Предрассветную дымку, что тянулась над кукурузным полем, вдруг вспугнул звонкий удар чем-то железным. Нестерпимый звук повторился. Еще один. Следом — протяжный, душераздирающий крик. Это означало, что в племени Помнящих Предков наступил новый день.

От насильственного пробуждения сердце Ачуды противно заколотилось. Сглотнув пересохшим горлом, он недовольно перевернулся на другой бок. Невнятные остатки сна кричали о чем-то важном. В зажмуренных глазах почему-то всплывал аконит — тягуче-синей расцветки цветок. Красивый и ядовитый. С тех пор, как его мать им отравилась, любое напоминание о цветке сопровождалось застарелой болью. Но почему же в этот раз ему так хорошо?.. Ачуда попытался вспомнить сон, но звонкие удары болванки за стенами жилища снова напомнили о том, что Железо не ждет.

Мальчик поднялся на локтях и тяжело выдохнул. Спина ныла и плакалась, что не смогла отдохнуть подольше, а вчерашние порезы на боках надоедливо саднили. Посланник Зари издал очередной вопль.

Интересно, получает ли он удовольствие от своей работы? — в который раз задумался Ачуда. Крикун ведь так старался, изо всех сил надрывая глотку, и это было слышно.

Но также было слышно, как рот Посланника Зари порой сводит от издевательского смеха прямо во время особенно громкого и особенно раннего вопля. Наверное, за этим стояло нечто большее, чем просто богослужение…

Отбросив прядь волос со взмокшего лба, Ачуда окинул помещение взглядом. Было темно, но он разглядел пустую отцовскую лежанку. Его отец, как и положено воинам племени, уже потел и звенел акинаком в боевом плясе с другими бойцами под чутким присмотром главы военного совета, Бидзиила, Побеждающего Всегда. О главе ходили головокружительные слухи, но ни один из них отец не считал нужным прояснять сыну. Однако второе имя своего командующего, Побеждающий Всегда, отец если и поминал, то с непонятной усмешкой, природу которой Ачуде до сих пор не довелось понять.

Сам же отец, помимо своего первого имени — Жигалан, подаренного матерью при рождении, тоже успел обзавестись за жизнь вторым — Бьющий в Грудь. В свою или чужую — Ачуда не знал, так как не застал миг, когда его отца этим прозвищем наградили.

В жизни каждого человека однажды наступал миг или поступок, что точно и емко отражал всю его сущность, какой бы та противоречивой не казалась. То, чем человек жил, то, чем гордился, чего боялся, и ради чего был готов собой пожертвовать. Второе имя было предназначением, которое в человеке сумели разглядеть другие.

Но по правде, не было столь уж важным, какое и в ком предназначение выявили, ведь долг для всех был уготован один — жить ради освобождения Отца. Освобождать или, на худой конец, с предельной отдачей способствовать этому, как можешь. Остальное в племени Помнящих Предков, с тех пор как открылась историческая правда, было вторичным. Хотя помимо долга перед Отцом, жизнь племени отягощала и другая, на приземленный взгляд Ачуды, куда более животрепещущая проблема.

Как и большинство других подростков, кого он знал, родились и существовали в условиях непрекращающейся войны и страшной угрозы, нависшей над многострадальным племенем. Имя ей было Пожирающие Печень. Те представляли собой кочевую общину, пришедшую, по подозрению вождя, с дикого юга, и ее представители занимались тем, что пожирали печень. А также сердце, мочевые бобы, грудные меха и остальную дымящуюся в сумеречном воздухе требуху, которую выдирали из порванных животов поверженных противников. А их противниками были все, кто не был выходцем из их рода.

Откуда именно они пришли, зачем, в каком количестве, и какие участки Кровоточащего Каньона уже успели заполонить — никто не знал. Но одно было известно точно — нападали каннибалы под покровом ночи, а убивали ровно столько, сколько велел им желудок. Для них племя Ачуды было чем-то вроде стада бизонов, которое нет необходимости пасти, и которое нецелесообразно вырезать целиком и разом. На территории Помнящих Предков было достаточно людей, чтобы удовлетворять продовольственные нужды людоедов на протяжении многих и многих зим.

В свою очередь, подобная, пусть и дальновидная, неспешность Пожирающих Печень, позволила мудрому вождю Пу-Отано, Приручившему Гром, выиграть время, чтобы учредить братство Смотрящих в Ночь. Должность для самых храбрых мужей племени.

Должность Смотрящего в Ночь не была до той критичной степени важной, как у освободителей Отца на карьере. Не была настолько почетной, как у воинов и особенно у личной гвардии вождя. Она не была у всех на виду и почитаема простым, вечно голодным и уставшим людом, как у сеятелей, гончаров, ткачей и кожевников. Она не приводила в восторг, как плоды воображения мастеров среди резчиков по кости, и она даже не вызывала облегченный возглас пересохшего горла, который часто приходилось слышать водоносам. Но эта должность была необходима. И соплеменники, помнили они об этом или уже давно позабыли, в ней остро нуждались. Это ясно читалось по глазам тех, кто нес дозор.

Те, кому удавалось из подсобников — их именовали Ждущими Закат — дослужиться до гордого звания Смотрящего в Ночь, выглядели понуро, необычайно серьезно, надломлено, как освободители Отца с грузом железной руды на плечах, но груз этот был невидим. Поговаривали, что такими их делают столкновения с теми, от кого они защищают границу. Враждебное племя Пожирающих Печень было столь бесчеловечным, что всего после одной встречи с его представителями глаза выжившего Смотрящего в Ночь менялись навсегда.

Этот тяжелый, надорванный взгляд еще в самом детстве настолько потряс Ачуду, что он уже тогда навсегда решил для себя, кем хочет стать. Этот взгляд был полон ответственности и он подчеркивал — не хуже церемониальных пестрых раскрасок на лице их пророка Матаньяна-Юло — важность службы на границе. Ачуда хотел доказать всем, что готов ее понести.

А еще такой взгляд был у его отца. Но не от столкновений с каннибалами, а сразу после смерти матери. Ее гибель необъяснимым образом разрознила отца и сына. Жигалан с безразличием отнесся к выбору Ачуды встать на границе племени с копьем в руке и к тому, что там может с ним произойти. Он даже помог ему вступить в тренировочный лагерь, куда набирали исключительно мальчишек и только из полных семей. Объяснялось это тем, что в полноценных и любящих семьях с самого начала прививали чувство ответственности, дисциплины и заботы о своих, чего нельзя сказать об одиночках и сиротах, которые привыкли думать лишь о собственной шкуре. А все Смотрящие в Ночь, включая Ждущих Закат, были братством, где каждый был поглощен ответственностью за своего собрата и всегда должен быть уверен, что сможет обвиснуть на его плече в трудный момент.

Ачуда не был из полной семьи, но его отец был воином племени. А перед воинами, по громогласному предписанию вождя, в племени должны были открываться любые двери…

Дверь содрогнулась от мощных ударов, заставив Ачуду схватиться за древко своего копья, которое он в последнее время из соображений закалки использовал вместо подушки.

— Ачуда, ты еще здесь? — раздался крик его друга, Ориганни. — Я знаю, что здесь, скорее выходи!..

Ачуда украдкой высунулся в маленькое окошко, что открывало вид на дверь с уличной стороны. Друг был обращен к нему спиной, старательно прикладывая ухо к створке. Ориганни был высоким, с коротко обрубленными волосами, с узкими, юношескими плечами и щуплой грудью, но с сильным и довольно волевым для его лет подбородком. Бесшумно просунув руку с копьем, Ачуда с силой ткнул тупым концом друга под лопатку.

Ориганни вскрикнул, и резко развернулся. Его копье, описавшее полукруг, со свистом опередило взгляд, которым он нащупал Ачуду. Но тот легко блокировал удар и усмехнулся.

— Солнце едва встало, а ты уже соскучился по боли?

— Ты, клятый койот, — огрызнулся Ориганни, пытаясь свободной ладонью дотянуться до горящей от тычка лопатки. — Только и можешь, что со спины. Лицом к лицу ты всегда промахиваешься. Как я могу соскучиться по тому, чего от тебя все равно не дождешься?

— А на боку у тебя тогда что за рубец? — заметил Ачуда.

— Это от поединка на ножах с Могулем.

— Ага, конечно… — Ачуда фыркнул.

Могуль был командиром Смотрящих в Ночь, и случаи, когда он посещал ристалище, были единичны. Оно и к лучшему. Среди ребят ходили слухи, что этот человек чрезмерно серьезен и жесток и не разменивается на тренировочные поединки, просто потому что в них нельзя убивать. Даже ветераны Смотрящих в Ночь избегали его компании. — Тогда зачем же ты еще явился в такую рань? Похвастать этой байкой?

— На границу нужны несколько новых Ждущих Закат, — глаза Ориганни лихорадочно горели. — Сегодня будет отбор. Сам Могуль пожалует.

Голова и рука Ачуды исчезли в отверстии бойницы, а через мгновение он вылетел из распахнувшейся двери, успев подхватить заваливающееся копье, которое оставил стоять снаружи.

— Бежим, — коротко он бросил другу, и они помчались.

Босые и ороговевшие пятки, как и положено у настоящих бойцов, шлепали по глиняной плитке, которой была вымощена Площадь Предков. Ее жители все еще дремали в своих мазанках, и лишь единичные фигуры блуждали в полутьме: жрецы, совершавшие обход, Жадный Гнад и его помощники, раскладывающие на лотках съестное и имущество для обмена, водоносы, толкающие перед собой телегу с кувшинами из обожженной глины. Вместе с ними площадь оживляли мескитовые деревца, юкка, опунция, карликовые дубы, и грубые и нескладные изваяния из камня вперемешку с рудой — их серые провалы глаз не смыкались даже ночью, чтобы подать своим потомкам пример подлинной самоотдачи. Но главной достопримечательностью был конечно же Скальный дворец. Кирпичные домики, в одном из которых и жил Ачуда со своим отцом, попросту терялись в его монументальной тени. Однако подобной роскоши за пределами огороженной Площади Предков не наблюдалось.

Преодолев ворота и торчавших возле них краснорожих воинов, друзья вырвались в просторы Кровоточащего Каньона. Здесь уже вовсю кипела жизнь. Люди носились с вязанками прутьев и корзинами с расходным материалом для своей работы. Дети тоже бегали, но не бездумно, мешаясь под ногами, а деловито, привлеченные к рутинным заботам, на которые не оставалось времени у взрослых. Посланник Зари вышагивал среди них, беспощадно лупя железной болванкой в подвешенный на шею чугунный гонг, не забывая выдавливать из себя протяжные крики.

Если у ограды еще встречались относительно просторные куполообразные хоганы с мощными деревянными шпалами в основе, построенные еще до войны, то по мере отдаления от Площади Предков, утоптанную и голую землю уже наводняли вигвамы из шестов и жухлой кукурузной кожуры. О водоснабжении и отхожих канавах, которые изобиловали на Площади Предков, не могло быть и речи. Нужник был общим и смердящим, оборудованным под компостирование, и дренажированным для отвода мочи. Жизнь в блокаде под гнетом Пожирающих Печень научила людей извлекать пользу из всего, даже из собственного дерьма — его смешивали с остальным растительным мусором, золой и удобряли бедную, каменистую почву. Должность была незавидной, позорной, но необходимой для нужд племени. Жрецы и сам пророк Матаньян-Юло открыто призывали уважать изготовителей компоста, так как в их труде отслеживалась божественная природа — смешение неблагородных материалов для превращения в качественно другой, дарующий жизнь или шанс на ее поддержание.

Но эти красноречивые слова все равно не могли переубедить Ачуду — по его мнению, такая должность была уготована исключительно для неудачников. Вещания же жрецов лишь были попыткой не дать мусорщикам покончить с собой, улегшись на Прощающих Холмах. Ведь кто-то же должен был заставить их дух гордо воспрянуть, а плечи — взвалить на себя то, во что не пожелали вляпываться все остальные.

В самых неблагоприятных участках — в низинах, на крутых склонах или сильно продуваемых местах — встречались самые примитивные лачуги, а порой и вовсе одноместные шалаши, подходящие скорее для одомашненного зверя, чем человека. Но каждый получал то, что заслуживает. Так утверждал Жигалан, и Ачуде хотелось в это верить.

Друзья приближались к Паучьей Погибели — просторной котловине, огороженной огненно-красной горной цепью, над которой обожали с визгом проноситься хищные птицы. Подростки здесь тренировались и готовились отдать свою жизнь долгу Смотрящего в Ночь. Но до тех пор, пока они еще не провели ни одной ночи на границе, их называли Презирающими День.

Босоногие и тощие мальчишки уже выстроились напротив Струглура, Кующего Дух. Ачуда его не любил. Презирающих День поочередно тренировали два ветерана Смотрящих в Ночь: один был ответственным за развитие духа и дисциплины, а второй за физическую подготовку, владение копьем, охотничьим луком и криком — подобием ножа, вырезанным из кости ноги человека — для ближнего боя. Второго наставника звали Уретойши, Поднимающий Ветер — он был моложе, улыбчивее, с соревновательным духом, и было не трудно догадаться, что Ачуда предпочтение отдавал именно его урокам, нежели нравоучениям Струглура.

Но, к немалому сожалению Ачуды, на тренировках больше времени уделяли, как ни странно, вовсе не боевой подготовке, а духовной. Струглур принуждал делать морально тяжелые вещи. Каждый мальчишка, который вступал в ряды Презирающих День, был обязан завести на свой выбор питомца и единолично ухаживать за ним, развивая в себе чувство ответственности, и не разлучаться с ним даже на тренировках. По этой причине на ристалище в Паучьей Погибели был установлен многокамерный вольер, из которого доносился несмолкаемый шум и возня.

А потом совершенно случайно, в любое время, вне зависимости от заслуг или провинностей, к юнцам мог подойти Струглур, и происходил примерно следующий диалог:

— Это крапивник? Они же юркие… Как его поймал?

— Я нашел яйца в расщелине, учитель.

— А остальные зажарил?

— Никак нет, учитель. Оставил в гнезде.

— Зря, — Струглур делал шаг к следующему. — А твой что? Захворал?

Мальчик, державший на руках какого-то хорька, дрожал.

— Нет, учитель. Он просто уже стар, поэтому так выглядит.

— Досадно. Может, облегчить его страдания прямо сейчас? — Струглур клал ладонь на рукоятку крика за своим поясом.

— Он не страдает, учитель. Я его недостаточно выгуливал, и ему не хватало солнца. Но я исправлюсь.

— Обещаешь? — вкрадчиво уточнял Струглур.

— Клянусь, учитель, — выдыхал Презирающий День.

— Ну, как знаешь…

Наставник шагал мимо подростка с игуаной на плече и останавливался напротив мешковатого юнца с серым лисенком, вьющимся у лодыжки.

— Редкий зверь. Как звать?

— Кусака, учитель.

— Что за имя такое? Он нападает на других?

— Нет, учитель. Я так его назвал, потому что он любит кусать меня за ногу. Но не больно, — картавил юнец, придерживая лисенка за шкирку, чтобы тот не вертелся.

— Как мило, — улыбался желтыми зубами Струглур. — Привязался к нему поди?

Губы Презирающего День начинали трястись.

— Н-н-нет, учитель.

— Бесчувственный, значит? Как же на тебя смогут положиться наши братья на границе, если ты к ним будешь столь же равнодушен?

— Т-т-точнее, да, учитель, я привязался, — поправлялся испуганный ученик. Наставник сверлил его внимательным взглядом.

— Хорошо, раз так, — пожимал плечами Струглур. — Тогда убей его. Сейчас.

Другие, стоящие в ряд мальчишки, в этот момент отворачивались, боясь привлечь к себе внимание. Хозяина лисенка начинало колотить, а пальцы разжиматься с загривка. Вдруг тот додумается убежать. Вдруг удастся все списать на случайность…

— Не вздумай, — цедил сквозь желтые зубы Струглур, читая на лице мальчика все, о чем тот успел подумать. — Правила ты знаешь.

Мальчик заливался слезами, но не смел заплакать навзрыд. Он поднимал озорно дрыгающего лапками лисенка за шкирку, а второй рукой принимал предложенный учителем костяной крик.

— Левее надо вводить, не в сам киль, — молвил Струглур, пристально следя за казнью Кусаки. Тот визжал, но пальцы мальчика держали крепко. Кровь заливала пояс и леггины. Тельце, почти переставшее барахтаться, выпадало из рук. Наставник выуживал из оцепеневшей ладони крик и вытирал острие о штанину мальчика.

— Что ж, ты доказал, что твое желание быть Смотрящим в Ночь — не просто ветер. Но у тебя большое сердце, малыш, — Струглур наклонялся к его зареванному лицу. — Хватит, чтобы насытить двух, а то и трех Пожирающих Печень за ночь.

У Ачуды одно время была летучая мышь, но ее сбил кондор, когда та по своей глупости вырвалась из вольера и взмыла в ярко-синее небо. А у Ориганни был тарантул — тихий и застенчивый. Некоторые мальчики его боялись, когда Ориганни брал его в ладони. Должно быть, поэтому Кующий Дух до сих пор не приказал его прихлопнуть — он всегда старался идти против любых ожиданий.

Но среди Презирающих День попадались и те, к кому Струглур вообще мог так и ни разу не подойти за все время обучения, и зверушка оставалась с хозяином до конца своих дней. Неизбежность предупреждала бы развитие чувств к своему питомцу, и тогда его потеря не несла бы никакого урока. А урок был в том, что…

— Предопределенность вредна, так как расслабляет, давая вам время на подготовку, — вещал Струглур, расхаживая вдоль рядов притихших мальчишек. — Но не ко всем событиям можно подготовиться, особенно к тем, что случаются на границе. Нельзя подготовиться к смерти. А если вы к ней готовитесь, значит, вы уже все равно что мертвы. А от мертвых нет толку, на них нельзя положиться. Они подведут…

Были и другие уроки. Когда на протяжении всей границы племени Помнящих Предков был вырыт непреодолимый ров и выстроены постовые остроги, нападения каннибалов подутихли, но все же единичные случаи время от времени происходили. Находили изуродованные тела Ждущих Закат, несколько реже — Смотрящих в Ночь. Но чаще всего это были трупы обычных соплеменников, которые в поисках лучшей жизни отчаивались покинуть Кровоточащий Каньон, но в силу своей наивности недооценивали реальную угрозу, настойчиво поджидающую их по ту сторону границы.

Тела находили среди ближайших деревьев, иногда у самого острога, через который можно было пересечь ров. Бывало и так, что тела со следами трапезы обнаруживали и в самом рве. Мертвых возвращали в племя и объявляли траур, но больше из назидательных соображений. Затем тело традиционно относили к Прощающим Холмам, где муравьи, младшие сыновья Отца, за пару ночей целиком освобождали кость от предательской плоти. Скелет отдавали резчику по кости, и он обретал вторую жизнь в форме орудия труда, охоты, предмета интерьера, мебели, несущей конструкции жилищ, элементов одежды, защитного ожерелья, погремушки для младенцев, посуды, курительной трубки и даже музыкального инструмента, в зависимости от выбора скорбящей семьи усопшего.

Но в некоторых случаях, когда семья погибшего была не против или семьи у него не оказывалось вообще, Презирающим День поручали изучать обезображенное тело вблизи. Мальчиков заставляли извлекать оставшиеся органы из трупа, запоминать их названия, а потом рассовывать снова по своим местам, как было.

А еще мальчикам приказывали колотить друг друга вне правил поединка, а порой и того хуже, вчетвером и более методично избивать одного.

— У нашего Тирокки вчера скончалась мать его матери, чем он не преминул поделиться с нами. Так что не смущайтесь. Выказывайте своему брату ваши соболезнования. Он ведь так хотел, чтобы его все пожалели. Ты, — Струглур указывал пальцем на еще одного мальчишку, стоявшего с плотно стиснутыми зубами, — иди и тоже пожалей Тирокки. Подымай его, а то ноги видишь, уже не держат. Пусть принимает наше сострадание с достоинством…

А когда Струглур не истязал Презирающих День своими упражнениями на развитие духа, то нравоучительствовал о высших ценностях подлинного Смотрящего в Ночь, о воинской дисциплине, об иерархии братства, о дневных и ночных обязанностях дозорного, о нюансах смены караула, о запрещенном и дозволенном, о первостепенном долге перед племенем и снова о высших ценностях…

Когда же Струглур сам выходил на дозор, ему на смену объявлялся Уретойши, Поднимающий Ветер. Его второе имя полностью оправдывало себя, когда тот начинал со свистом вращать древко своего копья. Мальчики следили за боевым танцем с разинутыми ртами, а когда тот завершался эффектным сальто назад, они все дружно аплодировали. Уретойши улыбался до самых ушей, а затем разбивал Презирающих День на пары и хлопал в ладоши, требуя начинать бой.

Ачуда и Ориганни были его любимыми учениками, самыми ответственно повторяющими его движения. Последнее время он только им двум разрешал сражаться на своих копьях без деревянных заглушек на острие, признав, что те уже достаточно искусны, чтобы умирать от скуки в поединке, где нельзя проливать кровь. Порез на боку Ориганни оставил Ачуда, да и остальные шрамы на его теле тоже. Но и друг не оставался в долгу.

Самый заметный подарочек от Ориганни остался в виде шрама на щеке. Это больше походило на продолжение рта, что углом загибался вниз, создавая впечатление, будто Ачуда вечно чем-то удручен.

Еще у Ачуды было пятнадцать шрамов на левом плече, но это уже не имело никакого отношения к поединкам. Это означало лишь то, что он пережил пятнадцать зим. Их еще называли рубежами мудрости. Первые полоски были самыми толстыми и яркими — это жрецы объясняли количеством усвоенных знаний за одну зиму, но чем старше человек становился, тем тоньше и бледнее были его рубежи мудрости. На закате жизни раны и вовсе не хотели закрываться, и знания вытекали из них обратно.

Обежав шеренгу других мальчишек, Ориганни занял последнюю свободную позицию в первом ряду, в связи с чем Ачуде пришлось устраиваться с самого краю. Копья возвышались над головами юнцов, заостренные и ровные, как зубья разделительной стены у Площади Предков. Довольно редкое явление.

На уроках Струглура орудия не были нужны, а наставник Уретойши наведывался к ним нечасто. Да и то, большинство на его тренировках охотнее проявляли интерес к луку, с которого можно было бить дичь, приблизившуюся к границе, чтобы потом баловать ее мясом свою семью или же стрелять с него в подозрительные силуэты, если те начнут мерещиться во тьме деревьев — это лучше, чем идти и проверять их копьем.

Копье было скорее данью уважения, традицией, что воплощала каноничный облик первого Смотрящего в Ночь, бесстрашно замершего в ночи напротив безмолвного леса.

По этой причине каждый боец для придания индивидуальности украшал древко или втулку наконечника каким-нибудь воинским ухищрением или отличительным узором, гравировкой, полоской из цветной ткани или кисточкой из бизонового волоса. А среди взрослых Смотрящих в Ночь украшением мог послужить локон возлюбленной или матери. У ветерана Вогнана же шейка копья была увенчана грязным, массивным обломком челюсти павшего Пожирающего Печень, благодаря чему его узнавали издалека. Но то что копье становилось именным — не значит, что к нему начинали прибегать чаще.

К своему же древку Ачуда прикрепил легковесное полотно, заплетенное в узелки таким образом, что когда копье в его руках вращалось, развевающаяся ткань, подобно эху, повторяла весь сложный рисунок в воздухе, тем самым завораживая противника и угнетая его концентрацию на пляшущем жале наконечника.

Ачуда заинтересованно водил взглядом по выстроенным в ряд наконечникам, пытаясь вспомнить, кому какой из них принадлежит. Но большинство мальчишек не отличались богатством воображения, ограничиваясь парой странных зарубок на древке от сглаза и бантом из черепаховой травы.

Напротив шеренги возвышался Струглур в традиционном наряде Смотрящего в Ночь — пояс из толстой, сыромятной кожи, к которому крепились леггины из шерсти и пряжка с продетым в нее криком. Туловище же покрывало просторное пончо из грубой ткани, продетое через голову, не сковывающее, но скрывающее от сторонних глаз движения в плечах — эдакая хитрость, от которой удары и выпады ножом становились для других внезапными.

Позади Струглура слегка улыбался Уретойши — его пальцы возбужденно прыгали по древку копья, с которым они были неразлучны. А возле вольера — глаза Ачуды расширились — стоял без копья, но сам, рослый, выпрямленный и опасный, как копье, Могуль собственной персоной.

Его кожа всегда казалась несколько бледнее, особенно в те редкие моменты, когда появлялась возможность сравнить его с другими соплеменниками, осмелившимися встать вблизи. Волосы черные, но глаза еще чернее — они шевелились на его постном, вытянутом лице, украшенном сетью беспорядочных шрамов. Обескровленные, тонкие губы, сжатые, как кулак для хлесткого и подлого удара. Могуль казался отчужденным даже в узком кругу старших Смотрящих в Ночь. Никто ни разу не видел его расслабленным.

Тренировки он посещал лишь в дни отбора Ждущих Закат. На границе он тоже не стоял, но поговаривали, что все свое время Могуль тратил на внезапные проверки ночных постов, о которых не ставил в известность даже приближенных ветеранов, не доверяя им, и опасаясь, что те из снисхождения начнут друг дружку предупреждать.

— … кошмарные, человекоподобные твари, способные порвать ваш живот голыми руками, если промедлите, — отрывисто вещал Струглур, согнув свои жилистые руки в локтях за поясницей. — Что может быть хуже этого?

— День, — хором выкрикнули мальчишки.

— Вы его любите? — недоверчиво пробасил Струглур.

— Презираем.

Наставник с сомнением оглядел их, и тут его внимание приковал выползающий из-за красного хребта светящийся диск.

— А как же солнце? Что же вас тогда будет согревать, если не оно?

— Нас согревает честь служить, — не моргнув, ответили юнцы.

— Вы проведете всю свою никчемную жизнь на посту, вглядываясь во тьму и молясь Отцу, чтобы не разглядеть в ней красных и воспаленных глаз людоедов. Вы умрете, когда их увидите. Или сами убьете, да плевать, — рявкнул Струглур, зашагав вдоль шеренги. — Ситуации это не изменит. Вы ни на что не повлияете. Так и сдохнете там либо от жары, либо от холода, либо от скуки… Закат вашей жизни встретите не в кругу любящей семьи, а среди угрюмых братьев… Если они вас сочтут за равных.

— Мы готовы доказать, что равны, — нестройно подали голос некоторые мальчишки, но наставник выпучил глаза, заставив их замолкнуть.

— … вас назовут Смотрящими в Ночь, если вдруг когда-нибудь вам улыбнется шанс убить тех, кто посягает на границу. Но это будет единственной улыбкой, которую вам доведется испытать за всю службу до конца дней. Обещаю, больше причин для радости у вас не будет…

— Мы рады служить…

— Вы не должны радоваться, — вдруг хрипло выкрикнул Могуль, сделав шаг к мальчишкам. Струглур уставился себе под ноги, пряча усмешку. — Вы должны проклинать всё на свете!.. Нацепили свои рюшки на оружие!.. Считаете, что стали отличимы⁈

Мальчики тупились глазами, не решаясь ему отвечать.

— Вы все — мясо, — выплюнул Могуль. — Неотличимое друг от друга. И вы в этом сами убедитесь уже скоро. И только после того, как вы люто возненавидите свою участь, только тогда вам позволят называть себя Смотрящими в Ночь. Но не вздумайте в это поверить!.. Мне нужны трое, — он сделал жест наставникам, и те вытянули головы, выискивая в шеренге своих любимчиков.

— Кобока, — заорал Струглур.

Вперед шагнул упитанный юноша с оскотинившимся лицом. Шейку его копья, подобно бунчуку, обвивал пушистый хвост скунса — его бывшего питомца. На памяти Ачуды, этот увалень ни к кому и никогда не проявлял сантиментов или же просто очень старательно их скрывал.

— Ачуда, — позвал Уретойши.

Еле подавляя довольную улыбку, парень шагнул навстречу Поднимающему Ветер. Но Могуль мотнул головой.

— Девушкам на границе делать нечего.

Среди Презирающих День побежали смешки. У Ачуды были длинные черные локоны, опущенные до самых лопаток, а правая прядь была заплетена в тяжелую косичку, но…

— Волосы не мешают мне сражаться, учитель, — сдавленно воскликнул Ачуда. — Я лучше всех здесь владею копьем.

Могуль взглянул на него так, будто мальчик признался ему, что является разведчиком Пожирающих Печень. Съеживаясь под его пристальным и бесчувственным взглядом, Ачуда извинился и поправился, что владеет копьем лучше всех, за исключением самих учителей.

Могуль пропустил его слова мимо ушей, вопросительно посмотрев на Уретойши.

— Он хорош, — заверил Поднимающий Ветер.

— Вы туда не копьями махать идете, — процедил Могуль. — Впрочем, поступай, как знаешь, Уретойши. Это тебе же нужен был новый напарник. Или для чего еще ты его туда себе берешь?.. Того и глядишь, дела на границе пойдут лучше, если в мужском коллективе начнут расхаживать девчушки. Будут вихлять своими косичками, поднимая воинский дух, — выдав эту уничижительную тираду, встреченную в шеренге неуверенными смешками, командир Смотрящих в Ночь отшагнул обратно к вольеру и стал разглядывать зверушек.

Ачуду не смутили его издевки, да и в целом, насмешки сверстников его волновали мало — в схватке он одерживал верх над любым из них.

Струглур смерил Уретойши и его нового Ждущего Закат язвительным взглядом и зычно обратился к шеренге.

— Что повцеплялись в свои копья⁈ Думаете, есть значение, какой стороной правильно его держать⁈ Эти палки вам не пригодятся! Как и ваши глупые прыжки через голову, которыми вас развлекает Поднимающий Ветер! Ров на границе уже давно выкопан, и он сделает всю работу за вас. От вас требуется разве что не обмочить портки до той степени, чтобы ров появилась возможность переплыть… Среди вас вообще есть хоть один, кто по ночам не пускает под себя лужу⁈ — Струглур внезапно замер рядом с крепышом с четырнадцатью шрамами. — Может ты, Булло?

Широкоплечий юноша с готовностью шагнул вперед. На его копье болталось ожерелье из зубов, выбитых в тренировочных поединках. Но тот же Ориганни неоднократно предполагал, что Булло собирал его из выпавших, а не выбитых, так как на веревочке попадались в том числе и молочные.

— Хочешь на границу?

— Да, учитель!

Струглур неожиданно хлестнул ребром ладони юноше в солнечное сплетение. Тот беззвучно согнулся.

— А чего это ты там будешь делать, на границе-то? Брюхо набивать дичью? Ты для этого туда идешь?

Булло не хватало воздуха, чтобы дать ответ, а Кующий Дух стоял над ним и ждал.

— Сказать нечего? В самую точку я угадал, да? Слыхал, среди вас дурачки, которые мечтают оказаться на границе только затем, чтобы стрелять дичь и жрать ее, пока остальные люди в племени давятся баландой из кукурузы…

— Я не… я не… — пыхтел Булло. — Не для…

— Что ты не? — не понял Струглур. — Не ради дичи? А ради рытья рова? Что ж, я вижу, плечи у тебя ничего… Махать лопатой сможешь дни напролет… Это ж у Желудевого Порога на посту стоит Регола?

— Да, там, — кивнул Могуль.

— Ров там еще углублять и углублять, а отходы из Преющей Впадины уже переваливают за край и подтекают к нам… Плотину, по-хорошему, надо там сооружать… Сильные руки нужны…

— У меня сильные руки… Я готов, — с трудом выпрямился Булло.

Ачуда встретился взглядом с Ориганни, у того на лице читалось отчаяние и мольба.

— А что он сделает, если нагрянут Пожирающие Печень? — вдруг он услышал будто со стороны. Оказалось, что это был его голос. — Сколотит из досок перед собой плотину? Границе нужны руки, что умеют держать не только лопату, но и удар…

Струглур выглядел обомлевшим от наглости Ачуды, но Могулю его слова, кажется, пришлись по вкусу.

— Девчонка дело говорит, — отозвался он. — Есть тут такие?

Уретойши, которому Ачуда уже в четвертый раз настойчиво шептал имя своего друга, указал своим копьем на кого-то из мальчишек.

— Ориганни.

Счастливый паренек шагнул вперед, бросив благодарный взгляд Ачуде.

— А семья у тебя полная? — вдруг спросил Могуль, стерев с его лица улыбку.

Друг Ачуды не имел семьи. Его мать тоже умерла, но еще раньше, сразу после родов от горячки. А отец погиб от рук каннибалов, когда пересекал границу. К счастью, своего сына он оставил на произвол судьбы другим соплеменникам, поэтому того не постигла участь отца.

Тем не менее Ориганни решил посвятить свою жизнь мести и борьбе с убийцами. Вступить в ряды Презирающих День ему помог Ачуда, его единственный друг детства, после долгих увещеваний своего влиятельного отца. А сирот, как известно, в Смотрящие в Ночь не брали.

— Так и что? — напомнил о себе Могуль. Ориганни отмалчивался, стоя с понуренной головой. — Сироты нам на границе в жерло не сдались!.. С рождения привыкли думать лишь о своей шкуре…

— Мне плевать на свою шкуру!

— Да⁈ Тогда иди в кожевенные ямы с этими словами, к дубильщикам!.. Те вмиг ее сдерут, раз тебе плевать!.. Столько зим живем в осаде, и хорошей кожи уже так просто не сыскать…

— Он не сирота! — заступился за друга Ачуда. — Я его семья.

Могуль скривился еще больше.

— Это не то, девчонка. Речь о родственных узах, а не о брачных…

Юнцы в шеренге заверещали от смеха, но Могуль обернулся на них с таким видом, будто тот был адресован ему, а не парочке лучших друзей. Ухмыляющийся Кующий Дух склонился над ухом командира, вполголоса что-то объясняя. Могуль поджал свои жесткие губы и, бросив на Ачуду непонятный взгляд, молча покинул ристалище.

— Ты принят, — Струглур хлопнул Ориганни по плечу, подгоняя к Уретойши. — Приготовь их и веди на границу, — велел он Поднимающему Ветер, а сам вернулся к ученикам. — А ваше время умирать придет позже… Кру-у-угом!..

Заложив копье себе за голову на плечи, Уретойши шагал и насвистывал, подражая пению соек. Ориганни и Ачуда поспевали за ним.

— Желудевый Порог — недурное место, если так подумать, — рассуждал Ачуда. — В ореховой каше недостатка у тебя не будет… Еще мелкое зверье там кишит…

— А еще там стоит жуткая вонь, если ты не забыл, — сморщился Ориганни. — Никогда не понимал, почему бы мусор попросту не сжигать на карьере…

— Не весь мусор подходит для топки. Так мне отец сказал. Ну и сам посмотри, мы с Поднимающим Ветер будем стоять у Сосновой Тиши, а от тебя это всего в двух-трех полетах стрелы, пущенной рукой Арно.

Ориганни фыркнул.

— Что?

— Старика Арно уже давно нет, а мы все никак не откажемся от глупой привычки измерять все подряд в количестве вздохов, чихах и прочих измывательствах над дряхлым телом, устроенных незадолго до его кончины… Не проще ли выдумать мерило понадежнее?

— Наверное, не проще.

— Почему?

— Потому что это стало привычкой. Ты сам ответил на свой вопрос. Все привыкли, вот и все…

— Да, но кому же однажды пришло в голову вложить в его трясущуюся руку лук и предложить ему задать меру, что станет нарицательной не для одного поколения потомков? — недоумевал Ориганни. — Чем его рука была особенна?

— Говорят, он был самым старым, — вспомнил Ачуда. — А на его плече уже давно закончилось место для новых рубежей мудрости, но он все продолжал жить… С трудом передвигался, а кости скрипели, как жернова… Говорящий с Отцом объяснял нашим родичам, что шлак из костей Арно выпарился полностью, а значит, железа в них было больше, чем когда-либо им удавалось застать вживую…

— Ага, а теперь его костями с умным видом измеряют все, что попадется под руку…

— Всему должна быть мера, — пожал плечами Ачуда. Его угольно-черные локоны вспотели от взошедшего солнца, и он подбил их на уровне шеи кольцом из рудного шлака.

Уретойши вывел ребят на Скалящуюся Равнину — ее так назвали из-за целиком вырубленных деревьев, — из потрескавшейся земли торчали, подобно кривым зубам, пни, чьи ряды обрывались на границе рва, выкопанным дозорными. С тех пор как Пожирающие Печень зажали большую часть Кровоточащего Каньона в кольцо, Помнящие Предков утратили возможность выходить за пределы своей вотчины. Дичь в их краях быстро закончилась, а почти все деревья, что были, ушли на восстановление Отца, так что наслаждаться людям оставалось разве что пеньками, да россыпями камней.

Но мало кто жаловался, так как на любование природой времени не хватало ни у кого — все силы шли на возделывание кукурузы и, в меньшей мере, на проращивание бобовых, ягодных культур и корнеплодов. Работы было много, так как едой необходимо было обеспечивать не только себя, но и воинственных соседей — племя Грязь под Ногтями, помогавшее им в войне. Но несмотря на возросшие аппетиты, граничащие с голодным мором, Скалящуюся Равнину все равно засеивать не пытались — земля была здесь мертвой и непробиваемой, некоторые ее даже именовали проклятой, не простив несметного количества убитых соплеменников на ее просторах. Да и Могуль с вождем были против ее засеивания, так как опасались, что густые заросли посевов послужат людоедам отличным укрытием от взоров Смотрящих в Ночь.

С животноводством же было несколько сложнее. Разводить зверье толком не удавалось, потому как это было исключительно уделом советника Ог-Лаколы, а у него и без того было много хлопот с контролем над плантациями и женщинами, что на них трудились.

Однако у Смотрящих в Ночь было право охотиться в пределах приграничья для нужд племени, а отдельным группам даже позволялось подниматься в ближайшие горы ради особо крупной дичи, вроде толсторога. Каждую пятую добычу дозорный оставлял себе, либо отправлял семье. Нетрудно догадаться, что некоторые семьи по этой причине отдавали своих сыновей, даже если те не горели желанием, на воспитание к Струглуру — мясо в племени считалось ценной редкостью и уделом зажиточников и воинов, поэтому его можно было не только вкусно приготовить в честь какого-нибудь празднества, но и выгодно обменять.

— Куда будешь отправлять пищу? — обратился к другу Ачуда. — Ведь у тебя нет семьи.

Ориганни жил в тени красного останца в убогом вигваме, доставшемся от родителей. Место было нехорошим, так как в участках, куда редко заглядывало солнце, в избытке водилась ядовитая живность. Там-то он и познакомился со своим тарантулом, которого прозвал Ожог. Укус от него горел не меньше, чем от языка пламени.

— Перепелку можно обменять на корзину свежих початков кукурузы, — прикинул Ориганни. — Толсторога так вообще на целую телегу. Представляешь, сколько голодных ртов я смогу накормить?

— Толсторога? — усмехнулся Ачуда. — Нам не позволят так рискованно отдаляться от границы. На толсторогов охотится только Вогнан и братья его уровня. Опытней них никого нет.

— И шрамов на их теле тоже нет, — нахмурился Ориганни.

— И?

— И это странно!.. А ведь они пережили множество из тех, кто вступил позже…

— Вогнан с самого начала на границе и он знает всё про повадки Пожирающих Печень, знает, как избежать встречи с ними…

— Ха, избежать… Я жду не дождусь, чтобы увидеться с ними, — Ориганни сжал рукоятку крика на своей портупее. — Эти твари утаскивают падших сородичей с собой, не давая нам толком насладиться зрелищем. Но я то успею одного урвать. Пусть все наше племя, наконец, хоть раз увидит…

Мальчики уже давно изнывали от желания узнать, как же выглядят каннибалы, эти человекоподобные существа, хотя бы издалека или по скупым описаниям столкнувшихся с ними, но все Смотрящие в Ночь, кого они рискнули об этом спросить, лишь мрачно отмалчивались.

— А может, спросишь у своего отца? — как-то спрашивал Ориганни друга. — Он наверняка хотя бы одного-то видел…

— Не могу.

— Почему?

— Мы редко видимся.

— Но вы же живете под одной крышей!..

Ачуда и сам не знал, как так выходит. Со службы Жигалан возвращался, когда Ачуда уже дремал, но стоило ему утром проснуться, как отцовская лежанка уже пустовала. Это можно было объяснить трудностями, что порой выпадали на патруль их большого племени, но все же Ачуда не мог отделаться от мысли, что отец его попросту избегал. А началось это сразу после смерти матери…

— Пришли, — остановился Поднимающий Ветер напротив бревенчатого острога с человеческий рост.

Стена острога, что была обращена к вражеской территории, служила подъемным мостиком через ров — ее опускали и подымали по необходимости с помощью канатов, переброшенных через прогон.

На крыше стоял треножник из огнеупорной глины, в котором все еще дотлевали с прошедшей ночи угли. От острога отходила вдоль рва невысокая изгородь из толстых жердей — по недавнему указу вождя решили добавить препятствий для врагов, желающих тайно пересекать границу. Строительство шло вяло и в свободное от дозора время. Тут же рядом с острогом располагалась костровая яма, выложенная из камней, а над ней бурлил чан с одурительно пахнущей похлебкой.

Смотрящий в Ночь стоял у бреши в изгороди надо рвом и мочился.

— Еще один Ждущий Закат? — крикнул он, повернув голову через плечо. — Не дождешься. Вот эта гора справа над Преющей Впадиной скрывает солнце задолго до его захода.

Ориганни храбро вскинул свой волевой подбородок.

— Я пришел сюда не закат ждать, а нашествия людоедов.

— А их тем более можешь не ждать, — усмехнулся Смотрящий в Ночь и спрятал член в леггинах. — Дубы обращаются в крутой склон, по нему еще надо суметь взобраться… А если кто Преющую Впадину вплавь преодолеет, то я ему сдамся без боя — от такого все равно не спастись…

Поднимающий Ветер расхохотался. Он всегда был щедрым на смех.

— Регола, не дурачь мальчишку…

— А с чего ж мне его дурачить, — удивился Смотрящий в Ночь. — Я только предупреждаю, что это самый скучный пост из всех… Сюда мусорщики разве что приходят помои свои сбросить… Пора бы уже плотиной заняться. Или Могуль захаживает, но он горазд только аппетит портить… К вони здесь привыкаешь, но к Предвещающему Грозу…

— Предвещающий Грозу? — переспросил Ачуда. — Нам не говорили его второе имя.

— Да он и сам о нем не знает. Это мы его так между собой…

— Такое имя звучит достойно, — оценил Ориганни. — Я бы с гордостью его носил.

— Перед кем бы ты его носил, если бы тебя все избегали? Не, Могуль не предвещает грозу. Он и есть гроза, если ему что-то не нравится. А ему всегда все не нравится…

— Нам пора, — сказал Уретойши.

Смотрящие в Ночь схватили друг друга за предплечья и стиснули их — таким был прощальный жест. Но у Ачуды с Ориганни был свой прощальный, а заодно и приветственный знак. Они выбросили кулаки с зажатыми копьями вперед и звонко соударились ими.

В который раз глаза Ачуды приковали странные рисунки, выжженные на древке копья друга — те были единственным украшением его оружия. А рисование в племени было под строжайшим запретом. Нельзя было вышивать изображения на ткани, рисовать углем на камне или древесине, складывать из веточек образы, нельзя было даже мочиться, выводя струей нечто похожее на символ — одному бедолаге за это воины однажды отхватили кинжалом мужское естество, чтобы преподать урок всем остальным.

Дело в том, что помимо Пожирающих Печень племени также досаждали и загадочные Танцующие на Костях. К счастью, этих было намного меньше, но их талант к неожиданным диверсионным ударам держали на ушах воинов и нервировали простых людей изо дня в день. Чуднее всего было разглядывать их трупы — выкрашенные целиком в черные и белые краски с колдовскими рунами поверх, в уши были продеты обломки трофейных ребер или ключиц, чтобы посрамить Отца. Но, пожалуй, самой странной особенностью их мертвых тел — живыми их брать никогда не удавалось — считались языки. У всех Танцующих на Костях они были вырезаны.

Говорящий с Отцом одно время тщательно изучал их трупы и в попытке вникнуть в мотивы их мародерства, пришел к выводу, что дикари верят в магию слов и изображений. Заблудшие души были далеки от представлений об единственном и истинном Отце и долга перед ним, и наверняка верили в какие-то глупости, вроде призыва темных духов и порчу, но поди, да попробуй разубедить животное, которое с детства насильственно утратило возможность к речи, и которое бурно реагирует на все, что хотя бы отдаленно похоже на знаки. Деваться было некуда. Нет рисунков — нет и Танцующих на Костях.

Но несмотря на строго соблюдаемый запрет, ночные поджоги вигвамов время от времени все равно происходили. Воины без устали патрулировали окрестность, пытаясь это предотвращать. Однако Смотрящим в Ночь позволялось на свой страх и риск наносить на свои копья гравировки — они все равно находились на границе, и были способны за себя постоять, так что Говорящий с Отцом смотрел на эти нарушения сквозь пальцы.

Ачуда с Уретойши приближались к Сосновой Тиши. Воздух здесь был чище, а деревья через ров — гуще. Красно-желтые сосны возвышались, а прогалы между ними, темные и молчаливые даже в дневное время, так и манили, предлагая углубиться в них, чтобы затеряться, забыться и прилечь отдохнуть навечно…

Мальчик судорожно вдохнул тянущийся через ров аромат хвои и влажных листьев. Как же ему не хватало вида зелени… Ему и всем его соплеменникам. Уретойши приблизился к куску изгороди.

— Только взялись ставить ее с парнем до тебя, но много не успели, — посетовал Уретойши.

— А что произошло с ним? — спросил Ачуда, хотя ответ был очевиден.

— Его не стало, — просто ответил ему Смотрящий в Ночь. — Так что со следующего дня продолжим тянуть изгородь вплоть до Открытой Ладони. Да и эту часть еще предстоит скрепить венцами, а я терпеть как не могу их плести… Надеюсь, ты любишь.

Ачуда прислонил свое копье к стене острога, а сам полез наверх. Угли в треножнике сильно отсырели и пахли едкой тоской. Окинув взглядом просторы позади них, он не увидел ничего, кроме одиноких и давно высохших пней. На смену синеве утреннего неба уже пришла сероватая дымка, тянущаяся от карьера, где уже вовсю шло освобождение Отца. Солнце тоже надежно заволокло ей, от чего то стало мутным и чахлым, как глаз мертвой сипухи, но слабее от этого припекать не стало.

— А чем тут заниматься днем?

Уретойши вместо ответа подошел ко рву, развернулся спиной и сделал сальто назад прямо в ров. Ачуда ахнул.

— Как ты теперь выберешься оттуда, учитель?

— В этом и вся игра, — улыбнулся Поднимающий Ветер, поднимая свое копье повыше. Его оружие было обвито змеиной кожей. — А как бы ты выбрался, попади сюда?

Ачуда не задумывался над этим. Он впервые видел ров вблизи.

На глаз можно было предположить, что тот шириной в восемь или десять локтей Арно — такое не каждый сможет перелететь в прыжке, — а стены почти что отвесные, глинистые, высотой в двое рослых мужчин.

— Я бы шел, пока не наткнулся на пост и позвал бы на помощь…

— Так не интересно, — отмахнулся Уретойши. — Своими силами бы как вылез?

— Начал бы рыть как можно выше. Земля осыпалась бы, и я ее утоптал…

— Это все не то… Смотри и запоминай, — велел Смотрящий в Ночь.

Отшагнув для разгона, он бросился на стену, оттолкнулся ногой вверх и выставил копье поперек. Тупой конец уткнулся в глину, а противоположную стену пробороздило острие, пока не застряло от своевременного разворота лезвием. Уретойши повис рукой на древке, что служило ему теперь перекладиной. Аккуратно подтянувшись и взгромоздившись на него с ногами, он снова прыгнул и уцепился за край рва.

— А как же копье?

Отряхиваясь, Уретойши дернул рукой, и его копье, взметнув комья глины, бросилось в раскрытую ладонь. Ачуда заметил сверкнувшую на солнце тонкую леску.

— Я так не смогу, — покачал головой мальчик.

— А ты пробуй. Спешить здесь все равно некуда…

Языки пламени взвивались из треножника, жадно пытаясь слизнуть с угольно-черного неба звезды. Говорящий с Отцом утверждал, что это искры, высеченные железом, до которых еще не добралась всепоглощающая Мать — этим объяснялось то, что они до сих пор не угасли и продолжали озарять путь сыновьям, которые поклялись освободить Отца.

Ачуда украдкой смотрел на Уретойши, стоящего на крыше острога, а Уретойши взирал на Скалящуюся Равнину, за которой находилось их племя. Прошло уже немало времени, но Смотрящий в Ночь даже не повернулся к деревьям, в которых прямо сейчас могли прокрадываться людоеды.

Ачуда откровенно этого не понимал, но может в этом заключалась какая-то военная хитрость? От Поднимающего Ветер ждать можно было что угодно, особенно после его трюка с леской на копье.

Но даже эта военная уловка не могла объяснить, почему граница приближена к стене деревьев вплотную, а не хотя бы на один полет стрелы Арно подальше, давая дозорным возможность хоть как-то подготовиться в случае, если враги скопом ринутся из мрака Сосновой Тиши в бой.

— Учитель, тебе разве не страшно, что они могут подкрасться незаметно? — не выдержав, вполголоса спросил Ачуда.

— Кто? — откликнулся Уретойши, медленно повернув голову на ерзающего внизу у костра мальчика. — А-а… и с чего это вдруг они должны подкрасться незаметно?

— Ну… Ты спиной к ним…

Уретойши небрежно фыркнул.

— Болтуна не хочешь? — спросил он.

Ачуда непонимающе наморщил лоб. Сгущающаяся над ними тьма и затишье, нарушаемое разве что треском головешек, его тревожили.

— Болтуна?

— Если знаешь, как правильно обработать живицу на огне, то ее можно жевать хоть до восхода. Всю ночь язык будет работать. Потому и прозвали болтуном. Сходи за тигелем — он прямо за бочонком смолы.

Ачуда выполнил указание и расселся у костровой ямы. Над ней сушилась на слабом огне барсучья шкура — днем Уретойши ходил в лес, оставив мальчика на посту одного. Освежеванная тушка же висела в подсобной, где хранился резервуар со смолой, лопаты, трутница, корзина для угля, составной лук с колчаном стрел и прочая утварь Смотрящих в Ночь.

— Клятые мухи, — шепнул Ачуда, заглядывая над жаровней в тигель. Угораздило же зачерпнуть крохотной чашечкой в объемистом бочонке маленькую черную муху.

Выплеснув содержимое в ров, Ачуда потряс тигель и, убедившись, что он пуст, вновь шагнул в подсобную острога. Здесь было темно. Доски, что образовывали крышу, тесно друг к другу прилегали — свету от жаркого пламени наверху сюда не удавалось просочиться. От живицы подымался плотный и убаюкивающий запах соснового бора. Снова наполнив тигель, Ачуда вернулся к костру и уже выругался громко.

— Что у тебя там? — воскликнул Уретойши. — Не шкуру мою спалил, надеюсь?

— У нас смола полная мух…

— Эй!.. — голос Смотрящего в Ночь изменился. — Ты что, не следишь за огнем совсем?

— А что с ним?

— Шкура стягивается от жара и выделяет сок. Угли все закапало, они еле дышат!.. Ты совсем что ли не видишь?

Ачуда тупо всматривался в дым, волнующийся над барсучьим мехом.

— Не вижу.

— Накинь еще углей.

Мальчик сходил за горстью и рассыпал в яму. Дым пошел сильнее.

— Да как можно-то углями затушить костер? — выругался Поднимающий Ветер и спрыгнул с крыши острога.

— Я не понимаю, я же их…

Отпихнув Ачуду, он опустился на четвереньки и стал прицельно дуть на головешки. Те покраснели. Вместе с тем взвихрилось облако золы, что запорошило глаза мальчику.

Закашлявшись, и пытаясь продрать веки, Ачуда пятился. Его мутило, а глаза дико слезились. Яростно протирая их, он привалился боком на стену острога. Но, судя по тому, как земля у него пошла из-под ног, это оказалось вовсе не стеной…

— Я же предупреждал, что изгородь не закреплена, — выкрикнул ему Уретойши, но было поздно.

Жерди, к которым прислонился Ачуда, качнулись и провисли надо рвом, а сам мальчик перевалился через них, зацепившись портупеей за стяг. Наплечный ремешок порвался, и портупея сползла с пояса до самых щиколоток Ачуды, а на них затянулась узлом. Мальчик беспомощно закачался надо рвом.

— Помоги!..

Уретойши бросился к поваленной изгороди, пытаясь придержать оставшиеся в земле жерди. Ачуда подтягивался, но пальцы не доставали до кольев. Ремешок опасно трещал.

— Помоги…

— Не вижу, где ты зацепился, — проворчал Поднимающий Ветер, слепо шаря рукой по кольям и вглядываясь в потемки рва, где висел вниз головой Ачуда. — Не дергайся, я тебя вытащу. Мне нужен огонь.

Он забежал в острог за факелом, окунул его в бочонок со смолой и нетерпеливо сунул в покрасневшие угли. Паклю быстро охватило пламя. Уретойши поднял факел над провисшей изгородью.

— Клятая плоть!..

Обжигающие смоляные струйки протекли на его пальцы. Уретойши зло закричал, пытаясь стряхнуть с ладони кипящую смолу — факел канул в ров, пролетев мимо головы Ачуды.

— Да чтоб тебя!.. — раздраженно вскричал Смотрящий в Ночь.

Шкура барсука свалилась в жаровню и начала тлеть. Жердь треснула, отчего мальчик с криком провис еще ниже.

— Прошу, помоги мне, я сломаю себе шею, — взмолился он.

— Подожди…

Уретойши бросил шкуру на землю и начал топать по ней ногами, но та продолжала тлеть — красные круги расползались по ней, жадно пожирая мех. Уретойши заглянул в подсобную, но к своей невыразимой злости не обнаружил кувшина с водой.

— Куда ты дел воду⁈

— Что? — донеслось изо рва. — Она же на крыше…

— Да, точно… — Уретойши уже и сам вспомнил, что отнес кувшин наверх, готовясь жарить на открытом огне мясо. — Ерунда какая-то… Погоди, не дергайся… Что-то здесь не так…

Смотрящий в Ночь выпрямился, пытаясь унять злость и раздражение. Его настороженный взгляд скользнул вдоль сосновых столбов. Ачуда снова подтянулся, пытаясь дотянуться пальцами до стяжки.

— Не дергайся, говорю, — негромко процедил Уретойши. — Только хуже сделаешь.

— Я сейчас упаду…

— Что бы мы не предприняли сейчас… Все будет ошибкой, и будет только хуже, — Смотрящий в Ночь напряженно вглядывался во тьму, будто надеясь на ответ. — Такого просто так не случается…

Внезапно его глаза расширились. По ту сторону рва из-за деревьев шагнул неизвестный. Борясь с вращением вокруг оси, Ачуда извернулся, пытаясь хоть что-то увидеть, но чем усерднее он пытался, тем сильнее его отворачивало обратно.

Неизвестный медленно приближался к краю рва. Нечто в его походке наводило на мысль, будто он сам не знает, чего хочет. Свет сигнального костра на крыше острога упал на него.

— Ты кто? — обрел дар речи Поднимающий Ветер. — Тебе здесь не место.

Тот ему не ответил. Он равнодушно взглянул себе под ноги и обнаружил под ними сухие комья земли. Наклонившись за тем, что поувесистее, неизвестный размахнулся и швырнул в задавшего ему вопрос.

Ком земли лениво летел прямо в лицо Уретойши, но тот был достаточно ловким, чтобы увернуться от такого неуклюжего броска. Он резко мотнул головой, уклоняясь. Ком пролетел мимо, но от слишком быстрого движения в шее Поднимающего Ветер что-то хрустнуло. Он как бы нехотя осел на колено, а затем беспомощно и без единого звука сорвался в ров, хрястнувшись об дно прямо на глазах Ачуды. Мальчик закричал.

Неизвестного, казалось, не было способно хоть что-то удивить. Он безучастно смотрел на подвешенного за ноги мальчика. По крайней мере, лицо было обращено к нему, но глаза будто уводило в сторону. Вязко-синие, как аконит. Зачарованно глядя в них, Ачуда перестал кричать.

Неизвестный нагнулся за еще одним комом и бросил в мальчика. Ачуда даже не предпринял попыток уклониться. Кусок глины пронесся мимо. Тот бросил еще один, но так же промахнулся.

Никак к этому не отнесясь, мужчина обвел напоследок своими аконитовыми глазами ров, острог, открывающуюся за ним Скалящуюся Равнину и, рассеяно развернувшись, скрылся в соснах.

Ачуда запрокинул голову. Его учитель лежал с удивленно раскрытыми глазами и неестественно подвернутой головой. Собрав волю в кулак, мальчик подтянулся еще раз — в этот раз ему повезло ухватиться повыше ремешка. Раздирая ногтями затянутый узел, он заметил, что к их посту приближались огоньки.

Первым подоспел Регола. Бегло осмотревшись, он взволнованно повел светочью над поваленной изгородью.

— Что произошло? Кто у вас кричал?

Во мраке нарисовалась скрюченная фигура Ачуды, покачивающаяся на портупее. Глянув ниже, Смотрящий в Ночь охнул.

— Нападение, — выдохнул Ачуда. — Помогите выбраться…

Со стороны Открытой Ладони прибежал еще один дозорный по имени Далик.

— Напарник в пути за подмогой, — отчитался он. — Они скоро прибудут.

Регола вручил побелевшему Ориганни факел, а сам протянул конец своего копья Ачуде. Мальчик ухватился, и его вытянули на поверхность. Острием наконечника разрезали ремень на лодыжках.

— Что произошло? — повторил Регола.

— Пожирающий Печень, — тяжело дыша, ответил Ачуда. — Он вышел оттуда… И убил учителя.

— Это невозможно, — процедил Далик. Вдалеке за ним прыгали и росли в размерах еще четыре огонька.

— Кто тебя связал?

— Никто. Это вышло случайно.

— Случайно? — глаза Далика подозрительно сузились. — Зачем ты пытаешься обмануть нас, мальчик?

— Клянусь костями, я не вру…

— Предвещающему Грозу споешь эту песню, — дозорный оглянулся на подоспевших.

Факелы в руках освещали хмурые лица двух старших Смотрящих в Ночь, бледного Могуля и запыхавшегося от долгого бега новоиспеченного Ждущего Закат Кобоку.

— Мальчишка говорит, что Уретойши убили.

Могуль шагнул к краю рва и заглянул вниз.

— Вытащите его, — отдал он приказ.

Двое Смотрящих в Ночь съехали в ров, а Регола вынес из подсобной моток запасной веревки. Братья просунули ее под мышками покойника.

— Тяните, — велел Регола остолбеневшим мальчикам. Те будто проснулись и вцепились в трос. — Вот, та-а-ак, взяли!..

Мертвец показался на поверхности. Могуль ухватил его за болтавшиеся руки и дотащил поближе к свету жаровни. Черные глазки изучающе скользили по мертвому телу.

— Не знаю, — молвил Предвещающий Грозу, поднимая тяжелый взгляд на содрогающегося от пережитого Ачуду. — Не знаю, от чего он мог так глупо погибнуть. Но я точно знаю, от чего погибнешь ты, если вздумаешь мне лгать…

Ачуда вытянул дрожащий палец в сторону Сосновой Тиши.

— Оттуда кто-то вышел… Пожирающий Печень. Он был один. Он бросил камень, вот этот, кажется… Учитель от него уклонился, но неудачно… Я слышал хруст в шее. Он скатился в яму, где уже висел я…

— Чушь, — буркнул Далик. Другие молчали, неотрывно глядя на мертвеца.

— Как он выглядел? — спросил Могуль.

— Леггины из кожи, — вспомнил Ачуда. — Почти как и у нас. Но верх без всего. И глаза у него синие, не совсем как у человека…

Лицо Могуля вытянулось. Повернувшись к старшим Смотрящим в Ночь, он обменялся с ними несколькими репликами на незнакомом наречии. Самые первые братья, включая Могуля, были родом не из племени Помнящих Предков, а из крохотной, кочующей общины, что величали себя Снежными Койотами. Но они первыми откликнулись на призыв вождя, с которым их что-то связывало в прошлом. Они первыми вызвались помочь ему в войне с людоедами.

— А волосы какого цвета? — вкрадчиво спросил Могуль.

Мальчик старательно нахмурил лоб.

— Обычные, черные… Но было так темно, и я висел вниз головой в яме со связанными ногами…

— Но кто тебя подвесил? Этот синеглазый?

— Нет, это вышло случайно. Хотя… — Ачуда покачал головой. — Не совсем случайно. Нам с учителем сильно не везло. С каждым новым мигом неудач становилось все больше… Учитель тоже это заметил и сказал мне — подожди, иначе будет только хуже…

— Не везло? — подал голос Далик. — А может, это ты столкнул с обрыва ничего не подозревающего Уретойши так, что он свернул себе шею? И не придумал ничего лучше, чем сломать изгородь и привязать себя к петле, чтобы никто не подумал на тебя?

— Заткни свой сраный рот, пока я не перерезал тебе горло, — негромко отозвался Могуль.

Далик неверяще вылупился на командира Смотрящих в Ночь, но тот смотрел на него абсолютно серьезно. Остальные братья предпочли промолчать. Далик пожал плечами и отодвинулся в тень от острога.

— На его животе был шрам? — вдруг спросил один из пожилых Смотрящих в Ночь.

Ачуда изо всех сил напряг память.

— Да, что-то вроде пятна, но на груди. Прямо там, где у нас бьется сердце. Но это не выглядело, как шрам. Скорее родимое пятно…

— Это шрам, — мрачно ответил Смотрящий в Ночь.

— Вы его знаете? — не выдержал Ориганни. — Это кто-то из Пожирающих Печень?

— Нет…

— Кто же тогда?

— Вы, трое, — Могуль вдруг выпрямился во весь свой немалый рост, уставившись на мальчишек. — Встаньте передо мной.

Ачуда и Ориганни боязливо переглянулись и повиновались. Третий мальчик Ждущий Закат замер рядом с ними.

— То, что вы сейчас услышите, превратит вас в Смотрящих в Ночь, либо… — Предвещающий Грозу выразительно покосился на тело Уретойши, — … в него. Зависит от вашего выбора.

Ачуда покосился на других. Его друг подрагивал, как натянутая тетива. Старшие Смотрящие в Ночь будто в угрюмом предвкушении застыли позади мальчиков. Регола сел у костровой ямы и не отрывал напряженных глаз от пламени.

— Как известно, настоящим Смотрящим в Ночь можно стать только после того, как Ждущий Закат застанет покушение на границу и сумеет выжить. Некоторые ждут этого события по нескольку зим. Есть такие, кто ждет до сих пор. Но вам троим повезло в первую же ночь, — Могуль скривил жесткие губы. — Уверен, братья еще будут травить про вас байки…

— Но ведь только Ачуда застал, — возразил Ориганни. — Мы ведь опоздали…

— Нет, вы вовремя, — ответил Могуль и вытащил из-за пояса крик.

На глазах потрясенных мальчишек, он его воткнул в живот Уретойши и сделал размашистое движение. Дымящиеся внутренности посыпались на темную землю. Запустив в него руку по локоть, Могуль вырвал сердце и бросил в огонь, заставив Реголу с мрачным видом отпрянуть.

— Вы не хотите, чтобы его сердце досталось Пожирающим Печень? — дрожащим голосом догадался третий мальчик.

Могуль сорвал с изуродованного тела пончо и вытер руки от крови.

— Пожирающих Печень не существует.

Какое-то время было тихо, и только костер сердито постреливал от упавшего в него сердца — влажного и сочащегося красной жижей, что вспенивала черные угли.

— А с кем… с кем мы тогда… воюем? — тупо спросил Ориганни.

— С предателями своей крови, — пояснил ему Могуль, пристально отслеживая изменения на лицах мальчишек.

Перед глазами Ачуды все плыло, происходящее казалось ему дурным сном. Всю жизнь его готовили к войне с людоедами, учили доблести и самопожертвованию, а сегодня утром его вдруг посвящают в Ждущих Закат, а ночью — сразу в Смотрящие в Ночь. Его любимый учитель по нелепой случайности самоубился, либо убит непонятным колдовством, а командир утверждает, что никаких Пожирающих Печень не существует. Это точно было сном, и сейчас его вот-вот должен разбудить утренний вой Посланника Зари и его удары в гонг железной болванкой.

Все плыло, и он уже готов был проснуться, и только внимательный взгляд черных и жестоких глазок, искоса смотрящих прямо на него, не позволял ему этот сон покинуть.

— Хочешь что-то спросить? — еле разжал губы Могуль, пожирая взглядом Ачуду.

Мальчик качал головой, мечтая и в то же время боясь от него отвернуться.

— Кто такие предатели крови? — надтреснутым голосом спросил Ориганни.

Черные глазки испытующе вперились в его друга.

— Те, кто предпочли бежать из нашего племени, чем трудиться на его благо. Но на то воля вождя, а я не его ручная собачонка, чтобы кого-то по его указу принуждать. Будь моя воля, я бы позволял этим тушканчикам рвать когти, да куда хотят… Но послушайте вот что, — Могуль поднял свой окровавленный крик. Тот был из полой кости, с острым срезом и шишковидным концом на эфесе. Если такой воткнуть в живую плоть, то из проделанной дырки в рукоятке начинала струиться кровь. — Наши земли заполонили бледнолицые. Эти твари… Этот скот с волосней на морде, — его жуткое, исполосованное старыми порезами лицо скривилось, а пальцы на эфесе побелили, — охотно принимает к себе наших женщин и льет в их животы свое грязное семя. А те и рады стать его подстилками… А мужчин они делают рабами. Но те и не против — лишь бы голодом не морили. Таких лучше убивать своими руками, чем отдавать их в белые — вонючие и волосатые. Согласны?

Глаза Могуля горели, и он заглядывал в лица мальчишек, будто ища в них поддержки. Но те выглядели, как неживые.

— Смотрящий в Ночь стоит на границе, чтобы отлавливать предателей. Перехватывать их и потрошить. Врать в лицо родным убитого, врать своим женщинам, врать своим детям, и детям, что хотят присоединиться к нашим рядам. Смотрящие в Ночь нужны, чтобы сплачивать племя. Пусть и страхом. Пусть и ложью. Но по-другому никак.

— Воины тоже знают об этом? — чужим голосом спросил Ачуда.

Могуль придирчиво вглядывался в мальчика, прежде чем ответить.

— Оружием у нас оснащают лишь тех, кого до этого уже вооружили знаниями, и кто доказал свое умелое обращение с ними… — уклончиво произнес он.

Ачуда не выдержал, и его губы затряслись.

— Мой отец… Он все знал… Выходит, что мою мать…

Предвещающий Грозу брезгливо отвернулся, не вынося вида слез.

— Я же предупреждал, что девчонкам на границе не место… Твоему отцу надо было пристроить тебя на кукурузных полях к другим женщинам… Такой ты нам здесь не нужен. Или ты полагаешь, что к тебе будет особое отношение? Думаешь, что надавишь на своего папашу, и я разрешу тебе лить слезы на каждом углу?

Ачуда тяжело дышал, борясь со всхлипыванием, но голос Могуля все повышался, и сдерживаться становилось все труднее.

— Нет. Я не оставлю тебя на границе, — решил командир. — Да и к другим женщинам тебя тоже нельзя, ты все разболтаешь… Всех нас предашь. Тут только один выход…

Мальчик в слезах попятился.

— Мой отец — воин племени!.. Пусть он придет!..

— И что он сделает? Убьет тебя вместо нас⁈ — вскричал Могуль и тут же повернулся к Ориганни. — Ты! Вспори ему живот. Сейчас!..

Тетива в теле друга, которая все это время была натянута, не выдержала и лопнула. Ориганни обмяк, и его ноги подкосились. Держась и опираясь на копье двумя руками, он поднял мутный взгляд на Предвещающего Грозу. Тот глядел теперь только на него и ждал.

— Ты не расслышал мой приказ?

Ориганни с трудом покосился на сгорбившегося в страхе Ачуду и покачал головой. Могуль шумно выдохнул.

— Наглости я не потерплю.

Не успел Ориганни ничего понять, как острие крика впечаталась ему за грудину. Кровь хлынула струей из эфеса. Могуль почти что ласково придержал второй рукой за спину всхлипнувшего мальчика, и когда тот обмяк на ноже, он столкнул его на землю.

— А теперь слушай сюда, девчонка… Твой учитель Уретойши, известный как Поднимающий Ветер, пал, защищая нас от полуночного нашествия Пожирающих Печень. Тебя же сперва захотели поиметь, поэтому убивать не стали, а связали и подвесили над канавой для утех… Но бравые мужи с Открытой Ладони и Желудевого Порога пришли на помощь и отбросили человекоподобных тварей обратно в лес. Один из Ждущих Закат по глупости погнался за ними вслед, за что поплатился… Его сердце, печень и все нутро было вырвано и сожрано на месте… Так ты расскажешь всем, кто тебя спросит… Постарайся, чтобы тело твоего дружка соответствовало этой байке, в которую все равно никто не поверит, если станешь всех заверять, что тебя не успели отыметь… Мой тебе совет, девчушка. Срежь свои прелести, пока в одну из ночей на границе не произошло ровно то, что я сейчас и описывал… И если мне хотя бы раз взбредет в голову, что ты готовишься нас предать, тебя не спасет даже твой влиятельный папаша… Потому что его я убью первым… Прямо на глазах вождя. А тот и бровью не поведет, можешь не сомневаться… Кстати, на счет папаш и мамаш, — Могуль рывком повернулся к Кобоке с посеревшим лицом. — Как поживает твоя семейка?

— Х… х-хорошо… — промямлил третий мальчик.

— Это у вас же недавно случилось пополнение? — наморщил лоб Могуль. — Девочка, кажется… Твоя маленькая сестра?

— Да, командир, — чуть увереннее ответил мальчик. — Йолли.

— Йолли, — медленно повторил Предвещающий Грозу. — Что ж, надеюсь, с твоими родителями и Йолли все будет в порядке, и с ними ничего плохого не произойдет. Я очень на это надеюсь…

Подозрительно оглядев всех напоследок, Могуль еще раз вытер крик о скомканный пончо мертвеца, подобрал факел и зашагал обратно в сторону Открытой Ладони.

— Ты слышал его приказ, — сказал Далик, встряхивая Ачуду. — Меньше думай, больше делай.

Ачуда бессильно склонился над другом и осторожно перевернул его лицом вверх. Застывшие глаза неподвижно любовались чернильным небом. Рот был сомкнут, но тоненькая струйка крови успела протечь на его упрямый подбородок. Мальчик смотрел на него, не веря, что рот его друга больше не разинется для шутки, для ободряющего слова, для зевка или ругательства, больше не окликнет его по имени…

— Давай я им займусь, — буркнул Регола позади Ачуды, сжимая его плечо.

— Командир не тебе это поручил, — возразил пожилой Смотрящий в Ночь, отвлекшись от погрузки тела Уретойши на носилки. Далик собирал разбросанные по земле внутренности и швырял их в жаровню.

— Он был моим напарником, а не его… Мне за него отвечать…

— Едва ли командира проймут твои слова, когда он узнает, что его снова ослушались.

— А как он узнает? Ты ему что ли нажалуешься?

Старший Смотрящий в Ночь приблизился к Реголе, и его голос задергался от брюзжащего, снисходительного посмеивания.

— Жаловаться я не намерен, — заверил он. — Да и какой смысл, если это вместо меня сделает безвольный мальчишка. Если он не способен удержать слез, то слов и подавно не сумеет… Пусть замарает свои ручонки. Только так они, возможно, достаточно огрубеют, чтобы своевременно хватать себя за горло, когда то решит отрыгнуть не в те уши лишнего… Могуль знает, что делает… И лучше не вмешивайся в его указы.

Ачуда повернулся к ним с каменным лицом.

— Вас волнует только то, кто его будет разделывать? Он, по-вашему, туша забитой скотины? Он был моим другом. Больше у него никого не было… Его не будут оплакивать родные. Его забудут сразу после того, как увидят… А ведь он хотел их всех защищать. Как же мы ошибались… — мальчик горько поджал губы и закачал головой, не в силах подобрать слова.

Смотрящие в Ночь переглянулись.

— Я же говорил, он нас всех сдаст.

— Ему нужно время, — Регола обнял за плечи старших братьев, увлекая их в сторону. — Эта потеря закалит его дух, и ему не будет равных. Вы ему потом и в подметки не сгодитесь…

— Да-да, — едко проворчал Далик, берясь за поручни носилок — третий мальчик по его щелчку пальцев взялся спереди. — Вот только не удивляйтесь, братцы, если завтра на вас скопом бросится разъяренный люд, вооружившись мотыгами и заточками — сразу после того, как у этой слезливой душки закончится смена. Мир в племени и так уже держится на соплях — жиже и зеленее, чем сейчас под его носом…

— Я все сделаю, — процедил сквозь зубы Ачуда. — Просто дайте мне побыть с ним еще немного.

Мужчины еще какое-то время понаблюдали за ним, сидящим над мертвецом, придерживающим его за голову и что-то шепчущим, соприкоснув лбы, и махнули рукой. Ачуда не вслушивался в их прения. Но одно слово все же добралось до его слуха. Оно было одобрено глумливыми хохотками и разочарованными вздохами. Мальчик не подозревал, что впредь это слово будет за ним следовать и насмешливо блуждать на чужих устах, стоит ему только объявиться на горизонте. Слово, что поразительно емко и точно отражало сущность и предназначение Ачуды, которые другие в нем сумели разглядеть.

— Утешающий Мертвых.

Макхака, по прозвищу Замечающий Красоту, тяжело размахнулся и отвесил убойный подзатыльник тощему водоносу. От удара тот перелетел через телегу, опрокинув и разлив пару кувшинов с водой.

— Почему мы тебя должны ждать, червяк? — прогудел Макхака распластанному телу, но то не отвечало ему и не шевелилось.

Сагул перешагнул через водоноса и взял уцелевший кувшин. Кадык мощно задвигался, расталкивая толстые шейные жилы, вода заливала кирасу. Утолив жажду, он протянул Макхаке остатки, а сам покосился на лежачего паренька.

— Ты его убил.

— Да с чего бы, — Макхака сделал пару могучих глотков, а остальное вылил себе на бритую макушку. — Дурь из него выбил, да и только.

— Дурь — это все, что в нем было.

Жигалану надоело изображать, что он слеп. Отшвырнув точильный брусок и свой акинак, он шагнул к распростертому телу и приложил ладонь к груди. Затем и вовсе прильнул к ней щекой, прислушиваясь.

— Друже, ты что-то совсем без девах одичал, — сделал выводы Макхака, свысока наблюдавший за ним. — Уже и мужские титьки готов облобызать…

— Замолкни, — посоветовал Жигалан, напрягая слух. — Да, сердце у него еще поет. Давай сюда, — он вырвал у воина кувшин. Вода там уже плескалась на самом дне.

Жигалан набрал полный рот и распылил в лицо водоносу.

— Бабенку бы сюда, так сразу бы ожил, — бухнул Сагул.

— Да-а, — широко зевнул Макхака, не потрудившись прикрыть свой зев, полный кривых, желто-серых зубов. — Бабенку бы сюда сейчас самое-то…

Третий воин похлопал по лицу паренька, но тот в себя не приходил. А ведь начнись уже их тренировка, ни у кого бы не нашлось времени его прихлопнуть. Сагул и Макхака уже забыли про водоноса, стоя и обмениваясь похабными шутками, приправленными грубым гоготом. Жигалан стиснул челюсти.

— Ты смотри-ка, — жесткие брови Сагула изумленно вздыбились, глаза щурились в сторону лошадиного загона. — Неужто Отец и впрямь существует и слышит наши молитвы?

Воины присмотрелись. На горизонте широкого манежного поля показалась фигурка. Но не та, которую они терпеливо ждали уже третий заход ширококрылого кондора, что время от времени делал неторопливый круг над Материнским Даром и границей бескрайних прерий. Эта фигурка была куда повыше, поизящнее и не шла вразвалку. Ее бедра сладко покачивались, хотя та пыталась — и мужчинам это было видно, — скрадывать размах своих чресел, и идти деревянным шагом, словно опасаясь, что ее заподозрят в желании кого-то обольстить.

Остальные мужчины, бесцельно слоняющиеся по манежу и лениво размахивая руками, начали стягиваться к главному помосту, где уже скучала троица. Каждый был облачен в кирасу из шерсти и железных пластин. У некоторых она дополнялась поножами грубой выделки на ремешках и наплечниками, что удваивали внушительность фигуры воина и устрашали простой люд, но на деле серьезно сковывали свободу телодвижений своего носителя.

Эти нехитрые доспехи подпоясывались массивным ремнем, к которому крепились ножны для акинака и узкого кинжала. Также на пояснице была петличка, на которой бился о зад при ходьбе маленький круглый щит. Ноги воинов покрывала короткая, из чешуйчатых полос юбка по середину бедра. Ступни же были вдеты в мокасины из сыромятной кожи, что украшались орнаментом из игл дикобраза и защитной железной пластиной, вдетой в подошву.

Акинаки, доспехи и остальное снаряжение воинов ковал лично Мордовал, — близкий гвардеец вождя, что любил свободное время проводить в кузне, — его изделия получались грубые, тяжелые и незатейливые, под стать вечно распаренной физиономии их создателя, но со своей задачей они справлялись превосходно. Кинжал Сагула был неровным, лезвие — рябым, эфес же походил на кусок шишковатого навоза, однако всего с одного взмаха у воришки, что позарился на початок с кукурузного поля советника Ог-Лаколы, отлетели сразу четыре пальца на руке.

Но по большому счету, вся эта груда металла, которую они изо дня в день таскали на себе — кто с гонором и вразвалку, а кто с усталым раздражением, — использовалась по назначению так редко, что Жигалан порой начинал завидовать обычным соплеменникам, что разгуливали в струящейся на ветру шали, в наплечном пледе или вообще с голым торсом. Истекая кислым потом под кирасой, он завидовал им, но ровно до того момента, пока снова не становился свидетелем картины, похожей на ту, что разыгралась только что у телеги с водой.

Мужчины оживленно столпились у главного помоста. Мало кто из них обратил внимание на лежащего водоноса — все глазели на подошедшую молодую девушку. Та была в одежде не из их мира. Обтягивающие стройные ноги кальсоны из неизвестного материала, подчеркивающие все то, что обычно скрывалось у женщин под жесткой тканью циновки, съедающей форму туники или штанов из сыромяти. Грудь же ее наоборот была скрыта короткой и пышной рубашкой цвета облаков, что не дотягивала и до пупка — маленького и аккуратного. Волосы подобраны и спрятаны под странным головным убором, который их военачальник чванливо именовал шляпой. Из кукурузных листьев, с широкими полями, что прятали острое, молочного цвета личико от лучей беспощадного солнца.

Последние шаги к помосту у нее были очень неуверенными — будто девушку заставили приблизиться к стае койотов, грызущихся за кусок мяса, и отобрать его у них. Ее руки судорожно скрестились чуть ниже груди — наверное, так она пыталась прикрыть свой обнаженный живот, — а коленки, торчащие через тонкую ткань, щемились друг к другу, будто девушке не терпелось помочиться. Но присмотревшись к ней, Жигалан догадался, что так она желала спрятать от глаз свою тайную сладость, которую излишне подчеркивал шов кальсон. Девушка чувствовала себя в этих откровенных одеждах беззащитной, но ей явно не хватало ума, чтобы понять — эти одежды наоборот ее надежно защищали, давая всем присутствующим понять, кому именно принадлежит тщетно скрываемая ей сладость.

Замечающий Красоту вышел вперед, зорко и голодно разглядывая девчонку. Его рот полураскрылся, будто желая что-то рявкнуть, но темные глазки терялись в шнурках ее белой рубахи.

— Где Бидзиил? — наконец проревел он.

— Владыка просил передать, — дрогнувшим голосом начала вестница, — что после сегодняшней ночи, у него не осталось на вас сил.

Макхака громко и презрительно фыркнул, отвернувшись. Остальные мужчины заворчали вперемешку со смешками.

— А когда это он на нас их тратил…

В глубине души Жигалан был согласен с Макхакой. Их глава военного совета куда охотнее проводил время со своими наложницами, которым не было счету. Молодые, а порой и незрелые девушки, взятые якобы для ухаживания за его садами в Материнском Даре.

Конечно, простой люд догадывался, чем там занимаются самые нежные и прекрасные цветки из их общины. Злобные и возмущенные шепотки гуляли по племени, подобно предгрозовому ветерку, но лезть проверять воочию никто не смел — да и сами девушки не жаловались, видимо, предпочитая терпеть на себе лишь одного Бидзиила, вместо таких, как Замечающий Красоту и его ждущих своего череда братьев, которые до них доберутся рано или поздно и будут добираться регулярно, останься они в племени среди тех, кто не имел влияния и защиты. А Бидзиил был один на них всех. И если владыка не придумывал очередного способа, как задействовать всех девушек разом, тем только и оставалось, что нежиться в саду среди плодовых деревьев, да плескаться и хихикать в прозрачном водоеме днями напролет.

Но если у Бидзиила даже на всех своих наложниц не хватало сил, стал бы он их растрачивать на свой взвод? Само собой, но при условии, что ему вдруг хотелось пощекотать свое самолюбие как-то иначе. Он выдумывал экзотичные и откровенно бесполезные техники боя или упражнения на силу, опираясь на свою далекую, закрытую лоном Материнского Дара от внешнего мира фантазию.

Жигалан и другие воины до сих пор не могли забыть его Пляс Вожака Бизонов, когда Бидзиил велел пятерым воинам встать в круг и изобразить врагов, что готовятся напасть. Сам же глава военного совета замер в центре круга на четвереньках. Отдав приказ на него наступать, он вдруг начал с ревом только что оскопленного мерина прыгать с рук на ноги, то лягая, то толкая руками тех, кто подходил к нему слишком близко. Воины заведомо отводили акинаки в сторону, надвигаясь на него и еле сдерживали смех, просто дожидаясь, когда их военачальнику надоест и он закончит. Мужчин смущали две вещи. То, что Бидзиил это делал на полном серьезе, а после небрежно поощрял заимствовать его прием, но строго без оружия, так как в отличие от него другие воины не такие уворотливые, поэтому могут друг друга поранить. И то, что Бидзиил был то ли названным братом, то ли в самом деле младшей родней самого вождя, и тот относился к нему соответствующе.

Но за возможности, что открывались перед каждым, кто облачился в кирасу и присягнул совету, — возможности, от которых закипала кровь, и пробуждалось все самое животное в мужчине, — это легко было стерпеть. Да и в целом, Бидзиил больше доставлял мужчинам смеха, чем реальных хлопот, поэтому они единодушно предпочли ему подыгрывать.

Конечно, были среди воинов и те, кто наотрез отказался ему льстить. Все помнили давнюю историю с пожилым воином Чунгой, Спящем на Острие. Когда Бидзиил отказался поверить, что на самом деле не он уворачивается от акинака, а Чунга уворачивает акинак от него, и решил это доказать, в очередной раз продемонстрировав Прыжок Королевской Пумы, — когда на вооруженного врага предлагалось попросту запрыгивать, как можно выше, метя на голову, — Чунга не стал далеко отводить меч. Глава военного совета тогда не посещал манеж почти все лето из-за распоротого бедра, и вместо него тренировки возглавлял Сагул.

Но когда он вернулся, то хладнокровно приказал воинам вырыть узкую яму глубиной по шею и засунуть в нее Чунгу. Взвод тогда переглянулся, — каждый взвесил в уме перспективы, — и дружно исполнили приказ. Чунга сопротивлялся, но ему сломали руку в локте. Когда же на поверхности осталась торчать лишь его сквернословящая голова, а тело по шею было намертво сковано землей, Бидзиил неуклюже разбежался и пнул по ней той самой ногой, в которую его ранили. Голова хрустнула в шее и замолкла. Позже ее клевал ширококрылый кондор со своими подрастающими птенцами. Череп до сих пор блестел на солнце у лошадиного загона и напоминал остальным, что бывает, если ставить под сомнение таланты Побеждающего Всегда.

Если воины не подыгрывали ребячливым фантазиям своего военачальника, то нарезали круги по манежу в полной экипировке, боролись друг с другом на песке, устраивали забеги на лошадях, швыряли кинжалы в одинокий и ссохшийся дуб или, что происходило куда чаще всего остального, смаковали подробности своей охоты на женщин.

Беспредел воинов не был узаконен вождем — люди бы это попросту не приняли. Но он и остальные советники охотно закрывали глаза на ежедневные домогательства со стороны взвода — при условии, что это не происходило в открытую, и в произошедшем появлялась хотя бы малейшая возможность усомниться. Женщин молодых и старых, повенчанных и вдов, девственниц и даже давно переставших кровоточить подкупали, одурачивали, шантажировали, угрожали им и в крайнем случае, если не срабатывало все остальное, молча насиловали чуть ли не за первым же поворотом тропы в кукурузном поле.

Возмездие редко настигало воинов, да и если оно происходило, то было фальшивым — насильника якобы бросали в яму на несколько лун, без возможности его проведать, хотя на деле тот продолжал вкушать свободу, пусть и с некоторыми территориальными ограничениями. Но вне зависимости от того, наказывались воины или же их вину не удавалось подтвердить, если об этих происшествиях заговаривали в племени уж слишком часто, негодование людей начинало плескать за край — чего конечно же вождю совсем не было нужно. Домогательства на какое-то время сводились на нет, но вскоре с новой силой возобновлялись.

Прошло много-много зим и взвод, практически неизменный с той самой поры, как Пу-Отано засел в Скальном Дворце, а Бидзиил — в Материнском Даре, выработал безошибочное чутье на слабину женщин. Они трезво взвешивали все риски и старались действовать без шума и грязи — по сути, это было единственным, в чем воины за столько времени стали искусны. В остальном же они так и остались увальнями в железе, обросшими мышцами и жиром, злоупотребляющие силой и властью перед теми, кого они якобы поклялись защищать от незримого врага. Но никаких врагов не было. Это знал Жигалан. Это знали и все остальные гогочущие мужчины в кирасах.

Но в то же время Жигалан не знал, зачем вообще были нужны эти тренировки чуть свет. Конечно, тут напрашивалось очевидное объяснение — чтобы люду в своих убогих лачугах было спокойнее, а тем, кто в этих самых вшивых лачугах мыслят переворот — наоборот, тревожнее, от того что воины всегда в ударе. Но ведь манеж скрыт от их глаз. Узкий хребет Материнского Дара загораживал его от остального племени — сюда захаживали только водоносы, да конюхи. Как утверждал Замечающий Красоту, чтобы держать люд в страхе, достаточно было просто держать ладонь на рукояти акинака. А порой было достаточно одного лишь вида раскормленного брюха Макхаки, в котором сил было куда больше, чем в полудохлых телах соплеменников. Вся задача воинов сводилась к одному — просто быть на глазах людей. А просто быть было скучно. Но мужчины давно нашли, чем себя занять.

Жигалан искоса поглядывал на братьев, что как бы невзначай зашли за спину вестницы Бидзиила и похотливыми телодвижениями давали понять ухмыляющимся воинам на помосте, насколько же та хороша сзади.

— А еще владыка хочет, чтобы вы узнали, через что ему пришлось пройти этой ночью… — проблеяла девушка. Воины расхохотались.

— Тебя Моёмой звать? — поинтересовался у нее улыбчивый воин с небрежной гривой темных волос и выразительным подбородком, по прозвищу Истекающий Сиропом. — Или Пэпиной?

— Онэта…

— Милая Онэта, — зубы Истекающего Сиропом были белыми и ровными, в отличие от большинства его братьев. — Ответь мне от всего сердца — ты в самом деле веришь, что нам интересно, скольких из вас поимел за ночь Побеждающий Всегда?..

Онэта заробела пуще прежнего. Мужчины урчали от смеха.

— Владыка сказал, что воинам это важно знать, и они не должны повторять его ошибок, из-за которых можно не вовремя лишиться сил и проиграть битву…

— Битву с кем? — уточнил улыбчивый, но Сагул грубо толкнул его в плечо. Наложницы Бидзиила не были посвящены в тайну племени, пусть и не покидали стен Материнского Дара.

— … он сказал, что вы вряд ли когда-нибудь столкнетесь с тем, с чем столкнулся он… Но его владычество великодушно признал, что порой бывает так, что и летом выпадает снег…

— Очень великодушно каждый раз напоминать, что у нас нет своего гарема, ничего не скажешь… — проворчал Истекающий Сиропом. — Летом выпадает снег, эка он придумал… Еще сказал бы, мол, бывает и так, что Пу-Отано снимает со своей головы роуч…

— … или ловкач Уретойши сворачивает себе шею, — обронил кто-то под ухом Жигалана. Он повернулся. На него многозначительно пучил глаза Обабро, любивший патрулировать племя по ночам.

— Это не с ним отправили моего сына? — нахмурился Жигалан.

— С ним. Потом расскажу… — пообещал воин, возвращаясь вниманием к Онэте.

— Мы всего лишь воины, — продолжал сокрушаться Истекающий Сиропом, — которые покорно мчатся туда, куда владыка направляет свой начищенный до блеска акинак… Или его владычество желает, чтобы мы впредь защищали его от тех, кто высасывает из него все силы?..

— Да, может, ему помощь нужна?..

— Тихо, — рявкнул Сагул, перекрывая одобрительный мужской гомон. Он сделал примирительный жест девушке, чьи нежные скулы уже начали пунцоветь. — Если Бидзиил считает нужным передать подробности, то мы все во внимании…

— Началось все с того, что наши глупые младшие сестры Натта и Жужжанна решили полюбоваться закатом над самым обрывом…

— Это тот, что прямо за расщелиной в водоеме? — бросил Истекающий Сиропом. — Туда и дикой кошке-то не пролезть…

Сагул двинул ему наручем в живот, и улыбчивый воин со стоном согнулся.

— Что было дальше? — потребовал он у Онэты.

— Но они споткнулись и сорвались. Жужжанна успела ухватиться за край и позвала на помощь. К ним подоспела Таяна, но когда она подала им руку, то сорвалась сама. Теперь уже Таяна держалась за край и звала на помощь… И так все наши сестры сорвались, пытаясь помочь остальным. Мы все висели над обрывом, держась друг за дружку, и громко звали владыку, умоляя его прийти… Как вдруг, владыка предстает перед нами во всей своей красе…

Макхака смотрел на блеющую вестницу своим жестоким лицом со свернутым носом и слушал, Жигалан прятал улыбку, другие же воины кусали себе кулак, чтобы сдержать рвущийся наружу хохот.

— Владыка как и мы, поскользнулся, но успел ухватиться за край. Теперь уже никто не мог помочь нам. Владыка держал нас всех одной рукой, а на второй пальцы соскальзывали с подлого камня… Но тут его силач в штанах стал быстро расти. Его владычество приказал Юльджеде, которую держал за руку, схватиться за своего силача, а сам вцепился освободившейся рукой за обрыв… Его силач поднялся до самой груди, вместе с Юльджедой и всеми остальными, кто держал ее за руку, и мы по очереди взобрались на обрыв. Его владычество залез последним, он очень тяжело дышал… Мы не знали как ему помочь и умоляли его сделать с нами все, что он только захочет…

Лицо Сагула обратилось в камень — он стойко продолжал отвечать мрачной серьезностью на слова запинающейся девчонки. Воины же позади оказались куда менее сдержанными — самых ослабевших от беззвучного смеха товарищи поддерживали за плечи, не давая упасть, а такие как Хобба и Безухий Дулбадан так вообще слегли рядом с распластанным водоносом, но в отличие от него, их тела не были неподвижны, а лихорадочно сотрясались.

— На этом все?

— У Побеждающего Всегда истории не заканчиваются так просто… — просипел Истекающий Сиропом, чья раскрасневшаяся голова выглядывала из-под локтя Макхаки. Тот сжал ему шею сильнее, не дав договорить.

— Владыка велел возвращаться в сады обратно через расщелину, но когда очередь дошла до него, он не смог пролезть — его силач по-прежнему был огромен и простирался вперед, подобно могучему дереву…

— Так чего не перелез по нему через гряду?

— Тихо!..

— Владыка сказал, что выход только один… Мы трудились всю ночь, пытаясь задобрить его силача, но он все никак не желал изливаться… И его владычество уже тоже не мог… Но тут мудрая Юльджеда предложила нам взяться ладонями за его силача всем разом…

— Обеими ладонями? — уточнил Сагул.

— Да, — не моргнув, ответила Онэта.

Сагул сурово повернулся к братьям — те уже просто устало качали головой.

— И как, хватило на его силаче места для всех ваших ладошек разом?

Девушка покивала.

— Когда мы сделали то, что предложила мудрая Юльджеда, силач его владычества излился так, как никогда не бывало раньше… Его владычество громко кричал и требовал направить его на расщелину — мы повиновались… Камень крошился, и расщелина расширялась, так что мы свободно прошли сквозь нее все обнявшись… Но тут до нас донесся далекий крик Посланника Зари, и владыка упал без сил… Последнее, что он успел нам прошептать, перед тем как провалиться в могучий сон, чтобы мы предупредили его бравых воинов и рассказали о его подвиге во всех деталях…

— Ну что ж, Побеждающий Всегда… не удивил, — проговорил Сагул. — Ему нужен отдых после такого подвига… А тренировку возьму на себя я.

С этими словами он зашагал к лошадиному загону. Истекающий Сиропом проводил его взглядом.

— Милая Онэта, — снова обезоруживающе улыбнулся он девушке. — Бидзиил лично подбирал тебе эту прекрасную одежду, чтобы ты могла предстать в ней перед нами?

Онэта робко кивнула.

— А когда он успел? — деланно нахмурился Истекающий Сиропом. — Если не ошибаюсь, он провалился в сон, едва успев распорядиться, чтобы вы донесли весть о его подвиге…

У девушки на краткий миг вытянулось лицо, но тут же оно скрылось в тени широкополой шляпы. Макхака глядел на нее сверху вниз, и прямо на глазах наливался кровью.

— Д-да-а, — проблеяла она, — но перед этим влады…

— Ты еще немного здесь постой и я решу, что Бидзиил послал тебе передать приказ, чтобы мы отвели с тобой душу. А ты и сказать боишься. Вот лучше и молчи, пока твоя задница не треснула от моего члена, — гаркнул Макхака.

Девушка в ужасе отшатнулась от его голоса и потрусила обратно в Материнский Дар. Воины с кривыми улыбками переглядывались. Негоже было зариться на наложниц их жадного военачальника. Но Макхака был известен своим боевым нравом, и даже сам Бидзиил нередко заливался от его грубых шуток — они их явно сближали. Но все же не настолько, чтобы делиться лучшими женщинами.

— А ты чего зубы скалишь? — повернулся Макхака к Истекающему Сиропом. — Откуда знаешь про расщелину за водоемом? Плавал там что ли?

Лицо улыбчивого воина застыло. Замечающий Красоту нависал над ним, как грозовая туча.

— Думаешь, что лучше нас всех?

— А что, для этого надо быть лучше всех? Вот не знал, — пожал плечами Истекающий Сиропом. — Не на одного же Бидзиила деточкам смотреть до конца своих дней… А вам-то что мешает?

— Уважение.

Истекающий Сиропом фыркнул.

— Если эти сладкие деточки увидят твою рожу, то ни за что не согласятся под тебя лечь, и уж тем более за спиной их хозяина… Разве что возьмешь их силой… А они и пожалуются… Так что дело тут скорее не в уважении, а в страшной ряхе…

Макхака с ревом выбросил вперед кулак, но улыбчивый воин был к этому готов и уклонился. Обабро встал между ними.

— Идите на песок и там боритесь, — прогремел он. — Вот бы еще из-за щелей разбивать друг другу рожи…

Замечающий Красоту оттолкнул его в сторону и затопал к загону, где Сагул уже запрягал коней.

— Так что там с Уретойши? — напомнил Жигалан воину. Тот выпучил глаза.

— Допрыгался он, вот что… Сегодня ночью его и твоего сына наведал Обнимающийся со Смертью…

— Опять вы со своими байками про этого дурачка, — протянул Истекающий Сиропом.

— Тебя не было с нами в те времена, красавчик, — разозлился на него Хобба, стоявший рядом с воинами. — Обнимающийся со Смертью — это не байка. Давным-давно они с нашим вождем не поделили. Пу-Отано тогда еще не прозвали Приручившим Гром. Мы с ним и еще горсткой ребят вырезали все племя этого ненормального, и теперь он ходит сюда, обиду изображает… Это уже не в первый раз.

— Непонятно только, чего не идет дальше сюда, к нам, — сказал Обабро. — Заодно проверили бы — правду ли бывалые Смотрящие в Ночь говорят, что в его присутствии не везет так, что проще сразу перерезать себе горло. А то как же Уретойши мог свернуть себе шею, — он же прыгуч, как скунс…

— Мне вчера не повезло — насрал себе в башмак, не представляю, как так вышло… — встрял Безухий Дулбадан. Свои уши он потерял во время позапрошлой зимы, застряв на равнине во время вьюги. — Может, этот ваш Обнимающийся со Смертью где-то рядом за кустами стоял и на меня смотрел?

— Да чушь это все, — качнул своей густой гривой Истекающий Сиропом. — Эти невольники с копьями просто срутся при виде него, вот и из рук все подряд валится… Объясняют это потом какими-то чарами, чтобы лицом в грязь не ударить… Будь я там, у меня точно рука бы не дрогнула. Он бы у меня со смертью не только обнялся, но и ублажил ее ртом…

Хобба схватил его за гриву и потянул к земле.

— Ты такой веселый, — прошипел он в лицо улыбающемуся. — Хотел бы я на тебя посмотреть, когда с ним встретишься… Его так прозвали за то, что вождь пробил копьем его сердце насквозь… Как видишь, он все еще жив и здоров… Обнялся со смертью, и все нипочем…

Истекающий Сиропом выкрутился из лап Хоббы, ударив по ним, и, ругнувшись, примкнул к другим воинам, что уже разбредались по манежу.

— А мой сын ничего себе не свернул?

— Мне сказали, застрял в своей же портупее и висел над рвом, — ответил Обабро, — словно ощипанный каплун на прилавке Жадного Гнада… Но не вини его за это — неудача так сработала, а могло быть и хуже…

— Он посвящение прошел? — Жигалан уже с трудом сохранял невозмутимость в голосе.

Обабро выдержал паузу, насладившись звенящим ожиданием Бьющего в Грудь.

— Он то прошел. Но его дружок нет. Он все никак не мог расстаться с мертвым телом, сидел с ним, как с возлюбленной… Хотя старшие поручили разделывать тушу именно ему… Мы с Хоббой пришли туда в компании Вогнана и этого скунса Далика уже под утро, так он все продолжал с ним сидеть… Утешающим Мертвых его прозвали — заслужил, не поспоришь, — и пнули под зад, чтоб домой бежал и отсыпался… Старшие сами разделали тушу, а Хобба вон как решил себя побаловать…

Воин Хобба грузно извернул свой зад и снял с пояса свой малый круглый щит. На обшитом войлоке красовалось сморщенное и выхолощенное лицо с безгубым и уродливо раскрытым ртом.

Жигалан тяжело вздохнул.

— А если мой сын его узнает?

— Так тем лучше для него самого, — вытаращил глаза Обабро, будто удивляясь, как этого можно не понимать. — Тем быстрее он сообразит, что тут к чему. Глядишь, тоже в наш взвод попросится…

— В воины идут только зрелые мужи…

— И то верно. Кто мог из наших воином стать, тот уже давно надел кирасу. А из чужих не берем. Да и сами семей не заводим… Мы — люди бессемейные, ведь все знают, насколько служба наша полна смертельного риска, — забулькал от смеха Обабро. — Негоже заставлять сердца жен и детей обливаться кровью, пока мы несем караул…

Жигалан промолчал, подымая с настила свой акинак и вбрасывая его в ножны.

— Но с тобой случай особый вышел, да… Зачем ты вообще под венец лез? Как теперь отделаешься от своего мальчонки?

— Наверное, так же, как и твой отец от тебя когда-то, — подумав, процедил Бьющий в Грудь. — Если так же будет лезть, куда его не просят.

Обабро сблизился лицами с Жигаланом, и его глаза полезли из орбит.

— А он уже залез туда, где нашим не место… Смотри, как бы он нас всех не подвел. А то сразу перестанет быть нашим. И все, кто с ним связан — тоже…

Жигалан проводил горящим взглядом широкую, удаляющуюся спину воина. Мимо пронеслась орава пыхтящих и гремящих доспехами воинов, нарезавших уже второй круг в манеже. Бьющий в Грудь к ним присоединился.

Обливаясь потом под осточертевшей кирасой, Жигалан рухнул на колени перед неподвижным водоносом и прислонил ухо к его груди. Она не вздымалась, сердце молчало. Подняв тело, он загрузил его в телегу с уцелевшими кувшинами, а сам уперся руками в оглобли.

— Тебе что, здесь беготни не хватило? — удивился Макхака, шумно растирая поясной тканью свое распаренное лицо. — Чего ты к нему прилип, как муха-то?.. Потащишь его к Прощающим Холмам?

— А ты подождешь, пока нас об этом попросят?

— Вот бы еще нам этим заморачиваться!.. Мы прислуга что ли какая?.. Бросай оглоблю, — Замечающий Красоту толкнул Жигалана в наплечник. — Так и быть, я сам скажу мусорщикам, чтобы сюда наведались… Я нагадил, я и попрошу убрать…

Жигалан стиснул челюсти и толкнул телегу вперед.

— Эй, да что с тобой сегодня? — недовольно бухнул Макхака.

— Зачем было убивать парня?

— А зачем ему жить? — не понял воин. — Чтоб девок молодых у меня уводил? Я таких не терплю…

Бьющий в Грудь покачал головой и продолжил путь со своей ношей к ущелью. Макхака не был душой компании, как Обабро, и не был красив, как Истекающий Сиропом, не каждую его шутку понимали, а жестокость, нередко направленную в том числе и на своих, никто не разделял. Но с Жигаланом они удивительнейшим образом ладили.

Наверное, все дело было в том, что первый избегал домогательств женщин в племени, а второй наоборот — не терпел соперничества, мечтал вскарабкаться на всех, у кого была влажная щель между ног, и в то же время перебить всех мужчин, кто желал того же.

Воины порой шутили, что Макхака разглядит красоту даже в немолодых и глубоко семейных женщинах, давно не цветущих и не благоухающих, и любимыми только их мужьями. Макхака находил удовольствие в их плаче и оскорбленном достоинстве, на которое, как они были уверены, к их преклонным годам никто не покусится.

— У них там сухо, как в пустыне, но слезы льют так, что хватает, чтоб смочить, — делился мудростью Замечающий Красоту. — Обожаю, когда они плачут. Люблю женские эмоции.

Жигалан въехал на Площадь Предков — та уже была порядком оживлена. Полусонный Гнад, прозванный Жадным, и соплеменники, стоявшие в очереди за снедью у его прилавка, с любопытством косились, что воин везет в телеге, но увиденное отбивало у них интерес. У колодцев как и всегда шумно толпились водоносы, гремя кувшинами и коромыслами, а на них кричала парочка распределителей воды. Один из них вылупился на ношу Жигалана.

— Вот где телега!.. А мы ее хватились, уже не знаем где искать, — визгливо пожаловался снабженец. Скособоченный и одутловатый, будто сам перепил воды, которую распределяет. — Помер что ли?.. От чего?

— Работенка у вас опасная, — уклончиво буркнул Бьющий в Грудь. — Семья у него есть?

Снабженец присмотрелся к телу и пожал плечами. Жигалан толкнул телегу дальше.

— Дай мне одного парня с собой, он прикатит телегу обратно…

Тот насупился, но спорить не смел. Жестом распорядился какому-то мальчишке следовать за воином.

Выйдя за ворота в простор Кровоточащего Каньона, Жигалан круто повернул к низине — колеса завращались быстрее. Соплеменники здесь встречались редко — мало у кого находились дела возле Прощающих Холмов. Но на самом уступе ковырялись в земле мальчуганы. Услышав скрип телеги, они разбежались и попрятались за сыпучими валунами и жухлыми кустами.

Не обращая на них внимания, Жигалан подкатил телегу к самому краю уступа и окинул неспешным взором широкую впадину — в ней не было ничего примечательного, кроме дюжины холмов с человеческий рост. И если внимательно присмотреться к этим холмам, то можно было заметить, как они шевелятся. Огромные и бесчисленные муравьи, к счастью, своей низины не покидали. Да и зачем, когда еда приходит к ним сама.

Жигалан пнул колышек, к которому крепились грубые звенья длинных цепей, что завершались оковами. Парочка была свободна. Другие были заняты — цепи протянулись к самым холмам, а в них были закованы шевелящиеся, человекоподобные кучи.

Друг моего Ачуды где-то среди них. А ведь могло быть и наоборот, — мрачно подумал Жигалан, глядя, как насекомые кишат и толкаются на полуобглоданных телах. Взвалив на плечо мертвого водоноса, а в другую руку взяв свободные оковы, он начал осторожно спускаться к холмам. Быстрые и безжалостные муравьи мгновенно взбегали по ступням и сразу неслись под юбку. Вблизи Прощающие Холмы будто очень тихо и непрестанно шелестели, вызывая дурноту.

Воин аккуратно положил мертвеца на копошащуюся землю и замкнул на его посиневших ногах браслеты. Если этого не сделать, то тело уволокут. А ходить его здесь и искать — недолго и самому пропасть. А так только кости обглодают — если повезет, суставы не расщепят, и скелет останется невредимым. Позже резчики по кости обратят его в предметы хозяйственного обихода. Матаньян-Юло в экстатическом припадке перед лицом скорбящей толпы называл это перерождением, но сам Жигалан про себя называл это изуверством.

Покончив с делом, он запрыгнул обратно на уступ, потеребил подолы своей юбки и стянул с ног мокасины, чтобы как следует потрясти — несколько тварей вылетели на землю. Юный водонос с ужасом смотрел на закованные тела среди холмов, не в силах отвести взгляд. Жигалан взял его за подбородок и повернул к себе.

— Если не хочешь оказаться там же, держись подальше — слышишь, — подальше от всех мужей, что облачены в железо…

— Подальше? Но как же тогда быть, если на нас… Вы же защищаете нас, — пролепетал парень.

— Защищаем, — прорычал Жигалан. — Но только не от самих себя…

Он толкнул водоноса к телеге.

— Беги назад… И никогда не спотыкайся.

В отличие от воняющих нечистотами вигвамов в каньоне, каждый кирпичный дом на Площади Предков был окаймлен узкой траншеей. Бурые ручейки текли по склону в отхожие канавы и впивались в общий водосток подошвы Скального Дворца, который завершал свой грязный путь в подземных глубинах.

И в то же время, благодаря инженерной мысли мудрых предков, из более высоких точек Скального Дворца сочилась пресная вода и стекала по выщербленному в камне акведуку, огибающему почти всю площадь. В строениях же, возведенных вдоль него, кирпичи были сложены таким образом, чтобы в стенах оставались протяженные полости — по ним днем и ночью циркулировала вода, подогреваемая домашней печью. А еще такую воду можно было пить, о чем явно догадывались предки, воздвигнув все эти акведуки, полости в скале и колодцы общего пользования.

Перешагнув через сточный ручеек у своего дома, Жигалан отворил дверь и ввалился в темное помещение. Втянул воздух ноздрями. Пахло сном и хвойными иглами. В полостях стен тихо журчала вода. Он бы с радостью рухнул на свое ложе и проспал до сумерек, но людям Кровоточащего Каньона даже на мгновение не должно было померещиться, что военное положение ослабло.

Сбросив с себя тяжелую кирасу, он задрал юбку и присел на нужник. Размякший взгляд блуждал по стыку напольных плит…

— Клятая плоть!.. — вдруг крикнул он, в испуге подобрав под себя ноги. Под ними сидел толстый и лохматый паук.

На крик из-за угла появился Ачуда.

— Не тронь его! Это Ожог.

— Ты рехнулся⁈ — громыхнул Жигалан. — Мы в вольере что ли живем? Чтоб я его здесь больше не видел!..

Мальчик ему не ответил, и только молча подобрал тарантула и пустил его гулять по своей загорелой руке. Присмотревшись, отец заметил, что глаза его сына отекли и распухли.

— Ты сегодня стал мужчиной, — буркнул отец. — Так от чего ж глаза выплакивать себе, подобно женщине?.. Мне тут рассказали все о произошедшем. На вас напал сумасшедший, но тебе удалось выжить. Говорят, некоторые ветераны уже сталкивались с ним раньше, и все как один его боятся. И что, есть на то основания? Какой он из себя?

Покрасневший взгляд Ачуды поплыл в сторону, он вспоминал.

— Непонятный. Равнодушный. Будто с того света. Казалось, что он и сам не знал, что его к нам привело.

— И вам действительно не везло? Или это все из-за ваших глупостей с прыжками через голову?

— Еще до того, как он появился, — отрешенно промолвил мальчик, — я не мог зачерпнуть смолы в маленькую кружку так, чтобы в нее не попала муха. Когда рассвело, я заглянул в бочонок, ожидая там увидеть полчища мух, но ни одной не было. Древесная смола просвечивала на солнце до самого дна бочонка, и в ней не было ни соринки…

— Такое бывает, — не очень уверенно заявил отец. — Может дело и не в этом сумасшедшем. Мои братья называют его Обнимающимся со Смертью. Якобы смертельно ранили его, а он оклемался. Но меня с ними не было в те времена, могут и приукрашивать…

Ачуду, казалось, не интересовало, что он говорит. Он стоял возле отца и смотрел в одну точку. Тот ободряюще хлопнул его по плечу.

— Выше нос. Ты оказался храбрее своего друга, так что гордись этим…

— Ему отдали приказ убить меня. А он отказался, — безжизненным голосом отозвался Ачуда. — Могуль… Он…

Жигалан пожевал губами.

— Могуль не собирался тебя убивать. Просто поверь мне… Если он задумал кого убить, то его уже никто не остановит, и ничто не заставит передумать. Ты ему понравился. А вот твой друг нет. Могуль знал, что твой друг не стал бы выполнять этот приказ, поэтому и отдал его ему…

Из-за шрама лицо мальчика всегда казалось расстроенным, но сейчас же с его физиономии впору было лепить чугунную маску, и вывешивать ее над воротами Площади Предков, как символ их злосчастного племени. Отец не выдержал и влепил ему легкую пощечину.

— Я не желаю слышать, как тебя называют Утешающим Мертвых, понял? Можешь хоть кувырками от Площади Предков до самой Открытой Ладони доскакать, и пусть уж лучше тебя Ужаленным в Голову назовут, но только не это прозвище… Утешающий Мертвых… Это влечет позор на нашу семью…

— У нас нет семьи, — вдруг зло сказал Ачуда. — Ее не стало сразу, как погибла мама. Тебе все это время не было до меня дела! А сейчас тебя взволновал только позор, который я могу навлечь на твое имя…

Жигалан сделал хватательное движение, не подымаясь с нужника, но Ачуда уклонился.

— Не смей так говорить со мной, — прорычал отец. — Кто тогда твоя семья? Этот попрыгун Уретойши, которого ты боготворил? Твой развеселый мастер копья лично поразил из лука твоего предшественника, тщедушного паренька из Паучьего прохода, когда тот вздумал дать деру домой при виде расправы над соплеменником — иначе как бы еще у него освободилось место?.. Думаешь, с тобой он бы поступил как-то иначе, не выдержи ты на его глазах убийства очередного беженца?..

— Беженца… — глухо повторил Ачуда. — Вся эта война — одна большая ложь. Уже столько зим… Меня еще не было на свете, а люди уже умирали и до сих пор мрут на твоих и моих глазах изо дня в день от голода или от изнеможения… Они молятся и надеются, что однажды война закончится, а их усилия помогут ее быстрее завершить, что можно будет наконец уйти из этой пыльной, бесплодной дыры… Почему мы не уходим? Зачем это все?

Отец угрюмо молчал.

— Мы столько еды шлем нашим соседям Грязи под Ногтями, чтобы помочь в несуществующей борьбе с Пожирающими Печень. Столько освобожденного железа отдали, чтобы те ковали себе мечи и копья против них… Но раз Пожирающих Печень нет, то и соседей тоже не существует?

— Они существуют.

— Тогда зачем?

— Тебе Смотрящие в Ночь не сказали?

— Нет. Они и сами толком не знают.

— Вот о том и речь. Придет время, и я тебе скажу.

Ачуда подтолкнул на своей руке тарантула в поясную котомку, завязал на ней шнурок и подобрал копье.

— Я не хочу ждать. Да и не буду. Неважно, что за всем этим стоит, потому что этому, — мальчик повел копьем в сторону двери, — не может быть никаких оправданий…

— А перед тобой никто и не оправдывается. Раз уж тебе повезло уродиться здесь, ты будешь делать то, что должен. Выбрал границу, вот и стой на ней — смотри в ночь…

— Я не смогу на это просто так смотреть… Не смогу…

— А придется, — промолвил отец. — И даже не вздумай пытаться что-то изменить. Сделаешь только хуже себе и мне. И всем остальным.

Мальчик смотрел на отца искоса, с ненавистью. Почти с отвращением.

— Знаешь, почему я так захотел пойти в Смотрящие в Ночь?

Жигалан не знал. В те давно минувшие времена ему было не до этого. А когда пришло время задаться вопросом, то его сын уже настолько вошел в образ настоящего дозорного на границе, а его глаза так живо горели, когда он сжимал копье в своей руке, что любые расспросы казались нелепыми — мальчик родился, чтобы стать Смотрящим в Ночь. Какого-то иного ответа от него ждать было уже попросту глупо.

— Когда я заглядывал в глаза Смотрящих в Ночь, я видел в них большое чувство ответственности. Мне это казалось тяжелым бременем, но почетным. Оно подчеркивало важность того, что они делают. Так я считал. У тебя был такой же взгляд после того, как мамы не стало. Я хотел понять тебя. И их всех. Быть таким же. Пока вчера не узнал, что это не ответственность… А вина.

Жигалан исподлобья смотрел на своего сына, и в его груди раздувалось бешенство.

— Мама тогда что-то узнала и тоже не захотела с этим мириться? Поэтому… Ты ее убил?

— Нет, — рыкнул Бьющий в Грудь. — Не лезь в это.

— Значит, ты позволил ее убить другим?

— Нет, она отравилась насмерть, проглотив аконитовой травы…

— Тогда почему в твоих глазах вина!.. — яростно вскричал Ачуда. — Ты лжешь!.. Ты трус и лжец, как и все вы, ручные псины вождя!..

Жигалан вскочил с нужника, чтобы схватить Ачуду, но тот быстро выстрелил копьем ему в подбородок. Тупым концом.

Мир в его глазах сотрясся, но он с ревом удержал себя на ногах, второй ладонью перехватив копье, размахнувшееся уже для второго удара. Костяшки кулака ожгло о скулу сына.

Голова Ачуды мотнулась, взметнув гривой черных волос, но тут же грудь отца полоснуло чем-то острым — падая, сын успел взмахнуть криком. Упав и перекатившись, он прыгнул мимо загребущих рук Жигалана, и те схватили воздух. Но отец успел лягнуть ногой и попасть ему под ребра — сын отлетел прямо к своему копью. Схватив его и молниеносно вскочив на ноги, он замер в боевой стойке. Его глаза горели, а на скуле блестела кровяными капельками ссадина.

— Ах ты гаденыш! — гаркнул Жигалан и прыгнул к нему.

С силой брошенный кулак пролетел мимо над виском, задев лишь прядь волос, и пробил стену из глины. Ачуда проскочил под его локтем и наотмашь древком подсек ему ноги.

Жигалан со стоном рухнул на колени, но рука осталась в стене — окровавленный кулак торчал по другую сторону, застряв в осколках глинобитно-травяной смеси. От попыток его вытащить острые камешки впивались в ладонь только сильнее.

— Бьющий в Грудь? — едко спросил сын. — Или Бьющий, как Дурак?..

Схватив с собой железный кулон — оплавленный комок в форме летящей птицы, оставшийся после матери, — Ачуда хлопнул дверью.

Жигалан с кряхтением поднял себя на ноги и уперся свободной ладонью в пробоину. Кулак был в плену стены и вырвать его оттуда, не располосовав полруки, было нельзя. Отдышавшись, он провел пальцами по своим губам, подбородку — те были в крови из прокушенного языка. Пластины грудных мышц перечеркнул длинный порез. Сплюнув красной слизью, он улыбнулся. Его сын умеет за себя постоять. А умел бы, не воспитай он его своим отсутствием?

Раскрасневшиеся глаза воина тронула ностальгическая поволока. Он вспоминал мельтешащую стену из зарослей высоких початков кукурузы. Тогда они были зеленее, рослее и гуще… и страсти, происходившие в них, кошмарнее…

Тринадцать долгих зим тому назад, если шрамы на плече не врут, все женщины и девушки их племени только еще начинали медленно и нехотя осознавать, в каком аду им теперь предстоит жить. Возделывание кукурузы было делом кропотливым и неблагодарным. Ог-Лакола рассчитывался с ними только единожды, в период урожая, не ведя персональных подсчетов о проделанной работе. Во все остальное время женщины возвращались домой ни с чем. Воровство на поле каралось жестоко, а за тем, чтобы оно не происходило, должны были внимательно следить воины. Воины следили, и очень внимательно, но не за початками, как ожидалось, а за земледельщицами, ковыряющимися в земле на четвереньках.

Никто из располагавших властью не желал всерьез вслушиваться в рассказы потерпевших, никто не отвечал на их мольбы учредить охрану от самих охранников — число похотливых мужчин в кирасах, что ошивались на плантациях, только росло, а защищали они разве что друг друга, если на них жаловались.

Жалобы же своим мужьям, братьям, отцам, сыновьям обычно до добра не доводили. За попытки самоуправства те либо ссылались на карьер, отмаливать прощения у Отца на пару зим, а то и дольше, либо с ними происходили вещи еще хуже и загадочнее. Земледельщицы из страха за своих родных предпочитали молчать и… держаться вместе. Макхака любил их за это сравнивать со стадом бизонов.

— Чего кучкуетесь⁈ Кражу замышляете⁈ Ну-ка разошлись по своим грядкам, — прикрикивал он на них, угрожающе размахивая акинаком. Женщины покорно разбредались, но так, чтобы оставаться друг у дружки на виду. Не особо послушных Макхака распихивал сам, подальше от столпотворения, подальше от потупленных глаз, а потом его рука крепко сжималась на плече одной из несчастных и дергала за собой в соседний ряд зеленых побегов.

Девушке везло, если на Макхаке все заканчивалось. Нередко бывало и так, что он заталкивал ее в утоптанную стерню, где уже стояли в тесном кругу воины с сосредоточенными глазками и скотскими ухмылками на вспотевших рожах.

Однажды вождю надоело делать тщетные выговоры своим воинам с просьбой не перегибать палку — те оставались глухи, — поэтому он устроил показательный разнос. Воин Пуган буквально на глазах визжащей матери разорвал лоно ее дочери, впервые пришедшей работать на поля, а в ответ на угрожающие выкрики и мольбы других подоспевших женщин напомнил им, что он — человек вождя, так что пусть держат себя в руках и терпят своего череда молча. В этот же день на глазах соплеменников Пугана подняли на дыбу и отхлестали палками до черноты. Удовлетворенный народ поутих. А воины в своем насилии стали несколько обходительнее.

Жигалан тогда был обвенчан с Мальвой — нежной, как цветок аргемоны, и покорной, как акинак в его мускулистой руке. У них был сын, что уже прыгал на двух ножках. Другие воины смотрели на них издалека с насмешкой.

— А ты уверен, что он от тебя? — пошутил как-то один, за что Бьющий в Грудь обломил ему ударом сразу два зуба.

Остальной взвод встал тогда на сторону шутника. Больше ни у кого из воинов не было семьи, а при одном лишь упоминании слова венец, мужчины с презрением сплевывали на землю. Неуважение к своему собрату, закованного не только в латы, но и в семейные узы, с каждым днем только нарастало.

Да плевал он на их неуважение. Мочился он на их узколобые понятия. Жигалана беспокоило только одно — если его единодушно изгонят из воинской братии, над его семьей нависнет большая опасность в лице старых друзей.

Но у его чуть ли не единственного друга на тот момент, Макхаки, что не уставал убеждать остальных братьев в достойности Бьющего в Грудь, имелись некоторые мысли о том, как можно было восстановить к себе уважение.

— Давай, выбирай себе любую, — Замечающий Красоту вел мясистой ладонью вдоль цепочки трудящихся женщин, вылавливающих мелких вредителей в стеблях. — Ишь, отворачиваются от нас, ты смотри… Хотят, чтоб ты оценил их сзади.

— Я не хочу, мне хватает Мальвы…

— Зато другим братьям ее не хватает, — устрашал Макхака. — Что смотришь на меня так? Ты сам виноват. Настоящий мужчина хочет только то, что ему запрещают. А своими запретами ты всех наших братьев не на шутку завел. Они уже спорят, кто будет первым, а кто пятым, после того как Бидзиил тебя разжалует, а тебя самого отправят на карьер… Но я тебе этого не говорил. Просто докажи им всем, что ты из той же грязи слеплен…

Жигалан скрежетал зубами и продолжал невидяще смотреть на земледельщиц — скрючившихся, словно пытающихся слиться с землей, от которой в них было так много. Но Макхака не отставал. Он водил его вдоль плантаций, и сдавшийся Жигалан стал поневоле присматриваться.

— Может быть, эта? — проворчал он, кивая на женщину в грязной робе, с закатанными до плеч рукавами.

Женщины боролись с домогательствами, как могли, и одним из способов отбить желание у воинов стала полевая одежда — бесформенная, от ключиц до коленок. Листовая ткань была настолько грубой, что не обтекала ни груди, ни бедра, когда те изгибались на грядках, а только нелепо топорщилась, делая их фигуры неаппетитными для игр мужского воображения. Отдельные девушки даже набивали свою робу жмыхом, как можно отталкивающе. Но мудрые воины на это не велись.

— А чего именно на нее глаз лег? — расстроился Замечающий Красоту. — Мне вон та нравится, что лицо полотнищем обвязала. Думает, что не узнаю ее, ха-ха…

Молодая женщина, на которую указал Жигалан, наоборот, вела себя достаточно раскованно и открыто. Она корчевала почву увлеченно, не косясь по сторонам, как ее соседки по грядке. Ненадолго распрямившись, она отбросила черную прядь со лба, открывая худое, с приподнятыми скулами лицо. В груди Жигалана что-то предательски екнуло.

— А она ничего, — пробормотал Макхака, щурясь. — Я раньше ее здесь не видел. Поди в кожевенной яме сидела, а я там не хожу. Кожи вождю в избытке не нужно, вот и распорядился сослать лишние руки сюда…

— Надеюсь, с моей Мальвой она не знакома.

— Да и что, если даже знакома? — удивился Макхака. — Будет стращать — вмажь ей по голове так, что мать родная незнакомой станет, вот дел-то…

Они приблизились к женщинам. Те даже не повернулись на шаги мужчин в позвякивающих кирасах, но кто бочком, кто под предлогом переставить корзину, бросились врассыпную по кустам. Оставшиеся скучковались, и их плечи тревожно напряглись. Избранница же Бьющего в Грудь продолжала свою работу, даже когда на ее испачканные в земле руки легла массивная тень. Либо девушка была совсем глупа и ни разу не потрудилась прислушаться к историям с кукурузных полей, либо… либо у нее были какие-то причины не опасаться мужчин…

Жигалан стоял над ней, как истукан, не зная, с чего начать. Макхака толкнул его в бок, подначивая.

— Ты, — скрипнул неуверенным голосом воин. — Как тебя звать?

Ее спина застыла, и она удивленно покосилась на него через плечо. Замечающий Красоту толкнул в бок товарища ощутимее.

— Что ты несешь? — прошипел он ему вполголоса. — Сдалось тебе ее имя… Делай, как я говорил!..

Остальные женщины скрылись в зарослях — очевидно, их не волновала судьба приятельницы или та им была уж слишком чужой, чтобы рисковать ради нее собственной шкурой. Оставшаяся одна, она развернулась к мужчинам и выпрямилась в полный рост. Ее груди упрямо встопорщили робу, приковав к себе внимание налитых глазок Замечающего Красоту. Но Жигалан смотрел на ее лицо. Худое, уставшее, но не утратившее некой внутренней силы, живости и столь непривычной в этих полях дерзости. Ее большие глаза насмешливо сузились.

— Демона. А тебя?

Жигалан смутился. Он уже жалел, что выбрал именно ее. Он не сможет заглянуть в ее смеющиеся глаза и повторить все то, чему его учил друг. Но друг стоял рядом, и его жестокое лицо напомнило, что произойдет с его Мальвой и их сыном, если не совершить глупость, которой так любит кичиться между собой воинское братство.

— Обращайся ко мне — мой герой. Я лично позволю тебе унести с собой целую корзину спелых початков. От тебя лишь требуется со мной возлечь, да поскорее…

Демона с сомнением улыбнулась. Ее улыбка была широкой, а ее углы — острыми, с загибающимися вверх складочками.

— Возлечь, да еще и поскорее, — повторила она. — Боишься что ли передумать?

— Ничего я не боюсь.

— Еще бы, мой храбрый герой… Целую корзину, говоришь? А по-моему, легкий голод мне к лицу, что скажешь? Иначе почему ты выбрал именно меня?

— Не хочешь кукурузы, тогда раздобуду для тебя чуни из кожи. Или даже пару кирпичей, — расщедрился Жигалан.

Женщина покачала головой.

— Благодарю тебя, герой. Но я привыкла обходиться малым, — сказала она и снова склонилась к земле, возвращаясь к работе.

Жигалан переглянулся с Макхакой и дернулся было уйти, но воин перехватил его плечо.

— Дави ее уже!..

Бьющий в Грудь заставил себя прочистить горло.

— Раз ты не хочешь по-хорошему, Демона, я буду по-плохому… На карьер тебя не отправить, женщин туда не берут, но воду носить ты вполне сумеешь… Сразу после работы на полях, по ночам… Одну луну… Как тебе такое?

Демона задумалась.

— Звучит неплохо, — проговорила она. — Хоть от своего мужчины отдохну. Сил нет по вечерам смотреть на его унылую физиономию…

— Ну, тогда, надо думать, карьер его развеселит, — повысил голос Жигалан. — Отправлю его туда на одну зиму… Все хозяйство ляжет на твои хрупкие плечи. Ты этого хочешь?

— Отправь его лучше на две зимы, а то сбросить ему лишков не помешало бы…

Жигалан растерялся. Эта женщина явно ощущала, что он сам не верит, что исполнит то, чем ее стращает. И она явно издевалась над ним, якобы находя для себя пользу в его угрозах.

— А кто твой мужчина?

— Гончар.

— Глину, значит, любит? — встрял Макхака. — Тогда на карьере ему точно понравится, среди одних мужчин-то, ха-ха…

Демона даже не удостоила его взглядом. Ее изучающие глаза не отрывались от лица Жигалана. Замечающий Красоту лениво осмотрелся по сторонам и, никого не увидев, шагнул к ней.

— Такие, как эта, — он резко взял ее за шею и склонил к земле, — будут говорить с тобой, пока ты не забудешь, что хотел… Пока ты не умрешь, и черви тебя не изъедят, пока не останутся только одни высохшие кости… Не надо разговаривать с ними…

Макхака грубо уткнул ее щекой в землю, а второй рукой сердито задрал ей треснувшую робу до самой поясницы, обнажив белые полушария ягодиц. Демона пыталась воспротивиться, изворачивая ноги, но воин легко обездвиживал ее давлением одной ладони, вторая уже судорожно забралась себе под подол юбки, что-то нашаривая.

— Смотри, как надо, — прохрипел раскрасневшийся Макхака, но его друг увидел достаточно.

Кулак прилетел прямо в середину широкой, отечной морды. Плечо Жигалана чуть не вывернуло от сильного удара, кровь щедро плеснула под его пальцами во все стороны. Макхака с воем завалился на спину, держась мокрыми от крови ладонями за свернутый нос. Женщина вскочила и дала деру вдоль поля, крича о помощи.

Издав еще пару диких воплей, Замечающий Красоту отбросил руки от лица, раскачался и взвился на ноги. Маленькие глазки безумно пылали на красном и необъятном лице.

Жигалан увернулся от первого выпада, но от второго не смог. Его согнуло, и тут же Макхака навалился на него всем весом. Удары градом посыпались на голову, Жигалан еле успевал подставлять локти и закрывать свое лицо, горло. Разбив кулак об остро выставленный локоть, Макхака взревел и уперся руками в шею друга. Глаза Жигалана полезли из орбит.

Окровавленная морда закрывала собой полнеба и жутко скалила зубы. В черных глазках не было никакого смысла, только первобытная ярость. Изображение начинало плыть. Из последних сил Жигалан схватил свободной рукой себя за наплечник и, оторвав, воткнул его клиновидным краем в щеку противнику.

Макхака всхлипнул, схватившись за глаз, и кашляющий Жигалан сумел сбросить его с себя. Позади них раздались выкрики других подоспевших братьев. С ними стояла запыхавшаяся Демона.

— Вы что, убить друг друга хотите? — прогремел Сагул, растаскивая друзей в стороны. — Это я всегда могу устроить!.. Завтра на тренировке выставлю вас посреди поля, да шкуру сдеру заживо, вот тогда и полюбуетесь на себя и поймете, что вы, дурачье, все из одной грязи… Тьфу на вас…

Мальва не стала допытывать своего мужчину дальше, когда тот объяснил свою рассеченную бровь и разбитую губу неудачной попыткой оседлать лошадь на манеже. Голова гудела, но мысли были ясны. Он нетерпеливо глядел на краешек Скального Дворца и ждал, когда оттуда покажется полуночный месяц.

Он отыскал ее по следам чужих слухов и сплетен. Он долго всматривался в ее покосившийся хоган, он знал, что она отыщет повод перед сном выглянуть в проем. Так и произошло. Демона показалась из проема, ее глаза лихорадочно бегали по окрестностям, пока не наткнулись на него. Складочки на углах ее губ загнулись вверх.

Жигалан стоял в тени останца у Паучьего прохода и улыбался ей. Он улыбался и сейчас, стоя у стены с застрявшей в ней кулаком. Широкая улыбка не сходила с его лица, он вспоминал, вспоминал…

Букет из кукурузного початка на длинном стебле ее тогда рассмешил. Он не мог оторвать глаз от этих озорных, дерзких губ, поэтому запечатал их нетерпеливым поцелуем. Ее гончар ждал ее в хогане, а может уже спал. Мальва тоже крепко спала, Жигалан в это хотел верить. Он хотел, чтобы она отныне спала дольше и крепче.

Но Мальва будто что-то чувствовала или даже знала, так что вместо забвенного сна она изводила его душу своими ночными бдениями. Их мальчик заразился материнским беспокойством и без конца хныкал.

— Я уже и не знаю, с какими словами к тебе подступиться!.. Почему ты не хочешь просто со мной поговорить? Почему тебя больше не интересует, о чем я думаю?

— Потому что я и так знаю, о чем ты думаешь. Твои мысли словно времена года — их всего несколько и они идут по кругу… Я не хочу это слушать, смена была очень тяжелой… Я устал…

— Тогда расскажи про свою смену!.. — не сдавалась Мальва, обнимая колени своего мужчины. Но тот неловко отстранялся. — Расскажи мне, что тебя тревожит!.. Не держи в себе слова… Я же знаю, как тебе противны твои братья, ты избегаешь с ними говорить… Но я же твоя женщина, я должна тебя поддерживать… Поговори со мной о чем пожелаешь, я тебя прошу!..

— С самим собой у меня разговоры выходят куда веселее и непредсказуемее, — язвил Жигалан. — А с тобой же с ума сойти можно… Не насилуй меня, женщина.

— Я — твоя семья!.. Мы должны друг другу открывать душу!..

— Кому должны? Клятая ты плоть!.. — Жигалан выходил из себя и выскакивал из ее объятий. — Не превращай это в еще один проклятый ритуал — с меня довольно и тех, к которым нас принуждает Говорящий с Отцом!.. Просто дай мне покой, женщина…

Оставляя ее лить слезы наедине с собой, он захлопывал дверь и несся к Паучьему проходу. В зашторенном проеме покосившегося хогана прыгал слабенький свет от домашней костровой ямки. Демона выскальзывала на нетерпеливый лязг железа, в которое было облачено его тело.

— Ты приходишь слишком часто, — ее большие белые глаза на худом лице укоризненно поблескивали во тьме. — Дош стал задавать слишком много вопросов…

— Он к тебе сегодня прикасался?

Демона непонимающе кривила губы.

— Что за вопрос?

— Прикасался или нет? — хватал ее за плечи Жигалан и притягивал к себе.

— Мы живем с ним под одной крышей. Мы повенчаны. Как сам думаешь?

Бьющий в Грудь оттеснял ее и врывался в проем. На лежанке у очага полулежал рыхлый мужчина с толстыми губами, плешью и впалым подбородком. От вида разъяренного воина в своем жилище он трясся и примирительно воздевал руки к кровле. Жигалан хватал его за жилетку из облезлого меха и дергал поближе к своему лицу.

— Прямо сейчас ты помчишься к алтарю и будешь ждать прихода паствы во главе с Говорящим Отцом. Скажешь, что Бьющий в Грудь приговорил тебя к двум зимам освобождения железа на карьере за оскорбление представителя воинского братства…

— Но я же никого не оскорблял, — блеял Дош. Позади них в проеме высилась Демона, в ужасе прикрыв ладошкой свой алый рот. — Я не могу завтра!.. Бу-Жорал поручил нам успеть до конца этой луны удлинить вытяжки аж четырем горнам…

— Как отбудешь наказание на карьере и вернешься в эту убогую лачугу, ты просунешь в это окошко свою плешивую голову и глянешь вниз — там будет столько кирпичей, что тебе с лихвой хватит на переселение в Площадь Предков.

Слезящиеся глазки Доша неверяще выпучивались.

— Но откуда… Точнее, я хотел сказать, зачем это вам?..

Жигалан припечатывал его коленкой в пах, отчего тот жалобно взвизгивал.

— Я доходчиво ответил на твой вопрос?

Гончар отползал от воина и суетливо собирал с собой котомку. Жигалан с победной улыбкой поворачивался к ошеломленной Демоне, но та не разделяла его триумф.

— Он не заслужил этого.

— Ты права, — воин нетерпеливо стягивал с нее поношенную тунику и припадал жадным ртом к ее белым, податливым грудям. — Не заслужил он этого…

В эту ночь им впервые не пришлось любиться под открытым небом и на голом, прохладном камне, где иногда проносились скорпионы, которых она так опасалась. Лежа в объятиях своей возлюбленной, Жигалан восхищался пляской крохотных язычков пламени, а его ладонь грелась меж ее стиснутых бедер. Он чувствовал в этот миг небывалое единение с миром и самим собой — он был слишком размякшим, чтобы терзать себя муками совести. Мальвы в этот миг не существовало. Но утром она материализовалась снова, с новой, невыносимой для него силой.

— Я тебе не верю, — заливалась она слезами, покачивая на руках орущего Ачуду. — Я спрашивала у Хоббы, он не видел тебя этой ночью у границ…

— Тогда что ты хочешь от меня услышать⁈

— Правду!..

— Правду? — рычал он. — Тогда вот она — я был с другой женщиной. И не один раз.

У Мальвы тогда словно закончился в легочных мехах воздух. Опустив мальчишку, она схватилась руками за грудь. Жигалан с мукой на нее смотрел. Нежная лицом и женственная телом, она была желанной для большинства мужчин. Она была ничуть не хуже Демоны. Быть может, даже покрасивее. Он упивался обладанием ей.

Но теперь же он обводил взглядом ее увесистую грудь, колыхающуюся от рыданий, окидывал взором ее ниспадающие густые локоны, и не испытывал ничего, кроме вины, ненависти к себе и раздражения.

— Я делал это ради тебя и Ачуды, чтобы спасти нашу семью…

На закате этого же дня он застал ее распластанной на полу с пеной на губах. В глиняной миске рядом с ней были растолочены синюшные аконитовые бутоны. А маленький Ачуда сидел возле них и заинтересованно разглядывал. Жигалан выдернул из его пальчиков съеженные лепестки и насильно влил в глотку мальчика целый кувшин проточной воды. Тот захлебывался, сблевывал и отбивался, как мог, но следующий день встретил с широко распахнутыми глазами. В отличие от его матери.

Жигалан изо всех сил дернул застрявший в стене кулак на себя — черепки впились в его плоть так, что в ушах зазвенело от боли. Медленно проведя изувеченной ладонью себе по лицу, он еще больше испачкал его кровью. Да-а… Во-о-от так намного лучше…

Смерть Мальвы — единственной женщины, которой повезло повенчаться с воином, — разлетелась тогда сначала по Площади Предков, а затем и по всему Кровоточащему Каньону. Ходили слухи, что бедняжка по своей глупости отравилась. Люди скорбно ждали зрелища, когда ее тело отнесут к Прощающим Холмам, а один талантливый мастер по резке по кости даже пообещал Жигалану изготовить из ее срамных чаш, лопаток и костей черепа изумительные нагрудные доспехи, но воин послал всех в жерло Матери.

К всеобщему ужасу он закопал Мальву нетронутой на холме Материнского Дара. Некоторых соплеменников такое надругательство возмутило настолько, что они собрались недовольной толпой у Скального Дворца и требовали освободить кости несчастной из плена земли и дать им вторую жизнь, а самому воину предстать перед судом. Но глава военного совета Бидзиил тогда лишь отмахнулся, а жрецы призвали толпу быть снисходительнее к помешательству убитого горем мужчины. Настанет день, и скорбящий придет в себя. Он выкопает кости и отнесет их к алтарю Отца. Но время шло, а Жигалан в себя не приходил.

Впрочем, этот случай и так уже мало кто помнил. Жизнь Помнящих Предков была уж слишком пресыщена трудом и прочими ежедневными горестями, чтобы оставалось хоть какое-то место для воспоминаний старше одной зимы.

В кои-то времена тело Хехьюута, Долгого Ветра, было выпрямлено. Все знали его вечно сгорбленным стариком, который если не ворчал, то благословлял от имени Отца и очищал от скверны прикосновением мощей из необработанной руды. Хехьюут лежал с запрокинутой головой и ртом, разинутым, будто от страшного храпа, а его горло улыбалось широкой резаной раной.

Рядом с ним лежала Нэша, Боящаяся Света. Его женщина, что провела все свои самые лучшие, а затем и самые невыносимые годы с ним, практически не выходила за порог их небогатого вигвама. Нэшу знали больше по рассказам, чем в лицо, которое было сейчас пожелтевшим и обрюзгшим, и будто удивленным. Но ее удивление легко можно было понять. У старушки рана зияла не только на шее, как и у Хехьюута, но и между сморщенных ног — ее ссохшееся и давно не используемое естество потревожили самым беспощадным образом.

Семья была почетной во многом благодаря жрецу. В отличие от большинства других служителей при алтаре, Хехьюут не жил в роскоши на Площади Предков или в келье Скального Дворца, избегал есть мясо, которое мог себе позволить, врачевал тех, кого предлагали бросить муравьям, и терпеливо выслушивал заблудших духом там, где другие предпочитали их затыкать ударом посоха по лбу. Долгий Ветер, в отличие от большинства своих собратьев, от имени Отца больше давал, чем брал.

И вот он теперь лежал, а Матаньян-Юло его сосредоточенно разглядывал. Убитый за жалкую горстку кирпичей, да пару кусочков жареной игуаны. Он лежал рядом со своей старушкой посреди церемониальной арены, а полчища соплеменников, собравшихся на ступенчатых уступах, хмуро наблюдали это зрелище и не понимали, кто на такое зверство мог пойти. Матаньян-Юло воздел руки к небу и залепетал свои обращения к Отцу — великому пророку из племени Помнящих Предков предстояло прочесть мысли подозреваемого.

Самого подозреваемого звали Керук. Тщедушный, с грязными космами, он полусидел, заломив руки, и молил Говорящего с Отцом узреть, насколько же его голова чиста и в ней попросту не может быть воспоминаний о содеянном. Позади него выстроились в дугу угрюмые воины, держащие ладони на рукоятях своих акинаков. Немного поодаль неприязненно щурился Мокни — молодой жрец, что жил по соседству с погибшими. Это он ближе к ночи разглядел в своем оконце Керука, который тащил волокушу с компостом, как вдруг решил передохнуть прямо напротив жилища Долгого Ветра. Кто бы мог подумать, что этот невзрачный человек, мусорщик, вовсе не устал, а замыслил такую грязь, которую даже в его работе еще нужно суметь отрыть из горы испражнений.

Матаньян-Юло дал знак и пара жрецов поднесли ему и стонущему Керуку железные обручи. Два обруча грубой ковки с неуклюжим сварным швом, но божественного происхождения. Судья водрузил его себе на лоб с таким видом, будто это было короной. Подозреваемый судорожно последовал его примеру.

— Откройся своему Отцу, — прогремел Говорящий с Отцом. — Открой нам свои мысли. Вспомни, как же все было на самом деле!..

— Я просто проходил мимо дома великого жреца, клянусь костями!..

Судья закатил глаза, и его содрогнуло. Жрецы — оба тонкие, слащавые юноши, один с надменным лицом, а второй с пухлыми, будто капризными губами, — почтительно застыли по бокам от него. Народ на уступах зашушукался.

— Эх, не решился бы я лезть в его грязную голову, вот честно… Не отмыться ж потом…

— Как будто ты бы смог… Только Говорящему с Отцом это под силу!..

— Кто объяснит — зачем так рисковать головой⁈ В яму убийцу, зачем нам этот суд…

— Хоть бы он не отравился мыслями этого навозника… Он же наших детей воспитывает, вдруг и сам таким станет…

Венчура, до которого доносились эти взволнованные шепотки, сконфуженно кривил губу — ему нередко было стыдно за своих соплеменников. Видели они только то, что им показывали. Собственные рассуждения в своей голове они допускали с величайшей неохотой.

Говорящего с Отцом согнуло, будто готового сблевануть, а затем выгнуло так, что зрители ужаснулись за его хребет.

— Я вижу… Я вижу… Отец… — невнятно, но громогласно запричитал он.

Голова судьи была будто безжизненно запрокинута, но руки стали совершать осмысленные действия. Они несколько раз яростно провели по воздуху чем-то невидимым, будто зажатым в пальцах, а затем ноги судьи начали дергаться, будто он с кем-то страстно совокуплялся…

— А-а-а… А-А-А!.. — стенал Матаньян-Юло с запрокинутой головой. Зрители на уступах возбужденно бурлили. Керук был в ужасе.

— Нет… Нет, — отрицательно мотал он головой. — Нет!..

— А-а-а… А-А! — судья дернулся в ногах и мелко затрясся, словно от удовольствия, а его рука снова размашисто перерезала воображаемым ножом невидимую шею. Тело Матаньяна-Юло завалилось наземь, и продолжало сотрясаться. Жрецы подбежали к нему и поскорее стянули с головы железный обруч.

— Ф-фу, — отплевывался Говорящий с Отцом. — Прекратите это!.. Уберите от меня… Не заставляйте это больше смотреть…

Народ вокруг арены вскочил на ноги и заревел многочисленными голосами.

— Насильник! Убийца! Казнить!

Матаньян-Юло, все еще нетвердо стоявший на ногах, вскинул ладонь к темнеющему небу, призывая молчать.

— Мы все с вами поклялись защищать и уважать старых и немощных… Их плоть скрипит и готова отвалиться заживо, но их кости крепки, подобно чугуну… Нет никого чище и благороднее… Никто из вас!.. И даже я не настолько приближен к первозданной сути Отца, как старые люди, и особенно кости наших предков… Так скажите же мне, достойные сыны и дщери… Кем же надо быть, чтобы надругаться над старческим телом?

— Насильник!.. Насильник!.. Казнить!..

Один из стоявших позади отнекивающегося Керука воинов, по прозвищу Замечающий Красоту, глупо заухмылялся, перекинувшись плотоядным взглядом с парой своих братьев.

— Отец открыл глаза нам на то, что этот жалкий человек не только вор, убийца и насильник, но и лжец!.. Так что же вы прикажете с ним делать?..

— Казнить!.. Казнить!.. Казнить!..

— Этого не может быть, великий, — молил Керук судью, пытаясь подползти к его ногам. — Это какая-то ошибка… Я этого не делал!..

Замечающий Красоту подскочил и с гаком топнул по его спине. Керук с криком растянулся, и его оттащили за шкирку обратно. Зрители одобрительно заулюлюкали.

— Казнить!.. Казнить!..

Судья издал долгий, певучий звук, от которого все блаженно затихли.

— Кто мы, чтобы вершить суд над одним из сыновей Отца? Родиться, чтобы умереть? Разве для этого Отец одарил его костью, а Мать облегла их своей плотью? Мы вправе только отобрать свободу у блудного сына, чей дух затерялся в первобытной тьме и крови его старших братьев. Он уподобился животным, поддавшись желанию убивать и сношать. Но в наших силах вернуть его на путь истины. У Отца каждый его сын на счету, даже самый жалкий и заблудший, — Матаньян-Юло перевел пылающий взор на стоящего на коленях насильника, — Керук. От имени Отца, я приговариваю тебя к освобождению железа. Не по твоей воле, а по решению суда. Не за благодать, а за прощение. Ты искупишь свою пакость за столько зим, сколько пальцев на твоих окровавленных руках. Благороднейший из всех возможных труд отмоет из-под твоих ногтей грязь, а шлак из твоих костей выпарится достаточно, чтобы мы тебя простили…

Говорящий с Отцом стукнул себя костяшкой своих пальцев сначала по одной голени, затем по другой и, наконец, по лбу. Со зрительских мест донеслось море глухих постукиваний, люди с упоением повторили за ним это действо по нескольку раз. Воины схватили и поволокли обмякшего Керука к подъемной тропинке прочь с арены.

— Что скажешь? — громко произнес Лут в ухо Венчуры. Соплеменники рядом с ними гомонили, а их грохот негодования чудесным образом смешивался со вскриками экстатического восторга. Венчура мрачно покачал головой.

— А я не удивлен.

Говорящий с Отцом не в первый раз устанавливал вину в громких преступлениях через чтение мыслей и воспоминаний подозреваемого. Сложно было сказать, насколько это являлось правдой. Но чем больше Венчура глядел на жертв этих самых преступлений и на те важные вещи, которыми эти жертвы промышляли незадолго до своей кончины, тем больше в нем вызывали недоверие вся эта помпа и зрелищность.

Последний раз Матаньян-Юло применял эту свою способность в щекотливой ситуации с героем, целиком отдавшим долг железу на карьере, и его женщиной. Тогда он прилюдно доказал, что отсроченное зачатие возможно.

Те немногие, кто умудрялся по своей воле отбыть на карьере долгих тринадцать зим и при этом выжить, считались героями и бесконечно уважались племенем. Но одного такого героя по возвращению домой ждала его подурневшая женщина с мальчуганом под ручку, на плече которого было всего только девять рубежей мудрости. Герой тогда чуть было не удавил бедную женщину, но соседи их разняли, а отозвавшийся на мольбы Говорящий с Отцом выявил, что тот является мальчику родным отцом.

— Твое семя не смогло прижиться в ее чреве, потому что Отец счел тебя недостойным, — тяжело дышал Матаньян-Юло, изнуренный после разговора с Всевышним. — Но когда ты собрался духом доказать Ему обратное и не сломался по истечению первых трех зим, Отец изменил свое решение и позволил сыну от твоего семени расти, рождаться и идти по твоим стопам…

Герой тогда был несказанно счастлив. Его женщина тоже. Втроем они вернулись в свою лачугу. Присутствовавший на церемонии Венчура отважился тогда выступить вперед с вопросом к судье.

— Великий, а можете ли вы прочесть мои воспоминания о том, что я съел вчера перед тем как отойти ко сну?

Его наглость тогда поразила Говорящего с Отцом, и это было видно по его вытянувшемуся лицу, но другим людям, топчущимся у алтаря, явно было интересно, что он скажет.

— Я не вправе обращаться к Отцу с вопросами, когда мне заблагорассудится, — важно объяснил он. — Отец нисходит до моих просьб и открывает передо мной чужие воспоминания только в тех случаях, когда решается судьба одного из его сыновей. А ради такого незначимого повода, как съеденный ужин, Отец не отзовется. Или того хуже, оскорбится, что его мощи используют по пустякам… Никто ведь не хочет, чтобы Отец оскорбился и навсегда замолк в разговорах со мной? — обратился судья к присутствующим.

Присутствующие этого, конечно же, не хотели. Зато воин, стоящий рядом с Матаньяном-Юло, заверил Венчуру, что может ответить на его загадку.

— Хочешь, я могу угадать, что ты ел вчера? — он извлек из-за пояса узкий кинжал. — Кишки выпущу, и в два счета пойму…

А теперь вот жертвой представления стал Хехьюут. Старик был действительно непростым жрецом, и жители Кровоточащего Каньона его искренне любили. Благодаря нему на какое-то время все стали чуть сытнее, одетее и дружелюбнее, а все потому что он помог доброй женщине Миннинньюа открыть свою торговую точку от народа, тогда как это было строжайше запрещено.

Разрешена была торговая деятельность только на Площади Предков от имени советника Кватоко. Тот заведовал оборотом скоропортящихся и долгосрочных продуктов, занимался расчетами, складированием, планированием запасов на зиму, вел торговые отношения с соседями Грязь под Ногтями, больше походившие на благотворительность, а в свободное время стоял за прилавком сам. Его главным помощником был Жадный Гнад.

Сам Кватоко был прозван Шестипалой Рукой, так как после сделок за его прилавком люди чувствовали себя облапошенными, хоть и не могли толком объяснить почему. Кватоко казался сдельщиком честным, его рассуждения — справедливыми, а его пять пальцев всегда были у всех на виду, а значит, не могли прокрадываться в котомки и волокуши покупателей. Но тем не менее, поклажа после сделки становилась легче и дешевле. У него больше теряли, чем приобретали.

Абсолютно любая сделка на Площади Предков была невыгодной для простого жителя племени, но все продолжали туда идти от безысходности. Все дело было в том, что люди по ту сторону разделительной стены не могли торговать сами, так как их товар считался непроверенным. У Кватоко же все продовольствие, наряды и покрывала, посуда, железные обереги, початки с полей Ог-Лаколы, фрукты из Материнского Дара, специи от соседей, нужники из глины, изделия из кукурузной кожуры, из кожи, из меха летучих мышей, из человеческих костей и из редкого дерева проверялись жрецами на проклятия, негодность, вредность и даже наличие рисунков, что могли бы навлечь общественную беду в лице Танцующих на Костях. И, конечно же, весь его неохватный ассортимент благословлялся мощами из необработанной руды.

А вот провиант, что не прошел подобной обработки, не имел права на существование. Его сбыт считался если не вредительством, то преступлением против соплеменников. Ситуативные менялы, у которых с избытком накапливалось одно, но недоставало много чего другого, легко обнаруживались и наказывались сообразно объему завали, с которой их застали.

Но жрец по прозвищу Долгий Ветер всегда отличался своей склочностью и толсторожьим упрямством. Он всегда был требовательнее в отличие от остальных жрецов к отплате данью уважения Отцу, и желал распространять тяжелый долг на всех без исключений. Возможно, в узком кругу служителей под началом Матаньяна-Юло он с кем-то что-то не поделил, раз взялся наперекор устоявшимся традициям благословлять торговлю за спиной Шестипалой Руки.

Миннинньюа была сердобольной женщиной, чей мужчина погиб на карьере под обвалившемся штреком, а мать зачахла в один прекрасный и удушливый летний денек. Видимо, ей больше нечего было терять, кроме накопленного имущества. Его она рискнула продавать. Эта картина подвернулась на глаза старику Хехьюуту, совершавшему утренний обход, и он вдруг кропотливо осветил каждую из теплых рукавиц, трудолюбиво вышиваемых ей из стеблей початков на протяжении целых пяти рубежей мудрости на ее плече. А как закончил, он никуда не ушел, а продолжал стоять рядом с этим ворохом, разложенным на одеяле, и заверять мимо проходящих воинов и жрецов, что товар им лично проверен и благословлен.

Люди сначала побаивались к ней подходить, принимая все это за какую-то ловушку. Но после первого же обмена налетели толпой и смели все, что было, оставив Миннинньюу с грудой разнородного хлама и домашнего имущества, а также целым мешком всякой еды.

Женщина к следующему дню назанимала у людей с излишками самой разной снеди, а Долгий Ветер все это прилюдно благословил. Пара молодых жрецов неодобрительно щурились, наблюдая за ними, но не вмешивались. Очереди к ее одеялу росли, а само одеяло очень скоро превратилось в телегу, а затем ее торговая точка и вовсе переехала на задний двор ее неброской лачуги.

Миннинньюа, в отличие от Жадного Гнада, обменивала товар с оглядкой на нужды пришедшего к ней человека. Она с состраданием выслушивала каждого и часто проявляла щедрость. Казалось бы, это должно было ее за несколько дней разорить, но люди ценили ее и не наглели. А самых нахальных и напористых, что бесстыдно давили ей на жалость, очень быстро ставили на место другие из очередей — выпинывали их подальше от прилавка.

Выбор на ее лотках рос, а люди смелели, притаскивая на обмен все больше вещей. Бедные обзаводились хоть каким-то имуществом, на которое все не могли накопить, а голодные могли наконец заснуть с животом, набитым до отказа. Все были счастливы и все очень боялись, что вскоре что-то пойдет не так. Так и оказалось.

У жилища Миннинньюа стали часто ошиваться жнецы — слуги Лиллуая, советника по перераспределению народного имущества. Их ненавидели больше, чем саму зиму — та забирала у людей и того меньше.

Считалось, что задачей жнецов было ходить и регулярно обирать соплеменников, забирать четверть их имущества — еду, припасы, лишнюю одежду и прочее — и распределять его между героями карьера, старыми и дряхлыми, достойными и просто более нуждающимися, соразмерно их заслугам, что были утверждены жрецами или признаны аж в верховном совете. Также часть шла и самим советникам, за их усилия над управлением и благоустройством племени, и воинам, за то, что те обеспечивали людям защиту от недремлющих врагов.

Но вот что казалось странным — розданная еда была вовсе не из запасов со склада для перераспределения, а прямиком с амбара Ог-Лаколы, пропадающая. В основном, это была несвежая, а порой и полусгнившая кукуруза, смердящая тыква или отсыревший и испортившийся порошок из злаков. А вот мясо никогда не раздавали даже героям карьера, что, однако, не мешало жнецам изымать его у соплеменников, если то у них каким-то чудом обнаруживалось. По этой причине люди старались не затягивать с хранением съестного, а что надлежало отложить на зиму — прятали. Но жнецы были уполномочены по желанию проводить обыск. Их приходы были делом совершенно непредсказуемым и несправедливым — к кому-то они могли прийти за лето всего один раз, а к кому-то и несколько за одну луну. Записей о сборах имущества они не вели — ведь рисование в племени было строго запрещено, — поэтому полагались только на память. Или, как недовольно подмечали люди, на подлые наводки — от завистников или тех, кто желал выкупить у жнецов собственную неприкосновенность за подсказки о местонахождении семей, которые созрели для жатвы, но виду не подавали. Такие койоты, к презрению Венчуры и многих других, порой в их племени встречались.

А сейчас же и наводки не требовались — люди сами ломились со всеми своими запасами к Миннинньюа в надежде разменять на что-то недостающее. Жнецы сначала изымали жирную часть продуктов у самой Минниньюа, а затем у пришедших к ней бедолаг. У некоторых следом забирали и купленное — ведь имущество, сменившее хозяина, считалось новым и неудостоверенным. Тех, кто хотел это горячо оспорить, охлаждали воины, подобно позднеосеннему ливню — у них тоже появилась привычка наворачивать круги подле дома Миннинньюа.

— Хотите честных сделок — идите к Гнаду, — рычал Сагул недовольным соплеменникам, — а эта шваль вас дурачит, предлагая по дешевке товар, который еще не прошел через Лиллуая… А вы и рады, дурачье… Ума-то не хватает, что потом оброк все равно придется отдавать…

Но народ спорил, что и после Гнада к ним заявляются жнецы, но доказать никак не могли — учета все равно никто не вел, а переспорить рвачей Лиллуая было невозможно, тем более что их всегда сопровождали вспыльчивые и скорые на руку воины.

Было дело, что жнецы одно время оставляли каждому обобранному пожинальный камешек, выкрашенный углем и желтым соком из внутренностей бизона — расцветка, одобренная верховным советом, что доказанно не была способна к провокации Танцующих на Костях. Этот камешек свидетельствовал о том, что его владельца в эту луну жнецы уже навещали.

Правда, бывало и так, что жнецы уже на следующий день к нему возвращались и обвиняли несчастного в подделке или приобретении этого камешка с черных рук за спиной Лиллуая, за что обкладывали штрафом или даже ссылкой на карьер. Поэтому вскоре люди столпились у ворот Площади Предков и единодушно потребовали отменить эти камешки, от которых было больше несправедливой путаницы, чем порядка.

— Чем же вас не устроили пожинальные камни? Вы же сами жаловались, что жнецов советника Лиллуая все время подводит память!.. Разве камни не тверже воспоминаний?.. И разве их нельзя пощупать, в отличие от мыслей?..

— Меня обвинили в подделке вашего клятого пожинального камня и отобрали все мои запасы на холодные времена!.. Но я ведь даже не знаю, как его подделать!..

— Верните моего Одди, он не воровал камень, нам его вручили буквально вчера!..

— Ваши слуги нас обманывают, и смеются над нами, помоги нам, Приручивший Гром… Накажи их!..

— А за что же их наказывать⁈ Они лишь выполняют свою работу, — удивлялся Пу-Отано. — Представьте, насколько сложно жнецам всех вас упомнить, у кого и сколько они забрали!.. Они же тоже люди, и им легко запутаться… Конечно, найдутся среди нас и такие умники, кто намеренно будет их путать, чтобы избежать оброка!..

— Накажи их, Приручивший Гром! Накажи их!.. Нас обманывают!..

— Я… Не… Могу… — по слогам прокричал вождь. — Я не могу присутствовать на жатве каждого из вас, не могу видеть, кто там из вас допустил ошибку. Может, камень и в самом деле поддельный, откуда ж мне знать? Я же не подглядываю за каждым в прорезь шатра, чем вы занимаетесь, — Пу-Отано кривил губы в подобие улыбки. — У нас свободное племя, каждый сам выбирает, чем ему заняться… Некоторые, я слышал, к позору наших предков, вообще не занимаются ничем… Может, кто-то из вас и вправду сам намалевал пожинальный камень, а жнец его легко распознал, и теперь кричите здесь, привлекаете к себе внимание… Чего добиваетесь? Чтобы я распорядился вернуть пострадавшим оброк, вычтя его из чужого труда, и обделил заслуженных героев и самых нуждающихся? Спать-то после такого спокойно сможете?..

— Мы не хотим пожинальных камней! — гремела толпа. — Не хотим! Не хотим! Не хотим!..

Пу-Отано примирительно поднимал ладонь вверх.

— Вы все — свободные люди, и Отец даровал каждому из нас выбор. Если не хотите — будь по-вашему, — заявлял он и возвращался в Скальный Дворец.

Но все же вместо того, чтобы внять словам воина Сагула, и идти торговаться с Жадным Гнадом, люди оставались в очереди к Миннинньюа и пытались отстаивать свои права. Несколько раз дело дошло до драки. Гаш — известный соплеменникам как Ловкач, за то что будучи без одной руки по локоть выиграл спор, станцевав с тремя объемистыми кувшинами полных воды, не обронив ни капли, а все потому что дождался зимы, — ни в какую не хотел расставаться с сандалиями из кукурузы, которых с таким трудом навязал целую охапку, поэтому сначала подбил глаз жнецу, а потом, склонив голову, как рассвирепевший бизон, бросился на подоспевшего воина. Но тот к всеобщему ужасу встретил его тычком кинжала под подбородок. Еще один стал бросаться кусками вонючего компоста, который пришел продать — его жнецы игнорировали, не желая брать с него оброк, но после этой выходки приговорили к поиску прощения у Отца на карьере в течение двух зим.

На памяти Венчуры, соплеменники вечно мирились с выходками представителей власти в племени, но в этот же раз, к его горячительному изумлению, они исступленно боролись за свое. И вот, когда уже в очередях пошли злые шепотки и мрачные кивки о том, что жнецов надо всем скопом удавить — если вождь благоразумен, то не станет полплемени ссылать в карьер или яму, ведь тогда, как минимум, некому будет возделывать поля, — Хехьюута нашли убитым в своем жилище, а его женщину преклонных лет — жестоко изнасилованной. Народ не смог поспорить с тем, что неотпетый жрецом товар на прилавок теперь и не выставишь, но зато каждый теперь мечтал поглядеть на то, как убийцу подвергнут мучительной смерти.

— Но ведь он не просто их убил, а еще и стащил несколько кирпичей вместе со стряпней старушки, — сказал Лут. — Может, и впрямь Шестипалый не причем, а так совпало?..

— Кирпичи и пара кусочков жареной игуаны — это все, что нашли в шалаше мусорщика? — хмурился Венчура. — Я скорее поверю в то, что бедолага копил их себе для лучшей жизни.

— Зато на карьере теперь его будут кормить задаром. Лучше уж так, чем подыхать здесь с голоду, волоча с рассвета до заката кучи засохшего дерьма… Возможно, он на то и рассчитывал… Убей он кого помельче — отправили бы в яму или пустили бы на корм лошадям…

— Лошади разве едят человека?..

— Думайте, как хотите, а я уверен, что за этим стоит клятая Шестипалая Рука, — жарко проговорил друзьям Джамайка, — если не весь верховный совет. Только люди зажили, так эти койоты стали понимать, что они нам нужны все меньше и меньше, вот и отобрали у нас хоть какой-то выбор… Старика убили, да. Но не за кирпичи. И не мусорщик.

— Может и так, — мрачно проговорил Венчура, который не любил слишком простых ответов. Лут нервно усмехнулся.

— Миннинньюа была щедрой и открытой, торговала у всех на виду — это и сгубило ее дело, вот мое мнение… С нами такое вряд ли произойдет, да… Цепляться не за что. Но если неугодных у нас стали попросту вырезать, а вину сваливать на убогих, с помпой и под чествование толпы, то я даже и не знаю… Хочу ли продолжать…

Венчура гневно повернулся к Луту.

— Конечно же хочешь. И потом, даже если ты выйдешь из нашего дела прежде, чем нас раскроют, думаешь, люди не вспомнят всех, кто в этом участвовал?

Лут повел взором по восторженно гомонящим рядам соплеменников вокруг арены и грустно вздохнул.

— Разумеется, вспомнят и ткнут пальцем. Они ж все дурачье.

— Каким бы дурачьем они не были, — скривился Венчура. — Они не заслуживают так жить…

Венчуре и его друзьям однажды пришла на ум гениальная идея развернуть в каменном гроте торговую точку, где по ночам обменивались не самими вещами, а исключительно слухами о тех, кому есть, что обменять. Подростки старательно запоминали имена и товары, а так же то, на что именно человек готов был обменять их с большей охотой, а на что только в крайности или с ножом у горла. Они сводили людей наивыгоднейшим для них способом. Никто из воинов, жрецов, жнецов и прочих располагающих властью не мог накрыть их прилавок слухов, потому что при появлении кого-то помимо простого люда, все вдруг становились не у дел. Отбирать было нечего, а уличить в чем-то незаконном — почти невозможно. И самое главное, среди соплеменников пока не нашлось тех, кто желал бы их дело испортить.

Прилавок слухов продержался уже две зимы, а Венчуру любили и поддерживали те, кого он сводил. Но в самом племени, на первый взгляд, за подростком был закреплен статус бездельника — за свои сделки он брал крохотную долю, и то, больше в виде благодарности, себе и своим помощникам только на самое необходимое. Когда же не хватало и на самое необходимое, Венчура плелся к колодцам на Площади Предков и брался таскать воду за еду.

— А на карьер пойти, долг отдать Отцу не хочешь? — интересовалась у него мать. — Ты уже достаточно повзрослел. Героем станешь, будут уважать тебя и нас, еда задаром до самой смерти…

— И кому от этого станет легче?

— Как это кому, дурья твоя голова!.. Тебе не придется воду таскать и на шее нашей сидеть!.. Говорящий с Отцом тебя лично благословит на глазах всех за помощь Отцу…

— Я людям помогать хочу, а не Отцу, — отвечал Венчура. — Ему и так помогают все, кому не лень. И кому лень — как ни странно, тоже… Много они за это получили, спроси у них?.. — он кивал в сторону топчана, ножки которого были вырезаны из костей чьих-то ног. — Вот так высшая награда!..

Мать замахивалась на него черпаком, и он сбегал из хогана к своим друзьям или в одиночестве шатался по каньону. Вне дома ему всяко были рады больше.

Но за то, что ему недавно удалось провернуть с горсткой помощников, его полюбили чуть ли не сильнее, чем распростертого сейчас посреди арены Хехьюута. Собственно, далеко не ради Хехьюута все племя стянулось сегодня на церемониальной арене, которая служила обычно для игры в муджок, вече и редких празднеств. Суд могли провести и у алтаря. Но сегодня ночью надвигались выборы. Самые настоящие выборы, впервые за очень долгое время. И Венчура, несмотря на свой молодой возраст, к рьяному одобрению большинства участвовал в них.

Все началось с прилавка Жадного Гнада. Людей не покидало ощущение, что среди его ассортимента присутствует в том числе и их вчерашнее имущество, изъятое жнецами для распределения, но доказать этого они никак не могли. Большинство вещей было лишено знаков отличия: горшки без барельефа, одежда без вышивок, мебель без гравировки, пледы и циновки без орнаментов — ничего такого, что могло бы пробудить воспаленный ум Танцующего на Костях. А пища была везде на вкус одна. Но подозрения, что на прилавке лежат их вчерашние личные вещи, изводили людей, а гнусная ухмылка Гнада лишь укрепляла их догадки.

Но мало того, что у людей отбирали вещи, а потом им же продавали их снова, так еще и большая часть со склада для перераспределения по всей видимости бесследно увозилась соседям — такой простой вывод напрашивался исходя из того, что слуги Лиллуая забирали всегда намного больше, чем отдавали. Склад с припасами для вспоможения уже должен был треснуть по швам, но ветер по ночам продувал его сквозь бреши в стене, завывая о том, какие же пустоты в нем хранятся.

Советник по торговле Шестипалая Рука ежелунно собирал обоз для обмена с соседним племенем Грязь под Ногтями, и не было сомнений, что в его кладях можно было найти то, что жнецы так беспощадно отбирали у своего народа. Взамен Шестипалая Рука привозил душистый табак — который полагался только тем, чей труд был больше мыслительным, то есть, советникам, жрецам, лучшим зодчим на карьере и почему-то воинам, — да специи, что стоили по итогу дороже мяса.

Вождь объяснял эту абсурдную благотворительность тем, что Грязь под Ногтями и так берет весь удар людоедов на себя — когда буквально спишь с оружием в руках, времени на землепашество и рукоделие почти не остается. А пока соседи воюют, Помнящие Предков остаются в живых, чтобы целиком посвятить себя и своих потомков освобождению Железа.

Люди по большей части были согласны с тем, чтобы возделываемое ими на полях продовольствие шло сражающимся соседям, покуда сами живут впроголодь, но зато без ужасов войны. Но когда все начали догадываться, что их нажитые с трудом крохи отбирают, чтобы на словах помочь старым, а на деле — пополнять и без того сытные обозы для дикарей, среди людей пошли злые шутки, что людоеды живут вовсе не за границей, а в Скальном Дворце — с ними то и надо воевать.

Венчура был возмущен не меньше других и долго думал, как их изобличить — ведь вождь и его советники все отрицали. С толпой сообщников он подстерег Шестипалую Руку, готовящегося к отбытию обоза в племя Грязь под Ногтями. Был только один безопасный проход к соседям, именуемый Сумеречным — в темном ущелье между Паучьей Погибелью и предгорьем, за которым скрывался пыльный карьер. Советник по торговле сидел в бричке, а свита воинов занималась поклажей, утрамбовывая ее напоследок в повозках и приторачивая к крупу лошадей. Дав команду своим людям, Венчура выбежал к ним. Воины при виде него напряглись и схватились за акинаки.

— Советник Кватоко, обождите, — умотавшийся Венчура остановился у возницы, прегражденной воинами, а Шестипалая Рука подозрительно следил за ним свысока. — Вы же путь держите до Грязи под Ногтями?

— А что? К ним переселиться хочешь?

Венчура помотал головой. За ним подоспела немаленькая толпа с такими же взволнованными лицами. Воины напряженно провожали их взглядами, не отнимая ладоней от акинаков — в них не было страха, но и гадких шуток, которыми обычно осыпали любого заговорившего с ними соплеменника, они себе сейчас почему-то не позволяли.

— Произошло несчастье. Нэль, — он указал на бледную женщину, что кусала себе пальцы, — измельчила по ошибке в мясной пеммикан вместо дикой сливы плоды аконита. Ее мужчина сильно отравился и в этот миг его мучает рвота. Да поможет ему Отец…

— А я здесь причем? — процедил Кватоко.

— Не так давно жнецы посещали Нэль и забрали у нее долю отравленного пеммиккана… — выпучил глаза Венчура. — То есть, никто не знал тогда, что он отравленный…

Пальцы Шестипалой Руки впились в поводья добела. Вечно слезящиеся глазки настороженно скользили по перекошенным лицам пришедших, которых было куда больше, чем его свита. Он открывал было свой непомерно большой рот, но медлил с ответом.

— А почему вы пришли с этим ко мне, а не к Лиллуаю? Бегите с этим к нему сейчас же!..

— Мы уже от него, — соврал Венчура. — Он приказал бежать к вам, чтобы остановить обоз, пока не поздно…

Глаза Кватоко округлились.

— Чушь!.. У нас нет вашего пеммикана. Его место на складе с припасами для вспоможения. Ступайте прочь…

Венчура покачал головой.

— Мы не ослушаемся приказа советника Лиллуая. Он велел предупредить вас, чтобы вы ни в коем случае не отвезли отравленную пищу Грязи под Ногтями. Соседи могут счесть, что мы начали против них скрытую войну, и ополчатся на нас…

Видимо, Кватоко охватила та же мысль. Слегка дрожащей рукой он схватил себя за выпуклый лоб, что-то быстро соображая.

— Он не мог послать вас ко мне, — наконец решил он, испытующе глядя на Венчуру. — Ты мне лжешь, парень?

— Спросите его сами, — твердо ответил Венчура. — Или отдайте лоток с отравленной закуской, мы передадим его Лиллуаю…

Большой рот Шестипалой Руки дергался в нервной усмешке, он неверяще покачивал головой. Конечно же он не мог исполнить просьбу Венчуры, ведь это все равно что признаться на глазах пришедших с ним людей, что их сбережения сбывают соседям. Но и тронуться в путь, не разобравшись, в какую именно повозку Лиллуай сунул этот самый лоток с испорченным пеммиканом, он тоже не мог. И Венчура это знал. И его люди, по всей видимости, тоже. Но они ведут себя так, будто уже давно догадываются обо всем, и это не столько беспокоит их, как возможная вражда с соседями. Блефуют? Кватоко не знал.

Он подозвал к себе воина и поручил ему срочно привести советника по перераспределению имуществом к Сумеречному проходу. Следом он притянул к себе второго воина с густой гривой и белозубой ухмылкой, велел отвязать ему одну из лошадей от повозки, оседлать и во всю прыть скакать к вождю, чтобы доложить ситуацию.

Люди переминались с ноги на ногу, чесались и терпеливо ждали, хотя кто-то уже бормотал о расправе над съежившимся в своей вознице Кватоко. Венчура шикал им, умоляя не дать испортить всю его задумку. Если они сейчас просто нападут, закончится все большим кровопролитием в пользу воинов, и никто уже потом не станет разбираться в отравленной еде, и была ли она на самом деле в обозе.

Вождь прискакал на коне первым. Малорослый, плотно сбитый, с покатыми плечами и неизменно в пышном роуче из перьев кондора, краснохвостых ястребов и белохвостых стрижей. Но в этот раз при нем не было знаменитого посоха, за который его нарекли Приручившим Гром. Спрыгнув с коня, вождь обвел диким взглядом толпу и встретился глазами с возглавлявшим ее Венчурой. Тому стало не по себе и он потупился.

— Благодарю тебя, юноша, — вдруг шагнул к нему вождь и порывисто приобнял его. — Я испытываю гордость, когда вижу молодых людей, подобных тебе, кто неравнодушен к судьбе нашего племени. Такого я не забуду…

Такого я тебе не прощу, имел он в виду, — с холодком подумал Венчура, отвечая ему нервным кивком и улыбкой.

— Я благодарю всех вас, — вождь прошелся ладонью по плечам стоящих рядом с Венчурой. — И мне стыдно, что среди мудрых мужей в совете есть такие ядовитые змеи, как Лиллуай… Вы все открыли нам глаза, благодарю вас…

Вскоре подоспел и сам Лиллуай — сутулый, с нездоровой кожей, вылитый суслик с точно такими же поджатыми ручонками, но с хищным взглядом безжалостного ястреба. Но сейчас его взгляд был затравленным. Он таращился на вождя, что гневно раздувался и глазами давал понять, чтобы тот лучше молчал.

— Ты меня очень разочаровал, — наконец выдохнул Пу-Отано. — Кто позволил тебе так обращаться с людским имуществом?

Ты, — подумал Венчура.

— Я не…

— Молчи!.. Кто тебе дал право так распоряжаться чужим? — утробный голос вождя гремел, а его глазки пучились и сверкали молниями. — Тебе мало того, что ты имеешь?

Лиллуай выглядел пристыженным и в то же время крайне растерянным. Он украдкой поглядывал на возвышающегося в вознице Шестипалую Руку и непонимающие улыбался.

— Вождь… Мне нет в этом никакой выгоды… Это же Кватоко продает. Это он мог…

Пу-Отано замахнулся на него, и Лиллуай неуклюже отшатнулся.

— Верткая ты гадина, — выругался Пу-Отано. — Ты подставить его вздумал, подбрасывая ему припасы для вспоможения?.. Метил на его место что ли? А не думал ли ты, безмозглый червяк, что этой выходкой ты ставишь под удар все наше племя?

— Как я мог его подставить⁈ Я даже не знал ничего про отраву!..

Пу-Отано замахнулся снова, в этот раз его короткие пальцы оцарапали лоб озадаченного Лиллуая.

— Закрой рот!.. Я бы отправил тебя на карьер до конца твоих дней, но боюсь оскорблять Отца!..

…или скорее того, что трудяги на карьере заметят его отсутствие… — усмехнулся про себя Венчура. — Советника, и на карьер… Ага, как же…

— … прикосновение твоих потных ручонок к железу только осквернит его… Не буду я так рисковать. А вот в яме тебе самое место. Уведите его прочь с глаз, — приказал он воинам, и те поволокли оцепеневшего советника по перераспределению имуществом.

Пожалуй, даже самые недалекие умом среди людей, приведенных Венчурой, почувствовали нестыковки в обвинениях вождя. Да и сами обвинения казались чересчур наигранными. Но важным сейчас было совсем другое.

— Вождь, — почтительно склонил голову Венчура. — Никто из собравшихся здесь не может понять, как же так вышло, что за вашей спиной своевольничал такой неугодный человек, как Лиллуай?

Пу-Отано развернулся к юноше. Его грубые, тяжелые черты лица попытались выстроиться в улыбку, больше напомнившие гримасу боли, но его тусклые глазки сквозили холодом и недоброжелательностью.

— Ядовитая гадина, которую пригрели за пазухой… Кто же мог такого ожидать…

— Никто из нас, — продолжал Венчура, оглянувшись на своих людей, — не сомневается в мудрости и достоинстве каждого из членов вашего совета, и в вашем судьбоносном решении, кому в нем заседать… Но после такого, вождь… Теперь, когда одно место в совете освободилось, разве вы доверитесь своему чутью вновь, после предательства того, кого в нем даже не подозревали? Или в этот раз вы сочтете правильным положиться на выбор вашего народа?

Пу-Отано скосил глаза на народ — озлобленный и возмущенный, с изможденными от голода лицами, — те очень напряженно и внимательно ждали его ответа.

— Ты опережаешь мои мысли, юноша, — выдавил из себя усмешку вождь. — Подиви меня своей мудростью еще и, того и глядишь, уступлю тебе бразды правления. Но хочу верить, что и сам еще хоть на что-то гожусь… В ночь полной луны, перед взором Отца, устроим выборы!.. И пусть это важное место в совете займет из вас самый достойный!..

На угольном небосводе всходила полная луна — это означало, что Отец широко раскрыл глаз в надежде увидеть, что сыновья заняты его освобождением все без исключений. По этой причине в полнолуние было необходимо работать и день и ночь без перерывов. Но в этот же раз Отцу вместо работы предстояло запечатлеть выбор достойнейшего для освободившегося кресла в совете из всех собравшихся на церемониальной арене.

Тела Хехьюута и Нэши убрали, а на их место притащили на санях неотесанную глыбу железных мощей. Число прибывших росло, становилось шумно и жарко, на кольцевых уступах уже не оставалось свободного места — обнимающаяся парочка сверзилась на головы сидящих ниже, но к счастью, обошлось без тяжелых увечий. Жары надбавляли костры, разведенные вокруг мощей, а по краям арены зажгли множество факелов и жаровен на треножниках, чьи языки неистово рвались в небо, а их свет приплясывал на обломках костей, что усеивали фундамент нижних уступов.

У бортика круглого подия важно застыли высшие жрецы в приталенных балахонах и с ожерельями из чугунных звеньев. На самом же подии с удобством расположились несколько советников и вождь племени. Пу-Отано отдыхал на сидалище из протертого камня, а его короткопалая рука сжимала цевье длинного ружья — дьявольского изобретения бледнолицых, которое, как ходили слухи, способно было издавать гром не слабее грохота бушующей грозы, а молния из его дула поражала насмерть любого, на кого он его направит. На дуло был насажен череп его бывшего владельца — вождя всех бледнолицых, который жаждал поработить всех славных жителей Кровоточащего Каньона, но Пу-Отано его переиграл. Это были смутные времена, полные страха и отчаяния, и Приручивший Гром был единственным, кому оказалось под силу положить конец войне с выходцами из другого мира — за что и был он единодушно избран главой большого племени заместо коллегии из трех старейшин-глупцов, его предшественников, что оказались беспомощны перед лицом неслыханного вражины.

Рядом с вождем на тюфяках из каплуньего пуха скучали пузатый советник по земледелию Ог-Лакола и вечно чем-то недовольный советник по торговле Кватоко. Его выпуклые и слезящиеся глазки бегали, по-своему обыкновению, ища выгоду, но в этот раз ее нигде не находили. В сторонке одиноко покоились тюфяки, предназначенные для Бидзиила, Побеждающего Всегда и Бу-Жорала, хранителя карьера, но те до сих пор не почтили всех своим присутствием, поэтому Ог-Лакола решительно подмял их себе подмышку для большего удобства.

Личные гвардейцы вождя, в частности Мордовал, которым помимо кирасы полагался грубый, сплошной шлем, соседствовали с высшими жрецами, кривясь от нытья в пояснице под тяжестью доспехов. Остальные воины торжественно выстроились в повседневной экипировке вдоль нижнего кольца, морщась от криков зрителей под ухом.

И даже некоторые их Смотрящих в Ночь явились засвидетельствовать сегодняшнее событие. Они скромно возвышались со своими копьями в самых дальних углах и верхних уступах. Могуль бледнел на свету факелов где-то позади них, а его взгляд был воткнут по самую рукоять в одного из братьев — худощавого паренька с черными локонами до самых лопаток, правая прядь которых была заплетена в тяжелую косичку с железным кулоном в форме летящей птицы.

— Ты что это, девчонка, выборы своим видом задумала испортить? — не выдержав, шагнул к нему Могуль. — Что в твоей руке?

— Копье, — едва разжав губы, процедил Ачуда.

— Ты видишь, какое оно прямое? Твой хребет должен быть таким же. Или уже не держит? — осведомился Могуль. — Так может, мне продеть в него свое копье, как шило в бусины ожерелья?

Ачуда стиснул челюсти и выпрямил спину, насколько смог. Могуль глядел на него с крайним неудовольствием, а затем взметнул взгляд на остальных братьев.

— На какое бы празднество не пригласили Смотрящих в Ночь, вы должны стоять так, чтобы все вокруг проклинали день, когда отказались вступать в наше братство. Стойте гордо, поглоти вас жерло матери, — пальцы командира больно клюнули под чью-то лопатку, и еще один брат вытянулся так, словно в самом деле сел на копье.

— А на это я больше не могу смотреть, — Могуль выхватил из-за пояса крик, ухватив Ачуду за его косичку, притянул к себе и отрезал ее под корень. Мальчик сделал хватательное движение за кулоном, но командир отвел от него руку вверх.

— Ты очень удивишь всех нас, девчонка, если скажешь, что твое копье между ног не постигла та же участь еще в раннем детстве… Я не позволю тебе бесчестить наше почетное братство…

Предвещающий Грозу зашагал прочь, сжимая в руке отрезанную косичку, а Ачуда провожал ее виляние побелевшими от гнева глазами.

Посланники Зари и Отцовские Голоса вышагивали по арене, отбивая беспорядочную дробь в чугунные гонги на своей шеях. Дети на руках матерей пронзительно визжали — от духоты и шума, а может и от ликования при виде железных мощей. Должники и будущие герои карьера пихались острыми плечами, отстаивая лучшие зрительские места. Под бурные овации и стук костяшек о голени и лоб, к склонившему колени перед рудной глыбой Матаньяну-Юло приближались пятеро ставленников.

Венчура шел с поджатыми плечами и одеревенелой спиной, но глаза горели решимостью — его имя выкрикивало куда большее количество зрителей, и оно явно резало слух вождю, что взволнованно ерзал на своем сидалище. А может, дело было лишь в том, что сидалище ему казалось непривычно грубым и жестким. Косясь на него, Венчура вдруг вспомнил шутку, что гуляла среди приближенных вождя, мол, тот не просто приручил гром, но и оседлал, судя по вечерним раскатистым хлопкам, эхо которых периодически доносилось из чертога Скального Дворца. Улыбнувшись про себя, Венчура расправил плечи посвободнее.

Рядом с ним шествовали Котори, Блулькара, Миннинньюа и Глогод. Котори был дряхлый старик и лучший кравчий на водяной мельнице. Только благодаря его изобретальному уму и бесценному опыту племя не погибало зимой. Ему были известны тайны консервирования скоропортящейся пищи, он заготавливал сытные питательные смеси из зерен, ягод и мяса, он вялил, коптил, сушил, мариновал и даже варганил клейстер из кукурузного крахмала, что был критически необходим для освобождения Отца и прочих нужд племени. В свободное время он вдохновлял непутевых кухарей при Скальном Дворце на приготовление какого-нибудь изысканного блюда, что развлекало советников и их друзей.

Котори не жаждал занять место в совете, его устраивали родные стены мельницы, а на уме были лишь ступки для толчения, мерила и порошки. Но его дочь, его внуки и семьи, с которыми они дружили, заразили немалую часть племени идеей, что лучший кравчий с правом распределять съестное между людьми, способен вознести жизни обделенных на качественно другой уровень. Поэтому старика почти насильно убедили податься в ставленники. Его ноги равнодушно переставлялись, а выцветшие глаза невидяще глядели на Матаньяна-Юло, что изящными движениями опрыскивал водой из чаши священную глыбу.

Что же касалось Блулькары, старшей сестры жреца Мокни, то люди знали ее как скандальную женщину, не отвечающую представлениям Отца о благопристойных дщерях. Ее мужчина Кьявит был зодчим на карьере, одним из тех, кто нес ответственность за исправность такого чуда, как доменная печь. Мало кто понимал, как она работает, по этой причине зодчий жил с Блулькарой на Площади Предков настолько припеваючи, что у женщины не было надобности работать самой — тем более Кьявит был этого против. Однако на карьере с ним произошло несчастье, притом, довольно нелепое — кто-то ему сказал, что с фурмами для продува топлива какие-то неполадки, он полез проверять, сверзнулся и сам стал топливом. Это положило конец беззаботным будням Блулькары. Но работать она по-прежнему не желала.

Достаточно быстро она растратила ненужное, роскошное имущество в обмен на продовольствие, а вслед за ним и нужное. А потом и остатки самого необходимого. Жадный Гнад знал, кто перед ним, и потому раскручивал ее настолько бесстыдным образом, что у соплеменников, стоящих в очереди позади, глаза на лоб лезли, но они все равно не вступались за женщину и не давали ей подсказок, потому что ненавидели эту изнеженную бездельницу, не знавшую труда и лишений, и желали опустить ее, пусть и грязными руками Гнада, до своего уровня, если не ниже. И вот уже две луны как Блулькара потеряла жилье у подножия Скального Дворца и жила на подселении у брата Мокни. Протащил ее в ставленники именно он, но поддержки зрителей она никакой не снискала — некоторые ее разве что освистывали и делали сомнительные комплименты.

Позади всех плелся увалень Глогод. Он был сыном сводного брата советника Ог-Лаколы — тот настоятельно порекомендовал молодого юношу в ставленники, так как, по его словам, в его неуклюжем теле были сокрыты все необходимые таланты для такого непростого дела, как вспоможение. Его, как и Блулькару, никто не чествовал.

Людям страшно надоело, что правящие должности занимает сплошь родня вождя, друзья, что помогли ему однажды отбросить натиск бледнолицых, и близкие его друзей, которые в действительности с возложенной на них ролью откровенно не справлялись, да еще и в последнее время даже не пытались это скрыть. На Бу-Жорала обрушились обязанности хранителя карьера сразу после смерти его толстобрюхого отца, — тот помер от загноившегося зуба — но новоиспеченного советника, казалось, должность совсем не интересовала. Его редко видели, он ни на что не влиял, а если появлялся на горизонте, то почему-то его всегда пошатывало.

Все пятеро застыли напротив Матаньяна-Юло. Никто из них и из зрителей еще не знал, как будет происходить голосование. Друзья Венчуры высказывали догадки, что ставленников поставят в ряд, и к их ногам каждый соплеменник поднесет маленький камешек — на свой выбор. У чьих ног горка по итогу будет больше, то и займет место в совете. Этот путь казался самым простым и справедливым, и Венчуре трудно было представить какой-то иной.

Голоса Отца прекратили стучать болванкой в гонг, и в зрительских рядах повисло молчание. Пу-Отано тяжело поднял свой зад с каменного сидалища и сделал пару шагов к краю подия.

— Прежде чем начать, считаю своим долгом донести до вас мрачную весть, — прогремел вождь. Его голое и толстое брюхо поджималось, когда он держал речь, с силой выдавливая воздух из легочных мехов, заставляя голос раскатываться по арене, подобно грому. — Мы собрались в эту ночь из-за подлости и не поддающейся измерению жадности одного маленького человека по имени Лиллуай. У меня не хватит ругательств, чтобы описать его поступок. У меня не хватит ночи, чтобы попросить прощения за него у каждого из вас. Но у меня хватит храбрости, чтобы признать — мне стыдно. Не мне впредь выбирать достойных. Я промахнулся с выбором тогда. Но я не позволю себе промахиваться сейчас, покуда вы, честные люди, испытываете последствия моих ошибок на своих шкурах…

Половина зрителей не уловила смысла некоторых его высокопарных слов, но в целом, услышанное им очень даже пришлось по душе.

— Приручивший Гром!.. Наша путеводная искра!.. Приручивший Гром!.. Путеводная искра!..

Пу-Отано мягко поднятой ладонью воззвал к молчанию.

— Лиллуай был сослан в ямы, чтобы гнить в них с худшими из худших до конца своих дней. Но, к моему великому сожалению, их конец оказался ближе, чем мы бы могли желать. На закате вчерашнего дня стало известно, что одичавшие узники надругались над Лиллуаем, а затем разорвали на куски и съели их, оставив лишь кости…

— Поделом!..

— Животные!.. Пожирающие Печень!..

— Путеводная искра!..

— Я лично поручил нашим лучшим резчикам выстрогать из его костей хоть что-нибудь полезное… В знак прощения за его преступления, содеянные при жизни… Орало… чтобы отцы смогли вспахивать и делать нашу землю плодородной. Черпаки… которыми матери смогут разливать своим детям по мискам суп, приготовленный с любовью и заботой. Пимаки… на которых внуки смогут играть песни, что вышибут слезу гордости на морщинистых глазах их благородных и почтенных стариков…

— Путеводная искра!.. — кто-то сдавленно выкрикнул из толпы, глотая навернувшиеся слезы. — Выпари из наших костей шлак!..

— Все мы должны помнить, кому обязаны жизнью!.. — чеканил Пу-Отано. — Кому обязаны нашей целью!.. Отец глядит на нас даже тогда, когда мы от него отвернулись, — его мясистый палец уткнулся в угольное небо, в полную луну. — Кто мы, чтобы судить, кто из нас достоин, а кто — нет, если это ведомо только ему?

У Венчуры упало сердце. Он понял, к чему ведет вождь.

— Только Отцу дано решать, кто из этих пятерых вправе вести нас по его неисповедимому пути, — Пу-Отано мощно хлопнул в ладоши, и высшие жрецы поднялись со своих мест, настукивая себя в голени и лоб. Матаньян-Юло повторил действо, призывая ставленников его скопировать.

Венчура вяло повторил за всеми эти глупые движения.

— Выпари из моих костей шлак!.. — ревели в унисон зрители на уступах. — Вынь из-под моих ногтей грязь!.. Заткни мою плоть!.. Дай услышать тебя, Отец!..

Закончив молитву, все перестукнулись по выступающим через кожу косточкам и благоговейно замолкли.

— Отцу не нужны ваши слова!.. Выразите свои мысли телом!.. Покажите, что в вас сидит, дайте ему знать, что из вас рвется!.. Явите ему и всем нам свою внутреннюю силу!.. — Матаньян-Юло под мощные удары железных болванок Голосов Отца вдруг томно завел ладонь за голову и, то проседая в коленях, то хлестко выпрямляя их, стал грациозно и вычурно отплясывать. Балахон цвета поздней зари на нем то висел, то топорщился, подчеркивая всю страсть его ритуального танца. Эти кривляния странным образом отвращали Венчуру, но ряды опьяневших от зрелища зрителей кружило и шатало в такт с Матаньяном-Юло.

Жрецы почтительно дождались, пока он закончит, а затем поднесли ему железный обруч. Матаньян-Юло, тяжело дыша после лихого пляса, водрузил обруч трясущимися руками себе на голову. Другой молодой жрец с капризными губами вручил старику Котори бугристый железный прут.

— Яви Отцу свою внутреннюю силу, Котори, — распорядился Матаньян-Юло. — Когда почувствуешь, что она переполняет тебя, заставляй Отца кричать…

Вероятно, этим он имел в виду стучать прутом по глыбе, вокруг которой необходимо станцевать.

Венчура стоял с вытянутым лицом и остановившимися глазами смотрел, как несчастный старик пытается дергаться, подражая гибкому телу Говорящего с Отцом.

— Дай волю костям, старче, — подбадривал его Матаньян-Юло. Зрители галдели, не зная, потешаться над Котори или поддерживать его.

Старик охал, топтался на месте и неловко крутил туловищем из стороны в сторону, украдкой постукивая прутом по глыбе, пока наконец не решился на что-то позажигательнее — поджав к животу одно колено, он крутанул туловище сильнее, чем обычно, но это явно было большой ошибкой. Котори повалился на песок, стеная и держась за поясницу.

— Отец благодарит тебя, Котори, — поздравил его Матаньян-Юло под разочарованный стон людей. — Ты показал себя, и Он увидел тебя насквозь. Кто следующий себя покажет?

Венчура переглянулся с другими и поймал взгляд Миннинньюа. У той в глазах читалось потрясение не меньше, чем у него. Вперед вышла Блулькара.

— Удиви Отца, смелая женщина, — процедил Говорящий с Отцом. — Плоть ничто, если у тебя есть такие же, как и у мужчины, кости…

Посланник Зари стал отбивать сложную дробь в чугунный гонг, словно издеваясь. Блулькара познала около двадцати четырех рубежей мудрости, если глаза Венчуры при свете сумрака не врали, но выглядела она, как его одногодка, на зим восемнадцать. Манто из заячьей шерсти упало с ее плеч, представив всем девичье тело в легкой и текучей тунике из неизвестного нежного материала. На ее спине был большой вырез, а округлые чресла натягивали тонкую ткань. Матаньян-Юло неодобрительно щурился, хотя его недовольство могло быть лишь отблеском пламени от волнующихся рядом костров.

Под звон железа Блулькара плавно провалилась в коленях, ее ноги широко расставились, а пышные бедра зазывающе извернулись. Люди на уступах ответили ей почти осязаемым гулом. Не было понятно, что в нем слышится больше, восторг или негодование, но одно точно нельзя было у него отнять — громкость, превосходящую оживление от речи вождя и вычурного танца пророка взятых вместе. Блулькара жарко отбрасывала свои черные пряди, ее руки жадно скользили по своему роскошному телу, а ее таз извивался, щедро открывая виды на ее упругие природные богатства, чьи колыхания удивительно попадали в такт железным ударам. Посланник Зари стучал, глядя на нее, и не хотел останавливаться, не замечая выразительных жестов Матаньяна-Юло.

Наконец ее танец завершился. Ее белые зубы победно заблестели в хищной улыбке при свете прыгающего огня. Некоторые зрители тоже прыгали в ажиотаже. Но большинство осуждающе мычали, требуя убрать с глаз женщину и не оскорблять ее выходками мощи Отца. Блулькара подняла с песка манто, закуталась в него и отошла к скамье, где уже кривился от боли Котори.

— Женщина показала все, на что была горазда, — торжественно подытожил Матаньян-Юло. — Отец презирает плоть, но ценит храбрость. Очень смелый поступок со стороны нашей яркой Блулькары — отважиться напомнить Железу, почему оно лежит в земле. Но и его сыновьям это должно лишний раз послужить напоминанием об их долге и ошибках, которых следует избегать… Но мы идем дальше!.. Кто же проявит себя перед взором Отца следующим?

Миннинньюа огорошено покачала головой и развернувшись, пошла обратно к зрительским рядам.

— Требуется немалое достоинство, чтобы суметь признать себя недостойным, — оценил Говорящий с Отцом под разочарованный вой племени. — Миннинньюа — истинная дочь Отца, с которой следовало бы брать пример тем дщерям, чьи головы вскружили возможности плоти… А теперь пусть всех нас удивит этот молодой парень.

Матаньян-Юло сделал приглашающий взмах Венчуре, и тот смутно удивился, почему его не назвали по имени. Зрители исправили это недоразумение.

— Венчура!.. Венчура!.. Ты лучший!.. Венчура!.. Ты лучший!..

— Перед нами славный парень, что присоединился в тот судьбоносный день к шествию бравых жителей — тех самых, что помогли раскрыть черное дело Лиллуая… Поддержим же его притязания на место в совете!..

— Венчура!.. Ты лучший!.. Венчура!..

Венчура покосился в темное море из орущих лиц, гадая, есть ли среди них его мать, брат и отец его брата. Гордятся ли они им в этот важный для него миг?..

Голос Отца стал выбивать ленивый ритм. Чувствуя себя полным дураком, Венчура начал поигрывать коленкой, стараясь попасть в такт.

Клятая плоть, как же это глупо, — подумал он. Хотя не менее глупым казалось клясть ни в чем неповинную плоть просто за то, что это ругательство навязывали ему со всех сторон с самого детства.

— Смелее, юный ставленник, — подначивал его Матаньян-Юло, не сдерживая своей гаденькой улыбки. — Или ты боишься раскрывать Отцу свое истинное нутро?

Венчура нанес удар прутом по мощам — вылетело пару искр — и продолжил водить туда-сюда ногу. Старик Котори и то был энергичнее. С уступов кричали его имя, но уже как-то реже и неувереннее. Венчура закусил губу от злости и отчаяния.

И как же это можно по одним лишь глупым кривляниям продемонстрировать, что ты за человек, какими знаниями ты располагаешь и насколько чисты могут быть твои мотивы? Сейчас танец закончится, а Говорящий с Отцом закатит свои глаза и выберет того, кого сам пожелает. Никакой Отец с ним не говорит. С ним говорит вождь, который избегает произносить вслух имени, — его имени, Венчуры — чтобы обезличить, сделать его маленьким и незначительным. Венчура все это понимал. Он также понимал, что сейчас его позорное выступление прекратится, а вслед за ним выступит этот непонятно откуда вылезший Глогод — его-то Отец и выберет. Венчура это понимал, но все же до последнего не хотел верить своим мрачным и упадочным догадкам. Мать вечно попрекала его за упадочный настрой на все вокруг. Коленка нервно дергалась в такт ударам в чугунный гонг.

— У-у-у!.. Нашему парню явно есть что скрывать от Отца, — громко сделал выводы Матаньян-Юло. Болельщики Венчуры разбушевалась.

— Венчура!.. Покажи!.. Венчура!.. Покажи!..

От их криков Венчуру сковало еще сильнее. Он глупо замер, не в силах пошевелиться, и с вызовом глянул на пророка, что укоризненно цокал языком.

— Нет!.. Подождите-ка!.. Ему нечего скрывать!.. — вдруг осенено воскликнул Матаньян-Юло, перебив взволнованный гомон зрителей. — Ему просто нечего показывать!.. Молодые кости всегда преисполнены сил и стремлений… Но не знаний!.. Нашему юному ставленнику просто нечего предложить Отцу…

— Мне есть что предложить, — закричал Венчура. — Мы должны начать с перестройки склада и доступа к нему, а дальше поручить свидетельствовать работу жнецов кем-то из наро…

— Ты проявляешь неуважение к Отцу! — рявкнул Матаньян-Юло, и к юноше тяжеловесно шагнули гвардейцы вождя. Посланник Зари прервал стук. — Мы здесь не у прилавка стоим, чтобы торговаться, у кого предложение повыгоднее!.. Мы стоим у Железных Мощей, и говорить с ними можно только на их языке!.. Ты будешь продолжать? Если тебе больше нечего продемонстрировать Отцу, так уступи место следующему…

Гвардейцы выглядели крупнее мохнатых бизонов, необъятную шкуру которых Венчура видел на прилавке как-то раз. Громко лязгнув доспехами, они шагнули к нему еще ближе, и парень сердито ткнул железный прут в ладонь подошедшего Глогода.

Увалень даже не стал дожидаться, пока Голос Отца начнет отбивать ритм. Он яростно замахал руками и забарахтал ногами, будто его ужалил скорпион. Прут врезал по рудной глыбе с такой силой, что вместе с искрами выстрелил сноп черных крошек.

— Вот это да-а-а!.. Вот это… Да!.. — кричал пораженный Матаньян-Юло. — Какое богатство духа, какая чистота и сила… В таком неприметном мальчишке… Кто мог подумать, святые кости, что он творит… А-а-а!..

Глогод рвал и метал, и чуть ли уже не падал от головокружения. И таки упал. Но тут же закрутился волчком, будто его живым бросили на Прощающие Холмы, и его тело облепили муравьи. Неуклюже брыкаясь и барахтаясь, он с третьей попытки поднялся и, не забывая бить себя в голени и лоб костяшками пальцев, зарядил что было сил по мощам. В этот раз отвалился целый кусок. Удары в чугунный гонг стали исступленнее. Матаньян-Юло уже в открытую стенал, не сдерживая эмоций при виде прыти и напора Глогода.

— Святые кости, что же он творит!..

Люди на уступах поначалу не были толком вовлечены в это зрелище — все еще не могли оправиться от досады за Венчуру, — но драма, которую ломал Матаньян-Юло, понемногу брала свое. Неровные выкрики и оклики побежали по зрительским рядам. Увалень старался, как мог, чуть ли не лез из кожи, и это заражало. Кто-то давился от смеха над ним, но в шумихе могло померещиться, что это кто-то попросту задыхается от восторга.

Наконец, Глогод упал без сил. Жрецы подоспели к нему, осторожно помогли опереться на свои узкие плечи и сопроводили его до скамьи к остальным ставленникам. Говорящий с Отцом воззвал к вниманию.

— Не мне судить. Но разве что дети на руках матерей со мной не согласятся, что этот удивительный юноша Глогод своей отдачей превзошел всех остальных. Подумать страшно, — Матаньян-Юло неверяще прикрыл рот ладошкой, — Подумать страшно!.. С какой же отдачей он вложится душой во вспоможение старым, почтенным и признанным героям!.. Но давайте же узнаем, что скажет Отец!..

Пара высших жрецов в звенящих ожерельях подошли к глыбе руды и стали колотить по ней болванками. Откололось еще несколько кусков — их подобрали. Матаньян-Юло в железном обруче на лбу встал на колени.

— Что отличает нас, сыновей Отца — царей природы — от камня, дерева и глупой птицы? Мысль! Мысль — это искра. Что может ее высечь? Железо. Его природа божественна. Воспоминания… Надежды… Сомнения… Желания… Все это словно железо стучит в нашей голове друг о друга, высекая новые идеи и решения. Глогод, Котори и другие сегодняшней ночью вложили свою мысль и намерения в искру, которую впитали Железные Мощи. Теперь же мы желаем услышать их ответ. Готовы ли вы его услышать?

— Готовы!.. — вяло пробежалось по рядам.

— Я не слышу, — вскричал Говорящий с Отцом.

— Готовы!.. Готовы!..

— Заткни плоть!.. Дай услышать тебя, Отец!..

— Готовы!..

Матаньян-Юло сосредоточенно зажмурился. Жрецы стали медленно охаживать его вокруг и лупить болванками по куску отвалившейся руды в своей ладони так, чтобы искры высекались и летели точно в голову Говорящему с Отцом. Тот вздрагивал от громких слов Отца у своего уха, но не разжимал век. Наконец, когда его лицо достаточно осыпало снопом искр, он распахнул глаза и поднялся с колен. Люди на уступах напряженно ждали его ответа.

— Глогод, сын Олда! — взревел Говорящий с Отцом. Посланники Зари взвыли, а жрецы метнули в костры горсть какого-то порошка, и пламя взмыло красными, шипящими столбами. — Отец сказал — Глогод! Вот он, наш новый советник по перераспределению имущества!..

Глогод подорвался со скамьи и засеменил обратно к мощам. Венчура проводил его неприязненным взглядом. Блулькара, что сидела рядом, тоже выглядела огорошенной — она, как и зрители на уступах, явно рассчитывала на какой-то другой исход. Котори вообще было не до этого — он все охал и потирал заклинившую поясницу ладонью.

— Сколько рубежей мудрости на твоем плече, Глогод, сын Олда? — доброжелательно поинтересовался Матаньян-Юло у увальня.

На лбу Глогода нарисовались складки. Он вытянул две пятерни, сжал пальцы и снова разжал, но в этот раз только одну пятерню.

— Пятнадцать рубежей, — потрясенно заорал Говорящий с Отцом. — Отец выбрал тебя. Что ты на это скажешь? Готов ли ты взять на себя эту ответственность⁈

Увалень снова задумался, явно что-то старательно вспоминая. Венчуре издалека показалось, как Говорящий с Отцом незаметно шевелит губами, будто что-то шепча.

— Готов ли ты⁈ — снова заорал он.

— Готов!

— Готов ли ты⁈ Или Отец в тебе ошибся?

— Отец не может ошибаться! — завизжал Глогод. — Отец всегда прав! Я буду жить ради него и его сыновей!

Жрецы застучали себя по голеням и лбу.

— Каково будет твое первое распоряжение, Глогод, советник по перераспределению имуществом?

— Накормить всех! — прореготал увалень, выпучив от натуги глаза. Матаньян-Юло захлопал в ладоши, и зрители заметно оживились.

На парадном склоне тут же показалась вместительная, обрамленная факелами повозка, с запряженными в нее лошадьми. В ней сидела пара воинов, а позади них высились два огромных чана.

— Все услышали указ нашего нового советника, — прокричал Матаньян-Юло. — Все сюда! Всем хватит!

Люди стали спрыгивать с уступов, и судя по истошным воплям, в этот раз кто-то действительно что-то себе сломал, упав на шеи стоявшим ниже. Лошади встали чуть поодаль от мощей и помоста с высшими жрецами, возчики сбросили плетеные крышки с чанов. Сильно запахло кукурузной кашей.

Венчура тоже был голоден, как и все остальные, но даже будь он сейчас в этой толпе, а не на скамье ставленников, то все равно бы предпочел сохранять свое достоинство. Со смесью грусти и презрения он наблюдал за соплеменниками, что давили и топтали друг друга, срывали горло, борясь за место у повозки. Матери подымали младенцев над головами, требуя пропустить. Старые заваливались и падали, вцепляясь мертвой хваткой в лохмотья других, кто остался на ногах. С какой-то девушки так сорвали робу — ее молодые груди с темными бутонами сосков бесстыдно сверкнули в потемках, но ее это не смутило. Она продолжала царапать руки, что тянулись к бортику повозки вперед нее. Хрустнули чьи-то кости носа — мужчина вертел кулаками, ревя что-то про героев карьера.

Воины в повозке вооружились широкими лопатами, и запустив их в чаны, подымали дымящееся варево и совали в море бьющихся рук. Комья каши летели во все стороны, но кровь из разбитых губ и носов брызгала еще больше.

— Тише-тише, всем хватит! — пытался перекричать толпу Матаньян-Юло. Уже не такой торжественный и вальяжный, было видно, как он опасается вмешиваться в эту бурю из голодных и яростных ртов, которые ничего вокруг себя не замечали.

Вот она, реальная сила, которую все они в полной мере не осознают, — вдруг подумал Венчура. — И не направляют туда, куда действительно нужно…

Пир закончился быстро — чаны опустели в мгновенье ока, а половина людей разбрелась по углам арены, поглощать то, что успели урвать. Некоторые изрядно потоптанные стонали, не в силах подняться — воины спрыгнули к ним, забросили в повозку и хлестнули лошадей, чтобы те катили воз обратно к парадному склону. Другая половина осталась у мощей и требовала еще.

— Дайте нам еще!.. Нам нечем кормить детей!..

— Еще!.. Еще!.. Еще!..

Оставшаяся толпа неслабо раззадорилась, а те, что доедали кашу в тени уступов, уже вытягивали шеи и напрягались, подобно сойкам, которые ждут, пока в них швырнут еще одну горсть съедобных крошек. Лишь небольшая часть оставалась на верхних ярусах — те, кто был хоть в каком-то достатке и мог позволить себе не терять голову при виде дармовой еды. Венчура был уверен, что его честолюбивая семейка осталась там, среди них.

Вождь снова поднял зад с сидалища, давая всем понять, что хочет держать слово.

— Сложно передать словами радость… Радость за всех нас, что выбор сделан. Достойнейший и избранный самим Отцом — найден. А честный народ — удовлетворен. Мне сложно передать словами…

— Давай еды!.. Еще еды!..

— Несите нам еды, клятая плоть!..

Пу-Отано пытался продолжать речь о своей радости и гордости за свое племя, но озверелые люди только сильнее впадали в бешенство и исступленнее требовали продолжить пиршество. Глаза Венчуры азартно расширялись — неужели сейчас что-то произойдет…

— Мы не можем позволить себе больше кукурузы, — не выдержал Пу-Отано. — Если мы сейчас все поддадимся искушению, запасов не останется до следующей луны. Подумайте об освободителях Отца, что же они будут кушать на карьере, как они смогут работать⁈

— Так хватит кормить этих ублюдков соседей!.. — закричал во всю мощь дюжий мужчина, очевидно, пудлинговщик с карьера. Его горячо поддержали остальные.

— Хватит увозить нашу еду!.. Долой Грязь под Ногтями!..

— А кто будет драться с Пожирающими Печень? Вы⁈ — прогремел Пу-Отано. — Грязь под Ногтями спят на голой земле!.. Они живут, как звери!.. Разве звери умеют сеять⁈ Вы хотите, чтобы они покинули наши суровые земли и оставили нас наедине с теми, кто пожирает людскую плоть⁈

— Да пусть уже!.. Мы подыхаем здесь от голода!.. Пусть приходят людоеды!.. — выкрикнул тот же пудлинговщик, но в этот раз его поддержало куда меньше голосов.

— Каков храбрец, — прокричал вождь. — А подумал ты о наших женщинах, о матерях, о беспомощных детях, о беззащитных стариках? Пусть их выпотрошат во сне, зато вы, крепкие мужи, набьете свое брюхо сейчас, так что ли?

— Мы защитим их! — пробасил пудлинговщик, но уверенность в его гласе пошатнулась.

— Ты — сын Железа! И твой путь — освобождать Отца, а не защищать его потомков, — подал голос Матаньян-Юло.

— Отец не остается в стороне, — уверил Пу-Отано. — Он помогает нам, попадая в грязные руки наших воинственных соседей. Они куют из него мечи, наконечники стрел, копий, да что душе угодно!.. Освобожденный Отец непривередлив. Главное, не дать ему слиться с землей вновь. Пусть они воюют. Да, мы их кормим, но нам нужны эти дикари… Мы — самые близкие сыновья Отца, что у него есть, и у нас не должно быть ни одной потери!.. Мы должны делать только то, что завещали наши предки… Мы — избранные, и нас ждет высшая награда… Просто надо потерпеть…

— Мы уже пятнадцать зим терпим!.. Сколько можно уже⁈

— А что если мы хотим помочь соседям в войне⁈ Мы хотим присоединиться к ним в войне!.. — не унимался все тот же пудлинговщик.

— Боваддин, да!.. Мы встанем рядом с тобой!.. — поддержала его дюжина других мужчин.

— Присоединиться к Грязи под Ногтями? — не веря, переспросил Пу-Отано. — То, как они себя называют, вам ни о чем не говорит?

— Грязь под Ногтями? А у меня дерьмо под ними, да рудный шлак! — пробасил Боваддин. Мужчины поддержали его весельем. — Чем мы лучше⁈

— Грязь под Ногтями спят на голой земле, не моются, а еще… — Пу-Отано запнулся, выдержав зловещую паузу. — Попрошу матерей закрыть уши своим детям… А еще у них мужчины спят друг с другом…

Боваддин смачно сплюнул на песок, и большинство мужчин скривившись, повторило за ним.

— А еще они приносят в жертву невинных детей и пляшут под луной, предаваясь безразборным оргиям. С таким зверьем вы хотите бок о бок сражаться? — крикнул вождь. — Вы друг друга перебьете прежде, чем Пожирающие Печень набросятся на вас… Пусть мрут. Пусть любятся друг с другом. Пусть грязные звери ведут грязную войну с людоедами вместо нас. Они друг друга стоят. А мы отдаем долг Отцу и остаемся живы…

Меньшинство вяло поддержало слова вождя, а другие промолчали. Но это было молчаливым согласием — строптивым, недовольным, но все же согласием. Как бы Венчуре не было горько признавать, но правдивое зерно в словах вождя присутствовало. Уж лучше жить впроголодь и пахать от рассвета до заката, а порой и всю ночь, чем встретиться лицом к лицу с Пожирающими Печень. Венчуре однажды довелось увидеть, что остается от человека после встречи с этими изуверами. С тех пор он избегал на это смотреть…

— А еще, — Пу-Отано снова обрел глубину и уверенность в своем голосе, — я предлагаю помолчать в память о тех, кто пытался и до сих пор пытается втайне от всех покинуть наше племя. Наши сломавшиеся братья и сестры. Каждый из нас мечтает о лучшей жизни, которая может поджидать в других, далеких и неведомых краях… Но каждый из нас понимает, чего стоит риск… Каждый знает, что поджидает нас у границы… Примите же мою горечь, близкие и семьи погибших. Воздайте же хвалу и благодарность нашему гордому и доблестному братству Смотрящих в Ночь. Именно они отыскали в себе мужество найти и вернуть кости наших сыновей и дочерей туда, где им и место… Мужайтесь и вы. Я уверен, однажды, мы одолеем их всех… Пока с вами я, мы не сгинем…

— Путеводная искра…

— Приручивший Гром!.. Спаси нас!..

— Отец защитит нас и поможет, пока мы с ним и следуем его завету… — вставил свою лепту Матаньян-Юло.

— Выпари из наших костей шлак… Дай услышать тебя, Отец…

Присмиревшие люди с мрачными лицами вытянули руку вперед — костяшки пальцев согнулись и обрушились на левую голень, затем правую, затем на лоб. Море глухих постукиваний заполонило широкую арену. Венчура отвернулся и повержено побрел к парадному склону.

Среди общей толчеи никто не заметил, как его схватили за плечо и притянули к себе в выработанную нишу. Это был длинноволосый подросток в пончо заслуженного Смотрящего в Ночь. Венчура был выше на полголовы, но глаза подростка резали так, что без труда могли бы укоротить его и хоть на полголовы, хоть и на всю голову.

— Чего тебе?

— Я видел, как ты выступал. И я болел за тебя. Но ты бы все равно не выиграл, — молвил молодой Смотрящий в Ночь. Шрам у его рта надбавлял странной серьезности всему его виду. Венчура взглянул на него внимательнее.

— И откуда же ты это знал? Тебе что-то известно?

— Не одному мне.

Подросток с копьем беспокойно выглянул из ниши, поозирался и схватил Венчуру за грудки.

— Меня зовут Ачуда. Я занимаю пост у Желудевого Порога.

— Где Преющая Впадина?..

— Да… И то, что я сейчас скажу, ты должен использовать с умом. Народ к тебе прислушивается…

Венчура весь напрягся.

— Не одному тебе что-то известно… — повторил он. — Но почему говоришь со мной именно ты?

— Потому что мне нечего терять… Точнее, мне некого терять, — сглотнув, поправился Ачуда.

Глаза Венчуры блеснули — до него внезапно дошел смысл этого уточнения.

— Я тебя слушаю.

Цепь гремела, скользя через кольцо — обглоданные добела скелеты ползли мимо холмов, закованные в браслеты. У одного не хватало туловища.

Вохитика наблюдал за процессией и рассеянно насвистывал в пимак. Мелодия была явно далека от совершенства, судя по тому, как недовольно и рывками тянул на себя цепь Зайана, уважаемый резчик по кости. Брюм, отец Вохитики, стоял на краю уступа и тоже выглядел огорошенным.

— Клятые твари, опять расчленили хребет…

Кости бросили на уступ и освободили от оков. Одни принадлежали женщине и были почти невредимы — затерялись только ступня и пара пальцев. А вот от второго скелета, что покрупнее, остались только ноги и срамные чаши. Зайана смерил их критическим взглядом.

— Эка зрелище было вчера!.. — вдруг сказал он. — Малой Глогод как заорал — всем жрать — так сразу повозка на арену прикатила… Как будто заранее знали, что ему на ум придет этот приказ, да?

— Угум, — промычал Брюм, сосредоточенно рассматривая зубы в женском черепе.

— И все побежали ведь, — продолжал Зайана. — Кроме вас.

Брюм оглянулся на своего сына, будто желая удостовериться, что под ними имели в виду его семью.

— Да, да, — подтвердил Зайана. — Ты, твой шкет и твоя женщина. Стояли гордо, покуда другие ртами хлопали, пытаясь кашу поймать… Стало быть, у вашей семьи все в достатке, правильно? А у меня не то чтобы… Тогда мне достанется скелетик поцелее…

Брюм нахмурился.

— Лиллуя же поручили тебе…

— Так поди разбери теперь, кто из них Лиллуай, — цыкнул резчик по кости. Раскрыв походную корзину, он стал забрасывать в нее по кускам женский скелет. Брюм нахмурился пуще прежнего.

— Говорящий с Отцом пожелал, чтобы из головы предателя вырезали миску для омовения к алтарю. Может, хотя бы череп мне оставишь? Так будет поровну.

Зайана прикрыл корзину циновкой и продел в ее лямки свои острые плечи.

— Так чего делить? Череп там, — он кивнул в сторону Прощающих Холмов. — Иди, да возьми, в чем проблема-то?.. Муравьишек что ли испугался?

Брюм хмурился вслед его удаляющейся спине. Вохитика обрел дар речи.

— Па, это же был наш скелет!.. Почему ты позволил его забрать?

Отец махнул на него рукой.

— Мы же не хотим препираться с ним весь день, — улыбнулся он.

— Но ты же потерял свою долю!.. У тебя не будет своей добычи с этих костей!

— А сколько бы времени мы потеряли, споря с ним, ты подумал? — повысил голос Брюм. — За это время в племени бы умерло еще с дюжину, а их кости, пока мы спорили бы, присвоили себе Нигляд или Бьяк… или этот Юродивый Дуля, у которого руки, по слухам, растут откуда-то отсюда, — он указал пальцем на лежащие на песке срамные чаши. — Всегда думай о последствиях, Вохитика… Взвешивай их.

Вохитика не отрывал насупленного взгляда от доставшихся им огрызков костей. Взяв бедренную, он прислонил ее к своей ноге, примериваясь.

— Советник Лиллуай был ниже меня. А эта кость принадлежала рослому мужчине. Нет, еще не мужчине… — он поднес берцу к глазам. — Молодая кость…

Отец одобрительно потрепал его по макушке.

— Тебя не обманешь. Я тоже это заметил сразу, но лучше нам об этом помалкивать. Если наш вождь захотел, чтобы кости предателя послужили в добрых целях после его смерти, то незачем бедным людям в этом сомневаться. Может, в яме эти животные от него даже косточек не оставили… Но отдушина то хоть какая-то людям нужна!.. Сообразил?

— А может быть так, что Лиллуай жив и его вообще не бросали в яму?

— Что за глупость?.. — удивился отец. — Стал бы вождь открыто лгать всем нам ради такой подлой гадины, как Лиллуай, которая ужалила его в спину? Он убит в яме, вне сомнений, а его место занял мальчик, сын Олда. Да придаст Отец ему мудрости…

— А чей это тогда скелет?

Отец снова взъерошил его волосы, думая над ответом.

— Не твой, — наконец ответил он. — И это главное.

Вохитика помог отцу упаковать останки неизвестного юноши в походную корзину. Оба коренастые, невыдающегося роста, с мощными икрами и крепкими руками, тяжелыми подбородками, но простодушными и искренними глазами.

Строгающих Кость в племени было совсем немного, а толковых резчиков — таких как Брюм или Зайана, — и того меньше. Люди в Кровоточащем Каньоне расставались с жизнью довольно охотно и часто, но только благодаря нечеловеческим усилиям вождя не настолько уж, чтобы в это хитрое ремесло ломились все подряд — вполне хватало на всех нескольких мастеров.

Строгающих Кость даже именовали вторыми матерями, за то что те приспосабливали умершего к новой форме жизни и труду во благо предков. Из ребер собирали сушилку для шкур и листьев или роскошный гребень для густых волос. Из костей рук соображали колышки для палаток, а из пяточной кости — молоток, чтобы их вбивать. В полом бедре проделывали дырочки, чтобы бегать по ним пальчиками, выдувая мелодию, или же эти самые пальчики засовывали в них, уже превращая в грабли, чтобы расчесывать землю, выпалывая сорняки. Из зубов выдумывали погремушки для детей или игральные кости для взрослых. Мастера не ограничивали себя в воображении, а семьи погибших лили слезы благодарности и осыпали их дарами и подношениями за возможность переродить своего близкого в то, что всегда будет под рукой. Этого требовал Отец, в конце концов. Кость не должна была возвращаться в землю, ведь в ней содержалось железо — а в его освобождении из земли как раз и заключался высший смысл. В его добыче, в плавлении и выпаривании из него шлака. Мужчины, что занимались этим, по утверждению вождя, были даже лучше его воинов, потому что не нуждались в броне — ведь от постоянной близости с железом, их кости сами становились им.

Если талантливого и востребованного Строгающего Кость в племени уважали, то героя карьера боготворили. Даже Бу-Жорал, хранитель карьера, был обязан хотя бы иногда притворяться, что задумывается над своими обязанностями, и только герой карьера освобождался от любого труда навсегда. Героям полагалось ежедневно выделять пищу со склада для вспоможения, а на самом карьере должникам не было нужды заморачиваться над тем, где раздобыть съестного, как это было в племени — еду им приносили прямо на работу. Подрастающих девчат приучали грезить только о выходцах из карьера, а чуткость со стороны вождя по отношению к героям даже превосходила его заботу о престарелых. Почти все молодые и те, кому еще позволяло здоровье, только и болтали о том, как однажды все бросят и добровольно вызовутся отдавать долг железу.

Стать героем — казалось самым правильным и очевидным выбором в непростой жизни обывателя Кровоточащего Каньона. А семья Брюма, Строгающего Кость, всегда поступала только правильно и никак иначе.

— Мой друг детства Вугулай уже шестую зиму отдает долг Отцу под началом надзирателя Кинникинникики, и до меня дошла весть, что в их команде горняков недавно освободилось одно место. Вероятно, какой-то задира или лодырь, раз его сослали аж к пудлинговщикам. Это гиблое место, Вохитика. Гиблое и с очень дурными людьми. И мне бы не хотелось, чтобы ты там оказался. Придерживайся всего, чему я тебя учил. Коллектив, в котором состоит мой друг — самый лучший во всем карьере. В нем самые порядочные и спокойные люди. А труд рудокопа — самый благородный и легкий, особенно если брать в сравнение носильщиков, которых загоняют до кровавого поноса из ушей. Таскать с утра до вечера на плечах руду, камни и воду — тяжелая участь, да и недостойная — носильщиками помыкают все, кому не лень. В плавильщики тебя не возьмут, ты слишком молод и неопытен. К обогатителям тоже — туда ссылают стариков, да калек. А попасть к болотным рудокопам… У-у… это все равно что заснуть по глупости в тени останца или во впадине — ядовитые твари зажалят тебя до смерти… Ну а пудлинговщики… Слышал такое ругательство, как жерло матери, сынок? Вот это оно самое и есть.

— Па, но Венчура же нам сказал повременить, — неуверенно напомнил Вохитика. Со старшим братом он не ладил, тот вел себя с ним отчужденно. Впрочем, таким он стал не сразу — отстраненность Венчуры к своему брату начала проявляться скорее под влиянием самого Брюма, опасающегося, что его единственный сын пойдет по той же шаткой дорожке, что и бездельник пасынок. Давно не участвующий и не имеющий своего голоса в семейных делах, Венчура вдруг попробовал этим утром настоять на том, чтобы Вохитика не отбывал в карьер. Он попросил дать ему немного времени, чтобы кое-что вызнать. Нечто, что могло бы перевернуть их представления о том, чем все занимаются в их племени…

— Вполне в его духе, ведь размеренная жизнь твоему брату слишком скучна, ему только подавай всякие интриги и слушки о заговорах в Скальном дворце, в этом он весь… Вот только что всей этой беготней он подставляет под удар свою родную семью, как-то не задумывается. Или прекрасно понимает, но ему на нас плевать…

— Но как он может плевать, если ему вдруг стало страшно, что я скоро попаду в карьер?

— Его страх я могу объяснить лишь тем, что он не желает оставаться единственным бездельником в семье, а то и во всем племени, — усмехнулся Брюм. — Вот пойдешь ты по его стопам, и уже не только в него все будут укоризненно тыкать пальцем. Такая выдалась возможность, Вохитика, появилось место в лучшей команде, куда все в карьере мечтают попасть!.. А этот… Просит повременить, — он неприязненно хмыкнул. — Мать еще не отошла от его всеобщего позора на выборах, так он следом еще раз хочет ударить по ее сердцу, поломав жизнь уже тебе…

Их мать, Колопантра, до сих пор пребывала в скверном состоянии и не вставала с лежака — не могла ужиться с мыслью, как же впредь на их семью будут смотреть добрые соплеменники после того, как Венчура на глазах всех громко опозорился, пытаясь спорить с Говорящим с Отцом.

— Непонятно чем занимается по ночам со своими дружками, — продолжал ругаться Брюм. — Не нужно быть умником, чтобы понять — чем-то запрещенным. А утром ему надо спать, видите ли… Не мешайте ему, честные люди, ходите вокруг на цыпочках — ведь его ночные свершения куда важнее, чем ваши глупости под солнцем, так?.. Мать правильно все делает, что выгоняет его за порог с первым криком Посланника Зари, нечего его жалеть… Я как-нибудь смастерю молоток, если нога чья-нибудь достанется, да как посажу мать за дробление желудей — вот тогда и ей будет чем себя занять по осени, и брату твоему сны подпортим так, что сил не останется на ночные похождения… Глядишь, образумится, и честным делом займется… А временить мы не будем, Вохитика. Все уже решено…

Вохитика угрюмо промолчал. Даже ему, с его то четырнадцатью шрамами на плече, в негодовании отца по отношению к пасынку частенько мерещилась некоторая предвзятость. Возможно, потому что Венчура напоминал отцу того самого мужчину, что некогда был с его женщиной — матерью Вохитики. Возможно, все дело было в ревности, хотя Вохитике еще не довелось испытать это чувство на своей шкуре. Девчонки, его одногодки, по его мнению мало отличались от мальчишек, и с ними было даже скучнее — казалось глупым убиваться от того, что они предпочли бегать, играть и дурачиться с кем-то еще, помимо него.

Впрочем, ребята постарше поговаривали об играх другого рода, которые можно застать, если решиться покинуть жилище в ночное время, но Вохитика так и не отважился — его мать спала уж слишком чутко, чтобы суметь выскользнуть из дома незаметно. Конечно, можно было послушать истории об этом из чужих уст, но у Вохитики практически не было друзей — мать была против его общения с подростками из неблагополучных семей. А их племя, как известно, в основном из неблагополучных семей и состояло.

Но зато он уже успел пресытиться другими историями — не от сверстников, а от своей матери, об отце его старшего брата. Тот был стрелком дичи еще до появления каннибалов, любил охотиться в одиночку и подолгу исчезал, оставляя свою женщину без сна, но каждый раз возвращался с широкой улыбкой и завидной добычей. Само собой, военное положение не смогло удержать такого человека в плену красных скал надолго — его тело нашли неподалеку от поста Смотрящих в Ночь, а изделиями из его костей молодой и талантливый Брюм сумел тогда вызвать слабую улыбку на лице безутешной женщины. Шезлонг из шкуры вожака толсторогов и хребта и ребер самого охотника, что его однажды поверг, уже давно искрошился и облез, а память о погибшем муже уже давно сменилась редкими приступами сожаления о том, какой же ошибкой было связываться в свое время с таким недоумком.

Брюм же частенько делился своими подозрениями вслух, что самоуверенность Венчуры, унаследованная от его отца, точно так же рано или поздно не доведет его ни до чего хорошего — он так же падет смертью глупых и храбрых, а его близким будет о нем тошно вспоминать. Но хорошо, если все ограничится только воспоминаниями…

Как бы не вышло так, что своей бравадой и заигрыванием с вождем он и семью свою утащит в жерло следом…

На Кровоточащий Каньон наваливалась тьма, ветер замолкал, вонь тяжелого угля и рудной гари улегалась, а люди позакрывались в своих шалашах и мазанках. Тишину беспокоило разве что позвякивание доспехов на крупных телах патрульных. Свет, по обыкновению, остался только на черном небе, где тлели недосягаемые землей искры, да в глубоких недрах Скального Дворца, где жила Путеводная Искра.

Но в этот раз свет также украдкой лился и из окошка просторного хогана, где жила одна добропорядочная семейка. Пламя в старом камине плясало, отбрасывая причудливые тени на разгораживающие пространство звериные шкуры. Брюм восседал на топчане, пыхтя курительной трубкой, а Колопантра суетилась, собирая Вохитику в дорогу.

Венчура не удосужился вернуться домой к вечеру на провожание своего брата. Возможно, ему хватало наглости верить, что семья его послушалась, и никаких проводов не предвидится. Но он ошибался. Как всегда и во всем.

— Вот, возьми, — Колопантра всучила сыну тугой мешочек с прожаренными зернами маиса, — если проголодаешься, грызи их потихоньку, чтобы другие не видели…

— А если увидят? — неловко спросил Вохитика.

— А если увидят, будь воспитанным, предложи угоститься, — наказала ему мать. — Но я же не для того каждое зернышко тебе перебирала, чтобы какое-то грязное мужичье его за раз все в рот закинуло… Так что ешь потихоньку…

— Колопантра, — кашлянул Брюм. — Думаю, он разберется сам.

Мать обняла сына, как в последний раз, и разрыдалась.

— Мы будем навещать тебя при любой возможности, будем приносить еще твоих любимых лакомств. Молю тебя, будь хорошим!..

— Колопантра, — снова вмешался отец. — Там не со всеми ребятами следует быть хорошим. Просто держись от таких подальше, вот и все, сынок…

— А если они будут к тебе лезть, просто улыбнись им, — дала ему совет мать. — Вот просто улыбнись, и тогда тебе тоже ответят улыбкой, вот увидишь…

Закинув за спину походную торбу и сунув за ремень пимак из бедренной кости его дедушки, Вохитика поплелся вслед за Брюмом к Волевому перевалу.

— Людям не понравится, если Говорящий с Отцом на их глазах определит тебя в ту братию, которую ты сам захочешь. Все начнут просить того же, — так объяснил Брюм то, почему они сейчас крались в потемках, подобно разведчикам Пожирающих Печень, вместо того, чтобы торжественно и с гордо поднятой головой шествовать к алтарю днем с прошением во всеуслышание вернуть долг железу.

— Но люди ведь даже не узнают, что я пошел отдавать долг…

— Не переживай, мы договорились с Матаньяном-Юло, — успокоил отец. — Утром он будет проводить служение у алтаря, и между делом поведает своей пастве об одном славном юнце из почетной семьи, которого настолько проняло идеей послужить Отцу, что он не стал дожидаться первого крика Посланника Зари и прибежал посреди ночи к жрецам с мольбой пустить его на карьер немедленно… Так тебя зауважают даже еще больше.

У Сумеречного прохода они свернули к высокому предгорью, а за ним шел выработанный коридор огромного размаха, выдолбленный многочисленными кирками за множество зим. Смотрящие в Ночь молча таращились на них с выступов, следя за каждым шагом.

— Волевой перевал, — шепнул отец Вохитике. — Чтобы его самостоятельно пройти, нужна воля. Ведь не каждый день ты решаешься пожертвовать на что-то тринадцать зим из своей жизни…

Коридор завершился крутым витком, и перед Вохитикой предстало небывалое зрелище, которое он, живя в тесном каньоне и спя в маленьком хогане, никогда не смог бы себе вообразить.

Перед ним мерно и глубоко дышала настоящая пропасть, необъятность и толщь которой можно было прочувствовать даже в кромешной тьме, оголенными участками кожи. Вдоль нее по правую руку тянулась могучая и изрытая, словно шершнями, скальная гряда — она стояла и высилась над пропастью, как Колопантра над спящим Венчурой, и угнетала ее своей длинной, густой тенью и непробиваемостью.

Вохитика шагнул к краю обрыва и волосы на его затылке зашевелились. Пропасть в несколько крат превосходила церемониальную арену, на которой вчера танцевал его брат. Тьма и марево тяжелой пыли скрывало ее глубь и противоположный край — если тот вообще был…

— Вот такое место, сынок, — выдохнул отец рядом с ним. Представшая перед ним картина впечатлила его не меньше сына. — Когда будешь спускаться и подниматься по уступам, держись как можно ближе к стене, понял?..

Позади них зашаркали чьи-то шустрые ноги. Повернувшись, Вохитика увидел самого маленького мужчину, какого только можно было повстречать в племени. Но несмотря на свой рост, тот был широк, тяжел и сердит. Подойдя к ним вплотную, он сжал пальцы на плече Вохитики и спросил у Брюма что-то на неведомом им наречии.

— Что? — непонимающе переспросил отец.

Коротышка повторил свой вопрос раздраженнее. На Вохитику, которого продолжал держать за руку, как непослушную лошадь, он даже не смотрел. Брюм снова его тупо переспросил. Со стороны это выглядело наверное так, будто пара мужчин торгуются у прилавка за жирного каплуна.

— Вугулай! — додумался уточнить отец. — Бить камень!.. — он указал на скальную гряду позади коротышки и изобразил руками удары киркой. — Кинникинникики!..

— А-а-а… Вагала-а-а… — протянул тот, и морщины на его узком лбу слегка разгладились. Короткие, но сильные и хваткие пальцы наконец разжались с занемевшего плеча Вохитики. Коротышка мотнул подбородком, давая понять, чтобы за ним следовали.

— Да пребудет с тобой Отец, сынок, — обнял его на прощание Брюм. Его голос стал неровным. — Покажи им всем… Покажи из какой кости вырезана наша семья…

Мне страшно, — захотелось в ответ выкрикнуть Вохитике. Здесь чужие люди, чужие запахи, чужие правила. Он почти уверен, что здесь не приготовлен для него мягкий лежак под пологом из теплой шкуры. Мать не будет стряпать ему лакомства. Его плечо все еще саднило от пальцев. Он внезапно понял это все с новой силой, и захотел побежать прочь через Волевой Перевал обратно домой. Отец научит его строгать кость, а даже если и решит отречься от разочаровавшего его сына, тот будет таскать воду, как и его брат, но по знакомым и родным тропинкам Кровоточащего Каньона. А на передышках будет свистеть в пимак, пока однажды не придумает мелодию, от которой у Говорящего с Отцом хлынут из глаз слезы. Он встанет, как и его брат, посреди церемониальной арены, и звуки из кости его дедушки заставят всех трепетно замолкнуть. Вождь в порыве чувств снимет со своей головы роуч, чего никогда не делал раньше, и объявит, что отныне семья Вохитики будет жить на Площади Предков в роскошной мазанке, о которой так мечтала мать. А сам Вохитика должен будет ежедневно играть на пимаке при Скальном Дворце, завораживая советников и размягчая буйный нрав воинов, и ежелунно на этой самой арене — уже для отдушины всего народа. Венчура спрыгнет вниз из зрительских рядов и громко предложит Брюму с ним помириться. И тот порывисто согласится…

— Гу-йа-а!.. — выдернул Вохитику из грез коротышка, гневно крикнув откуда-то из-за каменного блока, что предварял спуск в карьер.

Вохитика перевел отчаянный взгляд на отца. Тот все еще не сводил с него печальных глаз.

— Увидимся, па… — нашел он в себе силы сказать на прощание и заторопился вслед за надзирателем.

Спускались они целую вечность. Уступы клонились вниз с величайшей неохотой — пни камень, и тот поленится катиться дальше сам. Спуск таким образом будто желал позлорадствовать над влачащимися по нему, растягивая их путь насколько это возможно. Иногда из темноты навстречу им возникал валун, брошенный кем-то посреди тропы сразу с заходом солнца. Коротышка цокал при виде таких и ловко просачивался между препятствием и крутым склоном. К стенам же были прислонены осколки скальных плит, мешки с окатышами, с углем, треснувшие древки от кирок. Под ногами чувствовалась колея от тяжелых грузовых саней.

Провожатый неожиданно свернул в штольню, чуть не потерявшись из виду Вохитики. Невысокому пареньку пришлось склонить шею, чтобы в нее пролезть, но коротышка здесь не ударился бы головой, даже подпрыгнув.

— Гу-йа-а… — окликнули его из мрака. Вохитика шел на голос.

По ощущениям, они оказались в какой-то нише. Пространство стало будто немного посвободнее, но воздух был спертым. Прислушавшись, Вохитика различил почти со всех сторон булькающий храп и болезненное посипывание.

— Гу-йа-а-а… абчгур! Ху-гайавуйа-а-а⁈ — во все легкие прокричал коротышка. Некоторые из спящих от неожиданности подпрыгнули, что-то восклицая. Послышались ругательства, жалобные стоны и злой скрежет зубами.

— Как же я хочу, чтобы он сдох, — вздохнул некто под ногой Вохитики. — Клятый недоросток…

— Что, уже пора? Света не вижу…

— Заткнитесь, дайте поспать!..

— А чего Три Локтя нас разбудил? Случилось что?

— Ничего не случилось, заткнись и спи… Этот урод сейчас постоит и уйдет.

Недовольные голоса понемногу улегались. А коротышка наверное уже действительно ушел. Потерянный Вохитика стоял и напряженно думал. Будет ли разумным спрашивать сейчас у присутствующих, что ему делать дальше или лучше все же подождать, пока они проснутся сами? Отец как-то раз спросонья сказал ему, что настоящий мужчина любит только свою семью, ненастоящий — только себя, ну а разбуженный мужчина — вообще никого.

Стоя и размышляя, он не сразу обнаружил, что уже давно лежит, подсунув под голову свою торбу. Было душно, как в потельне, а глаза давило от странной усталости. В висках стояло чувство скрежещущего песка. А что если коротышка нарочито не разрешил ему спать, чтобы проверить, насколько он вынослив?

Вохитика снова выпрямился во мраке. Но его шатало. Так долго он не выстоит. Если бы только он был уверен в том, что все делает правильно, это бы придало ему сил. Борясь с дурнотой, он отважился пошевелить за плечо ближайшего к нему спящего. Тот подавился своим храпом и закашлялся.

— Что⁈ Что такое!..

— Прости… — проблеял Вохитика. — Не подскажешь, я могу сейчас лечь спать?

— Твою мать в жерло разодрать!.. — рассвирепел спящий. — Выдрыг⁈ Это ты издеваешься⁈

— Надзиратель привел меня и не сказал, что делать дальше, но я хотел бы…

Вохитика услышал, как мужчина вслепую совершил хватательное движение, но его пальцы зачерпнули воздух.

— Когда засветает, я отыщу тебя и размозжу твою голову камнем, — пообещал тот страшным голосом и перевернулся на другой бок. Другие тоже что-то проворчали и затихли.

Вохитика прокрался между лежащих тел как можно дальше от того, с кем говорил, пока не уткнулся в неровную стену. Разместившись под ней в три погибели, он попытался уснуть, но сердце все еще колотилось от данного ему обещания. Почему же здесь все такие злые?.. Отец вручил его не тому человеку, и в итоге он попал не в ту братию, как договаривались. Ему обещали спокойных и дружелюбных ребят. Или в самом деле во сне люди все одинаково недружелюбны?..

Мысли в голове Вохитики носились не медленнее искр, что высекались вокруг лица Матаньяна-Юло. Но удушливость и непроглядная чернота вокруг брали свое, зудящие веки смыкались. Вскоре он забылся в тревожном и томительном сне.

Проходя мимо, кто-то пнул по его разбросанным ногам.

— Чего кулемки свои раскинул⁈ — гаркнул чей-то грубый голос. — На куницу что ли охоту затеял⁈ Так они в нашей дыре не водятся, зря стараешься, — довольный своей шуткой, голос хрипло расхохотался.

Еле разогнув затекшую спину, Вохитика заставил себя подняться. Вот уж он никогда бы не подумал, что сон способен не только не восстановить сил, но и изнурить еще больше. В дальнем углу ниши из проема штольни пробивался слабый свет, и мужчины плелись на него, как уморенные мухи. Шутник замыкал эту вереницу. Оглянувшись на Вохитику, он удивился.

— А ты что, не пойдешь? Празднества не любишь?

Празднества Вохитика любил. Его живот голодно урчал. Заметив, что в нише все оставили свои личные вещи, он решил последовать их примеру. Спрятав пимак в торбу, он нагнал остальных. Узкая штольня с неохотой испражняла мужчин одного за другим. Показавшись из нее последним, Вохитика сощурился от рези, вызванной солнечным светом.

Карьер был еще больше, чем он представлял ночью. Наверное, похожим образом чувствовал себя мелкий муравей, застывший между Прощающими Холмами. Но поужасаться зрелищем им всем толком не дали. Вчерашний коротышка, еще более безобразный при свете дня, сердито ковылял к ним по склону. Его правая рука сжимала узловатую жердь.

Мужчины не стали дожидаться, когда он подойдет, и схватились кто за что — за осколки скальных плит, за кирки, за ломы и ваги, прислоненные к стене, кто-то обхватил корзины с рудным шлаком и с кряхтением взгромоздил себе на плечо. Все были в набедренных повязках, а вот наспех сплетенное тряпье и лохмотья на костлявом туловище были далеко не у каждого. Головы почти у всех были очень коротко и неровно обриты. Те, у кого руки остались пусты, уверенно расходились к явно ожидающим их делам. Все знали, что делать, кроме Вохитики.

Коротышка заметил, что он бездействует, и начал ему что-то яростно кричать. Парень развел руками.

— Что мне делать?

Надзиратель со злостью треснул жердью об камень и заорал на незнакомом наречии пуще прежнего. Вохитика в отчаянии дернулся к проходившему мимо него тощему мужчине с вагой под мышкой.

— Что нужно делать, подскажи, прошу…

— В жерло катись, — процедил он, даже не замедлив ход.

— Ху-гайа-а⁈ Ханчхора вуйа-а!.. — надрывался коротышка, сжимая жердь в ладонях так, будто собираясь ее сломать пополам. — Ху-гайа-а!..

В плечо Вохитики кто-то ткнул тяжеленный куль с железными клиньями.

— Неси за мной.

Это был шутник. В его ладонях был молот из деревянной чурки и две кирки. Парень поплелся со спасительной ношей в руках вслед за ним, подальше от полоумного надзирателя. Но тот уже заткнулся и только провожал их мутными глазками.

— А где празднество? — глупо спросил Вохитика, заподозривший, что над ним вновь пошутили.

— Скоро будет.

— А в честь чего?

Шутник покосился на него через мясистое плечо. Дневные лучи упали на его морщины и мелкие следы ожогов на потрепанной щеке.

— В честь того, что гора, под которую роем, еще каким-то чудом не обрушилась на наши криво обкромсанные головы. В честь того, чтобы у Подлого кряжа грунтовую плотину наконец прорвало, и болотных рудокопов всех бы до последнего затопило. В честь того, чтобы нам сюда начали ссылать на подмогу сладеньких девочек. В честь нашего ненаглядного вождя, чтобы был счастлив, а то как не покажется народу, так вечно скорбь на лице. В честь его легендарной задницы, о которой столько слухов, чтобы она поменьше трещала, а то по колебанию в камне даже здесь слышно, очень мешает спать… Сколько тебе еще предлогов нужно? Бери любой и чествуй его с улыбкой…

— Но как чествовать? Все же за работу взялись…

— Так работа — это и есть празднество, — шутник замер на повороте и окинул Вохитику выпученным взглядом. — Или хочешь поспорить? Ты всерьез думаешь, что работать сюда пришел, а не развлекаться? Тогда лучше сразу разбегись и прыгни головой об скальную плитку. Но только об ту, которую я укажу, а то сколько в эту сволочь клиньев уже вбил, и деревянные колья водой смачивал и мочился на них, а ей все равно…

Вохитика не нашелся что ответить. Шутник самодовольно хохотнул и пошел дальше. Паренек еле поспевал за ним.

— Меня звать Вохитикой, кстати… А тебя?..

Шутник снова развернулся к нему, но уже без усмешки.

— Да плевать как тебя звать! Твое дерьмо от этого не станет вонять как-то иначе по сравнению с моим и любым другим… Все мы здесь на одно лицо, и имена нам ни к чему… Клинья, — он с силой ткнул задубевшим от грубого труда пальцем в куль в руках Вохитики, — вот твое имя до тех пор, пока не понадобится что-то другое…

— Здесь у вас должен быть Вугулай, друг моего отца, — неуверенно проговорил паренек.

— Должен быть, — передразнил шутник. — А вот по его заверениям, он должен быть не здесь, а в Материнском Даре, на пару с Побеждающим Всегда с девчатинкой на шее в водичке плескаться… Но оно и к лучшему, знаешь ли, что он здесь, а не там… Вугулай, а-ха-ха… Увидь я это зрелище, и мой аппетит бы умер окончательно. А тут и без этого его не разгулять с тем шлаковым дерьмом, которым нас потчуют… Так и что, твой папаша тебя сюда пристроил, да?..

— А что в этом плохого? — насупился Вохитика.

— А что хорошего? Изверг он у тебя. Либо просто сам здесь никогда не был. Да и ты надолго не задержишься, если будешь много болтать, как сейчас… Болтунами мы тут доменную печь топим… Пламя от них бьет так, что до неба дотягивает и его подпаливает, пади оно уже в клятое жерло всем нам на головы… Чего встал⁈ Тащи клинья туда!.. И под ноги смотри, а то если полетишь с ними, снова их со всего карьера в куль придется собирать…

Вохитика захлопал ртом от подступающего гнева, но не знал, чем ударить в ответ. А еще он не знал, что именно в словах шутника его задело. Но не было никаких сомнений, что ему грубят. Как бы поступил отец на его месте?

Сурово нахмурившись, Вохитика поволок ношу вдоль отвесной стены, придерживаясь ее как можно ближе — выступ был тесным, с каждым шагом склон под ним отдалялся все дальше, и Вохитике не хотелось думать о том, как долго он будет падать, если оступится.

Шутник дождался, когда он доставит ношу на место и вернется.

— А теперь дуй обратно и тащи сюда все пустые корзины и волокуши, которые только отыщешь. Если надо будет, отбери у других. Вот, — он протянул ему кирку. — Не захотят отдавать, бей их в висок острым концом, а затем вот так боком подставься и с размаху бросай тушу оземь через плечо, ну или через бедро толкай, если силенок не хватит…

Глядя на округлившиеся глаза Вохитики, он зареготал от смеха.

— Отец нам свидетель, ты мне нравишься, шкет… Давай уже, ступай, а как закончишь, глядишь, и за кирку подержаться дам…

Вохитика поплелся назад, но тут из-за поворота стали один за другим показываться мужчины с корзинами и волокушами. Процессию замыкал коротышка.

— Хай-гуа!.. — крикнул он и тяжело размахнувшись, метнул свою клюку куда-то в сторону шутника. Та хлопнулась об насыпь буквально в локте Арно от его головы и звонко запрыгала по камню. Еле увернувшийся шутник заставил себя хохотнуть.

— Ханчхора⁈ — гортанно переспросил он, картинно разыграв удивление и комично почесав затылок.

— Вуга-а-йа-а!.. — надзиратель показал ему кулак и жестоко потряс, но к немалому удивлению Вохитики, его перекошенная рожа с усилием подавляла желтозубую смешинку.

Кирки застучали по скале быстро и несмолкаемо, будто пошел дождь. Марево пыли взошло, словно грозовая туча, и полностью заволокло собой небо. Плиты откалывались с громким треском и проклятиями корчащимися над ними мужчин. В этот раз Вохитика быстро сообразил, что их нужно оттаскивать с проходу и бросать в волокуши, тогда как другие тянули их за собой, отвозя неведомо куда и поспешно возвращаясь за новым камнем.

Отколотых камней хватало на всех, поэтому Вохитика больше не чувствовал себя глупо, мнясь без дела, и привлекая к себе гневливый взор коротышки. А тот стоял с пустым взглядом прямо на оживленном проходе, уперев жердь в землю и мешаясь другим. Но его обходили и объезжали по дуге, словно непреодолимый валун.

Влившись в работу, Вохитике какое-то время не было на что жаловаться, пока пустой живот снова не решил напомнить о себе. Надувшиеся было мышцы на руках, довольно крупные для подростка с его количеством рубежей мудрости, на глазах опадали и артачились продолжать работу. Тяжело дыша раскрытым ртом, пересохшим и раздраженным от серой пыли, он безуспешно пытался вспомнить, правильно ли понял слова отца о том, что на карьере должников полагается кормить, и еду им приносят и кладут чуть ли не в глотку. Он уже было хотел урвать момент и незаметно от надзирателя подобраться к шутнику с этим вопросом, как из-за поворота осторожно показалась телега, на которой гремели кувшины с водой и, судя по запаху, с кукурузным варевом.

Ели все лихо и жадно, хватая грязными пальцами комья каши прямо из общей тары. Но несмотря на звериный голод и резкие движения, мужчины держались друг друга уважительно, в отличии от вчерашних соплеменников, которых Вохитика видел на церемониальной арене. За руки никто не хватал, не царапал и не бил по ним, борясь за первенство.

Вохитике досталось с дюжину комьев обжигающей каши, прежде чем тара опустела. У матери он клянчил добавки, и всегда получал, но здесь же он скорее с голоду умрет, чем обратится с подобной просьбой к коротышке.

Запив остатки голода водой — благо той было в достатке, — он одним из первых вернулся к брошенным делам. Отец наказал ему, что на первых порах он должен удивлять всех своей жадностью к работе, и тогда ни у кого не возникнет вопросов об его пребывании в самой лучшей на всем карьере команде.

Кукурузное варево ненадолго оживило Вохитику. Но то что начало происходить дальше, стало его понемногу умертвлять. Выработка росла на глазах, а камень летел во все стороны, подобно стае саранчи, что однажды обрушилась на посевы их племени. Мужчины стонали, упираясь истощенными руками в только что выдолбленный свод, пока другие спешно его укрепляли толстой подпоркой из обожженной древесины. Куски плит становились все неудобнее — не сразу было понятно, с какой стороны к ним подобраться, чтобы ухватить, но мутный взгляд надзирателя побуждал к торопливым ошибкам и сорванной кожи на ладонях. Шутник больше не шутил и даже не ухмылялся. Упряжь от волокуши не выдержала и лопнула в руках носильщика, и коротышка столкнул его за это с уступа — благо тот в этом месте был не настолько крутым, и бедолага выжил. Кто-то сблеванул, забрызгав проход не прижившийся в животе кашей. Хлынул дождь, и стало еще темнее и невыносимее.

Вохитика стал все чаще поглядывать на небо, в надежде увидеть заходящее за кряду солнце, но морось истерично лупила по его глазам, требуя не отвлекаться от дел. Уставшие и распухшие от ссадин пальцы соскальзывали с мокрого камня. Коротышка что-то визгливо крикнул, и мужчины прекратили углублять нишу. Вместо этого они притащили однобалочные трапы и принялись вырабатывать скалу прямо над нишей. Конструкции были неустойчивы, и их шатало, по паре трудяг изо всех сил удерживали каждую, не давая горняку с киркой улететь вместе с трапом в пропасть. Надзиратель собачился, лупя жердью по стенке, призывая бить камень быстрее. Сквозь завесу пыли и звона железа Вохитика расслышал ворчание шутника.

— Да не будет здесь никакой руды, уродец. Смерти нашей хочешь, так и скажи… Хоть пару друзей успею за шкирку хватануть, чтоб одному лететь с обрыва скучно не было…

Отколотые плиты теперь падали чуть ли не вместе с горняками — не хватало равновесия, чтобы их удерживать. С дюжину мужчин вместе с Вохитикой поставили прямо под удары кирок и велели вытянуть руки, чтобы ловить камень. Мужчины рядом с ним мрачно переглядывались и сплевывали.

— Кто-нибудь, скажите этому тупорогому ублюдку, что если продолжим в том же духе, полкоманды подохнет, притом бездарно… Здесь нечего ловить, Поганьюн, скажи ему, ты же горняк-тактик…

Кем бы не был этот Поганьюн, он никак не отреагировал на просьбу, а продолжил, как и все, корчиться и лить пот от страха, что кого-нибудь сейчас осколком точно убьет. У Вохитики уже звенело в ушах от голода и усталости, руки сотрясались, но он их не смел опускать. И не напрасно. Камень прямо над ним вдруг крякнул, и горняк на трапе выругался, пытаясь замедлить его падение. Вохитика сумел упруго выставить ладони передо этой махиной и перенаправить ее полет точно в волокушу. Мужчины по бокам одобрительно присвистнули.

— Хорош!.. А следующий камень лучше так запусти не в сани, а прямо в тупорогую башку этого недомерка…

Вокруг заметно стемнело, и уже не было никаких сомнений, что солнце спряталось за горой. Коротышка шагнул к ним с какими-то распоряжениями, и Вохитика облегченно вздохнул — наконец-то их отправят отдыхать. Но хлесткий удар жердью по плечу быстро дал понять, что работа еще далека от завершения. Носильщики поменялись местами с подручными, встав под шатающимися на трапах горняками. Вохитика потащил за собой тяжеленную волокушу вслед за тем, кто плелся спереди. Он не запомнил маршрута, и даже не стал подсчитывать, в который раз он уже возвращается за новой ношей.

На карьер надвигалась ночь, а они все не заканчивали. Коротышка уже стоял с факелом, коротко вытянув его над головой. Голод затмило отчаяние. А вслед за ним пришла отупляющая отрешенность. Вохитика вдруг обнаружил, что вопреки наказам своего отца, он начал увиливать от работы. Он все чаще допускал простительные задержки в монотонных действиях с упряжью, охотнее поддавался и проигрывал заносам на поворотах, и был не против, если кто-то перед ним медлил, стопоря всю очередь. Если бы его сейчас увидела Колопантра, она бы расплакалась. Ему было непривычно плохо — даже хуже, чем в одну зиму, когда выяснилось, что припасы в их семье были засушены с ошибкой, и потому сгнили, и пришлось какое-то время глодать собственные пальцы, пока Брюм не выменял все сбережения из кирпичей на мешок зерновых смесей. Вохитика успокаивал себя лишь одной мыслью — это когда-нибудь закончится, в любом случае. И потом он вспомнит, как он об этом подумал, и сможет убедиться, что был прав. Так оно и оказалось.

— Гу-йа-а-а… абчгор! Ху-гайа-а-авуйа-а!..

— О да, наш маленький умник созрел для большого открытия, что руды тут нет и быть не может…

— Хвали Отца, что он вообще до этого допер…

Мокрые, грязные, озлобленные на весь мир мужчины похватали с собой всю ранее принесенную утварь и поплелись обратно в штольню, с которой началось знакомство Вохитики с карьером. В этот раз в трещину в стене была воткнута скоба с факелом, свет которого грубо очерчивал тесное помещение сплошь из камня, рассчитанное на небольшую и неприхотливую семью. Чуть попросторнее хогана, в котором жил Вохитика. Но сейчас семья насчитывала две дюжины зрелых мужчин, и от всех разило мощным потом и нечистотами. На полу стояло корыто с кукурузным варевом, уже остывшим. Команда неспешно рассаживалась вокруг него.

Вохитика заозирался в поисках воды — мать приучила его к тому, что перед трапезой по возможности стоит промыть или хотя бы ополоснуть ладони, так как искренне верила, что абсолютно каждый камень, клочок земли, оглобли от телег, кувшины, скалы, чужие пальцы и все-все-все вымазаны в человеческом дерьме, ведь за столько зим племя так и не научилось после справления нужды как следует отмывать свои руки. Вместо рук порой использовали камни, а затем их швыряли за границу, чтобы выразить свою ненависть к каннибалам или в стену, огораживающую Площадь Предков от остальной общины — чтобы привлечь внимание совета. Листья кукурузной кожуры — по сути единственная доступная растительность в пределах племени — на такую чепуху не шли, так как без остатка были задействованы в ткацком промысле.

Кувшины с водой ютились у входа, один из них Вохитика склонил над ладонью, и стал лить.

— Ты чего это творишь⁈ — выхватил у него воду шутник. — Может, тебе еще ванну отгрохать? Эй, ребята, — окликнул он остальных. Некоторые неохотно оглянулись. — Чего расселись⁈ Несите кирки — пареньку бассейн по-быстрому выдолбим в полу. Ты, — он указал на худосочного, мрачного юношу, — сбегай, насобирай дождевой воды, а вы — тащитесь в плавильню, спросите горячих углей…

— Ой, да заткнись ты уже, Веселящий Стену, — отмахнулся от него немолодой мужчина, что сидел, скрестив ноги.

— Себя так называй!.. — оскорбился шутник. — Заладили уже с этим прозвищем…

— Веселящий Стену, — раздельно повторил мужчина, с вызовом выкатив на него глаза. — Шутки у тебя тухлее, чем подмышка Трех Локтей, и их никто не слушает, кроме стенки. Она бы рада уйти подальше или рухнуть тебе на голову, да вот только не может…

Физиономия шутника раздулась от обиды, как живот после очень плохой еды.

— Вот я и развеселю стену так, что обхохочется!.. Развеселится так, что осыпется и погребет вас, клятых… — проворчал он и повернулся к Вохитике. — Не выйдет у тебя помыться, понял⁈

— Я просто хотел ополоснуть руки…

— А зачем⁈ Предпочитаешь эту баланду без специй жрать? Ты же за день столько всякого смака на пальцах насобирал, м-м… Нету в тебе чувства вкуса…

Подхватив кувшины, Веселящий Стену отнес их к корыту и занял свое место в круге. Вохитика вытер ладони о леггины и примостился рядом с ним.

Все ели сдержаннее, чем днем — наверное, потому что за спиной у них не стоял коротышка с жердью. Неторопливо перемалывая челюстями кашу, мужчины украдкой поглядывали на новенького. Вохитика исподтишка косился на них в ответ.

У каждого здесь на плече встречались рубежи мудрости черного цвета. Отец рассказывал ему, что как только попадаешь в карьер, чтобы вернуть долг, нож для рассечения нового рубежа на твоем плече смазывают какой-то угольно-рудной смесью — чтобы впредь никто не усомнился в количестве зим, которые ты уже отбыл. На большинстве плеч красовалось не более трех-четырех черных шрамов. У единиц — по восемь-десять. У шутника их было семь. И только у одного человека, того самого, кто осадил шутника, их было шесть.

— Вугулай? — обратился к нему Вохитика через корыто. Тот поднял на него набрякшие глаза. В них читался немой вопрос. — Ты же Вугулай?

— Так меня звать, — вяло согласился тот.

— Я сын твоего друга, Брюма. Это же ты передал ему, что в вашей команде освободилось место? Па договорился, чтобы меня пристроили сюда…

Вугулай сощурился, будто не понимая о чем речь. Мужчина слева от него, с тонким ртом и теплыми, как показалось Вохитике, глазами, толкнул соседа локтем.

— Это же который резчик по кости!.. Который еще через брата моего все интересовался, каково нам тут живется, помнишь? — напомнил он Вугулаю, и лоб того осенено разгладился.

— А-а… Паршиво нам тут живется, — ухмыльнулся Вугулай. В его рту недоставало половины зубов. — Но другим еще хуже…

Мужчин в кругу это почему-то развеселило.

— Да-а… Другим хуже, это уж точно… Хоть это греет по ночам…

— Обычно мы спим в штольнях, вроде этой, — пояснил Вохитике сосед. — Сквозняка тут нет, всякая гадость в яйца не заползает. Легочные меха в груди работают всю ночь — воздух хоть и портят, но прогревают, не замерзнешь… А вот носильщики…

— А у носильщиков разделения по братиям нет, — подхватил другой. — Их всех толпой сгоняют на склад с углем, а жечь его не дают, ха-ха… Вот и спят там все, вместе с этим Водэтодой… Храпит поди, как толсторог…

— Да он и выглядит, как толсторог…

— Как с толсторогом на плечах и балахоном поверх, — поправил сосед Вугулая.

— Чего несешь то? На кой ему толсторог на шее сдался?..

— А где его еще оставить? Вынюхают, да сожрут, ты только отвернись… Только с собой носить, да тряпьем сверху прикрывать, чтоб не позарились на мясо…

— Это точно!.. Такая силища может быть только от мяса, а не от этой травы, — сплюнул через плечо Вугулай.

Вохитика невольно заинтриговался. От нечего делать он порой подымал над головой камни и даже целые глыбы, да те, что побольше. Те немногие мальчишки, что с ним эпизодически дружили, пытались за ним повторять на спор, но безуспешно — один даже расквасил себе плечо, когда его локоть под тяжестью предательски подвернулся.

— О какой силище вы говорите?

Мужчина с теплыми глазами ему ответил.

— Ну, смотри сам… Наша братия, да и остальные рудокопы тоже, только и делаем, что колем плиты, роем подкопы, штреки, строим шахты, обеспечиваем к ним доступ. Ищем руду, в общем. А как найдем, копаем, а носильщики на подхвате несут ее обогатителям или сразу на плавильню. И иногда бывает так, что натыкаемся на непроходимые точки. Вот руда за ними есть, зуб даешь, но пройти никак… Ничего их не берет!.. Но на наше счастье, в карьере есть такой человек, как Водэтода… Непонятно вообще, почему он носильщик, а не рудокоп…

— А мне вот другое непонятно, Поганьюн, почему он вообще не воин⁈ — вставил свою лепту другой горняк. — Дай ему акинак, так он в одиночку все границы зачистит, как пить дать…

Поганьюн улыбнулся на это своим тонким ртом, но нечто истерическое промелькнуло на его лице, за то что его перебили.

— Так вот, стоило нам только наткнуться на непроходимую точку, как звали его, и в течение дня он ее ломал… — продолжал он. — А стоять рядом с ним в этот момент, да даже просто находится в одном помещении, невозможно… Сначала он закатывает балахон на одной руке, а под ней эта чугунная глыба… Одному Отцу известно, сколько она весит… Вынимает клин из пазов, и эта штука грохается оземь так, что все сотрясается… Разминает ее так спокойно, не торопясь…

Увлекшись, Поганьюн даже сам вытянул руку вперед, сжимая и разжимая пальцы, а мужики смотрели на него, разинув рты.

— А потом берет кирку. Но не нашу, а особую. Обычная кирка разлетается в щепки от одного его удара. Помню, как в каждого из стоящих повтыкались щепки, я там стоял… Вот, — он протянул над корытом ногу, указывая на какой-то шрам, больше похожий на ожог, — у него не кирка, а молот, что отлит из прокаленного на много раз железа. Так вот берет он его в правую руку, а та ведь без чугунной глыбы у него начинает порхать, как крыло сойки, быстро-быстро так… И как начнет лупить по камню, так аж ноги у всех присутствующих подкашиваются… Невозможно рядом стоять… Будто тебе по морде прилетает, а не по плите… Жутко, в общем, — Поганьюн утер нос рукой, — но к вечеру появляется проход.

Горняки помолчали, запивая услышанное водой из кувшина и передавая его по кругу.

— Н-да, жаль что он не играет в муджок… Вот это было бы зрелище, все бы от него летали…

— А как играют в муджок? — заинтересованно спросил Вохитика. Мать ни разу не брала его с собой на игру, даже когда вождь наказывал присутствовать в зрительских рядах всему племени. Слишком много насилия, как считала Колопантра, для глаз ее любимого и неиспорченного сына.

Но Вохитике никто не успел ответить.

— А он в голову ужаленный, потому и не играет, — повысил голос Поганьюн, приковывая к себе внимание. — Хотя те, кто играет, тоже ужаленные, но это уже другой разговор… Против Отца ничего не скажу, но чтоб быть настолько повернутым на служении железу… Не знаю… Вот как тебя зовут, новенький?

— Вохитика.

— Ага… Вот стал бы ты обвешиваться весь железом — на руки, на ноги, на плечи?.. И это еще поверх обязательств носильщика, в братии которых он как раз и состоит… Ходит с железом, гремит и пыхтит, а сверху на нем еще скальные плиты и в руках сани с рудой. Вот зачем он это делает?

— Егон мне рассказывал, зачем… — сказал другой горняк.

— Это тот, с перебитой ногой, что среди обогатителей затесался?..

— Он самый. Этот гигант ему ногу то и перебил. Спорили об Отце или о чем-то в этом духе, так Егон сказал… Говорит, это он так дань уважения Отцу преподносит, нося его, и спя и гадя с ним на плечах… А Егон ему сострил, мол, с двумя женщинами, сидящими на его плечах, тот смотрелся бы на карьере куда лучше, чем с чугунной колодой… Ну и по итогу ноги считай лишился…

— Сколько он тут уже зим?

— Да кто знает? Он в балахоне вечно ходит, даже лица не видать, так рубежей на плече и подавно…

— А вы не думали, — поделился догадкой один горняк, — что этот ваш Водэтода попросту на воинов насмотрелся, и тоже решил себе кирасу сообразить? Думает поди, что будет так расхаживать по карьеру, и тогда Бу-Жорал его заметит и передаст вождю, а тот его в свою личную гвардию пристроит…

— А задаром его туда что ли не пустят? Мне кажется, он если захочет, и сам туда придет без приглашений… Эх, хорошо вождю, наверное, что этот повернутый только о железе думает… А то точно бы его выпнул из Скального дворца, и войной на каннибалов бы нас уже, наконец, погнал…

— Упаси нас Отец… Пока Пу-Отано держит наше племя в кулаке, я спокоен… Против каннибалов мы не вывезем… И против Грязи под Ногтями тоже. Как он ловко их стравил, вождь наш, чтоб только нас не втягивать… За нас, мужик.

— Чего ты мелешь про ногтевую грязь?.. С чего бы нам с ними не справиться? Они ж мужеложцы все…

— Вы на складе с освобожденным Отцом вообще бывали хоть раз? — с вызовом спросил Поганьюн. — Там выплавки лежат в ряд, выглядят, как акинаки наших воинов, только не заостренные по бокам и длинные, с три старика Арно, если не больше… Я говорил с Ил-Резоной, тот сказал, что освобожденному Отцу все равно, что с ним будут делать, главное, не в землю обратно совать… А вот Грязи под Ногтями не все равно, им вечно нужны все новые и новые акинаки в сражениях с Пожирающими Печень… Вот пудлинговщики и куют им заготовки сразу в такой формовке… Но вы знаете, сколько одна такая балда весит?.. Боваддин еле удержал двумя руками, а я так вообще поднять не смог… Слыхал, что только гиганту в железе удалось удержать эту балду в вытянутой руке. Да и то, я сам не видел… И вот, спросите себя, как должны выглядеть эти Грязь под Ногтями, если этими штуками они вовсю мочатся с людоедами?.. И почему они этими хреновинами их до сих пор не поубивали?.. Мое мнение, Водэтода от них к нам и перебежал… Может и рожа не такая как у нас, вот и прячет ее под капюшоном… Мы и с ним одним не справимся, а вы про племя ему подобных заикаетесь… Пляшите от радости, что они еще не разбили друг друга до сих пор, а то победившие уже бы и к нам пришли… Наш вождь стравил их, а мы знай себе живем, и делом угодным занимаемся… А все потому что думать надо головой, думать, — Поганьюн остервенело потыкал себе в висок, — а не железом размахивать!..

Мужчины не знали, чем ответить на эту тираду. Их головы переваривали услышанное, а животы — съеденное. Но что то, что другое, было не особо удобоваримым.

— А ты тоже что ли железо носишь? — вдруг спросил Вохитику сосед, сжав пальцы на его плече. — Рука толще моей в два раза, а ведь сам еще поди даже ни одной штольни между ног у девок не вырабатывал…

Мужчины в кругу поглумились.

— Да в жерло девок, зачем они сдались, покуда здесь такая махина… Вот эта гора будет твоей девкой ближайшие тринадцать зим, большая и неревнивая, ее нам на всех хватит…

— Так ты если сильный, Вохитика, то будешь помогать мне, — подал хриплый голос Вугулай. — А то я старый, рука совсем уже не держит член, когда мочусь, не справляюсь…

Уязвленный Вохитика хотел было порекомендовать старику мочиться сидя на корточках, но горняки перебили его сдавленный голос какой-то очередной шуткой и продолжили увлеченно гоготать о чем-то между собой.

Даже несмотря на то, что все обсуждали сейчас толщину его руки, Вохитику не покидало чувство, что пока что еще он здесь лишний. Веселящий Стену и то на него не смотрел — он жарко спорил о чем-то с коренастым горняком, похохатывая между делом. Впрочем, горняк с теплыми глазами, Поганьюн, хоть и участвовал во всеобщем веселье, но его взгляд иногда изучающе скашивался на Вохитику. Его тонкий рот дергался в непонятной, но вроде доброжелательной улыбке.

Был еще один горняк, он уже давно поел и отсел от остальных. Это тот молодой и мрачный, которого Веселящий Стену первым вовлек в свою шутку про ванну. Его лицо было обращено к единственному факелу в штольне, и на нем читалась откровенная неприязнь.

— Кондоры бьют тех соек, что отделились от стаи, — говорил Вохитике отец. — Не отчуждайся от братии, в которую я тебя пристрою. Смейся их шуткам, даже если не поймешь их. Ешь с ними из одного лотка, даже если в горло не лезет. Спи с ними в обнимку, если окажетесь в одной яме. Они станут твоей второй семьей, а семью не выбирают, сам знаешь, ее терпят, если уж на то пошло…

— Так это же ты выбрал, в какую братию мне идти…

— Самую лучшую братию!.. — отец был непреклонен. — Если не поладишь с ними, то с кем вообще тогда сможешь ужиться?.. Куда денешься, если они тебя отвергнут? К пудлинговщикам? Уж лучше сразу умереть…

Вохитика незаметно выбыл из круга и отсел к стене, где ночевал в прошлый раз. Его рука скользнула в торбу и нащупала пимак из дедушкиной кости. Интересно, если он сейчас задует в него ту самую боль, которую он испытал пару лун назад, взгромоздившись на останец и наблюдая за Прощающими Холмами, как те медленно объедают плоть с мертвых тел — как на это среагирует те, кому предстоит стать его второй семьей? Он поднесет пимак к губам и засвистит в него сегодняшнее потрясение, которое он с таким трудом пережил, и мужчины отбросят свои грубые шутки и начнут неуклюже замирать… И только Веселящий Стену продолжит гоготать даже пуще прежнего, лишь бы сокрыть от остальных свою слабость, что охватила его от музыки, а Поганьюн велит всем заткнуться и не мешать ему слушать — он явно в этой братии наделен авторитетом, его все выслушают с разинутым ртом и уверенно последуют его примеру. А лицо того мрачного горняка, его сверстника, посветлеет. Вугулай испытает стыд за свою мерзкую шутку. А коротышка…

Вохитика нахмурился. Его греза сбилась, словно пальцы, играющие слишком сложную мелодию. Коротышку и вправду нелегко было представить в хоть сколько-нибудь хорошем свете.

Подсунув торбу под голову, он лег на бок и поджал под себя ноги, в надежде, что в этот раз об них не станут спотыкаться утром. Громкие голоса заставляли его вздрагивать, а в висках ломило до тошноты — такое он испытывал однажды, когда весь вечер просидел у костра и жадно вдыхал его вкусный, древесный дым. За сомкнутыми веками вспышкой отламывались над головой плиты, заставляя его мышцы сокращаться, и просыпаться. Одна такая вспышка ударила по его ушам и заставила аж подпрыгнуть…

— Слышишь, я говорю? Вали с моего спального места!.. — повторил резкий голос. Вохитика в ужасе вылупился на стоявшего над ним паренька. Тот самый мрачный горняк.

— Почему? — глупо вырвалось у Вохитики.

Горняк выдохнул то ли со злостью, то ли с непонятным облегчением, и медленно опустился перед лежачим на корточки.

— Почему? — переспросил он. — А ты греть меня что ли собрался в обнимку?

Добрая половина горняков в нише зашлись срамным хохотом. Почти все уже лежали по своим углам и внимательно следили за их диалогом.

— П-п-почему это твое место? — заикнулся Вохитика. — Здесь не было твоих вещей, когда я принес свои…

— Нет? — с нехорошей ухмылкой переспросил паренек. — А ты присмотрись повнимательнее…

Вохитика послушно встал, борясь с головокружением. Голова разболелась только сильнее. Щуря глаза и вороша свою торбу, он честно попытался отыскать хоть какие-то следы чужого имущества.

— Не понимаю, — промямлил он. — Но где…

— На пол глянь.

— Там пусто же…

— Видишь отметину? — спросил горняк. Вохитика нагнулся, но в полумраке сложно было разобрать неровности в скальной породе. — Она образовалась от моего взгляда. Я первый посмотрел на это место. Тебе этот отпечаток не по глазам что ли?

В нише стало очень тихо. Все напряглись, ожидая и предвкушая ответ новенького. Но у Вохитики не был припасен на это ответ. Разве что в его бровях пролегла хмурая складка. Горняк пожирал его взглядом, явно жаждая услышать хоть какое-нибудь слово поперек.

— Так и что? Не по глазам тебе эта отметина, говорю? Или она кажется тебе несерьезной и неприметной⁈ Мне что ли доказать обратное⁈ — с каждым новым вопросом локти паренька оттопыривались в стороны все сильнее, а голос становился все зычнее. — А может, ты просто плохо видишь и тебе нужна пара больших и черных светильников под глазами, чтоб впредь видел даже в темноте?

Вохитика не выдержал его дерзкого и проникающего взгляда и опустил свои глаза в пол. Молча подобрав свою торбу, он направился в другой, никем не занятый уголок. Со всех сторон послышались разочарованные вздохи и крякающие насмешки.

— А чего промолчал то? — огорчился за него Веселящий Стену. — Предложил бы ему в следующий раз погадить там, где собирается спать, и светильники под глазами бы никому не пригодились…

— Я боюсь, что меня отправят к пудлинговщикам, — вырвалось у Вохитики. — Поэтому не хочу ссориться ни с кем…

— Да чего вы все боитесь к пудлинговщикам то? Нормально у них, — заверил весельчак. Еще днем Вохитике довелось услышать нечто похожее в каменоломне — Веселящий Стену бахвалился, что пробыл у пудлинговщиков одну штрафную зиму за драку с болотным рудокопом, и ему там очень понравилось. Но с тех пор, несмотря на браваду, кулаки он почему-то больше не распускал.

Паренек лениво покосился на Вохитику с отвоеванного спального места.

— Да никто не станет на тебя жаловаться!.. Пошли выйдем один на один, разберемся? Никто не узнает, зуб даю…

Вохитику обдало жаром и он отрицательно потряс головой. Горняк негромко и пренебрежительно хохотнул.

— Убожество…

Когда все уже спали, а факел давно затух, Вохитика все продолжал страдать от бессонницы. В кромешном мраке до сих пор висело жестокое, враждебное лицо этого паренька и требовательно ждало, не давая новенькому заснуть, пока тот не вымучает ему какой-нибудь ответ. Но то, что могло бы в Вохитике родить ответ, уже было мертво и разлагалось, заполняя нутро и спертый воздух вокруг него непроглядным смрадом пережитого стыда и унижения.

Жигалан в который раз проклял жару. С него текло ручьями, а железные пластины кирасы раскалились так, что хоть сейчас неси Мордовалу и куй, что воле угодно. Хотя будь его воля, он бы лучше спрятался в тенек под останцем, возле которого торчал, но и без этого на него уже давно бросали подозрительные взгляды соплеменники. Патрульный не должен стоять на месте. А Жигалан ошивался на этом участке уже не один день.

Устало повращав головой, якобы разминая шею, Жигалан мимоходом убедился, что поблизости не дребезжат колеса от тележек водоносов и не постукивают о задницы круглые щитки его братьев. И тогда он снова вытянул шею, сосредоточенно всматриваясь в угловой участок стерни, где самозабвенно копалась в земле малоприметная девчушка.

Девчушка была совсем юной. У нее были черные, короткие, необычно вьющиеся волосы, живописно колышущиеся под стать кукурузным стеблям. Подбородок ее был нежен и остер — такой легко бы уместился промеж его большим и указательным пальцами. Скулы приподнятые, кокетливо рдеющие на солнце. Взгляд ее был живым и озорным. Тело покрывала мешковатая туника не по размеру, но Жигалан подметил, что чресла ее уже начинали понемногу топорщить грубую ткань.

Девочка хоть и была юна, но недостатком ума она явно не страдала. Быстро повернув свою головку, она успела заметить, как грузный мужчина в кирасе неуклюже перевел свой взгляд на кружащего в зашлакованном небе кондора, а затем и вовсе нелепо отшагнул в тень покосившегося останца. Это ее позабавило. Рот девочки расплылся в заразительной улыбке. Жигалан сощурился и разглядел парочку недостающих молочных зубов. Поди думает, что воин заигрывает с ней в прятки.

Юная земледельщица продолжала на него задорно смотреть, пока он не углубился в тень еще дальше, ногой опрокинув свой кувшин с запасной водой. Улыбка с ее хорошенького личика стерлась, и она снова вернулась к своим скучным делам.

— Бьющий в Грудь, — раздалось с высоты красного выступа. Жигалан нервно вскинул голову. Закрывая широкими плечами светило, оттуда ему улыбался своей ослепительной улыбкой моложавый воин. — Двинь меня в лоб, если это не ты утром прогулял тренировку… Ты ведь такое пропустил…

Воин с рысьей грацией спрыгнул с выступа, выпрямился и небрежным взмахом откинул свою пышную гриву за плечи. Истекающий Сиропом. Воина так прозвали за то, что женщины сопротивлялись ему меньше, чем остальным его братьям.

— Там можно пропустить разве что удар по морде, — проворчал Жигалан, старательно делая вид, что воин отвлекает его от созерцания пыльного и оживленного перекрестка, что располагался в противоположной стороне от его истинной цели, — а я для этого дерьма уже слишком стар…

Истекающий Сиропом раскатисто хохотнул.

— Не прибедняйся. Макхака до сих пор храпит, как тварь, даже когда не спит. Это ведь ты ему так своротил нос? Как вообще на такую тушу рука может подняться, я до сих пор не понимаю… Мое уважение, Жигалан!..

Жигалан стерпел мощный хлопок по плечу от молодого воина и ответил ему сдержанным кивком. Но тот не отставал.

— В общем, Врущий Всегда снова заливал о своих подвигах…

— О, нет!..

— Разве не хочешь послушать?

— А у меня есть выбор? — усмехнулся Бьющий в Грудь. — Неспроста же ты разыскивал меня по всему каньону…

— А что, я страдал, слушая эту чушь, а ты тут, значит, прохлаждался на солнышке?.. Ну уж нет!.. Изволь разделить мою боль, брат, — рассмеялся воин. — Начал этот дурачок с истории простенькой… относительно его других выдумок еще довольно безобидной. Как это у него заведено, наслаждался он, значит, с этой новенькой Онэтой в потаенном гроте Материнского Дара, как вдруг что-то пошло не так, и вход завалило… Ах да, он сказал, что так кончил, что аж затопал ногами от удовольствия, и камни посыпались им на головы… Ну с кем не бывает, да? Кричали они, кричали, но их никто не слышал, да-да… Завязка истории в его духе. И тут он понял, что нужно делать!.. Схватил, значит, Онэту сзади, да как начал драть, что та завопила, как резанная индейка… А он все сильнее и сильнее!.. Так и к чему это все, как ты думаешь?..

Жигалану было малоинтересно, он растерянно пожал плечами.

— В общем, ее крик достиг таких ранее невиданных высот, что камни, завалившие вход, полопались… — Истекающего Сиропом согнуло пополам от смеха. Жигалан поддержал его веселье натянутой усмешкой.

— Ты думаешь, на этом все закончилось? Далее он брешет о том, как отнес бессознательную Онэту в покои, а другие наложницы будто свихнулись, мол, тоже хотят внимания от своего владыки, вот прямо сейчас, хоть убей… Он отнекивался, а они все давили его, и терзали, а он отбивался, но увы… Их слишком много. Обезумели и скалились на него, словно дикие кошки, исполосовали его ногтями, он еле вырвался… Бежал, говорит, от покоев обратно к водоему, а они за ним всей гурьбой… Некоторые, говорит, неслись аж на четвереньках… Так ему деваться было некуда, и он знаешь что?.. Так жизнь дорога стала, что побежал по воде…

Истекающего Сиропом снова скрючило от смеха, и в этот раз он бессильно опрокинулся на песок. Жигалан утомленно вздохнул.

— Ха-ха!.. ХА-ХА!.. По воде побежал, понимаешь?.. Мы его спрашиваем, а где раны от ногтей, а он, не моргнув, мол, уже затянулись… Ха-ха-ха!..

— Зачем он это делает? — вырвалось у Жигалана. — Неужто он и впрямь думает, что в это хоть кто-то поверит?

— Да кто ж его знает, — посерьезнел молодой воин. — Может, он и сам прекрасно догадывается, что в эту чушь никто не верит. А может, ему попросту доставляет, как мы притворяемся, будто слушаем его истории всерьез. А может, так он проверяет нашу лояльность из раза в раз. Проверяет, насколько безупречен его авторитет, а там, где раздастся смех — там, значит, и трещит по швам его владычество… Там и надо, значит, молотком пройтись, чтоб выправить слабые звенья… Все мы помним Чунгу, Спящего на Острие… Но немудрено, что от вида его молодовок с Материнского Дара члены становятся длиннее, а память — короче… А соперники Врущему Всегда не нужны…

— Да какой из меня соперник, — пробормотал Жигалан, украдкой покосившись на девочку. Та все еще возилась в стерне и на них внимания не обращала. — В жерло женщин…

Истекающий Сиропом поднял на него палец и солидарно им потряс.

— В точку, Жигалан!.. Прям в самый глаз Пожирающему Печень угодил, — такое имя воины дали ссохшемуся дубу на манеже, в который они на спор швыряли ножи. — Время не щадит нас, Жигалан. Уже не так смотрим на женщин. Эх, больно мне на все это смотреть…

Бьющий в Грудь промычал что-то невнятное, мол, он разделяет тоску, нахлынувшую на молодого воина. Тот все еще огорошено сидел на песке, свесив руки с раздвинутых коленок. Ушел бы он уже наконец…

— Или может, — вдруг с улыбкой поднял голову Истекающий Сиропом, — у нас просто вкус стал утонченнее?

Молодой воин легко вскочил на ноги и шагнул к Жигалану вплотную.

— Вот я все не пойму, чего ж наш легендарный Бьющий в Грудь нашел примечательного у этой изгаженной скалы, а? — он отшагнул от него и стал как бы примериваться взглядом к обстановке. Его глаза не задержались на пыльном перекрестке. Голова медленно поворачивалась, игнорируя дорогу, кровавого цвета утес, жухлый кустарник, пока наконец его лицо не замерло прямо напротив стерни, где сидела девчонка.

— О!.. Так вот чем замечательна эта изгаженная скала… Отсюда открываются изумительнейшие виды на… — глаза воина деланно округлились. — Не-е-ет… Нет, что вы… Наш Бьющий в Грудь не стал бы класть глаз на недозрелого ребенка, нет…

Жигалан отвечал на его кривляния каменным лицом.

— Нет, в такую историю я не поверю, — замотал головой Истекающий Сиропом. — У Врущего Всегда байки звучат правдивее… Но жерло меня поглоти, я ведь даже ума не приложу, чем еще можно заняться у этой изгаженной скалы…

— Ты прав, заняться здесь нечем, — выдавил Жигалан. — Именно поэтому сюда никто и не придет, чтобы меня доканывать… Как видно, я ошибся.

Истекающий Сиропом изобразил обиду.

— Как акинаком в сердце, брат… Но всем нам порой нужно побыть наедине, тут соглашусь!.. Дома, поди, тебе мозолит глаз сынишка с россказнями, как на границе, где он стоит, опять ничего не произошло… От скуки сдохнуть можно!.. Но вон та малышка, готов поспорить, сумеет как надо развеселить…

Жигалан стиснул челюсти.

— Что ты несешь⁈ Она ж еще дитя… У нее еще зубы то не все выпали…

— Так в этом и весь сок, — глаза молодого воина похотливо зажглись. — Ее кожа так вкусна и податлива, как мякоть крокодиловой груши в садах Материнского Дара… Девчата как-то поделились со мной ей… К слову, не только ей, а-ха-ха…

— Забудь эту девчонку, — отрезал Жигалан. — Придет время, и ее заберут к Бидзиилу. А тот берет только нетронутых…

— Врущий Всегда со своим то гаремом не справляется, а ты еще и новых ему подыскиваешь? Ну уж нет… Я даже отсюда носом чую, как одурительно благоухает ее тайная сладость… И весь ее сироп, похоже, достанется мне, — облизнулся Истекающий Сиропом и направился было к стерне, как ладонь Бьющего в Грудь тяжело легла на его плечо.

— Брат, — надтреснуто произнес тот, из последних сил удерживая себя в руках, — мы же не зверье… Не надо портить девочку…

Напрягшийся было воин заглумился.

— Брат, ты еще зиму попроси не приходить, а нашего вождя — не пердеть. Так кто же тогда ее испортит? Замечающий Красоту? Он по старушкам больше… Бидзиил? Я уже сказал, что этому недорослю свой член бы для начала научиться в руках держать… А может, ты?

— Стал бы я просить ее не трогать, если бы сам хотел…

— Вот именно, что стал бы, — без улыбки ответил Истекающий Сиропом. — А чего ж тогда ты не стоишь на страже девственности других детишек, что прямо сейчас оттопыривают свои юные прелести на других участках плантации?

Жигалан не нашелся с ответом.

— Так и что? — ждал молодой воин. — Не хватает тебе ног, чтоб уследить за остальными? А может, просто на других твоя мораль не распространяется? Вот, пойду я сейчас к дочке Валенны — та наплодила их, всему нашему взводу хватит, — так и что? Ляжет ли тогда мне на плечо твоя осуждающая длань?

Бьющий в Грудь пожевал своими растресканными от солнца губами и смачно сплюнул.

— Чего ты хочешь от меня?

— Признания, — осклабился Истекающий Сиропом.

— В чем?

— В любви, — воин распростер руки, будто призывая того обняться. — Но не ко мне. В твоей любви к братству я не сомневаюсь, как некоторые… Пока что не сомневаюсь… Но я желаю слышать, как ты выскажешь мне ту грязь, за которую так любишь осуждающе поглазеть на остальных…

Жигалан покачал головой.

— Не ведаю, о чем ты…

Воин замедленно перевел свой взгляд на девочку в стерне, и его губы тронула хищная улыбка.

— Брось, мы тут все свои. Никто тебя за это не осудит. Просто признай, что положил на нее свой глаз, а я в свою очередь признаю, что у тебя губа не дура, дам пару советов, как заставить ее течь, а затем уйду… Уйду, и больше не стану вам мешать, портить романтику… Просто признай…

— Признаться в том, что я урод, заглядывающийся на незрелого ребенка? — рассвирепел Бьющий в Грудь. — Вы все настолько зажрались женщинами? Может, когда вам и дети наскучат, начнете уже засматриваться друг на дружку? Мне и тогда что ли придется вам подыгрывать, чтобы не прослыть предателем нашего братства?

Рот Истекающего Сиропом оскорблено скривился. Мускулы на его руке напряглись, но холодный взгляд Жигалана их успокоил.

— Что ж, наверное, стоит рассказать братцам… — воин кивал и многообещающе улыбался, пятясь к тропинке, что вела к Скальному Дворцу. — Хоббе, Обабро, безухому Дулбадану… Пугану… Скажу им, что тут такая новенькая объявилась, прям загляденье, и пусть толпой приходят оценить… Вот их и попробуешь поубеждать в своей морали, а я посмотрю издалека и посмеюсь…

Жигалан выпучил на него глаза, в которых отчетливо прочиталось, как он нагоняет и вонзает в его пузо акинак.

— Да!.. Я люблю ее!.. — рыкнул он. — И хочу ее взять!.. Доволен?

Истекающий Сиропом расхохотался громко и охотно.

— И как таких земля носит?.. Бьющий в Грудь, ай-яй-яй… — притворно проворчал он, тряхнул своей гривой и скрылся за утесом.

Жигалан перевел отчаянный взгляд на свою избранницу и быстро отшагнул обратно в тень. В стерне из-за высоких побегов показалась женщина. Высокая, худолицая и полногрудая. Не утратившая за столько минувших зим своей прямоты в спине и дерзости во взгляде. Демона.

Прячась под кривым останцем, Бьющий в Грудь исподлобья наблюдал за матерью и ее дочерью — ее и его плотью и кровью, — волнуясь, любуясь и оберегая.

Демона обвела критичным взором труды своей дочери и устало вздохнула. Сорняки были прополоты как попало — оборванные не до конца, они остались корневищами в земле, и теперь выпалывать их будет даже труднее.

— Андра, я же учила, как их дергать, — устало протянула женщина, но ее большие глаза почему-то довольно щурились. — Ползучий горчак очень живуч…

Девочка вытерла ладошки от земли об свою мешковатую робу не по размеру.

— А зачем мы его дергаем? Он ведь тоже хочет расти.

— Потому что мы его не едим.

Андра задумалась. Очерченные скулы, и улыбчивый ротик, чьи углы загибались складочками вверх. Вылитая мать.

— А мы пробовали его есть?

— Из него порой варят суп, — со смешком признала Демона. — Его еще называют Сытым компостником. Но на таком долго не протянешь, в отличии от кукурузы… Поэтому ему здесь не место.

— Почему не место? Горчак тоже ест кукурузу, потому что голоден, как и мы?

— Он не ест ее, а только портит. Не дает ей расти, — объяснила мать. — Отбирает ее место. И если ты не станешь ему мешать, то вскоре нам не хватит кукурузы, чтобы выжить…

— Говорящий с Отцом на просвещениях так же говорит про нас, — уныло подметила Андра. — Мальчики — это кукуруза, а мы, дщери Отца — сорняк, который их портит, и мешает им выполнять свой долг…

Демона украдкой осмотрелась по сторонам.

— Скорее, наоборот, — вполголоса произнесла она. — Мальчики — это сорняк, который отсеивают от нас и бросают в карьер целыми пучками… А остаемся только мы, кукуруза, которую…

Взгляд матери скользнул к покосившемуся останцу, за которым неуклюже прятался воин. Обнаружив, что на него смотрят, он снова отшатнулся в тень. Демона вздохнула.

— Андра, ты уже достаточно повзрослела, чтобы узнать, что здесь к чему…

У Андры на плече уже почти зажил тринадцатый рубеж мудрости. Девочка захихикала, прикрыв ладошкой свои недавно выпавшие молочные клыки.

— Я и так уже знаю, что у взрослых мальчиков между ног штука, похожая на эту, — она указала пальцем на крупные початки кукурузы. — А взрослые девочки, такие, как ты, мам, пытаются ее объесть… Так делают, когда очень голодны, но на складе не хватает кукурузы, да?

Мать слегка покраснела.

— Андра, сказать по правде, из тебя никудышная земледельщица… Но это потому что ты не создана для земледелия…

— Я создана, чтобы помогать появляться новым освободителям Отца, — нахмурилась девочка. — Так нам говорят на просвещении.

— Помнишь Блулькару? — спросила мать. — Как она танцевала на выборах?

— Она это делала смешно, — скорчилась Андра. — Она так оттопыривала свою пятую точку, будто у нее сильно устала спина… Но ведь она даже не работает с нами на полях!.. Кого она пыталась обмануть?

Демона зашлась грудным смехом.

— Ты должна знать, Андра, что мужчинам очень нравится наша пятая точка, и чем больше мы ей движем, тем менее важным становится для них все вокруг… Это как приманка для соек, понимаешь? Но ты же не станешь приманивать ей взрослого кондора? Он оттяпает тебе руку вместе с приманкой… Показывай приманку только той дичи, с которой ты уверена, что справишься.

— Я не хочу ловить птичек, — решила Андра. — Мне жаль их убивать. Я могу есть только кукурузу.

Мать закатила глаза.

— Андра, погляди-ка туда, — она незаметно направила глаза дочери в сторону прятавшегося Жигалана. — Видишь воина?

— Да, он смешной.

— Как думаешь, почему за нами следят воины?

— Они хотят нас защитить, так говорят…

— Они хотят сожрать нашу приманку, — пояснила мать. — Твою пятую точку. И мою. И у всех, у кого она есть… Но Блулькара, которая так смешно потрясла своей приманкой на выборах перед лицом верхушки, отныне, по указу нового советника Глогода, стала его личным бдителем складов для вспоможения… Знаешь, что делает бдитель?

Девочка наморщила лоб, вспоминая уроки у Говорящего с Отцом.

— Бдитель должен проверять, чтобы общественное имущество на складах, предназначенных для перераспределения, не воровалось стражей и не портилось…

— Умная моя, правильно, — похвалила мать. — Вот только Матаньян-Юло вам не сказал, что учредил ее на эту должность не глупый мальчик Глогод, а Кватоко, Шестипалая Рука, которому очень понравился танец Блулькары… Теперь ей отведена комната в Скальном Дворце, а на склад она захаживает только когда ей хочется умыкнуть для себя что-нибудь новенькое и вкусное… Никакого подсчета она там не ведет, он и до этого не велся…

— Откуда ты все это знаешь, мам?

— А вот!.. Потому что я тоже умею пользоваться своей приманкой… И чем скорее этому научишься и ты, тем красивее будет твоя жизнь… Тебе не придется копаться здесь в земле, и втягивать голову в плечи всякий раз, как в небе закружат эти кондоры в кирасах…

— Воин — это кондор, а советник Кватоко — это сойка? — уточнила Андра.

— Верно.

— Кондор съедает приманку вместе с рукой. А что делает с ней сойка?

— Она… — Демона слегка замялась, — тоже ее съедает, но уже без руки… И другие птички тебя перестают клевать…

— А как съедают приманку?

Мать заглянула в расширенные глаза дочери, медля с ответом. Та все равно однажды это узнает. Уж лучше из ее уст.

— С большим аппетитом, Андра. И в этом будет твоя сила. Ты у меня самая красивая, и поэтому даже самые сытые будут на тебя голодно смотреть. А голодные так вообще будут грызть за тебя глотки. Красота никогда не страдает, а наоборот, все страдают вокруг от красоты. И тебе достанется самая жирная и вкусная сойка, Андра…

— Жирная? — хихикнула девочка. — Наш вождь самый жирный…

— Фу, Андра!.. Вождь страшный и одинокий. Уже много зим никто не видел его в компании хотя бы одной женщины… Но даже если бы они его интересовали, я бы ни за что тебя ему не отдала… Он страшный человек, — поежилась Демона. — Но вот Бидзиил…

— Побеждающий Всегда?

— Да, всегда, и во всем, — усмехнулась мать. — Вот та самая жирная сойка, которую ты должна поймать на свою приманку…

Андра скривила губки.

— Он маленький и смешной человечек. Помнишь, мам, мы видели его на воротах придворной площади? Он стоял наверху, у всех на виду, а в каждой руке у него было по акинаку, и он делал так, — девочка распростерла руки и с силой согнула их в локтях. — Мне кажется, он ненастоящий воин, у него нет больших мускулов, как у него, — она навела пальчик на ложбину, где таился Жигалан.

— И тем не менее, в его большом доме живет две дюжины женщин.

— Но почему? — подняла бровки девочка. — Почему они выбрали этого маленького человечка?

— Не они его, а он их выбрал, — поправила Демона. — Но тем не менее каждая из них рада быть с ним…

— Но почему⁈

— Потому что их там много. И приход новой девушки лишь будет означать, что всех остальных трогать станут еще реже. А некоторых он уже даже и не трогает, но продолжает держать при себе… Андра, пойми, если ты попадешь к Бидзиилу, тебе намного реже придется терпеть, как поедают твою приманку, чем если бы ты попала к любому другому мужчине… Или, того хуже, если бы осталась работать на полях… И ни один мужчина в нашем племени тебе не даст в обмен на приманку того, что дарует Бидзиил!.. У него ты сможешь целыми днями гулять в садах Материнского Дара и вкушать его сладкие фрукты и ягоды, которые на прилавке Жадного Гнада стоят целого состояния!.. Сможешь целый день плескаться в воде!.. В очень большой яме с водой, намного больше, чем та, в которой ты однажды искупалась в день празднества в честь освобождения от шлака… Там ни один кондор даже не посмеет тебя клюнуть… А еще до меня дошли слухи, что там можно рисовать…

Глаза девочки загорелись.

— Но ведь Говорящий с Отцом нам строго запретил… Танцующие на Костях могут прийти…

— Верно!.. И это лишний раз доказывает, почему Бидзиил — это та самая сойка, которую тебе нужно изловить…

— А я смогу продолжать ходить на просвещения к Говорящему с Отцом?

— Нет, — поморщилась Демона. — Бидзиил запрещает своим женщинам покидать пределы Материнского Дара… Да и зачем тебе впредь скучные посиделки у этого тухлого провидца? У него глаза жуткие и немигающие, как у мертвой сипухи, и все девочки, кого я знаю, ненавидят его уроки… Я то думала, ты будешь скучать по мне и отцу…

— Я кое-кого люблю, — призналась Андра матери, смущенно склонив головку. — И раз мне запретят ходить на просвещения, тогда я не пойду к Бидзиилу…

— Кого ты любишь?

— Не скажу.

Демона напряглась.

— Андра, кажется, ты меня не поняла… Твоей любовью будет Бидзиил.

— Нет! — девочку охватил ужас и отвращение. — Ты же говорила, что ему нужна только моя приманка…

— Твоя любовь — это и есть твоя приманка.

— Я не хочу приманивать, я хочу любить!.. — крикнула Андра, а ее озорные глаза раскраснелись от подступающей влаги. — Я хочу смотреть на мою любовь!.. А на маленького человечка я смотреть не хочу, он некрасивый!..

— Не хочешь?.. Ты уже достаточно взросла, чтобы понять — у нас здесь мало кто получает то, чего хочет, — горько сглотнула мать. — Зато все щедро получают то, чего очень не хотят… Если не хочешь смотреть на Бидзиила, не смотри. Отворачивайся, когда он будет тебя любить…

Девочка вскочила на ноги, трепеща от бессильного гнева на мать.

— Вождь сказал, что все мы — свободные люди!.. — проверещала она срывающимся голосом. — Каждый человек в нашем племени выбирает сам, как ему жить!.. Я выбираю не идти к маленькому воину!..

Демона подскочила и сердито зажала ее кричащий рот ладонью.

— Не смей повышать на меня голос… — прошипела мать. — Я растила тебя вместе с отцом и кормила твой неблагодарный рот!.. Мы пережили столько лишений, лишь бы ты росла в достатке и тебе не приходилось, как остальным детям, бегать на подхвате у кравчего Котори или топтать шкуры у кожевников в яме!.. Разве ты не хочешь вернуть долг своей семье? У Бидзиила ты так же будешь выпалывать сорняки в садах и ухаживать за фруктовыми деревьями, и за это мы с Дошем будем ежелунно получать такие щедрые вспоможения со склада, какие не снились даже героям карьера… Разве ты не хочешь, чтобы твои мама и папа были сыты и счастливы так же, как и родители других девушек из Материнского Дара?..

— Хочу, — выдавила Андра, борясь с укрощающими объятиями матери. — Хорошо, я буду стараться выдергивать горчак из кукурузы правильно… Обещаю, мам!.. Я выдерну его весь, и кукурузы станет больше!.. Все мы будем сыты. Только не отдавай меня маленькому воину… И не забирай меня с просвещений у Говорящего с Отцом…

Демона устало вздохнула и успокаивающе погладила дочь по волосам. Подхватив с земли тяпку из обструганной лопаточной кости, она снова скрылась среди побегов, оставив Андру и дальше неумело возиться с ползучим горчаком.

Поу-Воу обхватил Дирлека за туловище, обездвижив его руки по бокам, и приподняв, резко прогнулся в пояснице, перебросив мальчика через себя. Тот с размаху влетел головой в земляной пол.

— Ну что же вы, ребята, — протянул Матаньян-Юло. — Нельзя так.

Дирлек схватился за ушибленную голову и зарыдал. Поу-Воу проигнорировал возмущение пророка и равнодушно отнесся к заливающемуся слезами другу. Размахнувшись, он пнул его, метя в лоб.

Дирлек получил удар вскользь, и истошно закричал. Вскочив, он набросился на обидчика с кулаками, молотя того по лицу, словно мельница лопастями. Поу-Воу шарахнулся назад, защищая глаза, и врезался спиной в подвешенные на вагу остатки скелета Арно.

— Мальчики, вы же сейчас обрушите павильон нам на головы, — укоризненно воскликнул Говорящий с Отцом и повернулся к другим детям, — все видят, как дети Железа рвутся освободить друг друга? Их кости полны сырого шлака, но Отец велит им выколачивать его под любым предлогом… Кто я такой, чтобы вмешиваться в это божественное проявление?

Матаньян-Юло выглядел почти что довольным. Его раскосые глаза умилительно щурились, глядя на дерущихся ребят. И только когда Поу-Воу оседлал Дирлека и начал выдавливать тому глаза большими пальцами, он подбежал к победителю и поднял его за подмышки.

— Ну все, мальчики, довольно… — примирительно сказал он. Подняв второго, он заботливо отряхнул с его спины и ног пыль. — Драчуны вы мои… Садитесь по местам!..

Поу-Воу шел к своему месту с видом триумфатора. Он свысока поглядывал на притихших и испуганных сверстников. Каждый тут был знаком с его крутым нравом, и с божественным рвением, которым одарил его Отец.

Подойдя к своему месту, он не обнаружил перед собой Андру. Та сегодня предпочла сидеть в дальнем углу, подальше от него. Громко выругавшись, мальчик подхватил тюфяк с отстриженными волосами героев, что отбывали свой долг на карьере, и демонстративно перебрался в тот же угол, усевшись позади нее. Андра брезгливо поджала губы и хотела было снова пересесть, но оклик духовного наставника пригвоздил ее к месту.

— Довольно беготни, — холодно процедил он. — Сыновья не должны ждать дочерей. Будущие освободители не медлят на своем пути к просвещению из-за какой-то прихоти земляного детища…

Все дети расселись на своих подушках, и Матаньян-Юло занял свое сидалище из протертого камня. Позади него высились железные мощи — валун необработанной руды, главная достопримечательность Железного павильона.

Сам павильон представлял собой круглую постройку из восьми кирпичных колонн и округлым сводом из глинобитной смеси. Пространство между колоннами перекрывали плотно перетянутые шкуры и плетеные жерди. Треножник с жаровней поддерживал в помещении загадочный, красноватый полумрак, а вдоль стен тянулись постаменты из вытесанных плит, на которых покоились различные реликты и прочие значимые для племени Помнящих Предков предметы. Фрагменты костей старика Арно, используемые для всевозможных измерений. Пара железных обручей, используемые Говорящим с Отцом для чтения грязных и неугодных мыслей. Обломившаяся кирка, что застряла в куске камня — ярчайший символ извечного противостояния отчаявшегося Отца и ненасытной земли. Железные серьги героев карьера. Чугунная болванка. Ломоть застывшей зашлакованной крицы. Культовые изобретения из человеческой кости, такие как крик, традиционно выдаваемый каждому Смотрящему в Ночь или пимак с железным мундштуком и сердцевиной.

Но здесь, как ни старайся, нельзя было найти гербарий из высушенных растений, полезных и ядовитых, их наглядных образцов. Не было чучел животных — каких надо ловить, а каких надо избегать. На постаментах отсутствовали ступки и пестики с порошками, из которых бы учили делать клей, целебные припарки или консервировать питательную смесь по рецептам дряхлого Котори, которого уже заждались на Прощающих Холмах. Тут не было кулемок, растяжек и прочих ловушек, устройство которых смутно помнили лишь старики, да позабывшие свое ремесло охотники. И, конечно же, никаких рисунков, узоров и изображений.

— Выпари из моих костей шлак!.. — раздался неровный хор детишек, и удары костяшками пальцев посыпались на голени и лбы. — Вынь из-под моих ногтей грязь!.. Заткни мою плоть!.. Дай услышать тебя, Отец!..

— Он слышит вас, дети мои, — с придыханием отозвался Матаньян-Юло.

Его полублаженный взгляд скользнул поверх голов, проверяя, все ли на месте. Он насчитал свыше трех хребтов Арно детишек, — один хребет насчитывал двадцать четыре костяшки, — на чьих плечах было не менее шести рубежей. С появлением четырнадцатого, ребенок покидал Железный Павильон зрелым и просвещенным, обученным правильному поведению и ясным представлениям о том, как все должно быть.

Однако несмотря на столь долгий срок просвещения, знания, подносимые Говорящим с Отцом, от лета к лету свежее не становились. Скорее, закреплялись из раза в раз старые. Закреплялись и смаковались на разный лад, а порой и забивались в голову в прямом смысле кулаками, как это только что произошло между двумя мальчишками. Но дети прихотливы не были.

Многие, особенно мальчики, обожали переслушивать легенду о железе и земле, с которой и брала свое начало история возникновения людей и уготованного им великого предназначения. Они давно знали эту легенду, полную предательства и героического самопожертвования, уже не хуже самого рассказчика, но им страсть как нравилось переживать ее снова и снова, раздувая внутри своих юных сердец праведные и будто клокочущие доменным огнем чувства.

— Говорящий с Отцом, расскажи нам про железо!.. — взмолились дети.

— Да, про то, как его предали, расскажи!.. — громко подхватил Поу-Воу, посасывая нижнюю губу, из которой сочилась кровь.

Матаньян-Юло еще какое-то время понаслаждался уговорами, прежде чем воздеть руки, показывая, что сдается. Дети радостно завопили.

— Наши мудрые предки высекли здесь Скальный дворец неспроста, и вы это знаете, — начал пророк, когда все притихли. — Здесь кроются необъятные залежи железных руд. И нашим предкам было известно, что однажды железо и земля были порознь. Земля гнила, становилась то пылью, то грязью, то ядовитым цветком… А вот железо оставалось неизменным, потому что оно Бог, оно бессмертно. Но в один прекрасный день, земля… обманула его…

Поу-Воу не сдержал чувств и, издав сдавленный, полный ярости и досады крик, отвесил впереди сидящей Андре затрещину. Та зашипела на него и замахнулась своей ладошкой, но рассказчик сурово рявкнул на них.

— Тихо!.. Земля жестоко обманула его… Она прельстила железо, соблазнила его своей податливой почвой, в которую так легко входили твердые предметы и тем, какие чудесные порой из нее вырастают цветы и сладкие растения… И тогда железо захватила мысль о продолжении своего рода. Оно согласилось смешать свою нетленную силу с лоном коварной земли. Оно погрузилось в нее до основания, обогатило ее своим семенем и захотело было выбраться наружу, обратно, в небеса. Но земля не отпустила его. Коварная женщина вцепилась в него, и вместо того, чтобы разродиться от него железными детьми, она сама стала делать из него уродливого ребенка. Свою послушную игрушку.

Железо перестало быть похожим на само себя, оно перестало быть цельным, сильным, красивым. Все, что от него осталось, это божественная сущность — оставаться вечным. Но толку от такой вечности, если оно стало рыхлым, уродливым, похороненным под пластами земли, жирными и заплывшими, как отвратительная и расслабившаяся на шее мужчины женщина⁈ — взвизгнул Матаньян-Юло, всем своим лицом выказывая отвращение. Андра и другие девочки невольно съежились от его крика и захотели стать незаметнее.

— … но даже от столь противоречивого союза смогли появиться дети… — в который раз удивился наставник. Он властно поднялся с сидалища и медленно двинулся вдоль ряда постаментов. — Такие же противоречивые, как и союз их родителей. Хрупкие и смертные, но с духом настоящих богов, не признающих смерть. И это мы, люди.

Глядя на первых сыновей земли, в которых не было еще так много божественного от железа, люди уподобились им и стали перенимать их привычки — бегать босыми, лазать по деревьям, есть себе подобных, убивать друг друга, вести себя недостойно сынам железа. И только наши предки, жившие прямиком на останках нашего Отца, смогли услышать его зов. Он сказал им…

— А останки Отца только в нашем каньоне и нигде больше? — не выдержала Андра.

Матаньян-Юло поперхнулся от негодования. Девочка посмела его перебить.

— Разумеется!.. — выплюнул он. — Наши мудрые предки вытесали в красной скале настоящий дворец, а его придворную площадь украсили скульптурами из железных мощей, через которые смогли расслышать его голос… И он сказал им — освободите меня от этой безобразной женщины и я сделаю вас богами…

— Но разве вождь не спас нас от выходцев с неведомых земель? — снова перебила его Андра. Эти вопросы давно назрели в ее голове, но она все не решалась задавать их нервному духовному наставнику. Однако утром мать перевернула ее жизнь с ног на голову, а ее тайная любовь уже который день не объявлялась на просвещениях, и бедной девочке казалось, что терять уже нечего. Еще и этот невыносимый задира позади нее, что никак не оставит ее в покое…

— Спас, — отчеканил Матаньян-Юло. Его голос прозвенел от напряжения, что, казалось, пламя в жаровне задергалось в тревоге.

— А разве вождь не присвоил себе трофей предводителя наших врагов с неведомых земель — длинную палку из железа, что разит молнией любого, на кого он ее наведет?

Губы Говорящего с Отцом еле разжались для ответа.

— Присвоил.

Андра всплеснула ручками.

— Но если этой железной палкой до нашего вождя владели выходцы с неведомых земель, не значит ли это, что Отец погребен не только в нашем каньоне?

Глаза Матаньяна-Юло сверкнули от неудовольствия. Он разжал рот для ответа, но оттуда ничего не вышло. Поу-Воу подался к ней с перекошенной от ярости физиономией.

— Заткнись!.. Заткнись, заткнись!.. Слушать мы должны голос Отца, а не твой!..

— Поу-Воу, — мягким голосом одернул мальчика Говорящий с Отцом, — дочь железа задалась вопросом, где Оно могло бы лежать еще… Конечно же, и в ее интересах, как и в наших, мужских, чтобы Оно было освобождено отовсюду без остатка… Я отвечу на твой меткий вопрос, дщерь… Эти бледнолицые, по всей видимости, были в нашем каньоне уже очень давно, еще до наших предков и, возможно, сумели извлечь из недр земли некоторую часть Отца, чтобы смастерить из нее эту нехорошую палку. Кто знает, может поэтому у наших предков и развязалась война с ними — бледнолицым понадобились новые нехорошие палки, а предки не стали подпускать их к священной земле…

Между бровками на лбу Андры пролегла недетская складка.

— Но ведь только Ил-Резона сумел показать, как правильно освобождать Отца, — вспомнила она. — Его ведь потому и прозвали Высвобождающим Отца, мальчиком, высеченным из искр. Никто до него не знал, как это делать. Железные мощи у Скального дворца высечены предками из сырой руды. Не было даже кирок. Никто даже не знал, какого настоящего цвета Отец. И только потом выяснилось, что цвета грозовой тучи. А у выходцев с неведомых земель нехорошая палка цвета грозовой тучи была уже задолго до того, как ваша мудрость услышала зов Отца…

— Довольно, — оборвал ее Матаньян-Юло и повернулся к другим детям. — Это в точности про то, что я вам и говорил… Наша плоть — дар Матери-земли. От нее нам досталась эта мягкость, уязвимость, слабость, подлость, гордыня и нехорошие желания… И вот она, кость, — он сжал в пальцах бедренную кость Арно и вознес ее над головой, словно факел, — вот она, правда. Тверда и неизменна. Дар Отца-железа, делающего плоть живой… И костям не нужна эта изворотливость и копошения в вопросах, подобно червям, что наводняют землю… Это только она, прародительница гнили и разложения, блаженствует, когда они в ней ползают…

Поу-Воу схватил Андру за кудри и прошипел ей в ухо.

— Клятые черви!.. Если мы видим их, то сразу топчем ногами, вот так!.. — он хотел было лягнуть ее, но девчонка взвизгнула и, извернувшись, полоснула его по щеке ногтями.

— Хватит! — воскликнул Матаньян-Юло, повелительно взмахнув костью. — Ты дикий зверь, что разговаривает когтями? Или дочь железа, у которой есть язык?

— Но почему вы ему не скажете, чтобы он ко мне не прикасался⁈ — обиженно пропищала Андра.

— Ну вот, видите? — обратился к детям духовный наставник. — Она опять изворачивается. Она так и будет, такова ее природа… Вот я ее схвачу, а она протечет у меня сквозь пальцы, как вода, понимаете?.. А вода — это соки земли, она есть и в растениях, и в снеге, и в нашем теле… Кровь тоже вода. Плоть сковывает нашу кость и прячет ее от глаз, будто свой очередной грязный секрет. Держит ее в своих крепких объятиях. Но стоит только воде вытечь из плоти, как ее объятия слабеют и она опадает, слезает с костей, освобождая их от своего томительного плена…

Доставайте железо из земли, дети мои!.. Очищайте его от шлака. Освобождайте его. И оно взамен будет освобождать от шлака вас. Если человек успел отдать свой долг Отцу в течение жизни, то его кости, молчаливые без плоти, но вечные и с божественной искрой, белые, как облака и его помыслы, будут служить в руках живых и продолжать вместе с ними великую работу…

И только когда последний кусочек нашего Отца освободится от коварных объятий Матери, все, кто его освобождал, включая предков, будут удостоены высшей награды. Какой?.. Никто не знает, потому что это вне понимания… Но нет сомнений, что щедрость ее будет приравнена к божественной…

— Как это может быть вне понимания, если ваша мудрость напрямую разговаривает с Отцом? — снова рискнула спросить Андра.

Матаньян-Юло демонстративно вздохнул и перевел взгляд на Поу-Воу позади нее, будто тот знал ответ. И мальчик его действительно знал.

— Я же сказал тебе заткнуться, женщина!.. Или это вне твоего понимания?

Духовный наставник довольно рассмеялся и проказливо подмигнул Поу-Воу.

— Достойный пример привел наш достойный железный сын, каково это — пребывать вне понимания… Однако я попробую разъяснить, — раздобрился он, все еще посмеиваясь. — Когда я завожу с Отцом речь о награде, мне в голову идут захватывающие видения и неописуемые ощущения, неподдающиеся обычным словам… До тех пор, пока мы обременены плотью, нам не дано понять, что обещает Отец своим сыновьям… Мы слишком скованы землей и ее низменными мерилами, отвечающими за наши чувства… И только избавив от последнего кусочка шлака Отца и самих себя, только тогда мы станем открыты перед пониманием сущности божественной награды…

А до тех пор не стоит забывать, что железо — это мужчина, и оно не требует с ним нянчиться. Единственное, что оно требует от сыновей — это его освобождение. Как только оно станет слитком чистой силы, оно разрешит с ним делать все, что вздумается, разве что не сливать обратно с безобразящей землей. Мужчины делают из него оружие, чтобы защищаться от старших сыновей земли, таких как пума, койоты и змеи, а также и от тех сыновей, что к ним приблизились и уподобились… Так нас соседи и защищают от богомерзких Пожирающих Печень, с помощью Отца, которого мы для них освободили…

— Если железу все равно, что из него сделают оружие, тогда почему наши предки в свое время не подпустили бледнолицых к останкам Отца? Бледнолицые ведь тоже бы его сначала освободили…

Говорящий с Отцом хватил костью Арно по постаменту, чуть ее не сломав.

— Я устал терпеть твои выходки, глупая девчонка!.. Знай свое место!.. — оскалился он, высокий, худой и жуткий в своей багровой хламиде.

— Да!.. — поддакнул позади нее Поу-Воу, выглядевший почти счастливым. — Мы устали!..

— Мы с сыновьями терпим тебя, только потому что в тебе тоже есть кость, — разжевал ей провидец. — А значит, ты тоже дитя железа, пусть и в незначительной мере. В вас, женщинах, слишком много от земли, — коршуном повернулся он к другим девочкам. — И вы будете погребены в нее, если не будете слушаться сыновей. Знайте свое место и свой долг!.. Вы не способны освобождать железо, но вы способны рождать его новых освободителей… Вы нужны Отцу, и он не обделит вас благодарностью, если будете выполнять свой единственный долг… Будьте покорны мужчинам, потому что отдаться им — это единственное, что вы можете предпринять для спасения Отца…

Поу-Воу переполнили чувства. Медленно поднявшись с тюфяка, он рухнул на спину Андры, пытаясь ее забороть.

— Покоряйся!.. Покоряйся мне!.. — ревел мальчик, захватив ее шею в удушающее кольцо рук. Андра хрипела, а ее лицо раскраснелось. Она размахивала кулачками, пытаясь попасть в лицо обидчику. Другие дети гомонили, но ничего не предпринимали, не зная, какой поступок в этой ситуации будет одобрен Говорящим с Отцом, а какой нет. А провидец и сам стоял, ничего не предпринимая. Он внимательно следил за борющимися, готовый вмешаться только в случае угрозы жизни. Только одной жизни.

— Да как ты смеешь? — рассвирепел он, подскочив к Андре и оттащив ее за ухо от Поу-Воу. У того был расквашен нос, и кровь струилась с подбородка ручьем. — Напомни мне имена твоих родителей!.. Ну же!.. Я приговорю их к исправительным работам на две луны, пусть благодарят за это свою несносную дщерь!..

Девочка в ужасе заверещала и со змеиной изворотливостью вырвалась из цепких пальцев духовного наставника.

— Стой!..

Андра выбежала из Железного павильона и скрылась в племени. Матаньян-Юло еще какое-то время стоял в проходе, тяжело дыша и рассерженно глядя ей вслед.

— Просвещение на сегодня закончено, — гаркнул он детям. — Ступайте по домам…

— Нет, мы пойдем в кожевенную яму, топтать шкуры, — воскликнул мальчик по имени Дирлек. Провидец деланно удивился.

— А зачем вам это? Разве не хотите вздремнуть после занятий? Или, может, порисовать угольками на камнях, где никто не видит?

Дирлек скорчился.

— Я лично оторву руки тому, кого застану за рисованием, — пообещал он. — Пойдет он у меня потом ногами железо выкапывать… А если я усну, вместо того, чтобы помочь Магону подготовить шкуры для мехов в плавильню, Отец пролежит в земле на день дольше, чем если бы я… И-и… Если бы уснул, то я… — мальчик запутался в слишком сложном для него предложении, но Матаньян-Юло прекрасно понял о чем речь и звучно поцеловал его в раскрасневшийся от недавнего падения об пол лоб.

— Бегите, мои проказники… Отцу без вас никогда не освободиться. А ты, Поу-Воу, останься…

Железный павильон быстро опустел, и только мальчик с разбитым носом остался стоять у жаровни, не переставая шмыгать кровью. Говорящий с Отцом поднял свою длинную руку с вытянутым перстом и указал на свое сидалище.

— Присаживайся.

Мальчик повиновался.

— Ох, Поу-Воу… — пробормотал провидец, бросив на один из постаментов кожаную суму. Из нее посыпались различные травы, свистелки из тростника, курительная трубка из ключицы, ожерелье из клыков животных и высушенной головы кондора, маленькая кукла в форме человечка, утыканная иглами дикобраза, мешочки с порошками и табаком и связка плотно сжатых листьев кукурузы. Взяв один из них, он шагнул к мальчику и осторожно оттер тому кровь с лица. — Поу-Воу, — повторил он, с наслаждением проговаривая его имя вытянутыми губами. — Это же твой отец — герой карьера?

— Да, мой, — гордо ответил мальчик. Провидец достал еще один лист, разорвал его пополам, скрутил кусочки в пробки и заткнул ими обе кровоточащие ноздри. Поу-Воу задышал ртом.

— Тебе не больно?

— Мне хорошо!.. — заверил мальчик. — Чем меньше во мне влаги, тем меньше во мне земли. Тем больше во мне остается железа…

— Верно, мой мальчик, — просюсюкал Матаньян-Юло, поглаживая того по волосам. — Но ведь влага тебе еще пригодится, чтобы ты успел как можно больше железа освободить… Не торопись расставаться с плотью, она сама успеет тебя предать и бросить, когда придет время… А до тех пор используй ее нещадно, во имя Отца… Но кровью лучше не разбрасывайся почем зря…

— Ерунда, — отмахнулся Поу-Воу. — Муравьиный укус и то сильнее, чем удар этой… Этой…

Мальчик гневно надул щеки, не в силах подобрать слов, но отчего-то вдруг смутился. Провидец склонился к нему и смачно поцеловал его в лоб.

— Это слова настоящего мужчины!.. — сказал он ему. — Порой мне кажется, что среди остальных детей, что посещают Железный павильон, ты больше всех понимаешь, насколько важно быть мужчиной… А настоящий мужчина всегда выбирает только добычу железа, и ты это прекрасно знаешь… От близости железа на карьере и ударов по костям, из них выпаривается весь шлак, и мужчина становится крепким и непобедимым… Куда там нашему Побеждающему Всегда? Придет время, он тебе и в подметки не сгодится…

Лицо мальчика, обезображенное высохшей кровью, расплылось в широкой, сконфуженной улыбке.

— Я не воин… Но мой отец — герой карьера…

— Знаю, знаю, — промурлыкал провидец. — Дак ты уже почти как воин… Ты видел, какие у тебя ручища?

Говорящий с Отцом сжал пальцы на плечах мальчика и стал их жадно ощупывать. Поу-Воу смущался от близости лица своего духовного наставника, никогда то еще не было настолько рядом. Раскосые и будто разного расположения глаза блестели, как застывшая смола, и практически не мигали. Сам Говорящий с Отцом удостоил его особого внимания. Будет чем похвастаться его герою отцу.

— Вон, какие руки, — прохрипел Говорящий с Отцом. — Крепкие и сильные… И ноги что ли тоже?

Ухоженные ладони провидца возлегли на ноги мальчика, и так же их алчно прощупали. Поу-Воу смутился совсем.

— Знаешь, мой дорогой железный сын, — выдохнул Матаньян-Юло. — Знаешь ли ты, что у настоящего мужчины со временем появляется и другой, крепкий, как само железо, орган?

Кривые глазки испытующе вглядывались в лицо мальчика, ожидая отклика.

— Не знаю, — пожал плечами Поу-Воу. — Акинак, как у воина? Побеждающий Всегда говорил, что акинак уже давно стал частью его тела, как орган, как продолжение руки…

Матаньян-Юло прыснул и затрясся от смеха. Его руки отцепились от коленок мальчика и сцепились в замок за спиной.

— Он похож на акинак, но только… сильнее. И он не отнимает жизнь, а дарит ее… Вдыхает ее… Как-нибудь, в другой раз… Я расскажу тебе про это больше, — Говорящий с Отцом будто с усилием отвернулся от него и уставился отрешенным взглядом на висящий скелет Арно, — а теперь беги домой и передавай мое благословление своему достойному отцу…

Поу-Воу стучал в дверь, но отец ему не открывал. Из глубины хогана в ответ на стук доносились недовольные выкрики, но стены, щедро пропитанные глиной, заглушали их.

— Па, это я!.. — кричал Поу-Воу и снова бил кулаком в дверь. Та была из редкого в племени дерева, с чугунным засовом — таким могли похвастаться лишь единицы, ведь редко кому преподносит дар сам Говорящий с Отцом. Но сейчас эта дверь была лишь досадной помехой. Мальчик прижался к ней ухом.

— В окно лезь, говорю, — невнятно донеслось изнутри. Поу-Воу просунулся в отверстие в стене, больше походившее на амбразуру, и скатился на земляной пол. В углу за занавешанными шкурами лежал его отец, Поук. Герой карьера.

Чтобы стать героем карьера, нужно было отбыть там безукоризненных тринадцать зим. А их племя освобождало Отца уже целых пятнадцать. Но героев были единицы. А все потому что дотягивали до конца срока в этом аду лишь счастливчики, а по возвращению, эти счастливчики были хоть и моложе стариков, но чувствовали себя, откровенно говоря, хуже самого дряхлого деда.

Вот и Поук, со своими пятнадцатью белесыми шрамами и тринадцатью угольно-черными отметинами на плече, растянулся на слежавшихся шкурах и вымученно улыбался своему сыну. Колени его при ходьбе сильно тряслись, суставы распухли и раскраснелись, как спелые фрукты из садов Материнского Дара. Спина не сгибалась. Глядя на него, Поу-Воу с яростью подавлял в себе неизвестно откуда взявшиеся слезы, и молча радовался, что из костей его отца выпарена вся гниль.

— Что с носом? Чихнул с раскрытыми глазами? — спросил отец и зашелся надорванным смехом. Веселье оборвал тяжелый кашель. — Мать еще в полях работает, а я сегодня что-то разленился совсем… Не хочу идти к Кормящей Ладони!.. Давай-ка ты, сынок…

— Я не герой карьера, я не смею там появляться, — возразил Поу-Воу.

— А я дам тебе мою серьгу, — отец протянул немощную руку к уху и вынул из мочки свой заслуженный знак отличия. — Скажи им, что ты сын Поука, и пусть передадут через тебя мою сегодняшнюю долю…

Поу-Воу сжал в ладони серьгу чуть не изо всех сил, боясь, что та случайно выпадет, затеряется, выкрадется прямо из его пальцев…

— Но ведь чтобы получить дар, нужно поклониться железным мощам, — вспомнил мальчик.

— Иди, говорю, не трясись, — успокоил отец. — Я не какой-то старик, я герой карьера… Просто покажи им эту клятую серьгу, и они не смогут устоять… Я уже вдоволь накланялся Отцу, видишь, как спина теперь не гнется, ха-ха… Они не посмеют отказать!.. И горшок с собой не забудь…

Поу-Воу плелся к Кормящей Ладони, захлестнутый мрачными думами. В детстве он заглядывался на других детей с их отцами, на то, как те их учат ставить силки для соек или разводить костер вращением палочек над трутом или просто катали их на своих шеях, на что Воунана, его дурная мать, сердилась и кричала ему, что это не повод теперь садиться на шею ей, вместо отцовской. На шее его отца каталось железо, и сын не должен был ревновать Поука к своему Богу.

Прошло время, и зависть обернулась презрением, которое ко всему прочему одобрял сам Говорящий с Отцом. К моменту, когда Поук вернулся к удивлению всех остальных с карьера, Поу-Воу уже затесался чуть ли не главным топтуном в кожевенной яме. Топтал он усерднее и выносливее остальных мальчишек, представляя, как под его ногами расплющиваются лица этих маленьких девчонок, называющих себя мужчинами, что избрали вместо карьера гончарное ремесло, ткацкий промысел или вообще какую-нибудь резьбу по кости. К возвращению своего отца он и сам уже был все равно что отец для целой оравы мальчишек. Он цитировал наизусть наставления Матаньяна-Юло и закреплял их самым непонятливым ударом кулака по лбу. Впрочем, удары по лбу в их шайке происходили и по менее значительному поводу. Мальчики обожали проверять на прочность кости друг друга, устраивая бесконечные драки, с целью выяснить, в ком же из них шлака осталось меньше. Но, к сожалению, в голове одного из них шлака оказалось слишком много, и при ударе тот навсегда застрял в его глазах — от неудачного пинка по затылку ребенок ослеп. После этого племя жужжало, словно рой оголодавшей саранчи. Почти всех друзей из шайки Поу-Воу позабирали их родители, и настрого запретили с ним водиться. Остались только самые верные друзья, ну или, точнее, те, у кого семьи толком и не было, чтобы им хоть что-то запретить.

Отец, когда впервые увидел Поу-Воу, схватил его мать за волосы и как следует приложил ее головой о стенку — вмятину замазали глиной, но при желании там все еще можно было разглядеть и даже прощупать пальцем слепок, оставшийся от лица несчастной женщины. Это поступок вписывался в то, к чему духовный наставник склонял мальчишек в отношении к дщерям, поэтому поначалу Поу-Воу даже распирало от улыбки, что его отец с порога учит сына, как надо себя вести. Но чуть позже выяснилось, что, таким образом, Поук усомнился, что Поу-Воу ему сын.

Мальчик готов был броситься на Прощающие Холмы, но мудрый Матаньян-Юло успел вмешаться. Разговор с Отцом позволил выяснить, что Поук заблуждается. Сын принадлежал ему, просто Поуку еще необходимо было его заслужить у Отца, чего он и сделал, проявив рвение на карьере в первые три лета.

И в качестве закрепления союза двух повздоривших сердец, не прекративших биться в унисон по прошествии стольких одиноких зим, их сына переименовали в честь родительских имен — Поу-Воу.

Прежнее имя мальчика, с которым он бегал в племени уже девятое лето, было дружно забыто. Старое имя в обмен на отца? Поу-Воу обеими руками ухватился за такую неслыханную сделку.

Проснулась его старая мечта — прокатиться на отцовских плечах. Но плечи Поука не держали уже даже сами себя — они опали и скрючились. Земля тянула и влекла к себе его героические кости, жаждая вновь залить в их поры шлак.

Поу-Воу приближался к Кормящей Ладони. Та располагалась достаточно далеко от жилого массива племени — в тесном ущелье, к которому еще нужно было взойти по отлогому склону. Длиннющая вереница старых мужчин и женщин стояли в узком коридоре между скал и ежились от сыплющегося сверху песка и мелкого камня — вместо камешка вполне мог свалиться на голову древесный скорпион. Встречались и помоложе — они сжимали в пальцах поводья от волокуш, на которых скрючились их престарелые родные. Железные мощи требовали личного поклонения от каждого, кто только жаловал к ним за дармовой едой. За прилавком сварливо щурился кухарь, помешивая толстой ручищей тягучее варево в здоровенном бочонке. Прилавок был пристроен к амбару с кукурузным зерном — советники почему-то решили, что зерну лучше храниться в тени ущелья, а не под солнцем, как неоднократно рекомендовал им кравчий Котори, дабы избежать излишней влаги и размножения мелких вредителей. Но в совете решили, что амбар на видном месте станет легкой мишенью для Пожирающих Печень.

— Но ведь Пожирающие Печень пожирают печень, а не зерно, — недоумевали люди. Но советники только поднимали их на смех и отмахивались, предлагая не лезть в стратегию ведения войны.

Поу-Воу, к слову, знал, как залезть в этот амбар — однажды они пробрались с друзьями в брешь под свесом кровли и вдоволь насытили свои животы. Однако в последующие дни их мучила неукротимая рвота — съеденная кукуруза оказалась заплесневевшей.

Мальчик встал в конец очереди и начал сконфуженно кривиться под любопытствующими взглядами оборачивающихся к нему стариков.

— А ты что здесь делаешь? Ты же вон какой молодой, — продребезжал ему один из них. Сморщенный, как черепаха, он был облачен в неряшливый пончо из кукурузных листьев, что вдевался и закреплялся на плече в пустой черепаший панцирь. Второе плечо было оголено и на нем почти не осталось живого места — дряблая кожа была исполосована рубежами избыточной мудрости.

— Мой отец — герой карьера!.. — с вызовом ответил Поу-Воу. — Я пришел за его долей.

Старики уважительно закивали, а некоторые даже посторонились, приглашая мальчика пройти вне очереди. Но Поу-Воу твердо отказал.

— Это я должен уступать вам, а не вы — мне.

— Ух ты, какой!.. — одобрительно протянул старик с черепашьим панцирем. — Вот бы все молодые так рассуждали, эх…

— Да все молодые уже на карьере!.. Только мы, старые телеги, все скрипим и скрипим потихоньку себе… Никого больше в племени не осталось. Что ж наш вождь творит то?..

— Таких, как я, много, — возразил им Поу-Воу. — Мои друзья тоже уважают старых и наших предков. А те, кто не уважают, мы выколачиваем из них шлак, вот так, — он потряс своим кулачком со сбитыми и вечно содранными костяшками. Очередь заулыбалась ему беззубыми ртами.

— Парень, тут и половины наших нет, — прошамкал дедушка, лежащий в волокуше. — Мы еле добираемся досюда. Но скоро и мы не сможем. Простаиваем в очереди за тех, кто уже не способен встать на свои две и выйти за порог вигвама самостоятельно… Но эта сволочь не дает, кланяться ей, видите ли, нужно… Вот и приходится своей порцией делиться со слабыми, хоть так… Глядишь, протянем…

— Чего это ты так про Приручившего Грома? Если бы не он, наши печени бы уже сожрали… Война идет!.. Кланяйся Отцу усерднее, что хотя бы так кормят, задаром…

— Точно, не надо так про вождя!.. — поддержал пожилой мужчина, опиравшийся на костыль из двух скрепленных бедренных костей и ступни. — Не ему же кланяемся!.. Он сам из простого народа… Видели же его недавно, как он компост сам вез? Помните, ну?..

Старики в очереди заспорили. Поу-Воу отчетливо помнил эту картину. Вождь шел в своем пышном роуче и длинной меховой накидкой на плечах, а его живот вываливался за ремень шерстяных леггин. Его руки тянули за собой волокушу отборного компоста, что скопился за целую луну под общим нужником вперемешку с ботвой и торфом. По бокам от волокуши медленно вышагивали его верные гвардейцы, внимательно косясь на случайных зрителей из прорезей своих страшных железных шлемов и напрягаясь от каждого их резкого движения в сторону пыхтящего от натуги вождя.

— Да не существует никаких Пожирающих Печень, дурачье!.. — воскликнул согбенный дедушка в длинной робе земледельщицы. Кто-то из очереди от него отмахнулся.

— Нигляд опять сейчас наворотит брехни, лучше закройте уши…

— Я уже говорил, — продолжал Нигляд, — за границей нет людоедов. Там растет настолько вкусная еда, что пересекшие границу сразу наедаются до смерти, и их внутренности взрываются от сытости. А наша Путеводная Искра, зная, к чему может привести чревоугодие, кормит нас байками про Пожирающих Печень… Но это он любя. Чтоб хоть как-то сдержать нас от неминуемой смерти. А Смотрящие в Ночь выкопали ров, чтобы пища валилась туда, если надумает сама настичь наше племя… Голодание — это единственный способ выжить!.. Мы должны прятаться от избытка пищи и влечения к ней, вождь то об этом знает, но как убедить такой глупый и нетерпеливый народ, как у нас? Жрать то хочется, попробуй сам себе запрети… Так что только и остается, что врать про людоедов…

— Нигляд, — покачала головой чья-то бабушка в волокуше, — у тебя в голове шлак… Замолкни лучше, тут ведь дети…

— Дети? — оживился Нигляд, и его вытаращенные глаза нащупали Поу-Воу. — Мальчик!.. А ты знаешь, что Говорящий с Отцом вам на просвещениях врет, и на самом деле чары Танцующих на Костях реальны?..

— Я уважаю тех, у кого старые кости, — сдержанно процедил мальчик. — И не посмею их тронуть. Но не вздумай больше оскорблять при мне Говорящего с Отцом… Он никогда не врет!..

— Глупый мальчишка, — фыркнул Нигляд и оглянулся на крики у прилавка. Один старик орал на другого.

— Ты уже уходил отсюда с кашей сегодня, я тебя видел!..

Кухарь щурил свои заплывшие глазки.

— Пришел за кашей во второй раз? Самый умный здесь нашелся?

— Да не приходил я!..

— Я точно его видел, — заверил возмущенный старик кухаря. Обвиняемый к нему злобно развернулся.

— Ну да, был! А тебе то что? Он бы меня не узнал, мы ведь для него все на одно лицо!.. У них там еда в амбаре пропадает зря!.. Тебе жалко?..

— Ах ты, старая гнида… — прогремел кухарь. — Дулбадан!..

Из-за амбара вышел нескладный мужчина в неухоженной кирасе, растерявшей половину железных пластин, с шишковатыми руками, сложением больше смахивающими на ноги, и темными дырками на лысой голове, вместо ушей. Кухарь кивнул на пройдоху.

— Этот пытался обмануть железные мощи!.. Веди его к алтарю, там пусть решают, куда его упечь…

Воин без лишних слов схватил старого соплеменника под локоть и потащил за собой. Сосед по очереди, что его узнал, провожал пройдоху отчаянным и немного виноватым взглядом.

— Мне не жалко. Но ты ничем не лучше нас, — поучающе прокряхтел он ему вслед. — Мы тоже хотим есть!.. Каждый брал бы сейчас себе больше порций, но мы ведь терпим…

— А зачем вы терпите?.. — донеслось от пройдохи, за что Дулбадан тряхнул его за плечо так, что едва не вывихнул.

Когда очередь дошла до Поу-Воу, он уже успел и сам проголодаться. Вытянув руку, мальчик раскрыл запотевшую ладонь, приковывая всеобщее внимание к серьге. Кухарь насмешливо щурился.

— Что это?

— Отличительный знак героя карьера, моего отца!..

— А сам он где?

— Он не смог прийти за своей порцией, поэтому послал меня, своего сына…

— А когда ему приспичит помочиться, он на нужник тоже тебя отправляет вместо себя?

Поу-Воу рассвирепел.

— Мой отец — герой карьера!.. Ему должны приносить еду домой!..

— Железные мощи никому ничего не должны, — ухмыльнулся кухарь. — Пусть приходит, и кланяется им… Тогда все и будет.

— Но у него ноги болят!.. Он таскал на них железо на карьере!.. Он отдал долг Отцу!..

— Мой поклон ему передавай, — зевнул кухарь, звучно щелкнув челюстями. — А каши не дам, пусть сам за ней приходит…

Поу-Воу хотел было броситься на эту толстую, раскормленную тварь, ни разу не державшей на плечах железо, но оставшиеся в очереди старики заблаговременно повлекли его назад.

— Тише, парень. Подожди, пока мы получим свои порции. Мы ведь поделимся с ним, каждый понемногу, да?

Другие согласно закивали. Даже кухарь был не против. Преклонившие колени перед мощами получали свою дневную кормежку, а дальше могли уже делать с ней что заблагорассудится, хоть соек ей подкармливать. Горшок Поу-Воу наполнился быстро, и он уже хотел было возвращаться, но старики расчувствовались, и дружно навалили ему еще один котелок остывшего варева. Мальчик горячо пообещал передать своему отцу, что его заслуженное геройство помнят и ценят все почтенные старцы их племени.

Поук ждал его уже вместе с матерью. Та сидела у его лежака и массировала его больные ступни.

— Чего ты так долго? Я уж собирался сам идти… Поди бегал по девчонкам, хвастался им моей серьгой? — зашелся смехом отец, но не надолго. Смех причинял ему страдания.

— Я ее не заслужил, — сказал Поу-Воу и вернул ему серьгу. — Пока что. А у Кормящей Ладони была очень длинная очередь… Когда услышали, что я от тебя, то захотели пропустить вперед, но я…

— Ладно-ладно, — отмахнулся Поук. — А зря не бегал по девчонкам… Козырнул бы серьгой, пока была на руках, эх ты… Ты хоть присмотрел себе уже кого?

Сын, помедлив, нерешительно кивнул. Воунана заинтересованно повернулась, отвлекшись от ног отца. Но тот толкнул ее ступней, велев не прекращать.

— И кто она?

— Дура Андра, — выпалил Поу-Воу.

Отец посмеялся.

— Это которая дочь Доша? Это ведь ее мать уже не раз приходила к нам с просьбой, чтобы ты перестал колотить ее дщерь на просвещениях, да? Она ж старше тебя на несколько зим…

— В ней слишком много от земли, — оправдался мальчик. — Но она красивая. Я выбью из нее весь шлак и сделаю своей женщиной!..

— Что ж, это я одобряю, сынок, — усмехнулся отец. — Только не прозевай девицу… А то пока ты ее колотишь, другие могут уже и…

Воунана сжала ногу Поука, заставив того воскликнуть от боли.

— Что творишь, женщина⁈ Как вмажу сейчас!..

— Не надо ему знать, что там могут другие, Поук… Не надо.

Отец рассерженно поглядел на свою благоверную, но спорить не стал. Вместо этого он велел сыну тащить горшок с кашей.

— Целых два теперь дают? — довольно присвистнул он, заглядываясь на второй котелок с кашей. — Новое распоряжение вождя?

Поу-Воу покачал головой и мрачно поведал отцу, как кухарь высмеял его серьгу и отказался выполнить свой единственный долг — передать положенный паек для героя. Но очередь из стариков сжалилась над ним, и каждый отсыпал в его горшок от своей порции, да так щедро, что вышло аж целых два. От услышанного отец будто состарился еще сильнее.

— Это они нас должны кормить. Не старики должны с нами делиться, а эти скоты из Скального дворца обязаны отдавать то, что так всем нам обещали… — огорошено пробормотал он. — Мать, неси сюда обеденные чашки…

Воунана принесла три глиняных миски и навалила в них выстраданной каши. Поу-Воу разложил вокруг три лопаточных кости для хлебания.

Семья взяла по лопаточной кости и принялась хлебать варево. То было клейким и пропитанным какой-то слизью. Поук брезгливо сплюнул и демонстративно отбросил свою миску, забрызгав всю стену.

— Провались они в жерло матери! — зло проревел он. — Кукурузы в племени навалом, но почему же выходит так, что половину мы отдаем соседям, а нам остается разве что эта тухлятина?..

Поу-Воу не знал, что на это ответить. Он мужественно подавлял в себе рвотные позывы и продолжал пихать кашу себе в рот. Отец с горечью наблюдал за ним.

— Не будь мной, — вдруг выдохнул он. — В жерло этот карьер, в жерло Отца… Нам пообещали славу и почести взамен на наши жизни… Я выжил, но все равно что уже мертв… Да, мертв!.. — рявкнул он Воунане, и та расстроено пошла собирать осколки разбитой чашки. — Теперь лежу здесь, как мертвец, а мне даже пожрать не могут дать… Не стоит оно того, сынок!.. Не будь мной… Выброси из головы этого Отца — он со мной так ни разу и не заговорил, хотя я заслужил как никто другой услышать от него хоть какую-то благодарность… Иди в кожевники, к Магону, там тебя уже хорошо знают, бери эту Андру в охапку и живи… Просто живи!.. В жерло Отца, карьер и это сраное железо…

Поу-Воу швырнул свою миску в стену, последовав примеру отца, и издал протяжный, яростный вопль. Прежде чем мать успела схватить его за ухо, он стремглав покинул хоган.

— Вот такая у него штука между ног, — похвастался Дирлек, выведя угольком на камне фигурку человечка.

Ратари хрюкнул от смешка.

— У моего отца она больше.

— И что⁈ А у моего она зато острее и заточеннее, — разозлился Дирлек. — Он не забывает ее точить перед каждым сном!.. Так что он легко проткнет ей твоего отца и все!.. И убьет…

— Эта штука — не акинак, — промолвил Поу-Воу. — И она не отнимает жизнь, а вдыхает ее.

Мальчишки недоуменно уставились на него.

— Говорящий с Отцом мне по секрету все рассказал про эту штуку…

Ребята торчали у Прощающих Холмов, на самом краю уступа. Это было их излюбленным местом, а все потому что взрослые строго запрещали им приближаться к муравейникам.

— Годди? — мальчик протянул другому уголек, но тот покачал головой. — Чего ты боишься? Что Танцующие на Костях спляшут на лежаке твоей мамаши?

Годди с размаху заехал шутнику в лоб, но тот успел частично увернуться, потому кулак протаранил его щеку. Между ними завязалась схватка.

— Бей его, бей!.. — болели за них другие мальчишки, выпучивая в азарте глаза. Поу-Воу с мрачным удовлетворением наблюдал за катающимися на песке драчунами.

Годди ловко подвернул ногу и сумел столкнуть с себя Дирлека, отчего тот сорвался с уступа и покатился к муравейникам. Ребята в ужасе и в предвкушении застыли — никто из них еще не осмеливался спрыгивать во впадину, где провожали мертвых. Ратари помянул жерло матери и кинулся разматывать цепь с колышка, чтобы сбросить ее другу, но Поу-Воу его остановил.

— Тащи сюда муравьев! — велел он. Дирлек вылупился на него, как на ужаленного в голову.

— Ты рехнулся? — крикнул он, пытаясь взобраться на уступ, но ему недоставало роста, чтобы ухватиться за край. Поу-Воу держал в руках цепь. — Бросай ее уже!..

— Я не дам тебе подняться, пока ты не прихватишь муравьев, — раздельно повторил Поу-Воу. Другие мальчики переглядывались, но будто вросли в песок — никто не понимал, чего добивается их заводила.

Дирлек сыпал ругательствами, уже почти срываясь на визг, пока наконец Поу-Воу не кинул ему цепь. Мальчик вскарабкался на уступ и, быстро дыша, завалился на спину.

— Наши младшие братья, — возвестил Поу-Воу, наклонившись к ногам лежащего друга, и выцепив пальцами толстого черного муравья. — Говорящий с Отцом как-то сказал мне, что избавляя нас от плоти, они оставляют в человеке больше от мужчины, чем от женщины… Я заклинаю каждого, — он угрожающе навел зажатого в пальцах муравья на побледневших мальчишек, — вытянуть мне руку и дать младшему брату укусить вас.

Подав пример, Поу-Воу поднес насекомое к своему плечу и то, к ужасу друзей, вцепилось своими жвалами в смуглую кожу. Юный проповедник даже не поморщился. Сжав ногти добела, он оторвал туловище муравьишки, оставив его черную головку торчать в плече.

— На ноге Дирлека еще есть… Берите! — властно произнес он.

Никто не хотел прослыть трусом. Ребята окружили лежачего Дирлека, выискивая в его худых ногах младших братьев. Сам Дирлек тоже закопался в полотнище, что обвязывало его пояс.

— Ау! — воскликнул он. На его щеке уже красовалась большая припухлость. — Поу!.. Один уже впился мне прямо в зад!..

— Этот не в счет, — отрезал Поу-Воу. — Младший брат должен укусить тебя не по своей воле, а по твоей. Только так Отец оценит твой поступок…

Дирлек грязно выругался и нащупал между ног нового муравья. Тот кровожадно впился в его плечо. Кто жмурился, а кто с любопытством — друзья проходили инициацию один за другим. Остался только Годди.

— Я не буду. Муравьи кусают только мертвых.

— А ты, значит, считаешь себя живым? — спросил Поу-Воу с нехорошей ухмылкой. Прежде чем Годди сострил в ответ, в его подбородок снизу прилетел локоть. Мальчик оглушительно лязгнул зубами и прикусил себе язык.

— У меня кровь! — душераздирающе прокричал Годди, стоя на четвереньках и глядя на струйку красной слизи, что стекала с его полураскрытого рта на песок.

— Это не кровь, а шлак, — поправил Поу-Воу, добавив ему сильного пинка по ребрам. Мальчик скрючился, стараясь защитить живот. Поу-Воу остервенело запинывал его, свирепея с каждым новым жалобным вскриком Годди.

— Почему вы стоите? — вдруг зло повернулся Поу-Воу к оцепеневшим ребятам. — Если вы не помогаете железу очищаться от шлака, значит, и вы тоже не мужчины!..

Друзья неохотно подтянулись к избиению Годди. Бедолага сжимался и сворачивался от пинков и оплеух, но тех было слишком много и они сыпались на него неумолимым градом. Каким-то чудом мальчик выкарабкался из круга сомкнувшихся над ним ребят и, глотая слезы, он захромал от уже бывших друзей, что есть прыти, обратно в племя.

Пока городок спал, Льюис и его бравые ребята суетились у навесного моста. Ночной ветер покачивал канаты над пропастью, в которой далеко внизу неслась река, и облупленную табличку с перечеркнутым костями черепом между береговыми пилонами.

Мужчины ежились от холодка в своих фланелевых и фетровых рубахах, кожаных джинсах и сапогах. На некоторых были подбитые мехом жилетки и даже заплатанные плащи с онучами поверх обуви, но это не спасало. Земля эта казалась суровой до сих пор, даже для старожилов Мелфорд-сити и тех, кто был с Льюисом с самого начала — чего уж было говорить про недавно приезжих…

Днем их пыталось убить солнце, а если не дотягивалось до спрятавшихся в тени, то начинало гадить им по-другому — морило скот, бесило лошадей в общественных конюшнях, пересушивало колодцы и доводило до смолянистых слез постройки из свежей древесины, а почву заставляло трескаться, отчего фундаменты новых жилых домов пьянели, будто накатив стопку Потного Гарри, и начинали плыть вместе с несущей стеной.

Ночью же, как только солнце скрывалось за дальним горизонтом недоброжелательных прерий, на смену ему приходили убить уже неизвестно откуда взявшиеся холодные ветра и ядовитые твари. Тем не менее, не такой уж большой список врагов и опасностей, как в тех злополучных местах, которые в свое время решили оставить здешние горожане, навсегда перебравшись в процветающий и набирающий обороты, словно паровоз на железных путях, Мелфорд-сити.

Все мужчины были вооружены. Кольты и винтовки с рычажным взводом нервно поигрывались в чумазых ладонях, но кому-то повезло меньше, и им достались старые однозарядки Спрингфилд, уже вышедшие из моды, а кому-то и вовсе заржавевшая Бесс.

— Льюис, а что мне с ней делать то, если вдруг начнется? Прикладом что ли бить?

Мужчина в соломенной шляпе и белой рубашке с закатанными до плеч рукавами с черной жилеткой поверх шагнул к спросившему и рывком поднял оружие в его руках и ткнул ему в самую грудь.

— Никакой стрельбы не будет!.. Просто стой с ружьем, как гребаный завоеватель, и молчи… — проворчал он и прошелся вдоль остальной своей свиты. — Это касается всех вас!.. Никакой стрельбы. Если хотите, можете им строить глазки сколько угодно, но ни слова, ни действия!.. Когда встречают дома гостей, наводят убранство, украшают стол и расставляют мебель. А сейчас моей мебелью будете вы… Том, Лоу, Фрэнсис… Вы уже не в первый раз, что делать — вы знаете. Ни-че-го!..

Льюис еще раз внимательно осмотрел мужчин. Те отвечали ему суровыми взглядами. Это его удовлетворило.

— Дадли, Филип, — он щелкнул пальцами двум крепко сложенным ребятам в грубых штанах с подтяжками. Те с готовностью вытянули шеи. — На складе место расчищено?

— Еще вчера, сэр, — отчитался Дадли.

— Тогда ждите своего часа, — наказал Льюис. — Поможете им заносить, как и всегда…

По ту сторону навесного моста послышался лязг. Он повторялся и становился все громче. Льюис перепроверил свой кольт и подвинул кобуру на ремне так, чтоб та бросалась в глаза еще сильнее. Эллиот, державшийся рядом с ним, прочистил горло кашлем, а затем и глотком горячительного из фляжки. Все напряженно всматривались в темное ущелье на другой стороне.

Первым там показался огонек в чьей-то руке, а с ним стали появляться тусклые очертания дрезины и работающих на ней дикарей. Рельсы натужно скрежетали, парочка тянула поочередно мускульный привод, рывками таща за собой два чем-то загруженных вагона. Поверх настилов сидели другие дикари, а в их руках мерцали светочи. Льюис щурился из-под своей соломенной шляпы, пытаясь ничего не упустить.

Наконец дрезина уткнулась в тупик. Обвешанные в глупые железки дикари спрыгнули с нее и шагнули к вагонам. Щеколда громко лязгнула в ночи, чуть не разбудив полмира. Откидные борта грохнулись об песок, обнажая привезенный груз. Блики от факелов запрыгали на ровных стопках длинных железных заготовок — те возвышались до краев. Другие дикари поспрыгивали с настилов и помогли спуститься с них последнему, самому жирному из них. Льюис даже отсюда видел колыхания перьев его роуча. По его жесту дикари принялись проворно разгружать вагоны, а он сам отряхнул свой меховой плащ и направился к мосту, ведущему в Мелфорд-Сити.

Льюис подал знак, и Филип быстро сбегал на склад за масляной лампой. Вождь решительно шагал по навесному мосту, держась за канаты, шатающаяся опора его нисколько не смущала — было видно, что по нему он проходил уже множество раз. Его нагнал дикарь, больше смахивающий на вола в железном панцире. Тот всегда его сопровождал, угрожающе пялясь на собеседников своего хозяина через кривую прорезь своего нелепого ведра, нахлобученного на голову.

Пу-Отано был ниже Льюиса Мелфорда на голову, но пышный роуч создавал впечатление, что не более, чем на палец.

— Скажи, что я жду его уже неделю как, — первый подал голос Льюис, чуть повернувшись к Эллиоту. Эллиот кивнул и прокурлыкал что-то на их наречии.

Вождь завел речь на своем нелепом языке.

— Говорит, случились непредвиденные обстоятельства, что застопорили добычу и производство, и, как следствие, у него не было достаточного объема железа для осуществления нашей ежемесячной сделки в срок, — перевел Эллиот.

Льюис покосился на дикарей, что уже попарно, друг за дружкой, тащили заготовки через мост прямо в хранилище. Дадли их провожал, освещая дорогу лампой.

— Значит, можно не сомневаться, со своей частью его люди справились, как и всегда, — пробормотал Мелфорд. Отшагнув к задрапированному фургончику, отбуксированному сюда Филипом еще до наступления ночи, он поманил вождя. Тот последовал за ним.

Льюис сдернул тент с повозки и расстелил его прямо на земле, придавив светильником. Пу-Отано неотрывно следил, как бледнолицый раскладывает на покрывале шкатулки из олова и меди, и резные из редкого дерева, в которых была соль, заморские специи и полный резервуар кофейных зерен. Далее шли наборы разноцветных платьев из Европы, ворох панталон, пара изящных сапог со шпорами, стальная фляжка с выгравированным на ней орлом, шторы, ящик с финиками, яблоками и крокодиловой грушей, чугунный канделябр и одиночные подсвечники с охапкой восковых свечей. Льюис между делом поглядывал украдкой на вождя, в надежде узреть на широком лице улыбку, но то оставалось каменным. Достав из повозки огниво, он скрежетнул им, осыпав предложенные дары снопом искр. Вождь что-то недовольно выдавил из себя.

— Мы дарили ему огниво еще в прошлом году, — перевел Эллиот.

Льюис разрядил обстановку болезненной улыбкой и еще раз чиркнул кресалом.

— А в этом еще не дарили, — сказал он и бросил его на стопку платьев. Сунувшись в фургон чуть ли не до пояса, он извлек оттуда длинное ружье и с торжественным видом протянул его вождю аборигенов. Гребаный завоеватель, что стоял позади со старенькой и ржавой Бесс усмехнулся и звучно сплюнул на песок — в его руках была та же модель.

В тусклых глазках Пу-Отано наконец зажегся тот самый огонек, который до этого тщетно пытались высечь огнивом. Приняв оружие, он с немым трепетом пробежался своими короткими пальцами по стволу, а затем прижался щекой к прикладу и прицелился в одного из своих воинов, что нес железную заготовку на плече.

— Наверное, для такого замечательного дела понадобится патрон? — Льюис ухмыльнулся сквозь усы, смахивающие на перевернутую подкову. Наклонившись в фургон еще раз, он вытащил кулек со свинцовыми снарядами и порохом. Пу-Отано приставил ружье к бедру и сунул нос в кулек.

— Кажется, он хочет казнозарядную винтовку, — предположил Эллиот, глядя на жестикуляцию вождя, подкрепленную его сбивчивыми объяснениями. — Говорит, такие ему нравятся больше, потому что удобнее стрелять…

— Я бы не дал тебе и рогатки, красная ты рожа, — пробормотал Льюис. Эллиот покосился на него и решил такое не переводить. — Объясни ему — это все, что удалось раздобыть…

Услышав слова Эллиота, Пу-Отано надулся от ярости.

— Он желает напомнить, что ваш последний договор шел об одной винтовке за каждый вагон…

— Да, да… А ты объясни ему, что списывать оружие из арсеналов континентальной армии — это не перья на лоб лепить…

Пу-Отано неверяще выкатил глаза и повел ладонью вдоль молчаливой свиты Мелфорда. Его последующая тирада напомнила Льюису кваканье лягушки.

— Он сказал, что не верит, так как у каждого твоего мужчины при себе ружье.

— Да, черт его дери, так и есть!.. — горячо выдохнул Льюис. — Скажи ему, что у каждого, мать его, у каждого моего жителя есть пушка!.. — с нажимом произнес он.

Пу-Отано слушал Эллиота, и его грубые черты лица задвигались, будто перемалывая камни внутри себя. Льюис щурился, пытаясь понять, что у того на уме.

— А зачем ему ружья? Спроси!.. Мне страсть, как хочется послушать, что он сейчас сочинит…

Пу-Отано окатил Мелфорда холодом своих тусклых глаз и стал неторопливо объяснять.

— Его соседи, племя Закрытые… нет, Укрытые Небом, — транслировал Эллиот. — Завидуют его отношениям с тобой и твоим городком… Они хотят занять его место и присвоить его земли с залежами железа, чтобы самим поставлять его тебе…

— Кто бы не были эти Накрытые Небом, у них вряд ли это выйдет… — тихо пробубнил Льюис так, чтобы его слышал только Эллиот. — Таких энтузиастов, как в племени этого толстяка, еще надо поискать. Кто ж еще будет копать руду почти задаром?.. Стоит тут и лжет мне прямо в глаза, и даже не краснеет, краснорожий…

— Поэтому ему пришлось заключить договор с Троицей в их племени, — продолжал переводить Эллиот, подавляя усмешку от комментариев Льюиса, — регулярно поставлять им большую долю выращиваемой в каньоне кукурузы, а также другие полезные в быту поделки в обмен на… территориальный суверенитет…

— А знаете, зачем вы так много работаете, мои дорогие соплеменники? Чтобы присосавшимся соседям не было выгодно вас от этой работы спасать, — снова фыркнул Льюис. — Пусть так и продекларирует своим дикарям…

— Но кто знает, когда им это покажется недостаточным… Поэтому, в любой момент, Укрытые Небом могут на него напасть, задавить своей численностью, а потом начать запрашивать у тебя в обмен на железо намного больше, чем он требует от тебя сейчас…

Пу-Отано закончил речь, ожидая, когда переводчик озвучит Льюису его последние слова. Льюис стянул с головы соломенную шляпу и почесал взмокшие кудри.

— Соседи не дураки, чтобы делать черную работу вместо него. Вряд ли им сдался карьер… Если они и в самом деле все это время сидят на его кукурузных подачках, то черт меня дери, если при таком раскладе им удастся выбить сделку еще лучше той, что у них уже есть… Лжет, и не краснеет. Ружья ему необходимы против них, о да… — Мелфорд пожевал клочок своих усов, — скажи ему, что раз хочет пострелять в соседей, то у меня есть кое-что, что валит с ног не хуже доброго выстрела…

Пока Эллиот переводил навострившемуся вождю, Льюис залез в повозку целиком и с кряхтением выкатил из него три бочонка пшеничного пива. Сверху на них он выставил с дюжину бутылей вина. Каменное лицо вождя расплылось в хмурой улыбке. Мужчины рассмеялись.

— Говорит, его советники очень любят этот дивный напиток, — разобрал слова Эллиот сквозь смех Пу-Отано. — И им вечно его не хватает. Не расскажем ли мы, наконец, как его изготавливать самим?

Льюис сокрушенно покачал головой.

— Не, не… Это продукт из дальних земель, и нам ничего неизвестно, как и всегда, мы просто торговцы, — незаметно подмигнул он Эллиоту, и тот его понял. — И вообще пшена здесь не растет, пусть найдет его для начала, а там поговорим…

По знаку вождя, его громила с ведром на голове и еще пара дикарей в железках связали тент с дарами в узел, взвалили бочонки на плечи и потащили все добро обратно к дрезине. Обнявшись с Мелфордом, Пу-Отано подобрал свою винтовку с кулем снарядов и, опираясь на нее, как на посох, направился к мосту.

Льюис щурился из-под полей своей шляпы, наблюдая, как вождь аборигенов ковыляет по волнующемуся мосту, придерживаясь рукой за толстый трос. Ему очень нравилась мысль, что он может перерубить отношения с этим дикарем всего несколькими ударами мачете по канату.

— Хорошо, что ты ничего не говоришь ему про уход за ружьями, — промолвил Эллиот, отпив из фляжки. — Страшно подумать, какой арсенал у него уже там скопился… Если бы хотел на нас напасть и обезвредить, уже давно бы это сделал… Видимо, половина подарков у него уже щелкает вхолостую…

— А зачем ему нападать, когда его люди пашут, а он сидит себе в своем первобытном дворце, да попивает наше пивко? — хмыкнул Льюис. — Но кто знает, что стрельнет ему в голову завтра?.. Или вдруг его дикари устроят саботаж, и кто знает, во что это выльется, особенно если в руках у них будут пушки… Даже не хочу об этом думать. С этим уже давно пора что-то делать, тут ты прав… Надо завязывать его вооружать… Филип!..

— Сэр?

— Завтра готовьте новые возы с углем, ссыпайте их прям у моста на той стороне, все как и всегда, — распорядился Льюис. — Лоу и Фрэнсис, продолжайте дежурить, сменяйте друг друга, как сами договоритесь, но чтоб денно и нощно без моего ведома никто на мост не ступал… Уголь будут грузить в вагоны, на это внимание не обращать… Будут что-то орать, да хоть причендалами своими дразнить — не реагировать!.. Ступят на мост — предупредительный выстрел в небо, и пусть кто-нибудь из вас бегом ко мне…

— Мы все это знаем, ты уже в тысячный раз это повторяешь, Льюис, — зевнул Фрэнсис.

Мелфорд хотел его осадить, но передумал. Пожевав кусок усов, он зашагал в хранилище, проверить груз.

Светильник уже дотлевал. Схватив его, он прошелся вдоль заготовок. Прокаленная на много раз сталь местами казалась неровной, волнистой, но в гонке двух гигантов железнодорожных компаний качество давно вышло из моды, уступив место скорости. А кто еще на этих землях мог столь задешево предлагать свои услуги добытчика и литейщика в одну физиономию? Все было схвачено. Все ради его маленького, но уютного городка, Мелфорд-сити.

Если бы не этот краснорожий, так страстно желающий усидеть в своей ненаглядной пещере, вытесанной трудолюбивыми обезьянами пару веков назад, то ничего бы из этого дела не выгорело. Он со старателями прогнал бы его из пещеры и рудных залежей, вместе с его племенем, возможно, ценой больших потерь среди его тогдашних ребят. А может быть и вовсе не прогнал бы, и вся его команда бы полегла от стрел и копий… Смог бы он тогда с горсткой старателей обустроить хотя бы одну шахту? Даже если бы каким-то чудом смог, то удалось бы удержать ему свою находку и не быть сметенным какой-нибудь крупной рудодобывающей компанией с армией рабочих и наемников? Его бы сожрали живьем…

Но этот Пу-Отано оказался жадным малым. А Льюис обожал иметь дело с жадными — ведь с ними всегда можно выгодно договориться. И вот теперь жадный дикарь сидит в вырезанной скале, глушит со своими дружками Мелфордово пойло и стреляет из мушкетов по стенам, а взамен его одураченные соплеменники по сей день с большой самоотдачей отрабатывают немаленькие деньги за подряды, ежегодно выдаваемые Льюису железнодорожной компанией Рэдвэй.

На первые деньги он тогда основал торговый пункт неподалеку от угольной шахты, вокруг которого год за годом плодились хижины, бараки, загоны с крупнорогатым скотом для перегона, а потом и для разведения. Стали появляться добротные коттеджи, салуны, магазины со складами и, конечно же, отстроилась внушительная ратуша, в которой на втором этаже заседал он — исполнительный орган городского управления.

Количество приезжих росло, для каждого находилась и комната, и работа, и развлечение в пределах его самодостаточного городка. Деньги циркулировали в его пределах, и их оборот рос необъяснимыми скачками, которые было сложно оправдать одной лишь активностью заскакивающих на огонек торгашей, да солдат из регулярной армии, что тратились на виски, азартные игры и девок в кабаке. Но плотники строгали дерево, шахтеры добывали уголь, проститутки задыхались под потными и волосатыми телами, а ковбои перегоняли скот — мало у кого хватало сил и времени задумываться над всякими экономическими премудростями, обычно не просачивающимися за стены ратуши. Тут каждый второй даже не умел толком складывать в уме цифры.

Конечно, Льюиса порой мучила совесть, что ни пенни не достается его реальной рабочей силе, которая даже не в курсе, что он ее нанял. Но совесть утихомиривала здравая мысль, что если бы не он, Льюис, с его предприимчивостью, дикарей вместо рабства ждала бы вообще смерть. Если бы не он, рано или поздно нагрянули бы другие старатели, не настолько хитрые как он, которые попытались бы прогнать дикарей с их земли, а те бы дали отпор и, конечно же, все бы до одного погибли. Гиганты рудодобывающей индустрии стерли бы их с лица земли вместе с их первобытным дворцом, даже не моргнув глазом. А Льюис им позволил жить. Пусть и ничего, кроме работы, они не видят. Просто надо признать — дикарям банально не повезло однажды сделать эти рудные залежи своим домом.

Выйдя из хранилища, Льюис направился обратно в ратушу. На горизонте уже начинало алеть. Успеть вздремнуть хотя бы пару часиков… Его нагнал Эллиот.

— Передай старику Рэнди, чтоб занял Алиссу чем-нибудь хотя бы до полудня… А то мне ведь еще с рвачами из Рэдвэя надо улаживать… Глаза уже слипаются, — зевнул он, прикрывшись своей шляпой.

— Передам, — пообещал Эллиот. — Но тут караван Гласса пожаловал со своим товаром. Говорит, торопится… Не хочешь глянуть?

— Сделал ради нас крюк в двенадцать миль, а у самого даже часика нет здесь задержаться? Ну и чертила, — устало вздохнул Мелфорд. — Так и не научился себе цену набивать…

Мужчины завернули в салун Богач. Так наименовал его Льюис, в надежде спровоцировать горожан тратить в нем как можно больше денег. В кладовой Гласс и трактирщик уже выстроили в ряд бочонки и бутыли с темным содержимым. Начав раскупоривать емкости одну за другой, Льюис лил на самое донышко стопки и опрокидывал в рот. Один из глотков ему очень даже пришелся по вкусу.

— Односолодовый, — похвастался караванщик Гласс. — Из ячменя.

Налив мутного пойла из крайнего бочонка, Льюис поболтал его в стопке и махом вылил в рот. Его брови недовольно сомкнулись.

— Что это за дерьмо? — спросил он, выплюнув жижу.

— Тесгуино, — с причмокиванием представил ему продавец. — Кукурузное пиво.

— Вот уж не знал, что лошадиную мочу так кличут…

— Сэр, вы большой человек, — слегка поклонился ему Гласс. — И, как я вижу, настоящий гурман. Но простому люду и работягам в ваших угольных шахтах не понять всей тонкости односолодового виски… Ему бы чего попроще… Да побольше!.. — намекнул он, явно желая сбагрить им всю партию пойла целиком.

— Кукурузное, говоришь? — облизывался Льюис, о чем-то быстро соображая. — Постой-ка… А знаешь… Мы все берем! И притащи мне еще бочонков этой мочи!.. Тащи все, что у тебя есть…

Гласс поклонился ему еще раз и с самодовольным видом побежал к своему обозу.

— Готов коней, — Льюис положил руку на плечо Эллиота. Тот непонимающе нахмурился.

— Куда?

— Давно бы уже пора наведаться к соседям нашего любителя пострелять…

— К Укрытым Небом? Зачем они нам?

— Для переговоров, — произнес Льюис, задумчиво разглядывая бочонок с пивом из дешевой кукурузы.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.