В начале XIX века профессор Геттингенского университета Георг Сарториус, автор первого фундаментального научного труда по истории Немецкой Ганзы (Dudesche hense), акцентируя ее исключительно средневековую природу, определял ее как полузабытую древность[1]. В этом качестве Ганзейский союз торговых городов Нижней Германии вряд ли имел шанс стать предметом пристального изучения историков, однако по прошествии чуть более полувека в кайзеровской Германии с легкой руки канцлера Отто фон Бисмарка отношение к ней в корне поменялось. Понятие «Ганза» в сознании каждого немца стало ассоциироваться со славными страницами отечественной истории, когда благодаря военно-политическому союзу крупных торговых городов, возникшему на севере страны, закладывались основы ее военно-морской славы и экономического процветания. В этом качестве Ганза занимала отведенную ей историографическую нишу вплоть до второй половины XX века, когда благодаря достижениям историков «хрестоматийный глянец» ее облика уступил место масштабной, многокрасочной, неоднозначной, проблемной картине. Ганзейская тематика в научных кругах и в массовом сознании обогатилась множеством смысловых оттенков и приобрела завораживающее состояние дискурсивности, позволяющее современному ганзеведению штурмовать все новые высоты[2].

Богатая историография Ганзы, однако, все еще не сняла вопрос о природе этой «потаенной супердержавы»[3], некогда определявшей судьбу значительной части Североморско-Балтийского региона. «Что есть Ганза?», «Как функционирует Ганза?», «Чем была Ганза?»[4] — достаточно взглянуть на эти и похожие вопросы, которые входят в названия рубрик посвященных ей современных публикаций, чтобы ощутить актуальность выявления ее дефиниций. Множественность толкований этого предмета в исторической науке на современном этапе обычно принято объяснять довольно аморфными, трудно уловимыми формами ганзейской организации, основу которой образовывало торговое сообщество порядка 200 торговых городов Северной Германии, Пруссии и Ливонии, объединенных потребностью обеспечивать и защищать свои экономические интересы на внешних рынках[5].

Получить однозначный ответ на вопрос о сущности Ганзы довольно сложно, а то и вовсе невозможно, поскольку на протяжении столетий она не раз изменяла свои формы, пройдя путь от первичных «ганз» — краткосрочных торговых сообществ или братств XII–XIII веков — к профессионально-семейной «сетевой» структуре «Ганзы купцов» XIV–XV веков с ее довольно ярко выраженными региональными особенностями и прочной привязкой к административно-правовым традициям каждого из ганзейских городов; далее следовала гораздо более сорганизованная «Ганза городов» и наконец — институционально оформленная Confederatio раннего Нового времени[6]. За весь период своего существования Ганза заключала в себе своеобразный «ресурсный режим»[7], обладала уникальными способностями, позволявшими ей эффективно реагировать на вызовы времени и под влиянием обстоятельств успешно преобразовывать свои свойства, которые современные исследователи стараются как можно более точно атрибутировать и объяснить, чтобы потом включить эти наблюдения в канву того или иного концепта. В последние десятилетия подавляющее большинство не просто отказывается от нигилизма Г. Сарториуса, отрицавшего наличие у немецкой Ганзы перспектив развития за пределами Средневековья, но вплотную занимается выявлением механизмов ее перестройки, благодаря которым она продолжала сохраняться и не без успеха участвовать в жизни стремительно менявшейся Европы на протяжении XVI, XVII и даже XVIII веков[8]. В 1998 году немецкие историки выпустили сборник статей, посвященных теме Niederlag oder Übergang (упадок или переход — имеется в виду переход в новое качество), в которых впервые явственно обозначилось существование различных подходов к освещению этой проблемы[9]. Та же дилемма была представлена на обсуждение участников научного диспута на 130-м заседании Ганзейского исторического сообщества (Hansisches Geschichtsverein), состоявшегося в Любеке 9–12 июня 2014 года, и не будет преувеличением сказать, что с тех самых пор она является альфой и омегой современной позднеганзейской проблематики. Заключенный в ней вопрос о природе поздней Ганзы, Ганзы XVI–XVII веков, продолжает оставаться в фокусе внимания исследователей и, как и прежде, далек от окончательного решения[10].

В настоящее время никого из специалистов не приходится убеждать в феноменальности поздней Ганзы, в которой зарубежные коллеги склонны видеть истоки современного Европейского союза и экономической глобализации[11], а в правовом отношении — еще и «срез предсовременного плюрализма»[12]. С такого рода модернистскими подходами можно и поспорить, но одно в них несомненно: с наступлением Нового времени средневековая Ганза во всех своих проявлениях безвозвратно ушла в прошлое, уступив место принципиально новой организации с характерными «новшествами», среди которых наиболее значимыми считаются постепенное сворачивание ганзейских контор в Великом Новгороде, Лондоне, Брюгге и норвежском Бергене, упадок стапелей (так именовались места складирования ганзейских товаров и санкционированного товарообмена), поступательное развитие коммерческой автономизации отдельных ганзейских городов с последовавшим дроблением ганзейского пространства, распад средневековой «сетевой» структуры (Netzwerk), этого симбиоза семейно-родственных связей и разветвленной многопрофильной торговой кооперации, девальвация ганзейских привилегий[13] — словом, всего того, что понижало жизнеспособность Ганзы и делало ее уязвимой в условиях повсеместного укрепления государственных структур и расширения властных полномочий европейских государей в сфере экономики, с одной стороны[14], и эскалации международного соперничества в «битве за Балтику» (dominium maris Baltici), одного из самых масштабных европейских конфликтов раннего Нового времени[15], — с другой. Осознание угрозы и желание выправить положение заставили руководство самых влиятельных ганзейских городов в первой половине и середине XVI века взять курс на проведение реформ с целью институционализации ганзейского сообщества и консолидации принадлежавших ему городских общин путем их объединения в некое подобие союза, построенного на конфедеративных началах[16]. Решению этой задачи были посвящены 14 общеганзейских представительных собраний (ганзетагов), проходивших в Любеке с 1554 по 1567 год. В результате Ганзейский союз, внешне оставшийся все тем же объединением автономных городов-коммун (corpus communium), нацеленным на оптимизацию условий международной торговли входивших в него городов, в организационном плане приобрел облик конфедерации, в рамках которой наряду с сохранением старинной независимости его членов и обычая решать совместные дела в порядке общего голосования (ad referendum) сформировался ряд общеганзейских административных институтов (общая касса, должность координатора-синдика, коллегия для разборов внутренних конфликтов, тохопезаты для противостояния экспансии государей и др.[17]), существенно укрепивших экономические и политические позиции Ганзы как во внутренних делах, так и на международной арене[18].

Нельзя не согласиться с позицией одного из самых известных современных специалистов по истории Ганзы, немецкого историка Карстена Янке, который призывает коллег при изучении позднеганзейских дефиниций отказаться от известного «любекоцентризма», больше внимания уделять своеобразию их периферийных вариантов и активнее использовать источники регионального происхождения[19]. Признавая справедливость и широкие перспективы подобного подхода, нельзя, однако, не заметить, что на фоне очевидных успехов в изучении западноевропейской модели поздней Ганзы, которых добилась современная зарубежная историческая наука, малоудовлетворительным выглядит уровень разработанности русского сегмента позднеганзейской проблематики. Фундаментальные труды по этой теме отсутствуют, хотя не обойдены вниманием отдельные сюжеты, среди которых надо особо отметить проблемы поздних торговых подворий Ганзы в Новгороде и Пскове, освещенные в трудах Е. А. Рыбиной[20], Н. Ангермана[21], А. А. Иванова[22] и М. Б. Бессудновой[23], ганзейскую торговлю Новгорода[24] и Пскова[25], русско-ганзейскую дипломатию[26] и русскую торговлю ливонских городов в XVI веке[27]. Видение всего комплекса русско-ганзейских отношений первой половины XVI века недавно представлено в монографии автора этих строк[28]. Все эти исследовательские наработки определенно важны для изучения взаимоотношений Ганзы и России в XVI–XVII веках, однако в силу своей фрагментарности они пока недостаточны для видения всей картины, а главное, не дают ясного понимания причин и сущности происходивших в них трансформаций. В отсутствие же подобных наблюдений русский материал может оказаться малопригодным для решения глобальной проблемы, заложенной в основу дилеммы «упадок или переход», или, другими словами, «гибель или перестройка», о важности которой в современном изучении поздней Ганзы говорилось выше.

Определение «русская Ганза», использованное в заглавии одной из моих недавних публикаций[29], иногда вызывает вопросы у коллег, и их можно понять, зная, что русские города Новгород и Псков, активно участвовавшие в русско-ганзейской торговле Средневековья и раннего Нового времени, не являлись членами Ганзы, а значит, не имели присущих им прерогатив: доступа к ганзейским привилегиям, включения в ганзейскую «сеть», представительства на ганзетагах, — равно как и обязанностей участвовать в общеганзейских мероприятиях, будь то выплата экстраординарных повинностей на общеганзейские нужды, проведение политики торговых санкций или организация военных экспедиций, включая борьбу с пиратством. Против всего этого не поспоришь, хотя вместе с тем невозможно отрицать существование внутри ганзейского «мира-экономики», о котором в свое время писал Ф. Бродель[30], русского анклава, который во все времена был значим для ганзейского предпринимательства, а в реалиях «долгого» судьбоносного XVI века и вовсе приобрел исключительное значение[31]. Кроме того, надо иметь в виду, что в пределах этого анклава в процессе длительного взаимодействия представителей русского (православного) и западноевропейского (католического) миров сформировались особая административно-правовая модель, известная под названием «старина», и неповторимая культурно-бытовая атмосфера[32], которые оптимизировали условия пребывания ганзейцев в этих русских городах и немало содействовали успеху их торговой деятельности. Самым же важным свидетельством принадлежности Новгорода и Пскова к ганзейскому экономическому и культурно-историческому пространству можно считать проявление в русско-ганзейских отношениях тех же тенденций поступательного развития, которые имели место во всем Ганзейском регионе, простиравшемся от Новгорода до Лондона и от норвежского Бергена до Брюгге. По этой причине историк, посвятивший себя изучению феномена поздней Ганзы, не может обойти вниманием русский Северо-Запад, поскольку в этом случае общая картина перестройки ганзейских структур при всей полноте освещения западноевропейских реалий получится не вполне точной, с изрядной долей схематизма и условностей.

Согласно устоявшимся представлениям, у истоков которых стоял Э. Даенель, период расцвета Ганзы приходился на вторую половину XIV — первую половину XV века[33]. В это время сложилась система ганзейского регионального членения в виде «третей»: рейнско-вестфальской, вендско-саксонской и прусско-ливонской, каждая из которых обладала выразительной спецификой и собственными торговыми интересами, которые им надлежало реализовывать в рамках общеганзейских традиций[34]. Выверенное взаимодействие городов и «третей» достигалось благодаря региональным собраниям и, главным образом, представительным съездам всех ганзейских городов, или ганзетагам, этим «специфическим формам выработки политической воли»[35], воплощавшим единство Ганзейского союза в отсутствие у того прочих централизирующих элементов: единого законодательства и судопроизводства, административных органов, войска и военного флота (общая эскадра формировалось по мере надобности), общих финансов, правоохранительных органов и т. п.[36] И хотя возникший в XIV веке ганзетаг больше походил на «согласительную комиссию», а не на орган по принятию обязательных в исполнению общих решений[37], его работа обеспечивала координацию действий ганзейских городов в сфере экономики и политики, отчасти содействовала нейтрализации их местечкового «эгоизма» и выработке единой стратегии, благодаря чему достигалась относительная бесперебойность многочисленных товаропотоков в пределах огромного ганзейского пространства[38].

Ганзейский регион, хоть и не имел четких территориально-административных границ, охватывал территорию около шести миллионов квадратных километров, где наряду с четырьмя ганзейскими конторами находилось около 30 торговых факторий[39]. Основным связующим звеном между северо-западными русскими городами и основным костяком ганзейских городов Германии в зоне вендско-саксонской «трети» выступали три главных города средневековой Ливонии (hovetstede): Рига, Ревель (Таллинн) и Дерпт (Тарту), состоявших в Ганзе в качестве полноправных членов («коммун») и пользовавшихся ее привилегиями, включая обладание стапельным правом, правом посещения новгородской конторы и участия в ганзетагах. В соответствии с положениями русско-ганзейской «старины», русские купцы с конца XII века имели беспрепятственный доступ («чистый путь») в ливонские города, равно как и ганзейцы хорошо знали путь к новгородскому Немецкому подворью, главными «менеджерами» которого (определение позаимствовано у шведского историка Э. Тиберга) выступали Ревель и Дерпт. В первой трети XVI века эту схему дополнили неганзейская Нарва и Ивангород[40]. Сочленение этих торговых локусов — трех статусных, поименованных в качестве субъектов русско-ганзейских договоренностей (Ревель, Дерпт, Новгород), и двух неформальных (Нарва, Ивангород) — в первой половине XVI века создало оптимальные условия для насыщения ливонского рынка русскими товарами, откуда они потом доставлялись за море, прежде всего, в порты Любека и Данцига (Гданьска) в Западной Пруссии[41].

Вендские города на южном побережье Балтики, за которыми в источниках закрепилось название «морских» или «заморских» (civitates maritimae, seestede, oversehsche stede), во главе с Любеком, граждан которых в Ливонии обычно именовали «заморянами» (Oversehschen, Overseesche), питали живой интерес к новгородскому и — шире — к русскому рынку, всячески стремясь повышать свою долю доходов от реализации русской экспортной продукции в странах Западной Европы. В рамках «теории трансакционных расходов» (Transaktionskostentheorie), одной из наиболее интересных находок современного ганзеведения, начало которой положил С. Дженкс, считается доказанным, что значительная, если не основная, часть доходов ганзейского купца достигалась путем минимизации трансакционных или накладных расходов, обычно весьма больших при перевозке товаров на большие расстояния[42], которые, как в случае с русской торговлей, на порядок возрастали из-за ее сезонного характера и проблем с дорожными коммуникациями[43]. Приобретение русских товаров при посредничестве ливонских ганзейцев прямо в портовых городах Ливонии позволяло купцам «заморской» Ганзы существенно экономить время и деньги, и потому уже к началу XV века участие ливонских городов в деловых сношениях «заморян» с русскими поставщиками стало системным. С 1442 года ливонцы в дополнение к прочему стали представлять Ганзу в ее переговорах с русской стороной и фигурировать в роли гарантов русско-ганзейских торговых договоренностей[44]. На Ревель и Дерпт возлагалась административная ответственность за положение дел на Немецком подворье, их стараниями восстановленного в 1514 году после 20-летнего перерыва, последовавшего за его закрытием по приказу великого князя Московского Ивана III в 1494 году[45]. На ганзетагах XV века не раз отмечалось, что ливонцы лучше прочих ганзейцев подходили к роли посредников в деловом общении с русскими, поскольку в массе своей хорошо знали их язык, нравы, законы, имели в русских городах полезные знакомства, а благодаря близкому расположению ливонских городов к русской границе могли при необходимости действовать оперативно и с наибольшей отдачей.

Роль ливонских городов в развитии русско-ганзейской торговли становилась все более активной по мере распространения в ней «необычного» (ungewonlicke, wunderlicke) товарообмена, который производился в нарушение ганзейских обычаев и оформившихся на их основе правовых норм[46]. Если выгода того требовала, ливонские городские власти выступали на защиту ганзейских традиций, но столь же легко нарушали их, если случался подходящий момент, использовали для торговли «необычные» места, неустановленные маршруты, кредит и разные виды торговой кооперации, произвольно меняли условия сделок и т. п., посредством неформального, а иногда и предосудительного порядка добиваясь повышения своих доходов, конечно, не без риска. «Каждый сам несет свой урон» — таково было правило самостоятельной, «авантюрной» (en avanture) торговли, которую разные представители торговых кругов вели в отсутствие покровительства Ганзы, другого рода корпорации или государя. Ливонские купцы, пользуясь некоторыми преимуществами своего периферийного положения, в конце XV — первой половине XVI века широко практиковали «необычную» торговлю, особенно в обстановке участившихся русско-ливонских «размирий», невзирая на строгие запрещения ганзетагов[47]. Их опыт, бесценный с точки зрения торгового человека, распространялся и постепенно стал использоваться «заморянами», о чем речь пойдет дальше.

Изменение порядка русско-ганзейской торговли и переход первых позиций от ливонских городов к Любеку, завершившийся к рубежу XVI–XVII веков, имели довольно длительную предысторию. К сожалению, это страница в истории поздней Ганзы представлена в современной историографии не в пример меньше, чем, скажем, тематика, касающаяся ганзейских торговых оборотов в условиях изменившейся конъюнктуры балтийского рынка с характерным для этого периода преобладанием продуктов питания и сырья[48] или невиданного прежде обострения конкуренции Ганзы с «чужими нациями», или «чужаками» (fremde Nationen, frembde), а именно с датчанами, голландцами, уроженцами Южной Германии, или «обердойчами», англичанами, фризами, шотландцами, французами[49]. Последнее обстоятельство спровоцировало в ганзейских городах Ливонии эскалацию ограничений на так называемую «гостевую» торговлю. Старинная заповедь «гость да не торгует с гостем», исключавшая взаимные сделки чужеземных и иногородних «гостей» в пределах городских стен, соответствовала нормам ведения стапельной торговли и считалась неотъемлемой частью ганзейского обычного права, защищавшего интересы связанного с городским рынком местного бюргерства[50]. В ливонских городах «гостевые» запреты в сфере русско-ганзейской торговли действовали с XIII века, но под их действие попадали прежде всего иноземцы-«чужаки», в обход местных обычаев завязывавшие прямые торговые отношения с приезжавшими в Ливонию русскими купцами. Поскольку все ганзейцы вне зависимости от мест проживания и ведения торговли имели равные ганзейские привилегии, действующие в местах ведения стапельной (санкционированной или «обычной») торговли, «заморские» ганзейцы формально «гостями» не считались и под запреты «гостевой» торговли не подпадали, хотя магистраты ливонских «коммун» уже в XV веке не упускали случая ограничивать их русскую торговлю под предлогом нарушения «гостевого права»[51]. Однако пика своего развития антигостевая политика ливонских городов достигла к середине XVI века, породив в отношениях ливонских и немецких ганзейцев серию острых затяжных конфликтов[52].

К началу Ливонской войны в 1558 году противоречия ливонцев с «заморянами» прошли линию невозврата, сделав практически невозможным конструктивное решение проблемы. Именно эти обстоятельства обусловили предпосылки появления у Любека оригинальной торговой стратегии, нацеленной на развитие его собственной торговли в России в обход ливонских городов с их обременительными «гостевыми» запретами. Позже, в годы Ливонской войны 1558–1583 годов, ключевым компонентом планов Любека в отношении русской торговли стала идея «русского стапеля», предполагавшая создание в России сети любекских подворий, или эмпориев, пожалования которых его магистрат на протяжении десятилетий упорно добивался от русских государей[53]. С момента появления в 1586 году жалованной грамоты царя Федора Иоанновича[54], а затем и русско-ганзейского соглашения 1603 года, утвержденного волей Бориса Годунова[55], этот проект начал успешно реализовываться, что, конечно, нельзя было предвидеть в середине XVI века на начальном этапе его разработки.

В 1550-х годах, в разгар переустройства ганзейской организации, увенчавшегося провозглашением Ганзейской конфедерации, для Любека не было более насущной задачи, чем упрочение своего лидерства в Ганзе, организованной уже не на традиционных — «сетевых», а на конфедеративных началах, существенно укрепивших автономию ганзейских городов. Залогом преуспевания любого крупного ганзейского города того времени являлось наличие подконтрольного ему хинтерлянда (marcha civitatis, hinterland), или территории, гарантировавшей поставки экспортной товарной продукции, среди которой особо приветствовались востребованные на балтийском рынке продукты сельского хозяйства и лесных промыслов, сырье и полуфабрикаты. Коммерческие успехи Данцига[56] и Риги[57] с их обширнейшими хинтерляндами служат тому неоспоримыми доказательствами. Хинтерлянд же Любека, как повелось со Средневековья, был крайне невелик, причем, как отмечает К. Янке, без возможности его территориального расширения до уровня contado североитальянских торговых коммун[58]. Долгое время в этом не было надобности, поскольку Любек имел прибыли и авторитет «главы Ганзы» благодаря своему удобному географическому положению и возможности регулировать товарные потоки между Восточной и Западной Европой, а также привилегиям, городской собственности, фрахту, контролю за ганзейскими конторами и стапелями, юрисдикции в зоне действия любекского права, статусу высшей апелляционной инстанции и места проведения большинства ганзетагов[59]. К концу XV века, однако, влияние этих факторов стало неуклонно ослабевать, что негативно сказалось на торговых оборотах Любека[60], и в условиях превращения Ганзы в конфедерацию торговых городов дальнейшее ослабление его престижа могло оказаться вопросом времени.

Преодолеть эту крайне опасную тенденцию Любек мог путем увеличения своего экономического и политического потенциала благодаря расширению своего хинтерлянда, как, собственно, поступали и другие ганзейские города. Определиться же с его географической привязкой «главе Ганзы» помогла небывалая востребованность на западноевропейском рынке русских товаров. Неоглядные просторы русского Северо-Запада с его богатейшими природными и хозяйственными ресурсами в качестве хинтерлянда могли содействовать разрешению многих проблем Любека, но для достижения этой программы-максимум ему сначала — в качестве первого шага — следовало расширить свое участие в поставках на западноевропейские рынки русской экспортной продукции, прежде всего, столь нужного там сырья — льна, пеньки, строевого леса, древесной золы, жира, поташа, смолы, кож и т. п. Купцы из Любека имели для того неплохие шансы, поскольку на протяжении веков имели доступ к этим ресурсам благодаря новгородскому Немецкому подворью и торговле с русскими партнерами в ливонских городах, однако сложившийся в XV веке порядок русско-ганзейского товарообмена, осуществлявшийся при активном участии ливонских ганзейцев, отодвигал занятых в русской торговле любечан на второй план. Добровольно уступать свое место основных посредников в прибыльной русско-ганзейской торговле ливонские города не собирались никому — ни «чужим нациям», ни своим собратьям по Ганзе. И коль скоро ганзейцам было свойственно стремиться к разрешению конфликтов внутри своего сообщества собственными силами[61], ливонские города, охваченные «страхом конкуренции», уже в XV веке стали готовиться дать бой «заморянам», используя для того комплекс антигостевых мероприятий, при разработке которого задействовали одно из важнейших положений русско-ганзейской «старины»: «гость да не торгует с гостем»[62].

В конце 1530-х годов «гостевые» ограничения ливонских магистратов в отношении «заморских» ганзейцев стали набирать темп и спустя два десятилетия достигли невиданных размеров, что дало основание Любеку, позиционировавшему себя в качестве защитника попранных ганзейских свобод, ответить ударом на удар. Обстоятельства, связанные с ожиданием и началом Ливонской войны, поставили ливонские города, ожидавшие от руководства Ганзы действенной военной помощи, в крайне невыгодное положение. Любек теперь не просто имел повод выступить против ливонских городов на законном (с точки зрения ганзейцев) основании, но и серьезно ослабить их позиции, расчищая себе путь к русским ресурсам, причем оптимальным для себя способом — просто отойдя в сторону и фактически отказав в оказании помощи.

Таким образом, начальная стадия борьбы Любека за обращение русского Северо-Запада в собственный хинтерлянд пришлась на время, предшествовавшее Ливонской войне, и находилась в тесной связи с его противодействием антигостевой политике ганзейских городов Ливонии, опасной уже тем, что при благоприятных условиях она могла существенно ограничить активность граждан Любека на русском рынке. В качестве документальных свидетельств, подтверждающих факт противостояния Любека ливонским городам и существование внутри Ганзы на данном временном отрезке весьма серьезных противоречий, в предлагаемом издании представлены любекские материалы из архивного комплекса «Gravamina Livonica» («Ливонские обременения»), которые находятся в коллекции Livonica фондов Архива ганзейского города Любека (Archiv der Hansestadt Lübeck, AHL). Указанный документальный комплекс прежде не был введен в научный оборот, поэтому в настоящем издании наряду с его описанием представлены полный перевод его средненижненемецких текстов на русский язык, транскрипция оригинального рукописного материала и посвященная ему научная статья. Аналитический обзор, с которым можно ознакомиться далее, выполнен в формате позднеганзейской проблематики с акцентом на проблему перестройки русско-ганзейских отношений, которая началась в преддверии Ливонской войны и к концу XVI века увенчалась успехами Любека в планах обретения прямого выхода на русский рынок и переадресации на себя действовавших в России ганзейских привилегий.

В основу документальной подборки, предлагаемой вниманию уважаемого читателя, заложены материалы Любекских ганзетагов 1540, 1554, 1556 и 1559 годов, касающиеся «ливонских обременений», как составитель комплекса окрестил «гостевые» ограничения русской торговли «заморских» ганзейцев в городах Ливонии. Дебаты по этому вопросу на заседаниях ганзетагов середины XVI века не только демонстрируют наличие внутри Ганзы довольно острой конфронтации, но, подобно лакмусовой бумаге, проявляют ее формы и мотивы. Их анализ, в свою очередь, позволяет поместить проблему «ливонских обременений» сразу в несколько проблемных контекстов, касающихся использования «заморскими» ганзейцами ливонских городов в качестве площадок для своей русской торговли, места Немецкого подворья и ганзейских привилегий в торговой стратегии Любека, использования им приемов «необычной» торговли и последствия ливонско-«заморянского» противостояния для Ливонии в условиях начала Ливонской войны. Тем самым обозначаются все звенья внутри-ганзейских отношений, в центре которых оказались «ливонские обременения», вынудивших Любек форсированными темпами приступить к разработке новой торговой стратегии, оставлявшей в стороне ливонские города. Ливонские же города в условиях разгоревшегося вооруженного конфликта с Россией по факту оказались без помощи со стороны «заморской» Ганзы, что явилось одной из причин их перехода в чужеземное подданство.

Прилагаемые библиография, указатели и глоссарий призваны облегчить читателю знакомство с публикуемым архивным материалом.

Также, пользуясь случаем, хочу выразить сердечную благодарность сотрудникам читального зала Архива ганзейского города Любека за помощь в моей работе с рукописными памятниками в 2018–2019 годах.

М. Б. Бессуднова

Изучение столь сложного процесса, каким, без сомнения, было многоформатное изменение торгового предпринимательства городов Ганзы, имевшее место на рубеже Средневековья и раннего Нового времени, вряд ли осуществимо без расширения круга исторических источников, которые, согласно расхожей формулировке, представляют для исследователя «не цель, а средство к достижению цели»[63]. В отношении русской торговли поздней Ганзы перечень известных и доступных исследователям источников пока не слишком пространен[64]. В связи с этим внимание специалистов в первую очередь привлекают те, которые составляют богатейшее, но не до конца изученное архивное наследие ганзейских городов.

Европейская «коммерческая революция», проявившая себя в Балтийском регионе несколько позже, чем в центре своего зарождения, в Северной Италии, с XIV века сопровождалась существенным увеличением объемов купеческой документации, значительная часть которой в настоящее время доступна в архивах бывших ганзейских городов. Количество ганзейских деловых документов возрастало по ряду причин, среди которых первое место следует отдать становлению ганзейской «сетевой» организации (Netzwerk), одному из знаковых атрибутов Ганзы эпохи расцвета XIV–XV веков и залогом ее конкурентоспособности в условиях изменения рыночной конъюнктуры и ужесточения торгового соперничества в Североморско-Балтийском регионе[65]. Ганзейская «сеть», или «паутина», сложилась благодаря высокому уровню развития торговой кооперации, в основу которой было заложено тесное переплетение родственных и деловых связей всех участников ганзейской торговли. Благодаря «сети» деловые поездки купцов-предпринимателей, ранее игравшие основную роль в ведении международной торговли, отошли на второй план, уступив первенство посредничеству деловых исполнителей — факторов (factores), гезеллен (gesellen, gesellshop), «молодых служителей» (junge knechte), слуг (dener), «парней» (burshe), как называли тогда лиц, подведомственных и подотчетных владельцам торговых капиталов, которые на условиях разных форм оплаты вели товарообмен на местах в интересах своего работодателя. Купец, остававшийся в своей конторе (scrivekamer), поддерживал с ними связь посредством деловой переписки (tytingen)[66]. Потребность купца в упорядочении своих многочисленных многопрофильных и разнонаправленных торговых связей, а также в контроле за соотношением прибылей и расходов, как того требовала прогрессивная для того времени итальянская двойная бухгалтерия[67], привела к появлению в ганзейском обиходе особой формы фиксации торговых сделок в виде купеческих книг, которых немало обнаруживается в архивах Любека, Ревеля и других ганзейских городов[68]. Выразительные примеры их использования при изучении ганзейской торговли Ревеля еще в 1930-х годах предоставил Г. Миквитц[69], хотя в числе наиболее известных и изученных числятся, конечно же, купеческие книги семейства Феккинхузенов из Таллиннского городского архива (Tallinna Linnaarhiiv, TLA), которые содержат обширную информацию о торговой деятельности представителей семейства на огромном пространстве от Ливонии до Брюгге, а также незаменимы при изучении «сетевого» характера ганзейской торговли[70]. Совершенствование системы торгового обложения и отчетности в ганзейских городах, а также порядка судопроизводства по торговым делам, привело к появлению практики ведения городских книг, где фиксировались сведения о заключенных в пределах городской юрисдикции торговых сделках; к их записям можно было обратиться при ведении судебных тяжб, подготовке апелляций или решении вопросов наследования[71].

Не виданное доселе оживление балтийской торговли, рост конкуренции в среде ее участников и растущий интерес к ней со стороны западноевропейских государей требовали от руководства Ганзы усиленного внимания к координированию действий ганзейских городов в сферах экономики и политики, к упорядочению их взаимоотношений и внешних контактов, благодаря чему в XIV веке началось формирование организационной основы «Ганзы городов», сменившей архаичную «купеческую Ганзу» ХII–ХIII веков[72]. Благодаря этому обстоятельству в ганзейских городах стали возникать городские канцелярские службы, обязательным элементом которых являлись упорядоченные архивы. Особо отчетливо эта тенденция обозначилась в связи со становлением института ганзетага, чья основная задача заключалась в выработке посланцами городов общих решений по ключевым вопросам внешней торговли и политики, которые «господа Ганзы», образовывавшие ее руководство, потом использовали для выработки торговой стратегии Союза[73]. Работа ганзетагов предполагала появление многочисленной документации, которая включала протокольные записи (рецессы) с многочисленными параграфами, наказы и инструкции городских магистратов своим представителям, письма городских администраций с обменом мнениями по повестке дня заседаний, протоколы обсуждения рецессов городскими общинами и их магистратами, без чего решения ганзетагов в каждом конкретном городе силы не имели[74]. Все эти документы вот уже более 200 лет служат исследователям в качестве поставщиков основных сведений по ганзейской истории XIV — начала XVI века[75], в частности ганзейских правовых традиций[76]. Они же предоставили материал для публикаций исторических источников по истории Ганзы, как это, например, было с наиболее востребованными изданиями такого рода — томами четырех серий «Ганзейских рецессов» (Hanserecesse, HR)[77] и одиннадцатью «Книгами ганзейских источников (Hansisches Urkundenbuch, HUB)[78].

Динамичное развитие русско-ганзейских контактов проявило себя в содержании ганзейских публичных актах того времени, связанных с работой не только ганзетагов, но и магистратов тех ганзейских городов, граждане которых активно торговали с русскими купцами в землях Великого Новгорода и Пскова, а также в городах Ливонии. Многочисленные источники ганзейского происхождения, касающиеся этого аспекта торгового предпринимательства, в настоящее время хранятся в архивах городов, некогда входивших в состав Ганзы, особенно тех, что служили ганзейцам в качестве стапелей и являлись местами оживленного русско-ганзейского товарообмена. В хорошем состоянии пребывают, например, такого рода документальные собрания из фонда Ревельского магистрата в Таллиннском городском архиве[79], а также копии и подлинники ганзейской документации, собранной в конце XIX и начале XX века членами Общества по изучению истории и древностей в Риге, которая теперь хранится в Латвийском историческом архиве в Риге (Latvijas Valsts vestures arhlvs, LWA)[80]. К сожалению, подобного нельзя сказать в отношении исчезнувших старинных архивов Дерпта и Нарвы, равно как и об архиве ганзейской конторы в Новгороде, более известной как Немецкое подворье[81]. Если б судьбе было угодно сохранить средневековые архивы Новгорода и Пскова, то возможности современных исследователей русско-ганзейской торговли были бы, думается, гораздо масштабнее, чем сейчас. В этом убеждает пример Полоцка, некогда пребывавшего в составе Великого княжества Литовского. История города получила широкое освещение благодаря обширному фонду его грамот XIII — начала XVI века[82].

При ничтожно малом объеме информации о русско-ганзейской торговле в средневековых нарративных источниках (хрониках немецких городов, русских летописях) успехи изучения деятельности поздней Ганзы в России, которые мы вправе ожидать от современной исторической науки, фактически в полной мере зависят от количества ганзейской документации публичного и частного характера, освоенной историками, что, в свою очередь, предопределяется интенсивностью и продуктивностью современных архивных изысканий. Можно, к примеру, считать перспективным поиск в архивах вестфальских городов, имевших выход на новгородский рынок. В еще большей мере это касается вендских городов южного побережья Балтики, в ганзейской документации именовавшихся «морскими» (civitates maritimae), а в Ливонии — «заморскими» (overseesche), благо, те на протяжении столетий пользовались услугами новгородского Немецкого подворья и еще более активно контактировали с русскими купцами в городах Ливонии и шведском Выборге. Нельзя также обойти вниманием архивные собрания Данцига, поскольку этот ганзейский город, занимавший ключевые позиции в прусских землях польской Короны, не только являлся негласной перевалочной базой для западных товаров, запрещенных к вывозу в Россию ввиду осложнения русско-ливонских отношений, но и уже в начале XVI века откровенно заявлял о намерениях утвердиться на новгородском Немецком подворье[83].

Что уж говорить о главе вендских городов Любеке, который гордо именовался главой и знаменем благословенной Ганзы (ein hovet und gudt wympell der lofflichen Anzoe) (см. документ № 10 настоящего издания). С начала XVI века любечане активизировались в стремлении прибрать к рукам русский рынок, установив прямые контакты с русскими купцами в обход ливонских городов. Подобная стратегия позитивно сказалась на объемах русско-ганзейской документации в архивных собраниях любекского магистрата XVI–XVIII веков. Значительная ее часть в настоящее время содержится в Архиве ганзейского города Любека (AHL), архива с тяжелой, можно сказать, драматичной судьбой. После окончания Второй мировой войны основная его часть в рамках программы выплаты Германией репараций была перевезена в Советский Союз, долгое время находилась в архивных собраниях Ленинграда и Москвы и вернулась в Любек в 1990-х годах при содействии российского правительства[84]. После возвращения в Германию ганзейские фонды, особенно те, что относятся к поздней Ганзе, сразу же стали объектом самого пристального внимания зарубежных специалистов[85], однако правды ради стоит заметить, что их несомненные заслуги в использовании возвращенных источников для изучения позднеганзейской проблематики, к сожалению, пока почти никак не отразились на разработке вопросов, касающихся русской торговли ганзейцев, в частности начала ее перестройки в первой половине XVI века.

Приходится сожалеть, что перед возвращением ганзейского архива в Любек сотрудникам РГАДА, где он до этого хранился, не было дано поручение предварительно скопировать входящие в него документы, чтобы тем самым создать условия для их изучения непосредственно в России. Возможности российских исследователей в разработке проблем русско-ганзейских отношений немалым образом скованы недоступностью любекского «трофейного» фонда из Рукописного отдела Российской национальной библиотеки (Санкт-Петербург). Уникальное собрание, волей судеб оказавшееся в России, не может быть предоставлено российским специалистам ввиду крайне плохого состояния значительной части документов, не позволяющего сотрудникам архива произвести их опись и учет. Сейчас у документов собрания отсутствуют даже сигнатуры (шифры), да и вообще о его существовании известно очень немногим людям. Не знаю как Вам, дорогой читатель, а мне и моим отечественным коллегам будет очень обидно, если первыми к этому архивному «Клондайку» прорвутся представители зарубежных научных фондов, дабы преумножить и так большую славу зарубежного ганзееведения.

Между тем работа в фондах AHL, которую мне удалось выполнить благодаря поддержке РНФ в 2019 году, показала, что документов, освещающих разные аспекты русско-ганзейской торговли, там находится немало. В большом количестве они обнаруживаются в русской коллекции внешнеполитической корреспонденции магистрата (Сената) Любека (Altes Senatsarchiv, ASA) под грифом Ruthenica. Подборка документов первой половины XVI века опубликована в виде Приложения к монографии[86]; также изданы несколько отдельных документов второй половины столетия[87].

Русская тематика представлена также в ливонском разделе того же собрания ASA под заголовком Externa Livonica, или просто Livonica. Раздел содержит 128 томов с рукописными материалами XV — начала XIX века, касающимися ганзейских и любекских торговых привилегий, торговли различными товарами, транзитных и торговых эмбарго, судопроизводства по торговым и административным делам, конфликтов между купцами и представителями властей Ливонии, военных дел, каперства и судоходства — иными словами, весьма широкого тематического спектра, небезынтересного для современного ганзееведения. Подробное описание собрания представлено в соответствующем разделе каталога (Verzeichnis) для внутреннего пользования, доступного исследователям в читальном зале архива. Кроме этого, мы также располагаем краткой справочной информацией на эту тему в популярном библиографическом указателе «Baltic Connections» и его цифровой копии[88].

Среди архивных папок коллекции Livonica внимание привлекает комплекс «Gravamina Livonica» («Ливонские обременения»)[89] с документами, освещающими обстоятельства торговли «заморских» ганзейцев с русскими купцами в ливонских городах Ганзы накануне и в начале Ливонской войны 1558–1583 годов. Комплекс представлен рядом копий и оригиналов середины 1550-х годов довольно хорошей сохранности, выполненных на бумаге. Всего в подборке 94 сброшюрованных страниц формата 4°, с обеих сторон заполненных текстом на средненижненемецком диалекте. Этот диалект имел распространение в Ганзейском регионе и, как предполагается, возник в пределах ганзейских контор как купеческий профессиональный сленг, облегчавший предпринимательскую деятельность их обитателей, которые прибывали туда из разных частей Германии и других земель и являлись носителями разных диалектов[90].

Документы комплекса не пронумерованы, их нумерация в публикациях переводов и оригинальных текстов в настоящем издании предлагается его составителем и редактором. Можно говорить о 10 отдельных документах 1540–1559 годов, часть которых имеет заголовки либо в заглавной части самого документа, либо, подобно форзацу, на отдельном листе. Титул, правда, не всегда указывает на новый документ, поскольку в паре случаев в них есть документальные вставки и приложения, один раз даже с собственным заголовком, что несколько сбивает общий порядок. В отдельных случаях документ, единый по своему происхождению и содержанию, представлен его частями, которые мы обозначили отдельными номерами, снабдив необходимыми пояснениями. При вычленении документов и составлении их перечня наряду с заглавиями учитывалась манера исполнения, в первую очередь, типы почерков.

Тексты записаны семью различными писцами, но это без учета лиц, сделавших краткие пометки на полях ряда документов совершенно другой рукой и в более позднее время, хотя, судя по почерку, в том же XVI веке. Манера письма разнообразна, демонстрирует нам как хорошо поставленный канцелярский почерк официальных копий, так и будничную, иногда малопонятную скоропись в черновике и одной частной записке. При этом стилистика всех записей определенно указывает на середину XVI века. Поскольку почерк имеет прямое отношение к ходу исследования, уместно будет дать образцы с указанием номеров соответствующих документов.

^{Рис. 1. Общий вид подборки «Gravamina Livonica» из Архива ганзейского города Любека}

Все 87 листов этого документального комплекса скреплены и помещены в бумажную обложку. Как видно на рис. 1, имеются нитяные скрепы и фрагмент поврежденного бумажного корешка позднего происхождения. На лицевой стороне почерком а (рис. 2), который больше нигде не встречается, выполнена надпись, которая переводится следующим образом: «Ливонские обременения. Год [15]56. Расходы. В год [15]56. 10 сентября 1556 года назначения получили почтенный доктор Юхан Руде (Роде?), господа Ламберт фон Дален и Бенедикт Блихерт из Риги и Ревеля, и на расходы им по этой бесполезной (vorspilder) поездке определено около 300 талеров». Создается впечатление, что мы имеем прямое указание на время формирования подборки, случившееся в 1556 году, а также на ее назначение. Содержащиеся в ней документы, если следовать логике титульной надписи, могли служить посланцам Риги и Ревеля, делегированным ливонскими городами на ганзетаг, который должен был открыться в середине октября 1556 года в Любеке.

а б в г д е ж ^{Рис. 2. Образцы почерка документов комплекса «Gravamina Livonica»: а) — титул; б) — документы № 2, 4; в) — документ № 3; г) — документ № 5; д) — документы № 6–8; е) — документ № 9; ж) — документ № 10}

Действительно, в 1556 году был тот редкий случай, когда посланцев ганзейских городов на ганзетаг собирали дважды, причем с небольшим временным промежутком: в июле и октябре/ноябре. В рамках повестки дня помимо важных организационных вопросов, касающихся реформирования Ганзы, предполагалось обсудить осложнения, с которыми сталкивались бюргеры «заморских» городов, которые вели торговлю с русскими купцами в ливонских землях[91]. Присутствие посланцев Риги и Ревеля на ганзетаге, таким образом, определенно имело смысл, поскольку им предстояло держать ответ за «ливонские обременения», как это значится в надписи на обложке, перед участниками ганзетага, делегированными от городских советов всей Ганзы. Только они в конечном итоге в Любеке так и не появились, и их поездка в Любек оказалась vorspilde, т. е. пустой, бесполезной, скорее, несостоявшейся. Факт отсутствия делегатов ливонских городов на ганзетаге 1556 года не подлежит сомнению. Спустя примерно год, в августе 1557-го, ратманы Дерпта предложили своим коллегам из Риги обсудить на собрании ливонских городов (штедтетаге) в Пернау (Пярну) выписку из рецессов прошлогоднего ганзетага, которую им прислали из Любека (aussgeschriebene artikel Leubscher tagfardt), и премного извиниться перед «заморскими» городами за свое отсутствие на нем ввиду чрезвычайного тяжелого положения (zum hochesten beschwerlich)[92].

Причиной их отсутствия предположительно стала вспыхнувшая в Ливонии усобица (файда) 1556–1557 годов, известная как «коадъюторская война»[93], хотя нельзя исключить, что ливонские ратманы просто искали повод, чтобы не появляться перед неприязненно настроенной аудиторией. Кстати, слово vorspilde в надписи на форзаце, как и почерк, который не повторяется в других документах комплекса, наталкивает на мысль о ее позднейшем происхождении, поскольку сделавший ее человек не только владел информацией о предполагавшемся приезде ливонских делегатов в Любеке, но и знал о конечном срыве их миссии. Датировать подборку 1556 годом не позволяет также датировка документов. Листы в ней размещены в хронологической последовательности, которая сохранена при публикации переводов и оригинальных средненижненемецких текстов, и при этом последние из них (№ 6–10), составляющие половину всего комплекса, датированы 1559 годом, а значит, в силу хронологического несоответствия не могут иметь отношения к ганзетагу 1556 года.

Документы, помещенные под № 1, 2 и 4, представляют собой части многостраничной жалобы любекских купцов на притеснения, которым они подвергаются в Ревеле, и на прочие «ливонские обременения». Текст жалобы выполнен профессиональным писцом, обладателем почерка б, и наряду с пунктами обвинений, на полях которых другой рукой обозначены рубрики, содержит также опровержения ливонцев. В обоснование претензий любечан в текст жалобы включена выдержка из рецессов Любекского ганзейского съезда 1540 года, состоявшегося «в воскресенье на Троицу» [23 мая] 1540 года[94]. Хотя она выполнена тем же почерком, что и жалоба, и в одинаковом с ней оформлении, мы считаем ее отдельным документом (документ № 2), поскольку была выполнена ранее, чем жалоба, имеет собственный заголовок и играет роль приложения в обоснование претензий граждан Любека. В выписке из рецессов 1540 года содержатся показания любекских купцов и ратманов по поводу попрания ливонскими горожанами исконных прав любечан на свободную и беспошлинную торговлю с их русскими деловыми партнерами в ливонских городах[95].

Среди страниц жалобы между документами № 2 и 4 вложена анонимная записка (документ № 3) с указанием стоимости взвешивания товаров (весчего), которая так же, как рецесс, должна была служить подтверждением пунктам, в данном случае строкам из второй части документа (документ № 4), где речь идет о произволе со взвешиванием товаров в Ревеле. Записка резко контрастирует с основными 26 страницами жалобы, которые исполнены одним хорошо поставленным канцелярским почерком и в едином оформлении — с однотипными инициалами и рубрикацией, что указывает на общий целевой заказ документа. Запись же весчего помещена на клочке бумаги, довольно неряшливом, сделана плохо различимой скорописью (почерк в), судя по всему, имела приватный характер и для публикации не предназначалась. Если признать копию рецессов 1540 года и записку самостоятельными документами, каковыми они, собственно, и являлись, то текст любекской жалобы распадается на две части, как и было заявлено выше.

В связи с датировкой первых документов комплекса возникает вопрос о времени составления его ядра, а именно вышеупомянутой любекской жалобы. Упоминание ганзетага 1540 года и включение в текст его рецесса указывают, что она не могла появиться раньше этого года. Одновременно в ее тексте значится, что нарушения исконных привилегий любечан в Ливонии были засвидетельствованы «на недавнем собрании всех почтенных ганзейских городов» (28/2, fol. 7v.)[96], из чего следует, что жалоба была составлена позже 1540 года и использовалась в качестве меры противодействия антигостевой политике ливонских городов против собратьев по Ганзе[97]. Более точно на время ее появления указывает другая фраза: «Купцы Любека недавно отправляли к великому князю [Московскому] посольство, чтобы вновь сделать свободной [торговлю] солью, и на этот раз с этим великим князем сотворили мир, или крестоцелование» (28/3, fol. 10v.). Речь идет об участии ратманов из Риги и Ревеля, представлявших Ганзу, в организации ливонского посольства к великому князю Московскому Ивану IV, на тот момент уже царю, в 1550 году, которое завершилось пролонгацией мира («крестоцелования») 1535 года, который помимо прочего предусматривал свободный завоз в Россию ганзейской соли[98].

Еще 15 декабря 1542 года ливонские города сообщали в Любек, что согласны ослабить свои «гостевые» запреты только в случае, если «заморские» ганзейцы разрешат ливонским бюргерам торговать с «гостями» в своих городах[99], но переговоры по этому вопросу между ливонцами и «заморянами» состоялись только на совещании представителей Риги, Ревеля и Дерпта, так называемом штедтетаге, в Риге 14–25 сентября 1551 года в присутствии посланцев Любека. Во время переговоров любекская сторона обозначила свою крайне жесткую позицию относительно свободной торговли с русскими в ливонских городах, чем вызвала длительную дискуссию[100]. Ввиду этого можно считать вероятным, что жалоба любекских купцов на ущемление их прав на торговлю с русскими в ливонских городах с дополняющими ее документами предназначалась для столь важного для «заморских» ганзейцев рижского «саммита», а значит, была подготовлена в 1551 году.

Помимо диспута по поводу ливонских препон «гостевой» торговле любечан на ганзетаге 1540 года было принято решение восстановить в Новгороде Немецкое подворье и организовать по этому поводу посольство к великому князю Московскому[101], о чем еще до этого говорилось на ганзетаге 1539 года и продолжалось на ганзетагах 1549, 1554 и 1557 годов[102]. В начале 1550-х годов, таким образом, ожидалось, что русско-ганзейские отношения вскоре выйдут на новый, более высокий, уровень, и потому неудивительно, что «заморские» города, представленные на совещании в Риге, стремились как можно скорее покончить с «гостевыми» ограничениями их русской торговли в ливонских городах.

За жалобой любекских купцов и ее приложениями в обсуждаемом документальном комплексе следуют страницы с выпиской из рецессов Любекского ганзетага 1554 года, о чем сообщает титульная надпись на первой странице (документ № 5). Рядом с ней другой рукой — почерк основного текста канцелярский (почерк г) — скорописью позже было приписано: «По поводу учреждения Новгородской конторы и посольства в Москву» (28/5, fol. 17v.). Той же рукой на полях основного текста сделаны пометки с названиями отдельных рубрик, что позволяет думать о ее обладателе как о лице, изучавшем содержание документа в известных ему целях. Хорошо известно, что на Любекском ганзетаге 1554 года, на котором был дан старт преобразованию Ганзейского союза в конфедерацию, было вновь озвучено решение о возрождении новгородской конторы Ганзы, серьезно пострадавшей при пожаре 1542 года[103], и об отправке в связи с тем посольства к Ивану IV, осуществление которого по традиции возлагалось на ливонские города[104]. Финансировать посольство предполагалось путем введения экстраординарной пошлины с ганзейских товаров, так называемой фунтовой пошлины, или пунтцолля (punttoll). К этой мере, впервые использованной ганзейцами для покрытия расходов на войну с Данией 1367–1370 годов, они неоднократно прибегали впоследствии в чрезвычайных ситуациях[105].

Предложение о введении пунтцолля, прозвучавшее на ганзетаге 1554 года, вызвало у его участников неоднозначную реакцию. Посланцы Риги, Ревеля и Дерпта посчитали его нецелесообразным, а «заморские» ганзейцы, включая любечан, хотя и настаивали на подобной мере, сами нести бремя откровенно не желали и потому не упустили случая припомнить своим визави об убытках, которые они несут из-за притеснений их русской торговли в ливонских городах[106]. Таким образом, тема «ливонских обременений» в рецессах 1554 года была логичным образом продолжена. Из рецесса следует, что посланцы ливонских городов предложили отложить введение пунтцолля и организацию посольства из-за ожидавшегося в недалеком будущем подписания с русским царем мирного договора, который, может статься, решит судьбу Немецкого подворья без дополнительных расходов с ганзейской стороны.

Думается, что, отвергая идею пунтцолля, ливонские делегаты руководствовались не только фискальными соображениями, но и желанием ослабить позицию своих «заморских» оппонентов, лишив их сильного козыря в набиравшей силу полемике по поводу «ливонских обременений». Обе стороны готовились к решающей схватке. На ганзетаге 1555 года, куда ливонские магистраты предусмотрительно не отправили своих представителей, было решено, что участие Ганзы в судьбе Немецкого подворья и подготовке посольства в Москву возможно лишь в случае устранения «ливонских обременений», после чего Любек вместе с Гамбургом высказали намерение отправить в Ливонию своих ратманов для ведения переговоров по делам русской торговли[107]. Сведениями о таком посольстве мы, правда, не располагаем, и, возможно, планы, связанные с его отправкой, были пересмотрены любекской стороной, поскольку стало известно о решении Риги и Ревеля прислать своих представителей на ганзетаг 1556 года.

О существовании подобных намерений свидетельствует титульная надпись на обложке документального комплекса, которому мы обязаны понятием Gravamina Livonica с датой «1556 год». Из нее следует, что более чем за полтора месяца до открытия Любекского ганзетага в Риге и Ревеле были произведены необходимые назначение и даже выделены деньги на их поездку в Любек, которая, однако, не состоялась. Хорошо известен вклад ганзетага 1556 года в дело реформирования ганзейских структур[108], но несколько строк на форзаце представленной выше папки позволяют говорить, что ливонцев там ожидало еще и продолжение нелицеприятного разговора о «ливонских обременениях». О приезде ливонского посольства, ожидавшегося в Любеке в октябре-ноябре 1556 года, его составе и полагавшихся ему выплатах в «столице» Ганзы вполне могли знать из переписки с ливонскими магистратами, которая тогда была делом обычным.

Поскольку разбирательство предстояло серьезное, к нему в Любеке тщательно готовились, отбирая документы по факту «ливонских обременений», среди которых оказались жалоба любекских купцов 1551 года с приложениями в виде выдержки из рецессов 1540 года и записки с указанием размеров весчего, а также копия фрагмента протоколов 1554 года. Все это казалось подходящим, чтобы призвать ливонцев к ответу за антигостевую политику, но поскольку же ответчики не явились, папка с делами оказалась в архиве любекского магистрата. Тогда-то у нее вполне могла появиться бумажная страница-обложка с многозначительной надписью Gravamina Livonica. Ее почерк больше ни в одном документе не повторяется, что говорит о непричастности автора титульной надписи к наполнению самой подборки.

Но если рецесс 1554 года и более ранние документы вполне могли принадлежать «кейсу» кого-либо участника ганзетага 1556 года, то подобное совершенно немыслимо в отношении пяти последних документов комплекса, датированных 1559 годом (№ 6–10). Первую и основную позицию среди них занимают три отдельных выписки из рецессов ганзетага 1559 года — при желании их можно считать единым документом, но мы их разделяем, поскольку каждая часть не только имеет свой подзаголовок, но и представляет, как будет показано дальше, отдельный смысловой блок. Красной нитью сквозь их содержание проходит тема признания угрожавшей Ливонии серьезной внешней опасности и оказания ей помощи в войне против России, о которой участников ганзетага настоятельно просили посланцы ливонского магистра Вильгельма фон Фюрстенберга, Риги и Ревеля (документы № 6, 7, 8). Копии рецессов 1559 года выполнены по ганзейским стандартам — канцелярским почерком (почерк д), с заголовками в начале каждого раздела, с характерными инициалами и рубрикацией. На отдельном листе, выступающем в качестве форзаца, в верхнем правом углу помещена титульная надпись «Выдержка из рецесса 1559 года на Якоба-апостола [25 июля] по поводу настоящих переговоров господина ливонского магистра и городов Риги и Ревеля с посланцами городов всей почтенной Ганзы» (28/8, fol. 25 г.). Похожим образом оформлена и упомянутая ранее выписка из рецессов 1554 года.

За выпиской из рецессов 1559 года следует черновик или рабочая копия письма участников ганзетага со стороны Любека, адресованного магистрату Ревеля, с соответствующим заголовком (документ № 96, почерк е) по поводу все тех же «обременений», в которых на сей раз обвинялись только ревельцы. Следующий документ представляет собой ответ ревельских делегатов с тезисным изложением позиции их магистрата по поводу предъявленных обвинений (документ № 10, почерк ж). Блок документов за 1559 год в подборке самый объемный — 40 страниц, и хотя все они так или иначе затрагивают вопрос об оказании Ливонии военной помощи со стороны Ганзы, их содержание, как в 1554 году, строится вокруг «ливонских обременений», которые якобы мешали «заморским» ганзейцам принять близко к сердцу бедствия Ливонии и даровать ей «помощь, утешение и поддержку». Чего только стоит тезис «Ливонские города сами дали повод к своему несчастью» (Lifflandische Stette selbst Ursache zur verstorung Lifflands gegeben) с многозначительной пометкой на полях NB (nota bene)! Вряд ли мы ошибемся, если сочтем, что ради этой реплики, звучащей как лейтмотив единого произведения, и готовилась вся подборка. Во всяком случае, титул Gravamina Livonica с обложки 1556 года к документам 1559 года подходил идеально.

Все вышесказанное дает понять, что по поводу формирования комплекса Gravamina Livonica возможны два предположения. С одной стороны, при желании в нем можно видеть результат работы некоего архивиста, занимавшегося систематизацией рукописного материала; тип брошюровки и корешок подборки явно близки современным, хотя пометки на полях и прочие сопроводительные надписи на документах относятся к XVI веку. Второе и главное — ничто не мешает воспринимать указанный комплекс как продукт целенаправленной работы, нацеленной на создание эффективно действующего инструмента, с помощью которого «заморяне» во главе с Любеком рассчитывали противодействовать антигостевой политике ливонских городов, сознательно и весьма грамотно подготовленный кем-то из поборников свободной торговли любекских купцов с русскими «гостями» в городах Ливонии. К такому выводу нас подводит тематическая однородность, сочлененность и концептуальная соразмеренность документов, имеющих разновременное происхождение, но воспринимающихся как части единого целого. Что касается времени создания комплекса, то совершенно ясно, что это случилось после завершения ганзетага в сентябре 1559 года, поскольку в распоряжении его составителя не только были официальные рецессы, для изготовления которых обычно требовалось немало времени, но также отобраны и скопированы те их фрагменты, что касались «ливонских обременений». Также подготовлен чистовой вариант письма с «Ревельскими постулатами», а вот письмо любекского магистрата в Ревель осталось в черновом варианте.

Любек, как это понятно из представленных ниже переводов, использовал ганзетаги 1540–1550-х годов как трибуну для осуждения недружественного поведения ливонских городов в отношении «заморян», представив тому серьезную доказательную базу. Благодаря этому мы ныне располагаем документальными свидетельствами широкого спектра претензий Любека к ливонским городам, равно как и контраргументами, к которым прибегала защищавшаяся сторона. Ганзетаг 1559 года оказался особо значим, поскольку «заморской» Ганзе, которую представлял Любек, следовало подготовить аргументированный, убедительный ответ посланцам ливонского магистра и городов Ливонии, прибывшим на Любекский ганзетаг в надежде получить помощь в войне с Россией, что, однако, в планы «заморян» явно не входило.

В связи с вышесказанным представляется весьма вероятным, что бумажная обложка данного документального комплекса с крупной надписью «GRAVAMINA LIVONICA, 1556 год» изначально предназначалась для подборки документов, подготовленных любечанами для переговоров с представителями ливонских городов по поводу «гостевых запретов» на осенней сессии ганзетага означенного года. В этом первоначальном варианте в нее входили жалоба купцов Любека, составленная в 1551 году для переговоров с ливонскими городами в Риге, с приложениями в виде выписки из рецесса ганзетага 1540 года и записи с указанием размеров весчего в одном из городов Ливонии, вероятнее всего, в Ревеле. К ним прилагался фрагмент рецесса ганзетага 1554 года, посвященный вопросам восстановления Немецкого подворья в Новгороде, ганзейского посольства в Москву и учреждения в связи с тем в городах Ганзы экстраординарной «фунтовой пошлины», которую «заморяне» хотели от себя отвести под предлогом ущемления их прав на свободную торговлю с русскими в городах Ливонии, а ливонцы и вовсе отрицали в ожидании скорого подписания русско-ливонского мирного договора.

В своем первоначальном — малом — объеме документальный комплекс Gravamina Livonica 1556 года, как и поездка на ганзетаг представителей Риги и Ревеля, по причине их неявки оказался vorspilder, т. е. пустым, невостребованным или неиспользованным, и был отправлен в архив, откуда его извлекли в конце или вскоре после 1559 года и дополнили еще несколькими актуальными актами, касающимися ливонской антигостевой политики. Налицо прежняя цель, выражавшаяся в аргументированном освидетельствовании «ливонских обременений» в продолжение дискуссии, но остается определить, где это должно было случится? Точно ответить на этот вопрос пока не представляется возможным, но можно предположить, что это случилось в конце осени 1559 года. 25 ноября из Любека в Ригу и Ревель были направлены два довольно резких письма с выражением недовольства по поводу притеснений любекских купцов, у которых местные власти арестовали корабли за нарушение запретов на поездки в Выборг и по другим, по мнению их авторов, столь же несправедливым поводам. И поскольку разбирательства на недавнем ганзетаге ни к чему не привели, у членов любекского магистрата появилась мысль обратиться к суду своего государя, императора Фердинанда I Габсбурга, и просить его восстановить справедливость[109]. Более чем вероятно, что досье по «ливонским обременениям» в Любеке начали пополнять именно для этой цели. Тем более, что несколько позже, как писали новому магистру Готхарду Кеттлеру в начале 1560 года из Риги, этим делом изъявил желание заняться польский король Сигизмунд II Август[110], считавшийся «протектором» и «консерватором» Рижской епархии, а в апреле датский король Фредерик II поддержал Ревель в этом затянувшемся споре с Любеком[111].

Начало Ливонской войны и просьбы о помощи, с которыми к Ганзе обращались ливонский магистр и города Ливонии, сильно изменили обстановку и вместе с тем активизировали поведение Любека, который не просто жалел средств для поддержки ливонских ганзейцев или испытывал к ним неприязнь из-за «гостевых запретов», а уже приступил к созданию условий для массированного проникновения на русский рынок, главным из которых было ослабление или даже полное устранение торгового предпринимательства ливонских «коммун». Их недружественное отношение к «заморянам», подтвержденное ссылками на документы из папки Gravamina Livonica, давало тому удобный повод. Словом, будучи отправленной в архив, в новых обстоятельствах она пришлись как нельзя кстати.

(28, fol. 1v.) Ливонские обременения. Год [15]56.

Расход: 10 сентября 1556 года назначения получили почтенный доктор Юхан Руде, господа Ламберт фон Дален и Бенедикт Блихерт из Риги и Ревеля, и на расходы им по этой бесполезной (vorspilder) поездке определено около 300 талеров.

Жалоба бюргеров Любека на ограничения их торговли солью в Ревеле, запреты плаваний в Нарву, кредитной торговли в Дерпте и прочие ограничения свободы торговли с русскими купцами, которым подвергаются в городах Ливонии «заморские» ганзейцев. Свою политику ревельцы мотивируют нарушением традиционного порядка русско-ганзейской торговли и городских привилегий со стороны любечан, те же, в свою очередь, намерены доказать свою правоту, используя ссылки на купеческую документацию и показания свидетелей. Любек, 1551 год (?). Подлинник

(28/1, fol. 2v.)

Нарушения и затруднения в получении прибылей посещающими ливонские земли любекскими купцами, что происходят в различных сферах в нарушение сохраняющегося старинного и похвального обычая. (на полях: свободная торговля солью) Во-первых, купцы жалуются, что, хоть издавна на протяжении многих лет в Ревеле было в обычае свободно и без всяких препятствий закупать соль в порту со шведских кораблей, ныне, однако, с кораблей нельзя купить и шиффунта[112] соли.

(на полях: 2. Свободное плавание в Нарву) Во-вторых, купцы сообщают также, что в прежние времена для любых [купцов] в Любеке и в принадлежащих к Ганзе [городах] плавания в Нарву были свободными, ныне же подобного не положено разрешать, разве что это случается по особому расположению.

В-третьих, неизменно и всегда

(28/1, fol. 2 г.) (на полях: 3. Обмен и сделки в Дерпте на условиях кредита) в Дерпте существовала свобода [товарообмена в кредит, и если каждый был в состоянии расплатиться, то тогда это в целом обыкновенно способствовало благу торговли. Ныне же любекские купцы от того отстранены, и никого к тому не допускают.

Затем на эту и по поводу трех вышеназванных статей господа[113] Ревеля в своих [письмах] позволяют себе отвечать и дают понять почтенному совету Любека то, что следует [далее].

Во-первых, что подобного написанному выше никогда со старины не бывало, а если и случалось, то только скрытно и без их [господ Ревеля] ведома.

Далее: торговля солью и рожью с самого начала была источником доходов для бюргеров [Ревеля], как это и должно оставаться, поскольку они [господа Ревеля] и их [сограждане] не должны оставаться совершенно без прибылей.

(28/1, fol. 3v.) Далее: этот обмен соли и торговля в порту изначально и вплоть до сих пор принадлежат потомкам их собственных [ревельских] бюргеров, а потому безоговорочно не дозволяются еще многим из чужаков.

Далее: им [господам Ревеля] в дальнейшем также нельзя терпеть или разрешать то, что они должны были терпеть до сего дня в отношении фрахтовой соли (fracht solte)[114] к своему, а также своего города ущербу, поскольку тем самым [с ними] поступали и обходились несправедливо.

Далее: все гезеллен[115], молодые служащие (Junge knechte) любекских граждан и уроженцев из [рассыпной] соли насыпают [себе] без всяких норм на большие суммы, чтобы самим по своему желанию ее сбывать и вывозить.

Далее: они торгуют [таким образом] чем дальше, тем больше, что им [господам Ревеля] и их согражданам в убыток.

Далее: они устраивают для них [ревельцев] дороговизну при закупках.

(28/1, fol. Зr.) Далее: они заключают сделки с русскими, которые с того также имеют прибыль, из-за чего они [господа Ревеля] никому не могут позволить свободное плавание в Нарву.

Далее: до сего времени они [господа Ревеля] могли терпеть, чтобы эту фрахтовую соль, принадлежащую лично любекским бюргерам, можно было вывозить на кораблях, ныне, однако, все гезеллен хотят [присвоить] себе имя [бюргеров] Любека. Далее: дитмаршенцы и прочие запрещенные [купцы], целых десять человек, использовали любекскую привилегию в отношении одного из их [господ Ревеля] сограждан и тем самым отыскали способ вывезти соль.

Далее: соль, какую они [ревельцы] во все времена доставляли себе путем покупки ржи по дорогой цене, таким образом, обесценена (букв.: обращена в грязь; inn den dreck gejaget). Далее: фрахт шутов[116] возрос вопреки благу общей торговли. Далее: мешковина (sacklowent) к выгоде русских сильно поднялась в цене.

(28/1, fol. 4v.) Затем, наконец, в ответ на вышеприведенные статьи, касающиеся соли, они [господа Ревеля] позволили себе сказать, что ради общей пользы фрахтовую соль необходимо продавать только ливонским бюргерам или между бюргерами Любека и Ливонии посредством машупии (Moschuppien wise)[117], ведь пока этого не случится, прибыль будет у русских, а чужаки, которые не несут повинностей городов, тем воспользуются.

Далее: на такое вышеназванное сообщение и ответ господ Ревеля [посланцам Любека] надо сказать и ответить [так]:

Во-первых, то, что касается свободной торговли солью и вывоза ее в Нарву, надлежит ясно и открыто доказать [свидетельствами] из старинных торговых книг и записей в Любеке, коль скоро [любекцы] торговали в Ливонии с бюргерами Ревеля свыше пятидесяти, шестидесяти и семидесяти лет

(28/1, fol. 4r.) и имели [с ними] машупию (Maschuppie), как это может происходить и в настоящее время, а кроме того, посредством счетов господина Иоганна Фьянда[118], которые он переслал покойному Вольтеру фон Хеннепу, некогда бюргеру Любека, попутно сообщив, что бюргеры там, в Ревеле, выменивали и покупали с кораблей соль у голландцев, а также рожь у владельцев поместий (Haveludenn) в пользу своих махинаций (felschup).

А наряду с тем можно публично доказать не только ссылкой на старинные торговые книги, записи и письма, но и на показания многих [купцов] в Ливонии — в Риге, Ревеле, Дерпте, которые еще живы, что всегда и всюду доставка туда соли для [купцов] из Любека и прочих принадлежащих к Ганзе [городов] была свободной. И не только доставка соли, но и любых других товаров не предполагала для них ничего исключительного

(28/1, fol. 5v.) всегда и всюду, когда купцы со своими товарами прибывали с моря из Любека или с Запада с солью, сельдью, зеймом[119], оловом, латунной проволокой, квасцами, финиками, изюмом или каким-либо еще товаром, им не нужно было ничего давать за них [в виде пошлины]. Подобные товары с кораблей они приказывали везти водою в Нарву, Дерпт или Новгород, где бы им хотелось иметь товар, без всякого обременения.

(на полях: 4) Далее: также все еще находят во всех старинных записях [имена] тех, кто имел обыкновение возить водой соль, и каждому можно было доставлять свою соль в Ревель в подвалы[120] и оттуда отвозить ее в Нарву, Дерпт или куда там купцам захочется — в Новгород, Швецию или на Неву, поскольку подобное со старины было делом обычным и свободным, что также [засвидетельствовано] старинными достохвальными книгами, записями, счетами.

(28/1, fol. 5r.) Русскую же торговлю, которая всегда и всюду была свободной, ныне же в городах Ливонии полагают не дозволять по причинам, отмеченным в их [господ Ревеля] ответах, согласно которым это является обычным со старины и в силу их привилегий, не без зрелого совета и глубоких размышлений милостиво им пожалованных и утвержденных их земскими князьями [ливонскими ландсгеррами]. Также необходимо соблюдать обычаи их города Ревеля, согласно которым нельзя позволять и допускать торговлю гостя с гостем. И они [господа Ревеля] полагают также этого придерживаться и впредь подобного не дозволять, хотя могли бы эту самую статью в силу тех же своих привилегий и городских обычаев полностью запретить и [это] соблюдать.

Далее: ныне это стало еще более очевидным и было бы достаточно дня, чтобы, невзирая ни на что, обсудить это со всеми [посланцами ганзейских городов], чтобы они

(28/1, fol. 6v.) как постоянно проживающие [в городах] бюргеры во время нужды и в пику любым обстоятельствам по указанию [ганзетага] что-либо сделали и установили в землях Ливонии, улучшили в порту [Ревеля] больверк[121], дороги, башни, валы и стены, оснастили их необходимыми постройками, при этом чем быстрее, тем лучше, тогда как заморяне[122] и чужаки[123] вели себя ну совершенно неправильным образом, когда хорошо наполнили свои кошельки, увели у них [ревельцев] всевозможные прибыли и отбыли оттуда [из Ревеля], совсем ничего не сделав.

Далее: обладая таким мнением и множеством [выдержек] из рецессов[124] всех городов, которые они [господа Ревеля] должны были поддержать, учредить и одобрить посредством тяжких расходов, они также придерживаются того, чтобы всякие чужие гезеллен прибывали туда [в Ревель], о чем нет нужды и говорить, но надо хорошенько обдумать, можно ли тем, кто не проживает постоянно в Любеке или Ревеле, но извлекает там свои прибыли, жаловать

(28/1, fol. 6r.) бюргерские свободы, со многими другими долгими речами.

К этому надо добавить еще, что многое, касающееся [этого] пункта, отчетливо и явно обнаруживается также в старинных счетах и письмах, которым уже более шестидесяти и семидесяти лет. Также наряду с этим здесь, в Любеке, и равным образом в Риге, Ревеле и Дерпте еще живы много людей, очень хорошо знающих, что русская торговля для купцов из Любека и прочих [состоящих] в Ганзе повсюду была свободной настолько, что они могли с русскими торговать и обмениваться [товарами] в любое время вечера и утра, равно как и вести кредитный обмен в Риге, Ревеле, Дерпте, Нарве всевозможным товаром, будь то воск, белка, куница, соболь, выдра, ласка, горностай, лен, сало, пенька и прочее в любой таре и любой стоимости, какой бы ни привозили русские, без всякого исключения.

(28/1, fol. 7v.) Подобное также подтверждается почтенными, благочестивыми, честными и достославными людьми, часть которых — члены [любекского городского] совета и большей частью бюргеры Любека, на недавнем собрании всех почтенных ганзейских городов. В год [15]40 в присутствии господ посланцев [городских] советов, собравшихся в ратуше, были приглашены и затребованы вышеупомянутые персоны, которые вели дела и торговали в землях Ливонии что-то свыше тридцати и сорока лет, менее или более, и они со всей обстоятельностью ясно и публично засвидетельствовали и сообщили, что торговля с русскими во всех [ливонских] городах, также и в Новгороде, постоянно и повсеместно была свободной, свидетельства и доказательства чему со всей определенностью также значатся в вышеназванном рецессе, что ясно дает понять здесь воспроизведенная выдержка из этого рецесса по поводу настоящей статьи.

Содержание [рецесса] следует.

Выдержка из рецессов Любекского ганзетага 1540 года со свидетельствами нескольких любекских купцов и ратманов, которые на протяжении длительного времени беспрепятственно и беспошлинно торговали с русскими купцами в ганзейских городах Ливонии. Использовалась в качестве приложения к вышеприведенной Жалобе (см. № 1). Любек, 1540 год. Копия 1551 года (?)

(28/2, fol. 8v.) Выдержка из рецесса всех ганзейских городов, недавно в [15]40 году утвержденного в Любеке. Folio 45.

Относительно свободной торговли с русскими и прочими [купцами] в землях Ливонии.

Перед всеми посланцами почтенных городских советов предстали почтенные, мудрые и уважаемые ратманы и достопочтенные бюргеры Любека, нижепоименованные.

В первую очередь, господин Иоганн Штольтерфут, ратман, сказал, что был рожден в Ревеле и сорок лет свободно торговал с русскими и прочими в Ливонии — в Риге, Дерпте, Ревеле и Нарве, и никогда не слышал, чтобы кто-либо в городах противился тому, что он торгует с русскими, разве что за то, что он производил закупку масла и прочего со шведских кораблей, да и то подобное было крайне редким. Далее:

(28/2, fol. 8r.) кремеры (Hockers)[125] один раз приходили в Ревель и купили у русских сколько-то воска, который те привезли с собой. Совет не хотел им разрешать продавать этот воск или вывозить на кораблях, но они должны были с ним удалиться из города, а чтобы из-за большого запрета им не было убытку, они смогли продать ровно столько, чтобы нанять возчиков с санями до Риги и это увезти с собой.

Далее господин Герман фон Дорн сказал, что он вот уже 28 лет торгует в Ливонии от себя и от других и никогда не слышал ничего иного, кроме того, что торговля с русскими была свободной во всех городах, а также в Новгороде.

Далее бургомистр Генрих Уленброк сказал, что как он сам, так и другие, кто с ним ездил, на протяжении своей жизни замечал, что за исключением запрещенной торговли со шведами и финнами всякий этим [торговлей] мог заниматься.

Г-н Альбрехт Клевер сказал,

(28/2, fol. 9v.) что бывал здесь в Ливонии во всех городах на протяжении 29 лет и торговал с русскими, и что с него не взяли ни пфеннига[126], поскольку это каждому свободно разрешалось, и он за каждый пфенниг, который у него якобы взяли пошлиной, даст гульден[127], если это будет доказано.

Герд Штольтерберг сказал, что вот уже 31 год, как он торгует здесь, в Ливонии, и против него никто никогда не сказал ни слова. Но к этому надо прибавить, что с его служащего один раз взыскали 30 рижских марок[128], но за то, что он у одного шведа закупил соль в бочках[129], тогда как торговля с русскими была совершенно свободной.

Герман Израель 35 лет торговал в Ливонии во всех городах на много тысяч (tho velenn dusendenn) и всегда торговал свободно, и ему также за то никто злого слова не сказал, и если в том обнаружится что-то иное, то он за каждый гульден даст двадцать.

(28/2, fol. 9r.) Герман Зикман сказал, что он и его гезеллен 24 года торгуют в Ливонии и никогда не облагались пошлинами.

Иероним Шинкель на протяжении 26 или 28 лет торговал с русскими в Риге и Дерпте. Никоим образом русские в Риге не отклонялись, и никогда ему ничего не говорили, и его никогда за то не штрафовали. Только когда он был еще юношей (Junge) ему однажды это запретили.

Господин Иоганн Плесков еще юношей тогда тоже был с ним и заметил то же, что и он.

Хельмеке Шмидт на протяжении 30 лет держал в Риге каменный дом, который он все еще содержит, и никогда не знал о тех обложениях, которые недавно введены. Он торговал на многие тысячи, так же поступал и господин Генрих Уленброк, как и господин Иоганн Плесков. И он имел хорошую надежду на торговлю с ними [с русскими], и насколько ему известно, с него только раз взяли 2 гульдена за то, что он сделал прибыль как бюргер, то есть имел свободу [торговать] и вывез с господином Генрихом Уленброком на корабле соль, сельдь и прочее.

Готке Энгелынтеде никогда

(28/2, fol. 10v.) ничего другого не знал и не слышал, но только то, что купцы из Ганзы во всех городах Ливонии пользуются такой же свободой [торговли], как и их граждане.

Под этой записью подписались также Ханс фон дер Аа, Бальтазар фон Дален, Детлеф Раймерс, Госсен Тудинкхузен, Хельмеке Пилекельн, Генрих Геллинкхузен, Даниель Шровер, Генрих Татендорф, Иероним Брокхузен, Ганс Хермелин и Ханс Ниеман.

Из того, собственно говоря, также следует понимать, что русская торговля была свободной

(28/2, fol. 10r.) и что русские всегда и повсюду более охотно желали вести дела и торговать с купцами из заморских городов, чем с жителями страны [Ливонии], чего, однако, не могло бы быть, если б заморяне (Uverseeschenn) не имели свободы вести дела и торговать с русскими.

К тому же, когда недавно отправляли к великому князю [Московскому Ивану IV] посольство, чтобы вновь сделать свободной [торговлю] солью, и в тот раз с этим великим князем сотворили мир, или крестоцелование[130], то все расходы, какие случились во время посольства, были возложены на [купцов] Любека и их товары, и купцы в Любеке в настоящее время должны были их оплатить, а ведь если бы их торговля с русскими не была свободной, разве б они позволили себе обременять себя и свои товары таким образом.

А случись в том какой-либо спор со стороны неганзейцев, тогда следует придерживаться указаний старых рецессов.

(28/2, fol. 11v.) Далее: по каким поводам следует вести дела с ливонцами.

Далее: в старинных и многочисленных рецессах обнаруживается, что ливонские города не должны брать или принимать молодежь и служителей из чужих наций для поддержания торговли под страхом утраты городских и купеческих свобод и прав.

Далее: чтобы никто из тех, кто не принадлежит Ганзе, не смел учить в Ливонии [иностранные] языки.

Далее: чтобы также никто из неганзейцев не мог в Ливонии иметь дела или вести торговлю иначе, кроме как только в городах, расположенных у моря. Все приведено согласно заявлению здесь представленных статей из рецесса городов [ганзетага], но ничего из того не соблюдалось.

Записка с указаниями стоимости взвешивания ганзейских товаров, предположительно, в Ревеле; служит приложением к нижеприведенной статье, касающейся проблем с взвешиванием ганзейских товаров (№ 4). Ревель (?), не датирована. Подлинник

(28/3, fol. 12v.) Сколько следует давать с товаров за взвешивание.

Далее: пенька, олово, лен — за шиффунт.

Далее: за шифф[унт] воска [стоимостью] свыше 6 шиллингов] за взвешивание по 4 пф[еннига] с каждых 6 шил.

Далее: за один круг воска — 6 пф.

Далее: за бочку пеньки — 6 пф.

Далее: за шиффунт олова — 1 шил.

Далее: за мешок перца необработанного (молодого) — 1 шил.

Далее: за 1 фунт шафрана — 1 пф.

Далее: за все пряности, а именно гвоздику, мускат и подобное за 4 фунта — 1 пф.

Далее: за миндаль, изюм, лук, квасцы, анис за сотню — 2 пф.

(28/3, fol. 12r.) Далее: за шиффунт пушек и колоколов — 1 шил.

Далее: за малый мешок шерсти — 2 шил.

Далее: за большой мешок шерсти — 3 шил.

Далее: за шиффунт шерсти или шелка — 6 шил. Далее: шиффунт больших котлов стоит 8 пф.

Далее: за один моток проволоки — 3 пф.

Далее: за одну бочку льна свыше 4 шиффунтов веса — 4 шил.

Далее: за бочку свыше 8 шиффунтов и [повреждение текста] пять лиспутов с деревом — 6 шил.

Далее: за бочку соленых кож — 4 шил.

Далее: за бочку жира — 1 шил.

Далее: за бочку тюленьего жира весом в 1 шиффунт — 4 пф.

Продолжение жалобы купцов Любека на ущемление их русской торговли в ливонских городах (см. № 1), в частности, на удорожание взвешивания товаров, перенастройку шкалы грузовых весов, удорожание фрахта кораблей, введение разметки прибрежного морского пути кеннингами, запрет продавать ганзейскую соль с кораблей, изменение порядка торговых сделок в ущерб «заморским» ганзейцам и др. Любек, 1551 (?). Подлинник

(28/4, fol. 13v.) По поводу статьи о взвешивании и том, что купцы в наивысшей мере обременены, поскольку в старину обычным было давать за один мешок перца на весах 1 рижский шиллинг, позже — 4 шиллинга, а ныне уже 1 рижскую марку.

Далее: за шиффунт воска прежде давали 1 шил., ныне же 9. Далее: за шиффунт льна и пеньки 1 пф., теперь же 6 рижских пф. и, как прежде, к Рождеству должны давать солью, свинцом, оловом, медью и прочими товарами.

Далее: также купцы, если они приняли на весах в ливонских городах воск, жир, лен, пеньку и другой товар и доставили в свои амбары (steinhuser), а после, если захотят вывезти их водой, то должны те же самые товары вновь взвесить, будто раньше этого не было, и заплатить столько же весчего.

Далее: в Ревеле в прошлые времена также имелось обыкновение на каждый шиффунт веса жаловать [бесплатные] пять лиспутов[131], ныне же [оплачивают] ровно столько, сколько указывают весы. Если здесь в Любеке [на одно деление весов]

(28/4, fol. 13r.) приходится 4 ½ лиспута чего-либо, то там [в Ревеле] получается 4 лиспута товара, что является большим урезанием.

В ответ на это господа Ревеля дали понять о своем удивлении, что [любекские] купцы на это жалуются, тогда как господа Любека мало говорят о том, что им самим также надобно избавить свой город от новшеств и воздерживаться от всего необычного.

Далее: господа Любека и прочие в том были обременены не больше, чем они [ревельцы], а они сами или их [сограждане] не больше, чем [заморские] купцы, и господа Любека равным образом не пожелали спросить у господ Ревеля, что раз тем во благо своего города нужно было обложить [поборами] чужеземцев, а также их [любечан], то почему же они того не сделали, а повысили весчее. А вот если бы они еще с тем большим расположением отвратили своих бюргеров от жалоб, что, мол, воск и сало маркируются и взвешиваются в Дерпте, тогда как это, согласно старине, совершалось у них.

Далее: они не осознавали, что за них возьмутся таким образом, в случае с тайком произведенным урезанием [шлипера на грузовых весах],

(28/4, fol. 14v.) чтобы они свои весы ни на какой скрытый шлипер не настраивали, ведь поскольку меры и вес [даны] Божьим судом, то пусть они придерживаются их так охотно, как это только возможно, равным образом в отношении как своих, так и любекских купцов. И пусть также будут неизменными пунды и лоды[132], которыми завешивали много лет назад до перенастройки весов, пока их берегли от подобных надбавок.

На это надо сказать и отвечать, что если дело обстоит так, как пишут господа Ревеля, что пунды и лоды якобы неизменны, то пусть это так и останется. В завесах, однако, с большим основанием было обнаружено много чего другого, в связи с чем следовало бы привлечь старую книгу замеров (Sleper).

Далее: как это также случалось с солью, некоторые [люди] прибывают, чтобы, как это хорошо известно, ежедневно получать ее с кораблей.

Далее: по поводу того, что господа Ревеля показали о повышении там весчего, так с повышением весчего там в Ревеле и здесь в Любеке все обстоит совершенно неодинаково, коль скоро в Ревеле оно возросло с одного до 37 рижских шиллингов.

(28/4, fol. 15v.) По поводу кеннинга[133] и башни [больверка], которую надо возвести, а также учреждения необычных портовых денег (havenn gelde), которыми корабли облагаются совершенно обременительным образом, а именно с 50 ластов по три рижских марки, а с сотни ластов шесть марок. Если корабль больше, то [с него берут] 98 марок и в дальнейшем, как бы часто он ни приходил, с него следует давать те же деньги, которые поистине не маленькие.

На это господа Ревеля ответили, что им непонятны жалобы купцов и что невозможно терпеть то, что происходит во благо лишь одному и что для купцов не должна быть слишком обременительной выплата таких денег, а еще в дополнение к тому позволяют себе требовать, чтобы кеннинги нельзя было легко устранять, про что они еще недавно у себя говорили, и да будет им известно, что тем самым они [господа Ревеля] вопреки всему обеспечивают себе свою свободу, и поэтому им [любечанам] не следует жаловаться так сильно.

(28/4, fol. 15r.) На это господам Ревеля следует указать и сказать, что господа Любека не отказались от того, что им надлежит делать в связи с кеннингами, но раз им следует содержать их гавань и больверк, то им в связи с тем следует ввести это необычное обложение (ungewontliche beschattinge) их [любекских] кораблей, как бы это ни было для них обременительно, а также как бы им ни хотелось подобное устранить.

(28/4, fol. 16v.) По поводу обременений, которые встречаются [любекским] купцам в связи с обмазкой бочек с жиром (?), из-за чего купцы несут значительный убыток, следует просить о предоставлении обычного обмена.

На это господа Ревеля отвечали в своих письмах, что, пока они это здесь не обсудили, было б очень хорошо внести в то изменения, а также что им очень хочется тому посодействовать, насколько это в их силах. Надо сказать, что обременений в том [в торговле] еще много больше, и по этой причине также надо потребовать, чтобы [господа Ревеля] вместе с господами Дерпта и Нарвы выступили за то, чтобы эти обременения устранить и [ганзейские] купцы тем самым не остались бы без прибылей.

(28/4, fol. 16r.) Статью о том, что [торговля] солью, которую отсюда [из Любека] везут водой в Ревель, там по обычаю была свободной и не облагалась пошлинами, а ныне с каждого ласта[134] соли, если она идет на вывоз, следует платить один фертинг, господа Ревеля просмотрели и оставили без ответа.

Надо еще раз потребовать, чтобы подобные обложения были устранены.

(28/4, fol. 17v.) Под конец [любекские] купцы еще жалуются, что недавней зимой в Дерпте два бюргера и гезеллен должны были от своего лица верифицировать [сделку], на что им там в Дерпте от бургомистра дали расписку в том, что товары, выменянные в Дерпте у русских, принадлежат совместно только им, бюргерам и гезеллен из Риги и Ревеля, а также что никто, будь то в Любеке или еще где, не предпринимал с ними машупии (maschuppie) и не имел в том доли или части, из чего можно явственно углядеть, что ливонские города не думают ни о чем другом, кроме как о том, чтобы основательно навредить [заморским] купцам.

Выдержка из рецессов Любекского ганзетага 1554 года по поводу восстановления в Новгороде ганзейской конторы (Немецкого подворья) и отправки в связи с тем посольства к великому князю Московскому и царю Ивану IV. В качестве обоснования приводится рецесс ганзетага 1549 года, доклад бургомистра Риги Юргена Палена о серьезной угрозе конкуренции со стороны неганзейцев и важности Новгородской конторы для ганзейской конторы в Нидерландах. Финансирование предполагается произвести в счет «фунтовой пошлины» (пунтцолля), но для успеха ее взимания ливонским городам, на которые по традиции возлагалась ответственность за организацию посольства в Москву, предписывалось отказаться от «ливонских обременений» в отношении «заморских» ганзейцев. Любек, 1554 год. Копия 1556 года (?)

(28/5, fol. 18v.) Выдержка из рецесса 1554 года «на Эрмита» [6 октября].

(на полях: По поводу учреждения Новгородской конторы[135] и отправки посольства в Москву[136].)

(28/5, fol. 19v.) Выдержка из рецесса 1554 года о новгородской конторе.

И единодушно одобрено, что хотя пока в силу разных причин еще нельзя принять решения относительно удобного места для [ганзейской] резиденции, желательно ли содержать ее в Брюгге или в Антверпене[137], предварительно надо поднять и обсудить дело Новгородской конторы и по нему принять решение, и для того желательно вновь заслушать господина рижского бургомистра о том, каковы размышления и указания на этот счет со стороны трех ливонских городов.

На что его почтенство первым делом показал относительно восстановления Новгородской конторы от имени их [ливонских городов] руководителей и старшин, что почтенные города должны в достаточной мере помнить [выдержку] из недавно здесь принятого рецесса [15]49 года[138] из доклада господина бургомистра Юргена Палена, в то время ратмана Риги, порученном [ему] в той связи и правдивом относительно угрозы, и он излагает

(28/5, fol. 19r.) дело именно так и не иначе. К тому же хотелось бы чрезвычайно позаботиться о том, чтобы товары, а именно белку и прочую пушнину, которые прежде доставлялись в Новгородскую контору и обыкновенно представляли собой самую благородную торговлю, а ныне перешли в руки множества людей — литовцев, краковцев, пассаусцев и прочих, которые ее [пушнину] держат в своих руках и доставляют в Лейпциг и прочие места, ныне можно было бы вернуть из рук [чужих] людей и доставлять лишь в Новгородскую контору. К тому же надо хорошенько озаботиться тем, что великий князь [Московский Иван IV], хоть и произнес много любезных слов, вряд ли станет ее содержать, но чтобы [ганзейские] купцы собственными персонами вместе с товарами могли безопасно ее посещать и иметь там резиденцию.

После этого доклада все прочие господа советники [участники ганзетага] с согласия господ Риги посовещались и вынесли следующее суждение, которое господам

(28/5, fol. 20v.) рижским посланцам, в свой черед, было передано через господина любекского бургомистра, чтобы все почтенные советники поняли то, о чем его почтенство [бургомистр Риги] уведомляет их старшин от имени всех трех городов: Риги, Ревеля, Дерпта, а именно о воссоздании Новгородской конторы, а также о пунтцолле, и чтобы они это основательно обсудили и взвесили, и хотя уже ныне ими отмечено, что их начальники и старшины по некоторым приведенным причинам не сочли разумным восстановление Новгородской конторы и отправку по этому поводу посольства к великому князю, а также жалуются на учреждение пунтцолля в своих городах. Но поскольку от великого князя при посредничестве почтенных господ Ревеля уже получена сопроводительная грамота, все почтенные советники сочли благим и необходимым решить, что следует скорейшим образом подготовить посольство к великому князю, чтобы можно было восстановить контору в Новгороде и

(28/5, fol. 20r.) таким образом вернуть [новгородский] стапель в руки ганзейцев, и таким образом его могли бы придать конторе в Брюгге или туда, где еще может располагаться [ганзейская] резиденция в Нидерландах; и чтобы можно было по необходимости установить пунтцолль в двух городах, как это было в обычае в подобных случаях всегда; и коль скоро этот пунтцолль взимается лишь с товаров купцов Ганзы, а не с товаров подданных других государей и его императорского величества [Карла V Габсбурга], то пусть они [господа Ревеля] законным образом наложат на них некоторые обременения или новые поборы, ибо без этого подобное для них будет свободным, и им, если уж о том подумать, нельзя будет помешать или воспрепятствовать. Это будет, однако, для всех почтенных городов слишком обременительно, что ни в коем случае нельзя будет долго терпеть, и потому ими ничего другого не отмечалось, кроме того, что они, подобно прочим, посчитали разумным восстановить контору в Брюгге и содержать [там] резиденцию, и раз уж невозможно случится тому, чтобы

(28/5, fol. 21v.) все стапельные товары (Stapel guder)[139] бесперебойно доставлялись в контору [Брюгге], им показалось неразумным восстанавливать Новгородскую контору, как и учреждать в их городах обременительный пунтцолль, поскольку ныне такие товары все равно, как и прежде, русскими доставляются в Новгород, а оттуда купцы всех ганзейских городов, которые получают свои прибыли и ведут дела в конторе Брюгге, доставляют их в три [ливонских] города. И невзирая на неудовлетворительное состояние Новгородской конторы, купцы всех ганзейских городов на протяжении многих лет могли свободно покупать эти [русские] товары еще и в трех [ливонских] городах, как и их бюргеры, и беспрепятственно вести торговлю с русскими, однако ныне, и чем дальше, тем больше, они начинают подобное купцам всех [ганзейских] городов в своих городах не разрешать и таким образом препятствовать их обычным свободным прибылям совершенно не по-дружески и не по-соседски; и они [любечане] много раз сильно жаловались на то, что принадлежавшее всем почтенным [ганзейским] городам ныне должно принадлежать лишь некоторым. Подобное ведь воспринимается чем дальше, тем более тяжким бременем, которое для почтенных городов чрезвычайно тягостно, и тем самым

(28/5, fol. 21r.) предрешается необходимость восстановления Новгородской конторы и отправки посольства к великому князю [Ивану IV], что, однако, должно быть ими утверждено, и в связи с этим им следует отложить некоторые приказания для того, чтобы все купцы ганзейских городов, как повелось со старины, могли бы там [в Ливонии] у русских свободно покупать и продавать.

Как бы там ни было, следует лучше оставаться с друзьями, чем с чужаками, которых, однако, не надо отстранять, ведь в Новгороде все еще считается ненужным обсуждать допуск для всех купцов, как и для них [ливонцев], к другим подходящим местам и дорогам, чтобы там свободно торговать с русскими, однако этим [отменой запретов] до сих пор не хотят воспользоваться во имя старинного родства и ради блага их городов. К тому же они [ливонцы] должны понять, ведь если до великого князя дойдет, что русским не позволяется свободно торговать с заморянами в их [ливонских] городах, то ничего хорошего для них не будет, и из этого, как хорошо известно, для них и их городов не может последовать никакого благорасположения [великого князя]. По этому поводу еще раз от имени всех советников [участников ганзетага]

(28/5, fol. 22v.) было высказано дружеское пожелание, чтобы они здесь справедливости ради соблаговолили поступать и вести себя по-соседски.

На это господин рижский бургомистр указал, что они решили по поводу восстановления Новгородской конторы и отправки посольства к великому князю и что он только и получил [в качестве указания] от их начальников и старшин в совете Риги, но что касается пунтцолля, то тут нужен приказ всех трех городов [Риги, Ревеля, Дерпта], а по поводу свободной торговли с русскими, то где-то два года тому назад господам любекским посланцам в связи с тем было представлено доброе решение[140], на которое тем, без всякого сомнения, хорошо бы ссылаться, причем хотелось бы, чтобы они его сохранили, и у него [бургомистра] нет никакого другого указания, кроме как того, что торговля с русскими, которая прежде [сосредотачивалась] в Новгородской конторе, быстро переменилась, перешла в руки множества чужих людей и чужие нации ее добиваются, а чтобы этого не случалось в большом количестве в их [ливонских] городах, ныне [там] двери и окна открывают не каждому, и от получения ими [любечанами] там прибылей вровень с их бюргерами

(28/5, fol. 22r.) следует избавиться, что, справедливости ради, нельзя вменять им [ливонским городам] в вину. И еще раздавались всякие пересуды о попадании стапельных товаров в их городе [Риге] в руки голландцев и прочих чужих наций, и господин рижский бургомистр на то дал ответ, что если в их городе им [чужакам] это не разрешать, то они отправятся в Дюнамюнде[141] и там будут получать все для себя необходимое, чему они [рижане] не смогут воспрепятствовать, и те останутся при своих прежних прибылях и будут настаивать на своих правах, и он [бургомистр] просил занести это в рецесс. И было оставлено [в рецессе] наряду с решением всего совета об отправке посольства к великому князю и утверждении пунтцолля, и по вопросу о пунтцолле было единогласно одобрено [извлечение] из рецесса 1453 года, согласно которому со 100 рижских марок следует выплачивать один фертинг, и зачли копию доставленной сопроводительной грамоты [для посольства в Москву].

И после прочтения [этого] при посредничестве господина любекского бургомистра было представлено, что, как явствует из прочтения указанного рецесса, дело с пунтцоллем не является новшеством, но

(28/5, fol. 23v.) было старинным обычаем, который следует таковым и оставить, а что касается посольства [в Москву] силами посланцев некоторых городов, оно должно состояться, как это решили здесь [в Любеке] в прошлом году[142], и наряду с почтенным советом Любека это предписывается Кёльну, Гамбургу, Кёнигсбергу, Риге, Ревелю, Дерпту. Также при этом должно остаться законным то, что одобрили все советы за исключением одного, [а именно] почтенные господа Кёльна, которые имели прямое отношение к посольству, указали, что подобное [сообщение] доставили их начальникам и старшинам в прошлом году, но они ввиду дальности расстояния не смогли того одобрить и просили их по дружбе вновь от этого освободить, о чем просили также и господа Риги и указали, что они также готовы одобрить пунтцолль и в отношении него не вносить каких-либо других изменений кроме тех, что им прикажут три почтенных [ливонских] города, и хотя ныне почтенные господа Кёльна, равным образом и господа Риги, заявили об отказе, несмотря на это они [участники ганзетага] вновь посчитали благим и разумным, а также настояли, чтобы почтенные господа Кёльна ради большего уважения, хоть они и проживают дальше [других] заморян [от России], соизволили вместе с другими организовать посольство и

(28/5, fol. 23r.) наилучшим образом потребовать и представить его перед своими начальниками и старшинами; и они с одобрения и по поручению своих старшин согласились возглавить его и вести записи, которые будут ежедневно давать разъяснения вашему почтенству по этому вопросу и не только.

А что касается почтенных господ Риги, то им сказали, что раз они в предыдущие годы вместе с другими назначались в посольство, то и сейчас видится благом, чтобы они в качестве главы трех ливонских городов, знающие положение дел в стране [Ливонии], приняли бы участие в посольстве, и они должны были наилучшим образом ходатайствовать о том перед своими старшинами, как того, однако, не суждено было случиться. После этого был представлен некий пункт из инструкции, которую следовало вручить посланцам, и среди прочего вынесено на обсуждение, надо ли также требовать [возмещения] старых убытков[143], а также следует ли в дополнение к

(28/5, fol. 24v.) привилегиям, которые имеются в стране [России], пожелать еще большего ради удовлетворения потребностей и безопасности купцов, и что касается старинных убытков, требовать их [возмещения] было признано неразумным, поскольку есть желание отправлять посольство для утверждения и продления привилегий и свобод, а кроме того, чтобы в связи с этим можно было б очень хорошо поразмыслить, какими способами можно было бы обеспечить себе большую безопасность для будущих поездок [в Москву]. И поскольку [вопрос] о привилегиях стоит на первом месте, хорошо было бы в первую очередь разузнать и послушать, что за привилегии имеются в стране [России], а затем [получить выдержки] из рецессов, в которых раньше излагался вопрос об убытках, чтобы на их основе тем лучше составить инструкцию. Все последующее было перенесено на 7 часов.

Утром в субботу, когда господа советники [участники ганзетага]

(28/5, fol. 24r.) вновь собрались, прежде всего зачли [выдержки] из рецесса 1498 года[144] о переговорах с русскими посланцами по поводу убытков, в которых содержатся русские жалобы, а также ответы [ганзейских] городов с жалобами на русских, которые они [участники ганзетага] обсудили, следуя необходимости, в речах и ответах; затем то, что особо обсуждалось в совете со стороны Любека, а именно привилегии сына короля Ярослава[145], затем крестоцелование 1472 года[146], затем копия сопроводительной грамоты от епископа и города Новгорода, затем купеческие статуты и шрага св. Петра[147], и в них по поводу привилегий или свобод не было замечено ничего особенного, но было очевидно, что в той стране [России] никто [из ганзейцев] не обременен никакими пошлинами или необычными поборами, как в Германии, и также обратило на себя внимание, что чаще всего эти [привилегии] предполагают надежную безопасность персон и товаров, а также то, что, весьма вероятно, еще гораздо более существенные и большие [сведения] о том могут иметься в ливонских городах, а потому посланцам в свой черед надо было б там о них справиться.

(28/5, fol. 25v.) Далее при посредничестве господина любекского бургомистра было также решено обсудить и назначить время, когда желательна отправка посольства.

Далее, поскольку следовало почтить великого князя и прочих бояр, [надо определить], какие это будут подарки. Далее, откуда на это, а также на расходы посольства, следует взять денег, поскольку пунтцолль прежде следующего года не может быть учрежден. Далее, сколько и каких персон должен прислать каждый делегирующий [послов] город. Далее, что господам Риги и Дерпта стоит написать, чтобы до прибытия послов они постановили отправиться в Ревель, чтобы вместе можно было бы переговорить относительно старинных привилегий, свобод и прав почтенных ганзейских городов [в торговле] с русскими, имеющихся в ливонских городах, чтобы обсудили и прежде всего собрали сведения о том, что [из этого] у них должно соблюдаться,

(28/5, fol. 25r.) или, буде то возможным, им надо сговориться о другом месте в Ливонии, где [ганзейские] купцы могли бы иметь свободную торговлю с русскими, и по этому поводу переговорить. Далее господа Ревеля рекомендуют также написать про то же самое почтенным господам Кёнигсберга, чтобы они к определенному времени могли подготовиться к посольству. Далее хотелось бы объединить [мнения] по поводу инструкции и произвести сравнение или предоставить посланцам [участникам ганзетага] полномочия принять решение о том вместе с назначенными в ливонских городах [лицами].

И поскольку голоса в том разделились, по состоянию дел было одобрено [утверждение] контрибуций (uthschott)[148], по поводу которых все здесь по мере необходимости могли узнать из привилегий и старинных трактатов, переговорить и на общем совете принять окончательное решение, а для того [посольства] наряду с почтенными господами Любека были делегированы почтенные господа из Кёльна, Гамбурга, Данцига и Риги.

(28/5, fol. 26v.) И что касается инструкции, то она хоть не могла быть здесь окончательно установлена, однако в связи с ней назначенным послам следовало дать полномочия согласовать [ее] в Ливонии с [ливонскими] городами, а если [их] господам будет приказан сбор контрибуции, то включить в инструкцию соответствующий пункт, а также обменяться мнениями относительно других пунктов.

Что касается количества персон для участия в посольстве, то признано благим, чтобы каждый депутирующий город прислал одного члена совета.

То, что следует произвести предварительную оплату расходов на подарки и особенно на посольство, коль скоро в [положении] о контрибуциях написана особая статья по оплате произведенных таким образом расходов, отложили до ее обсуждения.

Выдержка из рецесса Любекского ганзетага от 25 июля 1559 года в связи с обращением к нему представителей ливонского магистра Вильгельма фон Фюрстенберга, Риги и Ревеля с просьбой о помощи в войне с Россией. Любек воспользовался этим обстоятельством для обсуждения вопроса о «выборгских плаваниях» ганзейцев, которым препятствовал Ревель, и защите прав «заморян» на свободную торговлю. По поводу оказания военной помощи указано, что Ливония является провинцией Священной Римской империи и, согласно имперскому «земскому миру», ее оборона находится в ведении императора и других европейских государей. Любек, 1559 год. Подлинник

(28/6, fol. 27v.) Выдержка из рецесса 1559 года на Якоба-апостола [25 июля] по поводу настоящих переговоров господина ливонского магистра и городов Риги и Ревеля с посланцами городов всей почтенной Ганзы.

(28/6, fol. 28v.) Выдержка из рецесса 1559 года «на Якоба-апостола».

Наряду с этим [зачли] ответное письмо почтенных [господ] Ревеля, которое, как сказано, было передано до полудня; наряду с ним были оглашено другое письмо с указанием причин, по которым они [господа Ревеля] дерзнули оснащать своих каперов (uthliggere) против выборгских гостей, [а также] приказ господина магистра [Вильгельм фон Фюрстенберг], равно и копия договора, который здесь в Любеке был принят обеими сторонами. Ныне господин бургомистр Любека в связи с необходимостью ответа пожелал предоставить эту грамоту противной стороне [Ревелю], однако без предварительного решения господ посланцев советов [участников ганзетага] он не мог получить одобрения того, и господа с обеих сторон оттуда удалились.

После того как они снова туда пришли, им [представителям Ревеля] через господина доктора из Кёльна[149] было представлено это заключение.

Также господа посланцы [участников ганзетага] из представленной жалобы и ответа [на нее] поняли [суть] спора обоих советов [Любека и Ревеля] и решили, что по представленным делам неразумно и не нужно для продолжения дискуссии публиковать еще грамоты, поскольку уже прежде почтенным господам Ревеля была предоставлена желаемая грамота противной стороны, и потому они не должны жаловаться на почтенных господ Любека, и ответ им со стороны господ Ревеля на этот раз также не мог последовать, поскольку все, что касается торговли в целом (Principali handeil), находится в ведении конфедерации (Confoederation),[150]

(28/6, fol. 28r.) и все разногласия, которые могут случиться между городами, следует урегулировать прежде всего с помощью обоюдной дружбы или договора по-доброму, в связи с чем хочется надеяться, что этот путь и будет избран в первую очередь, и господа посланцы [участники ганзетага] будут готовы охотно позволить использовать для этого себя, а тем временем в протокол этого заседания была включена статья о плаваниях в Выборг. Дружеское мнение господ посланцев было таким, что эту статью следует взять на руки и по ее поводу проконсультироваться.

Тем самым обе стороны были удовлетворены и пожелали для себя [определиться] с местом для доброго обсуждения, и к удовольствию обеих сторон было уставлено, какие города захотят представлять каждую сторону, однако господин бургомистр Любека заявил, что Выборгская грамота[151], которую ныне господа Ревеля так упорно требуют, была прислана им на квартиру, но они не захотели ее принять.

И поскольку на этот раз дело продлилось до вечера, вопрос о выборгских плаваниях был отложен до следующего раза; зачли только грамоту с жалобой Антона Колера ко всем посланцам советов [участникам ганзетага] против Ганса Лофхагена, в которой он просил о ходатайстве перед князьями Померанскими, которые склоняются в его сторону, и на том заседание закончилось.

(28/6, fol. 29v.) В понедельник утром 28 августа в 7 часов, когда были затребованы вышеназванные посланцы господина ливонского магистра, им совместно с почтенными господами Риги и Ревеля через господина доктора из Кёльна [Генриха Зюдермана] был предоставлен следующий ответ.

Посланцы всех почтенных ганзейских городов в прошлом году в это же время также имели сообщение от посланцев высокочтимого и могущественного князя, господина ливонского магистра, и обоих городов — Риги и Ревеля — о тяжелом и угрожающем состоянии земель Ливонии[152], о котором долго повествовалось, и то, что в связи с тем видится желательным, было выслушано и воспринято с подлинным разумением, а также в связи с тем было высказано доверительное и соседское сочувствие [Ливонии по поводу начала войны с Россией].

И они со всей обстоятельностью приняли к разумению такие величайшие притеснения наряду с силой и могуществом врага, а также взвесили и обсудили, как и каким образом помочь угрожаемой стране [Ливонии] и [ее] городам, чтобы от такого бремени, притеснения и угрозы они могли вернуться к миру и спокойствию.

Они ведь находят, что вязать и разрешать[153] есть дела великие и сверхважные, коль скоро страна [Ливония] является провинцией Священной Римской империи, а также поскольку она очень близко расположена к прочим ближним государям, королям, князьям и господам, сословиям и городам, то врагу, от которого да убережет милосердный Господь, следует дать почувствовать ее [империи] волю.

(28/6, fol. 29r.) То, что всем им [ганзейцам] из этого последует невосполнимый урон и погибель, каждый разумный [человек] сам должен хорошо понимать, но почтенные посланцы ныне еще не заметили, что в этой связи его Римское императорское величество [Фердинанд I Габсбург] совместно с курфюрстами и князьями, а также со всеми сословиями Священной [Римской] империи, а равным образом и прочими соседними государями, королями, князьями и господами в особенности королевскими величествами Польши, Дании, Швеции, князьями Пруссии, Померании и Мекленбурга с другими из окружения страны [Ливонии], в особенности вышепоименованные и еще последующие получат удовольствие, если Вседержитель соизволит возвратить мир и спокойствие; они склонны к спасению страны [Ливонии] оказанием утешения, помощи, содействия и облегчения, и так или иначе, но без этого предполагаемая помощь со стороны почтенных [ганзейских] городов ввиду великой и упорной силы врага может стать малозначительной или совсем ничего не стоящей. И потому эти почтенные посланцы раньше и прежде, чем они это выслушали и обсудили, не могли ни пояснять свои замыслы и распоряжения, ни принять решения. Если же их известят о необходимости и настоятельности того, то они затем пожелают узнать о приказе своих господ и начальников.

В связи с этим ответом посланцы [участники ганзетага] размышляли, делали предложения и поддержали его, как они это и ныне продолжают [делать] совместно с обоими городами, Ригой и Ревелем, а тем временем было зачтено предписание герцога Померанского, господина Бернима,

(28/6, fol. 30v.) для одного из его княжеской милости подданного по имени Герт Штевен по поводу этим Штевеном доставленной почтенному совету Любека жалобы на несколько дурных лакенов[154] и одного корабля, на которую ему было приказано получить ответ почтенного совета Любека.

Когда посланцы вернулись, им наряду с их милостивыми князьями и должностными лицами в благодарность за большую склонность к дружбе и сочувствию предоставили следующий ответ.

Как потом в достаточной мере заметили посланцы почтенных советов, они не сомневаются в большом и чрезмерном обременении, в котором ныне попустительством Всевышнего оказались земли Ливонии, и что вместе с тем возлюбленным Господом предоставлена некая выгода из-за татар[155] с надеждой на улучшение [положения], благодаря чему мощь врага не столь велика, какой бывает в понимании друзей наивысшая и крайняя беда. И каким образом следует спасать эти самые [ливонские] земли, надо обстоятельно обдумать, как и то, что при настоящем положении дел это может обеспечить небольшая помощь, пока он [Иван IV] в другой раз не напал со многими тысячами [войска]. В связи с этим окончательная убежденность и вера их милостивого господина [ливонского магистра] были [таковы], чтобы господа посланцы [участники ганзетага]

(28/6, fol. 30r.) подобное приняли к сердцу и разуму, чтобы от столь бесчеловечного врага, который охотно доказывал свои тиранические, кровожаждущие устремления в отношении всех этих [ливонских] земель и городов, они были защищены и ограждены, и если они [ганзейцы] и дальше захотят отказывать и затягивать [оказание] помощи, то ощутят и обретут в ордене столь же жалкий пример [отношений] с русскими, как у Венгрии с турками[156]. Ныне ведь желательно, чтобы они [участники ганзетага] уяснили себе, какую поддержку на сей раз следует предполагать со стороны его императорского величества [Фердинанда I Габсбурга] и всех имперских сословий, равным образом и от других, особенно от соседних королей и князей, а именно [государей] Польши, Швеции, Пруссии, Померании. У них по этому поводу не было приказа, им, вероятно, было про то неизвестно, но они определенно знали, что их милостивые господа [ливонские ландсгерры] с [их] посольствами к его высокочтимому императорскому величеству вместе со всей империей, а также к другим королям, князьям и государям не жалели всевозможного человеческого старания в надежде, что дела будут широко разбираться на нынешнем рейхстаге [в Аугсбурге], чтобы бедные угрожаемые земли [Ливонии] не были забыты без помощи, но как и какими мерами это должно быть произведено, от них ныне сокрыто. Польша и Швеция также не смогут протянуть руку помощи, а по поводу мирных инициатив, с которыми они

(28/6, fol. 31v.) обращались к великому князю [Ивану IV], в настоящее время сведений еще нет.

Но как бы то ни было, все почтенные города сделали благосклонное обещание высказать на этом съезде свое окончательное соображение.

Вследствие чего их настоятельнейшая просьба состоит в том, чтобы тому было дано обычное следствие, невзирая на то, что посланцы не смогли под присягой дать объяснение поставленным вопросам по заслушанным делам. Этого их милостивый господин [ливонский магистр] никогда не забудет милостью. Они также очень хотят это заслужить.

Господ посланцев советов ныне побуждают это мнение вновь обсудить, но коль скоро время почти истекло, они ввиду важности дел не смогли обрести окончательного единства. Посланцам до положенного времени, когда можно будет принять решение об окончательном ответе, предложили отдохнуть.

Дополнение к выдержке из рецесса ганзетага 1559 года (№ 6) с ответами ганзейских городов на упреки Риги и Ревеля за отсутствие помощи и указанием, что ливонские города сами виноваты в своем бедственном положении, поскольку в 1554 году ганзетаг одобрил посольство в Москву и учредил в этих целях фунтовую пошлину, но именно ливонские города сорвали эти планы. Вместо оказании помощи им предлагалось не препятствовать «выборгским плаваниям» «заморских» ганзейцев и избавить от обременений их русскую торговлю в ливонских городах. Любек, 1559 год. Подлинник

(28/7, fol. 32v.) Извлечение из рецесса 1559 года «на Якоба-апостола» [25 июля].

Во вторник утром 29 августа в 7 часов, когда господа посланцы советов совещались по поводу ливонских возражений, чтобы проконсультироваться и прийти к единому решению по поводу окончательного ответа, почтенные господа Риги и Ревеля отсутствовали, а тем временем после долгой дискуссии и многих обсуждений все почтенные посланцы советов на следующий день совместно вручили посланцам господина магистра ответ, который приведен далее.

(на полях поздняя приписка: NB. Ливонские города сами дали повод к погибели Ливонии) Посланникам обоих городов Риги и Ревеля, когда они появились, это мнение было представлено через господина доктора из Кёльна [Генриха Зюдермана].

Все почтенные посланцы советов как устно, так и письменно, обращались к ним по поводу тяжелого положения страны Ливонии, а также плаваний в Выборг, и пытались достаточно [о том] узнать. Ныне не без этого, и они сами узнали, что дела достигли того, что нелегко найти средства для устранения таких тягот, хотя посланцы сообща обсуждали все справедливые меры, с помощью которых дела можно уладить и им помочь. Тем не менее ныне обнаружилось, что сами [ливонские] города дали повод к этому разрушению и скорбям тем, что причинили этим [заморским] городам и их купцам сокращения и разрушения в их торговле и предпринимательстве, которые для них [ганзейцев] на протяжении долгих лет у них [ливонцев] были свободными, благодаря чему ливонские

(28/7, fol. 32r.) города также достигли процветания и счастья, невзирая на то, что эти города на протяжении тридцати лет здесь в особых запросах письменно и устно приводили многочисленные ходатайства и просьбы, чтобы им в будущих несчастьях можно было бы себя обезопасить и сберечь. Все это ныне находится в большом пренебрежении и пущено на ветер, из-за чего они [ливонские города] не имеют сейчас больше ни утешения, ни помощи. Ныне им также напомнили, как старательно и доверительно четыре года назад все [ганзейские] города во имя их блага совещались о подготовке представительного посольства к великому князю, для нужд которого была уже составлена инструкция, назначены персоны, запрошены проездные документы и подготовлено все другое необходимое.

Это, однако, они [ливонские города] порушили и тому воспрепятствовали только тем, что одобренный пунтцолль, который мог быть утвержден без всякого для них ущерба, не пожелали ввести, чего все почтенные [заморские] города не предусмотрели. Ныне, однако, очевидно, что от них самих проистекла приносящая бурю погибель, много оскорблений и гордыни, о чем купцы этих [ганзейских] городов в договоренностях с ними словами и делами должны молчать. Но несмотря на то, эти [ганзейские] города из христианского сочувствия и соседской близости склоняются не оставлять их [ливонские города] без всесторонней помощи.

(28/7, fol. 33v.) Но если необходимо иметь мнение, что раз Всевышний, кто обязан желать возврата доброго спокойствия и мирного состояния, подобное добросердечие вновь, как и прежде, предал забвению и в известные обременения не хочет привнести благой перемены, то от всех городов не должно быть сокрыто, что в такой ситуации им следует полагаться на себя, вот потому-то они и дали посланцам обоих городов [Риги и Ревеля] заслуживающие доверия объяснения. После этого эти города захотели, насколько это для них возможно, в том себя надлежащим образом показать и в соответствии с тем своему рассудку вопреки заявили множество того, что касается совершения плаваний и торговли в Выборге. Было отмечено, что коль скоро эти [заморские] города не воздерживаются от торговли там, то это ни господину магистру, ни им [Риге и Ревелю] нимало не послужило и не помогло. Было бы [хорошо], чтобы чужие нации, а именно англичане, голландцы, фризы, шведы, датчане, поляки и литовцы, от того [от выборгских плаваний] также оказались отстраненными. По этому поводу было составлено письменное соглашение, которое следовало передать им [ливонским городам] для обсуждения того, какой собственный совет они могут дать в отношении этого, который [заморские] города хотели бы услышать, чтобы знать, как себя вести в отношении платежей [запрошенных ливонцами контрибуций].

В ответ на это посланцы обоих городов [Риги и Ревеля] попросили отложить их высказывания до следующего заседания и постановили при этом вернуться к делам утром.

В три часа пополудни, когда господа посланцы советов вновь собрались и господин любекский бургомистр

(28/7, fol. 33r.) напомнил об утреннем распорядке, почтенный господин Генрих Уленброк из Риги начал с дружеской благодарности за то, что почтенные посланцы всех городов при обсуждении бедствий своих соседей очень постарались ради спасения страны Ливонии без опаски прийти к такому суждению, из которого следовало, что ливонские города сами дали повод к прискорбному нападению русских, и, видно, не без основания московиты в своем послании об объявлении [Ливонии] войны (entseggenuß brieffe) поместили о том особую статью. Она поясняет, что дела велись без больших затруднений, однако поводом для войны послужили требования с пожеланием невозможной дани с Дерптской епархии[157] и наряду с тем предложение несанкционированной юрисдикции в отношении Рижской церкви, который был столь же невозможен.

В отношении пунтцолля почтенный совет Риги оказался [в 1554 году] особо непримирим, и потому его не смогли учредить. Однако для нужд посольства было испрошено [право] наряду с другими городами обременить также и их граждан [контрибуциями]. В связи с этим они просят благосклонно принять извинение, однако должны пояснить, что почтенным городам в отношении их старинного правопорядка следует себя успокоить, когда это ныне нарастающее военное бремя несколько умерится, в связи с чем их [ливонских городов] начальники и старшины в недавнем [15]51 году со всей справедливостью высказали свои надежды перед любекскими

(28/7, fol. 34v.) посланцами, а именно, что этим [ганзейским] городам следовало бы разрешить все то, чем они располагали со старины в случае, если это не противоречит их [ливонских городов] привилегиям, и для них [ливонцев], в свой черед, равным образом то же самое останется неоспоримым в этих [заморских] городах. То же самое им ныне хочется еще раз повторить и о том просить.

По поводу выборгских плаваний дело было справедливым образом разрешено, но они [Рига и Ревель] не в состоянии тормозить или препятствовать поездкам вовлеченных [в них] чужих наций, однако они пребывают в уверенности, что в связи с этим [делом] их милостивый государь [ливонский магистр Вильгельм фон Фюрстенберг] найдет понимание и совету королей, господ и князей особенно ввиду того, что сейчас ведутся переговоры с его величеством королем Польским [Сигизмундом II Августом] и в связи с тем нет сомнения, что они пойдут на пользу стране [Ливонии] и в этом случае обеспечат необходимое понимание. После этого почтенные господа Ревеля также указали, что от своих старшин и начальников они имеют приказ дать от их имени разъяснение, чтобы все почтенные [заморские] города их не оставляли, но как христианские соседи и друзья пожелали спасти, чтобы они [ливонские города] могли обратиться и вернуться в прежнее состояние, а [заморские] города затем все старинные свободы,

(28/7, fol. 34r.) которые имели прежде, вновь получили и стали ими пользоваться в размере, какой они запрашивали и о каком сообщали их посланцы на собрании всех городов [ганзетаге] [15]40 года.

(на полях: соль) По поводу выборгского подвоза у них уже было решено, что туда, как и оттуда, не разрешается ничего [везти] за исключением соли, как это в их городе [Ревеле] было в обыкновении, но не иначе, как с принесением присяги в том, что она не будет переправлена в Россию. Если же ныне эти [заморские] города также не будут это соблюдать, то они [ливонские города] основательно позаботятся, чтобы их милостивый господин [ливонский магистр Вильгельм фон Фюрстенберг] создал необходимые препятствия тому с помощью его величества короля Испании [Филиппа II Габсбурга] и прочих [государей]. Тому же, что туда [в ливонские города] могут доставлять из Швеции, не надо уделять особого внимания. По этому поводу было решено, что посланцам господина магистра и обоих городов [Риги и Ревеля] на следующем заседании дадут ответ, как следует ниже.

Ответ ганзетага посланцам ливонского магистра в связи с его просьбами об оказании военной помощи. По ходатайству ганзейских городов Рига и Ревель освобождены от общеимперского налога, что доказывает доброе отношение к ним Ганзы, магистр же должен в свою очередь обеспечить отказ ливонских городов от «выборгских плаваний» и просить ряд других государей сделать то же в отношении своих подданных, а также содействовать сохранению Любеком привилегий в русской торговле, пожалованных руководством ордена. Ответ не решал проблемы прекращения подвоза в Россию товаров, а потому представители ливонского магистра им не были удовлетворены. Любек, 1559 год. Подлинник

Ответ посланцам господина магистра, переданный через доктора из Кёльна.

Почтенные города с самого начала [заявили], что

(28/8, fol. 35v.) в [условиях] этих чрезвычайно обременительных поборов и притеснений для всей страны Ливонии они просят о поддержке, помощи и освобождении [от того] всеми путями, также они недавно просили нынешних своих посланцев [на ганзетаге] сделать сообщение, что помощь всех [заморских] городов против столь могущественного врага более чем просто крайне мала, что они только соизволили протянуть руку помощи раньше прочих господ и князей, относительно которых нельзя знать ничего определенного и никакого точного решения, хотя они [Рига и Ревель] искали помощи у многих королей, князей и сословий, прежде всего, у его императорского величества [Фридриха I Габсбурга] и сословий [Священной] Римской империи на ныне происходящем рейхстаге[158]. Не будь у почтенных городов возможности, их нельзя было бы соответствующим образом справедливо обвинять в том, что они раньше, чем получили о том определенное уведомление, по собственному разумению не сумели [такое] постановить, хотя они имели в связи с тем некоторые подобающие распоряжения и ничего другого. К тому же от них лично посланцам [участникам ганзетага] сообщили, что не без того случился общий спор по поводу того, что для спасения страны Ливонии был одобрен и учрежден общеимперский налог, чтобы ныне действовать во благо ей [империи], а также доброй стране [Ливонии]. Однако каждый из этих городов облагаются этим единым налогом или со стороны империи, или своими князьями, и необходимо учитывать, что для городов это было немалым бременем, ведь тем самым они должны были нести двойное бремя,

(28/8, fol. 35r.) хотя благодаря тому можно ощутить, как эти города при любой возможности охотно помогают доброй стране из христианского, соседского сострадания. Так, например, они приняли решение помимо [выплаты ими] общеимперского налога в качестве свидетельства известной помощи освободить от него города Ригу и Ревель, полагая, что, коль скоро положение дел во всей стране очень близко касается обоих городов, их милостивый господин [ливонский магистр Вильгельм фон Фюрстенберг] воспримет это столь же серьезно, как если б это происходило для благого удовольствия лично его княжеской милости. То многое, что ныне касается отмены плаваний в Выборг, обсуждалось, и не было сомнений, что даже если эти [заморские] города откажутся от таких плаваний, то раз ливонские города и другие из Англии, Голландии, Пруссии, Дании, Швеции, Польши и Литвы беспрепятственно совершают туда поездки, для обремененной страны [Ливонии] в результате не будет ни малейшей услуги и помощи. И эти [заморские] города окажутся без всякой пользы от участия [в торговле], без прибылей, несмотря на то, что они, в особенности [бюргеры] Любека, официально пожалованы блаженной памяти прежним господином магистром [Генрихом фон Галеном] привилегией не воздерживаться от [поездок] в Россию по делам своего предпринимательства и торговли даже в условиях открытой войны между русскими и ливонцами. Эти привилегии были зачтены и заслушаны почтенными посланцами городов. Однако почтенные города и господа

(28/8, fol. 36v.) Любека неожиданно пожелали в дальнейшем не пользоваться нынешней своей привилегией ради помощи и утешения для обремененной страны [Ливонии], а потому господину магистру следует сделать и заручиться у высокочтимых королей и князей содействием, чтобы их подданные прекратили плавания в Выборг и чтобы в связи с тем он также направил этим [ливонским] городам четкое, надежное решение придерживаться его в соответствии обычаю.

В ответ на это посланцы князя[159] [ливонского магистра Вильгельма фон Фюрстенберга] после разговора, состоявшегося перед [их] отъездом, и короткого повторения [принятых решений], в свою очередь указали, что они как христиане и друзья предполагали совершенно другой, более утешительный ответ, чем тот, что есть, который также не вызывает усугубления плачевного состояния угрожаемой страны [Ливонии]. В связи с этим довольно заметить, что их милостивый господин [ливонский магистр Вильгельм фон Фюрстенберг], которому от них [отправлено] объяснение по этому делу, желает не преминуть использовать всевозможное человеческое усердие в обращении к его императорскому величеству и прочим королям и государям, в связи с чем он пребывает в ежедневных трудах, из чего, однако, пока не последовало желаемого, как можно скорейшего окончательного решения. Было б хорошо принять во внимание, что препятствует тому, что такое множество высоких глав невозможно так скоро привести к единству и это для их милостивого господина чрезвычайно затруднительно. Находящиеся в опасности земли, что очевидно, ныне также слишком далеки от того, однако пребывают в надежде, что, поскольку ныне господин комтур Дюнабурга [Готхарт Кеттлер] продолжает там [на Аугсбургском рейхстаге] свои хлопоты о помощи и содействии, его императорское величество [Фердинанд II Габсбург] и Священная [Римская] империя в настоящее время проявят себя в утешительной, соседской помощи, хотя почтенные

(28/8, fol. 36r.) [заморские] города утверждают, что очень хотят привлечь к тому своих граждан, но все это так затянулось, и промедление для уже и так чрезвычайно отягощенных [ливонских] земель сулит им еще большее обременение и окончательную погибель. По этому поводу они [ливонские города] пребывали в постоянном усердии, думая в высшей мере дружественно, что почтенные [заморские] города во избежание подобной нелепости смогут одолжить и доставить их милостивому господину [ливонскому магистру Вильгельму фон Фюрстенбергу] внушительную сумму денег на приемлемых условиях и чтобы они сами профинансировали и оплатили императорских денежных дел мастеров, как прежде делали предшественники достославных [заморских] городов, и ныне ему хотелось бы не слишком долго выжидать. То, что одни христиане оставлены другими без помощи, не служит доказательством христианской любви, которой в случае беды одни повинны в отношении других. По поводу плаваний в Выборг они не будут таить от почтенных [заморских] городов, что их милостивый господин [ливонский магистр Вильгельм фон Фюрстенберг], чтобы помешать подвозу [туда товаров], пытался дружески и настоятельно просить королей Польши, Швеции и Дании вместе со многими государями о препятствиях подвозу в надежде, что тем самым врагам [русским] будет остановлена всяческая доставка, особенно из Дании, откуда ему [врагу] не следует ничего отправлять даже в наимельчайших объемах. [С доставкой] из Швеции произошло бы то же самое, если б не подвоз из этих [заморских] городов. Также надо было обсудить, что произойдет со всем христианством, если они [ганзейцы]

(28/8, fol. 37v.) будут отрешены от привилегий, которые были даны им не для погибели и притеснения христианства, стран и людей, и если в подобных случаях должны отменяться и сокращаться, то законным образом. И им [ливонским городам], как было сказано, хотелось бы обратиться с просьбой к почтенным [заморским] городам все это благосклонно и по-христиански обдумать ввиду наивысшей беды для сильно притесняемых земель Ливонии.

Тем самым [ливонские] посланцы возмутили [участников ганзетага], и господа посланцы советов, разуверившиеся в своих справедливых ожиданиях, не только посчитали такой ответ неблагодарным, но вдобавок почти что гневно заметили, что ту утешительную помощь обоим городам [Риге и Ревелю], которую [заморские города] оказали по доброте душевной, те обошли полным молчанием. Господа посланцы советов справедливым образом приняли это к сведению и поручили господину доктору из Кёльна [Генриху Зюдерману] представить ответ на то по необходимости и в подобающей форме, каким бы он ни был длинным, с пересказом всех и каждой статьи и заключительным решением, чтобы почтенные города об этом своем ответе пожелали известить его императорское величество [Фердинанда I Габсбурга], всю [Священную] Римскую империю и [имперские] сословия, а также каждого в отдельности, и справедливости ради их тронуть услышанными словами, а также чтобы они сам свой ответ в зависимости от обстоятельств на раз не смогли бы изменить.

(28/8, fol. 37r.) Потом посланцы [участники ганзетага] стали действовать в таком ключе, чтобы почтенные города соизволили все соблюсти по-хорошему. Они, как о том было сказано, решили не привлекать ничего другого кроме того, что [пойдет] во благо, и как того требуют необходимость и обстоятельства дел. То, что предлагалось по поводу почтенных городов Риги и Ревеля, они примут с благодарностью, желая также наряду с прочими обратиться к их милостивым господам [ландсгеррам Ливонии], которые, несомненно, узнают про то со всей благосклонностью. С тем они и разошлись.

В три часа пополудни это решение через господина доктора из Кёльна [Генриха Зюдермана] было предоставлено также почтенным городам Риге и Ревелю с тем, чтобы господа посланцы [участники ганзетага], заслушав, приняли к обсуждению сделанное ими [Ригой и Ревелем] на собрании городов пояснение, где они ссылаются частью на переговоры [15]51 года, а частью на рецесс [15]40 года. Из этого рецесса и хода дел господа посланцы узнали и обнаружили, что [принятое] решение неопределенно, сомнительно и гораздо более заслуживает устранения, чем доверия. Ныне же это дело должно иметь правильное осознание и прочное обоснование, чтобы в будущем противостоять неудовольствию и продолжению споров, в связи с чем почтенные города постановили составить письменное соглашение, с помощью которого и впрямь можно будет это остановить, которое следует

(28/8, fol. 38v.) передать им [Риге и Ревелю], чтобы из него они узнали мнение почтенных [ганзейских] городов. И если это письмо придется по душе их старшинам и начальникам, а ни на что другое городам не хочется надеяться, то [заморские] города в связи с тем смогут получить надежную гарантию в виде заверенного печатью документа. И таким образом они [Рига и Ревель] для себя уяснят, что могут быть избавлены от своих проблем и притеснений благодаря возможной помощи в том случае, если они [заморские города] из христианского сострадания и соседской близости допустят, что недавно ими одобренная контрибуция сроком на пять лет ныне должна быть им выдана и предоставлена единовременно. И хотя отдельные [заморские] города имели такой приказ и одобряли его, некоторые, однако, то ли в отсутствие указаний, то ли по неимению времени не смогли [это] одобрить. Но ведь они всеми силами захотели вселить уверенность в том в своих старшин, чтобы те равным образом стали придерживаться другого [мнения]. Эти города захотели совместно написать почтенным господам Брауншвейга и их «трети» (Dordendeell)[160] в надежде, что они в подобных случаях также не станут высказываться. Также эти почтенные города посчитали, что им [Риге и Ревелю] самим известно, в каком большом затруднении они [заморские города] в настоящее время пребывают в связи с конторами, а также то, что, если [Священная] Римская империя введет, как они надеются, налог и дополнительное обложение, то эти [заморские] города также согласятся быть обложенными и обремененными еще и сверх того, чтобы оба ливонских города благодаря этой

(28/8, fol. 38r.) одобренной помощи стали устойчивее, что невозможно произвести без волеизъявления и благосклонности в отношении них этих почтенных городов, но к чему они [заморские города] хотели бы в любое время ощущать себя готовыми.

Что касается плаваний в Выборг, то ввиду заслушанных обоснований постановлено, что господин магистр и они [Рига и Ревель] в связи с тем должны предусмотреть, чтобы чужие нации, а именно англичане, шотландцы, голландцы, пруссы, датчане, шведы, поляки и литовцы от этих плаваний отстранялись. Тогда и вследствие того эти [заморские] города равным образом пожелают это соблюдать, впрочем, без отмены тех привилегий, что имеются у почтенных господ Любека.

На это вашим почтенствам, как они того и желали, следовало представить одобренное соглашение, однако после прочтения и выражения дружеской благодарности они [Рига и Ревель] пожелали изменить некоторые пункты, указав, что у их городов имеются еще и другие привилегии, на которых и в счет которых они существуют, и особенно те преимущества, которыми они справедливым образом пользуются в отношении чужаков, коль скоро все они обязаны нести все повинности своего города и страны, а также, если нужно, то и не жалеть отдать со всеми вместе жизнь и имущество, даже если будут полностью уничтожены. К этому дается пояснение, что особенно в Риге

(28/8, fol. 39v.) в отношении русских проводится различие и что чужие купцы с теми, кто являются настоящими русскими, торгуют свободно, но с теми, кого называют русскими, но они являются подданными польской Короны, никакой торговли не ведется. С пожеланием, чтобы в настоящее время их не принуждали [к соглашению], желаемая модерация (Moderation) [итогового документа] была одобрена, и потому им было вручено соглашение, чтобы они смогли его обсудить.

Почтенные господа Ревеля также сделали сообщение по поводу двух [торговых] подворий в Новгороде, а именно Немецкого, который немцы там все еще содержат, и Готского, который они ныне по распоряжению и приказу всех городов содержат вот уже свыше ста лет с тем, чтобы он не перешел в руки русских и чужих наций. И коль скоро все эти годы за то они [ливонские города] должны были давать в качестве чинша по пяти гульденов полновесного золота и ныне [общая] сумма достигла 720 золотых гульденов, они просят, чтобы ныне с учетом их настоящих обстоятельств почтенные города соблаговолили вернуть им и выплатить эту сумму. Эти вопросы господами посланцами были приняты к рассмотрению.

Копия ответа «заморских» городов на письмо магистрата Ревеля, в котором выражается недовольство из-за намерений ревельцев препятствовать «русским плаваниям» любечан, его содействия торговле шведов, ущемления привилегий Любека, осуществления незаконных поездок для торговли с русскими на Неве и других «необычных» местах.

Любек, 1559

(28/9, fol. 40v.) Совету Ревеля

Почтенные добрые друзья, мы получили от вашего почтенства длинное письмо на четырех листах, в котором все изложение [полно] неопроверженными жалобами и которое очень хочет убедить [нас], что [в нем] нет никакой выдумки. Совсем недавно мы без возражений приняли, что в этот и другой раз следует извинить и одобрить [ваши] усилия, осуществляющиеся в соответствии с императорским рескриптом о земском мире (lantfriedbericht)[161] во благо нашего бюргерства и [его] товаров в пику другим народам и [их] жестоким действиям. Ныне, однако, мы, слава Господу (а только так и происходит духовная слава и уважение!), как ни один из поименованных почтенных [ганзейских городов], полны понимания того, что можем легко обрести и оказаться на дорожке, стоящей за вашими жалобами, которая, как кажется, направлена ни к какой другой цели и решению, кроме как к причинению нам и нашим гражданам убытков, насилия и несправедливостей, чтобы под видом христианского намерения вовлечь нас в них с наивысшим полномочием. И хотя все то, что из того следует, само по себе полагалось бы простить,

(28/9, fol. 40r.) но вы несправедливым образом и без какого-либо основания отстранились от нас как от чего-то незначительного и не удостоили совершенно никаким ответом, и потому мы также находимся здесь с вами [на ганзетаге], чтобы предварительно поучаствовать в [выработке] ваших оценок относительно наших заслуг в защите от общего врага. Ведь при условии отказа от вашего неразумного поведения, если вы все-таки захотите их [заслуги ганзейских городов] заметить и опять направить себя [на путь] к справедливости, мы вновь сможем обратить свои глаза в вашу сторону, но если вы будете упорствовать в отрицании [наших заслуг], то вам не будет нужды находить для себя основательным и правильным, чтобы мы запрещали нашим бюргерам и купцам свободные и обычные плавания или оповещали [вас] о предстоящих убытках. И хотя от ваших посланцев [поступило] очередное требование сдерживать и увещевать наших бюргеров, в нашем ответном сообщении мы эти [плавания] снова должны были пожелать, а также разрешить. Но они [посланцы Ревеля], ссылаясь на привилегии нашего города и другое необходимое, того не одобрили и придерживаются своего права, и нам нельзя на них настойчиво наседать, чтобы вы вашу собственную и ваших посланцев историю стали описывать совсем по-другому. Во-первых, что ваши [сограждане], которые были здесь [в Любеке] год назад, перед отъездом подготовили письмо к нам, в котором еще раз обращались к нам по поводу долгого прекращения плаваний и давали понять, что если наши бюргеры не захотят им дать удовлетворения, то тогда они товары

(28/9, fol. 41v.) позволят доставлять в Ревель шведам и потом будут продавать их вместе со шведами как нашим, так и вашим [купцам]. Из этого ясно, что от нас не может происходить одобрение никакого запрета. Во-вторых, на недавнем здешнем ганзетаге, когда ваши вновь попытались покончить с этим образом действий путем подтверждений из всех рецессов, перед всеми почтенными городами зачли рецесс, который вашим [представителям] захотелось хорошенько напомнить, [поскольку] они ссылаются на него, но благодаря таким способом обнаруженным словам из привлеченного содержания другие почтенные города захотели приблизиться к его [рецесса] наследию так же, как мы, кто имеет привилегий больше, чем все прочие. И на это от почтенных посланцев [участников ганзетага] после старательного обсуждения одобрили должное решение и ответ, чтобы, как просили, запретить еще не запрещенные поездки и чтобы мы это здесь внесли в рецесс.

В-третьих, нам не хочется позволять, чтобы ваши бюргеры все лето [ездили] из вашего города в Нарву и оттуда обратно в Ревель торговать с русскими, вашими собственными друзьями,

(28/9, fol. 41r.) и пробовали [получать] свою собственную прибыль, хотя мы как близкие [вам] дружески просили вас самих вместе с господами Риги прекратить эту русскую торговлю и поездки, и то же сделать в отношении других наций, чтобы мы (ведь для наших [сограждан] их свободы у нас неприкосновенны) в этой беде действовали усердно. В определенной мере подобное среди прочего сообщили и посланцам господина магистра [Вильгельма фон Фюрстенберга] и прочих [ливонских] князей. Господин магистр, однако, без дальнейшего пояснения и уведомления от вас был раздражен и взволнован ввиду упомянутой нашей просьбы по поводу неслыханного нарушения с недавних пор действующего [императорского] рескрипта о земском мире, который мы, как это есть и с вашей стороны, также должны соблюдать ради здравия, дружбы, утешения, совета и помощи, как [это] проходило и вот уже шесть лет случается с вами благодаря нам.

Против вашего собственного [мнения], согласно которому мы являемся [вашими] врагами и ничего хорошего [вам] никогда не делали, может свидетельствовать полученная нами письменная благодарность за все наше доброе отношение к вашим посланцам на недавнем ганзетаге.

(28/9, fol. 42v.) А нас вы, должно быть, зачеркнули и потому, подвинувшись рассудком, невзирая на все [наши] насущные труды и справедливость, а также в нарушение императорского земского мира, как о том уже упоминалось, христианской любви и родству наших [сограждан], жестоко лишили их у себя [товаров] и ограбили, и ныне они со скованными руками должны взывать к правосудию, которое признается ближним следствием благодарности, как и господином магистром всего лишь уведомление о том по справедливости не может быть воспринято достаточным. Он писал нам нечто подобное в то время, когда этого еще не случилось, и хотел этот наш ответ все-таки получить, чтобы использовать по меньшей мере для того, чтобы его императорское величество, наш всемилостивый государь Фредерик (sic!) [Фердинард I Габсбург], имел в отношение посланцев господина магистра самые благие помышления по части плаваний и соответственно действовал. И хоть это не касалось денежного предложения и состояния привилегий, а также нам в связи с тем не полагалось какого-либо ингибирования (Inhibition) [запрещения] или соответствующего мандата, мы, однако, ранее упомянутому его величеству напишем наш необходимый ответ, ответное сообщение с объяснением всех обстоятельств дела во множестве

(28/9, fol. 42r.) строк. Вышеназванные просьбы к его императорскому величеству с [выражением] всяческого верноподданничества мы, в свою очередь, отметили и в связи с тем пребываем в несомненной надежде, что его величество будет о том достаточно извещен. Вы сами разрешаете в вашем недавнем письме, в котором не содержалось никакого подобного уведомления и лишь указано, что вы имели [с нами] правильный гешефт, но были в связи с ним обмануты, что, как нам хотелось предполагать, вам известно, но мы рады, что вы предлагаете, чтобы ваши [сограждане] не только взяли на себя часть из признаваемых за нами забот, но также никогда не оказались и впрямь обособленными [от нас] и не дали понять, что упомянутые наши действия вопреки рескрипту о земском мире вашими [согражданами] при изложенных обстоятельствах дешево ценятся. Особенно сильно нам хочется много больше и необычно дружески заботиться о ближнем соседском окружении вопреки всякому насилию и обстоятельствам, несправедливым образом возникших из злых побуждений, наряду с решениями других людей, столь тяжкими, что вы, забыв [свое] христианское рождение, совершенно не по-христиански взирали на наших [сограждан] столь ожесточенно, что Господь из-за вашего [поведения] подверг вас утрате товаров и убыткам, чем ведь должен был заставлял вас задуматься, не был ли

(28/9, fol. 43v.) намечавшийся конфликт с русскими большей частью вызван [вашей] собственной жаждой прибылей, о чем мы, однако, предоставляем судить Богу и не хотим его в том предвосхищать. А также в ответ на приветствие и [представление] полномочий ваших посланцев, обязанных подписать договор, нашим бюргерам официально разрешается выдать первые задержанные товары ваших [сограждан] и разрешить им следовать с ними, куда угодно.

(на полях: Ревель пропускает все другие нации и только [купцы] Любека подвергаются задержанию). И из этого хорошо понятно, какая часть в деле о договоре, который тот раз был обещан, заставляет [о нем] сожалеть, ведь наряду со всем прочим мы имеем достоверное известие о том, что датчанам, шведам, голландцам и прочим позволено безбоязненно проходить [через порт Ревеля], а на наших [сограждан] вы лишь или враждебно нападаете, или, как в этот раз, можно не ощутить использование вами насилия, скрываемого под некой видимостью права, о чем в дальнейшем будет изложено в других наших письмах. Еще мы извиняем вашу предвзятость, как если бы вы не сумели преодолеть все обстоятельства, и чтобы обелить ваше имя перед господином магистром и исполнить [его] заказ, за который вы ныне перед ним явно несете ответственность, мы дадим вашим [согражданам] рекомендацию [к нему], хотя нас эти ваши действия никоим образом не могут удовлетворить, как и убытки, причиненные у вас нашим [согражданам]. В первую очередь нам хочется знать, как себя вести, а поэтому вновь увещеваем вас тщательно обдумывать [свои] пути и средства, остерегаться [необдуманного] и в действительности обеспечить то,

(28/9, fol. 43r.) чтобы указанные наши бюргеры без задержки могли потребовать надлежащие компенсации за убытки, причиненные их сообществу и товарам, и чтобы вы вскорости не пожелали обнаружить у себя [намерения] продлевать первоначальные причины [конфликтов]. Желательно, как мы это себе определенно представляем, чтобы по прочтении вами [этого письма] вы дали нам на него точный ответ.

Ответ магистрата Ревеля посланцам заморских городов на их письмо (см. № 9) с изложением основных пунктов его позиции («постулатов»), представленных на ганзетаге в Любеке. Любек, 1559 год. Копия

(28/10, fol. 44v.) Правдивое сообщение посланцев почтенных [ливонских] городов, сделанное на нынешнем съезде о том, по какой необходимости и по каким непосредственным причинам город Ревель должен доверять свои корабли тем, кто хочет проходить мимо их [ревельцев] врагов, останавливаться и хранить товары [в Ревеле].

Приписка на оборотной стороне письма: Ливонские дела. Ревель использует в разговоре установку своих властей в отношении наших любезных [сограждан].

(на полях: От торговли с русскими при нынешней скудости они воздерживаются). Во-первых, наш милостивый князь и государь, магистр Ливонии [Вильгельм фон Фюрстенберг], через господина комтура Дюнебурга [Готхарда Кетлера] вместе с его уполномоченными, а также с посланцами города Ревеля многократно и крайне добросовестно посредством увещеваний просят и упорно добиваются, чтобы почтенные [заморские] города и прежде всего почтенные господа Любека как главы и славного знамени (gudt wympell) благословенной Ганзы соблаговолили объявить перед их купцами, чтобы в настоящее время во благо соседской и со старины дружеской провинции Ливонии и в ней расположенных городов они бы воздерживались от торговли и плаваний к русским, будь то в Ивангород, Нарву или Выборг, ради справедливости и по-христиански, чтобы русские не усиливались благодаря торговле с ближними [к ним землями], особенно в настоящее время, чреватое угрозой для провинции Ливония, хотя и прежде среди городов замечался раскол из-за торговли. В настоящее время, например, замечено, что вопреки старинной близости Ливония [заморскими] городами оставлена и, помимо того, ее враг благодаря корыстным купцам может полной мерой получать всякие сведения, посредством которых должен почувствовать, что Ливония на всех границах беспомощна, и чем дальше, тем легче и

(28/10, fol. 44r.) больше станет предуготавливать осуществление своих тиранических намерений в отношении [этой] провинции, оповестив [своих подданных] не совершать туда самовольных поездок, и всякий, кто ослушается, должен будет из-за того понести урон.

(на полях: Русские строят корабли против Ливонии). Во-вторых, наряду с такой просьбой и запрещением наш милостивый князь и господин провинции Ливония и города Ревеля [ливонский магистр Вильгельм фон Фюрстенберг] точно узнал, что немилосердный русский, желая испытать свою враждебную силу не только в стране, но и в водах у берегов Ливонии, на Неве и во многих местах, при помощи перебежчиков из числа немцев, а также нескольких англичан, приказал построить 10 яхт (jachts)[162], чтобы не только запереть и прекратить проход и подвоз в Ливонию, но также препятствовать доставке туда пушек и другой артиллерии, чтобы ему тем легче было запугать город Ревель.

(на полях: Немецкие поездки для русских запрещены) В-третьих, наш милостивый господин [ливонский магистр Вильгельм фон Фюрстенберг, а также город Ревель получили точные и достоверные известия и с запада, и с востока, что некоторые беспечные люди, совсем забывшие христианскую и братскую любовь, подвозят русским всевозможные вражеские товары и купцов, желая тем самым напитать и усилить врага, как потом, к сожалению, публично обнаружилось, что врагу подвезли сотни шиффунтов меди, а сверх того один человек тайком должен был привезти другому сколько-то серы, пушек, свинцовых пуль, о чем там [в Ревеле] открыто говорят и есть документы.

В-четвертых, возлюбленный Господь и всякое военное и

(28/10, fol. 45v.) народное право настаивает и требует, чтобы каждый справедливости ради остерегался везти своих врагов, а также вражеские товары во вражеские города и места. И если не один, а несколько кораблей захотят прямо идти к нашим врагам и в их города, то их не только в силу Божьего, но и всякого права надо полагать нашими врагами.

(на полях: Нельзя посещать чужие гавани) В-пятых, ливонские города как союзники и конфедераты городов Немецкой Ганзы едины с благословенными городами [заморской] Ганзы и благодаря действующему рецессу [15]11 года[163] связаны друг с другом [так], что ни один город в ущерб другому не должен скрытно посещать некоторые чужие гавани, не говоря уж о [гаванях] врагов. Подобное в отношении своих врагов принимали во внимание и соблюдали римляне, греки и все язычники, которые заверяли [в том] своих союзников или доставляли невзгоды своим врагам. Тем больше должны поэтому воздерживаться от нарушений рецессов наши христианские союзники в [заморских] городах.

(на полях: Ливония в противостоянии русским всегда [заморскими] городами отринута). В-шестых, присутствует и достоверно [известно], что достославные наши предки, которые в войнах с русскими по поводу Ливонии всегда соглашались либо способствовать ее [продвижению] к миру посредством посольств, либо же, что еще лучше, благодаря действенной поддержке во все времена помогать спасти и предлагаемую русскими дружбу и свободную торговлю. Как можно видеть из статей ганзетага [15]06 года[164], ничто так сильно не учитывает христианскую дружескую любовь, близость и дружбу Ганзы с тех давних времен и до сего дня, как рецесс о ранефарии (Ranefarie)[165], который с тех пор заслушивается на разных ганзетагах. И [поскольку] до сего дня не было решения об их [рецессов] отмене,

(на полях: Рецессы 1511 года).

(28/10, fol. 45r.) мы надеялись, что, когда на место предков заступят потомки, они в такой беде также засвидетельствуют свою ревностную любовь и подлинную дружбу к Ливонии, чтобы нашего милостивого [государя] и город Ревель неизбывная беда не подвела к договорам, которые, возможно, должны будут иметь вид совсем не дружеских и вредных.

(на полях: Запрещение поездок в Нарву и Выборг). Далее: по поводу новых ныне предпринимаемых поездок типа ранефарии (Ranefarer reise) в Выборг и Нарву для [ведения] необычной (unordentlich) торговли — кредитной торговли и продаж в нарушение старинных обычаев достославных контор, которые те сохраняют путем запретов, собранию, к сожалению, принесена жалоба, достаточная для выявления правды.

(на полях: Чтобы удержать чужие нации с моря от постройки их яхт). В-седьмых, все ганзетаги и денежные расходы обращены на то, чтобы оставить почтенные города при [их] доходах и чтобы Балтийское море для чужаков — голландцев, брабантцев, шотландцев, англичан и датчан, не стало знакомым и открытым, но те, со своей стороны, при посредничестве своих купцов взялись искать необычные места (ungewontlige orde), из-за чего все [заморские] города на Балтийском море ныне и в будущем могут лишиться своих прибылей, на что мы взирали без всякого удовольствия и приказали устрашить их с помощью наших кораблей. И когда потом некоторые из них от нас отплыли назад в Данциг, мы очень надеялись, что получим за то больше благодарности, чем обвинений. Ныне, однако, у купцов не осталось места ни для проявлений

(28/10, fol. 46v.) христианской братской любви, ни для благого единодушия в [отношении] рецессов. И беда столь велика и обширна, что к желающим плыть в вражескую страну следует относиться настороженно. Однако у них [заморских городов] так хотят плавать в Выборг, что это незаметно стало ненадежным и опасным делом. Наш милостивый господин [ливонский магистр Вильгельм фон Фюрстенберг] был вынужден нам и нашим купцам сделать заказы на купеческие товары, для чего мы снарядили несколько кораблей, часть [которых] прибыла по своей воле для охраны товаров, но [в заморских городах] никому ничего не позволили взять, да к тому же у нас отобрали названные заказы нашего милостивого государя, главным образом, под предлогом отсутствия опубликованных оповещений и из-за запрещений в рецессах. Нельзя представить, чтобы кто-либо лично бы просил во имя Божьего права и справедливости так нашего милостивого господина и нас обременить.

(на полях: Почтенные любекские купцы не хотят воздерживаться от [поездок] в Нарву). Далее мы, однако, с сожалением обнаружили, что почтенные [господа] Любека, наши благосклонные господа и друзья, вместе со своими купцами, от которых мы этого меньше всего могли бы ожидать и с которыми сто раз через наших посланцев чрезвычайно прилежно и по-дружески вели переговоры о приостановке у них таких плаваний и которые также [имели] большое оповещение через посланцев нашего милостивого господина [ливонского магистра Вильгельма фон Фюрстенберга], несмотря на все наши устные и письменные [заявления], как это потом было добросовестно воспроизведено через почтенный совет города Любека и представлено [любекским] купцам, ввиду нашей беды вперед других упорно создают препоны успешному соблюдению христианской законности

(28/10, fol. 46r.) и справедливым побуждениям. И таким образом ваше почтенство без всяких соразмерных поводов нас, бедняг, всегда оставляемых [в беде] и подверженных угрозам людей, посредством возмутительного ареста наших скудных товаров не только сильно огорчаете, попирая законы природы, но и позволяете своим бюргерам, которые имеют оборот с вражеских товаров, нас и наших [сограждан] совершенно безвинно и без всякой правомочной христианской и справедливой причины очернять и повергать в неправедные разбирательства, которые мы потом правды ради принимаем к размышлению и полагаем их рассудить соответственно обстоятельствам, от которых мы также зависим.

Таким образом, из очень большой беды мы, как никто, кое-что вынесли и даже были остановлены от того, чтобы не плавать во вражескую страну, а еще были совершенно готовы добровольно освободить вражеские товары. Между тем нам надо было через упомянутых наших посланцев [на ганзетаге] дать знать вашему почтенству о всех наших прежних заботах официальной просьбой, чтобы вы это у себя основательно и хорошо обдумали и признали, насколько по-честному или супротив права и преданности в том ведутся дела, потому что нам не следовало использовать в том другие умозаключения, коль скоро мы и вправду хотим прежде быть пощаженными людским судом, о чем знает и судит Бог в небесах.

(Вклейка) (на полях: Во время правления короля Ганса [датского короля Юхана II] мы на благо города Любека одолжили [ему] корабельные товары, которые пропали). Таким образом, (можно) одновременно тяготить [нас] убытками и полагать это маловероятным, как, например, нынешний правомочный представитель [Любека?] должен был с пользой [для нас] доложить, какого доброго утвержденного порядка можно и должно придерживаться в условиях открытой войны, но он промолчал, и если кому-либо в том будет причинен вред, то в таких случаях каждому пусть компенсируют и возместят страх и убыток, вне зависимости от того, идут ли все дела прямо, как тогда, и могут ли соблюдаться. Ныне вышеназванным образом обсуждается, как предоставить это самое здесь каждому полномочному представителю для основательного обсуждения, как полагается исстари, а также мы хотим ради общего блага [вернуться] к морским поездкам времен короля Ганса [Юхана II] в Дании. Тогда почтенный город Любек пребывал в открытой войне с его величеством[166], и в пользу вашего почтенства нами были переданы корабли, и были потеряны товары, и [нам] причинили чрезвычайно большие убытки, которые ныне никто еще не предложил возместить. Мы подумали, что ввиду этого вам в свой черед следовало бы осознавать наши нужды.

И пусть по поводу этой, как и других статей, ваше почтенство сумеет нам однажды четко объяснить, в связи с чем

(28/10, fol. 47v.) мы хотели бы и должны были в плане совета, помощи и дел уповать на рецессы, ведь тут надо иметь мнение, следует ли [нам] всеми нашими возможностями поощрять поездки во благо для других. Также с недавних пор в отношении английских гостей мы к собственному убытку сидим тихо, но ведь если обстоятельства от нас потребуют с большей охотой совершать подобное в условиях нехристианской дружбы, какую с нами, возможно, захотят иметь, мы не будем знать, для чего при наличии такой большой опасности, хлопот, трудов и денежных расходов нам еще навязывают бесполезную привязанность к рецессам, а на ганзетагах нас понуждают к тому, чтобы мы не слишком усердствовали, добиваясь [чего-либо] для себя от ганзейского сообщества.

Наши [сограждане] прежде стояли у истоков русских поездок в Ивангород, а ныне еще и в другие необычные места (ungewontlige orter), и коль скоро на то была Божья воля, их никогда [за то] не порицали, но мы умеем творить добро и иным образом, и потому также готовы наказывать их но всей строгостью согласно предписаниям и заключениям рецессов, чтобы никто не должен был с опорой на содержание [рецессов] справедливо жаловаться на нас.

Наши посланцы, предположительно, также смогут, если потребует необходимость, представить вашему почтенству доклад про все обстоятельства этого дела, в связи с чем мы просим [вас] со всем благоволением распорядиться узнать, что в этих делах справедливо, и чтобы нашим [согражданам] в свой черед также можно было бы беспрепятственно освободить свои товары, отменить [их] арест, поддерживая благочестивых и наказывая зло,

(28/10, fol. 47r.) как это положено Господом, для поддержания вашего почтенства и почтенных [заморских] городов свободы, уважения, доходов, счастья и здоровья, и мы просим понимать это не иначе, как [выражение] нашего мнения, поскольку мы у почтенного совета города Любека поистине не ищем ничего другого, кроме дружбы, любви и единства, что знает Господь. С тем и уповаем на доброту Христову.

(28, fol. 1v.) Gravamina Livonica. Anno [15]56. Unkosth: In anno [15]56 n[ostri] d[omin]i 10 September werden verorden[t] de achtebare dochter Juhan Rudeh, her Lambert van Dallen unde Benedictus Blicherten, de van Righe unde Revel, unde de unkost, de dar up vorspilder vart was bey 300 th(aler) ungheferliche.

(28/1, fol. 2v.)

Gebrecke unnd beschwerliche nieringe dem Lubeschenn Copmanne in den landen Lifflandt verkherende wedder olden unnd lofflichenn hergebrachtenn gebruck inn mennigerley wege beiegende.

(на полях: frey saltzkauf) Beklaget thom erstenn die Copmann, dath wowoll vor langen unnd velenn Jaren tho Reval gewontlich gewest inn der haven uth den Schepenn dath Soldt fryg unnd ane alle verhinderinge tho kopen, so ist menn dennoch nu tor tyt nicht mechtich ein schippundt soltes uth den schepenn thokopenn.

(на полях: 2. Freie schiffart nach der Narve) Thom anderenn berichtet ock die copman, dath eth inn vortydenn fryg gewesenn den jenigenn so tho Lübeck unnd inn die Anze tho huß behorenn na der Narve tho schepenn, duerst nu tor tyt will men sodans nicht gestadenn, eth geschee denn uth sunderlicher gunst etc.

Thom druddenn iß jeher unnd alle

(28/1, fol. 2r.)

(на полях: 3 das buten och permutiren in dem Resput zu dorpte frei) — wege tho Dorpte freyg gewesenn inn dem Respute tho butenn, wes ein jder vergeldenn konde, der orsachenn, dath inn sollicher tyt gemeinlick die beste kopenschop plecht thofallenn. Duerst nu tor tyt werdenn die Lübeschenn coplude daruth gesteth unnd nemandes dartho gestadet etc.

Item up unnd kegenn desse dre vorgeschreven Artickele lathenn sich die vann Revell inn ohrenn anthwordenn, so sie ann einenn Erbarenn Radt tho Lübeck gelangen lathen vornhemenn, wo folget.

Vorerst, dath sollichs wes vorschrevenn vann olders ny gewesenn, eth where denn wedder ohre wethenn heimlick gescheenn.

Item die soldt unnd roggenn handeil sy vann anfange eine borger nheringe gewesenn, wo eth ock blivenn moste, so fernn sie unnd die ohrenn nicht ghar nher[ing]loß sinn scholdenn.

(28/1, fol. 3v.) Item solliche soldtbuthe unnd koep inn der havenn sy vann anfange beth nu ohrenn egenn borger kindernn, so noch unbegevenn vele weiniger frombdenn nicht gestadet wordenn.

Item sie konenn ock hinfurder nicht geduldenn edder gestadenn, wes sie mit dem fracht solte bether tho geduldet hebbenn tho ohrem ock ohrer Stadt verderfe, uth dessenn orsachenn, dath darmit unbillich gefarenn unnd ummegegaenn werth.

Item alle gesellenn junge knechte ock der vann Lübeck borgere unnd kindere uth soldt ane allenn underschedt by grotenn summenn upschuddenn umme dathsulve ohres gefallens wedderumme tho flockenn unnd tho forenn. Item sie handelenn jo lenger so mher, darmede ohnenn unnd ohrenn burgernn tho vorfange.

Item settenn den ohrenn denn duerenn koep.

(28/1, fol. 3r.) Item sagenn dem Russenn tho, die ock allene darvann denn vordeell hebbenn etc. derhalvenn sie die fryenn afschepinge nha der Narve jdermennichlichen nicht gunnen konenn.

Item sie heddenn beth anher wol erliden konen, dath eth fracht soldt so denn Lübeschenn borgernn propper thogekhamenn mochte affgeschepet werdenn, duerst nu wolden sick under dem nhamenn der vann Lübeck alle gesellenn. Item dethmerschen unnd andere vorbiddenn, also dath woll teinn personenn so sich Lübescher freygheit beromenn kegenn einenn ohrer borger, so soldt afschepenn befundenn wurdenn.

Item eth wurde dardorch ock alle tyt eth soldt, so sie mith durem koepe roggens ann sich gebracht, inn denn dreck ge jaget. Item die schutenn fracht kegenn der gemeinenn kopenschop beste verhoget. Item dath sacklowent dem Russenn tho vordeell thom hogenn prise gesteyert.

(28/1, fol. 4v.) Item endtlich lathenn sie sich up die vorigenn Artickele, so vele eth soldt belanget horenn, dath eth nutte wer, dath eth fracht soldt umme des gemeinenn nuttes willenn allene denn Lifflandeschenn borgernn verkofft edder tho Lübeck unnd inn Lifflandt Moschuppien wise twischenn denn Borgernn verhandelt wurde, dann solange dath nicht geschege, hedde die Russe denn vordeell unnd frombde, die der Steder unplicht nicht drogenn denn geneth etc.

Item up sollichenn vormeentenn bericht unnd anthworde der vann Revall ist thoseggenn unnd anthotoegenn.

Vorerst so vele belanget denn fryenn soldtkoep unnd afschepinge des Solttes nha der Narve etc., dath clerlick unnd apenbar uth olden handelers bokenn unnd schrifften her tho Lübeck, so aver vefftich septich unnd seventich Jarnn inn Lifflandt mith Borgernn tho Revall gehandelt

(28/1, fol. 4r.) unnd Maschuppie gehatt, genuchsam thobewisenn, wo och tho siner tyt woll gescheenn khan. Ist ock ane dath mith hernn Johan Viandes reckenschuppenn, so hie seligem Wolter van Hennep ethwan borger tho Lübeck avergesandt woll dartho doende, dath die borger aldar tho Revall etlick soldt van denn Hollandernn unnd ock roggenn vann den haveludenn ohrer felschup thom bestenn uth denn scheppen gebutet unnd gekofft hebbenn.

Darnefenst ist ock nicht alleine uth oldenn handelers bokenn, schrifftenn unnd brievenn offentlick thobewisenn, sundernn ock noch velenn inn Lifflandt tho Riga, Revell, Dorpt, so noch im levende sulfft bewust, dath die afschepinge des soltes denn vann Lübeck unnd andernn inn die Hanse tho hus behorende jeher unnd allewege freyg gewesenn. Ock nicht allein afschepinge des soltes, dann allerley gudere nichts butenn bescheidenn denne

(28/1, fol. 5v.) jeher unnd allewege, wenner die Copman mith sinenn gudernn uth der See quam vann Lübeck offt vann Westenn aff mit soltte, heringe, zeem, tynn, missinges drat, allun, figenn, rossinenn offt wath uth vor gudere werenn, nichts buten bescheiden mochte. Hie solliche gudere uth den Schepenn lathenn schepenn nha der Narve, Dorpte offte Newgardenn, wor hie die gudere henn hebben wolde, sunder allenn beschwer.

(на полях: 4) Item menn findt och wider inn allenn olden schrifftenn der jennigenn, die solt plegenn tho schepenn, dath ein jeder sin soldt mochte upgethenn tho Revell inn die kellere unnd uthsulvige wedder afschepenn na der Narve, nha Dorpte offt wor die copman sollichs hebbenn wolde, tho Newgardenn, inn Schwedenn edder in die Nu, dewile dan sollichs vann olders herbrucklich unnd fryg gewesenn, ock mith olden loffwerdigenn bokenn, schrifftenn, reckenschuppen.

(28/1, fol. 5r.) Belangende die Russesche kopenschop etc., de jeher unnd allewege freygh gewesenn unnd menn doch nun inn Lifflandt inn den stedenn nicht thogestadenn vermeent etc. der orsachenn wie sich inn ohrenn anthwerden vormerckenn lathenn, dath nachdem es vann olders gebrucklich unnd nicht ane ripem rade unnd hogem bedenckenn vormoge ohrer Privilegienn ohnenn gnediglich gegevenn unnd vann ohrenn landesfurstenn confirmert. Ock ohrer Stadt Revall burspracke notturfftiglich verseenn, dath gast mith gaste tho kopschlagenn mith nichte schall vorgunt noch thogelathenn werdenn. So gedechtenn sie ock daraver thoholdenn unnd sollichs hinfuro nicht thogestadenn, wente sie densulvenn Artitickell tho allenn eerenn vermöge solicher ohrer Privilegienn unnd stadt burspracke woll kondenn verbiddenn unnd erholdenn.

Item eth wurde nu mheer ogenschinlich unnd wer genoch am dagk, dath mith allen nichts angeseenn noch betrachtet wurde, dath sie

(28/1, fol. 6v.) als die ingesetenn bürgere inn tyt der nott unnd sunst eines jdernn gelegenheit unnd der geböte nha by denn landenn Lifflandt ethwas doenn unnd upsettenn mostenn, die havenn boiwerk, wege, torns, welle unnd murenn beterenn unnd diesulvigenn mith notturfftigem gebuwete versorgenn, ja liff unnd levendt darby upsettenn, wor entkegenn die overseeschenn unnd frembde se doch ghar unbehorlicker wise handeldenn, wenner die ohrenn budell woll gefullet unnd ohnenn die nheringe deger unnd all enttagenn unnd sick vann dannenn begevenn gar nichts dedenn.

Item mith wath menninge unnd veelheit bavenn der gemeinenn steder Recesse, die sie mith schwarenn uncostenn heddenn helpenn, uprichtenn unnd belevenn mothenn, daraver sie ock gerne heldenn, allerley fromede gesellenn darhenn kemenn, wher nicht tho seggenn, dann woll thobedenckenn, fft menn densulvenn, die doch nicht alle sich tho Lübeck offte tho Revall, dar sie ohre nheringe gewinnenn settedenn, borger-

(28/1, fol. 6r.) — licke frygheitt gunnenn konde etc. mith mheer andernn unnd lengerenn redenn.

Darup ist anthotogenn, dath sovele denn punct belanget ock inn olden reckenschoppen unnd brevenn, dewelcke aver sestich unnd seventich larnn oldt sint, lütter unnd clerlich befundenn werth. Ock darnefenst velenn ludenn alhir tho Lübeck dergelickenn tho Rige, Revall unnd Dorpte, dewelcke noch im levende sinn, ghar woll bewust, dath die Russesche kopenschop denn vann Lübeck unnd andernn inn der Hanse allewege freyg gewesenn, also dath sie mochtenn mith denn Russenn handelenn unnd buten tho jeder tyt avents unnd morgens, ock sowoll butenn als inn dem Respute tho Rige, Revell, Dorpte, thor Nerve mith allerley whare als waß, werck, marckenn, sabulenn, Menckenn, lastkenn, hemelenn, flaß, tallich, hennip unnd sustz mith allerley hudenn unnd whar, so die Russenn uthbrachtenn, nichts uthbeschedenn.

(28/1, fol. 7v.) Sollichs ist ock dorch erbar, frame, uprichtige unnd leffwerdige lüde der eins deels Radeß verwandtenn unnd die mehrer deell borgere tho Lübeck sint, inn jüngster vergaderinge der erbarnn gemeiner Anze Steder beschedentlick. Anno etc. XL. vor denn hernn Radessendebadenn, darsulvest upen Radthuse vorsamblet warhenn die upgemeltenn Personen geeschet unnd gefordert, die welcke ock inn denn landenn Lifflandt aver dortich unnd vertich jarnn ungeferlich min offte mheer gehantert unnd gehandelt hebbenn, mith aller umbstendicheit clerlich unnd öffentlich betuget unnd bekandt wordenn. Nemblich dath die Kopenschop mith denn Russenn inn allenn Stedenn ock binnenn Newgardenn stetz unnd allewege frygh gewesenn, welckere tuchenisse unnd bekandtniß ock allenthalven inn den Receß so darsulvest upgerichtet clerlich ist, verteickent wordenn, inn aller mathenn, wo uth dessem hirinne vorwartem Extract desulvenn Recesses itzigenn Artickell belangende klerlich thobefindenn.

Ludende wo folget.

(28/2, fol. 8v.) Extrahert uth dem Recesse gemeiner Antze Steder anno etc. XL jungest binnenn Lübeck vorgadert. Folio 45.

Belangende die frye kopmanschup mith denn Russenn unnd andernn etc. inn denn Landenn Lifflandt.

Vor denn gemeinenn der Erbar Steter Radessendebadenn sinn erschenenn die Erbarnn wolwisenn unnd Ersamenn Radtmanne unnd loffwerdigenn Bürgere tho Lübeck wo hirna benhomet.

Erstlich herr Iohan Stoltervoth radtman unnd hefft gesecht, dath hie binnen Reval gebarnn were unnd inn Lifflandt tho Riga, Dorpte, Reval unnd thor Narva inn die vertich Jar gehandelt hedde mith Russen unnd andernn fryg gekoepschlaget unnd nhe gehört, dath jemandes inn denn Stedenn dar vor, dath hie mith denn Russenn gekopschlaget geweddet hedde, ane die uth denn Schwedeschenn schutenn vellichte ann botter unnd anders vorkoep gedaenn unnd wher, dathsulve noch ser geringe gewessenn. Item

(28/2, fol. 8r.) die hockers werenn ock ein mall tho Revall gekomenn unnd heddenn vann denn Russenn etlich was gekofft, dath sie mitgebracht. So hedde ohnenn die Radt nicht gunnenn willenn, solch waß aldar thovorkopenn oder wechthoschepen, sunder heddenn dar stracks mede uth der Stadt mothenn ane dath ohnenn dorch grote vorbede nhagegevenn wordenn, so vele thovorkopenn, dath sie die vorlude mede stilledenn unnd heddenn forth, dath ander mothenn nha Rige forenn unnd sulvest mit thohenn.

Darnha hefft gesecht her Herman van Doren, dath hie ungeferlich acht unnd twintich Jhar vor sick unnd andere inn Lifflandt gehandelt unnd hedde nie anders ersport, denn dath die kopenschop mith den Russenn fryg gewesenn inn allenn stedenn ock binnenn Nowgarden, wo denn die Bürgermeister her Hinrick Ulenbrock dessulvenn so woll alse hie unnd andere mithgenhatenn hedde, hie where ock sin levelanck umb khein wedde angesprackenn, noch sins wethens jemant anders anhe die mith Schwedenn unnd Vinnenn verfenckliche kopenschop bedrevenn heddenn.

Herr Albrecht Clever hefft gesecht, dath hie inn

(28/2, fol. 9v.) allenn Stedenn dar gewesenn in negenn unnd twintigste Jar unnd hedde gehandelt mith den Russenn, dath ohme ein penninck nicht where affgenhamenn, dan uth hadde einem jedernn freig gestaenn unnd wolde sich vorwilkhorenn vor einenn jedernn penninck, die ohme muchte affgeschattet synn, einenn gülden thogevenn, dar uth anders konde bewiset werden.

Guerdt Stortelberch hefft gesecht, dath idt itzt wherenn ein unnd dortich jhar, dath hie inn Lifflandt gehandelt hedde unnd where ohme newerle vann jenigem wedde gesecht wordenn, aver dith hedde sich thogedragenn, dath sinem diener eins soß unnd dortich marck Rigisch werenn affgeschattenn, darumb dath hie einem Schwedenn solt inn Tunnenn affgekofft hedde, suß where die kopenschop mith denn Russenn allenn fryg gewesenn. Hermen Israel hedde viff unnd dortich Ihar tho velenn dusendenn in Lifflandt gehandelt, inn allenn Stedenn unnd allewege fryg gehandelt, so dath ohme ock ein böse worth derwegenn nicht gesecht worden, dar dath anders gefunden wurde, wolde hie vor einen jedernn guldenn twintich gevenn.

(28/2, fol. 9r.) Hermen Sickman hefft gesecht, dath hie unnd sine gesellenn inn die veer unnd twintich Ihar inn Lifflandt gehandelt heddenn unnd weren nie beschattet.

Hieronimus Schinkel hedde siß unnd twintich edder 28 Ihar lanck gehandelt tho Riga unnd Dorpte mith den Russenn, wenner tho Riga die strusen afgekhamenn werenn unnd wher ohme nhe ein worth gesecht edder hie derhalvenn gestraffet wordenn, alleinn do hie noch einn lung gewesenn, were hie ein mall vort wedde vorbadet. Herr lordan Pleßkow were die tyt einn Iunge mith ohme gewesenn unnd hedde der so woll mithgenhatenn alse hie.

Helmeke Schmit hedde dortich Ihar lanck tho Riga ein Steinhuß geholdenn, wo hie ock noch hedde unnd nie gewethenn vann solcker beschattung alse nhu kortes vorgenhamen were, wowoll hie dar gehandelt tho vele dusendt, wo den her Hinrich Ulenbroeck, jo so woll als hie gedaenn, demgelickenn hedde herr jordan Pleßkow unnd hie eine schute dar tho hope gehatt tho ohrer kopenschop, de wüste eth sulvenn jo so woll alse hie alleinenn ein-

(28/2, fol. 10v.) — mall hedde hie twe hören gülden mothenn gevenn, derhalvenn dath hie Borger nherung solde gedaenn hebbenn, sunst hedde hie fryg unnd her Hinrick Ulenbroeck mith ohme uthgeschepet solt, Herinck unnd anders.

Godeke Engelstede hedde nie anders gewethenn edder gehört, denn dath die Coplude uth der Anse inn allenn Steden in Lifflandt, jo so fryg werenn alse die Bürgere darsulvest.

Bavenn disse vorgeschrevene werenn ock noch dar unnd wolden ohre witlicheit gesecht hebbenn, welchs doch umb verlengerung willenn der tyt underlathenn Hanß vann der Aa, Baltzar vann Dalenn, Dethleff Reimers, Gossen Ludurckhusenn, Helmeke Pinekrull, Hinrick Gellinckhusenn, Daniel Schrever, Hinrick Tatendorp, Jeronimus Brockhusenn, Hans Hermelinn unnd Hans Niemann.

Eth ist ock uth dem eigentlich thovornhemenn, dath die Russesche kopenschop fryg gewesenn,

(28/2, fol. 10v.) dath die Russenn jeher unnd allewege begert lever tho handelenn unnd tho kopschlagenn mith deme copmanne uth den Overseeschenn stedenn, dan mith den ingesetenn des landes, welchs je nicht sinn konde, wenner die Overseeschenn mith den Russenn tho handelenn unnd tho kopschlagenn nicht fryg gewesenn.

Thodem hefft ock die Copman tho Lübeck tor tyt als die Grothfürste jungst beschicket, umme dath soltt wedderumb fryg thomacken, unnd dathmall mith demsulvenn Grotfürsten ein frede offte krutzekussinge gemacket alle die uncoste so dosulvest inn der beschickinge gescheenn, die mede up die vann Lübeck unnd ohre gudere gelecht wert, bethalen mothen, welchs sie sustz so ohnenn die Copmanschup mith dem Russenn nicht fryg gewesenn nicht schuldich gewesenn, sick ock unnd ohre gudere darmede nicht heddenn beschwerenn lathenn.

Weret overst, dath jenich mangell vann denn butenn hensischenn darann where, dath eth darmede nha vermeldinge der olden Recesse tho holdenn.

(28/2, fol. 11v.) Item derhalvenn mith denn Lifflandeschenn thohandelenn.

Item men findt inn denn oldenn unnd sustz velenn Recessenn, dath die Lifflandeschenn stede keine jungenn offte knechte frembder Nationn mustenn annhemenn offt entpfangenn, umme thor kopenschop tho holdenn, by vorborter der steder unnd copmans frygheitt unnd gerechticheit.

Item dath nemandt inn Lifflandt spracke lerenn scholde, die inn der Hanse nicht begrepenn.

Item dath ock nemandt butenn der Hanse inn Lifflandt hanterenn offte sine kopenschop driven scholde anders dann aliene inn denn stedenn by der Zee belegenn etc. Alles nha vormeldinge hirbyverwarter artickele uth der steder Recesse getagenn, sollichs allen ist overst nicht geholdenn wordenn etc.

(28/3, fol. 12v.) Wo vele dat men van guderenn to wegende geven schal.

Ith. hopper, blye, fflaß dat schyppunt.

Ith. schyff[punt] wasß baven vj ß. iiij d. weghende vj ß. Ith. eyn schebbe waß vj d.

Ith. th. honnypheß vj [d.].

Ith. schyffjpunt] tyneß 1 ß.

Ith. sacke peperß iynghevor 1 ß.

Ith. saffrans 1 punt ld.

Ith. vor alle hette krude als negholke, musschaten der ghelyck van 4 fund j d.

Ith. van mandese, Rasynen, swevel, allun, anyße vor hundert ij d.

(28/3, fol. 12r.) Ith. schippunt bussen und klocken lß. Ith. eynen kleynen wulle sack ij ß.

Ith. eynen ghroten wulle sack iiij ß.

Ith. eyn schyppunt wulle edder sedere 6 ß.

Ith. eyn schepunt ghrothe kettel viij d.

Ith. eyn tener dradeß 3 d.

Ith. vor eyn fatt flasß baven iiij schippunt weghende iiij ß.

Ith. eyn fat dat baven viij schippunt unnd [повреждеtraejwyff lyspunt myt den holte vj ß.

Ith. th. (ge)salte Hude iiij [ß].

Ith. talich fat 1 ß.

Ith. th. tallycß von ße eyn schyppunt wycht iiij d.

(28/4, fol. 13v.) Belangende denn Artickel van der wage etc. unnd dath die Copman höchlich beswert wert, also dath oldinges gewontlich gewest, vor einen Sack Pepers thogevenn tho wegen — j ß rigisch hefft overst folgendes — iv ß und nun 1 m. rigesch.

Item vor ein Schippundt wasses vormals 1 ß, nu averst ix ß. Item vor ein Schippundt flasses unnd hennippes j d., jtz vj d. rigesch unnd also fordann na Advenante mith dem solte, tinnenn, Blyg, kopper unnd allerley whare geven mothen.

Item dath ock die coplude, wenner sie waß, tallich, flaß, hennip unnd ander whar inn denn Lifflandeschenn stedenn thor wage entpfangenn unnd inn ohre steinhuser gebracht hebbenn unnd darnha uthschepenn willenn etc., diesulven gudere overmals wegenn lathenn mothenn, wo nicht dennoch gellicke woll dath wage geldt uthgeven.

Item men plach ock tho Revall inn vortydenn up jeder schippundt gernne tho hebbenn viff lispundt, nu overst sedder, dath die wage gescherpet hefft. Menn alhir tho Lübeck

(28/4, fol. 13r.) kume upt wass vonfftehalff liss., up rüge whar kume veer lißpundt, welchs eine jennelicke grote beschnidinge ist etc.

Hirup lathenn sick die van Revell inn anthworde vernhemenn, dath ohnenn wundert, dath die copman daraver klaget, dan so weinich die van Lübeck seegenn, sie ock ohre stadt mith nichte upthoholdenn unnd alle unplicht thostaende.

Item die van Lübeck unnd andere wurden in dem ock nicht hoger als sie unnd sie offt die ohrenn nicht hoger als die copman beschwert unnd gelick die vann Lübeck denn vann Reval nicht fragenn woldenn, wes sie tho ohrer stadt beste up die frembdenn unnd ock ohrenn leggenn scholdenn, sollichs ock nicht gedaenn, do sie die wage verhoget heddenn. So wurdenn sie ock ohre bürgere van ohrenn clagen desto guthwilliger affwisenn, mith dem wasse unnd tallige so tho Dorpte geteckent unnd gewagenn wurde, idt wedderumme by ohnen na dem oldenn geholdenn.

Item sie hadden sich nicht vorseen, dath men sie dergestalt, wie mit der angetogeten hemelicken beschnidinge

(28/4, fol. 14v.) gescheenn, scholde betastet hebbenn, wile sie ohre wage up keine hemelicke beschnidinge geschehet, dan dewile mathe unnd gewichte wen gades gerichte, so wolden sie die gernn sovele mogelich erholdenn, jedoch nicht anders vor die ohrenn als die Lübeschenn koplude. Eth weren ock die punde unnd lede, darmede men vor velen jarnn unnd vor der scherpinge der wage gewagenn unverändert etc. mith bith sie mith sollichenn tholagenn thoverschonenn etc.

Hirup iß tho seggen unnd thoanthworden, wen eth so were als die van Reval schreivenn, dath die punde unnd lode weren unvorandert, lethe men eth darby woll vorblivenn. Eth wurde averst mith gudem gründe in der wicht vele anders befundenn, derhalven moste men den olden Sleper darby bringen.

Item wo eth ock mith dem solte geholdenn worde, quemen die iennigenn, so eth uth den Schepen entpfangenn dagelichs woll in erfaringe.

Item wes van den van Revall angetagenn wurde, vann verhoginge der wage alhir, so were eth mith der verhoginge der wage aldar tho Revall unnd hir tho Lübeck ein seer ungelick dinck, denne tho Revall werth vann einem Schillinge up seß und dortich Schillinge Rigesch verhoget.

(28/4, fol. I5v.) Samt der kenning unnd dem Tornn tho dagedenn unnd dem ungewontlichen upgesettedenn havenn gelde, darmede die Schepe gantz beschwerlich beschattet werdenn als vann vofftich lastenn dre marck Rigesch vann hundert lastenn soß marck. Iß eth Schip groter alßdenne achte negen tein marck unnd so vordann, so vacken sollichs kumpt, moth sodan geldt gegevenn werdenn, welchs vorwar nicht ein geringes ist.

Darup die vann Revall doen anthwerdenn, dath ohnenn der clage des copmans befremdet unnd dath men nicht liden konde, wes einem tho sinem bestenn geschege unnd solde denn copludenn menn so beschwerlich nicht sinn sollich geldt utthogevenn, noch sich dartho vorlangenn lathen, dath die kenninge nicht lichtlich konde affgedaenn werdenn, dann wes noch kortzlich darvann by ohnenn gehandelt, unnd wes sie darentkegenn vor frygheit by sich vorgunt, were ohnenn woll bewust unnd soldenn derhalvenn sick mith nichte so hochlichenn beclagenn etc.

(28/4, fol. 15r.) Ist hirup denn vann Revall anthotogenn unnd thoseggenn, dath die vann Lübeck sich nicht geweyert, wie ock noch wes ohnenn der kenninge halvenn tho doende geboert, dath sie overst ohre havenn unnd bolwerck underholdenn unnd derhalvenn solliche ungewontliche beschattinge up ohre Schepe gelecht werdenn scholde, wer ohnenn beschwerlich unnd ock nicht doenlick mith beger sollichs affthostellenn etc.

(28/4, fol. 16v.) Vann wegenn der beschweringe, so dem copmanne mith dem terra der tallich fathe bejegent, wor mith die copman ock merklich vernadeelt wert etc. derhalvenn umme geborlichenn wandell thoverschaffen biddende.

Worup die vann Revell geantwordeth inn ohrenn schrifftenn, dath uth woll seer guth were, dewile die hir nicht beredet, men des einenn wandell hebbenn khonde, woldenn ock gernn so vele doenn helpen als ohnenn mogelich etc.

Tho seggenn, dath menn sich des noch foelt mercklich beschwert, derhalvenn ock thoforderenn, umme mith denn vann Dorbte unnd thor Narve darann tho sinde, dath sollich beschwer affgeschafft unnd die copmann darmede unvornadelt blivenn möge.

(28/4, fol. 16r.) Up denn Artickell, dath eth soldt, so vann hieraff up Revall werth geschepet, aldar plach frygh thowesenn unnd keinenn tollenn thogevenn, unnd doch nunn vann jder last solttes, wenn uth uthgeschepet wert, einenn ferdinck gevenn moth etc.

Aver welckenn Artickell die vann Revall henghann, unnd densulven unbeantwordet lathenn.

Ist nochmals tho forderenn, solliche beschattinge wedder affthostellenn.

(28/4, fol. 17v.) Endtlich beclaget sich ock der copmann, dath newlich am vorgangenn winter tho Dorpte beyde bürgere unnd gesellenn darsulvest hebbenn mothenn certicerenn, worup ohnenn ock vann dem borgermeister aldar tho Dorpte eyn teckenn gegevenn, dath die gudere so tho Dorpte vann den Russenn verhütet, ohnenn denn burgernn unnd gesellenn sampt Rige unnd Revell aliene thobehordenn unnd dath nemandes so mith ohnenn maschuppie hebbenn, eth sy binnenn Lübeck offt anders wor, darann parth offte deell hedde, woruth clerlich thovermercken, dath die Lifflandeschenn steder nicht anders bedacht sinn, dann denn copman thom gründe thovorderven.

(28/5, fol. 18v.) Extract aus dem Recess anni 1554 Ermitstis.

(на полях: de uprechtung des Nowgardisch Cuntors unnd befurderung einer Legation in die Muscow belangend).

(28/5, fol. 19v.) Extract aus dem Reces vonn anno 1554 vonn dem Nowgardischen Cunthor.

Unnd iß darup eindrechtiglich bewilliget, diweile mann noch vor der hanndt uth allerley orsakenn nicht bequemlich up de stede der Residenten efft man die tho Brügge edder Anthwerpenn holdenn wolde, schluthenn konde, dath vorerst de sake des Naugardischenn Cunthors getractirt, beradtschlaget unnd darinn geschlothenn, unnd tho der behuff der her Rigische Bürgermeister Bürgermeister (sic!), weß der drier Lifflenndischen steder bedencken unnd bevelch were avermals gehört werden mochte.

Worup sine E.w. erstlich sovele de wedderuprichtinge des Nowgardischen cunthors belanngt vonn wegenn seiner obern unnd oldesten angetzeigt, dath ßich die Erbarn stede uth dem Receß anno etc. 49 jungst alhier upgerichtet uth des burgermeisters hern jurgen Palen, damals Rathen vonn Rige, derwegenn ingebrachten bevelich unnd warhafftigenn bericht der geferlicheit halven genuchsam thoerinnern hedden, unnd erhelt ßich de

(28/5, fol. 19r.) sake noch alßo unnd nicht annders. Zu deme wolde ganntz schwär unnd ßorglich sein, dath de wahr als werck unnd andere Pelterie, so vormals upt cunthor tho Nowgarden gebracht unnd darmit der vornembste hanndel plach tho ßin, wile de nun in ßo veler lude handen gekamenn unnd de Lettoiwisehen, Cracowischenn, Passenower unnd anndere, de halden unnd nach Leipzig unnd andere orde brachtenn, dath de wederumb uth der Lude hannden unnd alleine thom Cunthor tho Nowgardenn gebracht werden konnden. Tho deme were ock woll thobeßorgen, wen gelick der grottfürst vele laven worde, datt dennoch datsulve schwerlich geholden werden ßolde, unnd dath de kopman ahne [gejfahr mit ohren persohnen unnd gudern dath cunthor beßoken unnd de Residentie dar holdenn kohnden.

Up solchenn bericht die andern gemeinen hern Rathen nach der vonn Rige affrede ßich beradtschlaget unnd nafolgender meynung entschlathenn, dersulve ock den hern

(28/5, fol. 20v.) Rigischen Gesanndten wiederumme dorch denn herrn Lübischenn Bürgermeister angesecht, nemlich dath die Erbarn gemeyne Radhen, weß sine Erb. w. ohrer oldesten vann wedder uprichtinge des Naugardischenn cunthors jtem des Puntt tollenn halven in nahmen aller dryer stede Rige, Revel, Dorpte ßich vornehmen lathenn, verstannden, unnd datsulve riplich beradtschlaget unnd bewagenn, unnd wowol nun vonn ohnen vermercket, dath ohre obern unnd oldersten uth etlichenn angelagenn ursachenn de wedderuprichtinge des Naugardischenn cunthors unnd derwegen jhenige Legation ann den grotforsten tho doende nicht vor radtsam erachtet, ock ßich beschwert den punttoll in ohren stedenn tho der behoff anthosetten. So heddenn dennoch die Erb. gemeine rathen vor gutt unnd nodich angesehen unnd beschlothenn, nachdem by dem grottforsten bereith ein geleide thom intoge dorch die Erbaren vonn Revel uthgebracht, dath men die beschickung tho förderlichster gelegenheit ann den grottforsten doen ßolde, damit man edt cunthor tho Naugardenn widerumb uprichten unnd

(28/5, fol. 20r.) alßo de Stapel wedderumme in der Ansehischen hennde unnd alßo tho dem Cunthor tho Brügge edder wor men de Residentie in den Nedderlanndenn eins werdenn konde, bringenn mochte, unnd dath der behoff de punttollen inn den thween Steden upgestettet werden mochte, dann ßolchs je unnd allewegenn inn ßolkenn feilen gebrucklich gewesen unnd nachdem ßolcher punttollenn allein up des kopmanns vonn der Hense unnd nicht der frembdtenn anndern potentaten unnd der Key. matt, unnderworpen guder gesettet, so heddenn se sich derwegenn einige beschwerhrunge ader nien uplage ann denen mit rechtenn thobefahren, dan densulve ahne dath ßolches fry were unnd men ohnen, wenn so des bedacht, nicht sperrenn oder verhindernn konnde. Idt were averst gemeinen Erbarn stedenn fast beschwerlich unnd de lennge keins wegs mehr thogeduldenn, nachdem je annders nicht vonn ohnen vermercket wurde, dann dath ohnen ßo wol als anndere vor radtsam erachtetenn, dath Brüggische cunthor wiederumb anthorichten unnd eine Residentie tho unnderholden, unnd ßolches nicht geschehenn konde, eth mostenn dann

(28/5, fol. 21v.) de Stapel guder ock eindrechtiglich thom cunthor gebracht werden, dath ohnen unradtsam duchte, dath Naugardische cunthor wedder upthorichten, so ßick ock beschwehrdenn den puntthollenn inn ohren steden anthosettenn, nachdem nu solche guder so vormals tho Naugarden durch die Russen gebracht unnd darvan de gemeyne hanße stede koplude ohre nahhrung unnd handtierung up idt Brüggische cunthor dreven, inn de dre stede gebracht werden. Unnd wowol nah verstoringe des Nawgardischen cunthors lannge jar aller Annze stede kuplude ßolcke guder ock in den dren steden, ßo woll als ohre borgere, de fry kopen, unnd mit denn Russenn unverhindert handlenn mochten, so sick dennoch nu je lenger je mehr unndernehmen der gemeinen steder kopluden ßolches nicht mehr in ohren steden thogestaden unnd ohnen alßo ohre gewöhnliche frie nahrunge gantz unfreuntlich unnd unnachbarlich thoverhindern, unnd ßich alßo dath jhenige, weß gemeiner Erbaren steder gewesen iß alleine thothoeigenen unnd jfft man woll daraver veelfoldich geclagt. So werde doch ßolches je lenger je beschwerlicher furgenahmen, welches dan denn Erbarn steden thom hohesten beschwerlich, unnd wurden derwegenn

(28/5, fol. 21r.) nottwendig tho wedder uprichtinge des Naugardischenn Cunthors unnd beschickung ann denn grotfürsten verorsacket, dar averst by ohnen thoerholdenn, unnd se des einigenn bevel heddenn thovertrosten, dath de gemeine kopman inn de Antze stede gehorich, wie vor olders geschehenn, mit den Russenn aldar frye kopenn unnd verkopenn mochtenn. Hedde idt ßine mathe, hedde men lever by denn frundenn als frombdenn tho bliven, wo averst nicht hedden se affthonehmenn, wen idt gelick tho Naugardenn nicht radtsam befundenn wurde, dath men dennoch tho annderen gelegenen ordenn unnd wegenn, dar dem gemeinem kopmanne so woll als ohren mit denn Russen thohandlen fry gelathenn, gedencken wurde, der men ßick averst beth hertho umb older verwanndtnisse ohren stedenn thom besten nicht gebrucken wolle. Tho dem heddenn se affthonehmen, wen ßolches an denn grotfürstenn gelangede, dath denn Russenn mit denn averseheschenn in ohren stedenn thohanndlenn nicht frygelathenn, dath se ßolches ock nicht vor guth hebben wurde unnd daruth woll weß, dath ohnen unnd ohren steden nicht ßo gar wol gelegen erfolgenn konnde. Derwegenn nochmals frundtlich vonn gemeyner Rathen wegen

(28/5, fol. 22v.) vann ohnen begert werden, dat ßie ßich herinne der billicheit nach nachparlich schickenn unnd vernehmen lassenn woldenn.

Vorup der her Rigisch burgermeister anngetaiget, weß se ßick vonn wegen wedderuprichtinge des Nawgardischenn cunthors unnd beschickung ann denn grothforsten vernehmen lathenn, solckes hedde he alleine vonn wegen ohrer obernn unnd oldesten des rades tho Rige angeleget, averst des punttollenn halven were aller drier steder bevelch, sovele averst belangede de frie hanndtierung mit denn Russenn, des were je vor thween jaren denn hern bübischen gesanndtenn derwegenn guder bescheidt angetzeigt, de ßolches ahne thwivel woll wordenn gereferirt hebbenn, darby se solches lathenn wolde, unnd hedde keinnenn anndern bevelch mit anthehung, dath de kopenschup mit denn Russenn, so vormals upt Naugardische cunthor eine geschwinde Veränderung gewunnenn, unnd inn viel annderer lüde freumbde hande gekamenn unnd frembde Natien de fordern unnd iß ßo grott up ohre stede nicht geschehen, dath so nu nicht alle doren unnd finster einem jeder de updede, unnd dath jhenne dar

(28/5, fol. 22r.) ßick ohre burger mit ernehren mothenn alle man frig lethenn, des hedde men se billich je nicht thoverdenckenn.

Unnd wowoll hiervan noch allerlei wesselrede gefallenn van verstadung der stapelguder inn ohrer statt inn hannde der Hollannder unnd annder frombde Natien, unnd der her Rigische Bürgermeister ßolches hiermit veranthwort, wen ohnen datsulve gelick in ohrer statt nicht gestadet, se na Dunemünde teen unnd darsulvest ohre notturfft bekamenn, welches se nicht verhindern kohnden, unnd ßunst by ßinem vorigenn inbringenn und bevellich dede beharrenn, unnd datsulve im Receß thoverwahrenn gebedenn. So iß idt gelike by gemeynes Rathen beschluth vonn beschickung des grottfürstenn unnd upsettinge des punttollenn gebleven unnd worth tho der behuff vam punttollenn uth dem Receß anni 1453, dath men von hundert marck lübisch einen ferding tho gevenn, ein drechtig bewillet unnd ein affschrifft des uthgebrachtenn geleides gelesen.

Unnd na verlesunge durch denn herrn bübischen Bürgermeister angetzeigt, wile uth verlesinge berurtes Recesses befurdenn, dath idt mit dem punttollenn nicht nie iß, sondern vonn

(28/5, fol. 23v.) oldenß ßo gebruchlick gewesenn, muste men idt darby lathenn, wes averst belannget durch welcher stede gesanndten, die beschickung geschehenn scholl, wile verganngenes lars darinne geschlothenn unnd neffenst des Erbarnn Rades tho Lübeck, Collenn, Hamborch, Konnigßperg, Rige, Revel, Dar(p)th verordnet. So moste idt billich darby ock bliven, welches de gemeimen Rathen allßo bewillet, uthgenahmen allein, dath die Erbarenn von Collenn, so vele de beschikung belanget angezeigt, dath ohrenn obernn unnd oldestenn ßolches vergangnes jars ingebracht, unnd se averst der widenn affgelegenheit halven darinn nicht willigenn können, nochmals gebedenn, darmit frundtlich verschonth thowerden, deßlickenn de von Riga ock gebeden unnd abgetzeigt, dath se darinne ock denn punttollen tho willigen unnd denwegenn einige ennderung annders als ohnen vonn de Erb. dren steden bevalenn nicht inthoruhmen wüsten unnd wie nun die Erb. vonn Collenn, deßlick de vann Riga ein afftredt genahmen unnd dennoch nochmals vor guth unnd radtsam angesehen ock angestecht, dath de Erbaren vonn Collenn umb mehrers ansehenns willen, wile se fast de witest affgelegene overseheschen werenn, de beschickung mede doenn unnd

(28/5, fol. 23r.) ßolches by ohren obernn unnd oldesten mit dem besten befordernn unnd vortsetten willen, hebben se ßolchs jedoch up behorh unnd beleninge ohrer oldestenn ann desulven heuvththobringenn unnd referiren angenahmen, de ßich des och wes ohren Erb. w. derwegen edder nicht tho dermede tidtlich erclerenn wurden.

So vele averst de Erbarenn vann Riga belanngt, iß densulven angesecht, wile se vornn jar thor beschickung mit verordert, sege man noch wol vor gutt, dath se als ein hoveth der drier lifflendischen steder unnd de der Lande gelegenheit wethenn, dath se de beschickung mit gedaen, unnd se ßolches an ohre oldesten mit dem besten gelangen muchten, wo averst je nicht muste men idt darby lathenn gescheen.

Darnach wurth etlicher mathen vonn der Instruction, welch man denn gesanndten mitgeven ßolde, geproponirt unnd under annderen in radtschlagung gesteh, ifft men ock umme den olden schadenn furdernn solde, item ifft men tho den

(28/5, fol. 24v.) Privilegienn, so menn dar im lannde hedde, noch wes mehr tho notturfft unnd versekerung des kopmanns begerenn solde, unnd wowoll ßo vele denn oldenn schadenn belangt, nicht radtsam erachtet, densulvigenn tho forderenn, wile menn umb Confirmati — on unnd erlangung Privilegien unnd freyheit schickenn wolde, sunder dath des woll inn aller gudicheit gedacht werdenn muchte, darmit der kunfftigenn fahr halven men desto fuglicher ßick verwahren lathenn muchte. Diewile averst van Privilegien vorgefallenn, so iß vor gutt angesehenn, vorerst thobesichtigenn unnd horenn lesten, weß menn vor Privilegien im lannde hedde, item uth denn Recessen, wes vormals des schadenns halven getractirt, darmit menn daruth de Instruction desto beth thostellenn etc. unnd wurt darsulve jegenn folgennden dath tho 7 uhren verschoven.

Sonnavendes morgens als de hern Rathen

(28/5, fol. 24r.) wiederumb bei einannder ersehenen, iß vorerst gelesenn uth dem Receß anni 1498, weß des schadenns halven mit denn Russischenn gesandten gehandelt, darinn der Russen clacht unnd der stede anthworth ock gegen clacht wedder de Russenn, wes ßick inn rede unnd wedderrede thogedragenn nach aller notturfft beredet, item wes ßunst by dem Rade tho Lübeck gerhandelt, nemlich einn Privilegium vonn konnigenn lerethlawes ßone, item ein krutzkussinge 1472, item ein Copie eines geleides brieves von dem Bisschop unnd der statt Nowgardenn, item Statuta des kopmanns unnd s. Peters Schräge, unnd worth daruth nichts sonderlichs van Privilegien edder freyheit vermerckt, sunder wile bedacht, dath men dar im lannde mit keinenn thollenn oder unplichtenn wie in Dutschen landt beschwert unnd darfur geachtet, dath idt am meisten ann einer bestendigen versekerung der persohnen unnd guder gelegenn ßein wolle, ock wol villeichte noch woll wes eigentlichers unnd mehr das in denn lifflendischenn steden vorhanden ßin mach, ßo mochten ßick dar de gesandten deß wider erkundigenn.

(28/5, fol. 25v.) Item wurth ock durch denn herrn Lübschen Bürgermeister bewogenn, dath men sich der tidt, wenner men de beschickung doenn wolde, verglicken unnd vereinigen mochte.

Item nachdem men dem grottfürsten unnd anndernn Baiardenn verehren musten, wath ßolche geschencke ßin. Item woher man dartho ock thor uncost, ßo up de Legation lopen wurde, dath gelt nehmen ßolde, wile de punttollen vor dem kunfftigenn jare noch nicht angesettet werden konnde. Item wo vele unnd wath persohnen ein jeder deputierde statt schicken ßolde. Item dath ann die van Riga unnd Dorpte geschreven werden, muste ßick gegenn ankunffst der gesandten gehnn Revel thoverfogen, damit men ßick mitt dennsulven der olden Privilegien, frey- unnd gerechtigkeit halven der Erbarn Antzestette mit denn Russenn in denn Lifflendischenn stedenn gehatt in ohren Stedenn thohandlenn, bespreckenn unnd wes by ohnen thoerholdenn, vorerst erkundet

(28/5, fol. 25r.) werdenn muchte oder, wo nicht ifft se ock macht hebbenn ßolden einer andern stede in Lifflanndt, dar de kopman mit denn Russenn frie hanndtirung hebben mochte, sick verglickenn unnd derwegen thohandlenn. Item de vann Revel ock daranne tidtlich adverterenn, deßglickenn den Erbarnn vonn Konigsberge thoschriven, dath se ßick unnd jegenn welcke tidt tho der legation gesatet makenn mögen. Item ifft menn ßich der Instruction hier vereinigenn unnd verglickenn oder den gesanndtenn derwegenn ßick inn denn Lifflendischenn steden mit denn verordentenn thoentschluthenn macht geven wolde.

Unnd nachdem hierinn de stemmenn unglick, ßo iß tho forderung der sakenn ein uth schott bewilliget, de alle hier inne notturftige dinge uth denn privilegienn unnd olden tractatenn erkundenn, erwegenn unnd darin up gemeiner Rathen behoch schluthenn mochten unnd ßindt dartzu gedeputert neffenst den Erbarnn vann Lübeck die Erbarn von Collenn, Hamborch, Dantzigk und Rige etc.

(28/5, fol. 26v.) Unnd so vele de Instruction belannget, wiewoll desulve hier nicht vollen kamelich gesteh werden konnde, sunder des denn vorordenten gesanndten vollenkamen macht in Lifflandt mit denn steden ßick thoverglicken gegeven werden muste, iß dennoch denn heren des uttschotes bevalen worden, die instruction etlicher mathenn tho stellenn, unnd ßust annder puncte halven ßick tho verglicken.

So vele de persohnen wordorch die beschickung tho donde, belanngt iß vor gutt angesehen, dath ein jeder deputerde statt eine Radesperßohnn schickenn möge.

Vorher dath verlach der uncosten thom geschencke unnd ßunnst thor Legation vorerst genohmmen ßolle werden, wile derwegenn ein ßonderlicker Artickel von der Contribution tho betalinge ßolchen angewandten uncosten uthgeschreven, iß ßolckes beth tho radtschlagung dessulven reservirth etc.

(28/6, fol. 27v.) Extract uth dem Recess Anni 1559 Jacobi Apostoli belangende die handlung so tho der tyt mith des herren Meisters tho Lifflandt unnd der steder Riga unnd Revell Gesandtenn, der Erbarnn allgemeiner Hense stette affgesandtenn geplegenn etc.

(28/6, fol. 28v.) Extract uth dem Recess Anni 1559 Jacobi Apostoli.

Negest dissem iß der Erbarn van Revell anthwortschrifft, so denn vormiddach, wo gemelt, overgegevenn, denevenn einer andern schrifft, darinn Ursachen angetagenn, wordurch ßie ohre uthliggere jegen die Wyburgesfarer utthorusten bewagenn, unnd des herren meisters bestellung, dergelicken eine copie der verdracht, so hir tho Lübeck twischen beyden parthen upgerichtet, verlesenn wordenn. Als nu die herr Bürgermeister tho Lübeck soliche schriffte dem wedderparthe notturfftiger jegenanthwurt halvenn thothosteilen begert, sollichs averst ane vorgaende Deliberationn van denn herrnn Radtsgesandthen nicht hefft können bewilliget werdenn, sint die herrenn tho beidenn syden darup affgetredenn.

Darna als sie wedder binnenn gekamenn, iß ohnenn durch den hern doctor van Collen dusse meynung angetzeigt.

Och hedden die herrn Gesandtenn uth vorgebrachter clage unnd anthwurt die errunge beyder Raethe vernhamenn unnd bewagenn, dath na gelegenen sachenn nicht radtsam noch nodich tho ferner disputation mehr schriffte thoproducierenn, diewile dan hirbevorn denn Erbarnn van Revell die begerte schrifft der jegendeele affgeschlagenn, so moßtenn sich ock die Erbarn van Lübeck nicht beschweren, dath ohnen der vann Revell anthwurtt dithmahl ock nicht folgenn konde, sovele averst den Principali handeil belangede vermuchte die Confoederation,

(28/6, fol. 28r.) dath alle twispaltt, so twischen den Steden mochten infallenn, allererst durch beydersith frunde, offt ße gütlich thoverdragenn, solde verßicht werdenn, derwegenn wolde sich geboerenn, dath dusse weg erst vorgenhamenn wurde, die herren Gesandtenn weren erbodich, sich dartho gerne gebrucken tholatenn, unnd diewile im uthschrivenn desses dages ein Artickell vann der Segellation up Wyborch mith ingestellet, So were der herrn Radtsgesandtenn frundtlich ansinnen, dath dieselve Artickell hirnegest muchte vor die handt genamenn unnd darinn consultert werdenn.

Hirmith sint beide parthe thofredenn gewest unnd hebben ohnenn tho guetlicher underhandlung stede thoernennenn begert, sollichs averst beyder sitz tho gefallenn gesteh, welcke stede ein jeder parth sulvest erkesenn woldenn. jedoch hefft die herr burgermeister tho Lübeck vermeldet, dath der Wyburgesfarer schrifft, welche die vann Revall nu so flitich gefordert, ohnenn inn die herberge thogeschicket gewessenn unnd sie diesulve nicht heddenn annhemenn willenn.

Unnd als idt hiermith ann den avendt gelopenn, iß die handeil der Wyburgischenn Siegellation beth thom negestenn suspendieret unnd alleinenn eine Supplication schrifft ann die gemeine Radtsgesandtenn Anthony Kolers jegen Hans Loffhagenn, darinne umb vorschrifft ann die Fürstenn tho Pommernn gebedenn, die ohme ock decerviert wordenn, verlesenn unnd denn dach darbey verblevenn.

(28/6, fol. 29v.) Maendage Morgens den 28th Augusti tho 7 schlagen, als des herrn Meisters tho Lifflandt obgedachte geschickede ingefurdert, iß ohnenn thosampt denn Erbarn van Riga unnd Revell durch denn herrenn Collinischenn doctor nafolgende anthwurt thogelicke gegevenn.

Der Erbarn allgemeiner Antze stett Gesandten heddenn vergangenn jhars ock desser tyt vann des hochwerdigenn unnd grotmechtigenn Fürsten unnd herrenn, herrenn Meister tho Lifflandt unnd der beydenn stede Riga unnd Revell gesandthen den beschwerlichenn unnd bedrofflichen thostandt der Lande Lifflandt, wo die nach der lenge verteilet, unnd wath darup gesicht unnd begert werdenn mith bedrevedem genuthe angehoret unnd vernhamen, droegen ock der allen ein getruwlich unnd nachberlich mithlidenn.

Unnd wowoll sie solliche allerhogeste beschwerunge, darbeneven ock die macht unnd gewaldt der fiendes mith aller umbstendicheit tho gemoete getagenn ock bewagen unnd betrachtet, wo unnd welcher gestalt dem bedrovedenn lande unnd stedenn uth sollicher last, bedruck unnd geschar wedderumb tho fredt unnd ruhe mochte verholpen werden.

So befinden sie doch dath die Sachen groet unnd hochwichtig, diewile denne dath Landt eine Provintz des hilligenn Romischenn Rykes ock andern umbliggenden Potentathen, Kunnigen, Fürsten unnd herrenn, Stenden unnd steden mith darann merklich gelegenn, also men dem fiende (welchs Godt gnediglich wolde verhodenn) sinen willen thofullen bringenn solde, verhenget unnd gestadet werden.

(28/6, fol. 29r.) Dath ohnenn allenn daruth unwedderbringlich unradt unnd verderff erfolgenn wurde, we ein jeder verstendiger by sich woll thobedenckenn, unnd nu die Erbarn gesandthen noch nicht vermercket, wes die Rom. Key. May. sampt Chur- unnd Fürstenn ock den gemeinen Stendenn des hilligenn Rykes dergelickenn die andern negstbelegene Potentathen, Kunnige, Fürsten unnd herrenn bescheidentlich die Kon. May. tho Polen, Dennemarckenn, Schwedenn, die Fürsten tho Prussen, Pommern unnd Meckelburg mith anderenn so bethanher des Landes, in Sonderheit vor andernn genatenn unnd noch henfurder, wenn die Allmechtige frede unnd ruhe wedder gevenn wolde, genetenn wurdenn, tho erreddunge der Landes mith trost, hulp, bystandt unnd entsettinge thodoende geneget unnd ock, gefatet edder nicht, ane welchs der Erbarn steder vermugeliche hulpe inn betrachtung des fiends groter unnd beharlicher macht weinig edder gar nicht ersprießlich ßinn wurde. So kondenn sich disse Erbarnn gesandthen eher unnd thovornn sie sollichs gehortt unnd erwagenn, ohres gemuets unnd bevelch nicht erclerenn noch entschlutenn. Wen sie averst des notturfftiglich unnd bestendiglich berichtet wordenn, alßdenne woldenn sie sich ohrer herrenn unnd Overnn befelchs ferner vernhemenn lathenn.

Up disse anthwurtt hebbenn die geschickedenn bedencken, gebeden unnd erholden, wo sie nu allso enthweckenn, thosampt den beydenn Stedenn Riga unnd Revell, iß middeler wile des Hertogenn tho Pommern, Herren Bernims Vorschrifft

(28/6, fol. 30v.) gelesenn wordenn vor einen siner f. g. underdanen Gerdt Stevenn genandt mith dessulvenn Steven bygefogeder Supplication jegen den Erbarn Radt tho Lübeck etlicher enthmaulenn Lakenn unnd eines Schepes halvenn, des denne einem Erbarnn Radt tho Lübeck die veranthwordung bevalenn wordenn.

Als nu die Geschickedenn wedder ingekamenn, hebben sie negest gnediger ohrer Fürstenn unnd dienstlicher ohrer Personen dancksagung der vermerckeden frundtlichenn unnd mithlidendenn thoneigung halven disse anthwurtt gegevenn.

Dath sie nicht twifeldenn, dann die Erbarnn Radtsgesandthen heddenn genochsam vermercket, inn wath grote unnd overmetige beschwerunge die Lande tho Lifflandt dusser tyt durch vorhenckniß des Allmechtigenn geradenn unnd wath vordeels dennoch des Tartarenn halvenn tho verhopentlicher betherunge van dem Levenn Gade ock verhenget, derhalvenn denn die macht des findes nicht so ßehr als die vorstandt allerhogeste unnd ulerste nodt der frunde. Unnd durch wath wise diesulvenn muchten gereddet werdenn, billich thobedencken beneven dem, dath jtziger gelegenheit nu mith einer geringer hulpe dath woll thobeschaffenn, welchs her namals mith velen dusendenn wurde feilenn. Derwegenn were ohres gnedigenn herrenn gentzliche thoversicht unnd vertruwenn, dath die herrenn Gesandtenn

(28/6, fol. 30r.) sollichs wurdenn tho herten unnd gemuet schoeren, damith so einem Ummenschlichem fiende ßyn Tirannisch bludtdurstig vorhebbenn, dath hie gernn jegenn alle dusse Lande unnd Stede bewisede inn tydenn, mochte gewehret unnd verhindert werdenn, denn so man die hulpe lenger wolde upholdenn unnd vortehenn, wurde man der Order jo so ein erbärmlich Exempell mith den Russenn, als inn Ungaren mith den Turcken spuren unnd befinden. Alßdann nu begert worde, dath sie sick solden ercleren, weß trostes disses schals vann der Key. May. unnd denn gemeinenn Rykes Stendenn, dergelickenn vann andernn unnd sonderlichs denn benaberdenn konigenn unnd Fürstenn als Polen, Schwedenn, Prussenn, Pommern etc. thovermoedenn. So heddenn sie des keinenn bevelch, were ohnen ock tho deme unkundt, dith averst wustenn sie gewiß, dath ohre gnedige herre mith besokinge hogstgedachter Key. May. thosampt dem gantzen Ryke, ock anderer Kunnige, Fürstenn unnd Potentathen allenn moglichenn unnd menschlichenn flit nicht gesparet hopedenn ock dath die sachenn up dem Itzigenn Rykesdage so wyt gedrevenn, dath mann die armen bedroevedenn Lande nicht gar trostloeß wurde vergethenn, wo averst unnd durch wath maten sollichs solde vorgenhamenn werdenn, were ohnen noch tor tyt verbergenn. Polen unnd Schweden wurdenn ock ohre hulpliche hende nicht anholdenn kondenn, averst noch thor tyt des friedlichenn anstandes halvenn, darmith sie sich jegenn

(28/6, fol. 31v.) denn Grotfürstenn ingelathenn, dartho nicht kamenn.

Wo averst dem so hebben die Erbarnn allgemeinen stede die günstige thosage gedaen, dath sie sich up desser dachfhart ohres gemuetes endtlich wolden vernhemen lathenn.

Demnha were ehre hochflitige bede, dath demsulvigenn also muchte geburliche folge geschehenn unangesehenn, dath sie die geschickedenn sich also vor der handt up die vorgestelledenn frage uth gehordenn sachenn nicht konden erclerenn. Sollichs wurde ohre gnediger herr mith gnadenn nimmer vergetenn. Sie woldenn ock gerne verdienenn.

Darmith sich nu die herren Radtsgesandthen avermals up dusse meinunnge muchten beradtschlagenn, sint die Geschickedenn enthweckenn, diewile averst die tyt fast verlopenn, dath sie umme wichticheit willen der Sachenn nicht endtlich hebbenn können eins werden. Sint die geschickedenn beth tho gelegener tyt, dath man sie tho endtlicher anthwurtt wedderumb konde bescheidenn, sich tho entholdenn gebedenn wordenn.

(28/7, fol. 32v.) Extract uth dem Recess Anni 1559 Jacobi Apostoli.

Dinßdage Morgens 29. Augusti umb Seigers 7. als die herrnn Radtsgesandtenn bedacht wordenn der Lifflendischen anwerffinge halvenn thoconsulteren unnd sich einer endtlichen anthwurt thoentschlutenn, sint die Erbarn van Riga unnd Revell uthgewiset unnd hebben sich middeler wile na langem bewage unnd velen radtschlegenn die Erbarnn gemeine Radtsgesandtenn sollich einer anthwurtt als hirna verteickent denn negestenn dach des herrenn Meisters geschickedenn thogevenn vereiniget.

(на полях поздняя приписка: NB. Lifflandische Stette selbst Ursache zur verstorung Lifflands gegeben) Denn Radtsgesandtenn averst der beidenn Steder Riga unnd Revell als sie ingeeschet, iß durch den herrn doctor vann Collenn desse meinung angetzeigt.

Die Erbarn gemeinen Rathsgesandthen hedden, weß beide mundtlich unnd schrifftlich van wegenn des beschwerlichen abliegens des Landes Lifflandt ock der Segellation halven nha Wyborch ann sie gelanget unnd gesucht genochsam vernhamen. Nu were nicht ane unnd sie wüsten sulvest, dath die sachenn tho den wegen geraden, dath nicht woll middele thofinden, wordurch solliche beschwerunge affthowendenn, wowoll die allgemeinem! Gesandten alle billiche anschlege bewagenn, wordurch den dingenn mochte geraden unnd geholpen werdenn. Nu wurde doch gelichewoll befunden, dath die Stede sulverst tho dusser verstörung unnd droffnisse Ursachen gegevenn mith dem, dath sie dessenn Stedenn unnd ohren Copludenn an ohrer kopenschop unnd handelung, die sie so lange jhar her by ohnenn fryg gehatt, darover ock die Lifflendischen

(28/7, fol. 32r.) Stede tho allem upnhemenn gedye unnd geluckselicheit geradenn, verkortinge unnd affbrock gedaen, unangesehenn, dath desse Stede nu inn die dortich lahr here mith besondernn anholdenn, beide schrifftlich unnd mundtlich, so mennigfoldige furderunge unnd bede angewandt, darmith sollichem kumpstiglichem unrade inn tyden mochte vorgesehenn unnd gewehret werdenn, welches alles Grotziglich verachtet unnd in denn wyndt geschlagenn wordenn beth so lange, dath nu weder trost noch hulpe mehr vorhandenn. Nu wustenn sie ock, wo flitich unnd getruwelick vor veer lahernn tho ohrem bestenn einer stattlichenn Legation halvenn ann denn Groetfürstenn tho ferdigenn, die gemeinenn Stedere gerathschlaget, tho welcker behoef ock die Instruction schonn gestellt, die Personen deputieret, dath geleyde erworven unnd alle andere nottupfft bereidt gewessenn. Welchs doch sie alleinn dardurch, dath sie denn bewilligedenn Punttollenn, die doch ane allenn ohren schadenn hedde können genamenn werdenn, nicht inrumen willen, gestoert unnd verhindert, welchs allenn die Erbarn stede sich nicht versegenn heddenn. Nu averst ohnenn sulvest schir tho unwedder bringlichem vorderffe uthgelopenn were, vele spites unnd hohmudes, so dusser stede koplude beide mith wordenn unnd dadenn by ohnenn verdragenn mothen geschwegenn. Dem averst unangesehenn so werenn dennoch desse Stede uth Christlichem mithlidenn unnd naberlicher verwandtniß geneiget, sie mith einer umgelichen hulpe nicht thoverlathen.

(28/7, fol. 33v.) Wenn idt averst die meynunge hebben scholde, dath mann solliche guthhertzicheit, wenn die allmechtige als tho wunschenn wedder inn gude rouwe unnd fredelichenn thostandt setten wurde, nhamals wo vor in vergetinge stellenn unnd den bewußten beschwerungenn keinen billichen wandeil gevenn wolde, so werenn die allgemeinen Stede ock nicht thoverdenckenn, dath sie darmith an sich heldenn, derhalvenn so sie die gesandtenn der beydenn Stede bevelch heddenn sich des thoverlatich thoerclerenn. So woldenn darna disse Stede an dem so ohnen mogelich sich ock geburlich ertogenn unnd alßdann ohres gemuets wider ock vernhemen lathen, so vele die Segellation unnd handlung up Wyborch dede belangenn. Wurde vermercket, wen sich schon desse Stede des handeis darhen enthelden, dath darmith dennoch wedder dem herrn Meister noch ohnenn weinig gedienet noch gehulpenn. Idt were dann, dath andere frembde Nationen, nemblich Engelsche, Hollendere, Fresen, Schwedenn, Denen, Polen unnd Letteuwere, dessenn ock affholden wurdenn. So were derwegenn eine schrifftliche vernotelung gestellet, die solde mann ohnen overgevenn sich darup thobedenckenn, wo sie denne einigenn radt darjegenn wustenn, denn woldenn die Stede hörenn unnd sich alßdann der gebuer ock wethenn thoverholdenn.

Hirup hebbenn beyder Steder Gesandten ohre bedenckenn beth des andernn dages gebedenn unnd erholden darby die handeil den Morgenn berouwet.

Namiddages tho dren schlegenn, als die herrn Radtsgesandtenn wedderumb versammelet gewessen unnd nhu vann dem hernn Lübischenn Bürgermeister des guten-

(28/7, fol. 33r.) — morgigenn bescheidts erinnerung beschehenn, hefft die Erbar her Hinrick Ulenbrock van Riga angefangenn na frundtlicher dancksagung, dath die Erbarnn der gemeinenn Steder Gesandtenn inn erwegung ohrer anliggendenn nodt sich umb erreddinge willenn des Landes tho Liffland also bemuhedenn ungeferlich tho desser meynung, nachdem angelagenn, dath die Lifflendischenn Stede tho dem erbarnelichen overfalle des Russen Ursache soldenn gegevenn hebbenn. So were woll nicht ane die Muscowiter hedde des inn sinem entseggenuß brieffe einenn besondern Artickell vorgewendet. Eth erhelde sich averst, dath die sache ane grote beschwerunge woll thoverhandelenn gewest, averst die begerte unmugliche Tribuets furderunge uth dem Stiffte tho Dorpte unnd darnegest die vermeinte unbefugte gerechticheit einer kerckenn tho Riga, welcke even sowoll unmogelich heddenn denn kriech verursachet. Denn Pundttollen berurende heddenn ein Erbar Radt tho Riga besonders erhafft gehatt, darumme die nicht hedde können ingerumet werdenn. Werenn dennoch erboedich gewessenn tho behoeff der Legation benevenn andernn Stedenn ock ohre gebure tholeistenn. Bedenn derwegenn sie mith gunstenn entschuldiget thonhemenn, dath sie sich averst erclerenn soldenn, weß sich die Erbarnn Steder desser order ohrer oldenn gerechticheit halvenn by ohnenn, wenn disse jtzt schwevende kriegsbeschwerung ethwann gestillet wurde, muchtenn thovertrosten hebbenn, des heddenn sich ohre Overn unnd Oldestenn anno etc. jungstverschenenn 51 jegen die bübischen

(28/7, fol. 34v.) Gesandtenn ohres verhapens aller billicheit vernhemen lathenn, nemblich, dath dessenn Stedenn alles, wes sie na dem oldenn berechtiget, solde vergunt werden, sofern dath ohrenn Privilegienn nicht entjegenn were, unnd denn ohrenn inn gelickenuß dathsulve in dessenn Stedenn widderumb mochte ungewehret blivenn. Sollichs wolden sie itzt wedderhalet hebbenn unnd sich dessulvenn noch also erbadenn.

Der Wyburgischenn Segellation halvenn were die sache woll nicht unrecht bewagenn, sie werenn averst des vermugens nicht, dath sie denn angetagenenn frembden Nationenn, die fart hemmenn ader hinderen kondenn, stunden averst inn der thoversicht, dath ohre gnediger herr derwegenn by konnigenn, herrnn unnd fürsten ansichenn unnd radt schaffenn wurde, insonderheit so stunde idt itzundes mith der Kun. Ht tho Polenn im handeil, were kein twifell denn diesulve wurde, sich des Landes annhemenn unnd disses fhals notturfftige verstehung doenn werdenn.

Darna hebbenn die Erbarnn vann Revell ock angetzeiget, dath sie vann ohrenn Oldestenn unnd Overen bevelch heddenn, inn ohrem nhamenn die erclerunge tho doende, dath sofer die Erbarnn gemeinenn Stede sie nicht verlathenn, sondernn als Christliche Nabere unnd frunde entsettenn woldenn, also dath sie inn denn vorigenn standt wedderumb mochtenn verholpenn unnd gesettet werdenn. Die Stedde alßdann alle olde frygheitt,

(28/7, fol. 34r.) wo sie vormals gehatt, wedderumb bekamenn unnd der genetenn soldenn in matenn als ohre gesandten anno etc. 40 inn gemeiner steder versamblung sich erbadenn heddenn unnd vernhemenn lathenn.

(на полях: Soldt) Mith der Wyburgischenn thofuer wurde idt bereidt by ohnen geholdenn, dath darhenn keinerley gestadet wurde, uthgenhamenn Soltt, welkes inn ohrer Stadt also vann je heruth gebrucklich gewessenn, doch nicht anders dann by eedes Verpflichtung, dath idt inn Rußlandt nicht wider solde verschoeret werdenn. Wenn sich nu desse Stede des ock wolden entholdenn, so versegenn sie sich gentzlich, dath ohre gnediger herr by der Kun. Cht tho Hispanienn unnd andernn des ock notturfftige Verhinderung beschaffenn wurde. Wath uth Schwedenn darhenn mochte gefhurt werdenn, were nichts sonderlichs thoachtenn.

Hirup wurdt entschlatenn, dath menn des negestenn dages des hern Meisters geschickedenn unnd dessen beiden Stedenn ein anthwurtt gevenn wolde, wo hirnachfolget.

Anthwurtt des herrnn Meisters Gesandtenn durch den herrn Cölnischenn doctor gegevenn.

Nachdem die Erbarnn Stede anfangs her, dath sie

(28/8, fol. 35v.) inn dessenn hochbeschwerlichenn obliegenn unnd bedrucke der gemeinenn Lande tho Lifflandt umb trost, hulpe unnd entsettinge ersocht werdenn, alle wege, wo ock nu jungst vann ohnenn denn Jegennwardigenn geschickedenn gebedenn bericht thowerden, diewile der gemeinen Steder hulpe jegen so geweldigenn feindt mehr den tho weinig, wath vor anders herren unnd fürstenn ohre hulpliche handt mith anschlaenn woldenn, des averst niewerle unnd noch keinen gewissenn bescheidt unnd thoverlatich erfaren mögen, unangesehenn, dath dennoch unverborgenn, dath derwegen by velenn konnigenn, fürstenn unnd Stenden voruff der key. May. unnd denn Stenden des Romischenn Rykes up itzt staendem Rykesdage ansuchung gescheenn. So were der Erbarn Steder gelegenheit nicht, kondens ock mith foegenn unnd billicheit nicht vordacht werdenn, dath sie sich ohres gemuets eher dann sie darvann gewissenn bescheidt bekamenn nicht kondenn resolvierenn, wo denne ock etliche des also einenn gemetenenn unnd keinen andernn bevelch heddenn. Tho deme so hedde mann vann ohnenn denn geschickedenn sulvest vernhamenn, wo denne ock ane dath ein gemein geschrey ginge, dath tho erreddinge der Landt Lifflandt eine gemeine Rykes stur bewilliget unnd ingeruemet wordenn, wo nu dem also, wo dem gudenn Lande woll thogunnen. So wurde doch ein jeder desser Stede enthweder vann dem Rykes ader ohrenn fürstenn tho desser gemeinenn sture och beiecht werdenn, unnd were thoermetenn, dath denn Stedenn nicht weinig beschwerlich, wenn sie also twefacht unnd dubbeldt soldenn belastet werdenn,

(28/8, fol. 35r.) dennoch darmith man je tho spurenn, dath desse Stede dem gudenn Lande uth Christlichem naberlichem mithlidenn als vor sich na aller umgeliheit gerne geholpenn. So heddenn sie sich bavenn die gemeine Rykes stur einer enckedenn gewissenn hulpe, die beyden Stede Riga unnd Revell darmith thoentsettenn entschlatenn, des erachtens, diewile ann den beydenn Stedenn dem gemeinen Lande na aller gelegenheit sehr hoch gelegenn, dath ohre Gnedige herre solchs evenn so hoch als wenn idt ohrer f. gth Person beschehenn tho gnedigem gefallenn wurde annhemenn. So vele nu die affschaffunge der Segellation up Wyborch belangede wurde befundenn unnd were ungetwifelt, wenn gelick desse Stede sich sollicher Segelationn affdedenn, dath dardurch, diewile die Lifflendischenn Stede unnd anders uth Engelandt, Hollandt, Preußlandt, Dennemarckenn, Schwedenn, Polenn unnd Lettouwenn die fhart unverhindert darhenn heldenn, dem beschwertenn Lande nicht mith dem weinigstenn gedienet noch gehulpenn were unnd wurdenn dennoch disse Stede ane jenige frucht des deels narungloß sittenn, jedoch wo dem allenn ock unangesehenn, dath in sunderheit die van Lübeck sich Rußlandt mith ohrer handelung unnd kopmanschop ock inn öffentlicher veyde twischenn denn Russenn unnd Lifflendischenn nicht thoentholdenn vann denn vorigenn herrn Meisternn hochlofflicher gedechtnuß stattlich privilegieret unnd begnadet. Welche Privilegia disse Erbarnn der Stede Gesandten vorlesen gehortt. So woldenn dennoch die Erbarnn Stede unnd die van

(28/8, fol. 36v.) Lübeck mith jedoch dem itzigenn ohrem Privilegio hernachmals unvergriplich dem beschwertenn Lande tho hulpe unnd tröste, so ser die herr Meister by den hochgedachten Kunnigenn unnd fürstenn, dath sich ohre Undersaten der Segellationn up Wyborch affdedenn, konden beschaffenn unnd befurderenn, des ock dissenn Stedenn gewissenn thoverlatigenn bescheidt tho schickenn, sich in deme och geburlich unnd gelickforung holdenn.

Hirjegenn hebbenn die Fürstlichenn gesandten na geholdener thoruggespracke unnd korter repetierung wedderummb angetoeget, dath sie vele eine andere unnd tröstlicher anthwurtt als denenn so sie Christenn unnd frunde, welchs ock an dem erbarmlichenn thostande des bedroevedenn Landes kheinn gefallen droegenn erachtet vermodende gewest, diewile genochsam vermercket wordenn, dath ohre gnediger Herr ann dem des erclerung vann ohnenn begert allen meschlichenn unnd megelichenn flyt by der Key. Mayte unnd velenn andernn konnigenn unnd Potentaten vorthowendenn nicht underlathenn, des ock noch inn daglicher arbeydt stunde, dath averst darup sobalde die vorthoffentliche endtliche bescheidt nicht erfolgede; were woll thoerachtenn, dath die lettinge ann dem, dath so vele hoge heupter nicht sobalde inn ein thobringenn, welchs ohrem gnedigen Herrnn thom hogstenn beschwerlich. Eth weren ock die bedroevedenn Lande dardurch nu so wyt geradenn als ogenschynlich, doch stundenn sie inn hopeninge, diewile nu die herre Cumpthur vann Düneborch umb hulpe unnd bystandt aldar embsiges flites angeholdenn, dath nhumehr die Key. Mayt unnd dath hillige Ryke sich einer trostlichenn beharlichenn hulpe wurden ercleret hebbenn, unnd wowoll die Erbarn

(28/8, fol. 36r.) Stede sich hörenn lathenn, dath sie dartho ohre gebuer ock gerne donn woldenn, so wurde doch sollichs langsam thogaenn unnd die vertoch denn bereidt altho sehr beschwerden landenn noch mehr beschwerlicheit unnd denn endtlichenn undergang geberenn. Werenn derhalvenn instendiges flites upt högeste frundtlich sinnende, dath die Erbarn Stede sollichem unrade vorthokamenn ohrem gnedigenn Herrenn eine ansehenliche Summa geldes up genochsame Caution, dath sie die Keiserliche Penningmeister wedder solde erleggenn unnd bethalenn mochtenn verstreckenn unnd thostellenn, wo der lofflichenn Stede vorfarenn wolt eher gedaenn, unnd nhu nicht fast rhumlich anstaenn wolde, wenn die eine Christe vann dem andemn also troestloß solde verlathenn werdenn, die Christliche leve, welche die eine dem andernn inn nodenn schuldich wurde, darmith ock nicht ertoget.

Der Segellation halvenn up Wyburch kondenn sie denn Erbarnn Stedenn nicht verholdenn, dath ohre gnedige herre umb Verhinderung willenn der thofhor die kunnige tho Polenn, Schwedenn unnd Dennemarckenn mith mehr anderenn Potentatenn frundtlich unnd flitich ersuchenn lathenn, hopedenn ock, dath dardurch denn fiendenn allerley thofhuer solde gesperret werdenn, sonderlichs jo inn Dennemarckenn, daruth mann bereidt ohme dath allergeringeste nicht thoschickede, Uth Schwedenn konde dergelickenn ock woll geschehenn, went nicht die thofhur uth dessenn Stedenn dede. Und were thobedenckenn, wath der gemeinenn Christenheit hirann gelegenn, weß vann

(28/8, fol. 37v.) Privilegienn angetagenn wordenn. So werenn diesulvenn nicht tho verderffe unnd underdruckinge der Christenheit, Lande unnd Lude gegevenn, sondernn weren sollichs falles billich upthohevenn unnd thocasserenn. Unnd woldenn sollichs aller wo gemelt denn Erbarn Stedenn mith sampt der allerhogestenn nodt der hochbedrovedenn Landenn tho Lifflandt inn günstig unnd Christlich bedenckenn heimgestellet hebben mith erbedunge etc.

Als nu die Geschickedenn hirmith enthweckenn unnd die herrenn Radtsgesandtenn solliche anthwurt nicht alleine jegenn ohre billiche erbedenn undanckbar, sondernn ock sunst allenhalvenn fast verdretlich vermercket, insonderheit wile die vertrostede hulpe denn beidenn Stedenn uth guthhertziger meynung gedaen gar mith stillschwigenn overgegangenn. Hebbenn die herrenn Radtsgesandtenn sollichs, wo billich tho gemute gefhuret unnd dem herrenn doctor van Collenn na notturfft unnd der gestalt, wo verursachet, anthwurt darup thogevenn bevalenn, wo denne nach der lange mith verhalinge aller unnd jeder artickell unnd dem endtlichenn beschlute, dath die Erbarnn Stede sollicher ohrer anthwurtt vor der Key. Maytt dem gantzenn Romischenn Ryke unnd allenn Stendenn, sonst ock vor jeder menniglich woldenn bekandt synn, unnd derwegenn mith denn wordenn als gehöret billich verschonet werenn, ock dath sie diesulvige ohre anthwurtt na aller gelegenheit dißmahls nicht musten thoenderenn.

(28/8, fol. 37r.) Geschehenn derwegenn dann die Gesandten, dath die Erbarn Stede alles willenn tho gude holdenn. Sie heddenn, wes so geredet, nicht anders dann im besten unnd als idt die notturfft unnd umbstendicheit der sachenn erfurdert gemeint angetagenn. Weß man sich der Erbarnn Steder Riga unnd Revell halvenn erbadenn, nhemenn sie tho dancke ann, woldent ock benevenn dem andernn ann ohrenn gnedigenn herrenn gelangenn lathenn, die wurde idt ungetwifelt mith allenn gnadenn ock erkennenn. Unnd sint darmith affgetredenn.

Namiddages tho dren schlegenn iß ock der Erbarnn Steder Riga unnd Revell Gesandtenn durch denn herrenn doctor vann Collenn desse bescheidt gegevenn, dath die herrenn Gesandtenn ohre gedane erclerunge up der Steder vorgeholdenn bedenckenn vernhamenn, diewile sie sich denne thom deele up die verhandelung des jares 51. thom deele ock up denn Receß anni 40 dedenn refererenn. So heddenn sich die herrenn Gesandtenn uth sollichenn Receß unnd handlungenn der gelegenheit erkundet unnd befundenn denn bescheidt ungewyß unnd twivelhafftig, ja mehr affschlaglich dann thoverlatich. Nu muste desse sache einenn rechten wissenn unnd vhastenn grundt hebbenn, damith kunfftigem wedderwillenn unnd fernerer disputation vorthokamenn, derwegenn heddenn die Erbarn stede eine schrifftliche vernothung, wo idt eigentlich darmith thoholdenn stellenn lathenn, diesulve solde

(28/8, fol. 38v.) mann ohnenn anergevenn der Erbarnn steder meynung daruth thoersehenn. Wo nuhnn solliche schrifft ohrenn oldestenn unnd ohnenn gefallenn wurde, als die Stede nicht anders woldenn hapenn unnd die Stede des eine gewisse versekerunge durch besegelde urkunde bekamenn kondenn. So heddenn sie sich dermathen ercleret, dath sie inn dussem ohrem anliggenn unnd bedruncke mith einer vermugelichenn hulpe kondenn entsettet werdenn, heddenn sie tho der behoeff uth Christlichem mithlidenn unnd naberlicher verwandtnuß ingerumet, dath ohnenn die Jungst bewilligede Contributionn up vyff jahre nhu up ein mahl solde gegevenn unnd thogestellet werdenn. Unnd wowoll etliche Stede disses also bevelch gehatt unnd darinn bewilliget, etliche averst jedoch weinig uth mangell bevelchs, noch tor tyt nicht willigenn konnenn. So woldenn sie doch sollichs by ohrenn oldestenn mith allem flite bewerffenn der thoversicht, dath sie sich denn andernn wurdenn gelickmelich holdenn. Ann die Erbarnn vann Brunschwick unnd ohre Dordendeell woldenn dusse Stede samptlich schrivenn inn hapeninge, dath sie gelicksfalles sich ock nicht wurdenn uterenn. So erachtedenn ock disse Erbarnn stede, diewile ohnenn sulvest bewust inn wath groter beschwerunge sie der cunthor halvenn disser tyt setenn, dergelickenn ock, wenn dath Römische Ryke eine stur unnd tholage wie gehapet, ingerhumet, dath alßdenne desse Stede hirentbavenn ock noch wider woldenn beiecht unnd beschweret werden, dath sie die beydenn Lifflendischenn stede mith desser

(28/8, fol. 38r.) bewilligedenn hulpe also wurdenn gestediget synn, wor sunst disse Erbarnn Stede ohnenn willenn unnd gefallenn wider muchtenn ertogenn, des woldenn sie jeder tyt willig erspurtt werdenn.

Weß die Segellation up Wyborch belangede, were uth gehördenn ursachenn darhenn gestehet, dath die herr Meister unnd sie tho denn wegenn moßtenn verdacht wesenn, darmith frembde Nationes als Engelsche, Schottenn, Hollender, Fresenn, Denen, Schweden, Polen unnd Lettouwer sich sollicher Segellationn mochtenn affdoenn, alßdenne unnd darna woldenn sich desse Stede dem gelickmetich verholdenn, jedoch sollicher Privilegienn als die Erbarnn vann Lübeck hirlegen heddenn darmith unbegevenn.

Hirup iß ohrenn Erbth die verramede vernotelung, wo sie begeret, thogestellet als sie averst na verlesunge unnd negest frundilicher dancksagung, etlicher weiniger Puncta moderation begert mith antzeigung, dath dennoch ohre Stede sowoll als andere Privilegia heddenn, darup sie gegründet, unnd wen sie darvann unnd sunst vann dem vordeele, denn sie jo billich vor denn frembden eigedenn, diewille sie alle unplicht ohrer Stede unnd des Landes mith dragenn mußtenn ock liff unnd levendt, wen idt nödich, mede thosettenn afftredenn soldenn, dath sie alßdann inn grundt verdorvenn werdenn. Benevenn erclerung, dath idt tho Riga in Sonderheit

(28/8, fol. 39v.) mith denn Russenn einenn underscheidt hedde unnd dath die frombde coplude mith erbithenn, dath rechte Russen werenn, denn handeil fryg, mith etlichem! averst, welcke Russenn geledenn unnd doch gelickewoll der kronenn tho Polen underworpenn werenn, den handeil niemals gehatt. Mith beger sie desser tyt nicht thodrengenn, iß die begerte Moderation ingerumet unnd ohnenn also die vernotelung, dath sie sich wider darup mochtenn bedenckenn wedderumb thogestellet worden.

Die Erbarnn vann Revell hebbenn ock bericht gedoenn vann wegenn der twyer hoffe tho Nawgardenn als des dudesschenn haves denn die dudesschenn aldar noch holdenn unnd des Gottenhaves, welcken sie nhu yth hete unnd bevelch der gemeinenn Steder, darmith hie nicht inn der Russenn unnd frembder Nation hende keme, aver die hundert Jahre geholdenn. Unnd diewile sie alle jare darvann vyff goldenn fullwichtige guldenn tho tynse gevenn mochtenn unnd sich des nu die Summa 720 goldenn guldenn vorbepe, so were ohre bede, dath inn betrachtung ohrer itzigenn gelegenheit ohnenn nhu solliche Summa vann denn Erbarnn stedenn wedder rauchte erstadet unnd bethalet werdenn. Welche sache vann denn herrenn gesandtenn inn bedenck genhamenn etc.

(28/9, fol. 40v.) An den Radt zu Reval.

Ersame gude frunde, wir haben E. Ers. langes unn vierlisstiges schreiben, darin ißt gerne die gantze rede mit ungehinderten klagen unn unerfindet kein vorheben überreden woltett. Supere iungst entfugten unbedechtigt, datt unn abermals ith unserer borgerscheft unn gueter wider allen volker mohe unn den Keys, lantfardbericht geübte gewaltsame handlungen entschuldigtt zunemen unn zubillichen, entfangen. Nun seind wir aber gott lob. (allein zo stymemt gestlichen rhum unn ehren gemelden) wol des Verstandes, das wyr als aych kein ydes Erbars genantts leicht spuren upgreiffenn unn befinden kunnen, das solch euwes vormeint vorklagen gefechtet schein zu keinem andern ende noch meinung gerichtet, dan allein uns un unsere burger über zugefuhrt schaden, gewalt unn iniurien, somit uns mit fast christlichen fursatz doch darzu mit höchstem rechten[sch]apff zu beladen, wiewol aber alles, das so darhvon auch vormeintlich vorzeihen ahn sich soll,

(28/9, fol. 40r.) nichtich unbillicher weis one einigen bestandt uff uns von euch geschoben un wol keiner antwortt gewertt, wir uns auch mit euch derhalben aber hir bevor ahn euch beschetzen unser gelangen yn gesutz einzulaßen mit gemeint feind. So kunnen wir doch mit unterlaßen euwer unbedechtig vornemen euch selber, ob yhrs mercken unn euch zur billigkeit anders schicken woltet, abermals ein wenig für äugen zustellen unn seind vor erst mitt nichten gestendig sol sich auch ym grund unn warheitt nicht befinden, das wir unsern bürgern unn kaufleuten die freie unn gewonliche schiffartt vorpoten oder für künftigen schaden solten haben vorwarnen laßen, und ob wir wol uf ewer gesandten umbsege forderung, solchs unseren bürgern furhalten und vermanen, wir das über der unsern gegenbericht wider solden begern auch lassen. So haben sie doch mit Verwendung unser stedt Privilegien und anderer noturft darum nicht bewilligt und sich irer freyheit Vorbehalten durven, wir sie auch mit fugen nicht drengen können. Euwer unn euwre gesandten seile eigene geschieht viel anders bezeichen, als erstlich das die euwere so voren yhar hier gewesen, zu yhrem rukzug ein schreiben ahn uns gefertigt, darin sie nochmals mit langer erholung der schiffartt einstellung ahn uns getanen unn sich darzu vornemen laßen, wen unsere burger ir nicht stilsitzen wolten, das sie alsdan die gutter durch die

(28/9, fol. 41v.) Sveden yn Revel bringen laßen, die darnach die unsern gleich den euwern mitt den Sveden verhandten sollen. Daraus is klar, das von uns kein vorbott geschehet noch gewilligt sein kan. Zum anderen das yn iungster tagfartt alhir als die euweren solche einstelling mit allegirung aller Receß abermals gesucht, der Receß wie sich die euwern ob sie wollen gantz wol zuentsinnen, darauf sie sich referirten vor den gemeinen Erbarn Stedten gelesen, aber des angezogen ynhalts also mit befunden worden, auch die andern Erbarn Stedte sich deßen erben so weint als wir, die wie doch sunderlich über andere privilegyrt, begeben wolten, unn darauf von den Erb. gesanten nach fleißiger deliberation ein geburlicher bescheit un antwortt gefallen, die fhartt wie gebeten nicht verboten noch zu verbieten bewilligt worden, wie wir uns des uff den Receß hiermit thun referiren. Zum dritten das wir uns unangesehen euwere burger den gantzen Summer uth euwer Stadt nach der Narve unn wederumb von dar ynn Revel mit den Rußen euwern eigenen

(28/9, fol. 41r.) frunden vorhandelt unn ehre eigennutzigt narung versucht, nicht laßen wollen, dennoch als die verwanten freuntlich erpothen, wo ihr sellbs sampt den von Riga, solche Rußische handlung unn fharte einstellen unn gleiches gestalt bey andern nationen vorschaffen wurdett, das wir uns (iedoch unsern haben ihr freiheiten unvorgerifflich) yn dieser noett unvorvleislich verhalten wollen. In maßen solchs auch des hern meistern unn anderer fürsten gesanten unter anderm vormeldet werden. Aber der her meister yst von euch on ferner erklerung oder vorwarunng ermelts unsens erbietens zu unerhortenn iungst geubtenn lantfriedberichten gewalt gereitzt un bewogen worden, welchs wir uns whar also von euch mitt versehen sollen, das yßt vor geßund, aller freuntschafft, trost, rath unn hulff, so vorgangen unn sis yhar euch von uns beschehen. In wider euwer eigen mugst ahn uns gelangte schrifftliche danksagung für alle gute befinderungen euwern gesanten yn iungster tagefartt van uns beschehen, dermaßen bei uns als ob wir die feind selber wheren unn nie nichts gutts gedan

(28/9, fol. 42v.) hetten. Uber uns hettet staffieren sollen unn also unvorsehentlich uß abgekertenn gemuet die unsenn wider alle notvilige mohe unn billigkeit, auch der Keys, lantfrieden wie gesweiget des christlichen lieb unn vorwantenns des yhren gewaltsam entsetzen unn benemen unn nun mit gepfanten handen zu recht erbieten sollen, welchs fruwar geburende danckbarkeit ffolgents seind wie auch dem hern meister keine dengleich vorwarung daruff billich mag zugrieffen werden, gestendigt unn ob ehr gleich dergestalt ahn uns yn zeit als doch nit geschehen geschrieben, hette sich dennoch unser antwort zu wenigsten darauff zuerwenten geburen wollen, das auch die Ro. Keys. Mtt unser allergnedichste her Frederich des hern meisters gesanten ein gnedigste gesinnen ahn der schiffart halb uff das auch gethan. So yßt doch solchs nicht devettlich geböte wie auch diese stunde von fhreiheitt, och uns derwegen einich inhibicion oder dergleichen mandat erfolgt, wir aber uff vorberurts yhrer Mtt schreiben unser nottwendige antwort iegenbericht erklerung aller gelegenheit sampt uberflusigen

(28/9, fol. 42r.) versenn vorgemeten erbieten yhr K. Mt yn aller untertenigkt wederumb vormeldet haben unn des ungezweivelt vorhoffens sein yhre M solchs vorgnugsam erkennet werden. So gestehett yhr yn iungk euweren schreiben selbs, das keine dergleich Warnung uns widerfharen unn allein anziehet, das yhr einen rechten geschefft gehatt, aber über den betrogenn worden seiet, wie wir das hiermit als bekantlich von euch angemeinen haben wollen, darauf aber wir fruwen, die yhr sich selbs zubescheiden vorschlaget nit allein für uns mit erachten mögen, sunder auch gewis seind niemals unparteisch unn vorstendig thun werde, das von euwen wider die unsern gemelthen lantfriedberichth handlung uff erzelte gelegenheit als genugsam verwaltett billig. Besundern wollen gesteig sunst viel mher über vortraut nachbarlich unaufkunt versehen, ungeburlich freuntlich wider alle macht unn gegenheit aus bösem furhaben unbillich vorgewinnen worden seyn, demneben so swerem bescheiden anderer leut, das sie christlicher gebürt vorgeßentt von euch nit fast christlich auf die unsern so bitter ausgeßen als solt gott euwernt halben ßie gueter leande unn schaden über sie vorhenden laßen, darentig doch euch wol selbst zubeleuchtet hettet, ob nit

(28/9, fol. 43v.) versehende not mit dem Rußen durch eigen nutzig suchen ein groß teil vorursacht, welchs wir doch gott zurichten heimbevelen unn dar in yme nit vorgreiffen wollen. Wie auch euwer gesanten hanttaslich unn vormoge aufgerichten vortrags vorpflichtigung nach unsern bürgern, die erste angehalten gueter von euch wider losgeben unn damit wohin ynen geliebet paßiren gelaßen yst offenbar. Unn daraus wol befindtlich, welcher teil über vortrag sache, was einmal vorsprochen, vorleyt habe, weil dan diesem allen alse wir auch darüber gut kuntschafft haben, das yhr Denen, Sweden, Holländer unn andere ungeirrt paßieren laßet, (на полях: Reval alle anderen Nation paßieren laßen, Lubegk allein anhehalten) unn die unsern allei so feintlich uberfallen, so kan disfals von euch vorhengte gewaltsubung auch mit einigem schein rechtens, wie auch yn anderen unseren schreiben ferner ausgefurt nit gefulet werden. Noch wir euwer vormeint entschuldigen als ob yhr sodann nit abkheren kunnen aller gelegenheit, unn euwerenn diese nhame bey dem herr meister zuvorhegen unn die bestellung, derwegen nu den heren meister furstentlecher vorhevdet, zu confirmiren, euweren empsatz ansetzen unn drauf euweren eigen ubung nach keins wegs zu genüge annemen, wie auch unsere burger zugefugten schaden bey euch, vornemlich wißen wollen sich vornemen laßen, demnach so vormanen wir euch abermals, das yhr zu den wegen unn mittein vordacht sein wachten unn wircklich vorschaffen wollet,

(28/9, fol. 43r.) das unsere beschädigte burger ihrer gemeinenscheff unn guter auch erstattig zugefugte schades on enthhelt widerumb erlangen mögen unn besnellige Weiterung Zuvorursachen ahn euch nit befinden laßen wollet. Wes wir uns das ergentlich zuvorsehn, begern wir euwer zuvorleßig richtig antwort dan.

(28/10, fol. 44v.) Warhaftiger bericht der erbarn stede gesantenn tho donde up itziger vorhandenen Dagesfhart, uth was notwendigen und unvormitligen Orsacken eine Stadt Revall ohre Schepe uth maken moten, den iennigen so ohren vianden thovor bie lopen wollen, anthoholden und de guder besichtigen tho latenn.

Приписка на оборотной стороне письма: Liflendische Sachen. Revel verwende(t) exenthation ihres in der unßenn geübten gewalts ann gesprech.

(на полях: Handlung mith den Rußen bei itzigen mangelwesen sie zuenthalten) Erstlich dat unser genediger furst und herre, meister tho Lifflande, durch den hern Cumpther tho Dünenborch sampt sinen mitvorordenten ock der Stadt Revall gesanten velfeltich und gants trewlich mit ermanunge bidden und Schlehen anholden laten, dat de Erbaren Stede und bevor aff de Erbarn von Lübeck als ein hovet und gudt wympell der lofflichen Anzoe willn sollichs von ohrem kopmanne vormercket, sich tho desser tit der benaberden und von olders befreunden unnd verwanten provints und darinne gelegenen Steden tho Lifflande tho gude entholden muchten der hanterung und segelation up de Russen, idt were tho Ihwanegrot, Narve oder Wieborch angesehen, dat da billich und Christlich, dat de Russe dorch de vorwanten mit handelunge nicht gesterket, besunder tho desser tit der provints Lifflandt gefherlich, wenner ehr durch de handelung eine trennunge vormerken wurde, under den Steden. Also dat older vorwanteniß tho kegen vormercket, dat tho dessen tiden Lifflandt von den Steden vorlaten, besunder deren viandt och durch den eigennützigen kopman sunst aller hande kuntschop erlangen konde, daruth ehr tho ersporen, dat ahn allen enden Lifflandt trostlos, ehr desto ehr fuglicher und

(28/10, fol. 44r.) meher sin Tirannische vorhebben ahn der provints tho follenfhoren vororsaket, mit gedaner warschuwinge dar de fhart mit willen nicht ingestelleth und jemants darob beschediget, desulven kunen vordret tho hebben. (на полях: der Reuse bauten Schifer g[ege]n Liffland) Thom andern, dat baven solliche bede und warschuwinge unser genediger fürst und her der Provints Lifflandt und Stadt Revall, in gewisse erfaringe gekamen, dat der unmilde Russe sine viandtlige macht nicht allene tho Lande, besundern ock tho wateren ahn Lifflande tovorsoken willens und derwegen in der Nue und mher orde durch angeven der vorlopenen dudesschen ock etliger Engelschen in de 10 jachts solde buwen laten, darmit nicht alleine den paß und thofhore up Lifflandt thosluten und tobehinderen, besundern ock geschutte und andere artelerie aff tho bringen, darmit ehr de Stadt Revall desto gefuglicher tho engsten.

(на полях: Deutsche fhuren den Rußen verpottene wharen zu) Thom drudden, dat unse genedige her und ock de Stadt Revall gewisse und eigentliche kuntschop erlanget und bekamen, beide von westen und osten, dat etliche unbodechtige und der Christlichen und brüderlichen leve gantze vorgetene lüde allerley viandtliche waren und kopmanschop up den Russen tho fhoren, willens darmit und durch der viandt gespiset und gesterket, wie dan ock luder in openbarer daet bofunden, dat man dem viandt tho hundert Schipfunden koppers und daraver eine persone geswigen der anderen gelichte swevell, bussen, lode als man dar opentlich von secht und schrifft togefhort sollen hebben.

Thom veherden, dat ja Godt de leve und alle krieges und

(28/10, fol. 45v.) volcker recht erhasschet und erfurdert, das billich ein jeder sins viandts und derer so vientliche guder und up viantliche stede und orde fhoren wollen acht hebben soll. Und je nicht ein, sunder etliche schepe strak tho unsern vianden und up ohre stede lopen wollen, welche nicht weiniger von Gots alles rechts wegen unser viande tho achten.

(на полях: keine frembde haven zu besuchen) Thom vofften, dat de stede in Lifflandt als socie et confederate civitates Anzae Teutonice mit den loffligen steden der Anzae voreiniget und durch stadtlige Recesse anno XI aneinander vorbunden, dat keine Stadt der andern tho nhadeill jenige frombde haven, wie geswigen der viande, besoken solen, und de de Römer, Greicken und alle heiden vor ohre vianden geachtet und geholden, de ohre socios bestediget oder ohren vianden verschus gethan, wie vele desto mher sollen sich vorrunge der Recess des unsere socij Christiani entholden hebben, de in steden geseten.

(на полях: Lifflandt alwege g[ege]n den Reusen von den stetten entsetzet) Thom sosten, dat de befindtlich und warhafftich, dat de loffliche unsere vorfharen, de und alle wegen Lifflandt in den Rußisschen kriegen biegeplichtet, dasselbe entwedder durch eine Legation thom freden befördert oder aber durch dathlichen bistant bettcherto alle malen erredden helpen und des Russen angebadene freuntschop und frig handelunge. Wie uth den Artiklen der angesetteden dagefhart anno vj tho ehrsehen, so hoich nicht geachtet als de Christlige broderlige leve und der Anzae vorwanteniß und freuntschop darher van damaln der Recess von der Ranefarie, welche her nach tho diversen dagefahrten is vornomet. Bette daher aber nie upgehoven wordenn

(на полях: Recessen anni 1511).

(28/10, fol. 45r.) upgerichtet, hedde man sich verhapet als in der vorfharen stede de nachkomen getreden se ock in dem ohrenn ernst leve unnd wäre freuntschop in gelicken noden bie Lifflandt soldten bewesen hebben, damit unserm genedigen und de Stadt Revall de unvorbigencklige noth nicht vororsaket tho wegen tho trachten, de velichte tho unfreuntschaft und schaden uth sehen muchten.

(на полях: Narva und Wyborch bei der fhur gepotten). Dan wat ock uth jtziger nien vorgenhamen Ranefarer reise nha Wieborch und der Narve vor unordentliche borch- und vorkopenschop wedder den olden gebruck der loffligen Cuntore, so bie der ehre vorbaden ingereten, is leider gade geklaget, de warheit genuchsam tobeluchten und ahm dage.

(на полях: umb freumbdte Nationen auß der Seh zuhalten ihre lachte ausgemachet). Thom sovenden willn alle dagefharte und geltspildunge darumb angewendet, dat de Erbaren stede bi der narunge erhalten und de Ostshe den frombden Hollenndern, Brabendern, Schotten, Engelisschen und Denen, so kunt und apenbar nicht gemacket, desulvigen aber durch den eigen nuttigen kopman ock up de ungewontlige orde tho soken vororsaket, dardurch nhu und kunfftich alle Stede bie der Ostsehe ohrer nharunge berovet konden werdenn, welchs wie gans ungerne gesehen und denen mit tho affschrecken unsere lachte vorordenet. Wie dan derer etliche wedderumb von uns nha Dantzick gelopen, hetten wir woll vorhapet, wir mher dancks als beschuldigunge darumb eigenen solten.

Will aber nhu bie dem kopman keine warschuwinge beide

(28/10, fol. 46v.) Christlige broderlige leve noch de Lofflige voreinigunge der Recesse keine Stadt hebben finden mögen. Unnd je de noet so hoich und grot vorhanden gewesen, dat man up de so up der viande lande lopen wollen, hefft acht hebben moten. Bie denen aber so nha Wieborch lopen wollen, so ein unbostendich und gefherlich dinck vormercket ahn worden. Und kopmans waren is unser genediger her vororsaket worden, uns und unserm kopmanne bestellungen tho geven, darup wir etliche Schepe inhalen, ein deill von sich sulvest ingekamen, de guder besichtigen, aber nemants nichts nemen 1haten, und hefft uns hir tho nicht alleine bewagen de ernante unsers genedigen hern bostellungen, besunder dat baven gescheine warschuwinge und vorboth der Receße. Wie nicht gemeinet, dat jenich biddet man von Godt Rechts und billicheit wegen sich des aver unsern genedigen hern und uns tobeschweren hetten etc.

(на полях: Lubeger gewarßame kaufman nicht der Narva sich enthalten wollen) Nachdem aber wir leider bofinden, dat de erbarn von Lübeck, unse günstige hern und frunde, sampt ohrem kopmanne, bie denen wir idt doch ahm weinigeste vormoden gewesen, sintemall durch unsere gesanten so gantzs flitich und freuntlich umb instellunge sollicher fhart bie ohnen is gehandelt worden, ock grote warschuwinge denselbigen durch unsers genedigen hern gesanten, so woll de unsern muntlich und schriftlich gesehen, welck dan trewlich durch einen Erbarn Radt der stadt Lübeck dem kopman referert und vorgeholden, vor andern sich unser uth noeth Christligere rechtmetigheit

(28/10, fol. 46r.) und billigeren bewegnissen gescheenere anholdinge hefftich dhon boschweren, also dat E. Erb. w. ahne alle gelickmetige orsacken uns arme albereit vorlatene und bedrovede lüde durch ein vorgunts arrest up unse arme guder nicht allene hoger bedroven laten, dem gesette der Natur tho wedder, besundern ock ohren bürgern so doch mit viantliger wäre umbgangen, vorhengen uns und de unsern gants unschuldich und ahne alle rechtmetige Christlige und billige orsake tho iniurien vorungelimpfen und tho ßnehen, welche Iniurien wir dan nicht unbilliche tho gemote gefhoret und de tho prosequern nach gelegenheit uns geburen will, darvon wi ock bedingen.

Als hebben wir uth hoichdraglicher noeth, ob wiwoll niemants, etwes genomen und ock datsulve so angeholden worden, welchs up des viandes landt nicht segelen wollen noch viandtliche guder gewesen alboreit frigwillich loes gegeven. Dannoch hebbe wir durch ermelte unse gesanten E. Erb.w. semptligenn desse unse ehehaffte moten tho erkennen geven mit deinstliger bede, desulven bie sick rieflich und woll tho erwegen und darob tho erkennen offte wie ehrlich oder dem rechten und Erbeiheit hirinne entiegen gehandelt, up dat wie andere erkentenisse darinne nicht gebrucken dorften, darmit warlich wy mennichlicher lever vorschonet weten wollen, dat weth und richte Godt ihm hemmeil.

(Вклейка) (на полях: Hetten der Stad Lübeck zum besten in konnigk Hansen fridt schiff de guetten vorgestercket, de gelohren). Szo (kan) man ock up schaden drengen und daraver holden, wo nicht vormotlich als hefft sich ein itzliger rechtvorstendiger in gunsten toborichten, wes vor gude und bestendige ordenunge in apentlichen krige konen und mögen geholden werden, geschwigen, ßo jemants schade darinne togefoget, wer de in sodanen feilen angst unnd noden einem jederen wedder ehrstadet und upgerichtet kan werden und ob nicht bodencklich, offte alle dinge als danne sogar snorlike tho gaen und geholden konen werden. Als idt nhu vormeinter wise gesucht wert, stellen ditsulve hirmit in eine jedem rechtvorstendigen rieplichen bodencken, wo obsteit Olters, wie ock umme gemeines besten willen thor Sehewart bie koning hanses in Dennemarcken tiden, dho de Erbare Stadt Lübeck in openen krige mit siner M. gerhaden. E. E. w. tho gude gedan unse schepe und guder vorloren und merckligen groten schaden, den uns nemant noch tor tir wedder upgerichtet erbeden. Hedde wir gemeinet, man henwedderumb des in gedenck in unsen noden wesen solde.

Und werden sick an dessem, so woll anderen articklen E. Erb. w. kegen uns ein mall richtlich tho erkleren weten, wes

(28/10, fol. 47v.) wie uns up de Recesse Radtlich, hulfflich und Datlich mögen und sollen tovorlaten hebben, dan dar idt de menunge hebben solde, wie andern tho gudem mit unserm vormugen de varunge befurdern helpen solden. Ock wir jungst mit den Engelischen gesthen tho unserm vorderve stille sitten, wenner aber de gelegenheit ein gelicks mit uns erforderen, dede man alsdanne lever mit unchristen freuntschop, alse mit uns hebben wolde, wüsten wir nicht, wor tho wir mit so groter gefhar, mühe, arbeit und geldtspildunge vorgeblich ahn den Recesse solden gebunden sein, und uns bie den dagefharten hinfur finden laten, dar wir uns doch ungerne von der Anzae gemeinschafft befunden wollen.

Wir sin ock erbodich, dar de unsern thovorn der Reussischen fhart nach Iwanegrot und nhu desser ahn andere ungewontlige orter anfenger gewesen als ob Godt will nummer erwißen soll werden, besundern wir ein anders weten gudt tho dhonde, dat wir die und so idt henfurdern don muchten nach vorordenunge und beschlute der Recesse mit ernste also straffen wollen, dat sich der intholdinge aver uns mith billicheit nemandt beklagen soll.

Idt werden ock unsere gesanten, dar idt de not erfordert, wo nicht vormutlich, alle desser dinge gelegenheit E. Erb. w. boricht tho dhonde weten, de wy bidden sich desulven mit gunsten bovalen syn wollen laten und in dessen hendelen erkennende, wes billich und dat den unsern ock ohre guder unbohindert mögen widderummb frig gelaten werden, dat arrest affgedan, de frommen gehanthavet und de bosheit ge straffet,

(28/10, fol. 47r.) welchs dar idt gelicht wert Godt to erholdunge E. Erb. w. und Erbarn stede frigheit, Reputation, narunge, geluck und heill geven und bidden wir dit nicht anders als gemeinet von uns tovorstande, dan wie warlich bie einem Erbarn Rade der Stadt Lübeck nichts anders soken dan freuntschop, leve und einigkeit, welchs Godt erkennen wert etc. Hirmit dem gudigen Christo entphelende etc.

В переводах документов подборки Gravamina Livonica из Архива ганзейского города Любека, появление которой мы склонны связывать с результатами работы Любекского ганзетага 1559 года, обнаруживается множество любопытных деталей, которые характеризуют русско-ганзейские отношения середины судьбоносного XVI столетия. Отношения непростые, зачастую выходящие за рамки устоявшихся представлений о финальном кризисе Ганзы, конце ее истории, что, однако, не вполне совпадает с историческими реалиями. Состояние Ганзейского союза в ту эпоху действительно было тяжелым, сопряженным с массой кризисных явлений, в частности с внутриганзейскими конфликтами, один из которых касался споров между ливонскими ганзейскими городами и городами «заморской» Ганзы по поводу «гостевой торговли» с русскими купцами в Ливонии. Признав положение Ганзы середины XVI века кризисным, следует, однако, уточнить, что кризис далеко не всегда является предвестником умирания того или иного общественного организма; существует также понятие «кризис роста», означающий наступление фазы обновления, перестройки, перехода в новое качество.

Представленный здесь документальный комплекс коллекции Livonica из фондов Архива ганзейского города Любека содержит тщательно составленную, продуманную аргументацию в обоснование правомочности городов «заморской» Ганзы, возглавляемых Любеком, выступать против антигостевой политики городов Ливонии. В первую очередь она была нацелена на ганзейскую аудиторию, которую нужно было убедить в правоте «заморян», для чего в качестве трибуны использовались ганзейские собрания (ганзетаги) 1540, 1554 и 1559 годов, а также переговоры ливонских городов с Любеком в 1551 году. В 1559 году неприятие «гостевых» ограничений и всех прочих «ливонских обременений» приобрело дополнительный смысл. Во-первых, неприязненный настрой стимулировал отказ ганзейского руководства от оказания ливонским городам, которые являлись полноправными членами Ганзейского союза, военной помощи в условиях разгоревшейся Ливонской войны, а во-вторых, эскалация напряженности в отношениях ливонцев и «заморян» и невозможность разрешить их конфликты в рамках Ганзы, как то предлагали ее установки, стали требовать вмешательства императора и имперских инстанций. В этой обстановке Любеку как лидеру «заморян» потребовались веские доказательства того, что его поведение по отношению к ливонцам отнюдь не означало пренебрежения их правами и привилегиями, но было результатом их собственного провокационного поведения и убытков, причиняемых ими ганзейским собратьям, иными словами, «ливонских обременений», Gravamina Livonica.

Стратегия убеждения потребовала от ее разработчиков использовать при подготовке соответствующей документации разнообразные смысловые нюансы, благодаря чему современные исследователи получили в распоряжение богатый фактологический материал. Каких только данных тут ни встретишь — о товарном ассортименте, взвешивании товаров, их складировании и транспортировке, торговом посредничестве, внутриганзейских конфликтах, конторах Ганзы, ганзетагах, ганзейской правовой системе, дипломатии, торговых договорах и многом другом, что подлежит использованию в процессе изучения разных сюжетов из истории поздней Ганзы и ее связей с Россией. Вместе с тем особо отметим, что при всей своей разноликости эти свидетельства следует рассматривать как звенья одной цепи, замкнутой на проблеме изначальных мотивов и целей субъектов преобразования русско-ганзейских отношений, которое происходило в течение «долгого» XVI века. Нововременная модель русско-ганзейских отношений формировалась под влиянием менявшейся конъюнктуры балтийского рынка, его последовательной интернационализации и политизации, а главное, трансформации средневековых правовых и организационных основ Ганзы, некогда обеспечивших ее возникновение и развитие. В основу новой модели была заложена идея прямого выхода Любека как «главы Ганзы» (caput omnium, еуп hovet der hense) на русский рынок в обход ганзейских городов Ливонской конфедерации, которые на протяжении длительного времени являлись основными посредниками русской торговли вендских, или «заморских», городов Ганзы, возглавляемых Любеком.

В период расцвета Ганзы второй половины XIV — первой половины XV века интегрирующим источником, залогом стабильности и конкурентоспособности ганзейского «союза городов» являлись его обычаи и привилегии[167], говоря словами Р. Шпранделя, «щит из привилегий», надежно защищавший ганзейские города и их купцов на ганзейском и международном уровне. Основным гарантом действенности ганзейских привилегий выступал всеганзейский съезд, ганзетаг. Посредством допуска городов к привилегиям и контроля за исполнением связанных с ними обязанностей этот институт конституировал коллективную идентичность ганзейского сообщества, хотя и de facto не располагал действенными инструментами утверждения внутри него устойчивых правовых отношений.

Ганза в своей истории не раз переживала драматическое состояние внутреннего раскола, имевшее для нее весьма серьезные последствия[168], и русский анклав ганзейского предпринимательства, неотъемлемой частью которого являлись земли Великого Новгорода и Пскова, не представлял исключения. Кульминационный момент внутриганзейского конфликта по поводу русской торговли пришелся на первую половину XVI века и был спровоцирован возрастанием конкуренции городов «заморской» Ганзы с ганзейскими городами Ливонии в условиях профицитной рыночной конъюнктуры. Вследствие образовавшегося соперничества в их отношениях заметно деформировалось то состояние доверия и партнерства (не исключавших, разумеется, известной соревновательности), благодаря которому в XV веке в деловом общении ганзейцев-«заморян» с русскими купцами оформился особый порядок товарообмена с посредничеством ливонских городов в качестве стержневого элемента.

Устойчивость русско-ганзейских связей XV — первой половины XVI века в немалой степени обеспечивалась сочлененностью двух торговых практик, первая из которых предусматривала свободную, ничем не ограниченную и беспошлинную торговлю «заморских» ганзейцев с русскими купцами в ливонских городах, а вторая — наличие альтернативной площадки в виде новгородской ганзейской конторы, более известной под названием Немецкого подворья, восстановленного согласно русско-ганзейскому договору 1514 года и пребывавшего, как то предписывала традиция, в сфере административной ответственности Ревеля и Дерпта. Параллельное существование двух различных вариантов организации русско-ганзейского товарообмена долгое время позволяло минимизировать отдельные неблагоприятные для него обстоятельства, будь то алгоритмы рыночной конъюнктуры, ганзейские санкции с запретами на торговлю с русскими или экстремальные события в Новгороде, как правило, сопровождавшиеся задержаниями ганзейских купцов, арестами их товаров и прекращением торговли[169]. Русская торговля ганзейцев в обоих режимах — в Ливонии и на Немецком подворье — развивалась параллельно, в тесной привязке друг к другу и без каких бы то ни было проявлений соперничества благодаря активному участию и заинтересованности в том бюргеров Ревеля, Дерпта и Риги, которые, хоть и конкурировали на русском рынке, но, случись нужда, выступали сообща в защиту своих интересов[170]. Картина, однако, будет неполной, если к двум основным вариантам ведения русско-ганзейской торговли в рамках ганзейской правовой традиции мы не добавим еще и третью форму, которая получила распространение на рубеже XV–XVI веков и обозначена в ганзейских источниках как «необычная» торговля. Ее участники из числа как ганзейских, так и русских купцов позволяли себе ради увеличения прибылей торговать в обход ганзейских правовых норм или обычаев, мало реагируя на строгие запреты со стороны ганзетагов и Любека, с одной стороны, и риск возможных осложнений русско-ганзейских экономических и политических отношений — с другой[171].

Свободная торговля с русскими в Ливонии, новгородское Немецкое подворье и «необычная» торговля — таковы были три кита, на которых покоилась ганзейская торговля с Россией начала Нового времени, и по этой причине все проблемы Русской Ганзы, включая вышеупомянутую перестройку порядка товарообмена, следует рассматривать именно в этой системе координат. И еще один штрих к общей картине: для данной конструкции чрезвычайно важен контекст, который образовывала конкурентная борьба за долевое участие в русской торговле и распределение доходов от продажи востребованной Западом русской экспортной продукции между многочисленными комбатантами, конкурентами Ганзы, среди которых были не только датчане, англичане и голландцы, о которых принято упоминать в связи с этим в первую очередь, но и подданные шведской Короны — шведы и финны наряду с литовцами, фризами, немцами из Южной Германии, шотландцами, французами и даже армянами[172].

Массированный натиск со стороны не принадлежавших Ганзе купцов-«чужаков» (frembde) сопровождался усилением соперничества внутри ганзейского сообщества, во многом предопределявшимся самой его природой. То, что официально именовалось universitas mercatorum или gemener kорman (единением купцов), в реальности представляло пример довольно слабой консолидации, обусловленной, с одной стороны, доступом к общим привилегиям, и с другой стороны, ярко выраженным «эгоизмом», проявлявшимся в различии торговых интересов и деятельности его членов[173], что усугублялось гетерогенностью ганзейского права[174], а в позднеганзейский период — ослаблением «сетевой» организации[175], а также религиозным расколом эпохи Реформации[176]. Внутриганзейская конкуренция, которую мы можем проследить на примере конфронтации ливонских и «заморских» городов по поводу «гостевых» запретов, не была явлением исключительным и выделялась из общего ряда разве что последствиями: она началась примерно в середине XV века с легких пикировок сторон, чтобы столетие спустя, на начальном этапе Ливонской войны, принять необратимый характер и стать одним из факторов военно-политического поражения Ливонии, оставленной ганзейскими городами без помощи.

Исход противостояния ливонцев с «заморскими» ганзейцами, равно как и успех внутреннего переустройства Ганзейского союза в середине XVI века[177], во многом зависели от экономико-политического потенциала главы «заморян», Любека, который, хоть на деле и был, используя выражение К. Янке, «королевой без тела» (a queen without its body), т. e. без подданных, имел основания претендовать на звание «главы Ганзы» — хотя бы как источник любекского права, имевшего для ганзейских городов исключительное значение[178]. Амбиции ливонских городов в русской торговле являлись для Любека одним из главных настораживающих вызовов наряду с прочими неоднократно здесь упоминавшимися проявлениями кризисного состояния Ганзы первой половины XVI века, а именно с неуклонным ослаблением ганзейских контор и стапелей, прогрессировавшей автономией городов, постепенным распадом ганзейской сети, дроблением ганзейского пространства, возросшими прерогативами европейских государей в международной торговле, — всего того, что происходило с Ганзой в обстановке развернувшейся с конца XV века «битвы за Балтику»[179]. Все эти обстоятельства легко могли поставить под вопрос дальнейшее существование Немецкой Ганзы с ее довольно слабой административно-правовой, военной и политической организацией[180], за чем следовало ожидать понижения престижа Любека, утрату им роли главного «менеджера», ответственного за распределение грузопотоков в Ганзейском регионе, и как следствие, сокращение его доходов.

Эта малоприятная тенденция обозначилась уже к концу XV века, когда торговые обороты Любека стали заметно сокращаться[181]. Дело осложнялось тем, что противостоять ей и бороться за сохранение лидерства в Ганзе Любеку предстояло в условиях доминирования не старых «сетевых», а конфедеративных отношений. Одним из путей достижения желанной цели для него могло стать расширение своего долевого участия в поставках на западноевропейский рынок русских товаров, спрос на которые в XVI веке неуклонно возрастал, и превращения русского Северо-Запада в собственное торговое «подбрюшье», хинтерлянд, территорию поставок экспортной продукции, как правило, продуктов питания и сырья. И работу по достижению этой цели Любеку требовалось начать с кардинальной перестройки своих отношений с ливонскими городами, главным образом с Ревелем, поскольку торговля с Россией, говоря словами финского историка Г. Миквитца, представляла собой «жизненный нерв» его экономики[182], давая право считаться в ганзейской среде «новгородским стапелем». Словом, Любеку следовало обеспечить собственное прочное присутствие на русском рынке, чтобы перестать обращаться к посредничеству ганзейских городов Ливонии в своей русской торговле.

Вместе с тем нет никаких сомнений, что развитие событий в подобном направлении никак не могло устраивать ни одну из трех ливонских торговых «коммун» — Ригу, Ревель и Дерпт, которые проявили готовность любыми способами противодействовать Любеку и прочим «заморянам», чтобы отстоять свое исконное место в русско-ганзейской торговле. При довольно низком уровне развития городского производства в Ливонии и общей зависимости ее экономики от экспорта сельскохозяйственной продукции[183] утрата ее городами торгового посредничества в балтийской торговле привела бы страну к полному краху. Ливонским городам было что терять в противостоянии «заморянам», и потому полем битвы для них, как следует из документов под грифом Gravamina Livonica, стали все три пространства, на которых к середине XVI века сконцентрировалась торговля «заморских» ганзейцев с русскими купцами, предполагавшая участие ливонских ганзейцев — рынки ливонских городов, Немецкое подворье в Новгороде и многочисленные, в настоящее время еще только выявляемые локусы русско-ганзейской «необычной» торговли. Сложные маневры участников противостояния в отношении друг друга нашли отражение в представленной выше ганзейской документации, которая проливает свет на причинно-следственные связи и сущность изменений русско-ганзейских отношений, имевшие место в преддверии Ливонской войны.

Красной нитью сквозь всю документацию комплекса Gravamina Livonica проходит констатация многочисленных нарушений магистратами Риги, Ревеля и Дерпта свободной торговли «заморских» ганзейцев с русскими купцами в ливонских городах. Запреты на торговлю иногородних/иноземных купцов, или «гостей», друг с другом в зоне действия стапельного (складского) права того или иного города в полной мере соответствовали старинному ганзейскому обычаю «гость да не торгует с гостем», который предполагал заключение ими торговых сделок лишь при участии кого-нибудь из местных бюргеров, т. е. на условиях так называемой машупии, или кумпанства[184]. Первоначально это правило касалось только «чужаков», но не членов Ганзы, имевших равный доступ к ее привилегиям, но отступления от этого негласного правила стали появляться уже в XV веке. Во всяком случае, известны запреты на беспосредническую торговлю иногородних ганзейцев с русскими «гостями» в Риге в 1456–1460 годах[185], хотя повсеместное распространение и большой общественный резонанс «гостевые запреты» такого рода приобрели в ганзейских городах Ливонии несколько позже.

Появление в городах Ливонии «гостевых» запретов, или «гостевых» ограничений, чаще всего объясняется накалом конкурентной борьбы за высокоприбыльный русский рынок, в которую оказались втянуты не только «чужаки» в лице датчан, голландцев, англичан и пр., но и представители разных анклавов ганзейского сообщества, в первую очередь вендского («заморского») и ливонского[186]. В очерке, посвященном экономическим и политическим связям Ганзы, Ливонии и «Московии» Э. Тиберга 1995 года, не утратившем своей научной значимости до наших дней, в качестве отправной точки «гостевых» противоречий назван рубеж 30–40-х годов XVI века[187]. Скорее всего, так оно и было, поскольку первый серьезный ответ на вызывающее поведение ливонских городов, в котором проявились мобилизационные возможности «заморян», был произведен ими на Любекском ганзетаге 1540 года, рецессы которого оставались важным козырем в их руках в течение как минимум 20 последующих лет. Выписка из рецессов была включена в текст жалобы любекских купцов, составленной предположительно в 1551 году для переговоров с ливонскими городами по фактам «ливонских обременений» в Риге. Из выписки следует, что на заседание ганзетага в качестве свидетелей нарушений ливонцами старинных обычаев, касавшихся свободной торговли «заморских» ганзейцев с русскими купцами в Ливонии, пригласили ряд именитых купцов и ратманов Любека, которые, говоря их словами, «действовали и торговали в землях Ливонии свыше тридцати и сорока лет», пошлин со своей русской торговли не платили и не страдали от запретов на те или иные товары, а теперь полностью лишились полагавшихся им льгот и несут большие убытки (28/2, fol. 8v.–10v.).

Свидетели признавали законность некоторых ограничений в своей русской торговле, в частности недопустимость закупки русских товаров со шведских кораблей — имеются в виду шуты (schute) карельских крестьян, часто появлявшихся в порту Ревеля, поскольку такие запреты предусматривались постановлениями ганзетагов против «выборгских плаваний»[188]. Сомнению также не подлежали запреты мелочной торговли, которой промышляли торговцы низшего звена, кремеры (kremere), они же хокеры (Hockers)[189] (28/2, fol. 8 г.). В остальном же, по словам одного из свидетелей, Готке Энгелынтеде, «он никогда ничего другого не знал и не слышал, но только то, что купцы из Ганзы во всех городах Ливонии пользуются такой же свободой, как и их [ливонских городов] бюргеры» (28/2, fol. 9r.–10v.). В том же духе высказались и прочие «эксперты»; некоторые даже предложили заплатить золотыми гульденами тому, кто предоставит факты, опровергавшие эти их слова (28/2, fol. 9v.). Среди аргументов в доказательство прежней неограниченной свободы «заморских» ганзейцев в городах Ливонии прозвучало, что приезжавшие туда русские «гости» «всюду и всегда охотнее желали вести дела и торговать с купцами из заморских городов, чем с жителями страны [Ливонии]» (28/2, fol. 10v.), хотя нельзя исключать, что в случае с этой репликой мы имеем дело с полемическим приемом.

Главное в «ливонских обременениях» образца 1540–1550-х годов заключалось в том, что они представляли собой отнюдь не одиночные, разрозненные акции, а комплекс экономически и политически выверенных мероприятий, нацеленных на подмену старинного положения о равноправии всех ганзейцев, которые использовали ганзейские стапели Ливонии для получения прибылей от торговли с русскими купцами, положением об исключительности прав на то ливонских бюргеров, предполагавших введение торговых ограничений для ганзейских «гостей», не принадлежавших к ливонским городским общинам. В жалобе любекских купцов 1551 года перечисляются пункты осуждения ливонских городских властей, а также указания по ведению полемики с ливонцами для лиц, представлявших интересы любечан; документальные приложения в виде рецессов 1540 и 1554 годов и справки о размерах весчего при завешивании ганзейских товаров должны были оказать им в том содействие.

С позиций составителей жалобы, принадлежавших страдавшим от «ливонских обременений» любекским купцам, первым по значимости моментом в совокупности проблем являлась торговля солью, чрезвычайно востребованной в самой Ливонии, а также в России и Скандинавии и как продукт питания, и как средство консервирования. Продукция Люнебургской Салины, а следом французская морская соль из Байо и Бруажа или португальского Сетубала доставлялись в Любек, уже в XIV веке ставший чем-то вроде балтийского соляного «хаба», чтобы оттуда через ревельский порт, где ее обменивали на ливонское зерно, ее можно было переправить восточным и северным соседям[190]. Любечане жаловались, что соль, которую со старины возили в Ревель, чтобы продавать там свободно и беспошлинно, стала облагаться пошлиной, причем очень высокой, когда с каждого ласта соли (ок. 2418 л, или 1866 кг), предназначенного для доставки в Россию, брали один фертинг, т. е. четверть серебряной марки (28/4, fol. 16r.). Из другого же источника известно, что в том же Ревеле неганзейцы платили в качестве пошлины 1 марку и 7 шиллингов за партию соли ценой 100 марок[191].

В дополнение к тому любекские купцы указывали на убытки, которые несли при реализации так называемой «фрахтовой соли» (fracht solte), которая доставлялась кораблем, принадлежала купцу-фрахтовщику, который от ее объема оплачивал фрахт — как правило, от ¼ и до ½ от общей стоимости груза[192]. Соль для вывоза в Россию для любекских купцов и местных уроженцев в порту Ревеля закупали торговые агенты, гезеллен, молодые служащие (Junge knechte) (28/1, fol. 2r.), которые не упускали случая заиметь свой маленький гешефт. Соль доставляли в Ливонию в бочках любекского, вернее, люнебургского стандарта (Travetonne, Salctunne), а также россыпью, «безмешочно» (ungesekket), как обычно поступали с морской солью из Байо[193] (seesaltz), менее качественной и не такой дорогой, как люнебургская каменная tonnesaltz[194]. В обоих случаях служащим надлежало засыпать соль в стандартные мешки весом около 80–135 кг, поскольку русским ее продавали исключительно «омешоченной» (gesekket, in sekken). При расфасовке же предоставлялся удобный случай отсыпать соли больше предусмотренного сделкой и присвоить излишки, чем и пользовались предприимчивые гезеллен («насыпают присвоив себе соль без всякой разницы на большие суммы, чтобы ее по своему желанию вывозить и поставлять») (28/1, fol. 2r.–3v.), чтобы потом присвоенное уже от своего лица переправлять в Нарву, Дерпт и Выборг, получая прибыль. В то же время в Ревеле владелец товара, фрахтовщик из Любека, по причине недогруза нес немалые убытки, поскольку, оплатив фрахт за полный объем товара по 20–30 марок за ласт[195], вынужден был из-за кражи продавать гораздо меньше и недополучал доход.

Ущерб возрастал еще в связи с тем, что к середине XVI века соль в Ревеле упала в цене настолько, что, по свидетельству современных исследователей, доходы от ее продажи покрывали не более 46,5–68,1 % стоимости закупавшейся ганзейцами ливонской ржи[196]. Чтобы не оказаться в убытке, любекские купцы произвольно завышали цены на соль («они устраивают для них [ревельцев] дороговизну при закупках») (28/1, fol. 3v.), что те ставили им в вину. В ответ же слышали, что без установки принудительного соответствия стоимости соли и «дорогой», как значится в том же документе, ржи соль по причине дисбаланса цен приносит любекцам мало дохода или, говоря их языком, «превратилась в грязь» (in den dreck gejaget) (28/1, fol. 3r.). Впрочем, сгладить ценовые расхождения купцам из Любека все равно не удавалось, и цены на соль в Ревеле разнились год от года, завися не от чьих-то злокозненных или благих намерений, а исключительно от объемов поставок, причем расширение круга ее поставщиков, которое явственно обозначилось с появлением соли из Франции и Португалии, объективным образом влияло на снижение цен[197].

Необходимость паковать соль в мешки доставляла оптовому покупателю дополнительные расходы, которые еще более возрастали вследствие подорожания мешковины — надо думать, из-за повышенного спроса: «Мешковина (sacklowent) к выгоде русских поднялась до высокой цены» (28/1, fol. Зr.). «Выгода русских» происходила из-за того, что русские покупатели соли, хоть и требовали от ганзейцев продавать ее в мешках, сами не обязаны были тратиться на закупку мешковины и трудозатраты на расфасовку, равно как не несли убытков от не вполне честного предпринимательства ганзейских гезеллен. Все это выпадало на долю любечан, которые принимали с кораблей фрахтовую соль, чтобы использовать в торговле с русскими купцами.

Переходя к следующему пункту любекской жалобы, надо отметить, что купцы из Любека вместе с прочими «заморянами» первоначально и впрямь торговали в Ревеле беспошлинно, и в этом любекские купцы, приглашенные дать показания на ганзетаге 1540 года, против истины не погрешили. Однако проблемы стали возникать, когда по мере расширения соляной торговли в ливонских городах в ней стало участвовать множество народу, не имевшего права пользования ганзейскими привилегиями, но всеми способами старавшегося его приобрести. Среди контраргументов, с помощью которых ревельцы пытались отклонять упреки оппонентов по поводу непомерных пошлин, встречается упоминание о любекских гезеллен, которые, не будучи владельцами основного торгового капитала, а значит, полноправными фигурантами русско-ганзейской торговли, негласно присваивали привилегии своих работодателей, надо думать, на освобождение от пошлин, и пользовались ими в убыток городу Ревелю и его бюргерам. Кроме гезеллен названы и другие недобросовестные лица. К их числу, в частности, отнесены крестьяне из Дитмаршена, области на границе с Данией, и «прочие запрещенные [торговцы]» (andere vorbiddenn), промышлявшие в Ревеле соляным «бизнесом», которые приписали себе привилегию любечан и благодаря ей смогли вывезти из Нарвы импортную соль, скорее всего, в Новгород или Псков (28/1, fol. Зr.).

«Гостевые ограничения» в ливонских городах отнюдь не сводились к простому запрету на участие в прибыльной русской торговле «заморских» ганзейцев. Например, в случаях с солью, если «заморянин» или его служитель не сбывали ее местным бюргерам, а находили покупателя среди приезжих русских купцов, они должны были заключить с ним сделку «на условиях машупии» (28/1, fol. 4v.). Машупия (Maschuppie, mascopei), или «кумпанство» (cumpanei, compagnia)[198] являлись разновидностью торговой кооперации, которая предполагала обязательное участие в сделке «гостей», выступавших в роли продавца и покупателя, еще и посредника из местных уроженцев, который мог рассчитывать на выплату комиссионных (28/1, fol. 4v.). Такая форма сотрудничества, по мнению любечан, сама по себе не противоречила свободе соляной торговли, поскольку являлась частью обычая, поскольку к началу 1550-х годов практиковалась уже более полувека, как это доказано «на основании старинных торговых книг и записей здесь в Любеке» (28/1, fol. 4v.–4r.). И хотя такая форма кооперации ввергала торговых партнеров, вынужденных оплачивать услуги посредников, в дополнительные расходы, купцы из Любека соглашались с этим условием из опасения, что ввиду нараставшей «нидерландизации» балтийской торговли[199] потеряют место основного западного поставщика соли на русский рынок, уступив его голландцам, благо, на момент составления жалобы те, как это было известно ее составителям, уже вовсю промышляли в Ревеле подобными «махинациями» (felschup) (28/1, fol. 4v.–4r.).

Магистраты ливонских городов устами своих представителей на ганзетагах всячески отрицали покушения на свободу русской торговли «заморян» и в качестве доказательства ссылались, в частности, на согласие любекских ратманов соучаствовать в финансировании ганзейского посольства в Москву, прозвучавшее на ганзетаге 1540 года. По этому поводу ливонские участники собрания заметили: «Ведь если бы торговля с русскими не была свободной, им [господам Любека] не было б нужды позволять обременять таким образом себя и свои товары» (28/2, fol. 10r.). Вместе с тем они не преминули заметить, что свободу торговли ганзейцам жаловали ливонские государи (ландсгерры), имея в виду магистров ливонского ответвления Немецкого (Тевтонского) ордена, которые с 1347 года, после покупки орденом Северной Эстонии у датской Короны, представляли в Ревеле власть его верховных магистров, в то время как запрет прямой торговли иноземных «гостей» друг с другом относится к старинным городским обычаям Ревеля и потому не может считаться отрицанием принципа свободы (28/1, fol. 5r.).

Будучи частью городского права, неподвластного ландсгеррам, которые ведали «делами земли» (lantsacke), но не «делами купцов» (kopmansacke)[200], «гостевые» ограничения тем самым утверждались как компонент сугубо внутригородской жизни, и их наипервейшей целью провозглашалось благоденствие и повышение доходов ливонских бюргеров. Обязательства горожан, вытекавшие из городских привилегий, образовывали правовой фундамент любого ганзейского города[201], чем и объясняется убежденность ливонских ратманов в справедливости исключительности статуса их сограждан, которые в отличие от иноземцев несут общественные, военные и государственные повинности, отвечая за них жизнью и имуществом. В Ревеле, в частности, заявляли о необходимости в сжатые сроки силами горожан построить в порту укрепление в виде больверка, улучшить дороги, башни, валы и стены, оснастить их необходимыми постройками, от чего обычно бывают избавлены «заморяне» и «чужаки», которые только и умеют, что наживать себе капиталы за счет ревельцев (28/1, fol. 6v.). Обращает на себя внимание, что «заморские» ганзейцы в этом контексте уравнены с неганзейцами-«чужаками» на том основании, что те и другие не несут городских повинностей, вследствие чего они на равных должны считаться в ливонских городах «гостями» со всеми вытекавшими из этого звания последствиями.

Среди доказательств того, что русская торговля для купцов из Любека и «прочих, кто в Ганзе», в ливонских городах абсолютно свободна, их магистраты указывали на право любечан закупать там весь ассортимент русских товаров, как то «воск, белку, куницу, соболь, выдру, ласку, горностай, лен, сало, пеньку и всякий товар, который русские вывозят [из России], без всякого исключения» (28/1, fol. 6r.). При этом, однако, было оставлено без ответа пожелание любечан не исключать ничего из импортируемых ими западноевропейских товаров, среди которых названы соль, сельдь, зейм как разновидность меда, свинец, латунная проволока, квасцы, финики, изюм и пр., которые предназначались для доставки в Нарву, Дерпт или Новгород. Вышеприведенный пример соляной торговли в Ревеле подтверждает существование там определенных ограничений, как и хорошо известные, правда, не слишком эффективные запреты отправки в Россию оружия и стратегического сырья, включая металлический прут, латунь, олово, медь, инициированные ливонскими ландсгеррами[202]. В условиях эмбарго со стороны государей, т. е. в рамках «дел земли», ливонские города попросту не имели возможности гарантировать вседозволенности заморского импорта, чего добивались от них господа «заморяне», и лишь режим «необычной» торговли позволял решать подобные проблемы без особой огласки.

Очередным камнем преткновения по поводу «ливонских обременений» явились запреты магистрата Ревеля «заморским» ганзейцам доставлять свои товары в Нарву для продажи русским купцам, иными словами, то, что в ганзейской среде именовалось «нарвскими плаваниями». Любечане в связи с этим жаловались: «В прежние времена для любых [купцов] в Любеке и в принадлежащих к Ганзе [городах] плавания в Нарву были свободными, ныне же подобного не положено разрешать, разве что по особому расположению (uth sunderlicher gunst)» (28/1, fol. 2v.). Нарва, как и соседствовавший с ней Ивангород, к тому времени уже стали местом сосредоточения западноевропейских товаров, предназначенных для торговли с Россией, и одной из главных торговых площадок для приобретения русской экспортной продукции[203], хотя Ревель, продолжавший видеть в Нарве всего лишь собственный пригород, всячески пытался сковать ее предпринимательскую активность, в частности, чинил препоны ее планам по вхождению в Ганзейский союз[204]. «Нарвские плавания», совершавшиеся ганзейцами в обход ливонских городов, как принято считать, стимулировали низкие закупочные цены на русскую продукцию[205], и потому число участвовавших в них купцов к неудовольствию Ревеля год от года возрастало, что создавало условия для процветания такого рода предпринимательства в годы Ливонской войны[206]. В ответ на упреки любечан по поводу запретов «нарвских плаваний», справедливость которых в данном случае сомнений не вызывает, ревельцы объявили эту меру вынужденной, вызванной тем, что «заморяне» заключают в Нарве прямые сделки с русскими, «которые также с того [с нарвской торговли] имеют прибыль» (28/1, fol. Зr.).

Еще один важный аспект «ливонских обременений» вновь отсылает нас к проблеме торговых приказчиков, гезеллен, которые представляли в ливонских городах купцов Любека и в этом качестве торговали там беспошлинно. Использование услуг гезеллен в ливонской внешней торговле было среди любекских купцов очень популярно. На ганзетаге 1540 года, как следует из его рецессов, Герман Зикман свидетельствовал, что на протяжении 24 лет вел дела в Ливонии со своими гезеллен; Иероним Шинкель и Иоганн Плесков сами торговали там в юношеские годы, т. е. пребывая в ранге гезеллен[207] (28/2, fol. 9r.). Ревельцы, как это уже было видно в эпизодах с торговлей солью, отказались признавать за служащими привилегии их хозяев, а также, ссылаясь на постановления ганзетагов («из рецессов всех городов»), настаивали на обязанности гезеллен нести расходы на нужды города и платить положенные пошлины («они тоже должны помогать с тяжелыми расходами»). Помимо этого, они оспаривали возможность тем, «кто не проживает постоянно в Любеке или Ревеле, но извлекает там свои прибыли, жаловать бюргерские свободы» (28/1, fol. 6v.–6r.). Злоупотребления гезеллен выдает еще один случай, имевший место в Дерпте на рубеже 1530–1540-х годов. Случилось так, что местный бургомистр удостоверил сделку по закупке русских товаров двумя гезеллен, бюргерами этого города, и в записи указал их владельцами товара в отсутствие «какой бы то ни было машупии (maschuppie), будь то в Любеке или где-то там еще», хотя эти двое, как видно из жалобы, действовали в рамках машупии, выступая в роли посредников. Неизвестно, произошло это по злому умыслу или случайно, но в любом случае подлинные владельцы товаров из числа «заморян», на кого работали эти служащие, потеряли свою часть прибылей. И по поводу этого прецедента в жалобе заявлено: «Из этого можно ясно заметить, что ливонские города не думают ни о чем другом, кроме как основательно навредить [любекским] купцам» (28/4, fol. 17v.). Нет сомнения, что здесь присутствует такой характерный для того времени риторический прием, как плюрализация фактов, рассчитанный на усиление их эмоционального восприятия, что, однако, выдает озабоченность граждан Любека подобными прецедентами.

Чтобы ограничить круг гезеллен, занятых во внешней торговле, ввиду множества возникавших в связи с ними проблем, ливонские города постановили «не брать или не принимать молодежь и служителей из чужих наций для поддержания торговли под страхом утраты [нарушителем] городских и купеческих свобод и прав» (28/2, fol. 11v.). В этой, на первый взгляд, незначительной детали коренился глубокий смысл, поскольку подобный запрет нанимать в качестве торговых агентов чужеземцев существенно сокращал возможности любекских купцов по распространению своего предпринимательства через Ревель на рынки России и Швеции, главным образом, Выборга. Такой запрет был сродни препятствиям в изучении неганзейцами русского языка, которые ливонские города чинили своим конкурентам с XV века — и все для того, чтобы не утратить свое место посредников в торговле европейских стран с Россией[208].

Несмотря на то, что основным виновником покушений на свободу своей русской торговли «заморяне» считали Ревель, долю упреков за отсутствие лояльности к ним получил и магистрат Дерпта: «В Дерпте существовала свобода [товарообмена в кредит <...>, ныне же любекские купцы от того отстранены, и никого к тому не допускают» (28/1, fol. 2r.). Сорок лет назад Стюарт Дженкс опроверг ранее существовавшее убеждение, что Ганза противилась использованию кредитных операций и денежных сделок вместо традиционных меновых, указав на ситуативность ее «кредитной враждебности». Одним из ее наиболее заметных проявлений этот историк считал нежелательность кредитной торговли ганзейцев в России ввиду опасности конфликтов с русскими, способных привести к разрыву русско-ганзейских торговых отношений, а также «враждебности славян к кредитам»[209]. Последнее высказывание более чем сомнительно, поскольку в средневековом Новгороде и Пскове еще с домонгольских времен существовали развитые кредитные отношения как внутри, так и вне рамок общения новгородцев с Ганзой[210]. Поэтому неслучайно, что кредитные сделки наряду с прочими ганзейскими торговыми «инновациями» с русской стороны оказались широко распространены и оставили след в развитии русско-ганзейской «необычной торговли», самое прямое отношение к которой имели Дерпт и Псков как его ближайшие торговые партнеры. С начала 1530-х годов любекские купцы через своих гезеллен стали утверждаться на только что открытом Немецком дворе Пскова[211], и потому ограничения их кредитных и денежных операций в этом городе по инициативе ливонских магистратов, вне сомнения, крайне негативно отразилось бы на доходах подвизавшихся на псковском рынке любечан.

Большой блок сетований любекских купцов был посвящен многократному возрастанию платы за взвешивание доставляемых ими товаров (весчее, weghede) в ливонских городах. В одном из документов подборки сказано, что в старину в счет весчего ганзейцы, приезжавшие по торговым делам в Ливонию, платили 1 шиллинг за мешок перца, столько же за шиффунт (10 пудов, или 163,8 кг) воска, льна, пеньки, соли, свинца, олова, меди и прочих товаров, но к моменту составления жалобы, т. е. к началу 1550-х годов, за взвешивание мешка перца с «заморского» купца уже требовали 1 марку, или 16 шил., за шиффунт пшеницы — 9 шил., за прочие названные товары — по 6 шил. (28/4, fol. 13v.). Записка с заголовком «Сколько следует давать с товаров за взвешивание», использованная в качестве приложения к любекской жалобе, в целом подтверждает указанные цены: 6 шил. действительно взимали за шиффунт воска, шерсти или шелка, а также за бочку (форма упаковки, вмещавшая товар примерно в ^_1/16 часть ласта) меда и за 4 шиффунта деревянных предметов («бочка с деревом»). За бочку сала весом в 1 шиффунт полагалось 4 шил., за бочку льна весом свыше 4 шиффунтов — тоже 4 шил., т. е. по 1 шил. за шиффунт. Высокими были выплаты за металлические изделия, которые завозились в Россию через Ливонию зачастую в обход эмбарго и служили прикрытием для контрабанды[212]. Завес шиффунта больших котлов оценивался в 8 шил., тогда как в ряде случаев в счет шел штучный товар: круг олова 1 шил., моток латунной проволоки 3 шил. А за такую массивную продукцию, как пушки (bussen) и колокола (klocken), полагалось заплатить по 1 шил. за каждый шиффунт веса — тут в расчет брали значительную тяжесть каждого такого изделия. За мешок перца платили, как и в старину, 1 шил., за фунт шафрана — 1 пфенниг и столько же за 4 фунта гвоздики, муската и т. п. Детали в жалобе и записке могут не совпадать, что понятно ввиду отсутствия доказательств их единовременного возникновения, но тенденция возрастания весчего на ливонских рынках просматривается вполне определенно: если прежде оно исчислялось в 1 шиллинг с шиффунта веса любого товара, то после 1540 года его размер стал не только варьировать в зависимости от разновидности товара, но и немало вырос, в среднем в 4–9 раз. К этому надо добавить, что взимание весчего с чужеземных купцов, включая «заморян», в ливонских городах кратно возрастало, если они складировали там свои товары. В этих случаях перед их дальнейшей отправкой купцы должны были «те же самые товары вновь завесить, будто раньше этого не было, и заплатить столько же весчего» (28/4, fol. 13v.).

Записка принадлежала одному купцу, который производил подсчет взвешивания своих товаров за один конкретный раз. Ее содержание соответствует ганзейской традиции, согласно которой купец во избежание большого риска формировал партию товаров из разнообразных «артикулов». В данном конкретном случае мы замечаем отсутствие самых расхожих ганзейских импортных товаров — соли, сельди и тканей, поскольку автор записки, которым, скорее всего, был гезелле богатого купца, специализировался на доставке текстильного сырья (шерсти, шелка, льна), пеньки для изготовления канатов и веревок, металла (олова) и изделий из них (больших котлов, проволоки, пушек, колоколов), а также пряностей (перца, шафрана, гвоздики, муската, аниса) и экзотических южных продуктов (изюма, миндаля), которые, как показали недавние исследования, благодаря тесным контактам купцов Балтийского и Средиземноморского регионов не были в Ливонии чем-то необычным[213]. В перечень оказались включены товары ганзейского импорта и русского экспорта (воск, лен, пенька), что заставляет думать о том, что партия товаров готовилась для отправки не в Россию или Германию, а, скорее всего, в Швецию, в Выборг, который был тесно связан торговыми отношениями с Ревелем[214]. С учетом того, что груз измерялся десятками шиффунтов и в его состав входили пушки и колокола, ясно, что под погрузку готовился крупный корабль, а не легкие шуты, в большом количестве перемещавшиеся между Ревелем и шведской Карелией.

Возвращаясь к содержанию любекской жалобы 1551 года, отметим, что большим скандалом обернулись манипуляции властей Ревеля с грузовыми весами. Прежде всего любечан возмутила произвольная отмена обычая, по которому при взвешивании каждого шиффунта товара купцу полагался бонус в виде пяти лиспунтов (ок. 8,5 кг, пятикратно 42,5 кг) беспошлинного веса. В дополнение к тому ревельцы изменили шкалу грузовых весов (пундов, лодов), уменьшив значение каждого ее деления, шлепера (sleper), с 4 ½ лиспунта, как в Любеке, до 4 лиспунтов, «что является большим урезанием» (28/4, fol. 13v.–13r.). Вес товара, приходившийся на каждый шлепер, в разных ганзейских городах варьировал[215], но любечане потребовали от магистрата Ревеля привести в порядок весы, используя «старинную книгу шлеперов (Sleper)» (28/4, fol. 13r.). Источник с таким названием нам неизвестен, но можно предположить, что речь шла о постановлении ливонского штедтетага от 24 января 1519 года в Риге, в рецессе которого фиксировались размеры шлеперов в ливонских городах[216]. В ответ на это требование со стороны ливонцев было заявлено о наличии у них права вводить «всякие необычности» (alle unplicht) точно так, как в своем городе поступают ратманы Любека, и о намерении настраивать весы на свой манер, руководствуясь единственно пожеланиями своих сограждан (28/4, fol. 13r.).

Далее стороны подняли вопрос об измерении морского пути в зоне каботажного плавания вдоль ливонского берега. Вместо морских миль (Weke Sees), которыми он традиционно исчислялся, Любек, руководствуясь собственными интересами, вернее, интересами любекских фрахтовщиков, принадлежавших к числу его господ, приказал властям ливонских портовых городов учредить систему западных кеннингов (kenninge) — отрезков длиной 12–18 морских миль, каждый из которых отмечался специальными знаками, позволявшими морякам ориентироваться и отмечать пройденный путь[217]. Предполагалось, что расходы на это возьмут на себя ливонские города. Поэтому в ответ магистрат Ревеля принял решение о взимании с ганзейских кораблей, заходивших в его гавань, «необычный побор» (ungewontlichen upgesettedenn) в виде «портовых денег» (havenn gelde), которые предполагалось направить на строительство в порту оборонительного бастиона, больверка: «Корабли облагаются совершенно обременительно, а именно с 50 ластов по три рижских марки, а с сотни ластов шесть марок. Если корабль большего размера, то [с него берут] 98 марок и в дальнейшем, как бы часто он ни приходил, с него следует давать те же деньги, которые поистине не маленькие» (28/4, fol. 15v.–15r.). Не исключено, что введение кеннингов имело отношение к отмеченному в жалобе вздорожанию фрахта малотоннажных шутов, предназначенных для каботажных плаваний (28/1, fol. Зг.), ведь нужно же было ревельским властям компенсировать расходы города по установлению путевых отметок.

По идее, в папке Gravamina Livonica вполне логично было бы видеть протокол совещания ливонских городов с представителями Любека в Риге от 14–25 сентября 1551 года, для которого и была составлена любекская жалоба со всеми ее приложениями. Из тезисного изложения решений этого совещания в статье Г. Холлина[218] известно, что любечане там намеревались отстоять для своих сограждан свободу торговли с русскими в городах Ливонии, которая, по их словам, была пожалована датскими королями и ливонскими магистрами, которые являлись носителями государственной власти в Риге и Ревеле. В рассматриваемом документальном комплексе этого документа нет, хотя нельзя исключить, что он там имелся, но был потерян — во всяком случае, в одном из ее документов от 1559 года есть ссылка на решения данного совещания (28/7, fol. 33r.).

Воспользовавшись его копией из собраний Ревельского магистрата в Таллинском городском архиве, отметим, что ливонские города в ответ на заявление представителей Любека о праве на торговлю с русскими в Ревеле, пожалованном в старину его государями, не пожелали его признавать, так как городской совет его не ратифицировал. Все ливонские ратманы, присутствовавшие на собрании в Риге в 1551 году, проявляли единодушие в признании правомерными ограничения «гостевой» торговли как пагубной для их сограждан и расходившейся с городским правом: «Мы <...> выступаем против необоснованного требования ослабить наши города тем, что получение прибылей, на которые [наши] сограждане имеют больше прав, чем гости и чужаки, будто бы должно быть свободным». И далее: «К тому же обстоятельства теперь совсем иные, чем прежде, потому что число жителей сильно увеличивается, и все хотят кормиться и жить за счет русской торговли, особенно в Ревеле, куда русские с Пятидесятницы[219] до Варфоломея [24 августа] прибывают в небольшом количестве. Здесь испокон веков торговали только новгородские купцы, а теперь и новгородские, и стокгольмские, и бергенские, английские, нюрнбергские, франкфуртские без различия <...>. Теперь порядка нет, все действуют без различия и принимаются как граждане. Чья вина? Вот уж поистине не этих [ливонских] городов!»[220]

Из этого эмоционального высказывания следует, что ливонских ратманов пугал не столько наплыв иноземных «гостей», который, если уж на то пошло, был залогом процветания их городов, сколько наблюдавшаяся девальвация городских привилегий, прав и свобод, благодаря которым ганзейские города Ливонии пребывали в исключительном положении посредников и не без выгоды для себя обеспечивали приток на Запад Европы столь востребованного ими русского сырья. Первым шагом к конечному устранению этой некогда устойчивой конструкции могло стать признание равенства прав на торговлю с русскими между ливонскими бюргерами и неизвестно откуда заявившимися «понаехами» — да простит меня читатель за этот вульгаризм! Во избежание этого ливонским горожанам и пришлось держать глухую оборону, используя в качестве оружия антигостевую политику, в которой, если отвлечься от непосредственно связанных с тем событий, можно обнаружить присутствие ценностных установок, что были присущи средневековому коммунальному сознанию.

Чтобы покончить с «ливонскими обременениями», «заморские» ганзейцы еще в начале 1545 года попытались расположить к себе ливонского магистра Германа фон Брюггенея, который указал магистратам ливонских городов покончить с их «новшествами», вредящим ганзейской торговле[221], но ничего не добился, поскольку своим приказом вышел за пределы подведомственных ему «дел земли», не имея полномочий вмешиваться в «дела купцов».

Петров двор, названный так по своему главному сооружению, католической церкви Св. Петра, более известный как Немецкое подворье, некогда располагался на Торговой стороне Великого Новгорода близ пристани и Торга, где-то между Ильиной и Михайловой улицами и являлся одной из четырех ганзейских контор, расположенных, кроме Новгорода, в Лондоне, Брюгге и норвежском Бергене, которые наряду со стапелями образовывали костяк всего ганзейского экономического пространства. Пользование конторами считалось привилегией, распространявшейся исключительно на граждан ганзейских городов, благодаря которой они получали не просто место проживания и ведения торгового обмена в чужих краях, но и возможность консолидации в пределах общего правового поля, образованного ганзейскими обычаями, пожалованиями государей, пунктами договоров и положениями уставов, в случае с Новгородом — Новгородской шры (скры, шраги)[222]. В 1494 году Немецкое подворье по не вполне понятным причинам было закрыто великим князем Иваном III[223], что положило начало затяжного кризиса русско-ганзейской торговли, продолжавшегося до заключения в 1510 году торгового мира и возрождения Немецкого подворья четырьмя годами позже. Состояние новгородской конторы после 1514 года оказалось много скромнее, чем веком раньше, но ганзейцы на заседаниях ганзетагов долгое время упорно выступали за его благоустройство и поддержание, возможно, в заботах о престиже Ганзы, возможно, из-за опасения конкуренции[224]. Русско-ганзейский торговый мир 1514 года действовал почти без изменений до начала Ливонской войны[225], но периодически в ганзейской среде возникала идея об отправке посольства в Москву от имени всей Ганзы с той или иной целью, как это было в 1520–1521, 1534, 1545, 1549, 1551, 1555, 1556–1557 годах[226], чего, однако, так и не случилось — первое с начала XVI века представительное посольство Ганзы появилось лишь в 1603 году при дворе Бориса Годунова[227]. До этого момента вопросы, касавшиеся русской торговли с Западом, в нарушение древнего обычая размежевания «дел купцов» и «дел земли», но в соответствии с изменившейся ситуацией, фиксировались в государственных договорах великого князя Московского, с 1547 года царя, с ливонскими ландсгеррами, которых представлял магистр Немецкого ордена в Ливонии. Таким образом были заключены русско-ливонские договоры 1521, 1530/1535, 1550 и 1554 годов.

В восстановлении Немецкого подворья 1509–1514 годов Ревель проявлял повышенную активность, вполне понятную с учетом его статуса «новгородского стапеля», множества ревельских бюргеров, занятых там в качестве купцов и гезеллен, опасений конкуренции со стороны «чужаков», которые, согласно расхожим слухам, намеревались взять подворье в свои руки и тем самым закрепиться на новгородском рынке[228]. Словом, восстановление новгородской конторы для ганзейцев определенно имело смысл, но сделать это без санкции всей Ганзы, зафиксированной в рецессах ганзетага, не представлялось возможным. Важно также помнить, что решение вопроса о Немецком подворье зависело от воли русского государя, но ливонские города, на которых по традиции возлагалась ответственность за дипломатический диалог с русской стороной, сами по себе были слишком малой величиной, чтобы без одобрения всей Ганзы наладить с ним полноценные контакты и обеспечить подписание соответствующего договора. Посольства в Москву сопровождались немалыми расходами, для покрытия которых тот же ганзетаг должен был, как обычно бывало в подобных случаях, предоставить финансирование, например, учредить в этих целях пунтцолль, «фунтовую пошлину» (puntzoll, puntghelt, pecunia libralis), взимавшуюся в ганзейских портовых городах с товаров и кораблей в случаях экстренной необходимости[229]. Вмешательства Ганзы в дела Немецкого подворья требовала также неспокойная обстановка, сложившаяся там вследствие преобладания мало чтивших порядок молодых гезеллен, распространения «необычной торговли», а также слабой гарантированности «старины» и русско-ганзейских договоренностей со стороны русских государственных структур. Новгородская администрация действовала в соответствии с принципом «раз император всех русских что сказал, то по-другому и быть не может»[230], даже если это противоречило укоренившимся правовым нормам. Приоритет государевой воли над обычаями, подчас подрывавший или даже разрушавший «старину», в отечественной историографии довольно часто воспринимается как результат укрепления субъектности централизованного Российского государства и упрочения его регулятивных способностей в торговых делах[231], и даже как свидетельство зарождения российского меркантилизма[232], хотя правильнее будет говорить о русском варианте начальной стадии огосударствления экономики в ее позитивных и негативных проявлениях, имевших место в ряде западноевропейских стран XVI века[233]. Возвращаясь к теме состояния Немецкого подворья в первой половике века, надо отметить, что свою лепту в его дестабилизацию вносило соперничество Ревеля и Дерпта за административное первенство, от чего, помимо прочего, зависел порядок распределения денежных средств от пунтцолля[234].

Привлекать внимание «заморян» к проблемам Немецкого подворья ливонским городам немало помогала общая установка ганзетагов первой половины XVI века на сохранение ганзейских контор в условиях переживавшегося ими кризиса[235]. Их кризисное состояние, как это показала Улла Кипта на примере конторы в Брюгге, предопределялось продвижением Ганзы по пути институционализации, замены отдельных ганзейских учреждений, к которым относились и конторы, системой административных институтов, на формирование которых была нацелена реформаторская программа ганзетагов середины столетия[236]. Благодаря стапельному праву и своим привилегиям конторы, как повелось исстари, являли зримое выражение ганзейского присутствия за пределами Священной Римской империи[237], однако с началом Нового времени расширение государственных прерогатив в сфере экономики предопределило девальвацию их привилегий и способствовало развитию индивидуального предпринимательства, которое все более настойчиво прорастало сквозь прорехи неуклонно разлагавшейся ганзейской «сети».

Вопрос о дальнейшей судьбе новгородской конторы был вынесен на суд ганзетагов уже вскоре после ее возрождения в 1514 году. В 1517 году участники собрания провозгласили, что Немецкое подворье достойно сохранения, поскольку от него зависело процветание прочих контор («много лет оно сохранялось в качестве одной из четырех ганзейских контор, благодаря которой премного благоденствовали конторы в Брюгге и Лондоне»[238]). Тесную связь Немецкого подворья с конторой в Брюгге в плане пушной торговли много лет назад показал М. П. Лесников[239]. Что же касается его оживленных отношений со Стальным двором, как именовалась ганзейская контора в Лондоне, то с учетом быстрого развития английского флота легко понять потребность поставок туда русского строевого леса, смолы, пеньки и льна для изготовления парусины. Ливонские ганзейцы во главе с Ревелем ввиду этого предостерегали ганзейское сообщество от фатальных последствий перехода новгородской конторы к неганзейцам-«чужакам» или ее переноса из Новгорода в Нарву, на чем в 1515–1521 годах настаивал ливонский магистр Вольтер фон Плеттенберг, и запись на полях рецесса 1521 года «Господа из Ревеля очень настаивали на сохранении конторы в Новгороде»[240] дает представление о словесных баталиях на эту тему. В 1521–1525 годах в связи с ожиданием переговоров по продлению русско-ганзейского торгового мира реплики о вероятном переходе новгородской конторы к «чужим нациям» или к «ненемецкой нации» часто встречались в ревельской корреспонденции[241], а к концу 1520-х годов стараниями ливонских городов этот вопрос был включен в перечень наиболее актуальных задач Ганзы, направленных на противодействие ее наиболее сильным конкурентам.

Ганзетаг 1521 года, следуя инициативе представителей Ревеля, признал необходимость Немецкого подворья[242], но его решение, принятое в рамках «дел купцов», не нашло отражения в русско-ливонском договоре этого года[243], как и в договоре 1535 года[244] по той простой причине, что оба они относились к «делам земли» и касались государственных проблем. Вопрос о сохранении Ганзой Немецкого подворья в рамках продления торгового мира с Россией при некотором расхождении в мнениях был положительно решен участниками ганзетага 1540 года[245], вслед за чем следовало ожидать посольства Ганзы в Москву. Процесс его подготовки, однако, несколько затянулся, а меж тем весной 1542 года подворье в Новгороде сгорело при подозрительных обстоятельствах, о чем Любеку вместе с просьбой об оказании денежной помощи сообщили ратманы Дерпта[246]. В Любеке решили общими усилиями сохранить подворье, чтобы оно «не запустело или не перешло в чужие руки», после чего любекский магистрат предложил вендским городам профинансировать его восстановление путем либо увеличения платы за постой (шота), либо учреждения пунтцолля, средства от которого планировалось потратить на посольство в Москву и на строительные работы. Города «заморской» Ганзы предложение в большинстве своем поддержали, хотя и разошлись во мнениях в связи с выбором формы финансовой поддержки[247].

В 1545 году Любек, готовясь к переговорам с русским государем по поводу подворья, решил действовать напрямую, не прибегая к посредничеству городов Ливонии. В письме его магистрата к Ивану IV от 27 февраля говорилось, что вопрос о Немецком подворье требует разбирательства вместе «со многими привилегиями и свободами», из-за нарушения которых число приезжавших туда ганзейских купцов в последнее время сильно сократилось. «Совместно с союзными нам близкими и друзьями из 72 [ганзейских] городов мы желаем и очень склоняемся к тому, чтобы вновь обрести и получить это наше подворье в Новгороде и то поселение держать и продлевать, как повелось со старины, коль скоро города, их купцы, их бюргеры и уроженцы будут гарантированы в плане своей жизни, имущества и безопасности, а также станут пользоваться и довольствоваться своими привилегиями и свободами, остающимися по старине без нарушений и сокращений»[248]. Взамен великокняжеской милости, гарантировавшей ганзейским городам пользование Немецким подворьем и его привилегиями, они обещали великому князю Московскому, его наместникам и всей русской нации великую честь и славу в пределах всей католической Европы, что не могло не импонировать молодому государю, готовившемуся тогда принять царский венец. Это послание в 1545 году по неизвестной причине не было отправлено, но его полный латинский перевод от 20 февраля 1548 года[249] имперский город Любек использовал в качестве своего поздравления Ивану IV по случаю его венчания на царство; молодой государь в свой черед проявил благосклонность к Ганзе, от которой немало зависел успех столь важной для него миссии Ханса Шлитте[250]. Можно отметить, что именно ганзейцы, руководствуясь прагматическими соображениями, первыми из западноевропейцев признали царский титул русского государя и в официальных посланиях величали его в дальнейшем не иначе как «император» (Kaiser), или «император всех русских» (Keyser aller Russen). Правда, в документах из подборки Gravamina Livonica, не предназначавшихся для публикации, Ивана IV продолжали по старинке именовать великим князем, что подтверждает мнение А. И. Филюшкина о в целом индифферентном отношении западноевропейцев к его царскому титулу[251].

На ганзетаге 1549 года, где «заморяне» вновь подвергли критике враждебные им «ливонские обременения»[252], было принято решение об отправке в Москву представительного посольства в составе ратманов из Любека, Гамбурга, Данцига, Кёнигсберга, Риги и Ревеля, что шло вразрез с вековым ганзейским обычаем доверять посольские миссии в Россию ливонским городам, но, безусловно, демонстрировало повышенный интерес к русскому рынку «заморских» городов. Впрочем, посольство в Москву, запланированное на осень 1549 года, не состоялось, и вернуться к этой идее ганзейцы смогли только после жарких прений по поводу «ливонских обременений», которые случились между ливонцами и представителями Любека на их переговорах в Риге в 1551 году, а также на ганзетагах 1553–1554 годов, о чем свидетельствуют инструкция для делегации Кёльна, составленная в мае 1553 года, и выписка из рецесса заседания ганзетага «на Эрмита» (6 октября) 1554 года из подборки Gravamina Livonica.

Проблемы новгородской конторы, на первый взгляд, мало соответствовали задачам дня ганзетагов 1553 и 1554 годов, с которых стартовала программа внутриганзейских реформ[253], но в контексте связей Немецкого подворья с прочими ганзейскими конторами, прежде всего, со стапелем в Брюгге, к чему особо привлекалось внимание собрания[254], тема не выглядела сторонней. Господа Ганзы на тот момент вплотную приступили к решению вопроса о переносе нидерландской конторы из Брюгге в Антверпен, в связи с чем сторонники ее прежнего расположения выступили с обвинениями в адрес Ревеля в потакании голландцам и прочим неганзейцам, которые предпочитали закупать русские товары в Ливонии, а не в Брюгге, как того требовал обычай, из-за чего ганзейская контора там и пришла в полный упадок[255]. На ганзетаге 1553 года ряд делегатов из немецкого Заэльбья даже инициировал запрет продажи неганзейцам русских товаров в прусских и ливонских городах, что было крайне невыгодно для Ревеля и Данцига, но ревельцы в предвкушении возрождения Немецкого подворья в Новгороде сочли для себя возможным согласиться на это условие[256]. Они уверяли присутствовавших, что великий князь Московский весьма расположен к ганзейцам и ожидает их посольство, для которого уже выслал подорожные грамоты[257].

Возможно, уважаемый читатель сочтет слегка затянутой предысторию появления документа 1554 года из папки Gravamina Livonica с выпиской рецесса заседания ганзетага от 6 октября, посвященного «русским делам» Ганзы и, главное, ее новгородской конторе, но без понимания случившегося с ней в предшествующие годы трудно будет уловить суть уготованных ей перемен. Вопрос о сохранении Немецкого подворья в Новгороде участники ганзетага 1554 года, как и годом ранее, посчитали приоритетным при вынесении решения о возможном перемещении основной ганзейской конторы, стапеля, из Брюгге в Антверпен (28/5, fol. 19v.). Они опасались, что из-за потери конторы в Новгороде ганзейские города утратят свои привилегии в торговле с Россией[258], включая право «чистого пути», льготы по пошлинам и прочие правовые гарантии, объединенные понятием «старина», которые фиксировались русско-ганзейскими договорами и имели прямую связь с Немецким подворьем.

На протяжении трех десятилетий после восстановления Немецкого подворья в 1514 году в роли основного поборника его сохранения выступал Ревель, однако при рассмотрении этого вопроса на ганзетаге 1554 года на первое место выдвинулась Рига. Ливонские города там представлял рижский бургомистр Юрген Пален, при том что Рига была больше заинтересована в литовско-белорусском, а не в новгородском рынке[259]. Настаивая на выполнении постановления ганзетага 1549 года, в принятии которого Пален принимал участие еще будучи ратманом, он недвусмысленно дал понять, что в отсутствие Немецкого подворья ганзейские города рискуют утратить русский пушной рынок, который уже и так прибирали к рукам «очень многие люди — литовцы, краковцы, пассаусцы и прочие, которые ее [пушнину] держат в своих руках и доставляют в Лейпциг и прочие места» (28/5, fol. 19r.). Делегаты прочих ганзейских городов в целом с тем согласились, хотя при мысли о введении пунтцолля на нужды новгородской конторы и посольства в Москву большого воодушевления не проявили, даже сочли подобное нерациональным. Поскольку, однако, Ревель уже заручился предварительным согласием царя, представители городов решили согласиться с этой мерой в ожидании если не участия русского государя в содержании подворья, то хотя бы заверенных им гарантий безопасности для его обитателей.

Председательствующий на собрании бургомистр Любека, имя которого в тексте опущено, также высказался за то, что следует «сохранить ганзейский стапель в Новгороде как дополнение к конторе в Брюгге или где еще может располагаться [ганзейская] резиденция в Нидерландах», и при этом не преминул отметить, что без новгородского подворья и связанных с ним больших расходов можно было бы вполне обойтись, если бы три главных ливонских города не препятствовали русской торговле купцов «заморской» Ганзы на своей территории (28/5, fol. 19r., 21v., 23r.). Новгородская контора в условиях «ливонских ограничений» нужна была любечанам как зона свободной торговли, альтернативная ливонским городам с их антигостевой политикой. Более предпочтительным считалось иметь возможность, «чтобы все купцы, принадлежащие к Ганзе, как повелось со старины, могли бы там [в Ливонии] у русских свободно покупать и продавать», но поскольку ливонцы не хотят отменять свои запреты «во имя старинного родства и ради блага их городов» (28/5, fol. 21r.), нужно озаботиться расширением пропускной способности новгородской конторы. Любопытно, что при таком раскладе любечане допускали для своей русской торговли замену Новгорода «другими подходящими местами и дорогами» (annderen gelegenn ordenn unnd wegenn) (28/5, fol. 21r.) и даже зондировали для того почву в новгородских правительственных кругах, правда, пока безрезультатно.

Подобные усилия воспринимаются как знак первого проявления в кругу «господ» Любека, тесно связанных с международной торговлей, идеи «русского стапеля», предполагавшей создание сети любекских торговых факторий непосредственно в России. В документе 1554 года эта мысль наблюдается еще в эмбриональном, неоформленном состоянии, но пройдет не так много лет, и она заявит о себе в торговой стратегии Любека начала 1570-х годов[260]. Пока же руководству Любека, для которых ведущая роль Ревеля и Дерпта в новгородской конторе не представляла секрета, более перспективным казалось устранение «ливонских обременений». По этой причине бургомистр Любека не упустил случая пригрозить ливонским городам вероятностью негативной реакции русского государя на запреты торговли «заморян» с его подданными в городах Ливонии, из-за чего тем трудно будет рассчитывать на его благосклонность (28/5, fol. 21 г.–22r.)[261]. Взывая к разуму участников ганзетага, он просил их повлиять на ливонские магистраты, чтобы те перестали вредить «заморянам», но стали себя вести справедливо и как надлежит поступать соседям.

Рижский бургомистр Пален, представлявший на ганзетаге три ливонские «коммуны», в своем ответном слове указал, что их господа едины во мнении относительно необходимости восстановить Немецкое подворье, но что касается пунтцолля, то он не имеет от них четкого указания. И поскольку разговор все время возвращался к проблеме свободной торговли с русскими купцами в Ливонии, бургомистр указал, что считает актуальным заявление, сделанное «господам любекским посланцам» «где-то два года тому назад», причем речь явно шла о переговорах в Риге 1551 года, о которых говорилось выше. Говоря же о ливонских «гостевых» запретах, он опять обратился к прискорбному состоянию новгородской конторы, откуда ганзейцы вытесняются множеством «чужаков» и «чужих наций», и заметил, что во избежание подобных прецедентов в ливонских городах их власти теперь «двери и окна открывают не каждому», из-за чего уровень торговых прибылей падает и любечанам не приходится рассчитывать на равные доходы с местными бюргерами. В защиту ливонских ратманов было произнесено, что подобную политику «справедливости ради нельзя вменять им в вину» (28/5, fol. 22v.–22r.). Его оппоненты из числа «заморян» сочли такую позицию неубедительной и указали на грубейшее нарушение властями Риги, которых Пален и представлял, ганзейских традиций, в частности, продажу «чужакам» — перво-наперво голландцам — «стапельных товаров», подлежащих реализации исключительно в рамках Ганзы с доставкой на стапель Брюгге. Ответ был прост: «Если в их городе это им [чужакам] не разрешать, то они отправятся в Дюнамюнде [пригород Риги в устье р. Даугавы] и там будут получать все для себя необходимое, чему они [рижане] не смогут воспрепятствовать» (28/5, fol. 22r.). Рижскому бургомистру, как видно, были хорошо известен порядок ведения «необычной торговли» близ его города.

Продолжать прения в подобном духе, когда ни одна сторона не собиралась уступать другой, вряд ли имело смысл, и потому собрание вернулось к обсуждению проблем Немецкого подворья и посольства в Москву, благо, на этой почве компромисс казался возможным. Посольство должно было расположить царя к созданию оптимальных условий для торговли «заморских» ганзейцев в его владениях путем «утверждения и расширения привилегий и свобод», включая беспошлинную торговлю и «еще нечто более существенное и в большем объеме, [чем] это можно иметь в ливонских городах» (28/5, fol. 24v.–24r.). Льготные условия торговли в Новгороде должны были помочь «заморянам» обойти ливонские «гостевые запреты», которые переставали быть сугубо внутриганзейской проблемой и при успешном решении вопроса об исключительности ганзейских привилегий в Новгороде должны были переместиться на уровень русско-ганзейских отношений.

В сознании ганзейского руководства в Любеке проблемы Немецкого подворья сочетались с задачей преодоления «ливонских обременений», которую предполагалось решить не только с помощью увещеваний и жалоб, как показали прения на ганзетагах, зачастую бесполезных, но и оптимизацией правовых основ торговли ганзейских купцов в России. Первым шагом на этом пути должно было стать расширение привилегий Немецкого подворья, которые действовали бы не только в Новгороде, но, случись возможность, и в других русских городах. Поэтому неудивительно, что в ходе обсуждения вопроса о подготовке посольства в русскую столицу участники ганзетага, следуя инициативе Любека, пожелали предварительно получить надежную информацию о привилегиях, которыми располагали ганзейцы в Новгороде. В ответ на их просьбу им были предоставлены выдержка из рецессов русско-ганзейских переговоров в Нарве 1498 года с изложением жалоб русских купцов и ответов ганзейских городов[262], привилегии «сына короля Ярослава», т. е. новгородского князя Ярослава III Ярославина (1265–1271)[263], последний торговый договор вольного Новгорода 1472 года[264], сопроводительная грамота от епископа и города Новгорода, идентифицировать которую ввиду отсутствия уточнений не представляется возможным, и Новгородская шра («шрага св. Петра»), устав Немецкого подворья — то, что можно было разыскать в архиве любекского магистрата. По ходу их изучения присутствующие не отметили ничего другого, кроме отсутствия поборов с купцов, характерных для Германии, и здесь свидетели, говорившие в 1540 году об отсутствии в Ливонии и Новгороде прямого обложения русской торговли, были совершенно правы; кроме того, было замечено, что русские привилегии в первую очередь касались обеспечения безопасности купцов и их товаров. Сведений оказалось не слишком много, и в связи с этим прозвучало указание тем, кому надлежало отвечать за организацию посольства, чтобы они при случае получили больше информации о русских привилегиях в ливонских городах (28/5, fol. 24v.–24r.), что с учетом их роли в русско-ганзейской торговле было совершенно логично. В связи с этим «заморским» ганзейцам, назначенным в посольство еще до его отправки, следовало обсудить с ратманами Ревеля, Риги и Дерпта «сведения о старинных привилегиях, свободах и правах почтенных ганзейских городов [в торговле] с русскими, имеющихся в ливонских городах, и прежде всего собрать о них сведения» (28/5, fol. 25v.).

Благоприятный расклад в деле о ганзейских привилегиях был для участников ганзетага 1554 года настолько важен, что они настоятельно указали послам отказаться от попыток востребовать с русского царя компенсацию убытков, причиненных ганзейцам в 1494 году его дедом, Иваном III, при закрытии Немецкого подворья[265], которую они не могли получить от русских государей вот уже более полувека (28/5, fol. 24v.). Столь осторожное поведение послов должно было, по мысли организаторов миссии, расположить к ним царя и тем самым создать предпосылки для последующего расширения льгот во благо ганзейцев. Кроме того, видимо, руководствуясь опытом прежних посольств в Москву ливонских городов, участники ганзетага отметили необходимость почтить великого князя и его бояр дорогими подарками, изыскав необходимые для того деньги (28/5, fol. 25v.).

Из состава посольства, намеченного в 1553 году и включавшего ратманов Любека, Кёльна, Гамбурга, Кёнигсберга, Риги, Ревеля и Дерпта, сначала выпал представитель Дерпта; затем была неудачная попытка господ Кёльна отвести кандидатуру своего человека, сославшись на дальность расстояний (28/5, fol. 23v.), но самой большой неожиданностью стала позиция посланцев Ревеля. Участникам ганзетага казалось вполне естественным возложить руководство посольством Москву, как в таких случаях бывало и раньше, именно на Ревель[266], но цель этой миссии, предполагавшей в первую очередь удовлетворение интересов «заморских» ганзейцев, заставила ревельцев отказаться от оказанной чести. При этом они указали на предстоящее заключение русско-ливонского мирного договора 1554 года, который, как предполагалось, должен был учесть потребности ливонской торговли и делал ненужным особый русско-ганзейский договор[267]. В итоге ревельцев из состава посольства вывели, оставив в лишь представителей Любека, Кёльна, Гамбурга, Данцига и Риги, которые должны были делегировать для этой цели по одному ратману (28/5, fol. 23v.). Возглавить посольство и вести протокольные записи для отчетов руководству Ганзы на этот раз должны были любечане. Посольство отличалось своей представительностью, в нем участвовала вся Ганза: Любек от вендских городов, Кёльн и Гамбург представляли ее западный анклав, Данциг — прусские города, а от Ливонии в Москву направлялся посланец более лояльной в отношении «заморян», чем Ревель, Риги, не слишком привязанной к Новгороду, но зато ценившей свои коммерческие связи с Данцигом, Кёнигсбергом и Любеком[268].

Для финансирования посольства в Москву участники ганзетага собирались утвердить «фунтовую пошлину» (пунтцолль) в том виде, как ее определял рецесс ганзетага 1453 года: с каждой сотни рижских марок стоимости товаров следовало взымать один фертинг (14 марки) (28/5, fol. 22r.). В связи этим решением имеет смысл обратиться к письму ратманов Риги к любекскому магистрату от 10 октября 1554 года, которое, как и комплекс Gravamina Livonica, хранится в Архиве ганзейского города Любека[269] и касается учреждения «фунтовой пошлины» на нужды посольства. Авторы письма выступали от имени трех ливонских городов, постоянно подчеркивая согласованность своих действий с позицией «наших друзей, почтенных господ из Дерпта и Ревеля». Если верить этому документу, ни один ливонский город введение у себя пунтцолля не поддержал, «принимая во внимание, что в настоящее время за ней последует невозможный убыток», но все вместе просили «заморскую» Ганзу «отказаться от этого намерения и тем нас не обременять, но обратиться к иным, приемлемым средствам и путям, благодаря которым будут покрыты расходы посольства в Москву»[270]. Здесь мы наблюдаем кардинальное различие с положением дел начала XVI века, когда Ревель и Дерпт сами просили Любек дать им пунтцолль, оспаривая друг у друга право распределять собранные суммы[271]. Главным в том являлся Ревель, который отчитывался перед гильдией «новгородских гостей» в Любеке за расход этих средств, но в 1526 году Любек, воспользовавшись трениями между Ревелем и Дерптом, ввел пунтцолль для нужд ливонских ганзейцев и формально разделил ответственность за него с Ригой[272]. Как старший по положению Любек стал заниматься деньгами пунтцолля — во всяком случае, средства на ремонт Немецкого подворья в 1526 году выделял именно он[273], — и при таком развороте дела понятным становится поведение ливонских магистратов, не желавших обременять своих торговых партнеров экстраординарной пошлиной с риском их потерять, коль скоро никаких особых выгод для себя они с того больше не имели.

В отношении посольства в Москву в послании рижан, как и в заявлении ревельцев на ганзетаге 1554 года, было сказано: «надо посмотреть, как эта страна [Ливония] заключит мир с Московитом прежде, чем отправлять посольство в дальний, недобрый и опасный путь при больших расходах»[274]. При этом прозвучало сомнение в успехе предприятия из-за проблем царя с татарами («Московит в прошлом году потерпел немалое поражение от татар»)[275], а также из-за слухов, будто тот намерен захватить ливонских послов, о чем Ригу известил Ревель[276]. И раз строку рецесса 1554 года о введении пунтцолля на покрытие расходов посольства ливонские города не сочли возможным утвердить («господа [ «заморские» ганзейцы] взяли на себя утверждение рецесса, из которого некоторые статьи наши [ливонские] недавние посланцы отклонили»), рижане в своем письме заявили, что «почтенным [заморским] городам придется это делать за собственный счет, ведь мы не располагаем припасами и каждый из нас, трех [ливонских] городов, и без этого пребывает в больших расходах и денежных тратах, что надо понимать»[277]. Непримиримая позиция ливонских городов в отношении пунтцолля в конечном итоге привела к тому, что ганзетаг 1554 года счел разумным полностью отказаться от его взимания и заменить его ежегодными отчислениями в общий фонд, контрибуциями (contributiones), которые все ганзейские города должны были вносить на общие нужды; тем самым была заложена основа общественной кассы, которая будет учреждена в 1612 году[278].

Оценивая поведение ганзейских городов Ливонии, прежде всего Ревеля и Дерпта, которые долгое время возглавляли администрацию новгородской конторы Ганзы, получая от того немалые дивиденды, но в середине XVI века утратили заинтересованность к ней, надо учитывать всю цепочку случившихся с ней перемен. Можно по-разному относиться к тезису том, что с окончанием Средневековья время ганзейских контор безвозвратно миновало, но факт остается фактом: в Новгороде, Лондоне, Брюгге и Бергене действительно не вписались в программу переустройства ганзейских структур, которая началась в середине 1550-х годов и не нашли себе места в ганзейской конфедерации (Confederatio) образца 1557 года. Ни одна из них не обладала административно-территориальным суверенитетом, имевшимся у ганзейских городов, и уже по одной этой причине не могла претендовать на членство в обновленном конфедеративном Ганзейском союзе. С другой стороны, они были неразрывно связаны с торговыми привилегиями, пожалованными им местными государями на заре ганзейской эры, которые с наступлением Нового времени все больше утрачивали актуальность.

В изначальном виде привилегии представляли собой разновидность феодального «общественного договора» между государем (в случае с «вечевым» Новгородом — государством в его средневековом понимании) и купцами, которые подлежали охране и защите с его стороны в ответ на исполнение ряда обязательств (выплаты пошлин и даров, соблюдения законов, признания юрисдикции и др.). Те «привилегии, права и свободы», которые «заморские» ганзейцы собирались защищать и расширять в связи с продлением существования Немецкого подворья в Новгороде в середине XVI века, обладали уже иной природой, в которой в сфере международной торговли доминировали уже не личные отношения, а регламентирующие положения государственного права, воплощаемого фигурой государя и дополняемого, где это было возможно, его протекционистскими устремлениями.

В России эта привязка к государевой воле проявлялась особо отчетливо, поскольку существование новгородской конторы Ганзы, равно как и относящихся к ней правовых норм, в русском законодательстве совсем не было отражено. Чтобы убедиться в этом, достаточно обратиться к содержанию «Судебников» 1493 и 1550 годов и вспомнить об отсутствии государственных актов об ее учреждении, подобных жалованной грамоте Федора Иоанновича 1586 года или договора с Ганзой Бориса Годунова от 1603 года. Правовое поле Немецкого подворья в середине XVI века, как и встарь, определялось русско-ганзейской «стариной» и заложенными в ее основу принципами, которые, заметим, были созданы и сохранялись в интересах Ганзы Господином Великим Новгородом, государством, более не существовавшим. Великие князья Московские, впоследствии — русские цари, выступали его правопреемниками и подтверждали ганзейские привилегии[279]. Новгородские власти в лице великокняжеских (царских) наместников продолжали вести переговоры с Ганзой, получив на то соизволение государя, и подписывали договоры с нею, что не было просто данью традиции. Новгород и Псков даже в своем новом, зависимом от Москвы положении продолжали оставаться единственными легитимными субъектами русских договоренностей с Ганзой. Обретение же Любеком «русского стапеля», о чем его власти начали помышлять с середины XVI века, «стариной» не предусматривалось, и переговоры о том, буде они случатся, ратманам Любека предстояло вести уже не с Новгородом, а с Москвой, как это, собственно, и случилось в конце столетия и начале XVII века.

Хлопоты о сохранении новгородской конторы, к которым Любек начал прибегать вскоре после провала своих переговоров с ливонскими городами в Риге по поводу устранения «ливонских обременений», были рассчитаны, как покажет история, на долгую перспективу, но другого пути для него не оставалось. Использование «заморянами» ливонской площадки для закупки русских экспортных товаров было сопряжено с дополнительными, причем немалыми, трансакционными расходами и, как следствие, сокращением купеческих доходов, и потому фокус внимания естественным образом переместился в сторону второго, параллельно действовавшего поля, в пределах которого веками функционировала русско-ганзейской торговля — Немецкое подворье в Новгороде. И поскольку иного правового обоснования ганзейского присутствия в России, кроме «старины», не существовало, следовало хранить ее как залог ганзейских привилегий, зримым воплощением которых и являлось Немецкое подворье. Переговоры о его сохранении и, главное, о расширении его привилегий предстояло вести на государственном уровне, что стало для Любека хорошим поводом принять на себя начало дипломатического диалога с Москвой и руководство переговорами, тем самым низведя ливонские города, некогда игравшие в них главную роль, в состояние массовки, как это случилось в 1554 году.

В последующие годы торговые подворья ганзейцев в России не исчезли, а напротив, благодаря пожалованиям русских царей расширили свою географию и активность[280]. К началу XVII века они существовали в Новгороде и Пскове, и в планы любечан входило их учреждение в Ивангороде и даже в Архангельске, но речь тут шла уже не о конторах Ганзы как конструктивных элементах ее организации, а о торговых факториях, появление которых в условиях перестройки ганзейской организации, как и усиление дипломатической активности Любека в России в XVII веке, является свидетельством сохранения русско-ганзейским торговым сотрудничеством своей высокой продуктивности.

Со второй половины XV века в ганзейской деловой документации все чаще стало встречаться выражение «необычная торговля» (ungewonlicke kopenschopp, ungewonliche соре), служившее обозначением нового явления в истории русско-ганзейского торгового партнерства. С XII века правовое поле русско-немецкой торговли формировали обычаи, оставившие след в торговых договорах конца XII–XV веков[281] и в Новгородской шре. К неписанному кодексу русско-ганзейской «старины», изучение которой в настоящий момент далеко не закончено, относились право свободного передвижения купцов в чужих землях («чистый путь»), неизменность «обычных», т. е. санкционированных путей сообщения, товарообмен в установленных местах, где действовало стапельное (складское) право, ограниченность круга участников торговли обладателями бюргерских свобод с ганзейской стороны и представителей купеческого сословия со стороны их торговых контрагентов, запрет двусторонних сделок «гостей» («гость да не торгует с гостем»), беспосреднический обмен при личном участии продавца и покупателя («глаза в глаза»), отсутствие или, по крайней мере, нежелательность кредитных сделок, ставка на меновые, безденежные операции («товар против товара»), освидетельствование качества товара во избежание фальсификатов, публичность заключения сделок, недопустимость коллективной ответственности («каждый сам несет свой урон»), размежевание «дел купцов» и «дел земли». Незыблемость «старины» обязаны были гарантировать фигуранты договорных отношений, по русскому обычаю скреплявшие свои соглашения крестоцелованием; им же вменялось в ответственность разрешение конфликтов сторон, руководствуясь нормами все той же «старины».

Было бы ошибкой представлять ганзейские «обычаи» чем-то вроде обязательных для исполнения директив. Напротив, они, хотя и предназначались для создания упорядоченной системы взаимоотношений, способной оптимизировать торговый обмен ко благу всех его участников, допускали отклонения от норм, если, конечно, ганзейские купцы, эти «примеры экономического рационализма и носители экономической интеграции»[282], находили подобное приемлемым для себя и своих деловых партнеров. Собственно говоря, по этой причине у нас отсутствует возможность взглянуть на единый свод ганзейского права — его попросту не существовало, и единственными местами, где переработка множества ганзейских правовых режимов в подобие единого целого все же происходила, порождая своеобразные правовые кодексы, являлись пункты с высокой концентрацией ганзейских купцов, представлявших разные правовые традиции, которая наблюдалась в пределах контор Ганзы[283]. Каждая из них имела свой устав, который регламентировал жизнь и деятельность ее обитателей в зависимости от местной обстановки[284]. В русско-ганзейской средневековой торговле нарушения обычаев случались нередко, но в XV веке вследствие объективных причин, как то изменение конъюнктуры балтийского рынка, последствия «коммерческой революции», неспокойная обстановка на Балтике, которая, как сказано в одном ганзейском документе, часто «бывала охвачена пламенем», и многих других обстоятельств они приобрели не просто массовый, но — что важнее — системный характер, превратившись в общественное явление, известное как «необычная торговля», т. е. не соответствующая ганзейскому обычаю.

Распространению «необычной торговли» немало содействовало изменение ассортимента русского экспорта на ганзейском рынке с характерным сокращением удельного веса мехов и воска, которые на протяжении всего Средневековья сообщали русско-ганзейской торговле «откровенно репрезентативный характер», и переходом первенства к строевому лесу, льну, пеньке, смоле, дегтю, поташу, салу, коже, рыбе и другим продуктам массового спроса[285]. Торговый оборот такого рода товаров мог происходить без крупных капиталовложений и построения сложных логистических цепочек, а потому число занятых в нем людей стало резко возрастать за счет представителей разных социальных и региональных групп: новгородских землевладельцев[286], карельских крестьян[287], ландсгерров Ливонии, жителей ее малых городов и сельской местности[288]. По мере расширения круга участников русско-ливонского товарообмена места его осуществления начали постепенно утрачивать жесткую локализованность и привязку к стапелям, приживались в «необычных местах» — малых городах Ливонии, пограничных Нарве и Пскове, селах по нижнему течению Невы и Луги, в шведском Выборге. При Василии III «стапель» приобрел основанный в 1492 году на русском берегу р. Наровы Ивангород, чей экономический подъем начался, однако, только с 1530-х годов[289]. В крупных ливонских городах обыденным явлением стало заключение торговых сделок вне городских стен, в пригородах или прямо на кораблях. К «необычным» торговым местам (ungewonlicke orte, unwontlike steden), не имевшим никакого отношения к ганзейским стапелям, купцы торили «необычные» пути (ungewonlicke wege, ungewonlicke straten, wunderlike wege) по суше или совершали «необычные плавания» (ungewonlicke Segelatien) по морю. Оптимизации международного товарообмена служили различные формы торговой кооперации, особенно с использованием услуг гезеллен из числа молодых купцов или маклеров, которые представляли собой нечто среднее между торговыми приказчиками и младшими партнерами владельцев основного купеческого капитала. Посредничество в русско-ганзейской торговле сопровождалось расширением кредитных операций, хотя те возбранялись Новгородской шрой и осуждались ганзейским руководством[290], а также характерной для Ганзы того времени монетизацией торгового обмена[291], которая первоначально была закамуфлирована под использование серебряного металла в качестве своеобразного товара-валюты[292].

Русско-ганзейская торговля вместе с возраставшей доходностью обретала новое качество. Ее видоизменение сопровождалось многими негативными явлениями, роковым образом сказавшимися на характере русско-ганзейского и, главным образом, русско-ливонского общения[293], хотя торговые отношения ганзейских и русских купцов в целом сохраняли спокойный и деловой характер, который не могли нарушить случаи мошенничества, столкновение торговых интересов, бытовые коллизии, равно как и дестабилизирующие обстановку деяния московских наместников Новгорода в 1480–1490-х годах. После закрытия в 1494 году новгородского Немецкого подворья, положившего начало длительному ухудшению русско-ливонских отношений, «необычная торговля» достигла не виданных ранее размеров, причем в условиях активности как ганзейских, так и русских купцов[294]. Массовый приток последних в ливонские города, который наблюдался в начале XVI века, прекрасно иллюстрирует психологическую сторону русско-ливонской торговых отношений, а именно отсутствие у русских страха перед поездками в земли «латинян», который неизбежно поселился бы в их душах в случаях реально чинимых им притеснений и «обид».

Показательно, что «ливонские обременения» в виде «гостевых» запретов, от которых в 1540–1550-х годах страдали «заморские» ганзейцы в Ливонии, русских «гостей», по-видимому, не касались, хотя не могли не сковывать их предпринимательство по причине искусственного сокращения круга ганзейских деловых партнеров. Русских купцов не особо интересовала принадлежность их западных контактеров к ливонскому или «заморскому» анклавам Ганзы, хотя, если верить рецессу 1540 года, приезжавшие в Ливонию русские купцы «всюду и всегда охотнее желали вести дела и торговать с купцами из заморских городов, чем с жителями страны [Ливонии]» (28/2, fol. 10v.). Купцы из русских земель были готовы доставлять «заморянам» свои товары, благо, их ассортимент решениями ганзетагов не был ограничен, и вести взаимовыгодный обмен на любой пригодной для того площадке, будь то в ливонских городах или в Новгороде. И опыт «необычной торговли», накопленный торговым людом на рубеже XV–XVI веков, оказался здесь небесполезен.

Любекские купцы в ливонских городах не относились к категории «запрещенных» (vorbiddenn), как, например, крестьяне из Дитмаршена или подданные шведской Короны, но их жалоба 1551 года, представленная в первом разделе настоящей работы, содержит ряд разрозненных упоминаний об использовании ими «необычной торговли» и попытках ее пресечения ливонскими магистратами. В первую очередь тут уместно вспомнить о высоких штрафах за покупку любечанами русских и шведских товаров прямо с борта карельских шутов в порту Ревеля (28/2, fol. 8r.), надо думать, в возмещение запретов ганзетагов на «выборгские плавания», о которых речь чуть дальше.

В отсутствие ливонских запретов в любекской жалобе не было бы нужды вспоминать торговлю кремеров (хокеров) (28/2, fol. 8r.), мелких торговцев, чей капитал не превышал 1 тыс. марок. В Любеке они образовывали братство или компанию вне Ганзы, наиболее богатые из них вели дальнюю торговлю, чаще всего в Швеции, а также в Ревеле и Риге, и своим посредничеством в «необычных» сделках помогали обходить существующие ограничения[295]. Внимание любекских купцов к проблемам кремеров свидетельствует, что те при случае пользовались их услугами.

Обходить обычай беспосреднической торговли, требовавший обмениваться товарами в присутствии их владельцев («глаза в глаза»), получалось с помощью гезеллен, и выгоды от такого посредничества заставляли ганзейских купцов подчас закрывать глаза на множество связанных с гезеллен осложнений, о которых говорилось выше. Чтобы не допустить дальнейшего распространения внешнеторговых контактов любекских купцов, власти Ревеля требовали от них «не принимать молодежь и служащих чужих наций для ведения торговли» (28/2, fol. 10r.), что указывает на существование подобной практики. Как, например, случаи прямого сотрудничества любекских гезеллен с русскими купцами (28/1, fol. Зr.).

Чаще всего запрет на «гостевую» торговлю можно было обойти с помощью машупии (Maschuppie), или кумпанств, которые допускали сделки иногородних «гостей» в ливонских городах при обязательном участии кого-либо из их бюргеров (28/1, fol. 4v.). Данная форма добровольно-принудительного торгового сотрудничества была, по-видимому, не слишком старинной, поскольку, как следует из текста любекской жалобы, начала применяться примерно за полвека от ганзетага 1540 года, т. е. вскоре после закрытия в 1494 году Немецкого подворья и последовавшего за тем расцвета «необычной торговли». Несмотря на столь непродолжительное существование, любечане полагали машупию обычаем, поскольку такого рода сделки были засвидетельствованы «на основании старинных торговых книг и записей здесь в Любеке» (28/1, fol. 4v.–4r.). Вместе с тем упоминания прямых сделок любечан и их гезеллен говорят об их желании оставить в стороне этот компромиссный вариант, требовавший дополнительных денежных затрат и допускавший мошенничества подобные тому, что совершили в Дерпте два посредника, присвоившие чужой товар (28/4, fol. 16v.).

К перечню препон для «необычной торговли» «заморских» ганзейцев в Ливонии следует присоединить запрет кредитной торговли и денежных расчетов в Дерпте, «от чего ныне любекские купцы отстранены» (28/1, fol. 2r.). В порыве раздражения, вызванного неправомерными действиями руководства ливонских городов в отношении «заморян», любечане в свою очередь выдали с головой ратманов Риги, обвиняя их в попустительстве «чужакам», закупавшим в их городе «стапельные товары» в нарушение обычая (28/5, fol. 21r.). Городским же властям Ревеля вменялись в вину их манипуляции со шкалой грузовых весов, в ответ на что любечане получили от них совет: прежде чем давать другим указания, прекратить «всякие необычности» (alle unplicht) у себя в Любеке (28/4, fol. 13r.). Запреты в ливонских городах, обжалованные любечанами, убеждают, что многие случаи нарушения ганзейских обычаев, присущие «необычной торговле», в повседневной практике любекским купцам были очень хорошо знакомы, а иногда даже считались нормами, не подлежащими осуждению.

На случай осложнения торговли с русскими в городах Ливонии вековая ганзейская традиция предписывала пользоваться новгородским Немецким подворьем. Именно поэтому «заморяне» под руководством Любека по мере усиления «ливонских обременений» все больше склонялись к мысли о необходимости «сохранять ганзейский стапель в Новгороде», который, однако, намеревались вывести из сферы административной ответственности ливонских городов и взять под свою руку. В то же время они считали для себя возможным в случае, если с новгородской конторой что-то пойдет не так и ее не удастся использовать как площадку свободной русской торговли, заменить «другими подходящими местами и дорогами», что являлось прямым нарушением принципа стапельной торговли. В допустимости появления новых торговых локусов, пригодных для свободного от «ливонских обременений» русско-ганзейского товарного обмена, любечане нисколько не сомневались по причине, надо думать, крайне неудовлетворительного состояния новгородской конторы, описанного в предыдущем разделе, и обилия проблем, связанных с ее восстановлением, подготовкой посольства в Москву и, главное, с учреждением «фунтовой пошлины», безапелляционно отвергнутой Ревелем и Ригой.

Любекские купцы посещали Дерпт, откуда было недалеко от Пскова, одного из главных центров «необычной торговли» на русской стороне. Перемещение купцов в этом направлении стало особо комфортным после того, как в 1532 году ливонский магистр Вольтер фон Плеттенберг к великому неудовольствию Ревеля, Дерпта и Нарвы официально открыл для русской торговли дорогу между орденской крепостью Мариенбург (Алуксне) и ливонско-русской границей, так нызываемую Мариенбургскую дорогу, ранее считавшуюся «необычной»[296]. Двумя годами ранее, в 1530 году, в Пскове, где несмотря на отсутствие стапеля поток ганзейских купцов не иссякал, волею местных властей на Немецком берегу р. Псковы, где издавна выгружались и складировались ганзейские товары, был основан Немецкий двор, и гезеллен любекских купцов с самого начала значились среди его постояльцев[297]. Вели они себя там довольно свободно. Так, в рецессах ганзетага 1540 года сказано, что любечане в Пскове произвольно обращались с ценами на лен, установленными Ревелем и Ригой, из-за чего русские поставщики предпочитали иметь дело не с ливонцами, а с «заморянами»; и на эти упреки те отвечали, что привилегии в русской торговле распространяются на всех ганзейцев, а не только на ливонцев[298]. Из этого понятно, почему городские власти Дерпта старались ограничить доступ «заморских» купцов в Псков и пресекали их контакты с псковичами в своем городе. В 1542 году «новгородские гости» Любека жаловались его магистрату, что дерптцы мешают их торговле с русскими, которую они ведут при помощи своих гезеллен так, «как мы вместе с нашими служителями это постоянно использовали»; при этом речь шла о стремлении Дерпта «всюду запретить открытую, свободную торговлю и дела с русскими и более не разрешать»[299]. Ни многочисленные письма любекского магистрата по этому поводу, ни даже приезд его посланцев в Дерпт не смогли изменить положения. В итоге любечане поняли, что «в этом должно заключаться намерение не терпеть у вас [дерптцев] наших [сограждан] и их торговлю»[300]. Вместе с тем и доступ в Псков оказался для них затруднен.

Отчасти положение спасала Нарва, которая в отличие от Ревеля и Дерпта создавала для «гостей» из Любека довольно комфортный режим пребывания, что можно рассматривать как выражение благодарности за поддержку желания нарвитян видеть свой город членом Ганзейского союза[301], однако упорное сопротивление Ревеля мешало любечанам создать для себя прочный опорный пункт в Нарве. Впрочем, в том же Архиве ганзейского города Любека можно найти документальные свидетельства активной деятельности их самих и их служащих в этом городе[302]. Здесь, однако, как и в случае с Псковом, купцы из Любека нарывались на препоны со стороны ревельского магистрата, который запрещал «заморским» ганзейцам везти свои товары в Нарву и иметь там дело с русскими купцами: «В прежние времена для любых [купцов] в Любеке и в принадлежащих к Ганзе [городах] плавания в Нарву были свободными, ныне же подобного не положено разрешать, разве что по особому расположению» (28/1, fol. 2v.). Подобная картина наблюдалась и в соседнем с Нарвой Ивангороде, который к середине века также активно участвовал в «необычной» торговле ганзейских и русских купцов[303].

В поисках новых торговых площадок, способных компенсировать ущемления традиционной русской торговли в ливонских городах, в отсутствие благоприятных решений по Немецкому подворью Любек обратил внимание на Выборг в шведской Карелии, который к началу Нового времени оказался включенным в систему внутриганзейских отношений в качестве еще одного неформального центра русско-ганзейской торговли. В Выборге, контролировавшем значительную часть Финского залива и обладавшем внушительным хинтерляндом, с которого он в изобилии получал рыбу, масло, железо (оземунд) и медь[304], не существовало ганзейского стапеля, но оттуда морской путь вел в устье Невы и в земли Господина Великого Новгорода; и новгородцы со своими товарами в Выборге и его округе появлялись нередко. Добавим сюда также близость к нему ганзейских морских маршрутов, благосклонность к ганзейцам выборгских фогтов и их личная заинтересованность в развитии международной торговли[305], и станет понятно, что Выборг очень подходил на роль еще одной площадки для русско-ганзейского товарообмена.

И чем более неординарной, опасной становилась обстановка в Балтийском регионе, тем большую популярность в ганзейской среде получали «необычные плавания» (unwontliken segelatie) в Выборг, целью которых была закупка русских и реализация ганзейских товаров. Такие отклонения от обычаев с большой долей озабоченности обсуждались участниками ганзетагов 1447 и 1470 годов[306], но особое внимание ганзейские города уделяли им на рубеже XV–XVI веков в связи с осложнением русско-ливонских отношений и введением Ганзой санкций против русской торговли. В Выборге же, где ганзейские правовые нормы действия не имели, торговля продолжалась, чему способствовало подписание Швецией в 1497 году мирного договора с Россией. «Выборгские плавания» поэтому возбранялись и воспринимались руководством Ганзы как ранефария (Ranefarie), в понимании ганзейцев — нечто среднее между внеганзейским торговым предпринимательством и контрабандой[307].

Думаю, будет правильным сравнить ранефареров с участниками английских венчурных кампаний, предприятий «с риском», объединявших торговцев-авантюристов (Merchant Aventurers)[308]. Ливонские города требовали от «заморских» ганзейцев полного запрета «выборгских плаваний», но сами продолжали ездить в Выборг, Стокгольм, Або, в прочие «необычные места» и торговать там с русскими купцами, что позволяло им в годы русско-ливонских «размирий» сохранять за собой русский рынок от покушений со стороны не попадавших под санкции Ганзы «чужих гостей» (fromede geste) и действовавших на свой страх и риск ранефареров.

Абсолютным лидером «выборгских плаваний» являлся Ревель, и он же на рубеже XV–XVI веков всеми силами старался не допускать к участию в них конкурентов из числа «заморян», инициировал запрет на вывоз ими из шведских владений некоторых русских товаров и штрафовал иногородних купцов за торговлю со шведскими подданными в своем порту, о чем уже говорилось. Шведская же торговля ревельцев при этом фактически ничем не ограничивалась и развивалась в прежнем формате[309]. Опыт «необычной торговли» позволял купцам из Ревеля сохранять активность даже при наличии запретов на «выборгские плавания», санкционированных ганзетагами.

Эти запреты, застрельщиком которых довольно часто выступал все тот же Ревель, должны были воздействовать на «заморян» и отвратить их от поездок в Выборг, а против самых упрямых Ревель использовал «заградотряды» из своих каперов (uthliggere) и директивы своего государя, ливонского магистра (28/6, fol. 28v.), который был в состоянии как ландсгерр блокировать ливонскую торговлю. При подобных обстоятельствах любечане показали себя хорошими учениками в постижении правил ведения «необычной торговли». Так, например, соль, этот востребованный на балтийском рынке товар, крупные корабли из Любека, обходя все запреты, доставляли в Выборг, где, напоминаем, ганзейского стапеля не существовало[310], а уже оттуда на шутах карельских крестьян при содействии фогтов Выборга, которые получали от того неплохие дивиденды, мелкими партиями транспортировали ее в Ревель, а оттуда при помощи своих гезеллен переправляли в Нарву, Дерпт, Псков и Новгород, и все без своего видимого участия[311]. Такие маневры позволяли любекским купцам обходить многочисленные препоны, которые сдерживали их соляную торговлю в Ревеле и которым уделено много места в длинном перечне их претензий по поводу «ливонских обременений».

В собрании ганзейских документов из русской коллекции (Ruthenica) Архива ганзейского города Любека находится жалоба любекских «выборгских гостей», датированная 1559 годом[312], которая предназначалась для разбирательств по этому вопросу на ганзетаге и по своему содержанию близка рецессам 1559 года из папки Gravamina Livonica. В этой жалобе говорится, что магистрат Ревеля не пропускает любекских купцов в Выборг вопреки праву свободной торговли и проезда через Ливонию даже в условиях войны с русскими, пожалованного им ливонскими магистрами, и в качестве прискорбного прецедента приводится случай с арестом в Ревеле двух кораблей, направлявшимися в Выборг с товарами именитого гражданина Любека Альбрехта Шиллинга. Из-за подобных прецедентов любекские купцы несли большие убытки («потери в несколько бочонков золота»), что казалось им вдвойне обидным из-за того, что голландцы и прочие «чужие нации» могли беспрепятственно следовать в Выборг через порт Ревеля со своими товарами. Ввиду подобного отношения к «заморянам» поставка ими ганзейских товаров на балтийский рынок, по словам составителей жалобы, переживала штиль (ein doder ström). С другой стороны, в русской торговле продолжали набирать силу верхненемецкие, гессенские, саксонские и другие купцы, в то время как «этот город», Любек, вынужденный воздерживаться от торговли с русскими до окончания войны, терял доходы и репутацию. Далее следовало требование к Ревелю вернуть любечанам конфискованные товары и в дальнейшем им «из-за этих плаваний в Выборг не наносить ущерба, а ругать и штрафовать по справедливости за ранефарию», которая в условиях войны и санкций Ганзы приравнивалась к контрабанде. В отношении же любекских купцов подобные меры считались несправедливыми, поскольку их поездки в Выборг предлагалось считать «обычными», т. е. законными, к контрабанде отношений не имевшими.

Обсуждение указанной жалобы вошло в повестку дня ганзетага 1559 года, а ее текст почти без купюр представлен в одной из выдержек его рецессов из подборки Gravamina Livonica, подготовленной, как представляется, в качестве документального свидетельства законности претензий любекской делегации к ливонским ганзейцам, которые были озвучены на этом съезде. Накал страстей в связи с «выборгскими плаваниями», заметный даже в скупых строках рецесса, свидетельствует о значимости проблемы для граждан Любека и Ревеля, которую они, однако, решали с диаметрально противоположных позиций. Общим в их поведении было лишь осознание значимости Выборга для русско-ганзейской торговли, ставшей неоспоримой уже на начальной стадии «битвы за Балтику». Из рецесса заседания 25 июля («на Якоба-апостола») известно, что прения посланцев городских советов Ревеля и Любека по этому вопросу не смогли закончиться «по-хорошему», как того желало большинство участников ганзетага, потому что проект соглашения («выборгская грамота»), разработанный любекскими ратманами, ревельцы не пожелали принять к рассмотрению (28/6, fol. 28v.–28r.).

Решение вопроса отложили, чтобы хорошенько его обдумать, после чего положение дел по «выборгским плаваниям» немного прояснилось: «По поводу подвоза в Выборг было решено, чтобы туда ничего не привозить и не вывозить оттуда за исключением соли, как в их городе [Любеке] было в обыкновении, но только под присягой, что ее не станут переправлять в Россию» (28/7, fol. 34v.–34r.). Подвоз ганзейской соли в Выборг ревельцам был нужен, поскольку, как сказано выше, обеспечивал ее дальнейшую транспортировку в Ревель, хотя он же облегчал любечанам скрытую торговлю с Россией. В связи с этим в рецессах приведена оговорка, что в случае нарушения строки договора о недопустимости вывоза соли в Россию — такое, видимо, случалось — Ревель считает себя вправе обратиться за помощью к ливонскому магистру (28/7, fol. 34r.), который как ландсгерр имел возможность воздействовать на нарушителей силовыми методами. В свою очередь, «заморские» города соглашались прекратить свои плавания в Выборг, но только в том случае, если их ливонские партнеры отвратят от того и «чужие нации» — англичан, голландцев, фризов, шведов, датчан, поляков и литовцев (28/7, fol. 33v.). Ливонцы отвечали, что сами не в их силах совершить подобное, но обещали просить содействовать тому магистра Вильгельма фон Фюрстенберга, который мог обратиться к государям названных «чужаков» с просьбой прекратить их выборгские вояжи (28/7, fol. 34v.). В таком виде решение было зафиксировано в рецессах ганзетага.

Отдельное место в интересующем нас документальном комплексе занимает обращение «заморян» к участникам ганзетага, представлявшим Ригу и Ревель, в котором, что интересно, среди нарушителей запрещенных «выборгских плаваний» наряду с «чужаками» из Англии, Голландии, Пруссии, Дании, Швеции, Польши и Литвы названы и сами ливонские города, граждане которых «беспрепятственно совершают туда поездки», нимало не заботясь о благе Ливонии. В связи с этим составители обращения посчитали несправедливым, что лишаться прибыльной торговли с русскими должны исключительно любечане, которым покойный ливонский магистр Генрих фон Гален (?) пожаловал привилегию «не воздерживаться от [поездок] в Россию по делам своего предпринимательства и торговли даже в условиях открытой войны между русскими и ливонцами» (28/8, fol. 35r.). Вновь прозвучало требование соблюдать запреты на «выборгские плавания» как «чужакам», так и ливонцам, что должно было побудить присоединение к ним «заморян». При этом, правда, возникла оговорка, что надлежит сохранять привилегии любечан («без отмены тех привилегий, что имеют почтенные господа Любека») (28/8, fol. 38r.), что явилось признанием постоянно упоминаемой привилегии торговать с русскими даже в условиях войны, пожалованной ливонским ландсгерром в формате «дел земли».

Ливонская сторона в ходе переговоров склонности к уступкам откровенно не проявляла, вследствие чего появилось письмо любечан к магистрату Ревеля с довольно резким напоминанием ультимативного предупреждения, сделанного год назад, в 1558 году, в Ревеле посланцами Любека, по которому в случае несогласия с позицией любекских купцов по «выборгским плаваниям» власти Любека предоставят шведам право завозить в Ревель все свои товары — надо думать, через Выборг, — «и их потом как наши, так и ваши [купцы], должны будут у шведов покупать» (28/9, fol. 40r.–41v.). Это была не простая угроза, поскольку, напомним, подобный порядок к тому времени уже был с успехом апробирован «заморянами» в соляной торговле. Чтобы усилить давление на ливонцев, участники ганзетага пообещали рассмотреть претензии и других «заморских» городов, претендовавших на обладание особыми привилегиями, аналогичными любекским, а под конец бросили ревельцам упрек: дескать, их бюргеры «невзирая на нас, все лето [ездили] из вашего города в Нарву, а оттуда обратно в Ревель, чтобы торговать с русскими, вашими собственными друзьями» (28/9, fol. 41v.).

Череда пререканий и перекрестных обвинений в нарушении ганзейских порядков, соответствующая расхожей реплике «от такого слышу!», была продолжена в ответном письме ревельцев магистрату Любека, суть которого сводилась к изложению их позиций, обозначенных как «Ревельские постулаты». В первом же пункте содержалось требование к Любеку как к «главе и знамени благословенной Ганзы» ввиду бедственного положения Ливонии призвать своих купцов «воздержаться от торговли и плаваний к русским, будь то в Ивангород, Нарву или Выборг», чтобы подвозом туда ганзейских товаров не усиливать ее врага (28/10, fol. 44v.–45v.). Ливонским городам «как союзникам и конфедератам городов Немецкой Ганзы» представлялось уместным обязать все ганзейские города неукоснительно следовать все еще действующему рецессу 1511 года, согласно которому, ни один из ганзейских городов не должен в ущерб другому скрытно посещать чужие гавани, не говоря уже о гаванях врагов[313]. Наряду с правовым обоснованием этого требования ссылкой на решение ганзетага составители «Постулатов», следуя духу европейского Возрождения, использовали указание на исторические прецеденты, которые свидетельствуют, что «подобное в отношении своих врагов принимали во внимание и соблюдали римляне, греки и все язычники» (28/10, fol. 45r.).

На этом основании все поездки купцов в Нарву и Выборг, которые к тому времени достигли больших масштабов, однозначно определялись ими как ранефария, контрабанда, а ведение торговли в кредит и совершение предпродаж, передачи партнеру товаров до официального заключения торговой сделки, в нарушение ганзейской меновой торговли по принципу «товар против товара» названы доказательствами фактов необычной (unordentlich) торговли. Таким образом, нарушения любечанами старинных обычаев «достославных контор», о чем говорилось в жалобе, представленной на суд ганзетага, его участники сочли подтвержденными (28/10, fol. 44r.). И чтобы ни у кого не возникло сомнения относительно главных виновников, которые «вперед других упорно создают препоны успешному соблюдению христианской законности», далее в «Постулатах» следовала гневная двухстраничная филиппика в адрес «почтенных любекских купцов» (28/10, fol. 46v.–46r.), вслед за которой одной фразой признается факт поездок самих ревельцев в Ивангород и «прочие необычные места» (andere ungewontlige orter). В качестве же оправдания отмечено, что раньше за подобные дела Ревель никаких нареканий не получал, а сейчас, в начале войны, готов «наказывать их [нарушителей] так строго, как это положено делать согласно постановлению и заключению рецессов, чтобы никому не было нужды справедливо жаловаться на нас» (28/10, fol. 47v.). В монографии Майке Кёлер о «нарвских плаваниях» времен Ливонской войны хорошо показано активное неприятие их Ревелем, которое, впрочем, было обусловлено желанием отвратить от них Любек, стремившийся использовать Нарву и близлежащий Ивангород в качестве опорных пунктов своей русской торговли[314].

Возвращаясь к теме «выборгских плаваний», следует заметить, что к началу Ливонской войны Выборг, еще за полвека до того благодаря заинтересованности Ревеля включенный в систему внутриганзейских отношений в качестве одного из центров русско-ганзейской «необычной торговли», оказался в фокусе внимания Любека, который стремился облегчить бремя «ливонских обременений», открывая для себя новые, «необычные», места торговли с русскими купцами, и что эта задача приобрела особую актуальность с началом Ливонской войны и запретов русско-ганзейской торговли. Утвердиться в шведском анклаве ганзейского присутствия, оттеснив на второй план Ревель, Любеку помогал прежде всего позаимствованный у того опыт «необычной торговли», а также запреты «выборгских плаваний» со стороны ганзетага. Последнее обстоятельство обе стороны использовали друг против друга, равно как и прочих конкурентов из числа «чужаков», продолжая при этом действовать в своих интересах и продолжать торговать с русскими в землях и водах шведской Короны. Исключительность своего положения Любек объяснял наличием привилегий, позволявших им вести торговлю с русскими при любых обстоятельствах, тогда как Ревель, согласившийся пропускать в Выборг любекские корабли с солью, пытался блокировать подвоз этого товара в Россию с помощью клятвенных свидетельств.

Подобное решение проблемы «выборгских плаваний» приближало Любек к заветной цели — организовать собственную торговлю в России в обход ливонских городов. Выборг был важен для ганзейцев как торговая площадка, доступная для них самих и для русских купцов в условиях международных конфликтов, поскольку город находился вне зоны как ганзейской, так и русской юрисдикции, а кроме того, в лице своих фогтов и магистрата сам был не прочь воспользоваться ситуацией для развития торговых связей как с русскими, так и с ганзейскими купцами. Однако компромиссное решение по «выборгским плаваниям» не обеспечивало Любеку равноценной альтернативы ливонским городам и новгородскому Немецкому подворью хотя бы потому, что выборгское направление им осваивалось в режиме «необычной торговли» в отсутствие в отношениях Ганзы со Швецией надежных торговых соглашений. Привилегия 1523 года, пожалованная вендским городам Ганзы королем Густавом I Вазой в благодарность за помощь в его борьбе с Данией, в 1533 году была отменена, а переговоры Швеции с Любеком 1541 года о возобновлении легальной ганзейской торговли в Шведском королевстве провалились и были возобновлены лишь в 1570 году[315]. Чтобы хоть как-то укрепить правовые основы своих «выборгских плаваний», Любеку и пришлось ссылаться на привилегии, якобы полученные от ливонских магистров, причем ни точного указания этого акта, ни тем более копии его документального оформления ганзетагу не было предъявлено.

С началом Ливонской войны возможности русско-ганзейского товарообмена ганзейцев в режиме «необычной торговли» заметно ограничились, поскольку основные ее центры, сложившиеся к тому моменту, включая Нарву, в 1558 году перешедшую под руку русского царя, теперь располагались на вражеской земле. При подобных обстоятельствах значение Выборга, как это было и в период обострения русско-ливонских отношений рубежа XV–XVI веков, еще больше возросло, чем и объясняется ожесточенность «дуэли» между Ревелем и Любеком по поводу «выборгских плаваний» в дни работы ганзетага 1559 года.

Фрагмент рецессов ганзетага 1554 года, представленный в настоящем издании, содержит указания на отсутствие у ливонских ганзейцев большого желания следовать в русле торговой политики Любека. На ганзетаге 1555 года их посланцы не появились, хотя представители Любека, чтобы заинтересовать ливонцев участием в общем собрании, вновь подняли вопрос о реставрации Немецкого подворья в Новгороде[316]. Впрочем, разговоры о подворье и подготовке ганзейского посольства к русскому царю при поддержке ливонского магистра, судя по отсутствию в ганзейских источниках других свидетельств, продолжения не возымели. Любекские ганзетаги 1556 и 1557 годов, как уже говорилось, также прошли без участия ливонских делегатов, хотя известия о принятых на них решениях (artikel Leubscher tagfardt) в ливонских городах получили и даже совместно обсудили на штедтетаге в Пернау[317].

В начале 1557 года царь Иван IV в ожидании выплаты Дерптской епархией «юрьевой дани» запретил своим подданным выезжать в Ливонию по торговым делам и продавать ливонские товары, в особенности воск, сало и металлы[318], а весной распорядился соорудить порт в Ивангороде, который к лету был уже готов, и запретил своим подданным выезжать по торговым делам в Ливонию, чтобы обязать ганзейцев торговать на русской стороне, обещав поставить в Ивангороде для иноземцев торговое подворье[319], не исключено, что с целью принудить ливонцев выплатить затребованные царем деньги[320]. В ответ Рига, Ревель и Дерпт с ведома магистра Фюрстенберга в июне того же года разрешили немецким купцам торговать в России, но только в пределах Немецкого подворья, тогда как всякая ганзейская торговля в Пскове, Нарве и Ивангороде запрещалась под страхом потери товаров[321]. Напряженность в отношениях царя к ливонским городам усугубилась в результате подписания Ливонией в 1557 году Позвольского договора с польским королем Сигизмундом I Старым в знак завершения фатальной для Ливонии «коадъюторской войны», что было воспринято Иваном IV как нарушение русско-ливонских соглашений 1554 года и в целом грозило эскалацией межгосударственного конфликта[322]. В связи с этим ливонские города дважды в течение 1557 года — весной и поздней осенью — отправляли своих послов в Москву в сопровождении представителей ливонского магистра, правда, не во исполнение общеганзейских планов и даже не ради Немецкого подворья, а в надежде отвести от Ливонии угрозу войны с Россией[323]. Кстати, в ходе переговоров представители ливонских городов выразили согласие допустить у себя свободную торговлю с русскими и отменить «гостевые» запреты[324].

В то же время в Ливонии продолжалось ужесточение условий «гостевой» торговли «заморян» путем введения новых торговых пошлин, изменений во взвешивании товаров и запрещений на «нарвские плавания»[325]. Курс ливонских городов на усиление конфронтации вынудил Любек действовать на опережение и принять решение об отправке в Россию собственного посольства во главе с ратманом Германом Бойтином[326], которому следовало произвести замеры глубины устья Наровы, чтобы убедится в возможности прохода к Нарве торговых кораблей, и вручить подарки ивангородскому наместнику[327], что еще раз убеждает в серьезности намерений Любека заполучить еще одно новое место для свободной торговли для своих купцов в России, на сей раз в Ивангороде.

В связи с началом в январе 1558 года войны с Россией посланцы ливонского магистра Вильгельма фон Фюрстенберга, Риги и Ревеля отправились на Любекский ганзетаг, чтобы в расчете на «доверительное и соседское сочувствие» довести до сведения ганзейских городов информацию о нависшей над Ливонией серьезной угрозе (28/6, fol. 29v.). Признание положения ливонских городов «тяжелым и угрожающим», требующим незамедлительной помощи, было зафиксировано, однако, лишь на следующем ганзетаге, состоявшемся в середине лета 1559 года. Пассажи на тему «невосполнимого урона и погибели», которыми могут обернуться беды Ливонии для всех городов Ганзы, присутствуют в его рецессах, но не могут скрыть абсолютного равнодушия «заморских» ганзейцев к судьбе своих ливонских собратьев, как и намерения использовать ситуацию себе во благо.

В ходе Шмальканденской войны 1530–1555 годов[328] стала проявляться все большая склонность Ганзы к Священной Римской империи[329]. На Аугсбургском рейхстаге 1555 года, известном благодаря утверждению Аугсбургского религиозного мира[330], Любек даже пытался добиться для ганзейских городов статуса имперского сословия, что должно было не только укрепить их авторитет на европейской арене, но и стимулировать внутриганзейские интеграционные процессы; сделать это, правда, не удалось, и сама эта инициатива была реализована только при заключении Вестфальского мира 1648 года[331]. Идея укрепления связей с империей набирала популярности и в Ливонии, и после пожалования в 1530 году императором Карлом V Габсбургом имперских княжеских регалий ливонскому магистру Вольтеру фон Плеттенбергу сама страна, равно как и ее ганзейские города, стали восприниматься принадлежащими империи[332].

По этой причине в самом начале протокольных записей 1559 года из папки Gravamina Livonica отмечено, что коль скоро Ливония является провинцией Священной Римской империи, то первым делом ей надо ожидать помощи от императора и имперских сословий, которые должны показать пример государям Польши, Дании, Швеции, Пруссии, Померании и Мекленбурга. Выбор этих коронованных особ неслучаен, поскольку здесь поименованы те, кому с XIV века императорами передоверялись функции «консерваторов» и «протекторов» сначала Рижской епархии, а потом и других ливонских земель[333]. Без содействия европейских государей, по мнению «заморских» ганзейцев, «предполагаемая помощь со стороны почтенных [ганзейских] городов в виду великой и упорной силы врага может стать малозначительной или совсем ничего не стоящей» (28/6, fol. 29v.–29r.). Да и помощь-то, по их мнению, тогда требовалась невеликая, поскольку «из-за татар», как в документе обозначено неудачное для России начало первой Черемисской войны в Поволжье 1552–1557 годов, русский царь не в состоянии бросить на Ливонию большие военные силы (28/6, fol. 29r.). Ганзейцам было хорошо известно, что ливонские ландсгерры обращались за содействием к европейским государям и даже имели представительство на Аугсбургском рейхстаге (28/6, fol. 30r.), а также вели переговоры с русским царем, правда, пока безрезультатно (28/6, fol. 31v.), и при подобных обстоятельствах, в отсутствии цейтнота, ганзейцы полагали себя вправе хорошенько все обдумать и не спешить с оказанием Ливонии помощи.

Обсуждение вопроса, судя по рецессу, шло целый день в отсутствие представителей магистра, Риги и Ревеля, которых лишь известили о принятом решении post factum. Суть его передает поздняя приписка на полях рецесса: «Ливонские города сами послужили причиной гибели Ливонии», потому что, согласно цитате из рецесса, «сами причинили этим [заморским] городам и их купцам сокращения [доходов] и отмены [привилегий] в их торговле и предпринимательстве, которые для них на протяжении долгих лет у них были свободными» (28/7, fol. 32v.), «из-за чего они [ливонские города] не имеют сейчас больше ни утешения, ни помощи» (28/7, fol. 32r.). Ливонским городам припомнили также их отказ 1554 года учредить у себя «фунтовую пошлину» для покрытия расходов на посольство в Москву, а главное, препятствия, чинимые ими «выборгским гостям» из Любека (28/7, fol. 31r.), о чем говорилось в предыдущем разделе. Дабы усилить свой постулат о вине ливонских городов, участники ганзетага сослались на обвинения в их адрес из текста объявления Иваном IV войны, из которого следовало, что те своим поведением, а именно, препятствиями торговле с русскими, дали повод к нападению (28/7, fol. 33r.). Гораздо больше конкретики в утверждении «заморян» о необязательности ливонских городов в выполнении своих обязательств, данных ими на собрании в Риге 1551 года в присутствии посланцев Любека, согласно которым старинные права ганзейцев на свободную торговлю с русскими в городах Ливонии не должны ущемляться, если это не противоречит привилегиям этих городов (28/7, fol. 33r.–34v.); поводом послужили все те же «выборгские плавания».

Из официального заключения участников ганзетага 1559 года по оказанию ливонским городам помощи «против столь могущественного врага» следует, что Ганза предполагает просить императора Фердинанда I освободить Ригу и Ревель от выплаты общеимперского налога, учрежденного им для помощи Ливонии[334] (28/8, fol. 35v.–35r.). При этом участники собрания были проинформированы, что ливонский магистр Вильгельм фон Фюрстенберг, чьи представители находились в зале, ожидал «более утешительного ответа» императора и прочих европейских государей и надеялся, «что почтенные города смогут одолжить и доставить магистру внушительную сумму денег на приемлемых условиях (28/8, fol. 36v.–36r.). К пожеланию магистра прилагалась маленькая ремарка о том, что в противном случае ганзейские города будут законным образом отрешены от своих привилегий в Ливонии. Скрытая угроза в адрес «заморян» привела их в раздражение, и они крайне эмоционально, «почти гневно» обвинили ливонцев в неблагодарности за «утешительную помощь обоим городам, которую [ганзейцы] оказывали по доброте душевной» (28/8, fol. 37v.), т. е. за ходатайство об освобождении их от имперского налога.

Судя по содержанию рецесса, сохраненного в виде выписки, представителей Риги и Ревеля заставили держать ответ за несоблюдение постановлений ганзетага 1540 и рижского штедтетага 1551 года по поводу прекращения «ливонских обременений», и они это сделали, хотя собрание сочло их объяснения слишком неопределенными, нуждающимися в изменении, а для правильного осознания проблемы постановило разработать по этому поводу новый директивный документ, который следовало вручить ливонским городам для исполнения, заручившись для пущей надежности их письменными гарантиями. Только на таких условиях ливонские города могли ожидать денежных субсидий от Ганзейского союза. И хотя новое постановление должно было покончить с «ливонскими обременениями», что означало безоговорочную капитуляцию ливонских городов перед «заморянами», помощь Ганзы городам Ливонии не могла считаться гарантированной, поскольку не все участники ганзетага согласились на подобные условия. Многие посчитали для себя достаточным участвовать в выплате имперского налога в пользу Ливонии и не принимать во внимание просьбы ее городов о дополнительных денежных субсидиях. Ливонцы в свой черед, неискренне поблагодарив собравшихся, заявили о намерении скорректировать решение и привести его в соответствие с привилегиями своего города, благодаря которым они имеют преимущества перед иногородними купцами, включая «заморян», «коль скоро обязаны нести повинности своего города и страны, а также, если нужно, не жалеть со всеми вместе отдать свою жизнь и имущество» (28/8, fol. 37r.–38v.). Капитуляции со стороны ливонцев по вопросу о «ливонских обременениях», как видим, не предполагалось.

Подробное освещение этой ситуации, по-видимому, содержалось в пространном, на четырех страницах, послании городского совета Ревеля в Любек, о котором говорится в копии ответного письма любекских ратманов. Они сочли присланный им текст оскорбительным, «направленным к причинению нам и нашим гражданам убытков, насилия и несправедливостей», исключающим «отказ от вашего неразумного поведения», который единственно мог дать ревельцам шанс на получение помощи из-за моря (28/9, fol. 40v.–40r.). Отмечено также, что к любечанам в Ревеле несправедливо относятся как к врагам, которые «ничего хорошего никогда не делали», вследствие чего «по причине подвинутого рассудка, вопреки всем трудам и справедливости [ «заморян»], а также в нарушение императорского земского мира»[335] ревельцы арестовали у себя любекские товары, в связи с чем их владельцы намерены обратиться к суду императора (28/9, fol. 41r.–42r.).

В своем осуждении ливонцев составители послания доходят до того, что заявляют, будто «намечающийся конфликт с русскими по большей части спровоцирован [их, ревельцев] собственным поиском прибылей, о чем мы, однако, предоставляем судить Богу и не хотим его в том предвосхищать» (28/9, fol. 43v.). В перечне враждебных акций Ревеля здесь также значатся препятствия, чинимые проезду любекских купцов «под некой видимостью права», в то время как датчанам, шведам, голландцам и прочим «чужакам» позволено безбоязненно совершать плавания — надо думать, речь идет о Выборге (28/9, fol. 43v.). Требование прекратить подобную практику и надлежащим образом компенсировать любечанам их убытки подводило итог сказанному (28/9, fol. 43r.).

В ответном слове, представленном в «Ревельских постулатах», господа Ревеля продолжали настаивать на недопустимости плаваний любекских купцов для торговли с русскими в Ивангород, Нарву и Выборг, благодаря которым враги Ливонии усиливали свой экономический и военный потенциал, имели возможность получать стратегическую информацию (28/10, fol. 44v.) и даже строить корабли у берегов Ливонии, на Неве и во многих других местах в надежде устроить блокаду Ревеля (28/10, fol. 44r.). Возвращаясь к ганзейским санкциям с запретами «русских поездок», авторы письма сетовали, что санкции не удерживают «некоторых беспечных людей, совсем забывших христианскую и братскую любовь», от подвоза русским всевозможных товаров, включая вооружение, а также от посещения «чужих» или даже «враждебных» гаваней, а также ранефарии (Ranefarie) в нарушение соответствующих рецессов (28/10, fol. 44r.–45v.).

Подобное поведение «заморян» воспринималось ливонцами с большой долей раздражения из-за массового проникновения на Балтику «чужаков» — голландцев, брабантцев, шотландцев, англичан и датчан, которые «взялись искать необычные места, из-за чего все [ганзейские] города на Балтийском море могут ныне и вовек лишиться своих прибылей», что и заставляет ливонцев во избежание этого зла не жалеть усилий по пресечению «необычных плаваний» всех, кто их совершает (28/10, fol. 45r.). Купцы из Любека, несмотря на многочисленные увещевания и договоренности, также продолжали этим заниматься, а когда ливонцы в своих городах пытались положить конец их «выборгским» или «нарвским плаваниям», они «вопреки христианской законности», забыв о своих собственных прегрешениях, применяли против граждан ливонских городов санкционные ограничения, под которые попали даже товары, которые были закуплены по распоряжению ливонского магистра (28/10, fol. 46v.). В обоснование своей борьбы с нарушителями запретов «нарвских» и «выборгских плаваний», к числу которых относилось много купцов из Любека, представители Ревеля указали на аналогичные преследования в Любеке своих соотечественников во времена датского короля Юхана II, «короля Ганса» (1455–1513), из-за нарушений торговых запретов, которые были приняты в Любеке в период ганзейско-датской войны 1509–1512 годов[336], вследствие чего у ревельцев были конфискованы корабли и товары безо всякого возмещения (28/10, fol. 46 г.).

Прения по проблеме «ливонских обременений», происходившие на Любекском ганзетаге 1559 года, подвели представителей ливонских городов к двум неутешительным заключениям, зафиксированным в заключительной части «Ревельских постулатов»: 1) «Ливония [заморскими] городами оставлена» (28/10, fol. 44v.) и 2) «На ганзетагах нас понуждают к тому, чтобы мы не слишком усердствовали, добиваясь [чего-либо] для себя от ганзейского сообщества» (28/10, fol. 47v.). И действительно, для ливонских городов, в связи с началом военного конфликта Ливонии с Россией оказавшихся в бедственном положении, поездка их ратманов на ганзетаг 1559 года оказалась сродни пресловутому «хождению в Каноссу», поскольку, пройдя череду унизительных расспросов и обвинений со стороны «заморян», никакого содействия в организации обороны страны они так и не получили.

Дилемма Niedergang oder Übergang (упадок или переход), обозначенная в связи с историей поздней Ганзы в современном ганзеведении, применительно к русско-ганзейской проблематике определенно разрешается в пользу последнего. Первая половина и середина XVI века, прошедшие под знаком реформирования Ганзы и кардинальной перестройки ее организации, были сопряжены с начальной фазой формирования новой модели русско-ганзейских отношений, которая соответствовала условиям повышавшегося спроса на русскую экспортную продукцию на балтийском рынке и невиданного прежде противостояния конкурентов, к которому подключились ганзейские города Ливонии и города «заморской» Ганзы во главе с Любеком.

Состояние русско-ганзейских отношений 40–50-х годов XVI века характеризовалось множеством проблемных моментов, к которым относились представленные здесь ужесточения «гостевых» ограничений в ливонских городах и апробация неформальных, или «необычных», способов товарообмена. Отклонения от ганзейских обычаев проявили себя в распространении торговой кооперации и кредитных сделок, прогрессировавшем разрушении традиций стапельной торговли, появлении новых торговых локусов, отходе от меновой торговли и ее монетизации, возраставшем «эгоизме» ганзейских городов и девальвации правовых основ «старины», усилении административного регулирования международной торговли и в активизации на русском рынке Любека, стремившегося утвердить свой статус главы Ганзы путем расширения собственного торгового хинтерлянда за счет русского Северо-Запада и доминирования в ганзейской торговле с Россией.

1550-е годы многое изменили в облике Ганзы. В 1554 году вместо пунтцолля, этого источника внутренней напряженности, был учрежден единый денежный фонд для общеганзейских нужд, формировавшийся за счет выплат городами квот в виде «контрибуций». В 1556 году в ганзейском обиходе появилась должность синдика, ответственного координатора, а чуть позже было разработано положение о членстве в Ганзе, предусматривавшее обязательное представительство каждого ганзейского города в заседаниях ганзетагов и исполнение принятых ими решений. Члены обновленной Ганзы брали на себя обязательства оказывать друг другу помощь в противостоянии враждебно настроенным государям, решать внутренние споры при помощи специальных коллегий и без обращения к сторонней юрисдикции, вместе выступать против нарушителей внутреннего мира, производить надзор за «чужими нациями» и пр. Создание же в 1557 году конфедеративного союза 63 городов, или Конфедерации, должно было повысить (и повысило!) эффективность ганзейской внешней политики, в частности, обеспечивая ганзейским городам защиту от покушений на их интересы со стороны европейских государей. Эти и другие преобразования поставили точку в истории средневековой Ганзы и положили начало новому периоду ее существования в качестве вполне дееспособного института.

На этом фоне происходила перестройка механизма русско-ганзейской торговли по любекскому сценарию, который предполагал минимизацию посредничества трех ливонских городов-«коммун», которое они обрели в XV веке, и прямой выход Любека на русский рынок. Достичь этой цели посредством простого увеличения численности своих купцов, занятых в русской торговле в городах Ливонии и на Немецком подворье в Новгороде, не представлялось возможным, поскольку в активе магистратов Ревеля, Дерпта и Риги находились такие важные козыри, как правовые традиции и постановления ганзетагов о предоставлении их городам исключительных прав в отношениях с русской стороной.

На эти города пришелся основной поток конкурентов, жаждавших прорваться на русский рынок, и к середине 1530-х годов города уже с большим трудом сдерживали приток разных «чужаков», контрабандистов-ранефареров и прочих торговых людей, подвизавшихся в «необычной» торговле. Благодаря подписанию и пролонгации русско-ганзейских торговых соглашений 1510, 1514, 1521, 1535 и 1551 годов, круг конкурентов-неганзейцев значительно расширился за счет купцов из городов «заморской» Ганзы, которые имели доступ к ганзейским привилегиям и могли беспрепятственно вести торговлю с русскими партнерами и в ливонских городах, и на Немецком подворье.

Правовое равенство всех ганзейцев вне зависимости от их региональной принадлежности и авторитет ганзетага как главного гаранта ганзейских привилегий исключали применение ливонскими ганзейцами в отношении «заморян», претендовавших на участие в русской торговле, методов неприкрытого давления, как это делалось в отношении «чужаков» и прочих нежелательных элементов, и тут подспорьем оказался комплекс мероприятий, с легкой руки кого-то из составителей соименной документальной подборки получивший название «ливонских обременений». Представленная в нем дипломатическая документация, касающаяся работы ганзетагов 1540–1559 годов, позволяет воспринимать «ливонские обременения» как явление многоплановое и определенно системное, включавшее в себя введение в ливонских городах всевозможных «новшеств», как то «необычные» пошлины, многократное увеличение весчего, произвольная настройка грузовых весов, ограничение вывоза товаров из Ревеля в Нарву, обязательное участие ливонских бюргеров в сделках «заморян» с русскими купцами на основе машупии, или кумпанств, к чему следует добавить убытки от произвольной расфасовки соли, запрет нанимать иногородних приказчиков (гезеллен), отказ распространять на них льготы нанимателей, нарушение городскими властями условий сделок типа maschuppie в интересах местных бюргеров, расходы на упаковку рассыпной соли в мешки, дороговизна ливонского зерна, которое шло в обмен на ганзейскую соль, запреты на ввоз отдельных ганзейских товаров, ограничение кредитных и денежных сделок, повторное взвешивание складированного товара, взимание «портовых денег». В перечень следует включить и выплату иноземными «гостями» в портах Ревеля и Риги экстраординарной «фунтовой пошлины» (пунтцолля) для оплаты расходов Ганзы на посольство в Москву и на восстановление Немецкого подворья в Новгороде. А сколько еще «ливонских обременений», влекущих за собой большие расходы и неудобства для «заморян», осталось за строкой рецессов! Но даже то, что оставило свой след в документах эпохи, свидетельствует о том, что режим русской торговли, созданный для немецких ганзейцев в ливонских городах усилиями их магистратов, оказался крайне неблагоприятным в плане повышения трансакционных расходов, от величины которых в первую очередь завела рентабельность предпринимательства ганзейских купцов.

Традиционной альтернативой русско-ганзейской торговли в ливонских землях было Немецкое подворье в Новгороде, и Любек мог бы воспользоваться им для реализации своих планов, если бы не ряд обстоятельств. Подворье de jure считалось доступным для всех ганзейцев, обладавших одинаковыми привилегиями, и потому использовать его «на любекский манер» (der Lubschen art) — выражение появится в ганзейской документации во второй половине столетия и послужит обозначением монополии любечан[337] — вряд ли представлялось возможным. К тому же после восстановления подворья в 1514 году первые позиции в его деятельности принадлежали Ревелю, сумевшему со временем ограничить полномочия своего некогда равноправного напарника Дерпта. Да и возможности Немецкого подворья после разорительного пожара 1542 года были невелики. Любек, однако, не собирался от него отказываться, и даже возглавил сбор средств на его восстановление среди «заморских» городов, всячески поддерживал идею его сохранения на ганзетагах 1550-х годов и выступал в роли организатора посольства в Москву по этому вопросу. Расчет был сделан на сохранение конторы, ассоциировавшейся в сознании ганзейцев с незыблемостью их обычаев и привилегий, вследствие чего Любек, выступавший в роли поборника сохранения подворья, уподоблялся их вершителю, гаранту и хранителю, и такой имидж полностью соответствовал его стратегическим расчетам.

В дополнение к этому власти Любека не жалели сил на поиск других комфортных площадок для своей русской торговли, что позволяло им отчасти нейтрализовать «ливонские обременения» и обзавестись надежными плацдармами для внедрения в пределы русского рынка, минуя города Ливонии. Немецкое подворье в Новгороде, которое с подачи Любека стало зримым образом ганзейских привилегий и стягом в их защиту, как место базирования любекских купцов в России будет интересовать руководство Любека только после окончания Ливонской войны. До этого момента ему пришлось считаться с переходом Ревеля как «новгородского стапеля» в 1561 году в шведское подданство и, главное, с последствиями опричного похода на Новгород Ивана IV 1571 года.

«Пилотным проектом» в поисках Любеком новых опорных пунктов, способных содействовать его русской торговле, можно считать Немецкое подворье Пскова, куда гезеллен любечан устремились сразу же после его основания в 1530 году, и позже, по свидетельству путешественника Самюэля Кихеля, купцов из Любека там было очень много[338]. В общем ряду с Псковом пребывали другие центры «необычной торговли» — Нарва, Ивангород, а главное, Выборг. Все они сулили участникам балтийской торговли немалые прибыли, но к началу XVI века уже были основательно освоены ливонскими городами, которые откровенно не жаждали появления там «заморян» и не жалели сил для пресечения их поездок туда в рамках программы «ливонских обременений». При таком раскладе купцам из Любека оставалось только использовать режим «необычной торговли», создателями и основными фигурантами которой в зоне распространения русской торговли являлись все те же ливонские бюргеры. Любечане оказались хорошими учениками, и к середине столетия, как это хорошо видно на примере «выборгских плаваний», существенно потеснили своих «учителей» в этой области. К началу Ливонской войны противостояние Любека и Ревеля по поводу «выборгских плаваний» достигло своего апогея и в целом плохо сказалась на обороноспособности Ливонии, поскольку, во-первых, обе конфликтующие стороны старались в них утвердиться и нарушали торговое эмбарго, а во-вторых, активность ливонцев, действовавших в режиме ранефарии, давало заморским ганзейцам повод отказывать им в военной помощи.

Между тем начало Ливонской войны, серьезно изменившей ситуацию в Балтийском регионе, не отвратило Любек от поиска новых опорных пунктов для торговли с Россией. Какое-то время в приоритете была Нарва, перешедшая под власть Ивана IV и успешно развивавшая свою торговлю благодаря пожалованным привилегиям, но участников «нарвских плаваний», желавших получить активы на нарвском рынке, становилось все больше, и исход ожесточенной конкурентной борьбы между ними немало зависел от политических ресурсов ее участников, подданных таких сильных государств, как Дания, Швеция, Англия и Россия. После перехода ливонских городов Ганзы в иноземное подданство (Ревель оказался под властью Швеции, Рига — Польши, Дерпт — во владениях русского государя) и (не исключено) из-за успехов англичан на Белом море в Любеке обрела популярность идея «русского стапеля», обстоятельно представленная в прокламации «Краткое повествование и информация ганзейцев об [их] исконном свободном плавании, предпринимательстве и торговле в Ливонии и России» 1571 года[339]. Наиболее подходящим местом для «русского стапеля» признавались Ивангород и Псков, при этом его учреждение ожидаемо сопровождалось намерением Любека пролонгировать и расширить привилегии ганзейцев в России[340].

Документальная подборка Gravamina Livonica — предмет нашего интереса, — таким образом, содержит материал по предыстории формирования в любекской купеческой среде идеи «русского стапеля», сориентированной на создание сети любекских торговых подворий в русских городах, благодаря которым можно было окончательно покончить и с «ливонскими ограничениями», и с ливонским торговым посредничеством в русской торговле обновленной Ганзы. В рамках этой программы можно было переадресовать Любеку общеганзейские торговые привилегии в России, что означало бы превращение русского Северо-Запада в его хинтерлянд. Последующие события, связанные с результатами миссии в Москву любекского ратмана Захарии Мейера в 1586–1587 годах[341] и большого ганзейского посольства 1603 года, свидетельствуют об оправданности подобной стратегии.

РГАДА — Российский государственный архив древних актов

AHL — Archiv der Hansestadt Lübeck (AHL), Lübeck

HR — Hanserezesse

HUB — Hansisches Urkundenbuch

LWA — Latvijas Valsts vestures arhivs, Riga

TLA — Tallinna Linnaarhiiv (TLA), Tallinn

Акты Ревельского городского архива 1450–1610 годов // Чтения в Императорском Обществе Истории и Древностей Российских при Московском Университете. 1898. Кн. 4. С. 1–21.

Грамоты Великого Новгорода и Пскова/сост. С. Н. Валк. М.; Л.: АН СССР, 1949. 409 с.

Русско-ливонские акты/ред. К. Э. Напьерский. СПб.: Типогр. Императорской Академии наук, 1868. 489 с.

Bienemann F. Briefe und Urkunden zur Geschichte Livlands in den Jahren 1558–1562. Riga: N. Kimmei, 1865–1868. Bd. 1–3.315, 295, 301 S.

Die Reisen von Samuel Kiechel. Stuttgart: Literarischer Verein, 1866. 484 S.

Hanserecesse. Die Recesse und andere Akten der Hansetage/hg. v. K. Koppmann. Abt. 1. Bd. 1–9. Leipzig: Duncer & Humblot, 1870–1913; Hanserecesse. Die Recesse und andere Akten der Hansetage/hg. v. G. Frhr. v. d. Ropp. Abt. 2. Bd. 1–7. Leipzig: Duncer & Humblot, 1876–1892; Hanserecesse. Die Recesse und andere Akten der Hansetage/hg. v. D. Schäfer. Abt. 3. Bd. 1–9. Leipzig: Duncer & Humblot, 1881–1913; Hanserecesse. Die Recesse und andere Akten der Hansetage/hg. v. G. Wentz. Abt. 4. Bd. 1–2. Weimar, 1941–1970.

Hildebrand H. Bericht über die im Reval'schen Rathsarchiv für die russisch-livländischen Wechselbeziehungen im 15. und 16. Jahrhundert ausgeführten Untersuchungen // Melanges Russes tires du Bulletin historico-philologique de lAcademie des scienes. Sankt-Petersburg, 1865. Vol 4. S. 716–802.

Kölner Inventar (Inventare Hansischer Archive des sechzehnten Jahrhunderts): Erster Band: Köln. Leipzig, 1896. 637 S.

Monumenta Livoniae Antiqua. Bd. 5. Riga: Eduard Franzen Verlag, 1847. 748 S.

Revaler Regesten. Bd. 1: Beziehungen der Städte Deutschlands zu Reval in den Jahren 1500–1807. hrsgv. R. Seeberg-Elverfeldt. Göttingen, 1966. 477 S.

Schirren K. v. Quellen zur Geschichte des Untergangs Inländischer Selbständigkeit: Aus dem schwedischen Reichsarchive zu Stockholm. Bd. 1–2. Reval: Franz Klüge Verlag, 1861–1863. Bd. 1. 328 S. Bd. 2. 340 S.

Schlüter W. Die Nowgoroder Schra in sieben Fassungen vom 13. bis 17. Jahrhundert. Dorpat, 1911. 145 S.

Ангерманн H. Торговля Пскова с Ганзой и ливонскими городами во второй половине XVI в. // Псков в российской и европейской истории. Т. 1. М.: МГУП, 2002. С. 305–309.

Бессуднов Д. A. Protectores et conservatores. Ливонская политика Ягеллонов в XVI веке. СПб.: Евразия, 2023. 320 с.

Бессуднова М. Б. Ганзейская торговля Пскова первой половины XVI века по материалам Архива ганзейского города Любека // Археология и история Пскова и Псковской земли. Вып. (36) 66. Псков, 2022. С. 144–154.

Бессуднова М. Б. К вопросу о торговле Пскова с Дерптом в 90-х гг. XV в. (по ливонским источникам) // Археология и история Пскова и Псковской земли. Вып. 55. Псков, 2010. С. 70–78.

Бессуднова М. Б. Клятва ганзейских купцов из коллекции RUTHENICA в архиве Любека // Caurus. 2023. Вып. 2 (4). С. 107–122.

Бессуднова М. Б. «Краткое повествование о плаваниях ганзейцев в Ливонию и Россию» из Таллиннского городского архива // Вспомогательные и исторические дисциплины. Т. 33. СПб.: Санкт-Петербургский институт истории РАН, 2015. С. 9–28.

Бессуднова М. Б. «Необычная торговля» как фактор видоизменения русско-ганзейских отношений в XV — начале XVI века // Ученые записки НовГУ. «Феномен Ганзы: ганзейское коммуникативное пространство». Великий Новгород: НовГУ им. Ярослава Мудрого, 2019. № 5 (23). С. 1–7.

Бессуднова М. Б. Новгородская контора Ганзы в торговой стратегии Ревеля первой трети XVI в. // Петербургские славянские и балканские исследования. СПб.: Санкт-Петербургский государственный университет, 2019. Вып. 2 (26). С. 159–172.

Бессуднова М. Б. Посольский отчет Захарии Мейера 1587 года // Вестник Санкт-Петербургского университета. История. 2021. Т. 66. Вып. 4. С. 1349–1378.

Бессуднова М. Б. Псков в ганзейской стратегии первой половины XVI в. // Археология и история Пскова и Псковской земли. Вып. 34. М.; Псков: Институт археологии РАН, 2019. С. 65–75.

Бессуднова М. Б. Русско-ганзейские отношения первой половины XVI века. СПб.: Евразия, 2021. 480 с.

Бессуднова М. Б. Специфика и динамика развития русско-ливонских противоречий в последней трети XV века. Воронеж: Научная книга, 2016. 453 с.

Бессуднова М. Б. Торговля Ганзы в России после Ливонской войны в свете письма Томаса Фрайса 1589 года // Studia internationalia: Материалы IX междунар. науч. конф. «Западный регион России в международных отношениях Х–ХХ веков», 1–2 июля 2021 г./ред. С. И. Михальченко, А. А. Чубур. Брянск: РИО Брянского государственного университета, 2021. С. 40–46.

Бессуднова М. Б. Экспорт ганзейского серебра в первой половине XVI в. и судьба новгородского Немецкого подворья // История. 2021. Т. 12, № 12/2 (110).

Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм, XV–XVIII вв. Т. 3: Время мира. М.: Прогресс, 1992. 679 с.

Валеров А. В. Кредит в русско-немецкой торговле XIII–XV вв. // Вестник Санкт-Петербургского государственного университета. Сер. 5: Экономика. 2011. № 3. С. 100–114.

Доллингер Ф. Ганзейский союз. Торговая империя Средневековья от Лондона и Брюгге до Пскова и Новгорода. М.: Центрполиграф, 2020. 511 с.

Дорошенко В. В. Русские связи таллиннского купца в 30-х гг. XVI в. // Экономические связи Прибалтики с Россией. Рига: Занатне, 1968. С. 47–57.

Дорошенко В. В. Торговля крупного таллинского купца в XVI в. (по торговой книге О. Элерса 1534–1541 гг.) // Известия АН Эстонской ССР. Т. 18: Общественные науки. 1969. № 4. С. 332–345.

Зольдат К. Балтика, Россия и английская торговля в XVI веке. Почему в XVI веке англичане приплыли в Россию не через Балтику, а через Белое море? // Балтийский вопрос в конце XV–XVI вв. М.: Квадрига, 2010. С. 40–60.

Казакова Н. А. Малоизвестные источники о русско-прибалтийской торговле конца XV — начала XVI в. // Вспомогательные исторические дисциплины. Л.: Наука, 1968. Вып. 1. С. 269–276.

Казакова Н. А. Русско-ливонские и русско-ганзейские отношения. Конец XIV — начало XVI в. Л.: Наука, 1975. 359 с.

Каштанов С. М. Договор России с Ливонией 1535 г. // Проблемы источниковедения. М., 2006. Т. 12 (1). С. 167–299.

Кивимяэ Ю. Нарвский вопрос в 1494–1558 гг. // Проблемы развития социально-экономических формаций в странах Балтии/ред. Ю. Ю. Кахк. Таллинн, 1978. С. 135–154.

Кивимяэ Ю. Ревель — Любек — Амстердам: торговый треугольник накануне Ливонской войны (1554–1557) // Цивилизация Северной Европы: Средневековый город и культурное взаимодействие. М.: Наука, 1992. С. 113–127.

Клейненберг И. Э. Заемный процент в Великом Новгороде первой четверти XV в. // Вспомогательные исторические дисциплины. Л.: Наука, 1974. Вып. 6. С. 241–250.

Клейненберг И. Э. Оформление договора купли-продажи и мены в ганзейской торговле Новгорода и Пскова // Вспомогательные исторические дисциплины. Л., 1970. Вып. 3. С. 130–150.

Клейненберг И. Э. Серебро вместо соли. Элементы раннего меркантилизма во внешнеторговой политике Русского государства конца XV — начала XVI века // История СССР. 1977. № 2. С. 115–119.

Клейненберг И. Э. Цены, вес и прибыль в посреднической торговле товарами русского экспорта в XIV — начале XV в. // Экономические связи Прибалтики с Россией/ред. А. К. Бирон. Рига: Зинатне, 1968. С. 37–40.

Колосницин П. П. Деревянные кредитные («долговые») бирки в средневековых письменных источниках // Археология и история Пскова и Псковской земли. М., Псков: Институт археологии РАН, 2017. № 32 (62). С. 223–229.

Леймус И. О некоторых русских денежных понятиях, употребляемых среди немецкого купечества в Ливонии и Новгороде // Studia Slavica et Balcanica Petropolotana. 2015. № 1. C. 182–191.

Лесников M. П. Ганзейская торговля пушниной в начале XV века // Ученые записки Московского городского педагогического института. 1948. Т. 8. С. 61–93.

Лесников М. П. Нидерланды и восточная Балтика в начале XV в. Из истории торговых отношений // Известия АН СССР. Сер. Истории и философии. 1951. Т. 8, № 5. С. 451–459.

Попов В. Е., Филюшкин А. И. «Война коадъюторов» и Позвольские соглашения 1557 г. // Studia Slavica et Balcanica Petropolitana. 2009. № 2. C. 151–184.

Попов В.E., Филюшкин А.И. Русско-ливонские договоры 1554 г. // Studia Slavica et Balcanica Petropolitana. 2010. № 1. C. 109–130.

Рыбина E. А. Новгород и Ганза. М.: Рукописные памятники Древней Руси, 2009. 320 с.

Рябов С. М. «Эта торговля весьма удобна и приносит огромную прибыль вашим подданным и успокоение вашему королевству»: русско-французская коммерция в Нарве в условиях Балтийских войн 1560-х годов // Средние века. 2022. Т. 83, № 1. С. 164–181.

Сакса А. И. Выборг и новгородская торговля на Балтике во второй половине XIV–XV вв. // Новгород и Новгородская земля: история и археология. Вып. 30. Великий Новгород, СПб., 2016. С. 232–238.

Селин А. А. Ивангородская дорога: западный участок // Крепость Ивангород. Новые открытия: сб. ст./ред. М. И. Мильчик. СПб.: Дмитрий Буланин, 1997. С. 215–223.

Толкачёв М. В. Взаимоотношения России с Ганзой в период правления Федора Иоанновича и Бориса Годунова (1584–1605 гг.) // Известия Самарского научного центра РАН. 2010. Т. 12, № 2. С. 7–13.

Филюшкин А. И. Прочтение титула правителей Русского государства в XV–XVI вв. на международной арене // Труды кафедры истории России с древнейших времен до XX века. Т. 1. СПб.: СПбГУ, 2006. С. 557–575.

Филюшкин А. И. Экономический аспект борьбы за Ливонию в XVI веке: данные источников и стереотипы историографии // Ученые записки Новгородского государственного университета. Великий Новгород: Новгородский государственный университет, 2019. № 5. С. 1–4.

Форстен Г. В. Борьба из-за господства на Балтийском море в XV и XVI столетиях. СПб.: Типогр. И. Н. Скороходова, 1884. 689 с.

Хорошкевич А. Л. Города России во время Ливонской войны (к постановке вопроса) // Древности Пскова: Археология, история архитектура. Вып. 2: К юбилею И. К. Лабутиной. Псков, 2011. С. 271–279.

Хорошкевич А. Л. Значение экономических связей с Прибалтикой для развития северо-западных русских городов в конце XV — начале XVI в. // Экономические связи Прибалтики с Россией/ред. А. К. Бирон. Рига: Зинатне, 1968. С. 24–30.

Хорошкевич А. Л. Кредит в русской внутренней и русско-ганзейской торговле XIV–XV веков // История СССР. 1977. № 2. С. 125–140.

Хорошкевич А. Л. Псков как посредник между Западной, Северной и Восточной Европой в Средние века и начале Нового времени // Псков в российской и европейской истории (к 1100-летию первого летописного упоминания). Т. 1. М.: МГУП, 2003. С. 33–39.

Хорошкевич А. Л. Формирование прибылей в торговле Прибалтики и северо-западной России XV–XVIII вв., отраженное в советской историографии // Проблемы социально-экономической истории феодальной России/ред. А. А. Преображенский. М., 1984. С. 204–209.

Шасколъский И. П. Русско-ливонские переговоры 1554 г. и вопрос о ливонской дани // Международные связи России до XVII в. М.: АН СССР, 1961. С. 376–399.

Angermann N. Am Vorabend des Livländischen Krieges Die Positionen der politischen Hauptkräfte Livlands gegenüber Russland // Балтийский вопрос в конце XV–XVI вв. М.: Квадрига, 2010. С. 32–39.

Angermann N. Deutsche Handelsverbindungen mit Moskau im 15. und 16. Jahrhundert // Hansische Geschichtsblätter. 2007. Bd. 125. S. 121–145.

Angermann N. Deutsche Kaufleute im mittelalterlichen Novgorod und Pleskau // Deutsche im Nordosten Europas/hg. v. H. Rothe. Köln: Böhlau, 1991. S. 59–86.

Angermann N. Deutsche Kaufleute in Novgorod im 16. und 17. Jahrhundert // Novgorod — Markt und Kontor der Hanse (Quellen und Darstellungen zur hansischen Geschichte)/hg. v. N. Angermann. Köln: Böhlau, 2002. S. 97–115.

Angermann N. Die Stellung der livländischen Städte in der hansischen Gemeinschaft // Hansische Geschichtsblätter. 1995. Bd. 113. S. 111–125.

Angermann N. Livland im ausgehenden Mittelalter // Wolter von Plettenberg, der größte Ordensmeister Livlands/hg. v. N. Angermann. Lüneburg: Nordostdeutsches Kulturwerk, 1985. S. 9–21.

Angermann N. Livländische Kaufleute in Moskau während des 17. Jahrhunderts // Ene vruntlike tohopesate: Beiträge zur Geschichte Pommerns, des Ostseeraums und der Hanse: Festschrift für Horst Wernicke zum 65. Geburtstag/hg. v. S. Birli. Hamburg: Verlag Dr. Kovac, 2016. S. 51–63.

Angermann N. Zu den rechtlichen Grundlagen des Hansehandels in Pleskau // Recht und Alltag im Hanseraum. Festschrift Gerhard Theuerkauf zum 60. Geburtstag/hg. v. S. Urbanski. Lüneburg: Förderkreis Industriedenkmal, 1993. S. 17–30.

Angermann N. Zum Rußhandel von Dorpat/Tartu in der Zeit seiner höchsten Blüte (Mitte des 16. Jahrhunderts) // Die baltischen Länder und der Norden: Festschrift für Helmut Piirimäe zum 75. Geburtstag. Tartu: Akadeemiline Ajalooselts, 2005. S. 82–93.

Arbusow L. Die Frage nach der Bedeutung der Hanse für Livland // Deutsches Archiv für Erforschung des Mittelalters. 1944. Bd. 7. S. 212–239.

Attman A. The Russian and Polish markets in international trade, 1500–1650. Göteborg: Gothenburg University, 1973. 232 p.

Baltic Connections. Archival Guide to the Maritime Relations of the Countries around the Baltic Sea (including the Netherlands) 1450–1800. 3 vols./ed. L. Bes. Leiden: Brill, 2007. 2415 p.

Bessudnova M. Der Russlandhandel Lübecks im Pamphlet «Kurzer Bericht undt Information der Hansischen von alters hero auf Liefland und Russlandt gebrauchter Sigilation, Gewerb und Hantirung» von 1571 aus dem Stadtarchiv Tallinn // Acta Historica Tallinnensia. 2017. Vol. 23. S. 49–64.

Bessudnova M. Trade sanctions and the international Hanseatic space: relevance of the historical paradigm // Modern Tools for Sustainable Development of Territories. Special Topic: Project Management in the Regions of Russia. 2019. Pp. 1–8.

Burkhardt M. Kontors and Outpost // A Companion to the Hanseatic League. Leiden: Brill, 2015. S. 127–161.

Caune A. Der Lübecker Hof im mittelalterlichen Riga // Lübeck und der Hanseraum: Beiträge zu Archäologie und Kulturgeschichte; Festschrift für Manfred Gläser/hg. v. A. Falk. Lübeck, 2014. S. 265–272.

Choroskevic A. L. Der deutsche Hof in Novgorod und die deutsche Herberge (Fondaco dei Tedeschi) in Venedig im 13./14. Jahrhundert. Eine vergleichende Vorstudie // Träger und Instrumentarien des Friedens im hohen und späten Mittelalter/hg. v. J. Fried. Sigmaringen: Thorbecke Jan Verlag, 1996. S. 67–87.

Choroskevic A. L. Der Handel Rigas mit Polozk im 14./15. Jahrhundert. Nach den Polocker Urkunden // Fernhandel und Handelspolitik der baltischen Städte in der Hansezeit. Beiträge zur Erforschung mittelalterlicher und frühzeitlicher Handelsbeziehungen und — wege im europäischen Rahmen/hg. v. N. Angermann. Lüneburg: Nordostdeutsches Kulturwerk, 2001. S. 137–155.

Choroskevic A. L. Der Kredit im Hansehandel mit Pleskau nach Materialien des Gespräch- und Wörterbuches von Tönnies Fonne // Nowgorod. Markt und Kontor der Hanse/hg. v. N. Angermann, K. Friedland. Köln: Böhlau, 2002. S. 211–226.

Cordes A. Die Erwartungen mittelalterlicher Kaufleute an Gerichtsverfahren: Hansische Privilegien als Indikator // Eine Grenze in Bewegung = Une frontiere mouvante: private und öffentliche Konfliktlösung im Handels- und Seerecht; [öffentliche und private Justiz im Handels- und Seerecht/hg. v. A. Cordes. München: De Gruyter Oldenbourg, 2013. P. 39–64.

Cordes A. Die Rohe der Handelsgesellschaften in der Arbeitswelt des spätmittelalterlichen Hansekaufmanns // Die Rolle der Stadtgemeinden und bürgerlichen Genossenschaften im Hanseraum in der Entwicklung und Vermittlung des gesellschaftlichen und kulturellen Gedankengutes im Spätmittelalter/hg. v. J. Tandecki. Torun: Uniwersytet Mikolaja Kopernika, 2000. S. 33–48.

Cordes A. Die Veckinchusen-Ouellen und ihre weitere Erforschung. Ein faszinierendes und sperriges Stück Kaufmannsgeschichte // Konzeptionelle Überlegungen zur Edition von Rechnungen und Amtsbüchern des späten Mittelalter/hg. v. J. Sarnowsky. Hamburg: V&R unipress, 2016. S. 73–90.

Cordes A., Höhn Ph., Krey A. Schwächediskurs und Ressourcenregime. Überlegungen zu Hanse, Recht und historischem Wandel // Hansische Geschichtsblätter. 2017. Bd. 134. S. 167–204.

Cordes A. Wie verdiente der Kaufmann sein Geld? // Hansische Handelsgesellschaften im Mittelalter. Lübeck, 2000. S. 6–14.

Czaja R. The changes of the navigation and the maritime trade in the Baltic Sea in the late medieval period // Gentes de mar en la ciudad atlantica medieval/ed. J. A. Solorzano Telechea. La Rioja: Instituto de Estudios Riojanos, 2012. P. 235–248.

Dahlbäck G. Eisen und Kupfer, Butter und Lachs: Schwedische Produkte im hansischen Handel // Vergleichende Ansätze in der hansischen Geschichtsforschung/hg. v. W. Frischmann. Trier: Porta Alba Verlag, 2002. S. 163–173.

Deardorff N. R. English trade in the Baltic during the reign of Elizabeth. Philadelphia: University of Pennsylvania, 1912. 368 p.

Dencker R. Finnlands Städte und hansischen Bürgertum (bis 1471) // Hansische Geschichtsblätter. 1959. Bd. 77. S. 13–93.

Denzel M. A. Kommerzielle Innovationen für den Hanseraum? Ein Beitrag zum Strukturwandel des internationalen Handels des 15. und 16. Jahrhunderts // Hansischer Handel im Strukturwandel vom 15. zum 16. Jahrhundert/hg. v. R. Hammel-Kiesow. Trier: Porta Alba Verlag, 2016. S. 67–100.

Dollinger P. Die Hanse. Stuttgart: Kröner, 2012. 655 S.

Dormeier H. Livlandkontakte in Lübecker Testamenten // Rund um die Meere des Nordens: Festschrift für Hain Rebas/hg. v. M. Engelbrecht. Heide: Boyens, 2008. S. 78–88.

Dreyer А. Die lübisch-livländischen Beziehungen zur Zeit des Unterganges livländischer Selbständigkeit. 1551–1563. Lübeck: Max Schmidt, 1912. 29 S.

Duchhardt H. «System» im «System»?: Die «späte» Hanse und die internationale Politik // Konzeptionelle Ansätze der Hanse-Historiographie/hg. E. Müller-Mertens, H. Böcker. Trier: Porta Alba Verlag, 2003. S. 61–68.

Ebel F., Schellmg R. Die Bedeutung deutschen Stadtrechts im Norden und Osten des mittelalterlichen Europa // Die Stadt im europäischen Nordosten. Kulturbeziehungen von der Ausbreitung des bübischen Rechts bis zur Aufklärung/hg. v. R. Schweitzer. Helsinki: Aue-Stiftung, 2001. S. 35–46.

Ellmers D. Die Seehäfen der Hanse als Dienstleistungszentren eines weitgespannten Transportnetzes // Hansische Geschichtsblätter. Bd. 123. 2005. S. 109–128.

Ellmers D. Techniken und Organisationsformen zur Nutzung der Binnenwasserstraßen im hohen und späten Mittelalter // Ellmers D. Die Hanse der deutschen Kaufleute: Anfang, Ausbau und Organisationsstrukturen. Wismar: Callidus, 2018. 400 S.

Ewert U. C., Selzer S. Social Networks // A Companion to the Hanseatic League. Leiden; Boston: Brill, 2015. P. 162–193.

Flöttmann A. Der revaler Rußhandel von 1509 bis 1558 // Deutschland-Livland-Russland. Beiträge aus dem Historischen Seminar der Universität Hamburg/hg. v. N. Angermann. Lüneburg: Verlag Nordostdeutsches Kulturwerk, 1988. S. 111–136.

Friedland K. Mensch und Seefahrt zur Hansezeit (Quellen und Darstellungen zur Hansischen Geschichte NF 42)/hg. v. A. Graßmann. Köln: Böhlau, 1995. 338 S.

Fritze K., Krause G. Seekriege der Hanse: Das erste Kapitel deutscher Seekriegsgeschichte. Berlin: Siegler Verlag, 1997. 223 S.

Gelius R. Teer und Pech im Seehandel der Ostseeländerim letzten Jahrhundert der Hanse // Hansische Geschichtsblätter. Bd. 120. 2002. S. 181–204.

Glete J. Cities, state formation and the protection of trade in northern Europe, 1200–1701 // The Dynamic of Economic Culture in the North Sea- and Baltic Region in the Middle Ages and Early Modern Period/ed. H. Brand. Hilversum: Uitgeverij Verloren, 2007. P. 13–23.

Goetz L. K. Deutsch-russische Handelsgeschichte des Mittelalters. Lübeck: Waelde, 1922. 572 S.

Graichen G., Hammel-Kiesow R. Die deutsche Hanse: eine heimliche Supermacht. Reinbek: Rowohlt Taschenbuch Verlag, 2011. 410 S.

Graßmann А. Lübeck und der deutsche Osten im Spätmittelalter // Die Hanse und der deutsche Osten/hg. v. N. Angermann. Lüneburg: Institut für Kultur und Geschichte der Deutschen in Nordosteuropa, 1990. S. 23–39.

Graßmann A. Zur Rückführung der Lübecker Archivbestände aus der ehemaligen DDR und UdSSR 1987 und 1990 // Hansische Geschichtsblätter. 1992. Bd. 110. S. 57–70.

Graßmann A. Quellen zur Geschichte der hansischen Spätzeit im Archiv der Hansestadt Lübeck // Vergleichende Ansätze in der hansischen Geschichtsforschung/hg. v. W. Frischmann. Trier: Porta Alba Verlag, 2002. S. 367–373.

Groth C. Hanse und Recht: eine Forschungsgeschichte. Berlin: Duncker & Humblot, 2016. 336 S.

Gustafson S. Sale of goods around the Baltic Sea in the Middle Ages // The Hanse in medieval and early modern Europe/ed. J. Wubs-Mrozewicz. Leiden: Brill, 2013. P. 129–148.

Hammel-Kiesow R. Die Hanse als kaufmännisch-städtische Interessenvertretung auf politischem und wirtschaftlichem Gebiet // Städtebünde. Zum Phänomen interstädtischer Vergemeinschaftung von Antike bis Gegenwart/hg. v. F. Opll. Berlin: Studien Verlag, 2017. S. 187–204.

Hammel-Kiesow R. Die Hanse. München: С. H. Beck Verlag, 2000. 128 S.

Hammel-Kiesow R. Die Politik des Hansetags. Möglichkeiten und Grenzen gemeinsamer Politik am Beispiel des Nordatlantikhandels // Hansischer Handel im Strukturwandel vom 15. zum 16. Jahrhundert/hg. v. R. Hammel-Kiesow. Trier: Porta Alba Verlag, 2016. S. 183–208.

Hammel-Kiesow R. Hansischer Seehandel und wirtschaftliche Wechsellagen: Der Umsatz im Lübecker Hafen in der zweiten Hälfte des 14. Jahrhunderts, 1492–1496 und 1680–1682 // Der hansische Sonderweg?: Beiträge zur Sozial- und Wirtschaftsgeschichte der Hanse/hg. v. J. Stuart. Köln: Böhlau, 1993. S. 77–93.

Hammel-Kiesow R. «Herren der Hanse», ökonomische Netzwerke und Proto-Globalisierung. Das Bild von der Hanse im frühen 21. Jahrhundert // Dortmund und die Hanse: Fernhandel und Kulturtransfer: Dortmunder Kolloquium zur Kunst, Kultur und Geschichte in der Spätmittelalterlichen Stadt am 19. und 20. November 2010. Dortmund/hg. v. T. Welzel. Bielefeld: Regionalgeschichte Verlag, 2012. S. 17–32.

Harder-Gersdorf E. Lübeck, die Kompanie der Novgorodfahrer und der Rußlandhandel vor der Gründung St. Petersburgs // Hansische Geschichtsblätter. 2002. Bd. 120. S. 97–148.

Harder-Gersdoiff Е. Hansische Handelsgüter auf dem Großmarkt Novgorod (13.–17. Jh.): Grundstrukturen und Forschungsfragen // Novgorod — Markt und Kontor der Hanse/hg. v. N. Angermann. Köln: Böhlau, 2002. S. 133–156.

Herder-Gersdorff E. Riga als Handelsmetropole des Ostseeraums in der Frühen Neuzeit, 16.–18. Jahrhund // Riga und der Ostseeraum: von der Gründung 1201 bis in die Frühe Neuzeit/hg. v. I. Misans. Marburg a. d. Lahn: Verlag Herder-Institut, 2005. S. 261–294.

Held O. Hansische Einheitsbestrebungen im Maß- und Gewichtswagen bis zum Jahre 1500 // Hansische Geschichtsblätter. 1918. Bd. 24. 326 S.

Henn V. bübisches Recht in den Auslandsniederlassungen der Hanse // Grundlagen für ein neues Europa. Das Magdeburger und Lübecker Recht. Köln: Vandenhoeck & Ruprecht Verlage, 2009. S. 49–66.

Henn V. Der hansische Handel mit Nahrungsmitteln // Nahrung und Tischkultur im Hanseraum/hg. v. G. Wiegelmann. Münster: Waxmann Verlag, 1996. S. 23–48.

Höhn Ph. Kaufleute in Konflikt. Rechtspluralismus, Kredit und Gewalt im spätmittelalterlichen Lübeck. Frankfurt; NY: Campus Verlag, 2021. 429 S.

Höhn Ph. Kaufmännische Konfliktaustragung im Hanseraum (ca. 1350-ca. 1450) // Hansegeschichte als Regionalgeschichte: Beiträge einer internationalen und interdisziplinären Winterschule in Greifswald vom 20. bis 24. Februar 2012/hg. v. O. Auge. Frankfurt а. M.: Peter Lang, 2014. S. 317–332.

Höhn Ph. Pluralismus statt Homogenität. Hanse, Konflikträume und Rechtspluralismus im vormodernen Nordeuropa (1400–1600) // Städtebünde und städtische Außenpolitik. Träger, Instrumentarien und Konflikte während des hohen und späten Mittelalters/hg. v. R. Deigendesch. Ostfildern: Jan Thorbecke, 2019. S. 261–290.

Holbach R. «Naardensche Laken nehme ich lieber als den aalborgischen Hering». Hansische Kaufleute und ihr Warenhandel im späten Mittelalter // Dortmund und die Hanse: Fernhandel und Kulturtransfer: 8. Dortmunder Kolloquium zur Kunst, Kultur und Geschichte in der Spätmittelalterlichen Stadt am 19. und 20. November 2010 in der Dortmunder Reinoldikirche/hg. v. Th. Schilp. Bielefeld: Regionalgeschichte Verlag, 2012. S. 33–56.

Hollihn G. Die Stapel- und Gästepolitik Rigas in der Ordenszeit (1201–1562). Ein Beitrag zur Wirtschaftsgeschichte Rigas in der Hansezeit // Hansische Geschichtsblätter. 1935. Bd. 60. 127 S.

Huang A., Steinführer H. Der Hansetag von 1669 und das «Ende der Hanse» // Niedersächsisches Jahrbuch für Landesgeschichte. 2020. Bd. 92. S. 9–46.

Huang A. Die Textilien des Hanseraum. Produktion und Distribution einer spätmittelalterlichen Fernhandelsware. Köln: Böhlau, 2015. Bd. 71. 312 S.

Huang A., Kypta U. Ein neues Haus auf altem Fundament. Neue Trends in der Hanseforschung und die Nutzbarkeit der Rezesseditionen//Hansische Geschichtsblätter. 2011. Bd. 129.213–230.

Huang A. Lübeck's Trade in the Fifteeth Century // A Companion to Medieval Lübeck/ed. C. Jahnke. Boston: Brill, 2019. S. 253–272.

Irsigler F. Der hansische Handel im Spätmittelalter // Die Hanse — Lebenswirklichkeit und Mythos. Textband zur Hamburger Hanse-Ausstellung von 1989/hg. v. J. Bracker. Lübeck: Schmidt-Römhild, 2006. S. 700–721.

Ivanovs A. Livonian Towns in Old Russian Chronicles: Interaction between Historiographie Stereotypes and Historical Reality // Stadtgeschichte des Baltikums oder baltische Stadtgeschichte?/ed. H. Hein-Kircher. Marburg a. d. Lahn: Herder-Institut Verlag, 2015.S. 137–150.

Iwanov I. A. Die Hanse im Zeichen der Krise. Handlungsspielräume der politischen Kommunikation im Wandel. Köln: Böhlau, 2016. 440 S.

Iwanow I. A. Die hansische Gesandschaft nach Moskau von 1603 // Bilder der Macht in Mittelalter und Neuzeit. Byzanz — Okzident — Rußland/hg. v. O. G. Oexle. Göttingen: Vandenhoeck & Ruprecht, 2007. S. 475–506.

Iwanov I. A. Hansische Niederlassungen in Russland um 1600 // Hansische Geschichtsblätter. 2015. Bd. 133. S. 163–182.

Jahnke C. Das Verhältnis der skandinavischen Städte zur Hanse // Von Hamburg nach Java. Studien zur mittelalterlichen, neuen und digitalen Geschichte. Festschrift zu Ehren von Jürgen Sarnowsky/hg. v. J. Burgtorf. Göttingen: Vandenhoeck & Ruprecht Verlage, 2020. S. 115–133.

Jahnke C. Die Hanse. Stuttgart: Reclam, 2014. 245 S.

Jahnke C. Die Hanse. Überlegungen zur Entwicklung des Hansebegriffes und der Hanse als Institution resp. Organisation // Hansische Geschichtsblätter. 2013. Bd. 131. S. 27–28.

Jahnke С. Die Reliquien jener grossartigen Bewegung. «Die Recesse und andere Akten der Hansetage» sowie das «Hansische Urkundenbuch» // Hansische Geschichtsblätter. 2019. Bd. 137. S. 1–42.

Jcihnke C. Globalisierung in der Vormoderne. Die globalisierte Welt des Mittelalters — die Hanse, Norddeutschland und der Mittelmeerraum // Globalisierung: Sitzung der Gesellschaft in Münster am 19. und 20. September 2016. Paderborn: Vandenhoeck & Ruprecht Verlage, 2017. S. 33–40.

Jcihnke C. Handelsnetze im Ostseeraum // Netzwerke im europäischen Handel des Mittelalters (Vorträge und Forschungen 72)/hg. v. G. Fouquet. Ostfildern: Jan Thorbecke Verlag, 2010. S. 189–212.

Jcihnke C. Hansisch oder nichthansisch? Die kleinen und die großen Hansestädte // «Hansisch» oder «nicht hansisch». Das Beispiel der kleinen Städte und Livlands in der Hanse/hg. v. J. Kreem. Wismar: Callidus, 2019. S. 1–22.

Jcihnke C. Hansisches und anderes Seerecht // Hansisches und hansestädttisches Recht/hg. v. A. Cordes. Trier: Porta Alba Verlag, 2008. S. 61–68.

Jcihnke C. Lübeck and the Hanse: a queen without its body // The Routledge handbook of maritime trade around Europe 1300–1600. Routledge: Taylor & Francis, 2017. S. 231–247.

Jcihnke C. Lübeck: Early Economic Development and the Urban Hinterland // А Companion to Medieval Lübeck/ed. C. Jahnke. Boston: Brill, 2019. S. 226–252.

Jahnke C. Lübeck's Confraternities // A Companion to Medieval Lübeck/ed. C. Jahnke. Boston: Brill, 2019. S. 372–398.

Jahnke C. Mit Strukturen von gestern auf Märkte von morgen? Hansische Kaufleute und deren Handelsorganisation an der Wende vom 15. zum 16. Jahrhundert // Hansischer Handel im Strukturwandel/hg. v. R. Hammel-Kiesow. Trier: Porta Alba Verlag, 2016. S. 101–136.

Jahnke C. Moderne Netzwerkforschung in der regionalen Hansegeschichte: Möglichkeiten, Gefahren und Perspektiven // Hansegeschichte als Regionalgeschichte: Beiträge einer internationalen und interdisziplinären Winterschule in Greifswald vom 20. bis 24. Februar 2012/hg. v. O. Auge. Frankfurt а. M.: Peter Lang, 2014. S. 47–58.

Jahnke C. Netzwerke in Handel und Kommunikation an der Wende vom 15. zum 16. Jahrhundert am Beispiel zweier Revaler Kaufleute. Kiel: der Philosophischen Fakultät der Christian-Albrechts-Universität zu Kiel, 2003. 273 S.

Jahnke С. Pfundzollrechnungen im Ostseeraum. Bestand und Fragen der Auswertung // Die preußischen Hansestädte und ihre Stellung im Nord- und Ostseeraum/hg. v. H. Z. Nowak. Torun: Uniwersytet Mikolaja Kopernika, 1998. S. 153–170.

Jcihnke C. The Baltic Trade // A Companion to the Hanseatic League. Leiden; Boston: Brill, 2015. S. 194–240.

Jcihnke C. The city of Lübeck and the internationality of early hanseatic trade // The Hanse in medieval and early modern Europe/ed. by J. Wubs-Mrozewicz. Leiden: Brill, 2013. P. 37–58.

Jcihnke C. Trade in different worlds. Trade between Western Europe and Novgorod from the end of the Viking Age to the time of the medieval Hanseatic League // Merchants, measures and money: understanding technologies of early trade in a comparative perspective: proceedings of two workshops funded by the European Research Council (ERC)/ed. L. Rahmstorf. Kiel: Wachholtz, 2021. P. 13–34.

Jenks S. A Capital without a State: Lübeck caput tocius hanze // Historical Research. Bd. 65. 1992. S. 134–149.

Jenks S. Capturing opportunity, financing trade // The Routledge handbook of maritime trade around Europe, 1300–1600/ed. by W. Blockmans. Routledge: Taylor & Francis, 2017. P. 36–56.

Jenks S. Die Finanzierung des hansischen Handels im Spätmittelalter am Beispiel von Preußen // Hansische Geschichtsblätter. 2010. Bd. 128. S. 1–18.

Jenks S. Die Hanse als kybernetische Organisation // Hansegeschichte als Regionalgeschichte/hg. v. O. Auge. Frankfurt а. M.: Peter Lang, 2014. S. 59–84.

Jenks S. Small is beautiful: why small hanseatic fhms survived in the late Middle Ages // The Hanse in medieval and early modern Europe/ed. J. Wubs-Mrozewicz. Leiden: Brill, 2013. P. 191–214.

Jenks S. Transaktionskostentheorie und die mittelalterliche Hanse // Hansische Geschichtsblätter. 2005. Bd. 123. S. 34–42.

Jenks S. War die Hanse kreditfeindlich? // Vierteljahrschrift für Sozial- und Wirtschaftsgeschichte. 1982. Bd. 69. S. 305–338.

Jenks S. Zum hansischen Gästerecht // Hansische Geschichtsblätter. 1996. Bd. 114. S. 3–56.

Jeziorski P. A. Die Städtelandschaft Livlands im sechzehnten und siebzehnten Jahrhundert. Eine Problemskizze // Städtelandschaften im Ostseeraum im Mittelalter und in der Frühen Neuzeit/hg. v. R. Czaja. Torun: Uniwersytet Mikolaja Kopernika, 2009. S. 103–118.

Johansen Р. Der hansische Rußlandhandel, insbesondere nach Novgorod in kritischer Betrachtung // Die deutsche Hanse als Mittler zwischen Ost und West/hg. v. A. Brandt. Köln: Westdeutsches Verlag, 1963. S. 39–57.

Johcinsen P. Die Bedeutung der Hanse für Livland // Hansische Geschichtsblätter. Bd. 65/66. 1940/41. S. 1–55.

Jorn N. Die Emanzipationsbestrebungen der livländischen Städte in der Hanse in der zweiten Hälfte des 14. Jahrhunderts // Hansekaufleute in Brügge. Bd. 4: Beiträge der Internationalen Tagung in Brügge April 1996/hg. v. N. Jörn. Frankfurt а. M.: Peter Lang, 2000. S. 249–282.

Kala T. Das Geschriebene und das Mündliche: das lübische Recht und die alltägliche Rechtspflege im mittelalterlichen Reval // Hansisches und hansestädtisches Recht/hg. v. A. Cordes. Trier: Porta Alba Verlag, 2008. S. 91–112.

Kattinger D. Skandinavisch-flandrische Handelsbeziehungen im hohen und späten Mittelalter // Hansekaufleute in Brügge. Bd. 4: Beiträge der Internationalen Tagung in Brügge April 1996/hg. v. N. Jörn. Frankfurt а. M.: Peter Lang, 2000. S. 237–247.

Kiaupa Z. Das Recht des Gästehandels in Wilna/Vilnius im 15. und frühen 16. Jahrhundert // Fernhandel und Handelspolitik der baltischen Städte in der Hansezeit. Beiträge zur Erforschung mittelalterlicher und frühneuzeitlicher Handelsbeziehungen und — wege im europäischen Rahmen/hg. v. N. Angermann. Lüneburg: Nordostdeutsches Kulturwerk, 2001. S. 249–264.

Kivimäe J. Medieval Narva: Featuring a Small Town between East and West // Narva und die Ostseeregion: Beiträge der II. Internationalen Konferenz über die politischen und kulturellen Beziehungen zwischen Russland und der Ostseeregion/hg. v. K. Brüggemann. Narva: Tartu Ülikooli Narva Kolledz, 2004. S. 17–28.

Kivimäe J. Narva und Ivangorod. Handel und Politik an der Schwelle der Frühneuzeit // Die Deutschen in der UdSSR in Geschichte und Gegenwart. Ein internationaler Beitrag zur deutsch-sowjetischen Verständigung/hg. v. I. Fleischhauer. Baden-Baden: Nomos Verlagsgesellschaft, 1990. S. 17–27.

Kivimäe J. Zwischen Reval und Lübeck. Die Narva-Frage in der Handelspolitik der späten Hansezeit // «Hansisch» oder «nicht hansisch». Das Beispiel der kleinen Städte und Livlands in der Hanse/hg. v. J. Kreem. Wismar: Callidus, 2019. S. 57–74.

Kleinenberg I. E. Preise, Maße und Profit im hansischen Nowgorod-Handel im 14. und 15. Jahrhundert // Zins — Profit, Ursprüngliche Akkumulation/hg. v. K. Fritze. Weimar: Böhlau, 1981. S. 51–63.

Kleinenberg I. Tallinna vene kaubanhovi ajaloost XV–XVI sajandil (Из истории русского купеческого подворья в Таллинне в XV–XVI веках) // Eesti NSV Teaduste Akadeemia toimetised. Ühiskonnateaduste seeria. 1962. № 3. S. 241–257.

Koch S., Kypta U., Leiss J. R. Pluralistische Governance: Die Erforschung hansischer Kooperation jenseits von klassischen Staatskonzepten // Hansische Geschichtsblätter. Bd. 140. S. 59–92.

Köhler M. Die Narvafahrt. Mittel- und westeuropäischer Russland handel 1558–1581. Hamburg: Dr. Kovac Verlag, 2000. 127 S.

Koppe W., Koppe G. Der Kreis der Kaufleute um den Lübecker Russlandfahrer Godschalk Wise // Zeitschrift des Vereins Lübeckische Geschichte und Altertumskunde. 2009. Bd. 89. S. 25–86.

Kramer H. J. Brügge — Novgorod. Auch eine Straße durch die europäische Geldgeschichte // Transit Brügge — Novgorod. Eine Strasse durch die europäische Geschichte/hg. v. F. Seibt. Bottrop: Pomp, 1997. S. 224–235.

Krause G. Handelsschifffahrt der Hanse. Rostock: Klatschmohn, 2010. 347 S.

Kreem J. Die Lübecker in der Kommunikation des Deutschen Ordens im 16. Jahrhundert // «Hansisch» oder «nicht hansisch». Das Beispiel der kleinen Städte und Livlands in der Hanse/hg. v. J. Kreem. Wismar: Callidus, 2019. S. 97–110.

Kreem J. Living on the Edge: Pirates and the Livonians in the Fifteenth and Sixteenth Centuries // The Edges of the Medieval World/ed. G. Jaritz. Budapest: Central European University, Department of Medieval Studies, 2009. S. 70–82.

Kreem J. Stadt und Landesherr als Geschäftspartner. Die Handelsangelegenheiten in den Beziehungen zwischen dem Deutschen Orden und der Stadt Reval // Städtisches Leben im Baltikum zur Zeit der Hanse: Zwölf Beiträge zum 12. Baltischen Seminar. Lüneburg, 2003. S. 93–112.

Kruse M. Zur Erschließung der 1942/43 ausgelagerten und zwischen 1987 und 1998 zurückgekehrten Bestände des Archivs der Hansestadt Lübeck // Das Gedächtnis der Hansestadt Lübeck: Festschrift für Antjekathrin Graßmann zum 65. Geburtstag/hg. v. R. Hammel-Kiesow. Lübeck: Schmidt-Römhild, 2005. S. 571–582.

Krüger K. Was gilt ein Ehrenwort?: Zu einem Fall erfolgreicher Konfliktregelung im spätmittelalterlichen Lübeck // Hanse und Stadt: Akteure, Strukturen und Entwicklungen im regionalen und europäischen Raum/hg. v. M. Hundt. Lübeck: Schmidt-Römhild, 2014. S. 433–446.

Kuhn D. Lübecks Pfundzollbücher von 1492–1496: von der Finanzierung hansestädtischer Kriege und vom hansischen Warenumschlag // Zeitschrift des Vereins für Lübeckische Geschichte und Altertumskunde. 2019. Bd. 99. S. 94–115.

Kypta U. Aufstieg, Blüte, Niedergang — Entstehung, Krise, Übergang: Von der bürgerlichen zur postmodernen Hanseforschung? // Hansegeschichte als Regionalgeschichte: Beiträge einer internationalen und interdisziplinären Winterschule in Greifswald vom 20. bis 24. Februar 2012/hg. v. O. Auge. Frankfurt а. M.: Peter Lang, 2014. S. 413–428.

Kypta U. Der ehrbare Kaufmann erlebt die Neuzeit nicht. Hansisches Wirtschaften als Alternative zur Moderne // Geschichte in Wissenschaft und Unterricht. 2016. Vol. 67. S. 523–536.

Kypta U. Die Hanse und die Krise des Spätmittelalters. Überlegungen zum Zusammenspiel von wirtschaftlichem und institutionellem Wandel // Wirtschaftskrisen als Wendepunkte: Ursachen, Folgen und historische Einordnungen vom Mittelalter bis zur Gegenwart/hg. v. D. Adamczyk. Osnabrück: Fibre Verlag. 2015. S.159–184.

Kypta U. Hansegeschichte als Organisationsgeschichte versus Hansegeschichte als Wirtschaftsgeschichte: Anregungen für eine diskussionsfähige Hanseforschung // Hansische Geschichtsblätter. 2016. Bd. 134. S. 133–165.

Kypta U. Versammeln, besprechen, beschließen. Der Vergleich verschiedener Tagfahrten des späten Mittelalters und der frühen Neuzeit Jahrhundert // Hansische Geschichtsblätter. 2020. Bd. 138. S. 1–24.

Kypta U. Von Brügge nach Antwerpen. Institutionen statt Organisationen // Hansischer Handel im Strukturwandel vom 15. zum 16. Jahrhundert/hg. v. R. Hammel-Kiesow. Trier: Porta Alba Verlag, 2016. S. 165–171.

Leimus I. Die spätmittelalterliche große Wirtschaftskriese in Europa — war auch Livland davon betroffen? // Forschungen zur baltischen Geschichte. 2006. Bd. 1. S. 56–67.

Leimus I., Mänd A. Reval (Tallinn): A city emerging from maritime trade // The Routledge handbook of maritime trade around Europe 1300–1600. Routledge: Taylor & Francis, 2017. S. 273–291.

Leimus I. Russische Geldeinheiten in den Händen der livländischen Kaufleute // «Hansisch» oder «nicht hansisch». Das Beispiel der kleinen Städte und Livlands in der Hanse/hrsg. v. J. Kreem. Wismar: Callidus, 2019. S. 111–118.

Link Ch. Hansischer Handel im Strukturwandel vom 15. zum 16. Jahrhundert: das Beispiel Danzig // Hansischer Handel im Strukturwandel vom 15. zum 16. Jahrhundert/hg. v. R. Hammel-Kiesow. Trier: Porta Alba Verlag, 2016. S. 31–48.

Link Ch., Kapfenberger D. Transaktionskostentheorie und hansische Geschichte: Danzigs Seehandel im 15. Jahrhundert im Licht einer volkswirtschaftlichen Theorie // Hansische Geschichtsblätter. Bd. 123. 2005. S. 153–170.

Mackowski T. Gdansk caught between Lübeck and the Polish kingdom // The German Hanse in past and present Europe: a medieval league as a model for modern interregional Cooperation?/ed. H. Brand. Groningen: Hanse Passage, Castel International Publishers, 2007. S. 117–146.

Mcihling M. Raum und Zeit im Briefverkehr der livländischen Hansestädte mit Lübeck (1450–1500) // Livland — eine Region am Ende der Welt/hg. v. A. Selart. Köln: Böhlau, 2017. S. 91–140.

Malowist M. Poland, Russia and Western Trade in the 15-th and 16-th centuries // Past and Present. 1958. Vol. 13. P. 26–41.

Maiowist M. Über die Frage der Handelspolitik des Adels in den Ostseeländern im 15. und 16. Jahrhundert // Hansische Geschichtsblätter. 1957. Bd. 75. S. 29–47.

Martinen Tones M., Rheren Th. An analytical study of iron slag from the Novgorod hinterland // The archaeology of medieval Novgorod in context: studies in centre/periphery relations/ed. M. A. Brisbane. Oxford: Oxbow Books, 2012. P. 185–194.

Maurer M. Die Bedeutung der Strecke Brügge — Novgorod im Spiegel gedruckter Reiseberichte der Frühen Neuzeit // Transit Brügge — Novgorod. Eine Strasse durch die europäische Geschichte/hg. v. F. Seiht. Bottrop: Pomp, 1997. S. 359–364.

Mickwitz G. Aus Revaler Handelsbüchern. Zur Technik des Ostseehandels in der ersten Hälfte des 16. Jahrhunderts. Helsinki: Soc. Scientiarum Fennica, 1938. 258 S.

Militzer K. Der Handel der livländischen Kaufleute mit Brügge und London // Städtisches Leben im Baltikum zur Zeit der Hanse: Zwölf Beiträge zum 12. Baltischen Seminar/hg. v. N. Angermann. Lüneburg: Carl-Schirren-Gesellschaft, 2003. S. 231–255.

Misäns I. Alt-Livland und die Hanse // Die baltischen Staaten im Schnittpunkt der Enticklungen. Vergangenheit und Gegenwart/hg. v. C. Goehrke. Basel: Schwabe Verlag, 2002. S. 35–45.

Misans I. Zusammenarbeit und Konkurrenz: Riga, Dorpat und Reval auf den livländischen Städtetagen // Genossenschaftliche Strukturen Hanse/hg. v. N. Jörn. Köln: Böhlau, 1999. S. 273–286.

Mühlen Н. v. z. Hansische Warenlieferungen nach Reval // Fernhandel und Handelspolitik der baltischen Städte in der Hansezeit. Beiträge zur Erforschung mittelalterlicher und frühneuzeitlicher Handelsbeziehungen und — wege im europäischen Rahmen. Lüneburg: Nordostdeutsches Kulturwerk, 2001. S. 157–176.

Mühlen H. v. z. Reval vom 16. bis 18. Jahrhundert. Gestalten und Generationen eines Ratsgeschlechts. Köln: Böhlau, 1985. S. 1–49.

Niitemaa V. Die Binnenhandel in der Politik der livländischen Städte im Mittelalter. Helsinki: Suomalainen tiedeakatemia, 1952. 379 S.

North M. Bilanzen und Edelmetall im hansischen Rußlandhandel // Zwischen Christianisierung und Europäisierung. Beiträge zur Geschichte Osteuropas in Mittelalter und früher Neuzeit. Festschrift für Peter Nitsche zum 65. Geburtstag. Stuttgart: Franz Steiner Verlag, 1998. S. 423–432.

North M. Die Hanse und das europäische Zahlungssystem: Kreditpraktiken im internationalen Vergleich // Vergleichende Ansätze in der hansischen Geschichtsforschung/hg. v. R. Hammel-Kiesow. Trier: Porta Alba Verlag, 2002. S. 145–151.

North M. Die Niederlandisierung des Ostseeraumes // Nordosteuropa als Geschichtsregion: Beiträge des III. Internationalen Symposiums zur deutschen Kultur und Geschichte im europäischen Nordosten vom 20.–22. September 2001 in Tallinn (Estland)/hg. v. J. Hackmann. Lübeck: Schmidt-Römhild. 2006. S. 368–377.

North M. Kreditinstrumente in Westeuropa und im Hanseraum // Kopet uns werk by tyden: Beiträge zur hansischen und preussischen Geschichte/hg. v. N. Jörn. Schwerin: Thomas Helms Verlag, 1999. S. 43–46.

Pelus-Kaplan M.-L. Mobility and business enterprise in the hanseatic world: trade networks and entrepreneurial techniques (six-teenth and seventeenth centuries) // Hansische Geschichtsblätter Bd. 131. 2013. S. 239–254.

Peplow Ch. Überlegungen zur alltäglichen Navigationspraxis der hansischen Seeschifffahrt im Ostseeraum des Spätmittelalters // Jahrbuch der Deutschen Gesellschaft für Schiffahrts- und Marinegeschichte. 2015. Bd. 18. S. 10–30.

Petersen N., Holterman B., Huang A. Digitale Werkzeuge zur Analyse von Straßen und Wasserwegen als Rückgrat eines vormodernen Märktenetzwerks in Zentral- und Ostmitteleuropa // Zeitschrift für Ostmitteleuropa-Forschung. 2021. Bd. 70. S. 325–356.

Petersen N. Raum und Zeit im Landverkehr um 1500. Die Viabundus-Karte des vormodernen Verkehrs in Norddeutschland // Märkte, Messen und Waren im hansischen Handel/hg. v. R. Holbach. Wismar: Callidus, 2021. S. 229–252.

Piirimäe P. Staatenbund oder Ständestaat? Der livländische Landtag im Zeitalter Wolters von Plettenberg // Forschungen zur Baltischen Geschichte. 2013. Bd. 8. S. 40–80.

Pitz E. Bürgereinung und Städteeinung. Studien zur Verfassungsgeschichte der Hansestädte und der deutschen Hanse. Köln: Böhlau, 2001. 444 S.

Plumpe W. Ökonomische Krisen und politische Stabilität in der Moderne // Wirtschaftskrisen als Wendepunkte: Ursachen, Folgen und historische Einordnungen vom Mittelalter bis zur Gegenwart/hg. v. D. Adamczyk. Osnabrück, 2015. S. 25–48.

Poeck D. W. Kontorverlegung als Mittel hansischer Diplomatie // Hansekaufleute in Brügge. Bd. 4: Beiträge der Internationalen Tagung in Brügge April 1996/hg. v. N. Jörn. Frankfurt а. M.: Peter Lang, 2000. S. 33–53.

Pöltsam-Jürjo I. Grundzüge des livländischen Städtewesens im Mittelalter // Stadtgeschichte des Baltikums oder baltische Stadtgeschichte?/hg. v. H. Hein-Kircher. Marburg a. d. Lahn: Herder-Institut Verlag, 2015.S.117–135.

Pöltsam-Jürjo I. Neu-Pernau und sein ländliches Hinterland am Anfang der Frühen Neuzeit // Das Leben auf dem Lande im Baltikum: elf Beiträge zum 18. Baltischen Seminar 2006/hg. v. J. Heyde. Lüneburg: Carl-Schirren-Gesellschaft, 2012. S. 153–173.

Postei R. Eyne gans nye ferlicke secte — die Hansestädte und die Reformation // Der Kaufmann und der liebe Gott: zu Kommerz und Kirche in Mittelalter und früher Neuzeit/hg. v. A. Graßmann. Trier: Porta Alba Verlag, 2009. S. 131–146.

Postei R. Späte Hanse und Altes Reich // Hansische Geschichtsblätter. 2011. Bd. 129. S. 153–170.

Postei R. Warum ging die Hanse zugrunde? // Zeitschrift des Vereins für Lübeckische Geschichte und Altertumskunde. 2016. Bd. 96. S. 133–142.

Potin V. Münztransfer entlang der Strecke Brügge — Novgorod vom Ende des 10. bis zum 17. Jh. // Transit Brügge — Novgorod. Eine Strasse durch die europäische Geschichte/hg. v. F. Seiht. Bottrop: Pomp, 1997. S. 287–290.

Puhle M. Organisationsmerkmale der Hanse // Die Hanse. Lebenswirklichkeit und Mythos. Bd. 1/hg. v. J. Bracker. Lübeck: Schmidt-Römhild, 2006. S. 196–201.

Puhle M. «Wenn man Geld hat, kriegt man wohl, was man haben will». Strategien hansischer Konfliktregelung // Hansestädte im Konflikt. Krisenmanagement und bewaffnete Auseinanderzug vom 13. bis zum 17. Jahrhundert/hg. v. O. Pelc. Wismar: Callidus, 2019. S. 21–22.

Raba J. Der Außenhandel als Faktor der russischen Außenpolitik an der Schwelle der Neuzeit // Forschungen zur osteuropäischen Geschichte. 1980. Bd. 27. S. 110–132.

Raba J. Russisch-livländische Beziehungen am Anfang des 16. Jahrhunderts: Partnerschaft oder Konfrontation? // Zeitschrift für Ostforschung. 1978. Bd. 27. S. 577–587.

Rath J. Die Hanse, ein mittelalterlicher Global Player // Internationales Management und Personalführung // Hansische Geschichtsblätter. 2021. Bd. 139. S. 617–654.

Reitemeier A. Einführung und Folgen der Reformation in der Hansestadt: Ein Literaturbericht // Zeitschrift des Vereins für Lübeckische Geschichte und Altertumskunde. 2018. Bd. 98. S. 147–164.

Reitemeier A. Sprache, Dolmetscher und Sprachpolitik im Rußlandhandel der Hanse während des Mittelalters // Novgorod — Markt und Kontor der Hanse/hg. v. N. Angermann. Köln: Böhlau, 2002. S. 157–176.

Rettig D. Ad referendum. Zur Funktionsweise hansischer Versammlungen 1370–1453 // Hansische Geschichtsblätter Bd. 136. 2018. S. 133–173.

Robbeti F. Spätmittelalterliche Fässer als Transportverpackung im hansischen Handelssystem // Archäologische Informationen. Vol. 31. 2008. S. 77–86.

Rohmann G. Jenseits von Piraterie und Kaperfahrt. Für einen Paradigmenwechsel in der Geschichte der Gewalt im maritimen Spätmittelalter // Historische Zeitschrift. 2017. Bd. 304. H. 1. S. 1–48.

Rusakovsky O. Das erste russische Militärrecht für fremde Söldner? Die kriegsorganisatorische Dokumentation von Hans Schlitte in der Überlieferung des Bayerischen Staatsarchivs // Militär und Gesellschaft in der Frühen Neuzeit. 2017. Vol. 19. № 1. S. 11–45.

Sandström Ä. Schweden und der russische Markt im 16. und 17. Jahrhundert: Erwartungen und Enttäuschungen // Beiträge zur Geschichte des Ostseeraumes: Vorträge der ersten und zweiten Konferenz der Ständigen Konferenz der Historiker des Ostseeraumes (SKHO) Katzow 1996/Greifswald 1998/hg. v. H. Wernicke. Hamburg: Verlag Dr. Kovac, 2002. S. 67–76.

Sarnovsky J. Das Ende der mittellalterlichen Hanse // Ene vruntlike tohopesate: Beiträge zur Geschichte Pommerns, des Ostseeraums und der Hanse: Festschrift für Horst Wernicke zum 65. Geburtstag/hg. v. S. Birli. Hamburg: Verlag Dr. Kovac, 2016. S. 499–516.

Sarnowsky J. Hamburg und Lübeck um 1500 // Das Gedächtnis der Hansestadt Lübeck: Festschrift für Antjekathrin Graßmann zum 65. Geburtstag/hg. v. R. Hammel-Kiesow. Lübeck: Schmidt-Römhild, 2005. S. 273–286.

Sarnowsky J. Riga und Danzig im 15. Jahrhunder // Riga und der Ostseeraum: von der Gründung 1201 bis in die Frühe Neuzeit/hg. v. I. Misans. Marburg a. d. Lahn: Verlag Herder-Institut, 2005. S. 193–210.

Schäfer U. Hanserezesse als Quelle hansischen Rechts // Hansisches und hansestädtisches Recht/hg. v. A. Cordes. Trier: Porta Alba Verlag, 2008. S. 1–14.

Schipmann J. L. Hanse und Reich im späten Mittelalter und in der frühen Neuzeit: wie kaiserfern war die Hanse wirklich? // Blätter für deutsche Landesgeschichte. 2009/2010. Bd. 145/146. S. 95–111.

Schipmann J. L. Konsens und Konflikt. Konfliktkulturen und politische Kommunikation in der Frühen Neuzeit: Die Entscheidungsstrukturen bei der Verlegung des hansischen Kontors von Brügge nach Antwerpen // Theatrum Belli — Theatrum Pacis: Konflikte und Konfliktregelungen im frühneuzeitlichen Europa: Festschrift für Heinz Duchhardt zu seinem 75. Geburtstag/hg. v. I. Dingel. Göttingen: Vandenhoeck & Ruprecht, 2018. S. 39–60.

Schipmann J. L. Politische Kommunikationen in der Hanse (1550–1621). Hansetage und westfälische Städte. Köln: Böhlau, 2004. 335 S.

Schröder I. Der Beitrag der Sprachgeschichtsforschung zu einer Hansegeschichte in der Region // Hansegeschichte als Regionalgeschichte/hg. v. O. Auge. Frankfurt а. M.: Peter Lang, 2014. S. 173–186.

Schlmker St. Das Rentengeschäft im spätmittelalterlichen Reval // Hansische Geschichtsblätter. 2019. Bd. 137. S. 111–137.

Schnall U. Navigation in hansischer Zeit // Die Hanse — Lebenswirklichkeit und Mythos; Txtband zur Hamburger Hanse-Ausstellung von 1989/hg. v. J. Bracker. Lübeck: Schmidt-Römhild, 2006. S. 775–779.

Schubert B. Der Novgoroder Seehandel und der «freie Weg auf dem Meer» // Beiträge zur Geschichte des Ostseeraumes: Vorträge der ersten und zweiten Konferenz der Ständigen Konferenz der Historiker des Ostseeraumes Katzow 1996/Greifswald 1998/hg. v. H. Wernicke. Hamburg: Verlag Dr. Kovac, 2002. S. 35–51.

Schubert В. Die russische Kaufmannschaft und ihre Beziehungen zur Hanse // Der hansische Sonderweg? Beiträge zur Sozial- und Wirtschaftsgeschichte der Hanse/hg. v. S. Jenks. Köln: Böhlau, 1993. S. 13–22.

Schubert B. Hansische Kaufleute im Novgoroder Handelskontor // Novgorod — Markt und Kontor der Hanse/hg. v. N. Angermann. Köln: Böhlau, 2002. S. 79–95.

Segger H. v. Die führenden Kaufleute in Lübeck gegen Ende des 15. Jahrhunderts // Netzwerke im europäischen Handel des Mittelalters/hg. v G. Fouquet. Ostfildern: Jan Thorbecke Verlag, 2010. S. 283–316.

Segger H. v. Quellenkunde als Methode. Zum Aussagewert der Lübecker Niederstadtbücher. Köln: Böhlau, 2016. 338 S.

Seier M. Die Hanse auf dem Weg zum Städtebund: Hansische Reorganisationsbestrebungen an der Wende vom 15. zum 16. Jahrhundert // Hansische Geschichtsblätter. 2012. Bd. 130. S. 93–126.

Seier M. Ehre auf Reisen. Die Hansetage an der Wende zum 16. Jahrhundert als Schauplatz für Rang und Ansehen der Hanse(städte). Kiel: Peter Lang Verlag, 2017. 148 S.

Seifert D. Kompagnons und Konkurrenten: Holland und die Hanse im späten Mittelalter. Köln: Böhlau, 1997. 467 S.

Selart A. Die kleinen Städte Livlands und ihre Rolle in der oder für die Hanse // «Hansisch» oder «nicht hansisch». Das Beispiel der kleinen Städte und Livlands in der Hanse/hg. v. J. Kreem. Wismar: Callidus, 2019. S. 23–42.

Selart A. Sie kommen und sie gehen. Zentrale Orte, Randgebiete und die Livländer im Mittelalter // Livland — eine Region am Ende der Welt? Forschungen zum Verhältnis zwischen Zentrum und Peripherie im späten Mittelalter/hg. v. A. Selart. Köln: Böhlau, 2017. S. 27–60.

Selart A. Waffenembargo in den nördlichen Kreutzzügen im 13. Jahrhundert // Ene vruntlike tohopesate: Beiträge zur Geschichte Pommerns, des Ostseeraums und der Hanse: Festschrift für Horst Wernicke zum 65. Geburtstag/hg. v. S. Birli. Hamburg: Verlag Dr. Kovac, 2016. S. 549–558.

Seher S. Die mittelalterliche Hanse. Darmstadt: Academic in Wissenschaftliche Buchgesellschaft, 2010. 136 S.

Seher S., Ewert U. Ch. Verhandeln und Verkaufen, Vernetzen und Vertrauen. Über die Netzwerkstruktur des hansischen Handels // Hansische Geschichtsblätter. 2001. Bd. 119. S. 135–161.

Selzer S. Was meint Hansegeschichte heute? // Hansegeschichte als Regionalgeschichte/hg. v. O. Auge. Frankfurt а. M.: Peter Lang, 2014. S. 21–34.

Selzer S. Zweifache Wachstumschancen: Hansische Ökonomie im 16. Jahrhundert und ihre Erforschung // Hansischer Handel im Strukturwandel vom 15. zum 16. Jahrhundert/hg. v. R. Hammel-Kiesow. Trier: Porta Alba Verlag, 2016 S. 1–10.

Sicking L. Die offensieve Lösung wird fortgesetzt. Das holländische Eingreifen im Ostseeraum vom 15. is 18. Jahrhundert // Hansestädte im Konflikt. Krisenmanagement und bewaffnete Auseinanderzug vom 13. bis zum 17. Jahrhundert/hg. v. O. Pelc. Wismar: Callidus, 2019. S. 203–228.

Simon U. Appellationen von Reval nach Lübeck: aus zurückgekehrten Akten des Archivs der Hansestadt Lübeck // Die Stadt im europäischen Nordosten: Kulturbeziehungen von der Ausbreitung des Lübischen Rechts bis zur Aufklärung. Helsinki: Schmidt-Römhild, 2002. S. 47–63.

Sprandel R. Die Konkurrenzfähigkeit der Hanse im Spätmittelalter // Hansische Geschichtsblätter. 1984. Bd. 102. S. 21–38.

Springmann M.-J. Normierung und Standardisierung im Schiffbau zur Zeit des Überganges zur Frühen Neuzeit: Eine vornehmlich auf den Frachtraum gerichtete Untersuchung und ein Beitrag zum Verständnis der tiefgreifenden Umwälzungen der Schifffahrtsverhältnisse im Ostseeraum // Hansische Geschichtsblätter. 2016. Bd. 134. 2016. S. 219–286.

Stark W. Lübeck und Danzig in der zweiten Hälfte des 15. Jahrhunderts. Untersuchungen zum Verhältnis der wendischen und preußischen Hansestädte in der Zeit des Niedergangs der Hanse. Weimar: Böhlau, 1973. 275 S.

Stark W. Über marktbezogenen Warenverkehr und Handelsgewinne im hansischen Rußlandhandel // Nowgorod — Markt und Kontor der Hanse/hg. v. N. Angermann. Köln: Böhlau, 2002. S. 227–236.

Stark W. Über Techniken und Organisationsformen des hansischen Handels im Spätmittelalter // Der hansische Sonderweg? Beiträge zur Sozial- und Wirtschaftsgeschichte der Hanse/hg. v. S. Jenks. Köln: Böhlau, 1993. S. 191–202.

Stockhusen S. Die Fernhandelsgeschäfte der Mitglieder der Lübecker Krämerkompanie am Beispiel der Lübecker Pfundzollbücher aus den Jahren 1492 bis 1496 // Hansegeschichte als Regionalgeschichte/hg. v. O. Auge. Frankfurt а. M.: Peter Lang, 2014. S. 349–372.

Stoob H. Die Hanse. Graz: Verlag Styria, 1995. 420 S.

Tiberg E. Moscow, Livonia and the Hanseatic League: 1487–1550. Stockholm: Almqvist & Wiksell International, 1995. 290 p.

Tiberg E. Moskau, Livland und Hanse 1487 bis 1547 // Hansische Geschichtsblätter. 1975. Bd. 93. S. 13–70.

Troebst S. Narva, Libau oder Danzig? Die Kaspi — Volga — Ostseeroute im Außenhandel des frühneuzeitlichen Ostmitteleuropa // Fernhandel und Handelspolitik der baltischen Städte in der Hansezeit. Beiträge zur Erforschung mittelalterlicher und frühneuzeitlicher Handelsbeziehungen und — wege im europäischen Rahmen/hg. v. N. Angermann. Lüneburg: Nordostdeutsches Kulturwerk, 2001. S. 339–354.

Unger R. W. Ships and sailing routes in maritime trade around Europe 1300–1600 // The Routledge handbook of maritime trade around Europe 1300–1600. Routledge: Taylor & Francis. 2017. S. 17–35.

Vogelsang R. Salz und Korn. Zum Revaler Handel im 15. Jahrhundert // Acta Baltica. 1974. Bd. 14. S. 135–172.

Vogtherr H.-J. Die lübisch-schwedischen Verhandlungen in Kalmarl 541. Protokoll eines Scheiterns//Hanse und Stadt: Akteure, Strukturen und Entwicklungen im regionalen und europäischen Raum. Festschrift für Rolf Hammel-Kiesow zum 65. Geburtstag/hg. v. M. Hundt. Lübeck: Schmidt-Römhild, 2014. S. 207–215.

Vogtherr H.-J. Livlandhandel und Livlandverkehr Lübecks am Ende des 15. Jahrhunderts // Fernhandel und Handelspolitik der baltischen Städte in der Hansezeit. Beiträge zur Erforschung mittelalterlicher und frühneuzeitlicher Handelsbeziehungen und — wege im europäischen Rahmen/hg. v. N. Angermann. Lüneburg: Nordostdeutsches Kulturwerk, 2001. S. 201–237.

Volckart O. Währungsvielfalt, Wechselkurse und Geldmarktintegration im Hanseraum, ca. 1350–1550 // Hansischer Handel im Strukturwandel vom 15. zum 16. Jahrhundert/hg. v. R. Hammel-Kiesow. Trier: Porta Alba Verlag, 2016. S. 11–30.

Vovin A., Krom M. M. The city of Pskov in the fourteenth and fifteenth centuries: Baltic trade and institutional growth // The Routledge handbook of maritime trade around Europe 1300–1600. Routledge: Taylor & Francis, 2017. S. 313–329.

Wechselkurse und Gewichtsrelationen im hansischen Wirtschaftsraum. Eine Datenbank zur hansischen Wirtschaftsgeschichte // Hansische Geschichtsblätter. 2002. Bd. 120. S. 223.

Weczerka H. Hansische Handelswege in den nordwestrussischen Raum // Nowgorod — Markt und Kontor der Hanse/hg. v. N. Angermann. Köln: Böhlau, 2002. S. 15–24.

Weede S. Der Revaler Russlandhandel im Mittelalter // Reval: Handel und Wandel vom 13. zum 20. Jahrhundert/hg. v. N. Angermann. Lüneburg: Nordostdeutsches Kulturwerk, 1997. S. 87–110.

Wernicke H. Der Hansekaufmann als Gast in fremden Landen. Aufnahme und Verhalten // Fremdheit und Reisen im Mittelalter/hg. v. I. Erfen. Greifswald: Steiner, 1997. S. 177–192.

Wernicke H. Novgorod und die Hanse // Beiträge zur Geschichte des Ostseeraumes: Vorträge der ersten und zweiten Konferenz der Ständigen Konferenz der Historiker des Ostseeraumes Katzow 1996/Greifswald 1998/hg. v. H. Wernicke. Hamburg: Verlag Dr. Kovac. 2002. S. 19–33.

Wernicke H. Von Rechten, Freiheiten und Privilegien. Zum Wesen und zur Dynamik in der Hanse // Beiträge zur hansischen Kulturgeschichte/hg. v. H. Wernike. Köln: Böhlau, 1998. S. 283–297.

Witthöft H. Der Export Lüneburger Salzes in den Ostseeraum während der Hansezeit // Die Hanse und der deutsche Osten/hg. v. N. Angermann. Lüneburg: Nordostdeutsches Kulturwerk, 1990. S. 41–65.

Witthöft H. Der Smolensker Vertrag und die Überlieferung von Waage und Gewicht aus dem Novgoroder und dem Düna-Handelsraum // Nowgorod. Markt und Kontor der Hanse/hg. v. N. Angermann. Köln: Böhlau, 2002. S. 177–210.

Witthöft H. Zeichen, Verpackung, Maß/Gewicht und Kommunikation im hansischen Handel // Der hansische Sonderweg? Beiträge zur Sozial- und Wirtschaftsgeschichte der Hanse/hg. v. S. Jenks. Köln: Böhlau, 1993. S. 203–224.

Wolf Th. Befrachtung und Umschlag // Die Hanse — Lebenswirklichkeit und Mythos; Txtband zur Hamburger Hanse-Ausstellung von 1989/hg. v. J. Bracker. Lübeck: Schmidt-Römhild, 2006. S. 783–788.

Wolf Th. Tragfähigkeiten, Ladungen und Maße im Schiffsverkehr der Hanse: vornehmlich im Spiegel Revaler Quellen. Köln: Böhlau, 1986.259 S.

Wubs-Mrozewicz J. Conflicts about property: ships and inheritances in Danzig and in the Hanse area (fifteenth to sixteenth centuries) // Cultures of law in urban Northern Europe. Scotland and its neighbours C. 1350 — C. 1650/ed. J. W. Armstrong. Routledge: Taylor&Francis, 2021. P. 192–206.

Wubs-Mrozewicz J. The Close 'Other': Medieval and Modern Perspectives on Holländers and the Hanse // German History. 2013. Vol. 31. Issue 4. P. 453–472.

Wubs-Mrozewicz J. The Hanse in medieval and early modern Europe: an introduction // The Hanse in medieval and early modern Europe/ed. J. Wubs-Mrozewicz. Leiden: Brill, 2013. S. 1–35.

Wubs-Mrozewicz J. The late medieval and early modern Hanse as an Institution of conflict management // Continuity and Change. 2017. Vol. 32. Is. 1. P. 59–84.

Wubs-Mrozewicz J. The medieval Hanse: groups and networks of traders. The case of the Bergen Kontor (Norway) // Gentes de mar en la ciudad atlantica medieval/ed. J.-A. Solorzano Telechea. La Rioja, 2012. P. 213–234.

Больверк (boiwerk) — фортификационное сооружение, башня для обеспечения безопасности порта.

Бочка (tunne, travetunne) — мера веса сыпучих товаров в Ганзейском регионе, ^_1/16 ласта.

Весчее (нем. weghende) — плата за обязательное взвешивание товара перед его реализацией.

Ганзетаг — собрание представителей ганзейских городов для координации действий в торговле и политике, а также для урегулирования внутриганзейских конфликтов.

Гезелле (ед.), гезеллен (мн.) (geselle, gesellen, geselschop) — участник/участники ганзейской торговли в статусе исполнителя (фактора/порученца) на службе у владельца основного капитала, его приказчика или младшего партнера.

Гульден (gülden) или талер (thaler) — крупная монета Священной Римской империи, с конца XV до начала XVI века выпускавшаяся в качестве серебряного эквивалента золотых монет, равнялась 4 ½ рижской марки; любекский талер равнялся примерно двум любекским маркам.

Заморские города (civitates maritimae, seestede, oversehsche stede) — города на морском побережье вендско-саксонской «трети» Ганзы, принимавшие активное участие в русско-ганзейской торговле в Новгороде и Ливонии.

Заморяне (overseesche) — бюргеры вендских («заморских») городов Ганзы во главе с Любеком.

Зейм (zeem) — разновидность импортного меда, отличавшегося густой консистенцией.

Кеннинг (kenning) — отрезок морского пути протяженностью 12–18 морских миль, отмеченный указательными знаками; в западноевропейской торговой практике использовался для расчета стоимости фрахта.

Контрибуции (contributio, kontribution, utschott) — квоты с ганзейских городов для пополнения общеганзейского денежного фонда, который расходовался на оплату общих нужд; были учреждены ганзетагом 1554 года.

Кремер (кгетег) или хокер (Hocker) — скупщик небольших партий товаров массового спроса, не являлся членом Ганзы и не имел доступа к ганзейским привилегиям, но составлял конкуренцию ганзейским купцам.

Кумпанство — см. Машупия.

Лакен (laken, рус. постав) — опломбированный упаковочный мешок для стандартных отрезов импортных тканей.

Ландсгерр — государь, возглавлявший одно из государств Ливонской конфедерации; к их числу принадлежал магистр ливонского подразделения Немецкого ордена, Рижский архиепископ, епископы Дерпта (Тарту) и Эзеля (Саарема).

Ласт (last) — мера сыпучих продуктов, ок. 2418 л или 1866 кг.

Лиспунт (lispund, lißpundt; рус. пудок) — ганзейская мера веса, ок. 8,5 кг.

Лоды (lode) — разновидность весов для взвешивания коммерческих партий товара по принципу безмена.

Марка (marke, тагса) — распространенная в Ганзейском регионе денежная единица; серебряная рижская марка равнялась 4 фердингам или 3 шиллингам или 108 пфеннигам.

Машупия (moschuppien, maschuppie) или кумпанство (kитраnei) — разновидность ганзейской торговой кооперации в условиях действия «гостевых запретов», которая предписывала приезжим купцам («гостям») заключать друг с другом сделки только при посредничестве местного бюргера, получавшего комиссионные.

Подвал (keller) — подвальные помещения под купеческими домами для хранения товаров, использовались наряду с отдельно стоящими складскими сооружениями (buden).

Пунды (putide) — разновидность рычажных весов для взвешивания коммерческих партий товара.

Пунтцолль (punttoll) или фунтовая пошлина — экстраординарная пошлина в размере 1 фунта (2 марки) с каждой сотни марок стоимости товара и с купеческих кораблей, средства от которой шли на общеганзейские нужды. Впервые была учреждена ганзетагом в 1367 году для покрытия расходов Ганзы на войну с Данией.

Пфенниг (pennig, penninck, denarius; сокр. den., d.) — мелкая разменная монета.

Раненфареры (ranefarer) — торговцы, которые вели торговлю в режиме ранефарии.

Ранефария (ranefarie) — разновидность несанкционированной, «необычной» морской торговли, близкая к контрабанде, но, в отличие от последней, не имевшая прямых запретов и не считавшаяся криминальным видом деятельности.

Рецессы (recesse) — протокольные записи представительных собраний, включая ганзетаги и ландтаги.

Стапель (Stapel) — место санкционированного товарообмена в Ганзейском регионе, которое обладало стапельным (складским) правом.

Стапельные товары (Stapel gude) — ганзейские товары, подлежавшие складированию и реализации в городах со стапельным правом, которые выступали гарантами их качества и надежности торговых сделок.

Талер — см. Гульден.

Фрахтовая соль (fracht solte) — сыпучие продукты (соль, зерно), которые обычно доставлялись в Ревель не расфасованными по мешкам — бочками или россыпью; часть их обычно шла шкиперу в качестве оплаты фрахта его корабля.

Фунтовая пошлина — см. Пунтцолль.

Хокер — см. Кремер.

Хофескнехт (hovesknecht) — староста Немецкого подворья в Великом Новгороде, назначался магистратом Дерпта из числа дерптских купцов.

Чинш — оброк или пошлина на постоянной основе.

Чужаки (fremde) — неганзейские купцы, чаще всего датчане, голландцы и англичане, к которым в XVI веке присоединились шотландцы, фризы, французы, немцы из Южной Германии («обердойчи») и пр.

Шиффунт (schippund; рус. берковец) — ганзейская мера веса, равная 10 пудам, или 163,8 кг.

Шра, шрага, скра (schra, serd) — устав ремесленного цеха или торговой гильдии; устав Немецкого подворья в Новгороде.

Штедтетаг (stettetag) — представительные собрания трех крупных ганзейских городов Ливонии: Риги, Ревеля и Дерпта, на которых вырабатывались общие позиции в вопросах торговли и урегулировались внутренние споры.

Шут (schute) — легкое грузовое судно с парусно-весельным оснащением для каботажного плавания.

Яхта (jachte) — легкое парусное судно нидерландского происхождения с пушечным оснащением, использовалось в морской торговле и для борьбы с пиратами.

Sartorius G. Geschichte des hanseatischen Bundes. Göttingen: H. Dietrich Verlag, 1802–1803. Bd. 1. S. 6.

Историографические обзоры см.: Seltzer S. Die mittelalterliche Hanse. Darmstadt: Academic in Wissenschaftliche Buchgesellschaft, 2010. S. 4–12; Fahnke С. Die Hanse... S. 12–24; Selzer S. Was meint Hansegeschichte heute? // Hansegeschichte als Regionalgeschichte/hg. v. O. Auge. Frankfurt а. M.: Peter Lang, 2014. S. 21–34; Hammel-Kiesow R. Die Hanse als kaufmännisch-städtische Interessenvertretung auf politischem und wirtschaftlichem Gebiet // Städtebünde. Zum Phänomen interstädtischer Vergemeinschaftung von Antike bis Gegenwart. Berlin, 2017. S. 187–188; Huang A. Nun sag, wie hast du's mit der Hanse?: Von den Wechselbeziehungen alter Hansebilder und neuer Hanseforschung // Geschichte für heute. 2020. Bd. 13. H. 3. S. 6–18; Huang A., Kypta U. Ein neues Haus auf altem Fundament. Neue Trends in der Hanseforschung und die Nutzbarkeit der Rezesseditionen // Hansische Geschichtsblätter. 2011. Bd. 129. S. 213–230.

Graichen G., Hammel-Kiesow R. Die deutsche Hanse: eine heimliche Supermacht. Reinbek: Rowohlt Taschenbuch Verlag, 2011. 410 S.

Hammel-Kiesow R. Wie funktionierte die Hanse? // Hammel-Kiesow R. Die Hanse. München: Körner Verlag, 2000. S. 68–96; Heim V. Was war die Hanse? // Die Hanse — Lebenswirklichkeit und Mythos. Textband zur Hamburger Hanse-Ausstellung vom 1989/hg. v. J. Bracher. Lübeck: Verlag Max Schmidt-Römhild, 2006. S. 14–22; Wubs-Mrozewicz J. The Hanse in medieval and early modern Europe: an introduction // The Hanse in medieval and early modern Europe/ed. J. Wubs-Mrozewicz. Leiden: Brill, 2013. S. 4–14; Fahnke C. Die Hanse... S. 97–117; Huang A. Nun sag, wie hast du's mit der Hanse? S. 6–18.

Huang A. Nun sag, wie hast du's mit der Hanse? S. 8–9.

Hammel-Kiesow R. Die Hanse... 128 S.; Dollinger P. Die Hanse. Stuttgart: Kröner, 2012. 655 S. (Рус. перевод см.: Доллингер Ф. Ганзейский союз. Торговая империя Средневековья от Лондона и Брюгге до Пскова и Новгорода. М.: Центрполиграф, 2020. 511 с.); Jahnke С. Die Hanse... S. 25–57, 165–212.

Cordes A., Höhn Ph., Krey A. Schwächediskurs und Ressourcenregime. Überlegungen zu Hanse, Recht und historischem Wandel // Hansische Geschichtsblätter. 2017. Bd. 134. S. 177.

Согласно традиционным представлениям, конец Ганзе положил ганзетаг 1669 года, однако на деле он продолжал существовать и дальше. В 1684 году император Леопольд убеждал Любек созвать ганзетаг, от которого ожидал помощи в войне с Турцией. Тройственный союз Любека, Гамбурга и Бремена продолжал и дальше представлять общеганзейские интересы на дипломатическом уровне, например, во время Нимвегенского (Неймегенского) мирного конгресса 1678–1679 годов, хотя особый упор все эти три города тогда делали на решении собственных проблем. То же самое происходило на мирных переговорах в Рейсвейке 1697 году, хотя к тому времени, по мнению Г. Дюшхардта, от ганзейского сознания уже почти ничего не осталось. Есть предположение, что в XVII–XVIII веках ганзейские города продолжали действовать в рамках объединения городов со статусом civitas mixta, фактически автономных городских территорий, и это объединение закончило свое существование только в 1806 году с связи с распадом империи (Hammel-Kiesow R. Die Hanse... S. 120–121). См. также: Huang А., Steinführer Н. Der Hansetag von 1669 und das «Ende der Hanse» // Niedersächsisches Jahrbuch für Landesgeschichte. 2020. Bd. 92. S. 9–46.

Niedergang oder Übergang? Zur Spätzeit der Hanse im 16. und 17. Jahrhundert/hg. v. A. Grassmann. Köln: Böhlau, 1998. 179 S.

Hammel-Kiesow R. Die Hanse... S. 18; Kypta U. Aufstieg, Blüte, Niedergang — Entstehung, Krise, Übergang: Von der bürgerlichen zur postmodernen Hanseforschung? // Hansegeschichte als Regionalgeschichte/hg. v. O. Auge. Frankfurt а. M., 2014. S. 413–428.

Hammel-Kiesow R. Europäische Union, Globalisierung und Hanse. Überlegungen zur aktuellen Vereinnahmung eines historischen Phänomens//Hansische Geschichtsblätter. 2007. Bd. 125. S. 1–44; Hammel-Kiesow R. "Herren der Hanse", ökonomische Netzwerke und Proto-Globalisierung. Das Bild von der Hanse im frühen 21. Jahrhundert // Dortmund und die Hanse: Fernhandel und Kulturtransfer: Dortmunder Kolloquium zur Kunst, Kultur und Geschichte in der Spätmittelalterlichen Stadt am 19. und 20. November 2010. Dortmund/hg. v. T. Welzel. Bielefeld, 2012. S. 17–32; Jahnke C. Globalisierung in der Vormoderne. Die globalisierte Welt des Mittelalters — die Hanse, Norddeutschland und der Mittelmeerraum // Globalisierung: Sitzung der Gesellschaft in Münster am 19. und 20. September 2016. Paderborn, 2017. S. 33–40.

Höhn Ph. Pluralismus statt Homogenität. Hanse, Konflikträume und Rechtspluralismus im vormodernen Nordeuropa (1400–1600) // Städtebünde und städtische Außenpolitik. Träger, Instrumentarien und Konflikte während des hohen und späten Mittelalters/hg. v. R. Deigendesch. Ostfildern: Jan Thorbecke, 2019. S. 270.

Stark W. Über Techniken und Organisationsformen des hansischen Handels im Spätmittelalter // Der hansische Sonderweg? Beiträge zur Sozial- und Wirtschaftsgeschichte der Hanse/hg. v. S. Jenks. Köln: Böhlau, 1993. S. 191–202; Jahnke C. Mit Strukturen von gestern auf Märkte von morgen? Hansische Kaufleute und deren Handelsorganisation an der Wende vom 15. zum 16. Jahrhundert // Hansischer Handel im Strukturwandel vom 15. zum 16. Jahrhundert/hg. v. R. Hammel-Kiesow. Trier: Porta Alba Verlag, 2016. S. 101–136.

Behrmann Th. Verhaltensformen zwischen Herrschern und Hansestädten: Beobachtungen zu den anglo-hansischen und dänischhansischen Beziehungen // Vergleichende Ansätze in der hansischen Geschichtsforschung/hg. v. R. Hammel-Kiesow. Trier: Porta Alba Verlag, 2002. S. 77–96.

Форстен Г. В. Балтийский вопрос в XVI и XVII столетиях (1544–1648). СПб.: Типография В. С. Балашова, 1893. 717 с.

Hammel-Kiesow R. Die Hanse... S. 98–108; Seltzer S. Die mittelalterliche Hanse... S. 104–121; Jahnke C. Die Hanse... S. 102–110; Iwanov I. A. Die Hanse im Zeichen der Krise: Handlungsspielräume der politischen Kommunikation im Wandel (1550–1620). Köln, 2016. 419 S.

Postei R. Warum ging die Hanse zugrunde? // Zeitschrift des Vereins für Lübeckische Geschichte und Altertumskunde. 2016. Bd. 96. S. 133–142.

Iwanov I. A. Die Hanse im Zeichen der Krise... S. 80–81.

Jcihnke C. Lübeck and the Hanse: a queen without its body // The Routledge handbook of maritime trade around Europe 1300–1600. Routledge, 2017. S. 233.

Рыбина Е. А. Иноземные дворы в Новгороде XII–XVII вв. М.: МГУ, 1986. С. 124–140; Рыбина Е. А. Новгород и Ганза. М.: Рукописные памятники Древней Руси, 2009. С. 168–180.

Angermann N. Zu den deutschen Handelsniederlassungen in Pleskau und Krasnyj // Hansische Geschichtsblätter. Bd. 89. 1971. S. 79–91; Angermann N. Der Lübecker Hof in Novgorod // Zeitschrift des Vereins für Lübeckische Geschichte und Altertumskunde. 1974. Bd. 54. S. 81–86; Angermann N. Der Lübecker Hof in Pleskau // Zeitschrift des Vereins Lübeckische Geschichte und Altertumskunde. 1979. Bd. 59. S. 227–235.

Iwanov I. A. Hansische Niederlassungen in Russland um 1600 // Hansische Geschichtsblätter Bd. 133. 2015. S. 163–182.

Бессуднова M. Б. Торговля Ганзы в России после Ливонской войны в свете письма Томаса Фрайса 1589 года // Западный регион России в международных отношениях Х–ХХ вв. Материалы IX междунар. науч. конф. Брянский гос. университет им. акад. И. Г. Петровского/ред. С. И. Михальченко. Брянск: Брянск ГУ, 2021. С. 40–45; Бессуднова М. Б. Экспорт ганзейского серебра в первой половине XVI в. и судьба новгородского Немецкого подворья // История. 2021. Т. 12. № 12/2 (110).

Angermann N. Deutsche Kaufleute in Novgorod im 16. und 17. Jahrhundert // Nowgorod — Markt und Kontor der Hanse/hg. v. N. Angermann. Köln: Böhlau, 2002. S. 97–116; Harder-Gersdoiff E. Hansische Handelsgüter auf dem Großmarkt Novgorod (13.–17. Jh.): Grundstrukturen und Forschungsfragen // Nowgorod — Markt und Kontor der Hanse/hg. v. N. Angermann. Köln: Böhlau, 2002. S. 133–156; Harder-Gersdorf E. Lübeck, die Kompanie der Novgorodfahrer und der Rußlandhandel vor der Gründung St. Petersburgs // Hansische Geschichtsblätter. 2002. Bd. 120. S. 97–148.

Angermann N. Zum Handel der deutschen Kaufleute in Pleskau // Rußland und Deutschland. Georg von Rauch zum 70. Geburtstag/hg. v. U. Liszkowski. Stuttgart: Klett, 1974. S. 73–82; Ангерманн H. Торговля Пскова с Ганзой и ливонскими городами во второй половине XVI в. // Псков в российской и европейской истории. Т. 1. М.: МГУП, 2002. С. 305–309; Choroskevic A. L. Der Kredit im Hansehandel mit Pleskau nach Materialien des Gespräch- und Wörterbuches von Tönnies Fonne // Nowgorod — Markt und Kontor der Hanse/hg. v. N. Angermann, K. Friedland. Köln: Böhlau, 2002. S. 211–226; Angermann N. Zum Handel der livländischen Städte mit Pleskau im späten 16. Jahrhundert // Hamburg und Nordeuropa. Studien zur Stadt- und Regionalgeschichte. Festschrift für Gerhard Theuerkauf zum 70. Geburtstag (Veröffentlichungen des Hamburger Arbeitskreises für Regionalgeschichte 20)/hg. v. Ch. Deggim. Münster: Lit, 2004. S. 11–20; Angermann N. Zum Handel zwischen Dorpat/Tartu und Pleskau/Pskov im frühen 17. Jahrhundert // Hansische Geschichtsblätter. 2004. Bd. 122. S. 175–190; Бессуднова M. Б. Торговля Ганзы в России после Ливонской войны в свете письма Томаса Фрайса 1589 года // Studia internationalia: Материалы IX Международной научной конференции «Западный регион России в международных отношениях Х–ХХ веков» (1–2 июля 2021 года)/ред. С. И. Михальченко. Брянск: РИО Брянского государственного университета, 2021. С. 40–46; Бессуднова М. Б. Ганзейская торговля Пскова первой половины XVI по материалам Архива ганзейского города Любека // Археология и история Пскова и Псковской земли. Вып. 36(66). Псков, 2022. С. 144–154.

Raba J. Russisch-livländische Beziehungen am Anfang des 16. Jahrhunderts: Partnerschaft oder Konfrontation? // Zeitschrift für Ostforschung. 1978. Bd. 27. S. 577–587; Raba J. Der Außenhandel als Faktor der russischen Außenpolitik an der Schwelle der Neuzeit // Forschungen zur osteuropäischen Geschichte. 1980. Bd. 27. S. 110–132; Angermann N. Livländische Kaufleute in Moskau während des 17. Jahrhunderts // Ene vruntlike tohopesate: Beiträge zur Geschichte Pommerns, des Ostseeraums und der Hanse: Festschrift für Horst Wernicke zum 65. Geburtstag/hg. v. S. Birli. Hamburg, 2016. S. 51–63; Бессуднова М. Б. Посольский отчет Захарии Мейера о поездке в Москву // Вестник Санкт-Петербургского университета. История. 2021. Т. 66. Вып. 4. С. 1349–1378.

Flöttmann А. Der revaler Rußhandel von 1509 bis 1558 // Deutschland-Livland-Russland. Beiträge aus dem Historischen Seminar der Universität Hamburg/hg. v. N. Angermann. Lüneburg: Verlag Nordostdeutsches Kulturwerk, 1988. S. 111–136; Angermann N. Zum Rußlandhandel von Dorpat/Tartu in der Zeit seiner höchsten Blüte (Mitte des 16. Jahrhundert) // Die baltischen Länder und der Norden. Tartu: Akadeemiline Ajalooselts, 2005. S. 82–93; Ангерманн H. Русские купцы в Ливонии в XVII веке // Studia Slavica et Balcanica Petropolitana. 2020. № 2 (28). Июль-декабрь, С. 3–23; Бессуднова М. Б. Клятва ганзейских купцов из коллекции RUTHENICA в архиве Любека // Caurus. 2023. Вып. 2(4). С. 107–122.

Бессуднова М. Б. Русско-ганзейские отношения первой половины XVI века. СПб.: Евразия, 2021. 480 с.

Русская Ганза. Жизнь Немецкого подворья в Новгороде, 1346–1521 годы. Письма и материалы. Перевод, примечание, статьи М. Б. Бессудновой. СПб.: Евразия, 2019. 288 с.

Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм, XV–XVIII вв. Т. 3: Время мира. М.: Прогресс, 1992. С. 97–101.

Kirchner W. Die Bedeutung Narwas im 16. Jahrhundert. Ein Beitrag zum Studium der Beziehungen zwischen Russland und Europa // Historische Zeitschrift. 1951. Bd. 172. H. 2. S. 265–284.

Angermann N. Hansisch-russische Kulturbeziehungen im Mittelalter // Beiträge zur hansischen Kultur-, Verfassungs- und Schifffahrtsgschichte/hg. v. H. Wernike. Weimar: Böhlau, 1998. S. 73–80.

Daenell Е. Die Blütezeit der deutschen Hanse. Hansische Geschichte von der zweiten Hälfte des 14. Jahrhunderts bis zum letzten Viertel des 15. Jahrhunderts. Berlin: G. Reimer Verlag, 1905/1906. Bd. 1–2. 1035 S.

Puhle M. Organisationsmerkmale der Hanse // Die Hanse. Lebenswirklichkeit und Mythos. Bd. 1/hg. v. J. Bracker. Lübeck: Schmidt-Römhild, 2006. S. 198–199.

Hammel-Kiesow R. Die Politik des Hansetags. Möglichkeiten und Grenzen gemeinsamer Politik am Beispiel des Nordatlantikhandels // Hansischer Handel im Strukturwandel vom 15. zum 16. Jahrhundert/hg. v. R. Hammel-Kiesow. Trier: Porta Alba Verlag, 2016. S. 184.

Любекский синдик Иоганн Остхузен на ганзетаге 1449 года дал Ганзе такое емкое определение: «Ганза не есть сообщество (societas), она не является также прочным учреждением (universitas), поскольку она не располагает, как другие учреждения, ни светским и духовным правом, ни общими делами (res communes), ни общими кассой, печатью, синдиком, должностными лицами, ни едиными позициями в переговорах. Ганза является всего лишь только прочно спаянный союз (Confederatio) из множества торговых городов (civitates), мест (oppida) и коммун (communitates), которые по своей воле поддерживают связи по воде и земле с целью обороны от пиратов, разбойников и прочих опасностей на земле и воде, чтобы купцы и их товары не страдали» (HUB 9. 584, § 2. S. 463).

Hammel-Kiesow R. Die Hanse als kaufmännisch-städtische Interessenvertretung auf politischem und wirtschaftlichem Gebiet // Städtebünde. Zum Phänomen interstädtischer Vergemeinschaftung von Antike bis Gegenwart/hg. v. F. Opll. Berlin: Studien Verlag, 2017. S. 202.

О ганзетаге см.: Jenks S. A Capital without a State: Lübeck caput tocius hanze // Historical Research. Bd. 65. 1992. S. 140–142; Pitz Е. Bürgereinung und Städteeinung. Studien zur Verfassungsgeschichte der Hansestädte und der deutschen Hanse. Köln: Böhlau, 2001. S. 379–385; Graichen G., Hammel-Kiesow R. Die deutsche Hanse... S. 287–308; Hammel-Kiesow R. Die Politik des Hansetags... S. 192–195.

Hammel-Kiesow R. Europäische Union... S. 12.

Kivimäe J. Narva und Ivangorod. Handel und Politik an der Schwelle der Frühneuzeit // Die Deutschen in der UdSSR in Geschichte und Gegenwart. Ein internationaler Beitrag zur deutsch-sowjetischen Verständigung/hg. v. I. Fleischhauer. Baden-Baden: Nomos Verlagsgesellschaft, 1990. S. 17–27.

Angermann N. Die Stellung der livländischen Städte in der hansischen Gemeinschaft // Hansische Geschichtsblätter. 1995. Bd. 113. S. 119–121; Tiberg E. Moscow, Livonia and Hanseatic League 1487–1550. Stockholm: Almqvist & Wikseil International, 1995. S. 20–37.

Jenks S. Transaktionskostentheorie und die mittelalterliche Hanse // Hansische Geschichtsblätter. 2005. Bd. 123. S. 34–42. Cm. также: Selzer S., Ewert U. Ch. Verhandeln und Verkaufen, Vernetzen und Vertrauen. Über die Netzwerkstruktur des hansischen Handels // Hansische Geschichtsblätter. 2001. Bd. 119. S. 160; Link Ch., Kapfenberger D. Transaktionskostentheorie und hansische Geschichte: Danzigs Seehandel im 15. Jahrhundert im Licht einer volkswirtschaftlichen Theorie // Hansische Geschichtsblätter. Bd. 123. 2005. S. 153–170.

В русско-ганзейской торговле первоначально особо востребованы были водные пути, но все они выходили к Финскому заливу, который осенью замерзал и оставался подо льдом до «первой воды» (апреля). Сухопутные трассы, прежде всего Ивангородская дорога между Нарвой (позже Ивангородом) и Новгородом, проходила по сильно заболоченной местности (Weczerka Н. Hansische Handelswege in den nordwestrussischen Raum // Nowgorod — Markt und Kontor der Hanse/hg. v. N. Angermann. Köln: Böhlau, 2002. S. 15–24) и была относительно благоустроена только к XVI веку (Селин А. А. Ивангородская дорога: западный участок // Крепость Ивангород. Новые открытия: сб. ст./ред. М. И. Мильчик. СПб.: Дмитрий Буланин, 1997. С. 215–223).

Goetz L. K. Deutsch-russische Handelsgeschichte des Mittelalters. Lübeck: Waelde Verlag, 1922. S. 93; Казакова H. А. Русско-ливонские и русско-ганзейские отношения. Конец XIV — начало XVI в. Л.: Наука, 1975. С. 116–117.

Angermann N. Die Stellung der livländischen Städte in der hansischen Gemeinschaft // Hansische Geschichtsblätter. 1995. Bd. 113. S. 111–125; Бессуднова M. Б. Русско-ганзейские отношения... С. 30–63.

Бессуднова М. Б. «Необычная торговля» как фактор видоизменения русско-ганзейских отношений в XV — начале XVI века // Ученые записки НовГУ. «Феномен Ганзы: ганзейское коммуникативное пространство». Великий Новгород: НовГУ им. Ярослава Мудрого, 2019. № 5 (23). С. 1–7.

Бессуднова М. Б. Специфика и динамика развития русско-ливонских противоречий в последней трети XV века. Воронеж: Научная книга, 2016. С. 121–140.

Attman А. The Russian and Polish markets in international trade, 1500–1650. Göteborg: Institute of Economic History of Gothenburg University, 1973. 232 p.; Vogelsang R. Salz und Korn. Zum Reval er Handel im 15. Jahrhundert // Acta Baltica. 1974. Bd. 14. S. 135–172; Witthöft H. Der Export Lüneburger Salzes in den Ostseeraum während der Hansezeit // Die Hanse und der deutsche Osten/hg. v. N. Angermann. Lüneburg:, 1990. S. 41–65; Kuвимяэ Ю. Ревель — Любек — Амстердам: торговый треугольник накануне Ливонской войны (1554–1557) // Цивилизация Северной Европы: Средневековый город и культурное взаимодействие. М.: Наука, 1992. С. 113–127; Heim V. Der hansische Handel mit Nahrungsmitteln // Nahrung und Tischkultur im Hanseraum/hg. v. G. Wiegelmann. Münster: Waxmann, 1996. S. 23–48; Hammel-Kiesow R. Die Hanse... S. 101; Gelius R. Teer und Pech im Seehandel der Ostseeländerim letzten Jahrhundert der Hanse // Hansische Geschichtsblätter. 2002. Bd. 120. S. 181–204; Harder-Gersdorff E. Hansische Handelsgüter auf dem Großmarkt Novgorod (13.–17. Jh.): Grundstrukturen und Forschungsfragen // Nowgorod — Markt und Kontor der Hanse/hg. v. N. Angermann. Köln: Böhlau, 2002. S. 140–143; Dahlbäck G. Eisen und Kupfer, Butter und Lachs: Schwedische Produkte im hansischen Handel // Vergleichende Ansätze in der hansischen Geschichtsforschung/hg. v. W. Frischmann. Trier: Porta Alba Verlag, 2002. S. 163–173; Holbach R. "Naardensche Laken nehme ich lieber als den aalborgischen Hering". Hansische Kaufleute und ihr Warenhandel im späten Mittelalter // Dortmund und die Hanse: Fernhandel und Kulturtransfer: 8. Dortmunder Kolloquium zur Kunst, Kultur und Geschichte in der Spätmittelalterlichen Stadt am 19. und 20. November 2010 in der Dortmunder Reinoldikirche/hg. v. Th. Schilp. Bielefeld, 2012. S. 33–56; Gustafson S. Sale of goods around the Baltic Sea in the Middle Ages // The Hanse in medieval and early modern Europe/ed. J. Wubs-Mrozewicz. Leiden: Brill, 2013. P. 129–148; Huang A. Die Textilien des Hanseraum. Produktion und Distribution einer spätmittelalterlichen Fernhandelsware. Köln: Böhlau, 2015. Bd. 71. 312 S.

Бессуднова M. Б. Русско-ганзейские отношения первой половины XVI века... С. 64–87.

Jenks S. Zum hansischen Gästerecht // Hansische Geschichtsblätter. 1996. Bd. 114. S. 3–56.

Hollihn G. Die Stapel- und Gästepolitik Rigas in der Ordenszeit (1201–1562). Ein Beitrag zur Wirtschaftsgeschichte Rigas in der Hansezeit//Hansische Geschichtsblätter. 1935. Bd. 60. S. 113–118.

Tiberg E. Moskau, Livland und Hanse 1487 bis 1547 // Hansische Geschichtsblätter. 1975. Bd. 93. S. 47–51; Tiberg E. Moscow, Livonia and the Hanseatic League... P. 187–211; Бессуднова M. Б. Русско-ганзейские отношения первой половины XVI века... С. 234–263.

Бессуднова М. Б. «Краткое повествование о плаваниях ганзейцев в Ливонию и Россию» из Таллиннского городского архива // Вспомогательные и исторические дисциплины. Т. 33. СПб.: Санкт-Петербургский институт истории РАН, 2015. С. 9–28; Bessudnova M. Der Russlandhandel Lübecks im Pamphlet "Kurzer Bericht undt Information der Hansischen von alters hero auf Liefland und Russlandt gebrauchter Sigilation, Gewerb und Hantirung" von 1571 aus dem Stadtarchiv Tallinn // Acta Historica Tallinnensia. 2017. Vol. 23. S. 49–64.

Бессуднова M. Б. Посольский отчет Захарии Мейера... С. 1349–1378.

Толкачёв М. В. Взаимоотношения России с Ганзой в период правления Федора Иоанновича и Бориса Годунова (1584–1605 гг.) // Изв. Самарского НЦ РАН. 2010. Т. 12, № 2. С. 7–13.

Link Ch. Hansischer Handel im Strukturwandel vom 15. zum 16. Jahrhundert: das Beispiel Danzig // Hansischer Handel im Strukturwandel vom 15. zum 16. Jahrhundert/hg. v. R. Hammel-Kiesow. Trier: Porta Alba Verlag, 2016. S. 31–48.

Дорошенко В. В. Торговля и купечество Риги в XVII веке. Рига: Зинатне, 1985. С. 78–96.

Jcihnke С. Lübeck: Early Economic Development and the Urban Hinterland // A Companion to Medieval Lübeck/ed. C. Jahnke. Boston: Brill, 2019. S. 226–252.

Graßmann А. Lübeck und der deutsche Osten im Spätmittelalter // Die Hanse und der deutsche Osten. Lüneburg, 1990. S. 23–39; Jahnke C. The city of Lübeck and the internationality of early hanseatic trade // The Hanse in medieval and early modern Europe/ed. J. Wubs-Mrozewicz. Leiden, 2013. P. 37–58; Iwanov I. A. Die Hanse im Zeichen der Krise... S. 43–64; Jahnke C. Lübeck and the Hanse... S. 231–247; Huang A. Lübeck's Trade in the Fifteenth Century // A Companion to Medieval Lübeck/ed. C. Jahnke. Boston: Brill, 2019. S. 253–272.

Сравнение данных по выплатам «фунтовых пошлин» в Любеке в 1368 и 1492–1496 годах показывают, что общие объемы продаж там сократились в три раза (Hammel-Kiesow R. Hansischer Seehandel und wirtschaftliche Wechsellagen: Der Umsatz im Lübecker Hafen in der zweiten Hälfte des 14. Jahrhunderts, 1492–1496 und 1680–1682 // Der hansische Sonderweg?: Beiträge zur Sozial- und Wirtschaftsgeschichte der Hanse/hg. v. J. Stuart. Köln: Böhlau, 1993. S. 86). См. также: Seher S. Die mittelalterliche Hanse... S. 111; Jahnke C. Die Hanse... S. 197.

Wubs-Mrozewicz J. The late medieval and early modern Hanse as an Institution of conflict management // Continuity and Change. 2017. Vol. 32. Iss. 1. P. 59–84.

Jenks S. Zum hansischen Gästerecht // Hansische Geschichtsblätter. 1996. Bd. 114. S. 3–56.

Cordes А., Höhn Р., Кrеу А. Schwächediskurs und Ressourcenregime... S. 169.

Обзор источников по теме см.: Бессуднова М. Б. Русско-ганзейские отношения... С. 25–29.

Sprandel R. Die Konkurrenzfähigkeit der Hanse im Spätmittelalter // Hansische Geschichtsblätter. 1984. Bd. 102. S. 21–38; Бессуднова M. Б. Русско-ганзейские отношения... С. 64–87.

Подробнее о «сетевой» организации Ганзы см.: Stark W. Über Techniken und Organisationsformen des hansischen Handels im Spätmittelalter // Der hansische Sonderweg? Beiträge zur Sozial- und Wirtschaftsgeschichte der Hanse/hg. v. S. Jenks. Köln: Böhlau, 1993. S. 191–202; Hammel-Kiesow R. Die Hanse... S. 89–93; Selzer S. Die mittelalterliche Hanse... S. 81–84; Selzer S., Ewert U. Ch. Verhandeln und Verkaufen, Vernetzen und Vertrauen. Über die Netzwerkstruktur des hansischen Handels // Hansische Geschichtsblätter. 2001. Bd. 119. S. 135–161; Jahnke C. Handelsnetze im Ostseeraum // Netzwerke im europäischen Handel des Mittelalters (Vorträge und Forschungen 72)/hg. v. G. Fouquet. Ostfildern: Jan Thorbecke Verlag, 2010. S. 189–212; Wubs-Mrozewicz J. The medieval Hanse: groups and networks of traders. The case of the Bergen Kontor (Norway) // Gentes de mar en la ciudad atlantica medieval/ed. J.-A. Solorzano Telechea. La Rioja, 2012. P. 213–234; Pelus-Kaplan M.-L. Mobility and business enterprise in the hanseatic world: trade networks and entrepreneurial techniques (sixteenth and seventeenth centuries) // Hansische Geschichtsblätter. 2013. Bd. 131. S. 239–254; Jcihnke C. Moderne Netzwerkforschung in der regionalen Hansegeschichte: Möglichkeiten, Gefahren und Perspektiven // Hansegeschichte als Regionalgeschichte: Beiträge einer internationalen und interdisziplinären Winterschule in Greifswald vom 20. bis 24. Februar 2012 (Kieler Werkstücke 37)/hg. v. O. Auge. Frankfurt а. M.: Peter Lang, 2014. S. 47–58; Ewert U. C., Selzer S. Social Networks // A Companion to the Hanseatic League. Leiden: Brill, 2015. P. 162–193.

В XIV веке математик Лука Пачоли в своем «Трактате о счетах и записях» обосновал принцип двойной бухгалтерской записи или двойной бухгалтерии, позволяющей проследить соразмерность купеческих доходов и расходов; этот принцип заложен в основу современной бухгалтерии (Лука Пачоли. Трактат о счетах и записях. Перевод и редакция М. И. Кутера. Элиста: ЭлИТб 2015. 305 с.

Stark W. Über Techniken und Organisationsformen des hansischen Handels... S. 194–195.

Mickwitz G. Aus Revaler Handelsbüchern. Zur Technik des Ostseehandels in der ersten Hälfte des 16. Jahrhunderts. Helsinki: Soc. Scientiarum Fennica, 1938. 258 S.

Lesnikov M. P. Die Handelsbücher des hansischen Kaufmannes Veckinchusen. Berlin: Akademie-Verlag, 1973. 560 S.; Graichen G., Hammel-Kiesow R. Die deutsche Hanse... S. 219–246; Cordes A. Die Veckinchusen-Ouellen und ihre weitere Erforschung. Ein faszinierendes und sperriges Stück Kaufmannsgeschichte // Konzeptionelle Überlegungen zur Edition von Rechnungen und Amtsbüchern des späten Mittelalter/hg. v. J. Sarnowsky. Hamburg: V&R unipress, 2016. S. 73–90.

Хорошо известны в этой связи Niederstadtbücher из Архива ганзейского города Любека (Segger H. v. Quellenkunde als Methode. Zum Aussagewert der Lübecker Niederstadtbücher. Köln: Böhlau, 2016. 338 S.).

Denzel М. А. Kommerzielle Innovationen für den Hanseraum? Ein Beitrag zum Strukturwandel des internationalen Handels des 15. und 16. Jahrhunderts // Hansischer Handel im Strukturwandel vom 15. zum 16. Jahrhundert/hg. v. R. Hammel-Kiesow. Trier: Porta Alba Verlag, 2016. S. 67–100. См. также: Seier M. Die Hanse auf dem Weg zum Städtebund: Hansische Reorganisationsbestrebungen an der Wende vom 15. zum 16. Jahrhundert // Hansische Geschichtsblätter Bd. 130. 2012. S. 93–126.

Die hansischen Tagfahrten zwischen Anspruch und Wirklichkeit/hg. v. V. Henn. Trier: Porta Alba Verlag, 2001. 162 S. Dollinger P. Die Hanse... S. 116–123; Fahnke C. Die Hanse... S. 120–127; Hammel-Kiesow R. Die Politik des Hansetags. Möglichkeiten und Grenzen gemeinsamer Politik am Beispiel des Nordatlantikhandels // Hansischer Handel im Strukturwandel vom 15. zum 16. Jahrhundert/hg. v. R. Hammel-Kiesow. Trier: Porta Alba Verlag, 2016. S. 183–208; Seier M. Ehre auf Reisen. Die Hansetage an der Wende zum 16. Jahrhundert als Schauplatz für Rang und Ansehen der Hanse(städte) (Kieler Werkstücke 14). Kiel: Peter Lang Verlag, 2017. 148 S.; Annas Gabriele. Über das Tagen und Vertagen als politische Handlungsprinzipien: Reichstage, Städtetage und Hansetage des späten Mittelalters im Vergleich Jahrhundert // Hansische Geschichtsblätter. 2020. Bd. 138. S. 25–74.

Hammel-Kiesow R. Die Hanse... S. 71–74.

Jcihnke C. Die Reliquien jener grossartigen Bewegung. «Die Recesse und andere Akten der Hansetage» sowie das «Hansische Urkundenbuch» // Hansische Geschichtsblätter. 2019. Bd. 137. S. 1–42.

Schäfer U. Hanserezesse als Quelle hansischen Rechts // Hansisches und hansestädtisches Recht/hg. v. A. Cordes. Trier: Porta Alba Verlag, 2008. S. 1–14.

Hanserecesse. Die Recesse und andere Akten der Hansetage/hg. v. K. Koppmann. Abt. 1. Bd. 1–9. Leipzig: Duncer&Humblot, 1870–1913; Hanserecesse. Die Recesse und andere Akten der Hansetage/hg. v. G. Frhr. v. d. Ropp. Abt. 2. Bd. 1–7. Leipzig: Duncer &Humblot, 1876–1892; Hanserecesse. Die Recesse und andere Akten der Hansetage/hg. v. D. Schäfer. Abt. 3. Bd. 1–9. Leipzig: Duncer&Humblot, 1881–1913; Hanserecesse. Die Recesse und andere Akten der Hansetage/hg. v. G. Wentz. Abt. 4. Bd. 1–2. Weimar, 1941–1970.

Hansisches Urkundenbuch/hg. v. W. Stein. Bd. 10–11. Leipzig: Duncker & Humblot, 1907–1916.

Baltic Connections. Archival Guide to the Maritime Relations of the Countries around the Baltic Sea (including the Netherlands) 1450–1800 [3 vols.]/ed. L. Bes. Leiden, 2007. P. 115–132.

Baltic Connections... P. 864–868.

Бессуднова М. Б. Архив новгородского Немецкого подворья: исчезнувшие возможности // Новгород и новгородская земля: письменность и книжность. Великий Новгород: Новгородский объединенный музей-заповедник, 2025 (в печати).

Полоцкие грамоты XIII — начала XVI в.: в 2 т./ред. А. Л. Хорошкевич. Москва: Русский фонд содействия образованию, 2015.864 с.; 522 с.

Бессуднова М. Б. Русско-ганзейские отношения первой половины XVI века. СПб.: Евразия, 2021. С. 257–261.

Graßmann А. Zur Rückführung der Lübecker Archivbestände aus der ehemaligen DDR und UdSSR 1987 und 1990 // Hansische Geschichtsblätter. 1992. Bd. 110. S. 57–70.

Graßmann A. Quellen zur Geschichte der hansischen Spätzeit im Archiv der Hansestadt Lübeck // Vergleichende Ansätze in der hansischen Geschichtsforschung/hg. v. W. Frischmann. Trier: Porta Alba Verlag, 2002. S. 367–373; Kruse M. Zur Erschließung der 1942/43 ausgelagerten und zwischen 1987 und 1998 zurückgekehrten Bestände des Archivs der Hansestadt Lübeck // Das Gedächtnis der Hansestadt Lübeck: Festschrift für Antjekathrin Graßmann zum 65. Geburtstag/hg. v. R. Hammel-Kiesow. Lübeck, 2005. S. 571–582; MahlingM. Raum und Zeit im Briefverkehr der livländischen Hansestädte mit Lübeck (1450–1500) // Livland — eine Region am Ende der Welt. 2017. S. 91–140.

Бессуднова М. Б. Русско-ганзейские отношения первой половины XVI века... С. 361–447.

Бессуднова М. Б. Торговля Ганзы в России после Ливонской войны в свете письма Томаса Фрайса 1589 года...; Бессуднова М. Б. Посольский отчет Захарии Мейера о поездке в Москву...

См. : https://brill.corn/edcollbook/title/17789.

Archiv der Hansestadt Lübeck. ASA Externa: Livonica (1.1–3.2/11). № 28/1–12, fol. 1v.–46v.

Schröder I. Der Beitrag der Sprachgeschichtsforschung zu einer Hansegeschichte in der Region // Hansegeschichte als Regionalgeschichte/hg. v. O. Auge. Frankfurt а. M.: Peter Lang, 2014. S. 173–186.

Dreyer А. Die lübisch-livländischen Beziehungen zur Zeit des Unterganges livländischer Selbständigkeit. 1551–1563. Lübeck: Druck von Max Schmidt, 1912. S. 15–17.

Bienemann F. Briefe und Urkunden zur Geschichte Livlands in den Jahren 1558–1562. Riga: N. Kimmei, 1865. Bd. 1. № 15. S. 12.

Попов В. E., Филюшкин А. И. «Война коадъюторов» и Позвольские соглашения 1557 г. // Studia Slavica et Balcanica Petropolitana. СПб.: Санкт-Петербургский государственный университет, 2009. № 2. С. 151–184. В любом случае известно, что делегаты ливонских городов не присутствовали на ганзетагах ни в 1556, ни в 1557 году (Tiberg E. Moscow, Livonia and the Hanseatic League... P. 225).

Hildebrand Н. Bericht über die im Reval'schen Rathsarchiv für die russisch-livländischen Wechselbeziehungen im 15. und 16. Jahrhundert ausgeführten Untersuchungen // Melanges Russes tires du Bulletin historico-philologique de l'Academie des scienes. SPb., 1865. Vol 4. № 609. S. 778.

Перевод полного текста рецесса воспроизведен в издании: Бессуднова М. Б. Русско-ганзейские отношения... С. 372–375.

Ссылки на документы комплекса GRAVAMINA LIVONICA приводятся непосредственно в тексте статьи в круглых скобках в виде архивных сигнатур (шифров), где первая цифра означает номер подборки, вторая — номер документа, соответствующий номеру перевода и оригинального текста в разделах III и IV настоящего издания; далее следует обозначение страницы (folium) с его лицевой (visum) и оборотной (revisum) сторонами.

Шведский историк Э. Тиберг, который был хорошо знаком с ганзейскими рецессами 1540 года, считал этот год тем рубежом, с которого ливонские «гостевые» ограничения начали быстро набирать темп (Tiberg Е. Moskau, Livland und Hanse... S. 50–51).

Реплика «купити и продати им доброволно всякой товар без вывета, и соль» из договора 1535 года (Каштанов С. М. Договор России с Ливонией 1535 г. // Проблемы источниковедения. М., 2006. Т. 12 (1). С. 239) присутствует в немецком «противне» 1550 года: tho kopen и. tho vorkopen allerlei war nichts Buten Bescheden u. mit solte (Русско-ливонские акты/сост. и ред. К. Э. Напьерский. СПб., 1868. С. 369–374. № 380. С. 372).

Hildebrand Н. Bericht über die im Reval'schen Rathsarchiv... № 622. S. 789.

Hollihn G. Die Stapel- und Gästepolitik Rigas... S. 190–199.

Kölner Inventar (Inventare Hansischer Archive des sechzehnten Jahrhunderts): Erster Band: Köln. Leipzig, 1896. № 98,108. S. 327, 330, 332; Hildebrand H. Bericht über die im Reval'schen Rathsarchiv... № 606–608, 613.

Tiberg E. Moskau, Livland und Hanse... S. 55–56.

Жалоба о поджоге русскими Немецкого двора в Новгороде (1541 г.) (Акты Ревельского городского архива 1450–1610 годов // Чтения в Императорском Обществе Истории и Древностей Российских при Московском Университете. 1898. Кн. 4. № 5. С. 7–8). Пожар ошибочно датирован 1541, а не 1542 годом.

Kölner Inventar. Bd. 1. № 373.

Kuhn D. Lübecks Pfundzollbücher von 1492–1496: von der Finanzierung hansestädtischer Kriege und vom hansischen Warenumschlag // Zeitschrift des Vereins für Lübeckische Geschichte und Altertumskunde. 2019. Bd. 99. S. 94–115.

Tiberg E. Moskau, Livland und Hanse 1487 bis 1547... S. 60.

Dreyer A. Die lübisch-livländischen Beziehungen zur Zeit des Unterganges livländischer Selbständigkeit. 1551–1563. Lübeck: Max Schmidt, 1912. S. 12.

Dreyer A. Die lübisch-livländischen Beziehungen... S. 15–16; Schipmann J. L. Politische Kommunikationnen in der Hanse (1550–1621). Hansetage und westfälische Städte. Köln: Böhlau, 2004.

Bienemann F. Briefe und Urkunden zur Geschichte Livlands in den Jahren 1558–1562. Riga: N. Kimmei, 1868. Bd. 3. № 528, 529. S. 218–228.

Ibid. № 565. S. 266–267.

Ibid. № 589. S. 283–284.

Шиффунт (schippund; рус. берковец) — ганзейская мера веса, равная 10 пудам, или 163,8 кг.

Понятие «господа» (Herren) в ганзейских городах использовалось в отношении членов магистратов, т. е. бургомистров и ратманов.

Фрахтовая соль (fracht solte) — сыпучие продукты (соль, зерно), которые обычно доставлялись в Ревель нерасфасованными по мешкам, бочками или россыпью; часть их обычно шла шкиперу в качестве оплаты фрахта его корабля.

Гезелле (ед.), гезеллен (мн.) (geselle, gesellen, geselschop) — участник ганзейской торговли в статусе исполнителя (фактора) на службе у владельца основного капитала, его приказчика или младшего партнера.

Шут (schute) — легкое грузовое судно с парусно-весельным оснащением для каботажного плавания.

Машупия (Moschuppien, maschuppie) — вид ганзейской торговой кооперации в условиях действия «гостевых запретов» в ганзейских городах, которые предписывали приезжим купцам («гостям») заключать друг с другом сделки только при посредничестве местного бюргера, получавшего комиссионные.

Бургомистр Риги Иоганн Фьянд принимал активное участие в переговорах по поводу возобновления русско-ганзейского торгового мира 1510 года и восстановления в 1514 году новгородского Немецкого подворья.

Зейм — разновидность импортного меда, отличавшаяся густой консистенцией.

Подвалы (keller) — подвальные помещения под купеческими домами для хранения товаров, использовались наряду с отдельно стоящими складскими сооружениями (bilden).

Больверк — фортификационное сооружение, башня для обеспечения безопасности порта.

Заморяне (Overseeschen) — бюргеры вендских («заморских») городов Ганзы во главе с Любеком, принимавшие активное участие в русско-ганзейской торговле в Новгороде и Ливонии.

Чужаки (fremde) — неганзейские купцы, чаще всего датчане, голландцы и англичане.

Рецессы — протокольные записи представительных собраний, в данном случае ганзетагов.

Кремеры, хокеры — скупщики небольших партий товаров, которые не являлись членами Ганзы и составляли конкуренцию ганзейским купцам в балтийской торговле.

Пфенниг — мелкая разменная монета.

Гульден (талер) — крупная монета Священной Римской империи, с конца XV до начала XVI века выпускавшаяся в качестве серебряного эквивалента золотых монет, равнялась 4 ½ рижских марок.

Марка — распространенная денежная единица Ганзейского региона: рижская марка равнялась 4 фердингам, 3 шиллингам, 108 пфеннигам.

Бочка — мера веса сыпучих товаров в Ганзейском регионе, V ⅙ ласта.

Посольство ливонских городов, представлявших Ганзу, к великому князю Московскому Ивану IV 1535 года завершилось подписанием договора («крестоцелования»), который, помимо прочего, предусматривал возобновление свободного завоза в Россию ганзейской соли.

Лиспунт (lispund, lißpundt; рус. пудок) — ганзейская мера веса, ок. 8,5 кг.

Пунды и лоды — разновидности весов для взвешивания коммерческих партий товара (Witthöft Н. Der Smolensker Vertrag und die Überlieferung von Waage und Gewicht aus dem Novgoroder und dem Düna-Handelsraum // Nowgorod. Markt und Kontor der Hanse/hg. v. N. Angermann. Köln: Böhlau, 2002. S. 177–210).

Кеннинг (kenning) — обозначенный метками отрезок морского пути протяженностью 12–18 морских миль, как правило, в прибрежной зоне.

Ласт — мера сыпучих продуктов, равная ок. 2418 л или 1866 кг.

Новгородская контора, или Немецкое подворье, — одна из четырех ганзейских контор, которые являлись важнейшими элементами ганзейской логистики. Первое упоминание о нем содержится в торговом договоре 1191/1192 года. В 1498 году по приказу великого князя Ивана III Немецкое подворье было закрыто и восстановлено только в 1514 году. После пожара 1542 года оно пришло в упадок, но ряд ганзейских городов, прежде всего Ревель, всеми силами старались его вернуть.

На Любекском ганзетаге 1554 года было принято решение о сохранении Немецкого подворья в Новгороде и об отправке в связи с тем ганзейского посольства в Москву. См.: Kölner Inventar... Anh. 16. S. 373.

В первой половине XVI века на ганзетагах неоднократно поднимался вопрос о целесообразности переноса ганзейской конторы из Брюгге в Антверпен. См.: Kypta U. Von Brügge nach Antwerpen. Institutionen statt Organisationen // Hansischer Handel im Strukturwandel vom 15. zum 16. Jahrhundert. Trier, 2016. S. 165–171.

На ганзетаге 1549 года повторно после 1540 года обсуждалась проблема препятствий «гостевой торговле» «заморских» ганзейцев с русскими купцами в ливонских городах, главным образом в Ревеле. Ганзетаг постановил осенью направить послов к русскому царю с просьбой о продлении торгового мира и сохранении в Новгороде Немецкого подворья.

Стапельные товары — ганзейские товары, подлежавшие складированию и реализации в местах санкционированного товарообмена, обладавших стапельным (складским) правом.

Постановление рижского штедтетага 1551 года.

Дюнамюнде (совр. Даугавгрива) — пригород Риги в устье р. Даугавы.

На ганзетаге 1553 года

При закрытии Немецкого подворья в Новгороде в 1494 году были конфискованы ганзейские товары стоимостью в 96 тыс. марок. Вопрос об их возвращении или компенсации постоянно возникал в ходе русско-ганзейских переговоров первой половины XVI века, но так и не был разрешен.

Имеется ввиду рецесс русско-ганзейских переговоров в Нарве 1498 года. См.: Бессуднова М. Б. Специфика и динамика развития русско-ливонских противоречий в последней трети XV века. Воронеж: Научная книга, 2016. С. 297–316.

Грамота Ярослава III Ярославича, князя Новгородского (1265–1271) рижанам о свободном пути (ГВНП. № 30) или Договорная грамота Новгорода с Ригой и Любеком 1269 года о предоставлении немецким купцам свободного проезда (Грамоты Великого Новгорода и Пскова/сост. С. Н. Валк. Москва, Ленинград: АН СССР, 1949. № 32, 32).

Русско-ливонский договор 1472 года. См.: Бессуднова М. Б. Псковско-ливонские переговоры 1472–1474 гг. в свете ливонских документов из иностранных архивов // Археология и история Пскова и Псковской земли. 2014. Вып. 59. С. 257–263.

«Щрага св. Петра», или Новгородская шра (скра, шрага), — устав Немецкого подворья в Новгороде. См.: Schlüter W. Die Nowgoroder Schra in sieben Fassungen vom 13. bis 17. Jahrhundert. Dorpat, 1911. 145 S.

Контрибуции — квоты с ганзейских городов для пополнения общеганзейского денежного фонда, который расходовался на оплату общих нужд; были учреждены ганзетагом 1554 года.

«Доктор из Кёльна» — доктор права Генрих Зюдерман из Кёльна, в 1556 году был избран синдиком (координатором) Ганзы.

В середине XVI века города «заморской» Ганзы старались превратить ее в некое подобие союза, и потому на ганзетаге 1557 года 63 города провозгласили создание конфедерации, confederatio. Одним из условий ее существование было требование ко всем ее членам решать внутренние конфликты с помощью особой согласительной комиссии без обращения к внешним инстанциям См.: Iwanov I. А. Die Hanse im Zeichen der Krise: Handlungsspielräume der politischen Kommunikation im Wandel (1550–1620). Köln, 2016. S. 85–87.

Выборгская грамота — проект соглашения с магистратом Ревеля, разработанный по поручению любекского магистрата, который должен был составить основу их переговоров по «выборским плаваниям».

Обращение ливонского магистра Вильгельма фон Фюрстенберга, Риги и Ревеля с посланием к Любекскому ганзетагу 1558 года.

Формула «вязать и решать (разрешать)» в католической Европе обозначала верховную власть, принадлежащую Церкви. В протестантской Европе, где Церковь стала частью государственного аппарата, эта власть перешла в руки светских государей.

Лакены — опломбированные упаковочные мешки для стандартных отрезов импортных тканей.

Имеется в виду Первая черемисская война 1553–1557 годов в Повольжье, начало которой сопровождалось поражениями русских войск в окрестностях Свияжска и Казани (Бахтин А. Г. Первая черемисская война. 1552–1557 гг. // Марийский край в XIII–XVI веках: очерки по истории. Йошкар-Ола: МарГУ, 2012. С. 321–459).

После поражения Венгрии в битве с турками на р. Мохач в 1526 году венгерский король Янош Хуньяди признал вассальную зависимость от Османской Порты.

Требование Ивана IV о выплате населением Дерптской (Тартуской, Юрьевской) епархии «дерптской (юрьевской) дани», заявленное им ливонскому посольству в 1554 году, дало повод к началу Ливонской войны 1558–1583 годов. См.: Шаскольский И. П. Русско-ливонские переговоры 1554 г. и вопрос о ливонской дани // Международные связи России до XVII в. М.: Издательство АН СССР, 1961. С. 376–399.

На Аугсбургский рейхстаг 1559 года в качестве официального представителя Ливонии был отправлен комтур Дюнабурга (Даугавпилса) Готхард Кетлер, в недалеком будущем — последний магистр Ливонского ордена.

Регалии имперского князя были пожалованы магистру ливонского подразделения Немецкого ордена Вольтеру фон Плеттенбергу императором Карлом V Габсбургом в 1530 году.

Ганзейское пространство подразделялось на «трети» — рейнско-вестфальскую, вендско-саксонскую, к которой относился Брауншвейг, и прусско-ливонскую. См.: Puhle М. Organisationsmerkmale der Hanse // Die Hanse. Lebenswirklichkeit und Mythos. Textband zur Hamburger Hanse-Ausstellung von 1989. Lübeck, 2006. S. 198.

Земский мир (Landfriede) — пункт законодательства Священной Римской империи о запрете использования вооруженных конфликтов для разрешения внутренних противоречий под страхом имперской опалы и конфискации владений. В 1495 году рейхстаг установил «Вечный земский мир» (Ewiger Landfrieden) в качестве базового принципа сосуществования имперских сословий, что было подтверждено Аугсбургским религиозным миром 1555 года и рескриптом императора Фридриха I Габсбурга.

Яхта — легкое парусное судно нидерландского происхождения с пушечным оснащением, использовалось в морской торговле и для борьбы с пиратами.

Рецесс Любекского ганзетага, состоявшегося в 16 июня — 5 июля 15011 года см.: HR 3. Bd. 6. Leipzig: Duncker&Humblot, 1899. № 188. S. 118–149.

Рецесс Любекского ганзетага, состоявшегося в мае 1506 года см.: HR 3. Bd. 5. Leipzig: Duncker&Humblot, 1894. № 105. S.169–212.

Ранефария — разновидность несанкционированной, «авантюрной» морской торговли в Ганзейском регионе, близкая контрабанде, но, в отличие от последней, не считавшаяся криминальным видом деятельности.

Война Ганзы с Данией 1509–1512 годов.

Sprandel R. Die Konkurrenzfähigkeit der Hanse im Spätmittelalter // Hansische Geschichtsblätter. 1984. Bd. 102. S. 21–38; Henn V. bübisches Recht in den Auslandsniederlassungen der Hanse // Grundlagen für ein neues Europa. Das Magdeburger und Lübecker Recht. Köln: Vandenhoeck & Ruprecht Verlage, 2009. S. 49–66; Groth C. Hanse und Recht: eine Forschungsgeschichte. Berlin: Duncker & Humblot, 2016. 336 S.

Историю Ганзы см.: Stoob H. Die Hanse. Graz: Verlag Styria, 1995. 420 S.; Hammel-Kiesow R. Die Hanse... 128 S.; Dollinger P. Die Hanse... 655 S. (рус.: Доллингер Ф. Ганзейский союз. Торговая империя Средневековья от Лондона и Брюгге до Пскова и Новгорода. М.: Центрполиграф, 2020. 511 с.); Jcihnke С. Die Hanse... 245 S.; Graichen G., Hammel-Kiesow R. Die deutsche Hanse... 410 S.

Tiberg E. Moscow, Livonia and Hanseatic League... P. 224.

Misans I. Zusammenarbeit und Konkurrenz: Riga, Dorpat und Reval auf den livländischen Städtetagen // Genossenschaftliche Strukturen Hanse/hg. v. N. Jörn. Köln: Böhlau, 1999. S. 273–286. См. также: Angermann N. Die Stellung der livländischen Städte in der hansischen Gemeinschaft // Hansische Geschichtsblätter. 1995. Bd. 113. S. 111–125; Misäns I. Alt-Livland und die Hanse // Die baltischen Staaten im Schnittpunkt der Enticklungen. Vergangenheit und Gegenwart/hg. v. C. Goehrke. Basel: Schwabe Verlag, 2002. S. 35–45.

Бессуднова M. Б. «Необычная торговля» как фактор видоизменения русско-ганзейских отношений в XV — начале XVI века. С. 1–7.

Attman А. The Russian and Polish markets in international trade, 1500–1650. Göteborg, 1973. 232 p.; Sprandel R. Die Konkurrenzfähigkeit der Hanse im Spätmittelalter // Hansische Geschichtsblätter. 1984. Bd. 102. S. 21–38; Бессуднова M. Б. Русско-ганзейская торговля первой половины XVI века. Санкт-Петербург: Евразия, 2021. С. 64–87.

Hammel-Kiesow R. Die Hanse als kaufmännisch-städtische Interessenvertretung... S. 188, 196.

Höhn Ph. Pluralismus statt Homogenität... S. 261–290.

Jcihnke C. Mit Strukturen von gestern auf Märkte von morgen? Hansische Kaufleute und deren Handelsorganisation an der Wende vom 15. zum 16. Jahrhundert // Hansischer Handel im Strukturwandel vom 15. zum 16. Jahrhundert/hg. v. R. Hammel-Kiesow.. Trier: Porta Alba Verlag, 2016. S. 101–136.

Postei R. eyne gans nye ferlicke secte — die Hansestädte und die Reformation // Der Kaufmann und der liebe Gott: zu Kommerz und Kirche in Mittelalter und früher Neuzeit/hg. v. A. Graßmann. Trier: Porta Alba Verlag, 2009. S. 131–146.

Hammel-Kiesow R. Die Hanse... S. 98–108; Selzer S. Die mittelalterliche Hanse. Darmstadt: WBG Verlag, 2010. S. 104–121; Jahnke C. Die Hanse... S. 102–110; Graichen G., Hammel-Kiesow R. Die deutsche Hanse... S. 341–360; Iwanov I. A. Die Hanse im Zeichen der Krise: Handlungsspielräume der politischen Kommunikation im Wandel (1550–1620). Köln, 2016. 419 S.

Fahnke С. Lübeck and the Hanse: a queen without its body // The Routledge handbook of maritime trade around Europe 1300–1600. Routledge: Taylor&Francis, 2017. S. 231–247.

Postei R. Warum ging die Hanse zugrunde?.. S. 133–142.

Puhle M. Organisationsmerkmale der Hanse // Die Hanse. Lebenswirklichkeit und Mythos. Bd. 1/hg. v. J. Bracker. Lübeck: Schmidt-Römhild, 2006. S. 196–201.

Наибольший провал объемов продаж в любекской торговли приходился на 1492–1496 годы, затем начинается период стагнации, после чего, 1520–1530-х годах, начался ее медленный подъем (Hammel-Kiesow R. Hansischer Seehandel und wirtschaftliche Wechsellagen: Der Umsatz im Lübecker Hafen in der zweiten Hälfte des 14. Jahrhunderts, 1492–1496 und 1680–1682 // Der hansische Sonderweg? Beiträge zur Sozial- und Wirtschaftsgeschichte der Hanse/hg. v. S. Jenks. Köln: Böhlau, 1993. S. 77–93).

Mickwitz G. Aus Revaler Handelsbüchern. Zur Technik des Ostseehandels in der ersten Hälfte des 16. Jahrhunderts. Helsinki: Soc. Scientiarum Fennica, 1938. S. 25–26.

Angermann N. Livland im ausgehenden Mittelalter // Wolter von Plettenberg, der größte Ordensmeister Livlands/hg. v. N. Angermann. Lüneburg: Nordostdeutsches Kulturwerk, 1985. S. 15–16.

Jenks S. Das hansische Gästerecht // Hansische Geschichtsblätter. Bd. 114. 1996. S. 2–60.

Hollihn G. Die Stapel- und Gästepolitik Rigas... S. 169.

Hammel-Kiesow R. Die Hanse... S. 94–97.

Tiberg E. Moskau, Livland und Hanse 1487 bis 1547 // Hansische Geschichtsblätter. 1975. Bd. 93. S. 51; Бессуднова M. Б. Русско-ганзейская торговля первой половины XVI века... С. 234–263.

Запрет «выборгских плаваний» в формате рецессов 1447 и 1470 годов был подтвержден на Любекском ганзетаге 1518 года (HR 3. Bd. 7. № 108, § 133) и на ганзетаге в Штральзунде 1523 года (HR 3. Bd. 8. № 189).

Stockhusen S. Die Fernhandelsgeschäfte der Mitglieder der Lübecker Krämerkompanie am Beispiel der Lübecker Pfundzollbücher aus den Jahren 1492 bis 1496 // Hansegeschichte als Regionalgeschichte/hg. v. O. Auge. Frankfurt а. M.: Peter Lang. S.349–372.

Vogelsang R. Salz und Korn. Zum Revaler Handel im 15. Jahrhundert // Acta Baltica. 1974. Bd. 14. S. 135–172; Witthöft H. Der Export Lüneburger Salzes in den Ostseeraum während der Hansezeit // Die Hanse und der deutsche Osten/hg. v. N. Angermann. Lüneburg: Nordostdeutsches Kulturwerk, 1990. S. 41–65; Henn V. Der hansische Handel mit Nahrungsmitteln // Nahrung und Tischkultur im Hanseraum/hg. v. G. Wiegelmann. Münster: Waxmann Verlag, 1996. S. 23–48.

Vogelsang R. Salz und Korn... S. 151.

Vogelsang R. Salz und Korn... S. 146. См. также: Wolf Th. Befrachtung und Umschlag // Die Hanse — Lebenswirklichkeit und Mythos; Textband zur Hamburger Hanse-Ausstellung von 1989/hg. v. J. Bracker. 4. Aufl. Lübeck: Schmidt-Römhild, 2006. S. 783, 785–786.

Mickwitz G. Aus Revaler Handelsbüchern... S. 53.

Wolf Th. Tragfähigkeiten, Ladungen und Maße im Schiffsverkehr der Hanse: vornehmlich im Spiegel Revaler Quellen. Köln: Böhlau, 1986. S. 60.

Vogelsang R. Salz und Korn... S. 146.

Кивимяэ Ю. Ревель — Любек — Амстердам: торговый треугольник накануне Ливонской войны (1554–1557) // Цивилизация Северной Европы: Средневековый город и культурное взаимодействие. Москва: Наука, 1992. С. 125.

Vogelsang R. Salz und Korn... S. 140.

Stark W. Über Techniken und Organisationsformen des hansischen Handels... S. 192–193.

North М. Die Niederlandisierung des Ostseeraumes // Nordosteuropa als Geschichtsregion: Beiträge des III. Internationalen Symposiums zur deutschen Kultur und Geschichte im europäischen Nordosten vom 20.–22. September 2001 in Tallinn (Estland)/hg. v. J. Hackmann. Lübeck: Schmidt-Römhild. 2006. S. 368–377.

Бессуднова М. Б. Специфика и динамика развития русско-ливонских противоречий в последней трети XV века. Воронеж: Научная книга, 2016. С. 64. Стремление ливонского бюргерства обособить «дела купцов» от государственной политики впервые обозначилось примерно в 1350 году (Johannsen Р. Die Bedeutung der Hanse für Livland // Hansische Geschichtsblätter. Bd. 65/66.1940/41. S. 42), но актуальность приобрело лишь в XV веке (Arbusow L. Die Frage nach der Bedeutung der Hanse für Livland // Deutsches Archiv für Erforschung des Mittelalters. 1944. Bd. 7. S. 234).

Wernicke H. Von Rechten, Freiheiten und Privilegien. Zum Wesen und zur Dynamik in der Hanse // Beiträge zur hansischen Kulturgeschichte/hg. v. H. Wernike. Köln: Böhlau, 1998. S. 283–297.

Tiberg E. Moscow, Livonia and the Hanseatic League... P. 64–66. См. также: Selart A. Waffenembargo in den nördlichen Kreutzzügen im 13. Jahrhundert // Ene vruntlike tohopesate: Beiträge zur Geschichte Pommerns, des Ostseeraums und der Hanse: Festschrift für Horst Wernicke zum 65. Geburtstag/hg. v. S. Birli. Hamburg: Verlag Dr. Kovac, 2016. S. 549–558.

Бессуднова M. Б. Русско-ганзейская торговля первой половины XVI века... С. 120–151. См. также: Kivimäe J. Narva und Ivangorod. Handel und Politik an der Schwelle der Frühneuzeit // Die Deutschen in der UdSSR in Geschichte und Gegenwart. Ein internationaler Beitrag zur deutsch-sowjetischen Verständigung/hg. v. I. Fleischhauer. Baden-Baden: Nomos Verlagsgesellschaft, 1990. S. 17–27.

Kivimäe J. Zwischen Reval und Lübeck. Die Narva-Frage in der Handelspolitik der späten Hansezeit // «Hansisch» oder «nicht hansisch». Das Beispiel der kleinen Städte und Livlands in der Hanse/hg. v. J. Kreem. Wismar: Callidus, 2019. S. 57–74.

Зольдат К. Балтика, Россия и английская торговля в XVI веке. Почему в XVI веке англичане приплыли в Россию не через Балтику, а через Белое море? // Балтийский вопрос в конце XV–XVI вв. М.: Квадрига, 2010. С. 50.

Köhler М. Die Narvafahrt. Mittel- und westeuropäischer Russland handel 1558–1581. Hamburg: Dr. Kovac Verlag, 2000. 127 S.

Служба в качестве гезелле помогала будущему купцу приобрести необходимый опыт, обзавестись деловыми связями и занять место в пределах ганзейской «сети», как это показал на примере своего далекого предка Германа, купца из Ревеля, Хайнс фон цур Мюлен (Mühlen Н. v. z. Reval vom 16. bis 18. Jahrhundert. Gestalten und Generationen eines Ratsgeschlechts. Köln: Böhlau, 1985. S. 1–49).

Schröder I. Der Beitrag der Sprachgeschichtsforschung zu einer Hansegeschichte in der Region // Hansegeschichte als Regionalgeschichte/hg. v. O. Auge. Frankfurt а. M.: Peter Lang, 2014. S. 173–186.

Jenks S. War die Hanse kreditfeindlich? // Vierteljahrschrift für Sozial- und Wirtschaftsgeschichte. 1982. Bd. 69. S. 326.

Хорошкевич А. Л. Кредит в русской внутренней и русско-ганзейской торговле XIV–XV веков // История СССР. 1977. № 2. С. 125–140; Choroskevic A. L. Der Kredit im Hansehandel mit Pleskau nach Materialien des Gespräch- und Wörterbuches von Tönnies Fonne // Nowgorod. Markt und Kontor der Hanse/hg. v. N. Angermann, K. Friedland. Köln: Böhlau, 2002. S. 211–226; Baлеров А. В. Кредит в русско-немецкой торговле XIII–XV вв. // Вестник Санкт-Петербургского государственного университета. Сер. 5: Экономика. 2011. № 3. С. 100–114; Колосницин П. П. Деревянные крединые («долговые») бирки в средневековых письменных источниках // Археология и история Пскова и Псковской земли. Москва, Псков: Институт археология РАН, 2017. № 32 (62). С. 223–229.

Бессуднова М. Б. Ганзейская торговля Пскова первой половины XVI века по материалам Архива ганзейского города Любека // Археология и история Пскова и Псковской земли. Вып. (36)66. Псков, 2022. С. 144–154.

Tiberg Е. Moskau, Livland und Hanse 1487 bis 1547... S. 64–66.

Fahnke С. Globalisierung in der Vormoderne... S. 33–40.

Fahnke С. Das Verhältnis der skandinavischen Städte zur Hanse // Von Hamburg nach Java. Studien zur mittelalterlichen, neuen und digitalen Geschichte. Festschrift zu Ehren von Jürgen Sarnowsky/hg. v. J. Burgtorf. Göttingen: Vandenhoeck & Ruprecht Verlage, 2020. S. 115–133.

Witthöft H. Zeichen, Verpackung, Maß/Gewicht und Kommunikation im hansischen Handel // Der hansische Sonderweg? Beiträge zur Sozial- und Wirtschaftsgeschichte der Hanse/hg. v. S. Jenks. Köln: Böhlau, 1993. S. 212–214.

HR 3. Bd. 7. № 157. S. 360.

Schnall U. Navigation in hansischer Zeit // Die Hanse — Lebenswirklichkeit und Mythos; Txtband zur Hamburger Hanse-Ausstellung von 1989/hg. v. J. Bracker. Lübeck: Schmidt-Römhild, 2006. S. 776–777.

Выдержки из рецесса см.: Hollihn G. Die Stapel- und Gästepolitik Rigas in der Ordenszeit (1201–1562). Ein Beitrag zur Wirtschaftsgeschichte Rigas in der Hansezeit // Hansische Geschichtsblätter. 1935. Bd. 60. S. 190–198.

Пятидесятница, Духов день — 50 день после Пасхи.

Tallinna Linnaarhiiv. 230. 1. BE 15(2), fol. 411.

AHL. ASA Externa: Ruthrnica (1.1–3.2/16). № 1, fol. 33.

Burkhardt М. Kontors and Outpost // А Companion to the Hanseatic League. Leiden: Brill, 2015. S. 127–161. О Немецком подворье см.: Angermann N. Deutsche Kaufleute im mittelalterlichen Novgorod und Pleskau // Deutsche im Nordosten Europas/hg. v. H. Rothe. Köln: Böhlau, 1991. S. 59–86; Choroskevic A. L. Der deutsche Hof in Novgorod und die deutsche Herberge (Fondaco dei Tedeschi) in Venedig im 13./14. Jahrhundert. Eine vergleichende Vorstudie // Träger und Instrumentarien des Friedens im hohen und späten Mittelalter/hg. v. J. Fried. Sigmaringen: Thorbecke Jan Verlag, 1996. S. 67–87; Рыбина E. А. Новгород и Ганза. Москва: Рукописные памятники Древней Руси, 2009. 320 с.

Бессуднова М. Б. Специфика и динамика развития русско-ливонских противоречий... С. 207–221.

Бессуднова М. Б. Русско-ганзейская торговля первой половины XVI века... С. 30–63.

Казакова Н. А. Русско-ливонские и русско-ганзейские отношения. Конец XIV — начало XVI в. Ленинград: Наука, 1975. С. 320.

Dreyer A. Die lübisch-livländischen Beziehungen zur Zeit des Unterganges livländischer Selbständigkeit. 1551–1563. Lübeck: Max Schmidt, 1912. S. 1–14; Tiberg E. Moscow, Livonia and the Hanseatic League...; Бессуднова M. Б. Русско-ганзейская торговля первой половины XVI века...

Толкачёв М. В. Взаимоотношения России с Ганзой в период правления Федора Иоанновича и Бориса Годунова... С. 10–11; Iwanow I. А. Die hansische Gesandschaft nach Moskau von 1603 // Bilder der Macht in Mittelalter und Neuzeit. Byzanz — Okzident — Rußland/hg. v. О. G. Oexle. Göttingen: Vandenhoeck & Ruprecht, 2007. S. 475–506.

Бессуднова M. Б. Новгородская контора Ганзы в торговой стратегии Ревеля первой трети XVI в. // Петербургские славянские и балканские исследования. 2019. Вып. 2 (26). С. 159–172.

Fahnke С. Pfundzollrechnungen im Ostseeraum. Bestand und Fragen der Auswertung // Die preußischen Hansestädte und ihre Stellung im Nord- und Ostseeraum. Torun, 1998. S. 153–170.

HR 3. Bd. 5. № 541, § 42.

Казакова H. А. Русско-ливонские и русско-ганзейские отношения... 359 с.

Клейненберг И. Э. Серебро вместо соли. Элементы раннего меркантилизма во внешнеторговой политике Русского государства конца XV — начала XVI века // История СССР. 1977. № 2. С. 115–119.

Postei R. Warum ging die Hanse zugrunde?.. S. 133–142. См. также: Holbach R. Hansestädte und Landesherren. Eine Einführung // Hansestädte und Landesherrschaft/hg. v. R. Holbach. Wismar:, 2020. S. 1–18.

Бессуднова M. Б. Русско-ганзейская торговля первой половины XVI века... С. 152–182.

О сохранении контор говорилось на ганзетагах 1518 (HR 3. Bd. 7. № 56, § 2), 1519 (HR 3. Bd. 7. № 197, § 42) и 1521 годов (HR 3. Bd. 7. № 413, § 51).

Kypta U. Von Brügge nach Antwerpen. Institutionen statt Organisationen // Hansischer Handel im Strukturwandel vom 15. zum 16. Jahrhundert/hg. v. R. Hammel-Kiesow. Trier: Porta Alba Verlag, 2016. S. 165–171.

О ганзейских конторах см.: Dollinger Р. Die Hanse... S. 124–136; Heim V. Die Hansekontore und ihre Ordnungen // Hansisches und hansestädtisches Recht/hg. v. A. Cordes. Trier: Porta Alba Verlag, 2008. S. 15–39; Graichen G., Hammel-Kiesow R. Die deutsche Hanse... S. 247–286; Wubs-Mrozewicz J. The medieval Hanse: groups and networks of traders. The case of the Bergen Kontor (Norway) // Gentes de mar en la ciudad atlantica medieval/ed. J.-A. Solorzano Telechea. La Rioja, 2012. P. 213–234; Heim V. dat wie up dat gemelde kunthoer tho Brügge... eyn kleyn upmercken gehat und noch hebben...". Neue Forschungen zur Geschichte des Brügger Hansekontors // Hansische Geschichtsblätter Bd. 132. 2014. S. 1–46; Jahnke C. Die Hanse... S. 132–160; Burkhardt M. Kontors and Outpost // A Companion to the Hanseatic League. Leiden: Brill, 2015. S. 127–161; Iwanov I. A. Die Hanse im Zeichen der Krise... S. 38–40; Zoomer E. Representing the Hanse? The involvement of the London Kontor and Hanseatic community in Chancery court proceedings, c. 1368–1545 // Normativa у autoridad en la ciudad medieval atlantica, у mäs allä. 2022. S. 117–138.

HR 3. Bd. 7. № 9, § 3.

Лесников М. П. Ганзейская торговля пушниной в начале XV века // Ученые записки Московского городского педагогического института. 1948. Т. 8. С. 61–93; Lesnikov М. Р. Der hansische Pelzhandel zu Beginn des 15. Jahrhunderts // Hansische Studien. Heinrich Sproemberg zum 70. Geburtstag/hg. v. G. Heitz. Berlin: De Gruyter, 1961. S. 219–272.

HR3. Bd. 7. № 413, § 228d.

HR 3. Bd. 5. № 470; HR 3. Bd. 7. № 39, 58; HR 3. Bd. 8. № 21, § 2, 94, 127, 201, 203, 467, 516; HR 3. Bd. 9. № 137, 588.

HR 3. Bd. 7. № 413, §§ 207–209.

Русско-ливонские акты... № 369. S. 324–344.

Каштанов С. M. Договор России с Ливонией 1535 г. // Проблемы источниковедения. М., 2006. Т. 12 (1). С. 167–299.

Revaler Regesten. Bd. 1: Beziehungen der Städte Deutschlands zu Reval in den Jahren 1500–1807. hrsgv. R. Seeberg-Elverfeldt. Göttingen, 1966. 477 s. № 74.

В письме магистрата Дерпта в Любек от 26 декабря 1543 года говорится, что подворье было подожжено и ограблено новгородцами (AHL. ASA. Externa Hanseatica: Ruthenica (1.1–3.2/16), № 21, № 65, fol. 159v.–160v.).

Бессуднова М. Б. Русско-ганзейская торговля первой половины XVI века... С. 302–308.

AHL. ASA. Externa Hanseatica: Ruthenica (1.1–3.2/16), № 21/66, fol. 161v.

AHL. ASA. Externa Hanseatica: Ruthenica (1.1–3.2/16), № 21/69, fol. 1v.–1v.

B 1548 году Ханс Шлитте, состоявший на службе у Ивана IV, был направлен им в Германию для вербовки мастеров и ученых, которых обычно отправляли в Россию через Любек (Rusakovsky О. Das erste russische Militärrecht für fremde Söldner? Die kriegsorganisatorische Dokumentation von Hans Schlitte in der Überlieferung des Bayerischen Staatsarchivs // Militär und Gesellschaft in der Frühen Neuzeit. 2017. Vol. 19. № 1. S. 11–45).

Филюшкин А. И. Прочтение титула правителей Русского государства в XV–XVI вв. на международной арене // Труды кафедры истории России с древнейших времен до XX века. Т. 1. Санкт-Петербург: СПбГУ, 2006. С. 557–575.

Рецесс ганзетага в Любеке, 25 июля 1549 года (TLA. 230. ВЕ (Hansa) 9, fol. 319v.).

Postei R. Warum ging die Hanse zugrunde?.. S. 136.

Kölner Inventar... Anh. 12. S. 355, § 15.

HR 4. Bd. 2. № 91, § 3; 92, § 4a; Kölner Inventar... S. 315. Cm. также: Kypta U. Von Brügge nach Antwerpen... S. 165–171.

Kölner Inventar... Anh. 12. S. 367.

Kölner Inventar... Anh. 12. S. 363.

Kölner Inventar... Anh. 16. S. 373.

Choroskevic A. L. Der Handel Rigas mit Polozk im 14./15. Jahrhundert. Nach den Polocker Urkunden // Fernhandel und Handelspolitik der baltischen Städte in der Hansezeit. Beiträge zur Erforschung mittelalterlicher und frühzeitlicher Handelsbeziehungen und — wege im europäischen Rahmen/hg. v. N. Angermann. Lüneburg: Nordostdeutsches Kulturwerk, 2001. S. 137–155.

Bessudnova М. Der Russlandhandel Lübecks im Pamphlet "Kurzer Bericht undt Information der Hansischen von alters hero auf Liefland und Russlandt gebrauchter Sigilation, Gewerb und Hantirung" von 1571 aus dem Stadtarchiv Tallinn // Acta Historica Tallinnensia. 2017. Vol. 23. S. 49–64; Бессуднова M. Б. «Краткое повествование о плаваниях ганзейцев в Ливонию и Россию» из Таллиннского городского архива // Вспомогательные и исторические дисциплины. Т. 33. СПб.: Санкт-Петербургский институт истории РАН, 2015. С. 9–28.

Иван IV располагал такой информацией и, по-видимому, использовал ее при объявлении Ливонии войны в конце 1557 года, заявив, что неисполнение ливонцами мирного соглашения 1554 года, помимо прочего, касалось нарушения ими положения о свободной торговле с его подданными в Ливонии (Monumenta Livoniae Antiqua. Bd. 5. Riga: Eduard Franzen Verlag, 1847. № 184. S. 509, 511).

Бессуднова М. Б. Специфика и динамика развития русско-ливонских противоречий... С. 297–316.

Грамота Ярослава III Ярославина, князя Новгородского рижанам о свободном пути (Грамоты Великого Новгорода и Пскова/сост. С. Н. Валк. Москва, Ленинград: АН СССР, 1949. № 30) или Договорная грамота Новгорода с Ригой и Любеком 1269 года о предоставлении немецким купцам свободного пути (Грамоты Великого Новгорода и Пскова... № 32).

Текст русско-ганзейского торгового мира 1472 года не сохранился. Н. А. Казакова полагает, что он был заключен по образцу перемирия 1466 года (HR 2. Bd. 6. № 583–584) (Казакова Н. А. Русско-ливонские и русско-ганзейские отношения. Конец XIV — начало XVI в. Ленинград: Наука, 1975. С. 126).

Бессуднова М. Б. Специфика и динамика развития русско-ливонских противоречий... С. 207–221.

Kölner Inventar... Anh. 16. S. 371; Hildebrand... S. 654.

Tiberg E. Moscow, Livonia and Hanseatic League 1487–1550. Stockholm: Almqvist & Wikseil International, 1995. P. 225; Попов B. E., Филюшкин А. И. Русско-ливонские договоры 1554 г. // Studia Slavica et Balcanica Petropolitana. 2010. № 1. C. 109–130.

Herder-Geisdoiff Е. Riga als Handelsmetropole des Ostseeraums in der Frühen Neuzeit, 16.–18. Jahrhund // Riga und der Ostseeraum: von der Gründung 1201 bis in die Frühe Neuzeit/hg. v. I. Misans. Marburg a. d. Lahn: Verlag Herder-Institut, 2005. S. 261–294.

AHL. ASA. Externa Hanseatica: Ruthenica (1.1–3.2/16), № 21, № 72, fol. 182v.–184r.

ibid., fol. 182r.–183v.

Бессуднова М. Б. Русско-ганзейская торговля первой половины XVI века... С. 153–162.

Инструкция ратманам Ревеля на ландтаг и штедтетаг в Руене и Ревеле, конец февраля 1526 года (HR 3. Bd. 9. № 284).

ibid.

AHL. ASA. Externa Hanseatica: Ruthenica (1.1–3.2/16), № 21, № 72, fol. 183v.–183r.

Имеется в виду Первая черемисская война 1552–1557 годов в Повольжье, начало которой сопровождалось поражениями русских войск в окрестностях Свияжска и Казани (Бахтин А. Г. Первая черемисская война. 1552–1557 гг. // Марийский край в XIII–XVI веках: очерки по истории. Йошкар-Ола: МарГУ, 2012. С. 321–459).

АНL. ASA. Externa Hanseatica: Ruthenica (1.1–3.2/16), № 21, № 72, fol. 183r.–184v.

Ibid.

Iwanov I. A. Die Hanse im Zeichen der Krise... S. 194.

Первым новгородско-ганзейскую «старину» подтвердил своей «золотой грамотой» Иван III сразу после присоединения Новгорода к Московскому государству в 1478 году (HUB. Bd. 11. № 102. S. 67).

Iwanov I. А. Hansische Niederlassungen in Russland um 1600 // Hansische Geschichtsblätter Bd. 133. 2015. S. 163–182; Бессуднова M. Б. Посольский отчет Захарии Мейера 1587 года // Вестник Санкт-Петербургского университета. История. 2021. Т. 66. Вып. 4. С. 1349–1378.

Schlüter W. Die Nowgoroder Schra in sieben Fassungen vom 13. bis 17. Jahrhundert. Dorpat, 1911. 145 S.; IV скра (в переводе И. Э. Клейнеберга) // Рыбина Е. А. Новгород и Ганза. Москва: Рукописные памятники Древней Руси, 2009. С. 273–298.

Höhn Ph. Pluralismus statt Homogenität... S. 264.

Ibid. S. 262–265.

Burkhard M. Die Ordnungen der vier Hansekontore Bergen, Brügge, London und Novgorod // Das Hansische Kontor zu Bergen und die Lübecker Bergenfahrer. International Workshop Lübeck 2003/hg. v. A. Graßmann. Lübeck: Schmidt-Römhild, 2005. S. 58–77; Henri V. Die Hansekontore und ihre Ordnungen // Hansisches und hansestädtisches Recht/hg. v. A. Cordes. Trier; Porta Alba Verlag, 2008. S. 15–39.

Johansen Р. Der hansische Rußlandhandel, insbesondere nach Novgorod, in kritischer Betrachtung // Die deutsche Hanse als Mittler zwischen Ost und West. Köln: 1963. S. 46–51. См. также: Harder-Gei'sdorff E. Hansische Handelsgüter auf dem Großmarkt Novgorod (13.–17. Jh.): Grundstrukturen und Forschungsfragen // Novgorod — Markt und Kontor der Hanse/hg. v. N. Angermann. Köln: Böhlau, 2002. S. 133–156.

C развитием товарного производства в западных новгородских землях связан рост натуральных оброков льном, развитие крестьянских соляных промыслов, увеличение числа рядков, торгавных поселений непашенных людей // Аграрная история Северо-Запада России. Вторая половина XV начало XVI вв./ред. А. Л. Шапиро. Ленинград: Наука, 1971. С. 310–333.

Казакова Н. А. Малоизвестные источники о русско-прибалтийской торговле... С. 269–276.

Niitemaa V. Die Binnenhandel in der Politik der livländischen Städte im Mittelalter. Helsinki: Suomalainen tiedeakatemia, 1952. 379 S.

Tiberg E. Moskau, Livland und Hanse... S. 17–27.

Jenks S. Zum hansischen Gästerecht... S. 3–56.

Jcihnke C. The trade between Slesvig/Lübeck and Novgorod c.1050 until c.1450 // Monetisation and Commercialisation in the Baltic Sea, 1050–1450/ed. D. Adamczyk. Routledge: lst. P. 63–76.

Бессуднова M. Б. Экспорт ганзейского серебра в первой половине XVI в. и судьба новгородского Немецкого подворья // Электронный научно-образовательный журнал «История». 2021. Т. 12. № 12(2) (110).

Бессуднова М. Б. «Необычная торговля» как фактор видоизменения русско-ганзейских отношений в XV — начале XVI века. С. 1–7.

Бессуднова М. Б. Специфика и динамика развития русско-ливонских противоречий... С. 222–244.

Stockhusen S. Die Fernhandelsgeschäfte der Mitglieder der Lübecker Krämerkompanie... S. 349–372.

Бессуднова М. Б. Мариенбургская дорога как пример переформатирования ганзейских коммуникаций // Вестник СПбГУ. История. 2024. Вып. 2 (в печати).

Angermann N. Die Stellung der livländischen Städte in der hansischen Gemeinschaft // Hansische Geschichtsblätter. 1995. Bd. 113. S. 122.

AHL. ASA. Externa Hanseatica: Ruthenica (1.1–3.2/16), № 21, fol. 36–37.

АНЬ. ASA. Externa Hanseatica: Ruthenica (1.1–3.2/16), № 21, fol. 58.

Магистрат Любека в Дерпт, 6 июня 1542 года (АНЬ. ASA. Externa Hanseatica: Ruthenica (1.1–3.2/16), № 21, fol. 59).

Бессуднова M. Б. Русско-ганзейские отношения первой половины XVI века... С. 145–146.

См.: Переписка любекского купца Германа Зикмана по поводу купленных им в Нарве при посредничестве гезелле Керстена (Кристиана) Дойтена товаров и их задержания по иску нарвца Тённиса Пеперзака, 1547–1548 годы (Бессуднова М. Б. Русско-ганзейские отношения первой половины XVI века... С. 404–423).

Бессуднова М. Б. Русско-ганзейские отношения первой половины XVI века... С. 404–423.

Dahlbäck G. Eisen und Kupfer, Butter und Lachs: Schwedische Produkte im hansischen Handel // Vergleichende Ansätze in der hansischen Geschichtsforschung/hg. v. W. Frischmann. Trier: Porta Alba Verlag, 2002. S. 163–173.

Сакса А. И. Выборг и новгородская торговля на Балтике во второй половине XIV–XV вв. // Новгород и Новгородская земля: история и археология. Вып. 30. Великий Новгород: Санкт-Петербург, 2016. С. 232–238.

HR 3. Bd. 5.№ 43, § 12.

В одной из предыдущих публикаций я использовала для обозначения ранефареров термин «лодочники», поскольку при определении понятия ранефарии не смогла найти подходящего русского термина, восходящего к средненижненемецкому rennen или rönnen (быстро ездить, действовать наездами, используя легкие средства передвижения). Термин «контрабанда», который чаще всего употребляется в связи с ранефарией, представляется не вполне корректным, поскольку в отсутствие прямых запретов, как правило, во время войн, ранефария была вполне легальным предприятием, неотъемлемой частью «необычной торговли» (Бессуднова М. Б. Русско-ганзейские отношения первой половины XVI века... С. 68–69).

Deardorff N. R. English trade in the Baltic during the reign of Elizabeth. Philadelphia: University of Pennsylvania, 1912. P. 245–250.

Dencker R. Finnlands Städte und hansischen Bürgertum (bis 1471) // Hansische Geschichtsblätter. 1959. Bd. 77. S. 13–93; Angermann N. Die Hanse und der Finnische Meerbusen im Mittelalter // Europa der Regionen. Der Finnische Meerbusen: Esten, Deutsche und ihre Nachbarn (Colloquia Baltica 11)/hg. v. K. Brüggemann. München: Peter Lang. 2007. S. 13–30; Сакса А. И. Выборг и новгородская торговля на Балтике во второй половине XIV–XV вв... С. 232–238; Jahnke С. Das Verhältnis der skandinavischen Städte zur Hanse // Von Hamburg nach Java. Studien zur mittelalterlichen, neuen und digitalen Geschichte. Festschrift zu Ehren von Jürgen Sarnowsky/hg. v. J. Burgtorf. Göttingen: Vandenhoeck & Ruprecht Verlage, 2020. S. 115–133.

B рецессе ганзетага 1559 года значится: «По поводу подвоза в Выборг было решено, чтобы [любечанам] туда ничего не привозить и не вывозить оттуда за исключением соли, как в их городе [Любеке] было в обыкновении» (AHL. ASA. Externa Hanseatica: Livonica (1.1–3.2/11). № 28, fol. 33v.–33r.).

Отдельные моменты подобного предпринимательства, связанные с крестьянской морской торговлей, исследовала Н. А. Казакова (Казакова Н. А. Малоизвестные источники о русско-прибалтийской торговле... С. 269–276).

АНL. ASA. Externa Hanseatica: Ruthenica (1.1–3.2/16). № 74, fol. 198v.–204v.

Рецесс ганзетага в Любеке, 16 июня — 5 июля 1511 года (HR 3. Bd. 6. № 188).

Köhler М. Die Narvafahrt... S. 47–53.

Vogtherr H.-F. Die lübisch-schwedischen Verhandlungen in Kalmar 1541. Protokoll eines Scheiterns // Hanse und Stadt: Akteure, Strukturen und Entwicklungen im regionalen und europäischen Raum. Festschrift für Rolf Hammel-Kiesow zum 65. Geburtstag/hg. v. M. Hundt. Lübeck: Schmidt-Römhild, 2014. S. 207–215.

Kölner Inventar... S. 395.

Письмо магистрата Дерпта в Ригу, 18 августа 1557 года (Bienemann F. Briefe und Urkunden zur Geschichte Livlands in den Jahren 1558–1562. Riga: N. Kimmei, 1865. Bd. 1. № 15. S. 12).

Bienemann F. Briefe und Urkunden zur Geschichte Livlands in den Jahren 1558–1562. Riga: N. Kimmei, 1867. Bd. 2. № 200, 201.

Bienemann F. Briefe und Urkunden... Bd. 2. № 200a. S. 227–228.

Köhler M. Die Narvafahrt... S. 28.

Bienemann F. Briefe und Urkunden... Bd. 2. № 202.

Flonoe В. E., Филюшкин А. И. «Война коадъюторов» и Позвольские соглашения 1557 г. // Studia Slavica et Balcanica Petropolitana. 2009. № 2. C. 151–184.

Бессуднова М. Б. К вопросу о предыстории Ливонской войны: Продолжение дневника ливонского посольства 1557 г. в шведском Государственном архиве // Studia Slavica et Balcanica Petropolitana. 2012. Вып. 1. С. 153–172.

Schirretг К. v. Quellen zur Geschichte des Untergangs livländischer Selbständigkeit: Aus dem schwedischen Reichsarchive zu Stockholm. Bd. 1. Reval: Franz Klüge Verlag, 1861. № 1. S. 6.

Dreyer A. Die lübisch-livländischen Beziehungen... S. 22.

Kölner Inventar... S. 418, 421, 433.

Schirren K. v. Quellen zur Geschichte des Untergangs livländischer Selbständigkeit... Bd. 2. Reval: 1863. № 282. S. 329–330.

Шмальканденская война 1530–1555 годов — важный этап Реформации в Германии, который завершился утверждением Аугсбургского религиозного мира и секуляризацией церкви в немецких княжествах.

Schmidt G. Städtehanse und Reich im 16. und 17. Jahrhundert  //  Niedergang oder Übergang? Zur Spätzeit der Hanse im 16. und 17. Jahrhundert/hg. v. A. Graßmann. Köln: Böhlau, 1998. S. 32.

Аугсбургский религиозный мир 1555 года — договор, подписанный императором Карлом V Габсбургом и немецкими князьями, закрепивший за ними право проводить в своих владениях реформацию церкви по принципу «чья власть, того и вера».

Schipmann J. L. Hanse und Reich im späten Mittelalter und in der frühen Neuzeit: wie kaiserfern war die Hanse wirklich? // Blätter für deutsche Landesgeschichte. 2009/2010. Bd. 145/146. S. 95–111; Postei R. Späte Hanse und Altes Reich // HGB11.2011. Bd. 129. S. 153–169.

HR 3. Bd. 9. № 131. S. 209.

Бессуднов Д. A. Protectores et conservatores. Ливонская политика Ягеллонов в XVI веке. Санкт-Петербург: Евразия, 2023. 320 с.

Подберезкин Ф. Д. «Избывая даней прародителей»: вопрос о лене и дани в отношениях Великого Княжества Московского и Священной Римской империи с Ливонией (XV — первая половина XVI в.) // Studia historica Europae orientalis. 2019. Вып. 12. С. 126–142.

Земский мир (Landfriede; constitutio pacis, pax instituta) — правовая норма Священной Римской империи, запрещавшая междоусобицы (файды), грабежи, захваты, осады и другое использования вооруженного насилия под страхом императорской и имперской опалы, утраты «всех милостей, привилегий и прав». Известна с XII века, неоднократно подтверждалась; в 1495 году император Максимилиан Габсбург провозгласил «вечный мир» на тех же условиях (Mohrmann W.-D. Der Landfriede im Ostseeraum während des späten Mittelalters. Kallmünz: Michael Lassleben 1972. 302 S.).

Fritze К., Krause G. Seekriege der Hanse: Das erste Kapitel deutscher Seekriegsgeschichte. Berlin: Siegler Verlag, 1997. S. 147–154.

Iwanov I. А. Die Hanse im Zeichen der Krise... S. 52 etc.

Die Reisen von Samuel Kiechel. Stuttgart: Literarischer Verein, 1866. 484 S.

Kürtzer Bericht undt Information der hansischen von alters her auf Lieflandt und Rußlandt gebrauchter Sigillation, gewerb undt hantirung // Tallinna Linnaarhiiv. F. 230. BD 27. Fol. 1v.–2r.

Bessudnova M. Der Russlandhandel Lübecks im Pamphlet "Kurzer Bericht undt Information der Hansischen von alters hero auf Liefland und Russlandt gebrauchter Sigilation, Gewerb und Hantirung" von 1571 aus dem Stadtarchiv Tallinn // Acta Historica Tallinnensia. 2017. Vol. 23. S. 49–64; Бессуднова M. Б. «Краткое повествование о плаваниях ганзейцев в Ливонию и Россию» из Таллиннского городского архива // Вспомогательные и исторические дисциплины. Т. 33. СПб.: Санкт-Петербургский институт истории РАН, 2015. С. 9–28.

Бессуднова М. Б. Посольский отчет Захарии Мейера 1587 года // Вестник Санкт-Петербургского университета. История. 2021. Т. 66. Выл. 4. С. 1349–1378.