждал его неодобрения, или сочувствия, или хоть чего-то, но тот стоял возле доски, ничего не говоря с тех пор, как вошел.

Он казался человеком строгим и деловым, но не высокомерным. В самом Лиаме было больше этого надменного, если можно так выразиться, ума и холодного расчета, но за его отцом я такого не заметил. Тем не менее он так же, как Лиам, не выглядел человеком, который молчит, потому что нечего сказать. Чувствовалось, что он хранит молчание по особым для него причинам и для сохранения того холодного спокойствия, которое, как я видел теперь, словно передавалось по наследству.

Я пытался прочитать в лицах его родителей тень недавней трагедии, но ничего подобного не замечал. Я восторгался подобными людьми из аристократических семей, которые могли держать лицо в любой ситуации.

Но несмотря на то, что на лице матери не было следов слез, в уголках глаз ее пролегли морщины грусти, а взгляд отца выражал глубокую тоску и задумчивость.

Когда мать Лиама обратила на меня внимание, отец тоже стал смотреть в мою сторону, будто пытаясь заглянуть мне в душу. После некоторого молчания я кивнул в ответ на ее вопрос и скромно поздоровался.

– Я оставлю вас, – сказал Жан Боррель и, пожав руку отцу Лиама, удалился из кабинета.

Мать Лиама немного помолчала, прежде чем сказать:

– Я знаю, что не имею права спрашивать, но если вам есть что рассказать нам, то мы бы хотели это услышать.

Внутри меня что-то щелкнуло, я тяжело вздохнул и посмотрел на Эдит.

В тот день я совершенно ничего не соображал.

Внутри меня терзали сомнения. Можно ли говорить о том, что скрывал Лиам, если он так волновался по поводу этой ситуации и ни с кем ее не обсуждал?

Тогда мой воспаленный мозг решил, что рассказывать нельзя. Уже позже от Эдит я узнал о том, что Лиам был убит, и моя информация могла бы пригодиться, но, учитывая дальнейший ход событий, не думаю, что это хоть что-нибудь бы изменило.

В любом случае я принял решение хранить молчание из уважения к Лиаму.

Тем более что, как я предполагал, можно рассказать обо всем когда угодно позже, если решу, что это не навредит памяти Лиама.

Но я так и не рассказал, хотя долгие годы переживал из-за принятого решения, и думаю, что не избавился от чувства вины до сих пор.

Теперь я стараюсь об этом не думать.

Я постарался оправдать себя в своих глазах, надеюсь, меня простят и остальные.

Будни теперь напоминали мне прошлый год, который я провел в одиночестве. Я жил между сном и явью. Каждый день был похож на предыдущий, каких у меня накопилось много.

С Ализ я практически не общался.

Боль моя будто притупилась. Ализ отдалилась слишком уж резко. Я спрашивал себя, могу ли как-то повлиять на происходящие события.

Единственный, кто у меня остался, – это Эдит.

На парах я отвлекался от своих мыслей, потому что график у нас был достаточно плотный, но, возвращаясь в свою комнату после пар, я чувствовал себя особенно гадко.

В такие моменты я обращался мыслями к Эдит.

Жизнь девушки переменилась сильнее, чем моя. Эдит подыскивала новое жилье.

В первые несколько дней я замечал, как она приходит с опухшими глазами, но не акцентировал на этом внимание. На парах она напоминала прошлую версию себя. В эти дни, которые я отношу к первой фазе ее изменений, Эдит улыбалась, хоть и гораздо реже. Она стала более холодной и отстраненной. Излучала тепло только по очевидным причинам.

С каждом днем я наблюдал ее улыбки все реже, по крайней мере в мою сторону.

Спустя несколько дней в Эдит зародилась какая-то новая решимость. Это проявлялось в каждом ее движении, даже когда она просто шла по коридору. Она подходила ко всему с новой, несвойственной для нее резкостью.

Эта резкость проступала еще и в общении с кем-либо. Я старался думать о том, что она ведет себя так не только по отношению ко мне.

Однажды я заметил, как Ален подошел к ней в коридоре, а она, сказав ему пару слов, особенно резко развернулась и ушла прочь.

Тогда я не взялся бы утверждать что-то подобное, но сейчас думаю, что нам с Аленом досталось больше остальных.

Фергюса девушка не видела, а с Ализ она пересекалась нечасто, и та не особенно общалась со всеми нами. Я в эти месяцы был единственным близким человеком Лиама, а значит, напоминал о нем больше всех.

Возможно, я все это только надумал, но Эдит в присутствии меня как-то по-особенному тоскливо замирала, внимательно вслушивалась в слова или подолгу смотрела в мою сторону на общих парах. Я наблюдал за ней, что было для меня уже привычным занятием, и делал выводы.

Я также заметил и то, что Ализ отдалилась от Эдит. Ализ всегда сохраняла независимость, как в компании с нами, так и с Эдит, но сейчас между ними будто пробежала кошка.

Эдит перестала говорить о Лиаме через пару дней. Эта тема стала запретной, ну или, опять же, мне так казалось.

Возможно, если бы я осмелился обмолвиться об истории, произошедшей с Лиамом, хоть словечком, она бы не была против. Тем не менее основную версию событий я узнал от нее уже на следующий день.

В моем рассказе и так достаточно отступлений и примечаний, поэтому эту часть истории хотелось бы пересказать сухо.

Это было убийство. Нам не удалось узнать, как это произошло, так как факты, касающиеся этого события, скрывались. Больше всего было известно родителям Лиама, но они посчитали нужным утаить информацию по определенным обстоятельствам.

Хоронили его в закрытом гробу. И одно только это заставляло меня страдать от бессонницы.

По одной из версий, все произошло возле собора, но это не было подтверждено. Это вполне могло случиться и внутри, но разве о таком расскажешь?

Мы с Эдит не знали, что думать. Во все это верилось с огромным трудом. Это, в общем-то, была вся доступная информация.

Его отправили в Лондон вечером, через два дня после того, как нашли. Эта мысль не должна была значить что-то, но она значила. Никто из нас так ни разу и не побывал у него. До сих пор мне не верится, что он в Лондоне. Для меня он остался там же, где все и случилось.

Еще один вопрос стоял остро в те дни. Не помню, с чего это началось, но мы, а точнее я, начали подозревать Фергюса. И именно я заставил Эдит подозревать его еще больше, чем вначале.

Я рассказал ей о том, что Лиам собирался встретиться с ним в Руане. Это единственная деталь, которой я не мог не поделиться.

Но зная всю правду о том, что происходило между ними, о том, что Лиаму приходилось что-то скрывать, а Фергюс допытывался до этого, я не мог не подозревать его. Загвоздка заключалась в том, что мы не знали, как это произошло. Фергюс отчислился до того, как успел бы узнать о случившемся, и даже до того, как случилось преступление, ведь процесс отчисления длился около недели, а может, и больше. Он назначил встречу Лиаму в Руане, когда уже знал, что вскоре будет отчислен. По крайней мере, это был единственный человек, которого мы могли подозревать.

Полиция искала убийцу, но само расследование держалось в секрете.

Спустя неделю Жан Боррель уведомил о том, что на отправленное письмо не получено ответа.

Эдит тогда уже набралась этой своей новой решимости. Ей необходимо было что-то предпринимать, находиться все время в движении. Несколько раз она порывалась уехать в Руан, но мы с Ализ ее всячески отговаривали. Что девушке одной делать в этом мрачном городе?

На сообщения о Фергюсе она реагировала слишком остро. Иногда мне казалось, что она обижается на него больше из-за того, что тот оставил ее одну разбираться со своими проблемами. Фергюс бросил ее в такой момент, вызвал у всех подозрения и бесследно исчез, чем взбаламутил ее душу.

Впрочем, и мою, я ведь тоже сомневался в нем не меньше.

Эдит почти жила с жаждой мести, к тому моменту настолько сильной, что решила пойти на крайние меры.

Жан Боррель всего этого не знал, и хорошо, потому что под этим яростным огнем обиды я и сам боялся лишний раз подавать голос. Разговор с Жаном Боррелем девушка бы не пережила. Она бы испытала новую волну стресса, а потом натворила бы чего-нибудь.

Эдит пару раз и сама отправляла письма Фергюсу, но все они оставались без ответа.

Через год или два – не помню точной даты – в руки мои станут будто нарочно попадаться статьи о Шотландии. Точный город назвать не могу по понятным причинам, но он был известен нам, ведь там проживал Фергюс. Статьи оповещали о том, что некогда известный в Шотландии культ, который так долго разыскивался из-за похищения людей и других злодеяний, противных закону, снова дал о себе знать. Это никак не доказывало того, что Фергюс виноват, но тем не менее натолкнуло меня на мысли и воспоминания о нем и влиянии его отца. Я размышлял о том, мог ли это быть целый план, ведь не первый век тайные общества и культы охотились за Граалем, и все возвращался мыслями к внезапному исчезновению Фергюса. Зачем его отцу надо было отправлять письма с неправильного адреса?

И снова об Эдит. Второй фазой изменений Эдит стала новая «холодная версия», как я прозвал ее про себя. Она будто впитала в себя характер Лиама, его строгость и отстраненность, будто пыталась тем самым справиться с тревогой и болью.

Менялся не только ее характер, но и внешний вид. Например, до этого она никогда не собирала волосы, отчего казалась такой естественной и свободной. Теперь ее волосы часто были собраны в тугой пучок на затылке. Она стала краситься ярко и, пожалуй, даже агрессивно. Ее настроение как никогда отчетливо отражалось в ее внешнем виде.

А еще выражение ее лица… Она часто стала нервно дергать бровями и строго прерывать меня, как только я поднимал болезненные для нее вопросы в нашем разговоре.

Доклад она забрала в свое владение. Эдит сказала, что займется им. Я пытался отговорить, но все было тщетно.

Я понял, что для нее самой будет лучше направить свое внимание на подобное занятие, потому что остальные увлечения ее больше не утешали.

Она ушла с танцев, бросив своего партнера.

Вместе я видел их редко, но когда это случалось, то лицо Эдит излучало тревогу и какой-то неведомый страх. Я все пытаюсь восстановить в своей памяти то, как развивались их отношения, но толком ничего не помню. Я знаю, что она упрямо не желала замечать своего бывшего партнера по танцам. Возможно, она думала, что общаться с Аленом будет предательством по отношению к Лиаму, так как тот, можно сказать, ревновал ее к нему. Возможно, она стеснялась того, что я увижу их вместе и буду осуждать ее попытки отвечать на флирт Алена.

Я не знаю, что испытывала Эдит каждый день, когда заходила в класс и видела меня одного за пустым столом Лиама. Скорее всего, ей было очень больно, и ее нельзя винить за нежелание общаться со мной, но я человек и хотел бы каких-то объяснений.

Я всегда относился к Алену с настороженностью, хотя бы потому, что он покусился на нашу Эдит, а Лиам был жив для меня всегда. В чем я уважал его, так это в том, как он относился к ней.

Он с самого начала знал, чего хочет. Ален всегда обращался к ней с трепетом, уважением и терпением. Он ждал и дождался. Он принимал все ее перемены с пониманием и с любовью. Новая «холодная» Эдит нравилась ему так же, как и прошлая. Он продолжал добиваться ее с уважением и учтивой внимательностью. Когда она любила Лиама, когда она потеряла его, когда ей никто был не нужен, когда вся ее жизнь была в упадке, когда ей понадобились новые знакомства – он просто старался быть рядом.

Мне всегда казалось, что он нарочито уверен в себе, раз так неотступно следует за ней, но он, наверное, и перестал уже хоть на что-то надеяться. В те темные для нее времена он будто бы повзрослел еще больше. В его действиях прослеживалось больше искреннего обожания и желания помочь.

Он должен был помочь, потому что ей нужна была помощь. Это раздражало меня еще больше, признаюсь. Все это тянулось года два, наверное.

Они были очень красивой парой. Через год он выпустился, так что я не знал, как их отношения развивались дальше. К тому времени он отрастил красивую бородку и стал стричься по современной французской моде.

Чем больше Эдит сближалась с Аленом, тем больше я отдалялся от нее – такова была закономерность.

В конце концов, я был мало знаком с той новой Эдит, я как будто бы боялся и сторонился ее и Алена. Возможно, я не хотел напоминать о прошлой жизни, хотел, чтобы Эдит начала новую. Я хотел ее блага, как я рассказывал ранее, и это было частью моего эгоистичного плана сбежать как можно дальше от себя.

Но это все ждало меня далеко впереди, а пока я сохранял хоть какую-то связь с Эдит, она все-таки сбежала от нас в Руан, чтобы утешиться, чтобы не сойти с ума или по еще какой неведомой нам причине. Она уехала, отсутствовала несколько дней – я помню, как мы тогда волновались. Вернулась Эдит с готовым докладом и выполненной миссией.

Все вокруг трещало и раскалывалось. Все вокруг было стеклянным куполом, когда я открыла глаза и нащупала ближайшую ко мне поверхность. Под рукой я ощущала толстое стекло. Оно было холодное, и стоило по нему постучать, как становилось понятно, что самого стука не слышно.

Конечности мерзли. Я убрала ладонь от стекла и накрыла левую кисть правой, чтобы согреть. Вместо привычных пальцев я нащупала тонкие перепончатые лапки.

Почему холод, когда он доходит до своей высшей точки, начинает жечь не хуже огня? Существуют ведь ледяные ожоги, я слышала.

Что, если прижаться к стеклу и лежать вот так долго?

Тогда все, кто меня увидят, сразу поймут, что я – несчастная, запертая в этой холодильной камере.

Есть ли еще обитатели здесь, рядом со мной? Уж, наверное, они все такие же мерзкие, ползучие.

Я ведь, наверное, ползучая. Ведь не может же чудик вот с такими палочками вместо пальцев быть не ползучим?

Я оттолкнулась спиной от привычной и уже не такой холодной стены.

Что, если двинуться вдоль нее и попытаться найти выход? Ведь почему непременно купол? Может, и не купол вовсе.

Я побрела вдоль стены, размышляя о том, что неплохо бы увидеть себя в зеркало. И что бы мне это дало?

Почему непременно нужно увидеть свой облик, чтобы понять, кто ты?

Я вполне могу представить. Зрелище, скорее всего, неприятное.

Я погрязла в своих мыслях снова, ходя по кругу и держа правую лапку, или что-то иное, на поверхности стены.

И почему именно по кругу? Стена прямая, может, и не по кругу вовсе.

Вот так я бродила неисчислимое количество часов. Время утекало, и я просто шла. Может быть, для меня, такой новой, теперь время движется по-другому и прошли года? Не может быть, чтобы у этой поверхности не было конца. Ведь должен быть конец, даже для такой маленькой меня.

От бесконечных размышлений и рассуждений я так вымоталась, что длинные ноги подкосились, и я почувствовала, как плюхнулась на пол. Тело само собой завалилось на левый бок, правая рука отлепилась от стены, и я снова оказалась прижатой к ней спиной.

Скорее всего, это точно не колба и не купол, раз я решила, что это куб. А ведь это непременно куб. Совершено точно куб. Может быть, это аквариум или что-то вроде того?

У аквариума обычно бывают крышки, значит, я точно закрыта чем-то сверху.

Что это за изверги, в конце концов, поселили меня тут совершенно одну без света, воды и еды?

Подождите, но разве я смогу открыть крышку аквариума, если у меня вот такие лапки? Я снова ощупала тонкие перепончатые палочки.

Что-то выдернуло меня из сна, и я, распахнув глаза, с ужасом вгляделась в потолок. Голова болела, а в боку жгло.

В комнате нечем было дышать, все окна были закупорены.

В первую очередь я сжала левую руку, а потом вспомнила, что теперь умею видеть, приподняла ладонь и взглянула на свои худые длинные пальцы.

Эдит протерла заплаканные глаза. В такие моменты ей казалось, что она совершенно одна. Это было не так. Она пыталась доказать это себе раз за разом, но никак не могла заставить себя начать общаться с Кензи снова. Общение с Ализ оборвалось само, и Кензи оставался единственным из компании, кто пытался продолжить общение, но он напоминал ей о Лиаме.

* * *

Эдит зажала кисть левой руки в правой ладони, чтобы согреть руки.

Она волновалась перед выступлением. Я сразу понял, что она боится – в такие моменты она становилась собранной и сосредоточенной. Сейчас распознать ее страх было сложнее ввиду всего произошедшего.

Она сидела рядом со мной, держа в руках листки с докладом.

Всем как-то сразу стало очевидно, что Эдит возьмет эту роль на себя.

Я представлял этот день – сложись все иначе, выступала бы все так же Эдит? Я попытался представить Фергюса в этой роли. Несмотря на весь его артистизм, он не любил подобных выступлений на публике. Думаю, в нем было достаточно стеснительности, как бы это ни противоречило моим представлениям о нем.

Прошло больше двух недель, как мы получили информацию о том, что Фергюс по тому адресу не проживал или уже не проживает. Мы так до конца и не поняли. Нам сказал об этом Жан Боррель. Не знаю, с какой целью, но думаю, что как раз для того, чтобы мы больше не вмешивались в это.

Дом по адресу, указанному в письмах, действительно существовал, но его жильцы будто бы испарились. Я до сих пор не люблю вспоминать эту часть, потому что мне кажется, будто бы все вокруг стало съезжать с назначенного, правильного пути. Мне всегда было тревожно от подобных незаконченных историй.

Эдит вскоре после того, как ей не удалось найти новый адрес Фергюса, перестала искать ответы, и я мог ее понять, но сам продолжил следить за новостями. Я читал французские газеты, заказывал руанские новостные журналы. Через пару лет, не припомню точно, в каком году, до меня дошла одна история. Не берусь отвечать, что это как-то связано с исчезновением Фергюса, но я стал объяснять себе это так.

Просто мне нужно было переварить это хоть как-то, обвинить кого-то кроме себя. «Так устроен человек», – говорил я себе бессонными ночами.

Вот так Фергюс в моих глазах стал абсолютно точно виновен из-за парочки статей о том, как в городе, где он жил раньше и о котором мы знали по письмам Лиама, стала распространять свое влияние одна община. В новостях это называли так, но мы сами не можем знать наверняка. Подобные дела и по сей день не изучены до конца. Под завесой тайны до сих пор остаются их настоящие цели и их истинная природа.

Помню, что когда впервые прочитал об этом, то так быстро связал у себя в голове Фергюса с этой сектой, что стало смешно. Возможно, Эдит правильно сделала, что постаралась забыть обо всем этом и начала жизнь с новыми людьми в новом городе.

Эдит сжала листы в руке крепче и посмотрела на доску. Ее очередь подошла, и она замерла в нетерпении. Ализ сидела справа от нее и поддерживала Эдит ободряющей улыбкой.

Девушка вышла к доске, и между мной и Ализ осталось пустое место.

Эдит оглядела класс и быстро опустила глаза на листки.

Сегодня она была в светлом летящем платье зеленого оттенка. Длинные кружева рукавов закрывали ее кисти наполовину. Волосы она распустила впервые за последние несколько недель. Ее образ напоминал о былых временах.

Он напоминал о конце зимы, о рождении марта.

Она поглядела на Жана Борреля и начала доклад.

Эдит начала не с начала, по указанию Лиама, а со второй части. Она рассказала про собор, описала внутреннее и внешнее устройство. Рассказала о трехчастности – я сразу вспомнил ту записку, которую мы с Лиамом так долго изучали.

Из-за этих воспоминаний я слегка выпал из ее рассказа.

Закончив со второй частью, Эдит вернулась к началу, то есть к истории.

Она рассказала о первом упоминании собора, о том, что на месте него раньше была базилика, – все то, о чем я писал ранее, – об археологических раскопках и о составляющих частях постройки. Рассказала о пожаре в восемьсот сорок первом году и о разрушении храмового комплекса, о новых работах над собором в романском стиле, от которого по сей день осталась крипта. Эта крипта существовала целый век.

Рассказала о том, что в восемнадцатом веке собор пострадал от урагана, а затем получил серьезные повреждения при бомбардировках в ходе Второй мировой войны. Сильно пострадали именно неф и капеллы, а позже сгорела еще и северная башня.

– Это не история Руана или отдельно взятого собора – это наша история. Историю трудно прочувствовать, если ты не вникаешь в нее. Человек порой не задумывается об истории, даже когда пишет доклад. По моему опыту, история настигает в какой-то момент каждого из нас. До меня история добралась не архитектурой, а живописью. Пару дней назад я сама побывала в Руане, но не заходила в собор. Да, я была рядом с ним, но по своим личным причинам.

Ализ поправила локон, упавший на лицо. Она нахмурилась и слегка подалась вперед.

– Я поехала туда одна, просто чтобы погулять, посетила парочку исторических мест и музеев. Я уже давно задумывалась о том, что хочу добавить в этот доклад от себя, и одна из картин сыграла ключевую роль в моем решении. Полотно «Освещение», принадлежит кисти Мариетт Лансере. Его можно найти в музее изящных искусств. Я видела вживую полотна Клода Моне. Знаю, многие видели их.

Ее глаза на секунду застыли на мне, но она быстро отвела взгляд и запнулась. Она смотрела в пол, пытаясь вспомнить, что хотела сказать. Благо все сохраняли тишину и ждали.

Эдит перевела дыхание и продолжила.

– Я хочу сказать о том, что нужно особое знание, которое находит своего человека. Когда я рассматривала эту картину, я будто все сразу поняла. Я поняла, что хочу непременно вставить эти слова в конце своей речи. Этот собор, построенный для людей, живших больше века назад, стоит до сих пор на том же месте для нас. Ведь любая архитектура в первую очередь отражает историю конкретного времени и отдельно взятого человека. Собор стоит нетронутый, хранит в себе весь этот век и относится в первую очередь не к тому пугающему средневековью, а к настоящему. Это можно понять по истории. Человек не смотрит больше на каменные стены, освещенные солнцем. Солнце, которое существовало дольше собора, грело его стены сотню лет назад. Оно будет греть его и через сто лет, если люди будут замечать. Если люди будут видеть мир вокруг себя. Книги печатают в огромных количествах, а многие из них запрещают. Подобные книги бросают в топку, и они горят. К чему мысли отдельно взятого человека и сам человек, если такое происходит?

Я заметил, как слезинка скатилась по щеке Эдит, и метнул взгляд на Жана Борреля, который сидел в первом ряду, замерший. Я увидел, как профессора о чем-то переговариваются, но надеялся, что говорят не о речи – вспыльчивой, наивной местами, но полной боли.

Сейчас я оценил ее слова серьезнее, хотя тогда подумал, что вся речь сводится к переживаниям о Лиаме. Эти переживания будто открыли ей глаза.

Эдит стеснялась взглянуть на всех вокруг, но я заметил, как ее взгляд быстро пробежался по задним рядам. Она хотела знать оценку Алена о монологе, а может, это я себе напридумывал.

Я не знал, что она увидела там. Был ли Ален занят своими делами или слушал ее внимательно, но она опустила взгляд себе под ноги и собралась с мыслями еще раз.

– Я не могу сказать так, как надо. Просто природа, искусство, архитектура обладают такой красотой, потому что являются нашим отражением. Мы обладаем красотой, но если случается так, что внутри некоторых из нас наступает темнота, – нужно, чтобы внутренний мир оставался чистым, прекрасным, чтобы и снаружи все оставалось таким же. Простите, я, кажется, забыла свою мысль, – начала оправдываться она в конце.

Весь класс затих на несколько секунд. С заднего ряда послышались смешки и тихие перешептывания.

Ну конечно, всегда найдутся те, кому смешно. Интересно, им известно о произошедшем? Должно быть известно!

Не может быть, чтобы это оставалось тайной.

Но Эдит всего этого не замечала. Она стояла перед нами, чистая и искренняя. Я подумал о том, что любому здесь повезло, раз мы теперь видим ее эмоции. Любому повезло, что он хоть раз увидел такого эмоционального и открытого человека в этом обособленном, слишком зажатом в себе и слишком самостоятельном обществе. Я надеялся, что она навсегда останется такой и не научится этой зажатости.

– Мы должны ценить себя, свою природу и происхождение. То, как мы понимаем мир, любим его и изучаем, зависит от нас. Каждый понимает эти простые истины через свое дело. Любая мелочь в нашем мире может указать на простую правду. Я осознала это благодаря одной из картин, потому что, видимо, она оказалась близка именно мне, а Лиам – благодаря Руанскому собору.

Тишина сохранялась несколько долгих секунд, прежде чем Жан Боррель опомнился. Он вышел из-за своей парты и захлопал девушке.

Эдит удивленно взглянула на приближающегося к ней профессора.

А потом он обнял ее.

Как бы это ни было удивительно для них самих, но мальчики продолжали посещать занятия как обычно.

Какие бы вопросы им ни задавали, они продолжали молчать, поэтому их оставили в покое до возвращения аббата Мартина и пресвитера.

За ними неустанно следили. Их перестали брать на ежедневные службы и запретили им выходить на улицу.

Камиль был их единственной надеждой из-за того, что был не под подозрением. Он собирал для них слухи и рассказывал на переменах. От услышанного Жан Пьер каждый раз расстраивался и потом подолгу испытывал мерзкое чувство вины.

Это чувство становилось гораздо глубже, когда он осознавал, что и правда виноват.

Ирэн реагировал более спокойно. Поначалу он переживал, и по нему это было видно. При первых разговорах Жана и Ирэна со служителями последний ухмылялся и готов был вступить в настоящую схватку, чем только доказывал их виновность.

Отец Ланс приехал ровно в назначенное время, но их разговор состоялся только на следующий день. Жан Пьер подозревал, что слухи дойдут до его сведения не сразу. Он надеялся, что этот момент наступит как можно позже хотя бы потому, что у отца Ланса и без того было слишком много дел.

Ирэн и Жан Пьер очень обрадовались, что разговор состоялся не с аббатом Мартином. Он для них оставался темной лошадкой. Они оба считали отца Ланса справедливым и честным, а вот аббат Мартин уже знал об их выходках. Он был прямым свидетелем сцены, состоявшейся пару дней назад.

– Мне рассказали о случившемся, – заговорил пресвитер, когда трое мальчиков устроились в классе после уроков.

Пресвитер стоял на фоне доски. Он был достаточно высоким и теперь возвышался над ними, устроившимися за первой партой.

– Мне также сказали, что вы не желаете говорить на эту тему.

Жан Пьер поглядел на Ирэна, сидевшего слева от него. Тот глядел на пресвитера из-под густых бровей.

Ирэн размышлял о том, стоит ли ему действительно признаваться. Все трое осознавали, что это последний шанс на честный разговор.

– Что случилось? – спросил он спокойным и несколько холодным тоном.

– Извините, – начал напряженно Ирэн. – Но почему здесь присутствует Камиль? Он не был с нами.

Камиль нервно заерзал на своем стуле.

– Мне рассказали обо всем произошедшем в мое отсутствие. За пару дней до утреннего происшествия вас двоих застали ночью в коридорах?

– Да, все верно, – кивнул Ирэн. – Ему стало плохо.

Жан Пьер удивлялся тому, как он мог сохранять такую силу духа и спокойствие. Это было по-настоящему впечатляюще.

Отец Ланс оглядел трех довольно смышленых учеников. Он понимал: они лукавят и что-то скрывают. Он также знал о выходках Ирэна, о чем ему нередко докладывали преподаватели, но он не считал, что должен относиться к нему иначе, чем к другим. Он хотел все выяснить.

Он молчал с минуту, а потом кивнул.

– Хорошо. Тогда что насчет утра? У вас должна была быть утреня.

– Да, мы на нее шли.

Ирэна расположило, что пресвитер не наседает так, как это делают остальные, он как будто действительно хотел знать всю историю как есть.

– Зачем вы отправились в крипту?

– Я впервые заметил, что лестница идет еще и вниз. Меня это заинтересовало.

Продолжал говорить один только Ирэн. Жан Пьер и Камиль просто молча уставились на пресвитера.

Отец Ланс перевел внимание на тихого Жана.

– Зачем ты прятался?

Жан Пьер задумался, не отводя взгляд.

– Он прикрывал меня, – ответил Ирэн за него.

– Допустим, что так, но почему вы оказались там в такой ранний час? До утрени оставалось еще полчаса, за вами бы зашли.

– Мы проснулись раньше и отправились туда самостоятельно.

Отец Ланс устало вздохнул и оглядел учительскую доску.

У Ирэна на все были ответы. Он глядел на пресвитера с вызовом. Он готов был сделать все, чтобы защитить товарищей.

– Значит, простой интерес, – кивнул он. – Но вы должны были понимать, что подобное недопустимо. Ради простого интереса вы нарушили устои. Вы могли бы обратиться ко мне и спросить, что там внизу, я бы все вам разъяснил и, возможно, устроил экскурсию. Я знаю, аббат Мартин и еще несколько присутствующих тогда на месте вашего преступления считают, что вы виноваты, но я поверю вам. Я хочу, чтобы вы пообещали мне впредь поступать осмысленно и обращаться ко мне за советами.

Жана Пьера уколола вина, и он чуть не подпрыгнул на месте. Как же он мог не подумать о том, чтобы поделиться всем с пресвитером? Было в этом какое-то глупое упущение.

Но что, если он может все исправить и они признаются сейчас?

Жан Пьер перевел внимание на Ирэна, ища у него поддержки.

Ирэн заметил его взгляд и все понял. Он покачал головой в знак молчаливого отказа.

«Непременно надо все рассказать сию же секунду, – осознал Жан Пьер. – Раз уж простил, раз отвел с моей души тяжелый камень, то сейчас же и надо».

Он отвернулся от Ирэна, готовый вставить свое слово, но Ирэн толкнул его своим коленом под столом.

Жан Пьер не отреагировал, с твердой решимостью глядя на отца Ланса.

– Мы за вас боялись.

Пресвитер обратил все свое внимание на мальчика, а Ирэн, сильно сощурив глаза, опустил голову набок, чтобы привлечь внимание Жана Пьера.

– Вам угрожает беда. Здесь, в соборе, в общем… Мы думали, но вы уехали, и там встреча, на которой вам все сказали. Вам же всё сказали? Но аббат Мартин с ними, поэтому не говорите ему ничего, пожалуйста, ради нашей же безопасности. Вы же считаете, что наша безопасность теперь важна? На самом деле и тот, кто нашел Ирэна, то и он, скорее всего, тоже, но теперь, может, и нет. Может, теперь и вы.

Он остановился и только сейчас взглянул на Ирэна.

Тот в ужасе прикрыл глаза и тяжело дышал через нос. Камиль сидел, уставившись в одну точку на доске, не смея пошевелиться.

Никто не ожидал от него такого. Всегда хранящий самообладание Жан Пьер впервые проявил свои эмоции ради такого дорогого ему человека.

Ощущение скорой потери взволновало его до такой степени, что он выдал все их тайны, но, когда это случилось, не почувствовал себя легче.

Лиам потянул за тяжелую дверь и нырнул внутрь собора.

Руан встретил его пасмурно. Несмотря на все обстоятельства вокруг и на хмурую погоду, у Лиама на душе было очень легко. Он чувствовал, будто его ожидает только хорошее.

Лиам пересекал главный неф широкими, уверенными шагами, стараясь не наступать в места стыков напольных плит.

Запах в храме стоял незнакомый, либо же Лиам раньше просто не отдавал себе отчета в том, что его окружает.

Он тут же припомнил прошлую поездку в Руан. Он подошел к ограждению около алтаря и уставился на горящую рядом свечку. Видимо, ее зажгли совсем недавно, потому что она успела сгореть лишь наполовину. Свеча сильно накренилась вправо и теперь беспокоила Лиама своей неправильностью. Он даже подумал о том, чтобы поправить ее как должно, но вовремя остановил себя.

Время близилось к вечеру. К его удивлению, прихожан в храме не было, но он смог войти сам.

Лиам думал, что если главные двери будут закрыты, то он отправится через задний двор к пресвитеру, но это не понадобилось.

Вокруг стояла темнота и тишина, только пламя редких свечей освещало его окружение.

Лиам отмахнулся от навязчивой мысли.

«А из-за чего? Может, и сошел с ума, – подумалось Лиаму. – Странные все-таки у меня мысли, тем более теперь, на фоне всего этого».

На фоне чего?

Лиам потрогал свой лоб в надежде, что у него жар. Жара не было.

Послышались шаги позади него, но Лиам поднял голову и уставился на изображения святых, а затем на скульптуры слева от алтаря.

Надо бы побольше спать.

Он закрыл глаза и глубоко вдохнул прохладный воздух. Когда он снова обернулся, никого в соборе не было.

Снова показалось?

Постояв немного внутри, Лиам вышел из собора, обогнул его и оказался в маленькой пристройке, где они в свой прошлый приезд говорили со служащим. На посту охраны стоял уже другой человек. Лиам напомнил ему о встрече с пресвитером, и тот кивнул, махнув рукой в сторону небольшого темного холла.

Служащий проводил Лиама в одну из комнат, примыкающих к этому холлу.

Комната была небольшой. В ней размещались несколько книжных шкафов, длинный стол и пара стульев. Единственное окно располагалось очень высоко от пола.

За столом сидел мужчина лет сорока в темной сутане. Он читал книгу, но, как только завидел Лиама, поднялся ему навстречу.

– Мистер Фейн, – сказал Жан Пьер утвердительно, глядя на то, как молодой человек приближается к нему.

– Добрый вечер, – растерялся Лиам.

– Можете меня называть патер или отец, как вам удобно, – отец Пьер махнул рукой на один из стульев.

Лиам осторожно присел, не зная, что сказать.

– Мы проверили почтовый адрес вашего отца, который вы указали в письме.

– О нет, он не мой отец, просто знакомый.

– Таких знакомых стоит ценить, – кивнул Жан Пьер. Он подвинул листы, которые все это время лежали на пустом огромном столе, к Лиаму.

Лиам, видимо, так долго и сосредоточенно изучал лицо Жана Пьера, что тот слегка замялся.

– До вас лишь двое имели доступ к этим бумагам.

Лиам посмотрел на листы перед собой новым взглядом. Он совсем перестал понимать ситуацию, но уже сейчас осознавал, что его втянули во что-то странное. Кем был отец Фергюса, раз ему дали доступ к бумагам, которые ранее изучали всего два человека? И почему это все проворачивалось через Лиама, а не решалось им лично, если было так важно?

Лиам посмотрел на пресвитера, ожидая пояснений.

– Вы можете ознакомиться с содержимым при мне, но переписывать или отправлять информацию без моего ведома нельзя даже вашему поручителю мистеру Баррлоу, думаю, вы понимаете.

Пресвитер улыбнулся одним уголком губ.

Лиам замер, глядя на листы, но кивнул.

– Мистер Баррлоу сможет рассчитывать на личное изучение бумаг в случае необходимости? – решил уточнить он на случай, если Фергюс и его отец будут настаивать на возвращении долга за поручительство.

– Конечно, – ответил пресвитер и еще некоторое время смотрел Лиаму в глаза.

Затем Лиам с облегчением коснулся первого листа и замер, пытаясь как бы заранее прочувствовать то, что он должен был узнать.

Отец Ланс (думаю, теперь и мы будем называть его подобным образом) не сразу понял, о чем говорят мальчики. Это было естественно, если учесть то, как изъяснялся Жан Пьер.

Все было иначе, чем представлялось ему самому, и смысла в их поступке было гораздо больше, чем он подозревал. Хоть они в силу своей незрелости и отсутствия многих знаний не смогли собрать воедино всю картину, они получили важные сведения, которые могли сослужить хорошую службу для обладающих большей властью, например для отца Ланса.

Благодаря спокойному разговору и более подробным объяснениям ему удалось понять, о чем идет речь.

Для него это не стало новостью, учитывая то, во что его уже собирались вовлечь. На встрече, на которой присутствовал еще и аббат Мартин, ему четко разъяснили ситуацию. Видите ли, я не могу выражаться в некоторых фрагментах более точно, ввиду своих интересов. Думаю, вы уже догадались, что не все написанное здесь принадлежит руке Кензи, хотя бы потому, что не при всех перечисленных в книге событиях он был свидетелем, но о славном малом позже. В узких кругах я известен как Фергюс, в широких же мне приходится существовать под другим именем, но и обо мне позже.

Отец Ланс, пораженный тем, что все достигло таких масштабов, понял, что нужно действовать. Он поставил себе четкую цель узнать причины возникновения некоего общества, о котором до сих пор ничего не знал. Пресвитера и сейчас интересовало, был ли в курсе этого епископ, и если да, то каким образом он сам так долго оставался в неведении?

Чтобы не пугать учеников, он успокоил их, прибегнув к легкому обману, но сам посвятил этому расследованию практически все последующие годы своей жизни. О том, что хранится в соборе, он узнал сильно позже. В те времена эта тайна еще не обрела той власти и величия, которой достигла сейчас.

Став пресвитером, Жан Пьер и не догадывался, что система, в которую теперь попал, была создана его собственными руками и руками его товарищей, что благодаря их расследованию отец Ланс заинтересовался этой темой.

Скажу проще: им удалось отвести от отца Ланса невзгоды, но в остальном они привлекли его к общей миссии. Благодаря отцу Лансу они организовали сеть, которая распространила свое влияние за границы Руана. По нашим источникам, во времена студенчества Кензи она уже достигала Парижа.

Отец Ланс сделал эту сеть официальной, и Жану Пьеру досталась роль его последователя. Жан Пьер не знал, что стоял во главе огромной паутины, в центре которой находилась волшебная реликвия – камень. Я думаю, что пресвитеру даже не было известно, где именно он хранится.

К сожалению, прочитав его рукопись, Жан Пьер не поймет всего этого, так как отец Ланс сам этого не понимал.

Он поймет только то, что существует некое общество. Общество, которое хранит камень. Его также называют «Марсовый камень».

В девятьсот восемьдесят шестом году человек, знакомый нам из источников как Н., привез на свою родину в Руан oeil de l'univers[52]. Так во французских источниках называют этот камень. Мы так и не узнали, кем был этот человек, но, судя по доступной информации, он один из тех, кто решил отделиться от Гластонбери и основать свою секту поклонения этой реликвии, а затем выкрал камень. Нам неизвестно также, насколько это было просто или тяжело сделать, насколько эта информация была тайной за пределами узких кругов в тот период времени. Если копнуть дальше, то выяснится, что в шестьдесят четвертом году нашей эры Иосиф Аримафейский прибыл в Гластонбери с этим камнем и создал там аббатство. Он отправился в Британию из Галлии вместе с несколькими спутниками после путешествия на север с апостолом Филиппом.

Мы не знаем также, как именно попал камень в их руки, но, по преданию, паломники нашли его в пустыне Сахаре еще до нашей эры. Они чтили этот камень потому, что верили, будто он исполнял желания, давал человеку право на бесконечную власть и могущество. Паломники и люди тех времен считали, что этот камень пришел к нам из другого мира, – я полагаю, им мог быть осколок метеорита.

К Марсовому камню нельзя было прикасаться, так как, если верить легендам, к этому был готов далеко не каждый: алчные люди, движимые жаждой наживы, потерянные души после контакта с сокровищем должны были запутаться еще больше. Некоторые, по легенде, даже сходили с ума. Могу сказать только то, что все это правда, я сам стал свидетелем этого ужаса – когда люди, прикоснувшиеся к камню, сходили с ума, впадали в прострацию или обезумевали.

Более ранние сведения о камне нам найти не удалось. Как он оказался в пустыне и к какому метеориту принадлежал этот кусочек – нам неизвестно до сих пор, но я полагаю, мы выясним, потому что этого хотим.

По уже известным нам данным, возраст метеорита составляет около 4,5 млрд лет, в составе его – марсианская брекчия из спрессованных фрагментов различных горных пород, главным образом базальта с вкраплениями циркона, алюминия и натрия. На вид он глубокого черного цвета с рельефной, будто чешуйчатой поверхностью, на которой можно увидеть вкрапления золотистых, светящихся кусочков неизвестной нам породы. Размером с мой кулак, и когда я увидел его в первый раз, мне сразу стало очевидно, что он не является порождением нашей планеты. Он выглядит крайне чужеродно даже для такого обывателя, как я.

Лиама же ужаснул не факт его существования, а то, из-за чего он оброс такими слухами. Лиама пугало, что есть угроза разрастания этого дальше – угроза появления обществ, охотящихся за сокровищами, желающих заполучить камень, исполняющий все желания.

Он действительно исполняет их, но так ли важно, если человек может воплотить свои мечты в жизнь сам? Люди, по моему мнению, делятся на два типа: тех, кто, как Лиам, познают истину в лоб, ищут подтвержденных фактов, материальных доказательств чуда, и тех, кто, как Эдит, нащупывают знание с помощью чувств, тех, кому не нужны камни для того, чтобы понять свою уникальность. И кто знает, у кого получается достичь истины быстрее.

Люди превозносят камень, пришедший к нам откуда-то из космоса, столетиями ищут его, чтобы, увидев и прикоснувшись к его шероховатой поверхности, испытать катарсис, но никогда не задумываются о себе как о таком же удивительном явлении. Да, об этом задумываются ученые, но кто из людей по-настоящему ощущает себя невероятной находкой, талисманом, созданным из удивительных пород? Кто видит себя уникальным созданием, живущим на нашей планете и не пришедшим из космоса, как этот чужеродный черный самородок, за которым охотится столько людей?

В этом заключается истина, которую искал Лиам, но люди, которые еще не признались себе в том, что их конечная цель на самом деле не камень, будут думать, что ей грош цена.

На тот момент времени, когда я пишу эти строки, камень находится в безопасности – если это вообще возможно. Лиам запретил мне писать кому-нибудь из его прошлого, так как он боится разрушать чужие жизни, но я не могу оставить в неведении Кензи. Наверное, это ужасный поступок – вмешиваться в дела других, но мне грустно осознавать, что все они не знают о том, что Лиам вполне жив и бодр.

Так как мне поступить с этой дилеммой? Поговаривают, что когда выплескиваешь свои мысли на бумагу, то приходят все нужные тебе ответы. Кензи вроде помогло.

Сегодня они проснулись очень рано. Кензи радовало то, что у него вошли в привычку ранние подъемы. Этому его научила Ализ.

Сейчас она стояла возле большого гардероба и искала свое зеленое платье. Волосы ее были распущены и гладкой волной спускались на спину.

– Почему зеленое?

– Оно мое любимое, я разве тебе не говорила? Это платье ассоциируется с весной.

Кензи сидел на кровати, наблюдая за простыми ритуалами жены.

– Ты сам говорил, что мне очень оно идет.

– Я говорил? – спросил Кензи насмешливо.

Ализ развернулась к нему лицом и слегка приподняла брови.

– Да, вспомнил, и правда говорил, – рассмеялся Кензи.

За окном распускались первые молодые почки. Одна ставня была чуть приоткрыта, так что повеяло свежим ветерком, который добрался и до взлохмаченного Кензи. Он задумался о чем-то своем, глядя на светлый участок паркета.

– Если честно, не очень хочется видеть кого-то сегодня.

Ализ подошла к нему и положила платье на кровать, чтобы получше рассмотреть и подумать, действительно ли стоит его надевать.

– Смотри, вечером ты можешь пожалеть о том, что не принял их. И вообще, разве не ты искал общения?

– Да, но сейчас как будто не ищу.

– Это гости, – Ализ поглядела на задумчивого Кензи и ухмыльнулась.

– Да, я просто так сказал, наверняка пожалею вечером.

Снизу донесся детский плач.

– Ты не представляешь, кого я пригласила, – заговорщически прошептала Ализ.

Кензи медленно поднялся.

– Ты куда это? – поинтересовалась она.

– Составить компанию миссис Бланш, пока ты одеваешься.

– Смотри, все-таки зеленое? – спросила Ализ, прикладывая платье к себе.

– Мне сказать честно?

– Скажи честно.

– Я бы на твоем месте надел то розовое, оно больше напоминает о весне.

– Розовое? Ну уж нет.

Кензи направился к двери, но Ализ обогнала его и схватилась за ручку.

– Разве ты не собиралась одеваться?

– Оденусь позже, – рассмеялась Ализ и, поцеловав Кензи, отправилась за ним.

Оба спустились по лестнице.

– Материнский долг зовет? – хитро поинтересовался Кензи.

Ализ толкнула его бедром к стене.

– Перестань меня подкалывать, мне родителей хватает.

– Они тоже сегодня придут? – устало поинтересовался Кензи.

– Нет. Я их на завтра позвала, чтобы ты успел реабилитироваться после сегодняшних гостей.

– Я счастлив. Может, до завтра получится выучить весь ваш этикет. – И Кензи, сложив пальцы так, как будто держит фарфоровую чашку чая, насмешливо уставился на Ализ.

Она закатила глаза и, спустившись с последней ступени, направилась на кухню. Новая глава началась в жизни Кензи. Уже почти два года они с Ализ состояли в браке.

Ему удалось договориться о работе на дому, так что все и правда было как в сказке. Просыпаясь по утрам, он до сих пор не верил в то, что это происходит с ним. Все, о чем он мог мечтать, сбылось. Он переехал подальше от шумного города. Кензи удивлялся тому, что не начал работать из дома еще раньше. Никто ему не мешал, тем более в таком большом доме, где можно было поработать в одиночестве.

Он переехал к Ализ, а не она к нему. Подобное обычно порицалось, но Кензи не чувствовал себя ущемленным мужчиной. Раз ее дом такой прекрасный и находится в почти райском месте, то какая разница? Но если с остальными мыслями ему и удалось хоть как-то свыкнуться, оставалось кое-что, что он до сих пор не мог прочувствовать до конца, хотя уже минул месяц, а до этого больше полугода все шло к этому.

Теперь он был отцом. Кензи ожидал, что у него когда-нибудь появятся дети, но сейчас не знал, что и думать. Он ужасно стеснялся крохи и терялся, когда тот долго смотрел в его глаза. Раньше ему казалось, что дети мало что понимают в таком возрасте, но у мальчика был такой осмысленный взгляд… Кензи до сих пор думал о себе самом как о ребенке, так что когда он только-только увидел этого человечка, то сразу растерялся от того, что не мог поверить, что это – его плоть и кровь.

Маленький темноволосый кроха был очень похож на Ализ. Об этом напоминала форма его больших глаз.

Сама же Ализ переживала чувства не менее сложные, чем Кензи. Она чувствовала огромную ответственность перед этим хрупким созданием, но свыкнуться с мыслью о том, что она сама произвела его на свет, пока не получалось.

Она была благодарна миссис Бланш за то, что та могла поделиться с ней советами и помочь наставлениями. Ее собственная мать вряд ли разбиралась в премудростях заботы о детях. Ей помогали гувернантки, и Ализ сомневалась, что та умеет проделывать все эти манипуляции с детьми самостоятельно. Миссис Бланш вызывала больше доверия.

Мама Ализ же стала приезжать каждые выходные. Она ждала кроху дольше, чем сама Ализ, и теперь бесконечно радовалась каждой встрече.

Несмотря на то, что Кензи мало осознавал себя отцом, Ализ, напротив, считала его отличным папой. Кензи была не чужда нежность, и он делился ею с малышом в огромном количестве.

Они с миссис Бланш почти всегда сходились во мнении, когда дело касалось мальчика.

Кензи любил прижиматься к румяной щечке малыша и спокойно закрывать глаза, любил наблюдать за тем, как он спит. Ализ видела, как внутри него что-то щелкает, когда ребенок начинает плакать. Сама же она пока не поняла, как относиться к этому. Она понимала свои обязанности и знала, что от нее требуется.

Но пока ей просто нравилось наблюдать за отношениями мужа и сына.

В дверь постучали, когда оба родителя устроились на кухне в полдень и принялись пить чай. Мальчик спал в зале. Там было его излюбленное место, поэтому в зале он засыпал быстрее всего. В углу, напротив камина, где свет с улицы пробивался через занавески, стояла его кроватка. Во время его дневного сна родители обычно занимались собственными делами, вот и сейчас они устроились на кухне в ожидании гостей.

– Это обещанные тобой гости?

– Все верно, – сказала Ализ, в растерянности поднимаясь со стула.

– Ты и сейчас не скажешь, кто это?

Ализ вгляделась в светлое лицо Кензи: в его чистые голубые глаза, в прямые брови, в напряженный уголок губ.

– Пойдем, – она взяла его за руку и потянула за собой.

Кензи ничего не оставалось, как последовать за ней.

В коридоре они остановились возле двери, и Ализ, машинально взглянув на себя в зеркало, поправила выбившиеся из хвоста волосы.

Она потянулась к дверному замку и широко отворила дверь.

На пороге стояла Эдит. Она держала девочку лет пяти за руку, а другой протирала мальчику щеку.

– Я обещаю, мы съедим его вместе вечером, – сказала она на французском мальчику, но как только услышала звук распахнувшейся двери, быстро повернулась.

Волосы ее были заплетены в две длинные косички. На голове сидели большие солнечные очки, из-под них выбивалось несколько прядок. На ней была светлая рубашка и большая джинсовая куртка. Эдит поправила сумку и уставилась на Ализ.

Она еще не заметила Кензи за ее спиной.

Ее брови были приподняты, причем левая несколько больше правой, и на розовых губах расцвела улыбка.

Ализ глядела на нее несколько ошарашенно. От этой ситуации в ней проснулись ощущения из прошлой жизни.

– Привет, – сказала Эдит, пока подруга в удивлении оглядывала ее и детей.

– Это твои? – поинтересовалась она.

– Мои, – неловко кивнула Эдит. – Базиль и Марго.

Мальчик протянул руку Ализ, а потом, передумав, отдернул и растерянно спрятал за спиной. Эдит рассмеялась и поправила его панамку.

Мальчику уже исполнилось четыре. Девочка же очень походила на Алена. Она была старше мальчика на пять лет. Темные волосы тоже заплетены в косичку, такого же оттенка глаза недоверчиво смотрели на Ализ.

Кензи наблюдал за всей этой сценой несколько ошарашенно. Он стоял за спиной Ализ в тени коридора и просто смотрел на то, как разворачиваются события. Прошлое нахлынуло на него волной. Он вспомнил и почувствовал все еще и потому, что Эдит была похожа на ту себя из университетских времен.

Ализ опомнилась не сразу.

– Ой, что же вы здесь стоите. – Она отступила вглубь, скорее давая им пройти.

Эдит поправила сумку на плече и вошла за хозяйкой в дом, захлопнув за детьми дверь. Обе женщины пребывали в растерянности. Эдит, заботясь о детях и торопясь снять с Базиля обувь, даже не заметила сперва Кензи.

Марго на удивление была очень самостоятельной и очень серьезной молодой леди, поэтому занялась собой сама.

– Ализ, это правда ты? – спросила Эдит весело.

Она притянула ее за руку и крепко обняла.

– Сколько мы не виделись? – спросила она на эмоциях и тут же запнулась, глядя на Кензи, который сохранял до сих пор тишину. Он стоял дальше по коридору и все еще смотрел на эту удивительную картину.

Конечно, Эдит уже знала обо всем, но увидеть друзей из прошлой жизни вот так, вживую…

Она отодвинулась от Ализ.

– Кензи, это ты, – заявила она.

Дети стояли возле нее, не зная, куда податься в этом незнакомом доме. Базиль временами хватался за ее штанину, чтобы привлечь к себе внимание, но мама сейчас была занята другим.

Она оглядывала Кензи. Светлые волосы, только теперь уложенные на другой бок, россыпь веснушек и грусть в глазах – он был таким же, каким она его запомнила.

– Подойди сюда, – попросила Эдит и протянула к нему руку.

Кензи медленно приблизился. Ализ, грустно улыбнувшись, отошла к двери. По щеке Эдит скатилась слеза.

– Я не ожидала, что расплачусь. Простите, пожалуйста, – она засмеялась и стала вытирать слезы.

Кензи стоял и изумленно глядел на лицо подруги, которую не видел более десяти лет.

– Я что-то совсем сентиментальной стала. – Эдит рассмеялась, приподняв левую бровь. – А вы что же, теперь тоже родители?

Не успела она закончить предложение, как Кензи схватил ее за плечи и обнял. Всем им казалось, что миры – тот старый и этот новый – соединились, а то, что было между, просто затянулось нитками. Уже не было временной пропасти. Никто не менялся, никто не стал относиться по-другому к своим друзьям из прошлой жизни. Хотя, скорее, поменялись и наверняка по-другому относились ко всему теперь, но воспринималось все именно так – легко и правильно.

Базиль и Марго удивленно уставились на маму.

– У вас ведь тоже пополнение, – вспомнила Эдит сквозь слезы. – Покажите мне его, покажите скорее.

Ализ стояла в дверном проеме и улыбалась.

– Конечно, пойдемте.

Эдит вытерла слезы и, взяв Базиля за руку, последовала за Ализ и Кензи в зал.

Марго торопливо направилась за братиком. Они вошли в залу, стараясь шагать тихо.

– Ребята, то, что вы нашли друг друга, – это настолько чудесно, – прошептала опомнившаяся Эдит.

Ей столько всего хотелось сказать, что она не знала, о чем спросить в первую очередь. Их ждало столько тем, столько разговоров.

– Мама, – позвал Базиль на французском. – А где папа?

Эдит боялась разбудить ребенка. Она быстро присела на корточки, чтобы быть одного с ним роста.

– Папа вернется через пару часов, а сейчас мы в гостях у маленького принца. Мы должны говорить тише, так как он спит.

– Маленький, как и я? – удивился Базиль.

– Да, только он младше. Мы можем посмотреть на него, если будем вести себя тихо.

Ализ стояла возле кроватки малыша, а Кензи устроился за ее спиной. Эдит с детьми приблизилась к ним.

Малыш с темными волосами и длинными ресницами спокойно спал. Шторы уберегали его от прямых лучей солнца. Он видел сладкие сны и временами шевелил своими маленькими губками.

Сердце Эдит сжалось от подобного нежного зрелища. Она все еще ярко помнила те моменты, когда ее детки были вот такими же крохами.

– И правда, маленький принц, – шепнул завороженный Базиль, дергая маму за большой палец левой руки.

Марго также внимательно разглядывала малыша, который не подозревал, что возле него собралось столько народу.

– Есть кое-что, о чем тебе надо знать, – прошептала Ализ и перевела веселый взгляд на Кензи.

Эдит внимательно поглядела на друга.

– Я не знаю, насколько это глупо, – виновато начал Кензи. – Но Ализ доверила мне эту роль.

Ализ устало вздохнула.

– Какую роль? – весело спросила Эдит.

– Просто мы сразу распределили так, что если будет мальчик, даю имя я.

Эдит замерла, с твердостью глядя в голубые глаза Кензи.

– Я просто не мог назвать иначе, – пожал плечами он.

Пазл в голове Эдит сложился. Она сперва нахмурилась, а потом резко развернулась к спящему мальчику.

Она вгляделась в черты его лица и, пораженная нахлынувшим пониманием, приложила руку ко рту.

– Это правда?

– Да, – спокойно ответил Кензи.

Базиль покосился на спящего малыша.

– Мама, как зовут принца? – требовательно спросил он.

Крипта – это подземное или полуподземное сводчатое помещение, которое обычно располагается под алтарной частью, хорами или центральным нефом церкви, собора или базилики.

Уильям Вордсворт (1770–1850) – английский поэт-романтик, один из наиболее значимых представителей «озерной школы» и автор сборника «Лирические баллады».

Ахроматические цвета – цвета, которые не имеют цветового тона или насыщенности, а отличаются только по светлоте: белый, черный и все оттенки серого.

Коринфские колонны – это архитектурный элемент, характерный для коринфского ордера, одного из трех классических греческих архитектурных ордеров. Отличительной чертой коринфских колонн является их пышная капитель, украшенная листьями аканта и небольшими волютами (завитками).

Хор – верхняя открытая галерея или балкон внутри западной части церкви (обычно на уровне второго этажа).

Силен – это существо, спутник и воспитатель бога Диониса, часто изображаемое как бородатый старик с козлиными ногами или ушами, склонный к выпивке и веселью. Силен является символом, который отражает различные аспекты человеческой природы, природные силы и мудрость, приходящую с опытом.

Неф, или кора́бль, – вытянутое помещение, часть интерьера (обычно в зданиях типа базилики), ограниченное с одной или с обеих продольных сторон рядом колонн или столбов, отделяющих его от соседних нефов.

Апси́да – пониженное (в сравнении с высотой остального здания) углубление, полукруглое, граненое или прямоугольное, ориентированное, как правило, на восток. В апсиде часто располагается алтарь.

Цитата из романа «Джейн Эйр» Шарлотты Бронте в переводе И. Гуровой.

Плащаница – это плат (кусок ткани) большого размера, на котором изображено тело Иисуса Христа, снятого с креста, или усопшей Богородицы.

Вимперг – это высокий остроконечный декоративный фронтон (треугольная или циркульная верхняя часть фасада здания, ограниченная двускатной крышей), характерный для готической архитектуры. Он завершает порталы и оконные проемы зданий.

Архитектурный ордер – это система взаимосвязанных элементов стоечно-балочной конструкции, имеющая определенную структуру и художественную обработку. Ордер возник в античной архитектуре и развился в различных архитектурных стилях, включая классицизм.

Сандрик – это классический элемент архитектурного декора, представляющий собой небольшой горизонтальный карниз или профилированную «полочку», расположенную над оконным или дверным проемом.

Анфилада – это последовательный ряд соединенных пространственных элементов (помещений, дворов, парков, улиц), проемы которых расположены на одной продольной оси, что позволяет видеть их насквозь. Такая планировка, характерная для классических дворцов, создает ощущение единого пространства и перспективу.

Контрфорс – в архитектуре – это вертикальный выступ или поперечная стенка, пристроенная к основной стене здания для ее укрепления и придания устойчивости, особенно в случаях, когда стена испытывает горизонтальные нагрузки, например от сводов.

Аркбутан – это архитектурный элемент, представляющий собой наружную полуарку, которая передает боковой распор (горизонтальное усилие) от сводов здания на специальные опорные столбы – контрфорсы, расположенные за пределами основного объема здания.

Пинакли – это небольшие декоративные башенки, которые часто встречаются в готической архитектуре. Они обычно венчают контрфорсы или другие части здания.

Клод Моне (1840–1926) – французский живописец, один из основателей импрессионизма. Он известен своими пейзажами, в которых особое внимание уделяется передаче света и атмосферы. Его картина «Впечатление. Восход солнца» дала название всему направлению импрессионизма.

Вечерним и утренним ультрамарином называют синий оттенок неба во время захода или восхода солнца. Вечерний ультрамарин более синий, утренний – ближе к серому.

Окно-роза, или роза, в архитектуре – это большое круглое окно, обычно в готическом стиле, которое украшено сложным каменным переплетом и витражным стеклом, часто напоминающим цветок розы.

Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты.

«Альпин» – название автомобиля от одноименного французского производителя гоночных и спортивных автомобилей, который ныне является подразделением Renault.

Альбрехт Альтдорфер – немецкий художник эпохи Северного Возрождения. Один из первых немецких художников, обратившихся к пейзажу как к самостоятельному жанру изобразительного искусства.

Тройственность в архитектуре часто встречается как символический и формальный элемент, проявляющийся в различных стилях и формах. Она может быть выражена в трилистниках, триглифах, триптихах и других композициях, отражая как религиозные, так и геометрические представления о мироздании.

Масштаб в архитектуре – это соотношение размеров элементов здания между собой и с размерами человека. Человеческий масштаб, в свою очередь, связан с физическими и психологическими потребностями людей. Понятие масштаба важно для создания комфортной и функциональной среды. В данном контексте Кензи некомфортно от таких размеров собора, и он соотносит масштаб здания и себя по отношению к нему.

Пресви́тер – древнейшее каноническое (то есть усвоенное древним церковным законодательством) название второй степени священства в христианстве. Пресвитер находится выше священника по статусу, но ниже епископа.

Нуар – это кинематографический и литературный жанр, а также художественный стиль, характеризующийся мрачной атмосферой, цинизмом, пессимизмом, недоверием и изображением темных сторон человеческой натуры.

Иосиф Аримафейский – это фигура, упоминаемая в Евангелиях. Именно он попросил у Понтия Пилата тело Иисуса после распятия и похоронил его в своей собственной гробнице. Он был членом Синедриона (верховный орган политической, религиозной и юридической власти у евреев Иудеи в период римского господства) и, по некоторым версиям, тайным учеником Иисуса. Впоследствии, в легендах, его образ связывают со Святым Граалем и посещением Британии: говорят, он привез Грааль именно в Англию и распространил там христианство.

Пастозная техника, также корпусная техника – в живописи техника работы плотными, непросвечивающими (кроющими) слоями и мазками краски, иногда создающими рельефность.

Цитата из поэмы «Фауст» И. В. Гете в переводе Н. Холодковского.

Уробо́рос – свернувшийся в кольцо змей, кусающий себя за хвост. Наиболее распространенная трактовка этого образа описывает его как репрезентацию вечности и бесконечности, в особенности – циклической природы жизни: чередования созидания и разрушения, жизни и смерти, постоянного перерождения и гибели.

Горгу́лья – в готической архитектуре: каменный или металлический выпуск водосточного желоба, чаще всего скульптурно оформленный в виде гротескного персонажа.

В покере «уравнять ставку» (или «коллировать») означает, что игрок ставит сумму, равную последней сделанной ставке в текущем раунде торгов, чтобы остаться в игре и продолжить борьбу за банк.

Полунощница – это одна из служб суточного богослужебного круга в византийском обряде, посвященная предстоящему Второму пришествию Иисуса Христа и Страшному суду. Она совершается в полночь или в любое время ночи до утра.

Трансе́пт – поперечный неф в базиликальных и крестообразных по плану храмах, пересекающий основной (продольный) неф под прямым углом. Окончания трансепта образуют апсиды, выступающие за пределы основной части здания.

Дорический ордер – это древнегреческий архитектурный стиль, отличающийся монументальностью, строгостью и простотой форм, один из трех классических ордеров наряду с ионическим и коринфским.

Входная группа – это совокупность архитектурных и инженерных элементов, которые формируют вход в здание, помещение или участок, выполняющие как функциональную, так и эстетическую роль.

Па́рцифаль – герой одноименного рыцарского романа в стихах Вольфрама фон Эшенбаха. Датируется 1200–1210 годами и содержит 25 000 стихотворных строк.

Рэндольф Картер – вымышленный персонаж американского писателя Говарда Филлипса Лавкрафта, который часто появляется в его произведениях и, предположительно, является альтер эго самого Лавкрафта. Именно Картер знакомит читателя с большей частью вымышленной вселенной Лавкрафта.

Обыкновенный козодой – ночная птица из семейства настоящих козодоев, гнездящаяся в умеренных широтах Евразии и в Северо-Западной Африке. Размером чуть крупнее дрозда, отличается неброским серовато-бурым оперением, хорошо скрывающим птицу на фоне коры или лесной подстилки.

Дорическая капитель – это верхняя, наиболее выразительная часть колонны в дорическом ордере, одном из самых ранних и строгих классических архитектурных стилей. Она имеет простую, лаконичную форму, отличаясь от более декорированных ионической (с завитками-волютами) и коринфской (с листьями аканта) капителей.

Энта́зис – плавное изменение диаметра сечения колонны, небольшое утолщение на одной трети высоты снизу, примерно на уровне роста человека.

Аттик – это термин с несколькими значениями, самое распространенное из которых в архитектуре – декоративная стенка или надстройка над венчающим карнизом здания, часто украшенная надписями или рельефами.

Левада – загон возле конюшни, предназначенный для выгула лошадей.

Иппотерапия – это метод реабилитации, основанный на взаимодействии человека с лошадью, который может включать адаптивную верховую езду, а также простое общение и контакт с животным для улучшения психоэмоционального состояния.

Кодекс Серафиниана (Codex Seraphinianus) – это иллюстрированная энциклопедия неизвестного мира, написанная и нарисованная итальянским художником и архитектором Луиджи Серафини. Она содержит около 360 страниц, написанных на вымышленном языке с непонятным алфавитом, и сопровождается причудливыми, сюрреалистическими иллюстрациями.

Гризайль – разновидность росписи или рисунка, который, в отличие от живописи, создается градациями всего одного цвета, хроматического или ахроматического.

Лекциона́рий – богослужебная книга, сборник фрагментов текстов Священного Писания, расположенных согласно порядку церковного года, применяемая во время богослужений для библейских чтений.

В контексте религиозных текстов и космогонических мифов «времена творения» обычно относятся к периоду, когда мир был сотворен Богом или божественными силами. Мифическое время представляется как время первопредметов, перводействий и первотворения.

Проте́й – в древнегреческой мифологии морское божество; сын Посейдона и Геры. Обладал необыкновенной способностью к перевоплощению (метаморфозе), принимал любые обличья.

Эйдоте́я (Идофея) – в греческой мифологии морская богиня, дочь Протея, умевшая принимать различные облики. Научила в Египте Менелая тому, как можно захватить ее отца и выведать у него способ возвращения на родину.

В переводе с французского – «глаз вселенной».