Этажи, коридоры, лестницы и лифты – на многие километры вокруг. Размеры Гигахруща неизвестны. Что найдёт отчаянная экспедиция за границей обитаемых килоблоков? Наружность? Разумных отродий Самосбора? Секретные лаборатории отступников? А может, всё сразу?
Неизвестно.
Ведь никто раньше не отправлялся в эти коридоры. Никто раньше не пытался устроить бунт в ликвидационном Корпусе.
Никто раньше не пытался сбежать из отделения НИИ Слизи строжайшей секретности. Никто не пытался спасти детей от бесчеловечных экспериментов.
– Трешка, а! Каково?!
Голос Артема зазвенел в светлых стенах и беленых потолках, раскатисто и по-хозяйски разлетелся по комнатам, отразился в каждом из сорока восьми с половиной квадратных метров новой жилплощади. Пятидесяти, если считать с кладовой.
Димка всхрапнул и сонно заерзал на руках матери, тычась носом-кнопкой в воротник ее блузы. Полина крепче прижала ребенка к себе и с упреком глянула на брата.
Артем подмигнул в ответ, добавил тише:
– Заживем!
– Заживем, – отозвалась Таня, тяжело опускаясь на единственный кухонный табурет. Ее живот только начал округляться и в складках свободного платья был практически незаметен. – Без тебя.
Артем посмотрел на жену, и взгляд его был красноречивей лозунгов с агитационных плакатов. Зачем тебе вести себя так, – спрашивали глаза его из-под сведенных бровей, – почему ты не можешь порадоваться вместе со всеми? Разве ты не понимаешь, какие меня ждут перспективы, всех нас? Со многими ли ты знакома, у кого есть своя трешка в хорошем блоке, – читалось в густеющей тьме, поднятой с глубины зрачков, – так почему бы тебе просто не быть благодарной, женщина? Думаешь, мне хочется оставлять тебя? Ты знала, за кого выходила, – напомнила вертикальная морщина чуть повыше переносицы, столь глубокая, что, казалось, вот-вот расколет лоб, – так какой смысл в том, чтобы тянуть из меня сейчас жилы?
Но Таня сидела отвернувшись и не видела его лица. Тогда Артем вздохнул и припал губами к ее макушке. Запах ее волос, такой родной и домашний, всегда его успокаивал.
Жену Артем любил. Глупо жениться на той, кого не любишь, считал он, и безответственно не любить ту, на ком женился. Но иногда ее излишняя бабья сентиментальность раздражала.
– Это ненадолго, – только и сказал вслух.
Сам не представлял, сколько в этом правды. Как часто его будут отпускать к семье, разрешат ли созваниваться? «Перевод на закрытый объект», – громыхнуло распоряжение сверху, и слова эти выросли границами из стали и бетона. Он и не спорил – с людьми, чьи печати стояли на приказе, не больно-то поспоришь.
Ничего, потерпят, не развалятся! Что ж это за любовь, спрашивается, если небольшая разлука может по ней трещину пустить? На таких семьях коммунистическое будущее не построишь.
Полина опять же поможет, не зря он ей комнату выделил. Обустроятся девчонки, сами не заметят, как приживутся. Присмотрят друг за дружкой.
Квартиру Артем обошел трижды, придирчиво осматривая каждый угол и повторяя про себя: «Трешка. Сорок восемь с половиной квадратов. Сорок восемь целых, пять десятых. Плюс кладовка!»
Он пощелкал выключателями – все лампочки горят. Проверил сливной бачок – не течет. Пустил воду из крана – горячая; набрал в жменю и понюхал, не несет ли ржавчиной, – нет, не несет. Включил плиту – и тут все исправно, блины греют как положено.
Все детство они с Полиной и родителями вчетвером ютились на шестнадцати метрах, делили с соседями санузел и кухню. Мог ли Артем тогда представить такой поворот? Сорок восемь-то против шестнадцати, а! Еще и с телевизором, да не с каким-нибудь, а с семьсот двадцать вторым «Витязем» – цветным! Радиоточка здесь тоже была, с виду целая, но приемника не нашлось, чтобы проверить.
Нет, не мог представить. И студентом, засыпая на скрипучей раскладушке в университетском общежитии, – не мог. И после, падая от усталости на не менее скрипучий диван уже в соседнем блоке – для младших научных сотрудников, – тоже. Не мечтал даже, а вот оно – сбылось.
Кладовка оказалась доверху завалена хламом, который не успели разобрать к заезду новых жильцов, и грозила обрушить коробки с барахлом, стеклянные и жестяные банки, железные ящики и Самосбор еще знает что на голову нерасторопному новоселу. Артем окинул все это тоскливым взглядом и решил, что разберется позже.
По углам прихожей отошли обои, зато линолеум везде постелили будто только с фабрики: блестящий, сапогами не затертый, не продавленный мебелью.
Вот мебели не хватало. Хлипкий стол на кухне, низкая табуретка, две кровати по комнатам да антресоли – никуда не годится. Зачем было вывозить остальное, Артем не догадывался, видимо, забрали совсем рухлядь. Кухонный гарнитур оставили, с полным комплектом посуды в ящиках, и на том спасибо.
Без шкафов, тумбочек и сервантов квартира казалась еще просторнее, а все нужное он закажет. Ему так и сказали: «составьте список, товарищ Гарин, обеспечим всем необходимым».
Семь циклов он корпел над кандидатской. Потом еще два пытался подтвердить на практике гипотезу, которую сам же и вывел. Сколько человек могло похвастаться ученой степенью в его возрасте? Тридцать шесть за все время существования Института! Он проверял.
Артем заслужил эту квартиру, каждый метр ее заслужил.
Полина уложила Димку и помогала теперь Тане разбирать вещи. Нажили, как выяснилось, немного: хватило трех чемоданов на троих взрослых и одного ребенка, чтобы все перевезти.
– К отцу не зайдешь? – спросила Полина будто ненароком, будто вскользь, но на самом деле подкралась, чтобы цапнуть за больное.
– Не успею, дел еще много, – соврал Артем.
Никаких неотложных дел у него не было, но тащиться сейчас на двести пятьдесят этажей вверх, чтобы только омрачить себе радость переезда, он бы себя не заставил.
– Ты и так пропал, не писал, почти не звонил. – Полина сдула со лба непослушную челку. – Он обидится.
– Ему не привыкать, – отрезал Артем.
Спорить лишний раз с сестрой не хотелось, но и отступать от своего – тем более.
Открыл холодильник да так и застыл, как дурак, держась за дверцу и выпуская холод. С минуту пялился на забитые полки, затем хмыкнул самодовольно и принялся выкладывать консервы на стол, привлекая женщин громким стуком.
– Ну буржу-уй! – протянула Полина, завидев красные наклейки.
– Кандидат наук! – поправил Артем с улыбкой. Гордость распирала так, что не спрятал бы выпяченную грудь и за сотней бушлатов, даже если бы собирался.
Заслужил, Гарин, все заслужил!
В одном из чемоданов отыскалась открывашка. Таня не стала дожидаться, пока в кастрюле закипит вода, лопала биоконцентрат холодным прямо из банки.
– Бурый. – Она блаженно прикрыла глаза. – Маме, как передовику производства, по праздникам выдавали. С детства его не ела, а вкус этот помню.
– На сколько же передовиков здесь хватит? – спросила Полина тихо.
– Ешьте, ешьте, будет еще, – пообещал Артем. – Теперь у нас все будет!
Партия никогда его не подводила. Молодой перспективный ученый попросил сформировать исследовательскую группу для своего проекта – на тебе группу. Попросил выделить новое оборудование для экспериментов – выделили. Пусть не сразу, не один квартал он обивал пороги нужных инстанций и не два, но выделили же!
Когда затребовали его перевода, удивился, возмутился даже. Его открытие может повлиять на будущее всего Гигахруща, и тут – нате вам, распишитесь! Куда его? Почему именно сейчас, когда после успеха контрольных испытаний началась самая-самая работа?
«Все подробности на месте, – сообщили. – Там ваши мозги нужней».
Мог заартачиться? Не изменить что-то, так хоть для виду, для себя, чтобы знать – внутри тебя стержень, Гарин, а не каша с комочками. Мог, но не стал. Личное дело бы только попортил.
А Партия не подвела и здесь – трешкой поближе к службе вон обеспечила, спецпайком для семейства, да каким!
Артем любовался тем, как Таня уплетает концентрат. В последнее время ресницы ее будто стали гуще, кожа разгладилась, а со щек не сходил легкий румянец. Беременность ей шла. Артем старательно выучил это лицо, вызубрил, чтобы оно всегда оставалось с ним, куда бы ни занесла его нелегкая.
Дура она, если и впрямь считает, что он не будет скучать. Еще как будет.
Но Партия его ни разу так и не подвела, и теперь он не мог подвести Партию.
К началу смены Артем подготовил наградной пиджак – двубортный, всего пару раз ношенный, – выдали вместе со степенью за вклад в науку. Берег обновку для особого случая. Темно-зеленая ткань, что называется, с отливом лоснилась в свете ламп, массивные пуговицы из полированной латуни сверкали гирляндой.
С семьей распрощался тепло, но скоро, без сантиментов. Жене поцелуй в щеку, сестре – в лоб, Димку потрепать по загривку, подхватить изрядно полегчавший чемодан и – за дверь. Нечего сырость разводить, не в ликвидаторы его забирают, в самом деле.
Вещей с собой много не брал, обойдется малым: пара сменного белья, сорочка свежая, запасной ремень, бритва электрическая, мыло и зубной порошок, баночка гуталина. Остальное получит на месте.
Лифта решил не ждать, с шестого на первый спускаться всего ничего.
Мелькнула запоздалая мысль: может, стоило все же зайти к отцу? Глядишь, и отыскал бы слова для старика, не из сердца бы достал, так хоть из головы. Сердцу доверять нельзя, зазеваешься – и ядом изойдет, потравит обоих. А из головы оно надежнее будет.
Зря не зашел.
К судьбе Артем относился скептически, но как еще назвать, когда его через половину Гигахруща отправляют сюда, обратно в блок, где он вырос? Пусть и на пару сотен пролетов ниже.
Так далеко он никогда не заходил, их еще мальчишками стращали, что на первых этажах держат трудовые лагеря, куда забирают двоечников и заставляют крутить педали, питая электричеством «верха». В каторжных школьников на динамо-машинах Артем не верил, да и двойка у него стояла всего одна, по трудам, но ниже сотого старался носа не показывать. На всякий случай.
Сейчас он бы предпочел спуститься в ГУЛАГ, чем поговорить с отцом.
Первый оказался самым обычным жилым этажом, даже не распределителем, что немного расстроило – Тане с Полиной придется ездить за припасами на пятидесятый. Артема ждал путь через КПП в соседний килоблок, затем второй пропускной пункт, еще три гражданских блока и… «объект». Действительно близко, хоть на обед домой забегай, если только учреждение с безликим названием «объект» можно так просто покидать.
Квадратная гермодверь КПП была распахнута настежь; по ту сторону, у грузового лифта, какой-то работяга препирался с дежурным.
– У тебя что, образование два класса?! Вот тебе задачка, дано: лифт за раз перевозит восемь бочек. Вопрос: сколько ходок надо лифту, чтобы спустить десять бочек? У меня дочка второклашка быстрее тебя сообразит!
Дежурный слушал со скучающим выражением лица. Телом-то он был на службе – вон как вытянулся по струнке, да еще во всем черном: сапогах, рубашке, галифе; даже бляха на ремне будто ваксой замазана, и только повязка на рукаве не красная, как у дружины, а зеленая, – но мыслями блуждал где-то далеко.
– Я объясняю, – сказал со вздохом. – Разгрузка только в полном объеме. У тебя в накладной сколько бочек? Десять. А я вижу восемь.
– Так не влезают, они, родной, о чем тебе толкую! – Раскрасневшийся рабочий стянул с головы кепку и утер ею лоб. – Ну дай ты разгрузиться, я тебе через пять минут еще две спущу.
Дверь-гармошку лифта успели отодвинуть, бочки дожидались своей участи, составленные в два ряда – четыре на четыре. В таких отправляли на переработку использованное машинное масло с ближайших заводов. Больше места в кабине и впрямь не было.
– Не положено. Разгрузка только в полном объеме…
– Да как я тебе этот объем сюда запихну, ты глаза-то разуй! Или прикажешь мне те две бочки на горбу по лестницам тащить?
– Две не надо, надо десять, чтобы в полном…
Артем, не в силах больше терпеть, уже собирался вмешаться в этот бестолковый спор, как на него налетел кто-то со спины, толкнул вроде и несильно, но неожиданно. Его качнуло, он вскинул руки, будто пытаясь ухватиться за невидимые перила, и едва не выронил чемодан.
– Извини, друг, не заметил!
Артем оглянулся – ну да, легко не заметить его в пустом коридоре, как же, – и поспешил отступить подальше от странного мужика в линялой сорочке. Мужик виновато улыбался. Было ему слегка за сорок, тело имел тощее, но жилистое и какое-то все бугристое, будто кожа его села со стирки, стала не по размеру и только сильнее обтянула выпирающие кости и сухие кочковатые мышцы.
– Папиросу будешь? – Смотрел он по-молодецки остро, с лихим прищуром.
– Не курю.
– Вот и правильно, тогда и я не буду. Мне за компанию веселее. Шилов я, Миша.
– Гарин. Артем.
Рук жать не стали.
– Что, встрял? – Шилов кивнул на дверной проем. В тамбуре перед лифтом прибавилось постовых, все с интересом наблюдали за развитием событий. Рабочий уже вцепился в тележку с бочками.
– Начнешь разгрузку без команды – пристрелю, – спокойно сообщил ему дежурный, впрочем не тронув кобуры.
– Я ведь тоже работал этим, из ваших, – сказал Шилов, беззастенчиво смерив Артема взглядом. – На КПП, бывало, часами стоял, пока одному контрабандную бета-гальванику из жопы выковыривают, а другой пытается всех убедить, что двадцать тюбиков биоконцентрата ему для личного пользования. Вот пиджака у меня такого, правда, не было. Загляденье, а не пиджак!
Артем не ответил. Он не знал, за кого принял его этот болтун, и знать не хотел. Шагнул было к пропускному пункту, как вдруг Шилов вновь оказался рядом. Вроде и не преградил дорогу, а вроде и заслонил плечом, не пройти теперь, не задев.
– Так ты здесь проездом или как?
– Тебе-то чего? – скрипнул зубами Артем. Вот же свалился на его голову!
– Пропуск у тебя, говорю, какой? Одноразовый или служебный?
– Специальный.
– А ну-ка…
Движения у Шилова уверенные и естественные; вот он берет Артема под локоть, как старого приятеля, разворачивает и, мягко подталкивая в спину, отводит на несколько шагов от КПП. Артем и не замечает, не противится, будто так и надо, будто и нет у него других дел. А Шилов уже шепчет, обжигая дыханием с запахом махорки:
– Подсоби-ка мне, дружок. Пропуск я свой потерял, вот как бывает, а мне в тот килоблок смерть как попасть надо. Дочка у меня там, понимаешь, сегодня десять циклов празднует. Юбилей, считай, первый в жизни! С бабой-то мы моей как разошлись, так я дитя вообще не вижу, а новых бумажек сам знаешь сколько ждать. Никак нельзя мне сегодня не прийти.
– Руки-то чего пустые?
– А?
– Подарок, спрашиваю, где, раз к дочке идешь?
Шилов моргнул в задумчивости, отмахнулся:
– Так подарил уже, раньше еще. Звезду буденновскую! На портфель себе пришьет – красотища! Все одноклассники обзавидуются.
Угораздило же тебя, Гарин, думалось Артему. По глазам он все видел хитрым, всего Шилова мог разглядеть через светлые радужки-оконца, всю натуру его скользкую.
– Ну не мнись, чего ты? Я тут недалеко, в соседнем блоке живу, в «Эшке». Меня тут все знают, кого хочешь спроси! Какой из меня социально опасный элемент?
Он развел руками и покрутился на месте. Ну, артист…
– Пропуск именной, на нас с женой выписан. – Раз иначе никак, Артем решил отбиваться аргументами. – За бабу ты не сойдешь, так как же я тебя проведу?
– Дай-ка гляну.
Артем выудил из нагрудного кармана аккуратно сложенный листок. Тыкнуть в нос прилипале, только бы отделаться поскорей.
– Так вот же место пустое, – сказал Шилов, изучив бумагу. – Сюда меня и впишем.
– Чем вписывать собрался, карандашом? – Артем не сдержал усмешки.
– Зачем карандашом? Вот!
Шилов демонстративно достал из брюк лакированную ручку. Снял колпачок, уколол себя пером, оставив на запястье фиолетовую точку. Артем следил, не моргая. А прилипала-то, оказывается, не прост! Кто попало с такими ручками не ходит.
Стойкие фиолетовые чернила давно стали нормативными для бухгалтерского учета, архивных записей и административных бумаг. Их было сложно вывести, еще сложнее фальсифицировать ими написанное. Без них в Гигахруще не обходился ни один официальный документ.
Артем снова упустил момент, когда его пропуск попал в прыткие руки Шилова. Со стороны могло показаться, что он сам его отдал.
Шилов уже выбрал на стене место поровнее, тщательно разгладил лист. Что, если он впишет сейчас куда-нибудь не туда или все испортит жирной кляксой? Что, если их раскроют… Артем почувствовал, как сердце срывается с троса и летит в темную шахту, куда-то к лагерям ГУЛАГа, а может, еще ниже, в полумифический подвал.
Ловкие пальцы Шилова управились быстро, и вновь застучало у Артема в груди, вновь потекло по жилам.
– Полюбуйся!
Шилов Михаил Федорович занял третью строчку, рядом в скобках значилось «сопровод.» Но главное – почерк, такой косой и размашистый, был не просто похож, он был тем же. Один в один.
Артем кивнул с невольным уважением.
– Ну, чего стоим?
Шилов бодро направился к пропускному пункту, где и не думала стихать ругань. Переступив высокий порог, Артем увидел рабочего, который протиснулся между бочками и стенкой кабины.
– Я новые накладные выпишу! – грозился он, пока за ним закрывали гармошку. – По одной на бочку, десять штук! Все у меня по очереди принимать будешь и на каждую мне путевой лист отдельный оформишь, по всем правилам! Каждую запятую проверю, будь уверен!
Тросы уже потянули кабину вверх, а голос из шахты все не затихал.
– Так, мужики, давайте-ка шустрее, торопимся мы! – Шилов, как знаменем, размахивал пропуском.
– Ты-то че тут забыл, Федорыч? – отозвался один из постовых. – Вали давай!
– Чего там у вас? – зевнув, поинтересовался дежурный.
– К важному человеку меня сопровождающим приставили, вот чего!
Артема не досматривали, даже чемодан не попросили открыть, – количество штампов на пропуске говорило за себя. А вот Шилов, похоже, не соврал, знали его здесь действительно хорошо, потому ощупали с ног до головы: и ботинки велели снять, и под исподнее залезли.
– Перышко ваше пока заберите. – Шилов не моргнув глазом протянул Артему ручку.
Пока длился обыск, Артем поглядывал на часы. Вышел он сильно загодя и на объект успевал, но ему не терпелось поскорее избавиться от настырного провожатого.
– Вы с ним повнимательней, товарищ ученый, – предупредил дежурный, косясь на Шилова. – Как вас такому пройдохе доверили, ума не приложу.
Стоило оставить КПП позади, и у Шилова вновь развязался язык.
– Выручил ты меня, дружище, крепко выручил. Не забуду, ты не думай! Ты заходи, если что, по любому вопросу. Я тут всех на пару килоблоков окрест знаю, что хочешь могу достать. – И под взглядом Артема он поспешил добавить: – В рамках закона, разумеется.
Они прошли одну гермодверь, разделяющую блоки, затем другую, а Шилов все говорил и говорил, в гости зазывал. Наконец остановились рядом с лифтами.
– Тебе куда? – спросил Шилов.
– Прямо.
– Ну, значит, расходимся. Мне бы это…
– А, точно. – Артем отдал ручку. – Откуда она у тебя?
Что за вопросы, Гарин? Так он тебе и признается.
– Я ж говорил, что в свое время по килоблокам довелось помотаться… – туманно ответил Шилов.
Что-то в нем поменялось, вмиг слетела вся его показная уверенность и бойкость. Стоял, не спеша уходить, мялся, потирая кулаки. Чего, спрашивается, ждет?
– Что еще?
– Там, в кармане у тебя… – Шилов набрал в грудь побольше воздуха. – Кое-что мое. Мне бы забрать.
– Что за чепу… – Артем похлопал себя по пиджаку и осекся, слева что-то шоркнуло, как примятый картон.
Медленно, очень медленно Артем залез в карман, будто ожидая найти там самосборову слизь, и вынул плоскую упаковку. Рука похолодела. Таблетки? Все препараты в Гигахруще подлежали строгой отчетности, попытки протащить что-то через КПП карались строго и зачастую на месте, и ученой степенью вряд ли прикроешься.
– К-как? К-когда успел?.. – Артем запинался от возмущения. КПП совсем близко, подмывало вернуться и все рассказать дежурному. – К дочери, з-значит? П-подсоби, значит?!
– Тихо ты, чего разорался? – Шилов оглянулся и вырвал упаковку из дрогнувшей руки. – Ладно-ладно, нет никакой дочери. Парень есть, не мой, но тоже хороший, молодой. Болеет он, пневмония…
– Так его в лазарет тогда…
– Да он уже в лазарете! Нет там в лазарете ни хрена, кислота аскорбиновая да бальзам «Звездочка»! Ему жаропонижающие хорошие нужны, антибиотики нужны. У нас в медблоке на первом этаже всего в достатке, с излишками, а там – шиш! Они запросы строчат каждый семисменок, а им одни бинты везут да вату. А без бумаг, сам понимаешь, через КПП никак. Ну не веришь мне, так со мной поехали, тут всего-то на двадцать пятый подняться!
Глаза его стали серьезными, без проблеска. Теперь это были совсем другие оконца, и Шилов за ними – другой.
Ему, другому, Артем поверил.
– Подставил я тебя, скажешь? Твоя правда. И спросить ты с меня можешь по справедливости. Постовым заложить, а то и сразу в ЧК. Но тогда и у них спроси – раз уж по справедливости, – как так получается? Что в одном месте густо, а в другом пусто. Что человека без бумажки и не спасти. Вот он, рядышком, из одного килоблока в другой за пятнадцать минут, мигом, бегом – и спасешь! А нельзя. Спросишь?
Партия Артема никогда не подводила. И разговоры о тех, кто сгинул в ее режиме, действовали на него не хуже, чем сирена перед Самосбором. Он закрывал внутри себя герму, отсекая все звуки. Работай, Гарин, твердил он себе, честный труд не создаст дефицита. Работай, а остальных не слушай.
Но сейчас перед лицом этого сухощавого проныры, лжеца и, скорее всего, спекулянта закрыться никак не получалось, и Артема это только сильнее злило.
– Топай уже, – бросил он.
Шилов кивнул и вдавил кнопку лифта. Где-то вдалеке заскрипели тросы.
– Эй, ученый! – окликнул Артема Шилов и показал ему кулак с оттопыренным большим пальцем. – А пиджачок у тебя все-таки – во!
Кофейная гуща скрипела на зубах. Артем цедил остатки из кружки и бездумно пялился в белый прямоугольник на стене. Лампа диапроектора была единственным источником света в комнате, ее едва хватало осветить заваленный папками стол и аккуратный ряд картриджных магазинов. Остро пахло нагретой пленкой.
Артем оглянулся. Тьма подступила со спины, приобняла за плечи. Такая глубокая, что, казалось, за ней нет больше стен, дверей и коридоров, что весь Гигахрущ стал лишь пустой оболочкой, вместилищем тьмы.
Наручные часы вернули связь с реальностью – он просидел тут всего-то около двух часов, – но легче от этого не сделалось. Чем больше Артем погружался в предоставленные ему материалы, тем меньше понимал, зачем вообще здесь находится.
На проходной его встретил ликвидатор и долго изучал документы на перевод, чуть склонив голову и будто к чему-то прислушиваясь. Артем помнил, как отсырели его внутренности, пока он пытался разглядеть глаза за мутными стеклами противогаза, угадать хоть что-нибудь человеческое в фигуре из резины и кевлара. Так близко бойцов Корпуса он видел впервые.
Затем его представили руководителю проекта Павлютину – затрапезного вида мужичку в очках с толстыми линзами.
– Как же, как же, наслышан! – бойко поприветствовал тот нового старшего сотрудника. – Защитить кандидатскую до тридцати, никак у нас новое светило! Берегите зрение!
Артему он сразу не понравился: ни тон его фамильярный, ни узкая мордочка с близко посаженными, влажно блестящими глазками.
Павлютин его в эту комнату и привел.
– Изучи-ка, – бросил и тут же ретировался, прикрыв за собой дверь. Спустя час принес кофе.
Артем с досадой заглянул в давно опустевшую чашку. Мучила жажда, но идти просить вторую порцию он как-то постеснялся. Потер виски, снова потянулся к бумагам. Так, Гарин, давай сначала…
Первые испытания изобетона на человеке проводились еще тридцать циклов назад. Полностью безопасный вне организма элемент, попадая внутрь, вызывал сбой в работе живых клеток, разрушая их или приводя к неконтролируемой мутации.
Все это Артем знал и так, он всегда считал подобные эксперименты бесцельной тратой драгоценного ресурса. Но на них исследования не завершились.
Они осели в формулах, бесконечных таблицах с результатами анализов, в графиках и отчетах, в генетических картах и снова в формулах – сплошная биохимия, в которой Артем практически ничего не смыслил. Приходилось пролистывать километры записей, чтобы добраться до скупых выводов.
Дозировку изобетона рассчитывали опытным путем, замедляли или, наоборот, ускоряли распад, опробовали нестандартные методы транспортировки элемента к различным группам клеток… Все это, только чтобы однажды выяснить – при определенных условиях изобетон не распадается в организме полностью, а частично оседает в узлах нервной системы. Сам организм при этом должен быть быстрорастущим, пластичным, восприимчивым к влиянию среды.
Эмбрионы на начальных стадиях развития подходили идеально.
Артем щелкал переключателем диапроектора, на слайдах мелькали обескровленные лица женщин, держащихся за животы, люди в масках и белых халатах.
Щелк-щелк. Трещал магазин, сменяя картридж за картриджем.
Снова какие-то диаграммы, чуть засвеченные, а оттого практически не читаемые, даже с большого экрана, запеленатые младенцы в люльках…
Артем встал, чтобы размять ноги, обошел стол кругом. Его тень легла на стену, обрезав очередной слайд.
Здесь было не все, догадывался он. Цели исследований до сих пор оставались туманны, а вместо внятных итогов ему подсунули сухую выжимку.
Он нигде не нашел упоминания о количестве подопытных. Сколько пришлось сделать неудачных попыток, прежде чем родился первый ребенок с изобетоном в нервной системе? Сколько элемента потратили впустую? Сколько циклов Ловушку Смирнова гоняли по этажам, чтобы обеспечить все нужды сомнительных опытов?
А главное, Артем по-прежнему не видел ничего общего со своей работой. Зачем он здесь?
Тащить весь груз вопросов к начальству прямо сейчас было рановато, да и слегка неловко. Считай, с ходу расписался бы в собственной некомпетентности. Но и долго делать вид, что ему все предельно ясно, тоже не получится.
От мук выбора его избавил щелчок гермозатвора. Тьму на другой половине комнаты рассек свет из дверного проема, затем показалась плешивая голова Павлютина.
– Ну как, вкратце ознакомился? Пойдем, введу тебя в курс дела.
***
Командирская, как шутливо прозвал ее Павлютин, совмещала в себе наблюдательный пункт, пункт приема пищи и комнату отдыха. Одну ее часть занимал пульт с дюжиной мониторов, у противоположной стены примостились изрядно продавленный диван, холодильник и железный умывальник с ржавыми углами. Тут и там росли шаткие башенки из книг, пузатых папок и перетянутых бечевкой бумаг; беспорядочная композиция неровно уложенных страниц с загнутыми краями и разноцветных корешков – каждый как отдельный этаж – наводила на мысли о Гигахруще в миниатюре. Обеденным столом служил зеленый стол для тенниса.
– Значит, смотри: у нас три этажа в одном блоке, – живо рассказывал Павлютин, тыкая пальцем в мониторы. – Мы на первом, здесь же проходная, наши жилые ячейки, архив. На минус первом испытуемые, комнаты воспитательниц, учебный кабинет и карцер.
Артем присмотрелся к экранам. На одном из них девочка циклов восьми рисовала мелками прямо на полу своей комнаты. На втором мальчик, на вид чуть постарше, играл с попрыгунчиком, ловко запуская его в стену и ловя обратно. Других детей, если они и были, Артем не увидел.
Павлютин нажал кнопку на пульте и наклонился к микрофону.
– Девочки, ну если вы не можете заставить их спать в тихий час, то проследите хотя бы, чтобы Интерна не ползала по холодному полу, ну сколько можно повторять? Простудится же, а нам опять лечи.
Воспитательницы с монитора по соседству встрепенулись, одна из них, отложив игральные карты, пошла проверить подопечную.
– Так, о чем это я… – Павлютин поправил очки. – А, да, второй этаж: лаборатория и медблок, рядом живет наша беременная.
Женщина, на которую он показал, спала, отвернувшись к стене.
– Младший персонал: четыре воспитательницы, они же медсестры, они же учителя.
– А остальной научный состав? – спросил Артем, разглядывая пульт.
– Остальной… – Павлютин хмыкнул.
Он взял со стола открытую банку с остатками подсохшего биоконцентрата, принюхался. Скривившись, метнул в мусорное ведро к таким же, с красными наклейками.
– Я тебе весь состав. Мы теперь. Ты да я да мы с тобой.
Он достал замызганный носовой платок и громко высморкался. Сложив его вдвое, им же протер ближайшую половину стола от пыли.
– Когда-то здесь была целая научная группа – лучшие умы Гигахруща! Нам с тобой не чета. Ну а после… вон оно как обернулось. Быстрых результатов проект не дал, кто-то наверху устал ждать, а у Партии, так скажем, сместились приоритеты. Расформировали твой состав, только я остался.
Артем молча опустился на свободный табурет. Колени отказывались сгибаться, взгляд бездумно скакал по разбросанным на столе костяшкам домино. Да и что теперь сказать, с кого спрашивать? За то, что сняли его с перспективных исследований, за нового руководителя, который ему прямо в глаза – и не совестно же! – говорит: проект давно мертвый, перспектив нет…
– Ну что ты поник? Работка-то не пыльная. Биоконцентрата хоть обожрись, сухари, кофе, соль, рафинад – сколько хочешь. Если куревом балуешься, тоже обеспечим. В теннис играешь?
Артем смотрел на серый, в желтых разводах, халат Павлютина, на его очки с замотанными изолентой дужками, на жирно блестящие, куцые остатки волос и не удивлялся, почему такого человека все устраивает. Павлютин в целом производил впечатление личности праздной, бесконечно далекой от всяческого проявления инициативы. Сколько ему, циклов пятьдесят, если не больше? А до сих пор с кандидатской степенью ходит. Немудрено.
Ко всему еще и неряха.
– Работа-то в чем? – спросил Артем, вперившись взглядом в носки своих туфель.
– Говорю же, ничего сложного. Наши методы исчерпали себя, был приказ остановить активные эксперименты до особых распоряжений. Теперь только наблюдение за детьми и фиксация всех странностей, ЭЭГ, ЭКГ, забор крови и мочи раз в семисменку, костного мозга – раз в цикл.
Артем незаметно ущипнул себя за запястье, боль отрезвила. Нет, не могла Партия его так подвести, должно быть что-то еще…
– Каких странностей?
– Я уж думал, ты и не спросишь. Пойдем!
Пока они спускались на минус первый, Павлютин продолжал говорить:
– Томик как-то ляпнул Интерне, что у них нет мамы с папой и что появились они из пробирки. Пошутить так решил, засранец. Что тут началось… Крики, сопли, всю смену не могли успокоить ребенка!
– Томик?
– Мальчик.
– Интерну, положим, я понимаю: интернационал. Но Томик?
– Торжество марксизма и коммунизма. Ну что ты так смотришь? Мы начинали под пристальным надзором партийной верхушки, имена пришлось давать соответствующие. Ты сюда лучше глянь.
Он показал на стену, где рядом с кнопкой лифта остались отпечатки двух детских ладошек.
– И? – Артем поднял бровь.
– Ты не понимаешь? Здесь не было пенобетона или какого-нибудь другого незастывшего раствора. Она просто в истерике толкала стену, воспитательницы вдвоем еле оттащили.
Артем нагнулся, чтобы получше рассмотреть. Следы глубокие, с ровными краями, кое-где еще торчит шелуха зеленой краски. Его и правда пытаются сейчас убедить, что под детскими пальцами бетон вдавился, как пластилин? Что за шутки?..
– Дальше пойдем, – тем временем подгонял Павлютин.
– Их тоже было больше? – спросил Артем в его затылок. – Детей.
– Конечно, – бросил Павлютин через плечо. – У нас не все получалось сразу.
Они остановились напротив учебного класса, у серой стены, тщательно зачищенной от краски.
– У Томика неплохие способности к геометрии, а вот с алгеброй не сложилось. После очередной двойки он выбежал из кабинета и со злости ударил в стену…
– Чем ударил? – Артем разглядывал темные щели в бетоне.
– Кулаком. Ты приглядись хорошенько.
Что-то было не так в этих параллельных линиях и прямых углах, слишком много порядка для случайных трещин.
– Они ровные, как под линейку. Будто…
– Схема, – подсказал Павлютин. – Точная схема десяти ближайших килоблоков.
– Многовато лишнего.
– Это если не знать, что здесь еще и коридоры подвала.
Артем медленно моргал, переваривая услышанное. Павлютин лыбился вовсю, наслаждаясь произведенным эффектом, затем выпалил, не давая опомниться:
– Это еще не все, осталось мое любимое!
Они прошли дальше по коридору, и там Павлютин открыл герму, протяжно скрипнувшую плохо смазанными петлями. Вынул из кармана фонарик и осветил тесную каморку.
– Карцер.
От одного вида бетонной коробки, где взрослому не получилось бы лечь во весь рост, горло Артема стянуло невидимой удавкой, а пиджак на пару размеров ужался в плечах.
– Видишь, вон там.
Луч фонаря уперся в голый пол – по его краям, у самых стен, тянулись бледные царапины, будто здесь ворочали что-то тяжелое.
– Согласно плану, размер помещения полтора на полтора, – продолжил Павлютин. – Так оно и было. Но если ты возьмешь рулетку, то обнаружишь, что сейчас оно метр шестьдесят два на метр семьдесят четыре. Каждый раз, когда здесь запирали детей, стены понемногу раздвигались. Миллиметра на полтора-два за смену, но все же. Скажешь, не удивительно?
Артем всегда считал, что человека науки удивить гораздо сложнее, чем рядового обывателя. Пока одни делят мир на возможное и невозможное, ученый видит его как свод гипотез и теорем и быстро привыкает к тому, что всегда чего-то не знает. Что весь его кругозор – лишь пузырек воздуха в мыльной пене. Только так можно поддерживать разум голодным. Железобетонная уверенность везде и во всем – контрацепция мозгов, лучшее средство от новых идей.
Нет, Артем не удивился. Но ему определенно было над чем подумать. В командирской он долго ходил кругами, потирая переносицу. Положим, Павлютину удалось разжечь фитилек его любопытства, но этого все еще не хватало высветить главное.
– Что еще они могут?
Павлютин не мешал Артему бродить по коридорам мыслей. Выставил на стол пару граненых стаканов, разлил по ним водку – настоящую, «Краснознаменскую»! – из стройной бутылки с высоким горлышком. Только прикрутив пробку на место, ответил:
– Пока немного, как видишь. В том и цель проекта – раскрыть их полный потенциал.
– Какой потенциал? Чего вы от них ждете?
Павлютин поднял стакан и отсалютовал Артему.
– За тебя, кандидат!
Громко выдохнув, он опрокинул в себя сразу граммов сто. Зажмурился, не торопясь закусывать сухарями из пакета, лежавшего тут же.
– Что такое изобетон? – Павлютин снял очки и отер взмокшее лицо платком.
Вопрос застал Артема врасплох. Он мог бы подобрать с десяток определений, и ни одно из них не оказалось бы исчерпывающим.
– Материя с управляемыми свойствами, – добавил Павлютин, не дожидаясь ответа. – Вот мы и ждем, что они будут управлять.
Он водрузил очки на нос и принялся собирать костяшки домино.
– Изобетон везде. В этой комнате и соседней. В каждом помещении на каждом этаже. Его очень мало и одновременно очень много.
Костяшки выстраивались друг за дружкой в ряд. Артем нетерпеливо дернул теннисную сетку – неужто его заставят сейчас выслушивать основы?
– Ты извини за простоту модели, это я для наглядности. – Павлютин поднял одну костяшку на уровень лица. Две шестерки. – И вот у нас есть ребенок, чья нервная система как-то со всем этим изобетоном связана.
Стукнул ею о стол чуть поодаль от остальных.
– Ребенок не может повлиять на этот изобетон в полную силу, не может дотянуться. Вероятно, потому, что изобетона вокруг все же слишком мало?
Павлютин дунул, и шестерки упали, не задев других костяшек. Те только слегка качнулись от движения воздуха, а Павлютин потянулся еще за одной, с двумя единицами.
– А вот твое небольшое открытие…
Артем не сдержался, скорчил гримасу. Небольшое! Он стабилизировал элемент, который пытались стабилизировать десятки циклов! Интегрировал в кристаллическую решетку алмаза, тем самым выведя из активной фазы распада – и это «небольшое открытие»?!
Тише, Гарин, одернул он себя. Этот самовлюбленный остолоп подтрунивает над тобой, только и всего. Вспомни, как он радовался отпечаткам детских лапок на бетоне, ему ли судить о каких-то величинах?
– Напомни-ка, какая там концентрация изобетона в твоих камушках?
– Двадцать миллиграммов на карат, – буркнул Артем.
– То есть в сто тысяч раз выше, чем в стенах Гигахруща, – удовлетворенно кивнул Павлютин и разместил костяшку с единицами между «ребенком» и «изобетоном». – Критическая масса, усилитель, если угодно. Возможно, именно через него детям удастся преодолеть некий порог и запустить цепную реакцию.
Легкое движение руки, и все костяшки сложились одна за другой.
Кристаллы Гарина – втайне он надеялся, что именно это название закрепится в научных кругах, – делали возможным длительное хранение и транспортировку изобетона, открывали новые пути в имплантологии и материаловедении, а на их базе должны были разрабатываться алмазные транзисторы, устойчивые к Самосбору…
Но вместо этого их отдадут малолетним подопытным, чтобы те могли лепить куличи из бетона и на пару сантиметров сдвигать стены. Все свое время, всю свою страсть, весь пучок измочаленных нервов ты, Гарин, оказывается, потратил на детскую игрушку!
– Теперь понял, кандидат? – поинтересовался Павлютин, заглядывая Артему в лицо.
– Понял, – ответил тот и для уверенности сделал большой глоток из своего стакана. Тут же закашлялся под писклявый смешок начальства – спирт едва не прожег себе второй путь к его внутренностям.
Ты все понял, Гарин, и все решил, – сказал он себе, вытирая набежавшие слезы. Сейчас ты пойдешь в свою жилую ячейку, возьмешь бумагу с карандашом и напишешь докладную. Лично на Павлютина, который пьет здесь водку и жрет бурый, играет в домино и впустую тратит казенные ресурсы. И который циклами – циклами! – дурачит партийное руководство, выдавая тупиковые исследования за какой-то там «потенциал».
А потом ты вернешься к своим разработкам, и плевать на эту трешку. Заслужишь новую, не хуже прежней, честно заслужишь!
То ли от выпитого, то ли от мыслей этих в груди Артема приятно потеплело, и он улыбнулся.
– Вижу, не понял ты ни хера, – не дал себя обмануть Павлютин. – Не убедил я, значит. Ну, давай еще кое-что покажу.
Он приблизился к пульту, ткнул несколько кнопок и повернул к Артему один из мониторов.
На записи с камеры видеонаблюдения безмолвный ликвидатор в своем неизменном черном противогазе поливал из шланга тощего мальчугана – Томика? Струя была такой силы, что буквально вдавливала костлявое тельце в угол комнаты, вода хлестала по голым плечам, руками и бедрам, за брызгами не выходило разглядеть лица.
– Их способности проявляются в моменты сильных эмоциональных потрясений. Боль, гнев и страх работают лучше всего. Чего мы только не перепробовали: и электрошок, и препараты, и телесные… гхм… наказания. Но так особо и не продвинулись. Кроме этого случая…
Ледяная, подумалось Артему, вода, должно быть, ледяная.
Холод пробежал по спине, такой, что не спугнешь глотком водки.
Напор ослаб резко, как отрезало, струя повисла плетью, а потом и вовсе оборвалась. Ликвидатор тряхнул шланг, расплескав остатки себе на сапоги.
Павлютин поставил запись на паузу и уже за столом вновь свинтил красную бутылочную крышку. Поймав непонимающий взгляд Артема, сказал:
– Вода. Вентиль никто не перекрывал. Просто в соседнем блоке на техническом этаже съехала бетонная плита и расплющила трубу. Инженеры из Службы быта не поверили глазам, уверяли, что такое невозможно, чисто технически невозможно, понимаешь? Что сама конструкция Гигахруща не подразумевает, что плиты могут вот так вот съезжать.
Артем не слушал. В висках билось только: докладную, немедленно, сейчас!
А Павлютин все говорил, продолжая обнимать бутылку:
– Ты представь: сегодня он плитой управляет, а завтра целым этажом, если не целым блоком. А послезавтра, глядишь, и самим Самосбором…
С чекистами встречи искать не нужно, они сами тебя найдут. Вот и на объект один такой явился сам, без спросу занял кабинет Павлютина по соседству с командирской и вызвал нового сотрудника «на разговор».
На вид чекисту легко было дать все семьдесят, его пятнистая кожа сморщилась, как старый сапог, и обвисла складками на абсолютно лысой голове. Зато в остальных местах волосы росли щедро: жесткие седые щетинки топорщились из продолговатых ноздрей, лезли из ушей, а густые брови не смогла бы распутать ни одна расческа. Телосложение к своим циклам он сохранил по-военному крепкое, серая рубашка обтягивала прямые плечи, застегнутый на все пуговицы воротник обхватил могучую шею.
Чекист сидел, едва помещаясь в низком кресле Павлютина, и не таясь разглядывал Артема. Не смотрел даже, а прямо-таки шарил взглядом в черепной коробке. Оба молчали. Артем не представлял, стоит ли ему заговорить первым.
Докладную он, конечно, написал, и прошение о переводе тоже. Но показывать никому не стал, «на разговор» не принес. Рано потому что. Он остыл, поразмыслил и увидел себя со стороны. Начни он поднимать смуту сейчас – зарекомендует себя как человека поспешных выводов и никак иначе. Который сдался, не попытавшись. А с таким подходом в науке далеко не уйдешь.
Нет, он поступит умнее. Сделает вид, что взялся со всей пылкостью, получше разберется в теме, соберет побольше доказательств. И уж тогда выведет Павлютина с его бесполезными исследованиями на чистую воду.
– Как устроились, Гарин? – заговорил наконец чекист. Голос его был грудной, приятный. Ни дать ни взять дедушка, собравшийся рассказать сказку внуку. – Как квартирка? Все ли устраивает семью?
– Все хорошо, спасибо, товарищ…
Еще одна пауза. Чекист не представился сразу и, по-видимому, не собирался теперь.
– Если что-то понадобится, не стесняйтесь обращаться напрямую ко мне.
Он сцепил руки в замок. Пальцы его тоже были волосатыми.
– Слышал, скоро у вас пополнение. Мальчик, если не ошибаюсь?
Глаза его ничего не выражали. Они никогда не ошибаются, эти глаза, понял Гарин. От таких ни семью не укроешь, ни докладную на дне чемодана. Во рту пересохло, и Артем только кивнул.
– Уже придумали имя?
Было бы неудивительно, знай чекист и это.
– Да. Думаем назвать Сергеем.
– Ну а в целом как, папашей стать готовы?
Артем покосился на графин с водой и признался:
– Не уверен.
– Действительно, о чем это я. – Ответ чекисту будто бы понравился. – Можно пережить сотни Самосборов, исходить тысячи этажей с баллонами огнемета за спиной и думать, что все уже повидал. Но к детям… к детям никогда не бываешь готов по-настоящему. Я знаю, о чем говорю, сам вырастил четверых.
Мучаясь от сухости в горле, Артем едва сдерживал кашель. Чекист проследил его взгляд, снял с графина хрустальный набалдашник и до краев наполнил стакан. Артем облизнул губы, ставшие наждачкой.
Чекист пил. Долго, жадно, роняя капли на гладко выбритый подбородок со скоплением проступающих красно-синих сосудов. Тяжелый кадык его ходил поршнем вверх-вниз, туда-обратно. Закончив, он довольно причмокнул и отставил пустой стакан. Воды в графине не осталось.
– Дети… – повторил чекист задумчиво. – Это станет проблемой?
Артем моргнул. Как его будущий ребенок может стать для эксперимента проблемой?
– Простите, я не уверен, что до конца…
– Насколько я знаю, – перебил чекист, – раньше вам не доводилось работать с людьми в качестве… подопытных. Тем более с детьми. Не мне вам объяснять, что порой опыты заканчиваются не так, как нам хотелось бы, заканчиваются трагично. Но я должен знать, что вы, как ученый, пойдете до конца. Вы сами скоро станете отцом, и поэтому мне интересно ваше отношение к проекту с позиции… некоего гуманизма, если позволите.
– Все еще не вижу связи. – Артем пожал плечами. – Результаты научных трудов из смены в смену делают жизнь миллионов людей проще и лучше, спасают жизни. Наука гуманна сама по себе. Но научному методу быть гуманным не обязательно, зачастую даже вредно. Это отвлекает.
Чекист хмыкнул, утрачивая строгий вид: кажется, прямолинейность Артема на миг сбила его с толку. Он медленно опустил ладони на стол, будто прижал и разгладил невидимый ватман.
– Вас выбрали не зря, Гарин. Вы один из лучших специалистов по изобетону, каких мы знаем. Этому проекту нужна свежая кровь, давно пора вывести его из застоя. И не позвольте себе обмануться, недооценив важность этих исследований. Партия рассчитывает на вас, Гарин, не подведите ее.
Договорив, чекист нацепил очки в тонкой оправе, которая практически терялась на его широкой физиономии, открыл лежащую перед собой папку в картонном переплете и принялся царапать грифелем желтую бумагу. Исписав половину страницы, он поднял голову и взглянул на Артема так, будто успел позабыть о его существовании.
– А вы идите, идите.
Артем встал и вышел. Только когда он закрыл за собой дверь и позволил себе наконец прочистить горло, разнося эхо по всему коридору, в мозгу засвербела внезапная мысль: а он ведь и впрямь не сразу понял, о какой именно гуманности толковал ему чекист.
Что ж ты за человек такой, Гарин, что за сердце у тебя черствое? И как ты с этим сухарем в груди собрался быть отцом?
–
–
–
–
–
–
–
–
–
–
–
–
У детей был собственный распорядок. Подъем и водные процедуры, утренняя гимнастика, завтрак, затем три урока, тихий час, еще три урока, физкультура, обед, небольшой отдых, выполнение домашних заданий, ужин, личное время и отбой. Иногда перед сном им разрешали послушать гимны по радио, а порой кто-нибудь из воспитательниц брал в руки толстую книгу с неоднократно подклеенным корешком и читал им вслух. О ликвидаторе Дяде Степе, который объясняет сорванцам, почему нельзя бить лампочки и мусорить в лифтах; о Тимуре и его команде, которая помогала старикам всего килоблока; и о любопытных братьях, которым так не терпелось узнать, что же происходит за гермодверью при Самосборе. Дети эти истории знали наизусть, но всякий раз слушали с каким-то благоговейным вниманием, не смея издать ни шороха.
Изначально их предполагалось содержать в условиях строжайшей дисциплины, нагружать умственно и физически, чинить жестокую расправу за малейший проступок. Воспитательницам не просто разрешалось, а прямо предписывалось их бить. Более того, существовал специальный регламент: когда бить, как – по пальцам, предплечьям, икрам, спине и ягодицам; и чем – указкой, учебником, ремнем. Но даже крикливые воспитательницы с вечно суровыми лицами и тяжелыми большими руками – лишь милые тетушки в сравнении с человеком, который всегда носил черный противогаз…
Когда стало очевидно, что такой режим не гарантирует стабильного результата, было решено ослабить тиски на нервных системах подопытных. Из наказаний оставили только порку ремнем и карцер, а воспитательницы предпочитали тратить свое время на игру в карты или перекуры у мусоропровода. Павлютин, у которого поубавилось работы, пустил процесс воспитания практически на самотек, и дети все чаще оставались предоставлены сами себе.
Чем они и пользовались, с присущей их возрасту чуткостью в один миг распознав послабления. Томик как-то умыкнул у воспитательницы папиросу, но так и не нашел, чем бы прикурить. Зато нашли те, кому он попался. Заставили прогнать через легкие половину пачки, пока пацан не позеленел лицом и не облевал себе все штаны. Желание курить у него, может, и отбило начисто, но не желание тащить в карман все, что плохо лежит.
Он отрывал пуговицы от своей рубашонки, запускал их в стену и смотрел, какая дальше отскочит. Половина при этом терялась, а другая ломалась. Он умел подтягиваться на турнике, спал только головой к изножью и ненавидел кипяченую воду, хлебал пригоршнями из-под крана, несмотря на все запреты. Он любил геометрию и отлично чертил, но часами возился над простейшими алгебраическими задачками.
Он мог бы быть самым обычным курносым мальчишкой, каких миллионы по всему Хрущу.
Интерне нравилось рисовать. Даже не так – мазать. Ее тонкий пальчик размазывал капнувшие чернила по парте, давил раскрошенный на бумаге карандашный грифель или разводил меловую муть на классной доске. Кляксы обрастали щупальцами и завитками. Этот пальчик еще никогда не удавалось отмыть дочиста. Пришлось выдать ей цветные мелки и пообещать, что если она не будет рисовать как положено – отберут. И она старательно закрасила пол в своей комнате.
Другие дети в ее возрасте рисовали родителей или друзей, на худой конец ликвидаторов или тварей Самосбора. Интерне нравилось выводить мелками стулья: на трех, четырех, пяти и даже восьми ножках, вытянутые, как кушетки, и широкие, как диваны, с высокими спинками и полочками для ног, круглые и квадратные. Она как-то призналась воспитательнице, что скамейка в учебном кабинете слишком жесткая, а табуретка в ее комнате слишком шаткая, и вот было бы здорово, появись такой стул, что будет удобный, как кровать, а то и лучше.
Ее пугал громкий скрип – не раздражал и не нервировал, а именно пугал, и, стоило какой-нибудь дверной петле взвыть чуть тоньше и протяжней, Интерна хваталась за уши и норовила расплакаться. Она стеснялась выпадающих молочных зубов – тут явно не обошлось без насмешек Томика – и прикрывала ладошкой рот всякий раз, как хотела улыбнуться. Она читала семьдесят слов в минуту и умудрялась сто раз подпрыгнуть на скакалке, не сбившись.
Она могла бы быть самой обычной белокурой девчонкой, каких миллионы по всему Хрущу.
Хоть дети и проводили немало времени вместе, близким их общение было не назвать. Томик вспоминал об Интерне, только когда ему требовалось поупражняться в остроумии или выплеснуть злобу, которую страшно выплескивать на взрослых. Интерна же быстро смекнула, что подражать старшему мальчику значило вдвое чаще получать по шее. Несмотря на частые ссоры, они не избегали общества друг друга, скорее выбирали держаться с осторожностью, будто не желая лишний раз демонстрировать свой интерес. Рисунки Интерны и ее мечты об удобном стуле – единственное, над чем никогда не потешался Томик. А она могла часами молча наблюдать, как он со всей дури лупит попрыгунчиком в жестяную обшивку гермы, или наматывает нитку на палец и ждет, пока тот начнет синеть, или собирает полую башенку из деревянных чурок для игры в городки.
– Я буду строить лифты! – делился Томик, заскучав.
– Это не похоже на лифты, лифты выглядят не так, – справедливо замечала Интерна, критически осматривая башенку.
– Глупая, это шахта! А я построю лифт, большой, как настоящая квартира, и чтобы в нем можно было ехать далеко, аж до самого верха.
– Это ты глупый. Верха не существует.
– Много ты знаешь. Захочу – и до верха доеду, а захочу – в самый низ отправлю!
– А-ха-ха, врешь ты все, врешь! Мы уже внизу, ниже нет ничего!
– Это неправда. Там много всего.
Позже так и не удалось выяснить, говорил мальчик о подвале, который ему каким-то образом удалось почувствовать, или о чем-то другом. Сам Томик начисто забыл те свои слова, или умело сделал вид.
Все это и много чего еще Артем узнал от воспитательниц. Павлютин не слишком любил рассказывать о самих детях – только о том, что может с них получить. Да и сам Гарин, невольно подражая его примеру, старался смотреть на них только через камеры, слушать только в записи, узнавать только по сводкам в личном деле.
Папка с номером семь и папка с номером два.
Интерна, восемь циклов. Томик, двенадцать циклов. Пол, вес, рост, цвет волос. Никаких фамилий, никаких сведений о родителях.
Нет здесь детей, твердил себе Гарин, и быть не может. Дети – они там, мальчишки и девчонки в других блоках и на других этажах. Детей нарожает ему жена. А здесь подопытные, и нечего их сравнивать.
Артем читал отчеты и выкручивал где-то в глубине себя настройки восприимчивости на минимум, перерезал контакты, ведущие к сердцу. Шоковая терапия, голодовки и утопления, зажимы и тиски – порой казалось, что изобетон собирались буквально давить из детей по капле. Лучше высушить себе нутро, выбелить до стерильности, чем позволить ему болеть за тех, за кого болеть нельзя.
«Живьем» Артем видел детей лишь раз – на плановом осмотре в медблоке, – а остальное время предпочитал просиживать перед мониторами. И ждать, когда это все закончится.
***
–
–
–
–
–
–
–
–
Если с детьми Артем для себя все решил, то вот свой внезапный интерес к беременной оправдать перед собой не получалось. Может, оттого, что всякий раз, стоило ему увидеть ее на экране, он вспоминал жену.
Беременную звали Ингой, и она походила на Таню, как родная сестра, даже срок у них отличался всего в восемь семисменок. Она почти все время проводила на своем этаже, изредка выбираясь прогуляться по коридору или сдать анализы в медблок, ничем особо не выделяясь и не доставляя персоналу неудобств.
А еще она пела. Простую мелодию без слов, щемяще знакомую, но постоянно ускользающую, чистую, как стекло. Инга жила прямо над Артемом, и, засыпая, он мог слышать ее голос. В темноте легко было представить, что в его комнате нет потолков и ничто не мешает мелодии спускаться к нему теплым покрывалом.
Конечно, он мог бы увидеться с ней сразу: притвориться, что ему нужно провести опрос, а то и вовсе зайти без повода, в конце концов он старший научный сотрудник и может ходить, где ему вздумается. Но все это казалось ему странным и неуместным, повод был решительно необходим.
Повода не подворачивалось, беременность Инги протекала прекрасно.
Тогда Артем стал чаще подниматься на второй этаж. Сначала он помногу раз за смену появлялся в лаборатории, стараясь хорошенько там все запомнить, – и постоянно отвлекался, чтобы выглянуть в коридор; затем делал вид, что приводит в порядок медицинские бланки и еще какие-то бумажки, назначение которых представлял весьма смутно.
Наконец, когда они повстречались, он долго возился с ключами, пытаясь то ли отпереть, то ли запереть – сам уже забыл – лабораторию, и гадал, что делать дальше. Пройти мимо, кивнув? Ему хотелось увидеть эту женщину, но разговаривать с ней он не планировал.
Инга заговорила первой:
– Мы, кажется, не встречались?
– Угу. – Артем все же совладал с замком.
И с чего он вообще взял, что они с Таней похожи? Инга была явно выше, ростом почти с самого Артема, и шире в кости. Скуластое лицо ее покрывала сухая корка из мелких прыщиков; темные, чуть узковатые глаза создавали впечатление, что она постоянно щурится. Все-таки камеры лгут.
– И кто у вас, мальчик или девочка? – спросила Инга.
Теперь у Артема никак не получалось попасть ключами в карман пиджака. Она поняла его рассеянный взгляд по-своему.
– Простите, просто вы на этаже для рожениц, еще и без халата, вот я и решила… Забудьте, это дурацкая шутка.
– Вообще-то, думаю, мальчик, – ответил Артем, поколебавшись. – У жены, конечно. Должна родить немногим позже вашего.
– Поздравляю. Наверное… вам повезло, что вы сейчас не с ней. Не угостите папироской?
– Вам же нельзя.
– С чего вы взяли? – Она опустила голову и несколько секунд смотрела на свой живот, затем хлопнула себя по лбу. – Вечно забываю.
Они медленно двинулись по коридору.
– Почему вы сказали, что мне повезло…
– Ну, у меня отекают ноги и болит грудь, мне постоянно хочется по-маленькому, а Самосбор оставляет после себя меньше слизи, чем сейчас гноя на моем лице… Если ваша жена проживает то же самое, ей явно хотелось бы поблагодарить того, кто с ней это сотворил. Мне бы очень хотелось.
Инга носила улыбку легко и буднично, улыбка естественным образом дополняла смысл ее слов, как тени придают рисунку объем. Артему хотелось бы поддержать эту ее фривольную манеру общения, но он знал, что попросту не сумеет. А потому спросил только:
– Дети вас не донимают?
– Те, что внутри меня или снаружи?.. Простите, тысячу раз простите, само вырвалось. Вы про Томика с Интерной? Нет, мы редко видимся, им запрещают сюда заходить.
– А вы… застали здесь других детей? – осторожно уточнил Артем.
– Нет. Но я слышала, что их было больше. Не смотрите на меня так, я не буду вас спрашивать, что вы с ними сделали. Признаться, мне все равно. Только если это не бурый биоконцентрат. Пожалуйста, пусть это будет не бурый биоконцентрат, я ведь его так любила! – Она вцепилась ему в плечо в притворном испуге. – Почему мне перестали его давать? У вас же еще есть детишки! Ладно, я не верю, что вы делаете из них биоконцентрат. Но, если что, я не спрашивала…
И она подмигнула.
– Э-э… Мы не делаем биоконцентрат из детей.
– Я знала!
Они остановились на площадке перед лифтами. Артем крутил головой в надежде, что сейчас здесь появится Павлютин или чекист, нужно будет срочно готовить тесты или писать отчеты или выскочат из-за угла другие неотложные дела. Он не знал, стоит ему провести Ингу до ее комнаты или уйти сейчас, хочется ему задержаться еще ненадолго или распрощаться с этой странной женщиной. Она выбила его из равновесия.
– Не обращайте внимания, что я так много болтаю. Совсем тут со скуки кисну, уже жду, когда получится вернуться на работу. Чем вообще люди могут заниматься столько времени без работы? От телевизора болит голова, от кроссвордов – глаза, от бесконечного сидения… ну вы поняли. А медсестры и доктор этот ваш плешивенький так себе собеседники… У вас точно нету папиросы?
Артем покачал головой.
– И кем вы работали?
– О, я оператор ЭВМ на приборостроительном. Так что как только сброшу вот это все, – она изобразила, как отстегивает свой живот и ставит на пол, – так сразу снова в кабинет портить зрение. Ммм, жду не дождусь!
Артем собирался уходить и стоял на краю лестницы, готовый прощаться, когда Инга остановила его.
– А можно еще один вопрос? Точно-точно последний и вовсе не шуточный. Как ученому. Давно не дает покоя одна вещь.
– Конечно, – сказал Артем, а сам весь подобрался, ожидая подвоха.
– Зачем мы рожаем? То есть я спрашиваю не о вашем проекте, конечно, а в целом. Вот, помню, в школе нас учили, что твари Самосбора не размножаются, у них попросту нет такого инстинкта. Или они не видят перспектив для своего потомства? Так откуда он у нас? Почему не отвалился, как этот… аути…
– Атавизм, – машинально подсказал Артем.
– Во-от! Вам не приходила мысль, что твари почему-то знают больше нас? А мы почему-то упорно продолжаем размножаться. Привет, мальчишки и девчонки, добро пожаловать в мир бесконечных серых коридоров светлого будущего, вот вам плесневелый сухарь! Больше вы не увидите здесь ни-хрен-на! Возможно, завтра вас поглотит багровый туман, или вас изнасилует начальник на производстве, шантажируя талонами, или вашу герму заварят за глупую шутку в Бионете! Троекратное ура!
Артем молчал. Любому другому на нечто подобное он ответил бы про будущее, которое еще не наступило и которое надо строить чьими-то руками. Но ему вдруг представилось, как медленно сползает с лица Инги улыбка, когда она это слышит, и говорить расхотелось вовсе.
– Боюсь, за смыслом все-так к философам. Мы, ученые, ищем и открываем факты.
– Но от ответа вы уходите как истинный философ. – Пожалуй, он все же немного ее разочаровал. – Так вы не знаете?
– Нет. – Нелегко, даже невыносимо было заканчивать разговор на этом. Но позволить втянуть себя в какую-то сомнительную риторику хотелось еще меньше.
– Что ж. Если у вас нет ответа, может, вам стоило бы для начала спросить свою жену?
***
Камни в специальном огнеупорном футляре чекист привез еще на третью смену, лично. Три алмаза по два карата с простейшей огранкой. Вставлялись они в браслеты из нержавеющий стали, подопытным их надлежало носить не снимая.
На объект вернулись старые порядки, воспитательницам вновь развязали руки. Детям перестали читать перед сном, им вообще теперь не разрешалось подолгу задерживаться вместе. У Томика отобрали попрыгунчика, у Интерны мелки, все ее художества смыли струей из шланга и заставили сидеть в сырой комнате с мокрым полом. В карцер их запирали поочередно чуть ли не после каждого отбоя.
Прорыва не случилось. Дети быстро потеряли к браслетам интерес, не обнаружив в себе никаких изменений. Томик с точностью воспроизвел на бумаге тетраэдрическую схему алмазной кристаллической решетки, но на этом странности закончились. «Я так увидел» – все объяснение, какого смогли от него добиться. Над рисунком недолго поломали голову да и забыли.
Семисменка сменяла семисменку, сутки слипались от тягучей рутины из наблюдений, скучных опросов и сборов бесполезных анализов. Павлютин все чаще напивался, Артем втайне ликовал. Пройдет еще немного времени, и у руководства появятся сомнения, тогда ему точно будет что сказать.
А до тех пор он торчал за пультом, лениво поглядывая на мониторы. Отсюда можно было управлять не только камерами на этажах, но и электронными замками на гермах, и даже системой оповещения – когда-то детей предписывалось пугать сиренами.
Иногда экраны показывали, как кто-нибудь из воспитательниц в очередной раз ломает указку о спину Томика или вырывает клок волос у Интерны из головы. В такие моменты особенно сильно хотелось сорваться к телефону и звонить в ЧК, достать из чемодана докладную и прибить Павлютину на лоб. Прямо степлером прибить.
Сначала Артем думал вмешаться, но кто бы его послушал, командовал здесь не он. Затем решил терпеть. Пронюхают раньше срока, что расчувствовался, размяк характером, – и никто его всерьез воспринимать не станет. Ему не жалость была нужна, а факты. Из жалости такие проекты никто не закрывает.
Павлютин как-то расшумелся в командирской, громыхая жестяными банками и всполошив задремавшего Артема. Часы показали отбой, дети спали или делали вид, что спят; Инга слушала радио, пристроив приемник у своей подушки; воспитательницы курили на ступеньках между этажами.
Протерев глаза, Артем рассмотрел на столе причину шума – башенку из незнакомых консервов без этикеток.
– Что это?
– Много будешь знать, кандидат, скоро состаришься! – Павлютин подмигнул. Выглядел он до неприличия довольным.
Три баночки отправились к Павлютину в портфель, туда же он торопливо запихнул початую бутылку водки. Почесал нос, косясь на Артема и явно мучаясь с выбором слов.
– В общем, мне это… Отскочить надо.
Артем молчал, все еще не до конца вернувшись в реальность, от резкого пробуждения гудела голова. Отскочить?.. Лестница выше второго этажа забетонирована наглухо, лифты сюда не доезжают, а единственный выход – через проходную на первом, где всегда дежурят ликвидаторы. Звонок семье чекист пообещал согласовать для Артема только после успешных испытаний, об увольнительных вообще не стоило заикаться. Короткая переписка – вот все, на что они с Таней могли рассчитывать. Отсюда нельзя просто взять и «отскочить».
– Там женщинка одна есть, с пищепрома, – продолжил Павлютин. – Горячая, как комсомольский привет. Во!
И он жестами продемонстрировал, какие части ее тела считал особенно горячими.
Так Артем узнал о люке под лестницей минус первого этажа. По словам Павлютина, люк долгое время был заварен, все считали его входом в одну из бесчисленных технических шахт Гигахруща и не вспоминали, пока не распознали в трещинах, оставленных Томиком, лабиринты подвала. Многие циклы под лестницей складировали туго перевязанные рулоны из старых матрасов, тюки с изношенной одеждой и прочий бесполезный хлам, а потому для большинства люк до сих пор оставался неприметным. В том числе и для чекиста, во что Артему верилось с трудом.
– Ну так как, прикроешь? – Павлютин нетерпеливо облизнул губы.
– А если проверка, если ЧК?
– Да не волнуйся ты, никто не приедет. Буду еще до конца отбоя как штык! Слушай, там выход есть в четырнадцать ноль восемь. Это же твой килоблок? Отпущу тебя как-нибудь потом к жене, ну?
Артем никак не решался. Чем грозит самовольная отлучка с закрытого объекта, не хотелось и думать. За укрывательство его по голове тоже не погладят. Но жутко манила перспектива вписать еще одну безответственную выходку Павлютина в докладную, и Артем кивнул.
***
В ту смену никто не пел у него над головой.
У себя он вновь попытался заснуть, но спугнутый недавно сон шел неохотно. В памяти всплывали обрывки нелепого разговора с Ингой и суровый взгляд чекиста. Артем то проваливался в небытие – плотное и вязкое, как пенобетон, оно накрывало с макушкой так, что становилось тяжело дышать, – то выныривал обратно. Ворочался на влажных простынях. Виделось ему, будто это он со шлангом избивает ледяной струей, как хлыстом, кого-то в углу, а рядом стоит чекист и пьет из пустого стакана. Когда вода заканчивалась и брызги переставали лететь, становилось видно промокшую до нитки Таню, прижимающую младенца к груди. С ее волос капало, посиневшие губы сжались в тонкую полоску.
Сон не отпускал, повторяясь по кругу, и всякий раз Артем пытался его отогнать, но с таким же успехом можно отмахиваться от висящей в воздухе пыли, неосязаемой, невесомой. Лишь спустя несколько мучительных часов ему удалось наконец добраться до спасительной тьмы, забыться без всяких видений.
А затем звуки сирены пробили череп у висков. Рефлексы опередили разум, Артем вскочил резко, будто всю жизнь служил в Корпусе, с размаху хлопнул по выключателю прикроватной лампы. Рабочая смена, судя по часам, началась больше часа назад. Он проспал.
Во время Самосбора одному из научных сотрудников по протоколу предписывалось находиться в командирской, и Артем выскочил из комнаты как был, босиком и в майке, успев лишь запрыгнуть в штаны. Если Павлютин еще не вернулся… неизвестно, насколько его теперь задержит Самосбор, а значит, все больше рисков, что его отсутствие заметят.
Но руководитель проекта уже был на месте, опирался руками на пульт, сгорбившись и прилипнув взглядом к мониторам.
– Герму, – бросил он, не оборачиваясь.
Артем с силой налег на рычаг, вжимая дверное полотно в уплотнитель, и только потом сосредоточился на экранах. До Самосбора оставалось меньше двух минут.
Воспитательницы заперлись в учебном классе вместе с Интерной, Инга в своей комнате выкручивала громкость приемника на максимум, пытаясь перебить гул сирены, а Томик… Томик остался в коридоре. Он дергал ручку своей гермы, но та не поддавалась, Павлютин заблокировал замки.
– Ты инициировал испытания без меня? – удивился Артем. – Почему не предупредил?
Павлютин не ответил, пальцы его побелели от напряжения, блестел вспотевший лоб.
Томик исчез за границей экрана, тут же появился на соседнем изображении, подбежал к лестнице на следующий этаж, вцепился в решетку, которую никогда не запирали, и не смог открыть. Рванул обратно по коридору – камеры следили за каждым его шагом – принялся по очереди колотить во все гермы. По пятам за ним клубился туман… откуда здесь туман?
Только сейчас Артем заметил, что лампочка над кнопкой ложной тревоги не горит.
– Это что, настоящий Самосбор?
Павлютин кусал губы, таращась в экраны. Секундная стрелка на часах Артема пошла отмерять третью минуту от начала сирены.
– Да ты спятил! Открой ему дверь!
Томик скакал перед камерой, махал руками, что-то кричал.
Артем потянулся к кнопке дистанционного управления замком, но пальцы Павлютина с неожиданной силой и прытью сомкнулись на его запястье. Артем оттолкнул его плечом, сам получил локтем в бок. Какое-то время они боролись, нелепо и неумело, как обиженные школьники, каждый пытался отбросить другого от пульта.
– Я доложу куда следует! – ревел Артем начальнику в лицо, нет, не в лицо, в безжизненную, как резина противогаза, маску. – Ты же убиваешь его! Ты же…
Десять секунд. У Томика оставалось десять секунд, когда он разбежался в стену… и проскочил ее навылет, не встретив сопротивления.
Ученые, забыв про схватку, несколько мгновений пялились на экран, затем Павлютин отодрал ослабевшие руки Артема от своего халата и отключил изображение с камер в коридоре. Нельзя смотреть на то, что приходит вслед за багровым туманом, если не хочешь, чтобы мозги вытекли через нос серой жижей.
– Видел? – спросил Павлютин, едва дыша. – Скажи, что ты видел.
Артем только кивнул. Он не мог оторваться от монитора с комнатой мальчика. Томик был в безопасности за закрытой гермой, стена за его спиной осталась абсолютно целой. Сам он, задрав голову, смотрел в камеру и не двигался. Смотрел так, как не должны смотреть дети, и взгляд его говорил только об одном.
Артем тоже не пошевелился. Казалось, Томик видит его, и это чувство заворочалось в желудке комом из битого стекла.
– Вот скажи мне… – Язык Артема двигался вяло, с явной неохотой. – Партия, она ведь всех детей любит, так?
– Конечно! – Павлютин кивнул, разливая остатки водки по донышкам.
Раньше Артем в его попойках не участвовал, сказать по правде – брезговал. Но Самосбор длился уже больше восьми часов, а сидеть трезвым столько времени в одном помещении с начальством было попросту невыносимо.
– И этих т-тоже? – Артем икнул.
Павлютин опустил сухарь в стакан с водой.
– Конечно, – повторил он, погодив.
– Что ж это за любовь такая?
– А вот такая. Тебя когда мать по рукам лупила… лупила, чтобы к герме не тянулся, пока там Самосбор. То любовь была? А когда по шее давала, чтобы ты на человека выучился, а не пошел цеха подметать? Синяки заживут, а польза останется. Любовь! А у Партии она другая… Больше! У Партии она на всех, разом, понимаешь? И дети эти смогут… сделают… для всех. Даже если придется из них это выдушить, из-под шкуры выскоблить. Но это все тоже – любовь. Общая.
Артем дернул головой, будто пытаясь вытряхнуть что-то из ушей. Сказал, вперившись в Павлютина затуманенным взглядом:
– А ты?
– Что я?
– Ты почему детей не любишь?
– Это ты к чему? – Голос Павлютина сделался колючим.
Артем глаз не отвел, в упор смотрел, стиснув зубы, а на языке блевотной жижей горчило только: скольких же ты их загубил, падла? Скольких в Самосбор отправил, у скольких не выдержало сердце от наркотиков и пыток? Сколько их было?
Но вместо этого спросил:
– П-почему только боль? Если нужны сильные эмоции, почему никто не пытался через радость, через счастье? Стимулировать выработку дофамина, серто… серо-то-нин…
– Много ты знаешь о счастье, – фыркнул Павлютин. – Пробовали, толку ноль. Оно ведь несложно… там леденец, там мелки… Посади в карцер, пригрози, что на всю смену… скажи, что простил, выпусти раньше, хи-хи… Вот и счастье, чище алмазов твоих. Оно ведь… э-э, оно ведь на контрасте работает. Мелки каждую смену – это ведь не счастье, это рутина. Скоротечно оно, твое счастье, на нем ничего не построишь. А вот на боли…
Он развел руками, будто намереваясь охватить комнату целиком, а то и весь Гигахрущ разом. Половинка размякшего сухаря осталась плавать в стакане.
– … вон чего понастроили! Эй, ты чего там… уснул?
Артем простонал что-то невразумительное в ответ, удобно устроив голову у себя на руках. Хотелось спорить с Павлютиным, раздавить его интеллектуально… но интеллект отказался служить вслед за языком.
А в коридоре продолжала надрываться сирена.
***
Чекист расселся на диване, закинув свою длинную, как грабли, руку на спинку и поглядывая то на одного ученого, то на другого. В командирской стояла тишина. Павлютин позеленел лицом, но держался. Артем прятал глаза.
– Не рановато празднуем, товарищи? – поинтересовался чекист ровным тоном. – Давайте-ка проясним вот что. Результаты исследований целиком на вашей ответственности, моя задача лишь проконтролировать вашу работу, мне не обязательно в нее вникать. Но результат, который вы предоставили, меня, мягко говоря… не убедил. За последние семисменки я так и не получил внятного ответа и намерен получить его сейчас. Оставьте ваши теории и прочую научную шелуху. Простой вопрос – простой ответ. Вы можете избавить нас от Самосбора или нет?
– Нет-нет! – Павлютин было затряс головой, но тут же поморщился и громко сглотнул. – О таком речи не шло… Это попросту невозможно.
Взгляд чекиста остановился на нем, вдавил чугунным прессом в табурет, и Павлютин весь сжался, осунулся, пряча шею в серый воротник халата. Ему заметно хотелось сползти на пол и укрыться под столом.
– Если представить Гигахрущ как единый организм, – попытался объяснить он, – Самосбор в нем будет походить на вирус. Скажем… герпеса, да. Вы знали, что от герпеса нельзя избавиться окончательно? Только от симптомов. Так вот, физическое проявление Самосбора на этажах и есть что-то вроде симптомов…
– Ну хорошо, пусть симптомы… – Чекист закатил глаза. – Как вы собираетесь с ними бороться?
Павлютин смущенно потер переносицу.
– Чтобы ответить, надо понимать, насколько вы… э-э, погружены в вопрос. Знакомы ли вы с трудами Смирнова? «Общую теорию изобетона» хотя бы читали?
– Вы уж постарайтесь объяснить так, чтобы я понял, – недобро улыбнулся чекист.
Артем решил прийти Павлютину на выручку:
– Если продолжать аналогию с организмом, то изобетон в нем можно считать иммунной системой. Мы не до конца представляем принципы ее работы, но нам известна взаимосвязь концентрации изобетона в стенах с продолжительностью Самосбора…
– И концентрация эта непостоянна, – подхватил Павлютин. – Каким-то образом изобетон перемещается… И если наши испытуемые смогут контролировать эти потоки, становится решенной проблема как длительных, так и сверхдлительных, иначе говоря, вечных Самосборов.
Чекист долго молчал, водя пальцем под нижней губой, затем спросил:
– И как пацан, проходящий сквозь стены, вам с этим поможет? Вы уверены, что движетесь в нужном направлении?
Артем слабо качнул головой, и это не ускользнуло от его внимания.
– Конечно! – воодушевился Павлютин. – Нужно только поднажать! Разрешите, я… у меня уже есть план, осталось только согласовать. Я принесу.
Голос его был куда бодрее похмельного тела. Он медленно поднялся и, пошатнувшись, нетвердым шагом двинулся к выходу.
– Сейчас-сейчас…
Артем содержание этого «плана» прекрасно знал, пусть и не принимал участия в его разработке. Очередные пытки, новый виток извращенной боли. Павлютин не жалел фантазии, намереваясь оголить каждый детский нерв, подцепить на крючок каждый болевой рецептор. Он не собирался пропустить ни одного оттенка в бесконечной палитре страданий.
«…Ты уверен, что они это переживут?» – спрашивал его Артем.
«Дети выносливей, чем кажутся, – отвечал Павлютин, ничуть не растерявшись. – Если вдруг потратим кого-нибудь, Инга родит нам еще».
Так и сказал – «потратим». Поначалу Артем принял его за садиста, который упивается муками других, но Павлютин продумывал свои эксперименты отстраненно, с расчетливостью биолога, препарирующего слизней бетоноеда. На детей ему было попросту плевать. Вероятно, он даже ждал, что они не выдержат пыток, тогда он смог бы еще многие циклы продолжать жрать водку и красный биоконцентрат, имитируя рабочую деятельность, пока подрастает новый подопытный.
Когда Павлютин вышел, Артем с чекистом остались одни. Из приоткрытой двери в комнату просачивался острый запах химикатов, которыми ликвидаторы обработали коридоры после зачистки.
– Предприимчивый, ответственный, инициативный. Так написано в вашей характеристике, – проговорил чекист. – Но я до сих пор не увидел ни проблеска энтузиазма в ваших глазах. Признаться, меня это слегка тревожит.
Артем сидел к нему вполоборота, прятал между коленями дрожащие руки. Вот оно – шанс признаться, и будь что будет. Больше терпеть он не мог.
– Я отказываюсь участвовать в проекте.
– Действительно?
Косматые брови чекиста зашевелились, словно в них кто-то завелся. А может, Артему только мерещилось с перепоя.
– Ввиду полной… б-бесперспективности. Человеческая нервная система… Я провел здесь достаточно, чтобы утверждать: человеческая система не п-предназначена…
Он долго готовился, представлял, как будет чеканить каждое слово, как зазвенит его голос и расправятся плечи. Все пошло не так. Его трясло то ли от страха, то ли после выпитого накануне, в горле постоянно что-то хрипело и булькало. Он представил себя со стороны, всего помятого, жалкого, услышал свою тихую, сбивчивую речь. Убедительности в нем сейчас было не больше, чем в нашкодившем ребенке.
– Лучше, если я п-покажу… дам почитать. Я все записал…
За последние смены его докладная разрослась на несколько страниц. Он тщательно выбирал формулировки, выстраивал аргументы и взвешивал каждый тезис, обличая весь проект как сфабрикованную пустышку, целиком построенную на лжи, невнятных доводах и надуманных теориях. Он вымарал из текста все эмоциональное, личное, оставил только колючую проволоку холодных, ровных строчек.
– Сядьте, – припечатал чекист, и Артем вновь рухнул на стул, как подкошенный. – Скажите мне вот что. Дело только в том, что вы не верите в успех проекта, или, может, вы столкнулись здесь с чем-то, к чему оказались не готовы? В прошлый раз вы так твердо заявляли о беспристрастности научного метода, что я вам даже поверил.
– Делать одно и то же раз за разом, ожидая иного результата, – это не наука.
Чекист подался вперед, и обивка дивана скрипнула под его весом.
– Ну так придумайте что-то еще, для этого вы здесь. У вас не будет другого проекта, Гарин. А если вы продолжите в том же духе, вообще ничего не будет. Ни в науке, нигде. Умерьте расточительство своих нервных запасов и возьмите себя уже в руки!
Артем молчал, тупо уставившись себе под ноги. Чекист – лишь часть системы, обманутой вздорными обещаниями, он не станет разбираться, насколько реально их исполнение, и не слезет с проекта, пока не получит желаемое. Он видел все, что творилось здесь с детьми, знал каждый шаг Павлютина, и цена его не смутила. На что ты только рассчитывал, Гарин? Твои писульки для него – макулатура.
– Вы меня хорошо услышали?
– Да.
Вернулся из своего кабинета Павлютин, вручил чекисту толстую папку. Тот бегло пролистал ее, наморщив лоб, сказал недовольно:
– Тем же путем идете, на котором потерпели неудачу.
– Тогда у нас не было камней, – заметил Павлютин.
– Что ж, если других предложений нет…
– Вообще-то, есть еще вариант, – сказал Артем вполголоса, и все посмотрели на него. Павлютин настороженно, чекист с задумчивым любопытством.
– Разве? – криво усмехнулся Павлютин. – Не припомню, чтобы мы это обсуждали.
– Прошу, продолжайте, – подбодрил чекист.
Артем тщательно вытер ладони о штаны, считая про себя: раз-два-три… Шорк-шорк-шорк, вторила брючная ткань. Действовать нужно было сейчас, в открытую. Заинтересовать того, кто действительно принимает решения. Поделись Артем своей идеей с Павлютиным заранее – и никогда не получил бы добро.
– Нейростимуляторы. Вы читали статьи Чекранова, нейробиолога? Всего несколько циклов назад ему удалось сделать качественный скачок в лечении тремора, эпилепсии и дистонии…
– Мы уже пытались выявить участки мозга, ответственные за способности испытуемых, – прервал его Павлютин. – Ничего не вышло.
– Да, но мы знаем участки, где формируются эмоции, вызывающие эти способности. Центры удовольствия…
– … и боли.
Артем покрепче стиснул зубы, но продолжил:
– Препараты неэффективны, они влияют на слишком большие группы нейронов и имеют побочные эффекты. Внешние… раздражители перегружают нервную систему и не дают четких результатов. Так почему бы не действовать точечно, напрямую?
– Это возможно? – спросил чекист Павлютина спустя короткую паузу.
Тот сложил губы в трубочку. Чувствовалось, как ему хочется сказать «нет», проучить выскочку-новичка. Но открыто врать представителю ЧК Павлютин не решился, лишь неопределенно пожал плечами.
– Не исключено.
– И что вам нужно?
– Нейростимуляторы последнего поколения, – сказал Артем. – И грамотный нейрохирург, знакомый с трудами Чекранова.
– Будет. – Взгляд чекиста заметно помягчел. – Можете же, когда хотите.
В глазах Павлютина стояла немая злоба, но Артему было уже плевать. Он вдруг резко осознал, что неважно, на каком этаже его комната, он заперт здесь точно так же, как и дети, как Инга, как, возможно, сам Павлютин. Без боя ему перевод не дадут.
Когда Павлютин пошел провожать чекиста, Артем не сдвинулся с места. Сегодня Партия впервые его подвела.
Заставить Томика повторить свой последний трюк никак не выходило. Ликвидатор тыкал его дубинкой с шокером на конце, жаля слабыми, но болезненным разрядами, трещала ослепительно синяя электродуга. Мальчик лишь беспомощно вжимался в стены, вскрикивая от каждого удара.
А к концу той же смены он спустил свой браслет в унитаз. Никто так и не понял, как ему удалось отпереть застежку, укрепленную двумя винтами. Двадцать миллиграммов изобетона – десятки часов работы Ловушки Смирнова в Самосборе – пропали в канализации Гигахруща.
Наказание не заставило себя долго ждать, часом позже тот же ликвидатор вытащил Томика прямо из кровати, долго бил сапогами. Артем вмешался слишком поздно, мальчика пришлось отправить в лазарет.
Интерна все порывалась его навестить. Едва улучив свободную минуту, она взлетала по лестнице на второй этаж и усаживалась, прильнув к герме медблока – внутрь ее не пускали, – пока кто-нибудь из воспитательниц не приходил ее прогнать.
Артем все чаще вспоминал тот Самосбор и лицо Томика, обращенное к камере. Думал, что даже если Павлютин окажется прав и детям каким-то образом удастся контролировать изобетон… кто сможет контролировать их? Ведь они подобны сырому цементу – все, что на них попадает, оставляет свой отпечаток.
И как распорядятся своей силой те, в ком цикл от цикла крепла обида и ненависть к взрослым?
***
– Вы ведь, верно, шутите, да?
Тарасов, самый известный ученик и некогда первый ассистент нейробиолога Чекранова, был невысоким, большезубым мужчиной средних лет. Волосы его, когда-то, по всей видимости, рыжие, поблекли и напоминали цветом разведенный пивной концентрат. Улыбался Тарасов так, будто еще не понял – на объекте вообще не принято шутить.
– Разве не вы нам полчаса тут распинались, какие высокоточные ваши нейростимуляторы? – спросил Павлютин.
– Это правда, – кивнул Тарасов. – Эти импланты могут воздействовать на группы от ста пятидесяти нейронов, не задевая остальные, точнее не придумаешь. Но вы поймите, одной точности мало. Несмотря на все достижения современной науки, мы еще слишком поверхностно представляем, как в человеческом мозгу формируются эмоции. Например, мы знаем, что за страх отвечает миндалевидное тело. Но оно же вовлекается в формирование негативных воспоминаний, аппетита, рефлексов самосохранения… Или, скажем, возьмем боль. Вы слышали, что осознание боли и страдания от боли – это разные процессы, и за них отвечают разные группы нейронов? Выявить, где какая, весьма затруднительно. А вы предлагаете мне копаться в несформированной лимбической системе детей!
– Отложим боль, она неэффективна, – сказал Артем твердо. – Сосредоточьтесь на положительных эмоциях.
– Пожалуйста! Прилежащее ядро, nucleus accumbens – это радость, счастье, смех. Но здесь же и агрессия, и отвращение. Мне продолжать? Нельзя просто ткнуть палочкой в одну зону мозга и ждать, что это никак не отразится на другой. Такое вмешательство попросту опасно!
– Нам ведь неважно, какая именно эмоция, так? – Павлютин ехидно улыбнулся Артему. – Главное, чтобы сильная. Зажгите одну или несколько, лишь обеспечьте их стабильность настолько, насколько потребуется, о большем мы вас и не просим.
– Не знаю… – продолжал сомневаться Тарасов, вымученно улыбаясь и потирая руки, точно мыл их над невидимым умывальником в операционной. – Мне раньше не приходилось работать с детьми…
Павлютин наседал.
– Слушайте, вы это не нам рассказывайте. Помните того, кто вас сюда привел, здоровенного такого деда? Вот это ему расскажите.
Артем смотрел, как мрачнеет лицо Тарасова, и спрашивал себя: доволен, Гарин? И не совестно тебе еще одного человека в такое втягивать? И себе же отвечал: совестно детей живодеру Павлютину отдать. А нейрохирург выиграет им всем немного времени.
– Когда сможете приступить? – спросил Артем поникшего Тарасова.
– Сначала нужно провести некоторые тесты, – ответил тот севшим голосом. – Дождаться оборудования, ту же стереотаксическую рамку, сделать снимок, рассчитать координаты… Проводящие волокна важно проложить с предельной точностью…
– Вот и славно, работайте! – заключил Павлютин, хлопнув его по плечу. – А наш старший научный сотрудник Гарин вам во всем поможет. Да, Гарин? Он в вашем полном распоряжении, хоть халаты его отправьте стирать. Вы, кстати, в теннис играете?
– И еще одно, товарищи, – робко попросил Тарасов. – Я видел мальчика в лазарете… Мне куда комфортнее работать со стабильными пациентами. Пожалуйста, не бейте больше детей.
***
В теннис Павлютин играл паршиво. Нелепо вцепившись в ракетку из нескольких слоев проклеенной фанеры, пытался «закручивать» шарик без всякой сноровки. Ему постоянно мешал палец. Артем расправлялся с противником без жалости, «резал» наотмашь, с точностью снайпера «вешал сопли». Давно, еще будучи младшим лаборантом, он тратил на теннис все свободные часы – тогда это был лучший способ разгрузить голову.
Павлютин ругался вполголоса и корчил рожи, раз за разом подбирая пропущенный шарик, но упрямо возвращался к столу. Играть-то ему больше не с кем. Пусть он продолжал сердиться на Гарина, но признавал в нем равного. Открыть двери командирской для кого-то из воспитательниц – младшего персонала – ему бы и в голову не пришло.
Конечно, Артем не стал стирать ничьих халатов, у Тарасова имелись свои ассистенты – два рослых молчаливых хирурга. Втроем они оккупировали лабораторию и весь медблок. Порой Тарасов спускался к проходной и подолгу обсуждал что-то по телефону. Артему живо представлялось, как на той стороне провода ради пары детских мозгов собрался целый консилиум.
Чекиста с их последней встречи Артем слышал лишь однажды, голос в трубке мерещился древнее самого Гигахруща. Он просил присмотреться к Павлютину, кому-то «сверху» не понравилось, что их самый опытный сотрудник за столько циклов не догадался до такого очевидного способа с нейростимуляцией. Чекист намекнул: в случае успеха он не отказался бы увидеть во главе проекта новое лицо.
Вот только Артем никакого успеха проекту не желал.
Перед операцией детей запретили бить, и ему самому задышалось чуть легче. Он по-прежнему следил за ними только через камеры и все думал: что мешает ему взглянуть на них глазами того же Павлютина? Воспринимать их просто как нервный узел, который нужно распутать, будто моток кабелей, и подключить в правильном порядке к общей системе. К мертвому бетону Гигахруща.
Но нет, больше не мог. Засело в груди чувство неправильности происходящего, раздвигало ребра до ломоты, до хруста, все ближе подбираясь к сердцу, которое он так берег от слабостей и потрясений. Крыл себя последними словами, что раскис, поддался. Мозг раскалывало пополам, будто электрическими импульсами нейростимулятора.
Пропадешь ты с ними, Гарин, – вспыхивало где-то в левом полушарии, и тут же лимбическая система уточняла: за них? С ними, Гарин, – был ответ, – с ними.
И лишь после отбоя, когда он ложился в темноте, не раздеваясь, на заправленную кровать, чтобы послушать, как этажом выше поет для будущего пленника такая же пленница, в голове становилось пусто и легко.
***
Инга как-то сама выловила его в коридоре, приблизилась несмело и заговорила, уткнувшись взглядом в пол:
– Слушайте, вы простите, я в прошлый раз сказала какую-то глупость и, наверное, вас очень обидела. Я не хотела, правда не хотела, я верю, что вы ждете этого ребенка и любите свою жену. И ребенка тоже полюбите, то есть, конечно, вы его уже любите, это я… а у меня просто не так, вот я и несу всякую чушь. Еще раз извините…
Он не понимал, к чему это, никакой обиды у него и в мыслях не было.
– Та песня… которую вы поете… Что это? – спросил он часом позже, когда они уселись с парой стаканов чая у него в комнате. Инга с интересом оглядывалась по сторонам.
– Не знаю, – пожала она плечами. – В детстве слышала по телевизору, приелось, видимо. Ребенок толкается, вот я ему и пою. Хорошо, что ему хватает одной мелодии, не хотелось бы разучивать еще и слова. Со школы этого не люблю!
Артем едва не признался, что мелодии хватает и ему, что она стала для него настоящим спасением. Что он хотел бы слышать ее почаще.
Позже они встречались еще не раз, иногда он поднимался к ней, иногда она спускалась к нему. Он приносил ей красный биоконцентрат, которого она так ждала, и больше слушал, чем говорил. Она знала много забавных историй – самые банальные казались забавными из ее уст – и анекдотов, половина из которых могла бы загнать в краску даже бывалого заводского трудягу, а другая обеспечить билет в ГУЛАГ. Она напомнила ему, как звучит человеческий смех.
– Вы никогда не жалели, что попали сюда? – однажды спросил Артем, размешивая чай в стакане. Чай он пил без сахара, но ему нравилось, как ложечка постукивает о граненое стекло. Какое-то время комнату наполнял только этот звук.
– Я здесь только ради трехразового питания. Вы разве нет? – улыбнулась Инга. Добавила, чуть серьезнее: – Это было не мое решение, ни к чему жалеть.
Он ничего не сказал, лишь взглядом дал понять, что ждет продолжения.
– Меня не насиловал начальник. – Инга закинула в свой стакан третий кусочек рафинада.
Артем ненароком погрузил ложечку чуть глубже и обжег чаем кончики пальцев.
– В нашу первую встречу я кое-что сказала, вы могли подумать… могли неправильно понять. Меня никто не насиловал.
Она притихла, словно прощупывая границы своей откровенности, глаза ее ни секунды не оставались на месте.
– Он был добр ко мне и ласков. Явно не так добр и ласков, как со своей женой. А когда я забеременела, все вскрылось… Он обвинил меня во всем. Якобы это я вертелась возле него, выпрашивала комплименты и подарки. Я соблазнила. Вердикт профкома был однозначным… О, это отдельная дурость, я даже запомнила: «распутство и хищнический настрой в отношении женатых мужчин не может соответствовать современному образу женщины!» Звучит?
– Ну а с ним что?
– А ничего. Он и дальше начальник, и дальше добрый и ласковый. Для кого-то еще.
Артем провел ладонью по лицу.
– Как же это несправедливо… Как они вообще могли судить вас?
– Вы что, никогда не слышали про половой устав? Пункт двенадцатый: «Класс в интересах революционной целесообразности имеет право вмешаться в половую жизнь своих сочленов. Половое должно во всем подчиняться классовому, ничем последнему не мешая, во всем его обслуживая». Как видите, некоторые тексты я все-таки хорошо запоминаю.
Артему представилось заседание профкома: сурового вида мужчины и женщины опрашивают свидетелей, изучают докладные записки и с напускной важностью обсуждают, кто с кем спит, где и как часто. Его передернуло.
– Ну а дальше… Меня ждало общественное порицание, другой килоблок с тесной прокуренной комнатушкой, работа за сниженный паек и фабрика с одними женщинами. Я упомянула общественное порицание? Женщины здесь лучшие исполнители. Но всего этого не случилось. Ко мне пришли люди, и по ним сразу было понятно, что ко всем подряд они не приходят. Сказали, что запись из моего личного дела попросту исчезнет. Что я рожу и могу быть свободна. В должности меня восстановят, причем в месте поприличней, и метрами жилплощади не обидят. Нужно лишь перенести одну небольшую операцию…
– Но у вас заберут ребенка, – заметил Артем.
– И что? – Ее голосом можно было бы остужать чай. – Я никогда его не хотела и не смогу ничего ему дать.
– Здесь ему будет не лучше.
Ну и болван, стучало ложечкой по вискам, не забывайся, Гарин!
– Иногда я слышу, как дети внизу кричат, – призналась Инга отстраненным шепотом. – Сначала мне говорили, что их просто наказывают. Потом запретили… слушать. И вы мне сейчас ничего не говорите…
– Вас не отпустят. – Он сам не понимал, зачем ляпнул это, слова против воли выпадали из его рта. – Мы нужны им, только пока полезны. Не будет никакой должности и новой квартиры. Как только вы родите, вас в лучшем случае отправят куда-нибудь на вредное производство, чтобы вы никому не смогли рассказать об этом месте.
Инга медленно, очень медленно перевела взгляд с Артема на камеру под потолком.
– Они не пишут звук, – успокоил он.
Глаза ее, и без того узкие, превратились теперь в едва заметные щелочки.
– Опасные вещи вы говорите, товарищ ученый. Лучше дышать свинцом, чем получить его выстрелом в голову. Прошу, оставьте меня. Я устала, мне хочется отдохнуть.
Он встал и вышел, не оборачиваясь, забыв про недопитый чай. Лицо горело, но в остальном теле ощущалась небывалая бодрость. Сегодня он вновь вспомнил, каково это – говорить правду вслух. А озвученная правда, как известно, обретает силу.
По шахте ползти метров пять, загребая локтями и коленями комья черной пыли. Передвигаться строго вперед ногами, иначе рискуешь свалиться головой вниз, когда тесный лаз изогнется под прямым углом. Дальше короткий, но утомительный спуск в темноте: спиной упереться в одну стенку, ногами и руками в другую; не думать, что в любой момент можешь сорваться и что впереди прыжок с трехметровой высоты; не гадать, что сыпется за шиворот и лезет в лицо, вообще ни о чем не думать и не гадать, работать конечностями, нащупывать в бетоне глубокие швы…
В подвале Артем долго отряхивался и приводил дыхание в норму, попеременно выстреливая лучом фонарика то влево, то вправо от себя. Под ногами валялась стремянка, по которой он будет взбираться обратно. Благо Павлютин предупредил, что случайно опрокинул ее в прошлый раз, пока лез в шахту, и Артем заранее настроился прыгать, иначе переломал бы ноги.
По серым стенам тянулись кабели и черные коробочки датчиков на Самосбор. Стоило запустить чуть больше сырого воздуха в грудь – и тут же хотелось кашлять. Артем привык к прямым коридорам этажей, оттого и необычно было осознавать, что нутро подвала простирается во все стороны разом.
Павлютин объяснил, как добраться до нужного места, сколько раз повернуть и сколько проходов пропустить. Артем начертил себе мысленную схему и многократно исходил ее в обоих направлениях у себя в голове. Всего одна ошибка в безжизненных лабиринтах могла стоить слишком дорого.
Интересно, думал он, почему на его памяти никто никогда не упоминал о направленных сюда экспедициях? Были ли они вообще? Сам бы он с куда большим удовольствием спустился расследовать тайны подвала, чем ставил эксперименты над детьми.
Как и обещал Павлютин, петлять пришлось не долго, уже скоро пятно света от фонарика уткнулось в раздвижные двери лифтовой шахты. Артем нажал кнопку вызова, но та не загорелась. Тогда он вдавил ее сильнее, подержал подольше, вслушиваясь в тишину. Обернулся. Темные проходы показались еще уже, потолок будто ниже просел под массой Гигахруща… Что, если Павлютин решил поиздеваться, посмеяться над ним, отправить не той дорогой?
Из шахты послышался далекий скрип кабины. Когда лифт спустился и створки разошлись, Артем смахнул со лба холодный пот. Пожурил себя: совсем впечатлительным стал, Гарин, на тебя не похоже.
Постоял немного с занесенным пальцем над кнопкой шестого этажа. Было еще не поздно передумать, провести время с женой, как и планировал. Не натворить дел, о которых потом пожалел бы.
Гарин упрямо выдохнул и отправил лифт на самый верх.
***
Со слов Полины, когда у отца начались проблемы с ногами, ему оборудовали мастерскую прямо в комнате и разрешили трудиться дома. С завода поставлялось все необходимое. Он жил все на тех же шестнадцати метрах, но теперь в окружении часов, будильников, пустых корпусов и полуразобранных механизмов, круглых невесомых стекол и желтых силиконовых груш для печати циферблатов. На длинном верстаке в известном одному только мастеру порядке громоздились всевозможные коробочки с мелкими деталями, наборы плоских отверток и узких пинцетов для тонкой работы, баночки с янтарным шеллаком – часовым клеем.
Постарайся Артем, и вспомнил бы, из какой марки латуни делается посадочная плата, какие колеса входят в ангренаж, как устроены баланс и анкерная вилка. Смог бы описать назначение каждой оси, втулки и моста. Отец с детства забивал ему этим голову. Вечно ждал, что сын пойдет по стопам часовщика. Отговорит Полину гулять с настойчивым ухажером. Присмотрит за больной матерью…
Слишком послушные сыновья не достигают многого.
– Кипятку поставить? – спросил отец, одной рукой опираясь на край верстака. Было заметно, как тяжело ему держаться на ногах, но и присаживаться он не спешил.
Артем осторожно, с долгими паузами, вбирал ноздрями воздух, будто опасаясь впустить в себя тот застарелый едкий смрад, что преследовал его все детство и, казалось, пропитал обои. Так, что и не выветришь. Но пахло только чуть нагретым вазелиновым маслом, которым часто заменяли часовое.
– Не надо, я… Спасибо. Я тут принес тебе… – Артем достал из кармана две консервные банки с бурым биоконцентратом и застыл, не зная, что делать с ними дальше. Отец молчал, рассматривая свои колени.
– Спасибо, – наконец буркнул он, не поднимая головы. – Поля мне тоже приносит. Я говорил, не надо.
Он кивнул на коробку под стулом. Чувствуя себя полным дураком, Артем нагнулся и положил свои банки к остальным. Подмывало спросить: не ешь потому, что они от меня? Гордый, значит?
Мысль была такой громкой, что он спохватился: не произнес ли вслух?
Пробежался рассеянным взглядом по верстаку, не зная, что еще сказать, как продолжить разговор, чтобы не вляпаться в то, на чем они закончили в прошлый раз. Не вляпаться в кровь из старых ран.
Его внимание привлекли часы в непривычно громоздком корпусе из полированной стали. Они лежали без задней крышки циферблатом вниз, выставив напоказ свои хитроумные внутренности. Артем присвистнул.
– Нержавейка, да еще и автоподзавод? Двадцать один камень?
Часы в их килоблоке разнообразием не отличались. Всего два вида латунных корпусов: диаметром побольше для мужчин, поменьше для женщин; два вида стекол, прямые и куполообразные; два циферблата, черный и белый. И один механизм калибра «1801» на пятнадцати камнях для всех. Те, что лежали сейчас на верстаке отца, явно готовились как наградные, их впору было носить какому-нибудь важному начальнику, такими не побрезговал бы и чекист.
– Не доделал еще, нечего тут разглядывать, – спохватился отец и как-то слишком поспешно набросил на часы платок.
Затем он все же сел, и свет настольной лампы пролился ему на голову, заискрил в платиновой седине, вычерпал тени из глубоких морщин. Как же он постарел, думалось Артему, как же время безжалостно к тому, кто всю жизнь ловил его между стрелок.
Много циклов назад Артем бежал от этих шестнадцати метров, от бесконечных разговоров о часах, от отцовской недальновидности, что заперла редкого специалиста с семьей в коммуналке, от вездесущих запахов лекарств и провонявших мочой простыней. Бежал, чтобы учиться, чтобы спастись.
Вернулся, только когда узнал, что мать умерла, проведать, но тогда ему не дали даже переступить порог. Много чего отец сказал в ту смену и много чего услышал в ответ. Они били словами, как картечью, израсходовали весь запас, истощили сердечный арсенал. Слов больше не осталось.
В унисон тикали настенные часы – все восемь штук, составленных в ряд на полке, – каждая оброненная секунда лишь сильнее сгущала воздух, все более неловкой становилась тишина. Первым заговорил отец.
– Поля заходит ко мне.
– Знаю, – сказал Артем сухо. – Она хорошая дочь.
– Да. Хорошая.
Сколько Артем ни силился, не смог заметить и следа издевки в неподвижных глазах старика.
– Она… она познакомила меня с Танюшей. – Чуть смущенный взгляд его стрелкой метронома качнулся к сыну, проверить реакцию, и обратно, куда-то в угол комнаты. – Милая девочка.
– Да.
– Ну а внука?.. – Стариковские пальцы без остановки сминали и разглаживали угол платка, которым он накрыл часы. – С внуком хоть дашь?..
Сколько еще ты будешь меня наказывать? – слышалось в сиплом от резкой нехватки кислорода голосе. Но Артем еще помнил, какие шрамы может оставлять этот голос, невозможно забыть то, что будит тебя по ночам.
Нет, он не жалел, что уехал. Окружающие всегда воспринимали Гигахрущ как данность, безликую совокупность этажей и блоков с четким порядком: здесь работают, здесь спят. Даже Служба быта, которая забиралась куда глубже и могла рассмотреть все изнутри, не видела дальше пыльных чертежей и схем: вот трубы, вот шахты, вот кабели. Одно надо починить, за другим следить, чтобы не развалилось. И только Артем находил во всей этой бескрайней бетонной массе невообразимый простор для человеческого гения. И притягательную Загадку.
Правда была в том, что отец со своими часами ему мешал. И Полина с вечными подростковыми проблемами мешала. И мать, которая болела, сколько он себя помнил, и которая перестала узнавать детей, едва они пошли в первый класс, – она тоже мешала. Он бы погиб, останься здесь, с ними, на этих шестнадцати метрах.
Полина поняла это, смогла принять. Но не отец.
Артем не жалел, ведь он стал тем, кем всегда мечтал, – ученым. Вот только стыд не сожаление, у него больше зубы и крепче челюсть, он слеп и подобно твари Самосбора прогрызает себе путь сквозь что угодно, хоть сквозь само время, питаясь падалью из воспоминаний и старых обид.
И сейчас человек, перед которым Артем почти треть своей жизни сгорал от стыда и которого он ненавидел за это, сидел напротив.
– Конечно дам. Ты ведь его дедушка.
Лицо отца дрогнуло и едва заметно помягчело. Каждый мускул его теперь был мускулом живого человека, а не пучком железной проволоки.
– Ну а работа как? – спросил он смелее. – Получил, что хотел?
Взгляд его в открытую изучал пыльный халат сына.
– Работа… – Артем потрогал себя за ухом. – Честно говоря, с работой мне нужна твоя помощь.
Он положил на верстак пенал и открыл крышку. Забрать алмазы из сейфа не составило труда, Павлютин перед его уходом так нажрался, что не заметил бы, начни Артем выковыривать их у него из задницы.
– Каждый по два карата. Сможешь из своих камней сделать точно такие же, один в один?
Ответ он знал и так. Синтетические корунды используют в часах, чтобы стабилизировать трение и повысить износостойкость механизма. Одни служат опорой, другие выступают в роли масленки. Хороший часовщик сможет придать им любую форму.
Отец подхватил алмаз пинцетом, отыскал на верстаке и приложил к глазу монокуляр с лупой. Несколько секунд внимательно изучал огранку. Фыркнул.
– Легко.
Часовые камни традиционно подкрашивают введением микроскопической доли хрома, придавая им рубиновый оттенок, но изначально они бесцветны. И если не задаться целью сравнить коэффициенты преломления, отличить их «на глаз» от алмазов будет непросто.
Отец немного повозился с измерительной сеткой, сделал несколько пометок карандашом в блокноте и вернул камень в пенал. Сказал:
– Сделаю, можешь забирать.
– Пусть немного полежат у тебя. Надо придумать, как их поудобнее спрятать…
Он все еще рассчитывал использовать их по назначению в будущем. Для настоящей науки.
– У тебя все хорошо? – Впервые с момента встречи старик смотрел на сына прямо, не отводя внимательных глаз, натренированных не пропускать ни единой детали, подмечать мельчайший изъян.
– Да, я… все хорошо.
Отец кивнул, и в молчаливом жесте этом не было ничего от равнодушия, лишь решительный акт доверия: делай, как посчитаешь нужным. И Артем вряд ли смог бы описать, какую благодарность испытал за него в ту минуту. Чувствовал: один неверный вопрос, одна случайная мысль, одно внезапное сомнение способно качнуть чашу весов, и вся его уверенность, вся мнимая твердость осыплется сухой штукатуркой.
Если подумать, отец всегда мало говорил. Он просто ухаживал за прикованной к кровати женой, и даже когда вместо мозгов у нее осталась одна каша, никто не услышал от него ни единой жалобы. Он просто пошел бить морду, когда зять стал распускать руки на беременную Полину. Он просто выставил сына, когда тот его предал.
Он принимал ответственность грудью, как щитом, и делал то, что должно. И сейчас Артем в кои-то веки собрался взять с него пример.
…Прощались так же немногословно.
– Будешь еще заходить? – спросил отец, помявшись.
– Как только вырвусь с работы, – ответил Артем и прежде, чем старик успел закрыть за ним герму, добавил: – А биоконцентрат ты все-таки ешь.
***
– Представляешь, начала кладовую разбирать, а там лыжи! Что с ними делать, ума не приложу. – Полина облизнула окаменелый осколок рафинада и запила мелким глотком чая.
– Лыжи? – Артем не сразу сообразил, о чем речь, среди женского многоголосия ему было порой непросто вклиниться в суть.
– Ну лыжи. Доски такие, чтобы по снегу ездить.
– Да-да, я знаю, что это…
И про снег он тоже знал – редкое аномальное явление, которое можно встретить после Самосбора. Но зачем по нему кому-то ездить?
Чай он прихватил с объекта, такого добра на этажах не найти, даже через Гнилонет раздобыть его непросто. Они выпили уже, наверное, по пять кружек, а девчонки продолжали трещать наперебой, разгоряченные, взбудораженные, будто намеревались уместить последние два квартала в несколько оставшихся часов. У Гарина только спросили, сыт ли он и не сильно ли устает. Большего, понимали, не расскажет.
Димка на полу играл с новыми оловянными солдатиками. Казенного концентрата с лихвой хватало на всех, и Полина работала в полсмены, только чтобы не получить запись о тунеядстве. С тех пор как у нее появились лишние талоны, у Димки прибавилось игрушек.
– Какие слова все-таки буржуйские, – рассуждала Полина, подливая себе чаю, – «излишки», «заначка».
– Капитал еще хуже, – поддакивала Таня. – Получается, будто бы ты тогда капиталист. Ну а как еще назвать, когда всего хватает, еще и остается? Чтобы не по-обидному?
– Никак, – отрезала Полина. – Нет в словаре партийного человека такого слова.
Но талоны она все же стягивала тугой резинкой и бережно прятала под матрас.
Артем без всякого интереса обошел квартиру и осмотрел новую мебель, лениво похлопал дверцами шкафов и комода, посидел немного в кресле. Мебель выдали добротную, ничего нигде не шаталось, не скрипело и не провисало, но все это не вызвало никакого отклика в душе. Радость от переезда улеглась, примялась, как забытый в чемодане пиджак, и Артем смотрел на квартиру уже другими глазами.
Позже они с Таней лежали в кровати и слушали дыхание друг друга. У них было меньше двух часов, если он хотел успеть к отцу за фальшивыми камнями и еще вернуться на объект до начала рабочей смены. Никак не получалось заставить себя подремать. Артему вновь казалось, что Гигахрущ опустел и не осталось в нем иных звуков – только стук собственного сердца и дыхание жены.
Без алмазов нейростимуляторы не помогут, рассчитывал он. Весь его хилый план строился на провале очередных испытаний. Может, хоть тогда к нему наконец-таки прислушаются, а от детей отстанут.
Артем ласково погладил жену по волосам. Он не мог без света видеть ее лица, но догадывался, что она не спит. Спросил шепотом:
– Ты не боишься рожать? Рожать… здесь.
– Почему? Медблок совсем близко.
– Нет, здесь – в Гигахруще.
Тут же сообразил, как это глупо звучит: будто можно рожать где-то еще. Хорошо, что и она его не видит, подумал он.
– Почему ты спрашиваешь?
– У нас на проекте есть девушка, беременная. Она как-то спросила меня… ерунду какую-то, на самом деле. Забудь. Просто устал, вот и лезет всякое в голову.
– Боюсь, – едва слышно сказала Таня и на несколько секунд перестала дышать. – Особенно когда тебя так подолгу нет рядом. Но дети – это ведь не только страх, правда? Это еще и надежда. Надежда сильнее всякого страха, я так думаю.
Артем нашел в темноте Танин живот, сквозь ночную рубашку коснулся горячего и упругого. Рука мелко задрожала. Если его подлог вскроется, страшно будет уже всем.
Но больше малодушничать он не мог, нечто не пускало, драло наждачкой по голым нервам, требовало: поступи правильно, Гарин! Наука должна служить жизни, и никак иначе. Но какое оно, это «правильно»? То ни одна ученая степень, ни одна мудреная дисциплина с точностью не скажет, то в себе надо с фонарем отыскать, в самой своей человеческой сути, откопать, вытащить на свет из-под завалов страхов и сомнений.
И он обязательно найдет, откопает и вытащит, пусть и всего себя избороздит, наизнанку вывернет. Ведь он все-таки ученый.
***
Павлютин выдал ему самодельный проволочный ключ, но и с ним Артем провозился не меньше пятнадцати минут, прежде чем подцепил фиксатор и снял его с ролика. Только тогда двери шахты удалось открыть.
Снова оглянулся, вытер набежавший в глаза пот. Прислушался: не громыхнет ли где герма, не застучат ли сапоги рабочего класса навстречу новой трудовой смене. Лишнее внимание привлекать не хотелось, он и так настрого запретил отцу и девочкам рассказывать кому-либо о своем визите – кто знает, как много у чекистов глаз и ушей в этих блоках.
Этаж оставался пуст. Конечно, удобнее спускаться с минусового, но к нему имела доступ только Служба быта.
Артем медлил, от самого вида темного зева шахты брала оторопь и сердце подпрыгивало к горлу. И как только Павлютин со всем этим справляется?
Злость придала сил, Артем осторожно протиснулся к лестнице, от которой здесь сохранилось одно название, ухватился за холодную арматуру. Но не успел он спуститься хотя бы на метр, когда услышал над собой:
– Дружище, ты? Я-то думаю, кто у нас тут двери постоянно ломает? В лифтеры заделался или как?
Шилов сидел на четвереньках в лифтовом портале, загораживая свет, и лыбился во все зубы. Руки Артема ослабли, тело налилось тяжестью, готовое вот-вот сорваться навстречу мраку.
– А что там? – спросил Шилов серьезнее.
Артем только сильнее стиснул челюсть. Как он мог так бестолково попасться? Раскрыть существование подвала, да не кому-нибудь, а контрабандисту!
Так они и молчали, глядя друг на друга: один пытливо, сверху вниз, поправляя папиросу за ухом; другой испуганно и упрямо, снизу вверх.
– Ну, раз нет там ничего, говоришь, значит нет. – Шилов подмигнул и поднялся. – Фонарик взял хоть? Дверки я прикрою, а то свалится еще ребятенок какой.
Артем кивнул. Не без труда оторвал побледневшие пальцы от перекладины, отыскал упор ногой. Повторил.
– Шилов! – крикнул, когда полоска света на соседней стене стала совсем узкой. Голос эхом отрикошетил от четырех углов шахты.
– Ау?
– Того парня… с пневмонией. Его спасли?
– Спасли, а как же. Ты спас.
–
–
–
–
–
–
–
Сколько бы Павлютин ни возмущался, что его радикальным испытаниям не дали ход, вынужденно признавал идею с нейростимуляцией толковой. Если представить детские мозги как сложный передатчик, то с вмешательством хирургов настроить его на резонанс с изобетоном Гигахруща удалось куда точнее.
Дети после операции изменились, их эмоции воспламенялись моментально и горели ярко, как бикфордов шнур. Резкие смены настроения мешали им сосредоточиться на занятиях, а бурные всплески порой загоняли в ступор бывалых воспитательниц. Сам мир для них стал другим, привычные еще вчера вещи теперь воспринимались совсем иначе, куда тоньше и острей. Все живое и естественное в них теперь подчинялось волоскам проводников в черепной коробке.
Интерна могла рассмеяться без всякого повода и хохотать до слез, до судорог и спазмов. Так, что ее не удавалось успокоить. Но стоило отключить нейростимулятор через дистанционный пульт, и она сразу – буквально по нажатию кнопки – впадала в глубочайшую апатию, переставая реагировать на происходящее вокруг.
Творчество единственное позволяло хоть как-то компенсировать нейронную перегрузку. Интерне больше не нужны были мелки, теперь она могла выводить узоры прямо на мягком, послушном под ее пальцами бетоне. А больше всего ей нравилось создавать стулья. Она долго и пристально смотрела в одну точку на полу, пока из нее не вырастала аккуратная серая ножка. Потом вторая, третья и четвертая. На четыре такие ножки у нее уходило не меньше часа. Дальше она зачерпывала бетон руками – прямо там, где стояла, – и словно из пластилина старательно лепила сиденье и спинку.
Стулья получались кривыми и неказистыми, но с каждым разом она старалась лучше, правя изгибы и пропорции, разглаживая ладошкой шероховатые поверхности. Так увлекалась, что забывала о суточном распорядке. И однажды прокусила палец воспитательнице, которая попыталась отнять ее от лепки.
Томик стал тревожным и раздражительным, беззащитным комком воспаленных нервов на тонких ножках. Он почти ничего не ел и мало спал, его начала пугать темнота, и он постоянно жаловался на кошмарные сны. Он разлюбил черчение, строгость углов и линий теперь вызывала у него паническое удушье. Временами он замирал посреди комнаты или коридора, как приклеенный, глядя в никуда. В поблекшие глаза его набегали слезы.
– Миндалевидное тело?! – Дочитав послеоперационный отчет Тарасова, Артем рассвирепел. – Кто разрешил?!
– Да чего ты кипятишься-то, все согласовано. На самых верхах! – Павлютин не смог сдержать самодовольной ухмылки, но, быстро опомнившись, продолжил спокойным тоном: – Одного через позитивные эмоции, другого через негативные. В интересах всестороннего тестирования, разумеется!
И тут он успел подгадить, и тут умудрился протолкнуть за спиной свою бесчеловечную инициативу. Артем едва сдержался, чтобы его не удавить.
А потом Томик исчез, и его не могли найти больше суток. Поднялся переполох, воспитательницы по десятку раз излазили все углы на трех этажах, Павлютин пил водку и занюхивал кулаком. Лицо его посерело от мыслей, как он будет объяснять чекисту, что они потеряли ребенка на закрытом объекте. На следующую смену кто-то случайно услышал тихий плач из лифтовой шахты. Когда вскрыли двери на минус первом, обнаружили Томика на самом дне, всего пыльного и едва живого.
Каким образом он туда попал, не зафиксировала ни одна камера, но догадаться было несложно, особенно когда он начал пробираться в соседнюю ячейку к Интерне. Прямо сквозь стену.
Дети засыпали обнявшись. После операции они сильно сблизились, будто связанные той разрушительной силой, что гнула и ломала их хрупкие разумы.
Нейростимулятор Томика стали отключать на ночь, а его самого на всякий случай привязывали к кровати, пока он не додумался уйти куда-нибудь подальше.
Отсюда можно уйти, думал Артем, для этого не обязательно просачиваться сквозь стены. Прямо перед его глазами висел монитор с комнатой Интерны и двумя пустыми бетонными стульями. Он ничего не исправил, лишь заменил одну пытку на другую.
А значит, пора было найти третий путь.
***
–
–
–
–
–
–
Артем продолжал втайне от воспитательниц носить Инге бурый биоконцентрат. Ждал, пока она доест, чтобы забрать пустую банку. Редкие фразы, которыми они при этом обменивались, стоили не больше коридорной пыли.
– Это правда? – спросила как-то Инга, вяло ковыряя любимое лакомство. В ту смену аппетит к ней совершенно не шел. – То, что вы тогда сказали. Когда они получат ребенка… просто избавятся от меня?
Артем и сам не знал, куда деваются матери подопытных, не знал об этом и Павлютин. Спрашивать у чекиста было бесполезно. Стоило ли снова пугать своими догадками женщину на таком сроке? Однако, отметил он, Инга сказала «они», не «вы». Уже хорошо.
Молчание его Инга растолковала по-своему, помрачнела лицом. Не стала доедать, пришлось унести с собой практически нетронутую банку. Вопрос, которого Артем так ждал, но одновременно боялся, вонзился ему меж лопаток в последний момент.
– Вы мне поможете?
А часом позже на объект прибыл с проверкой чекист.
***
Интерна лучилась жизнерадостностью и с любопытством оглядывалась, неустанно качаясь на носках. Под ее ногти забилась серая бетонная пыль. Томик угрюмо поглядывал на взрослых, откусывая по кусочку от торчащей из рукава нитки, то дергал плечом, то крутил головой, словно его донимали чьи-то невидимые касания. Будь активен его нейростимулятор, мальчик явно предпочел бы провалиться сейчас сквозь пол.
Артем еще никогда не видел детей так близко. Никто на них не цыкнул, не заставил стоять ровно. Белые, как известь, воспитательницы вытянулись в ряд, прилипнув к стене.
Павлютин монотонно зачитывал доклад – прямо здесь, посреди коридора; чекист отказался идти в кабинет или командирскую и хотя бы присесть. Слушал с каменным лицом, возвышаясь над руководителем проекта на целую голову. Даже ликвидатор, ожидающий чуть позади, уступал ростом этому гиганту.
Тарасов взволнованно переглядывался со своей командой. Если не считать Инги, персонал всего объекта был в сборе.
Павлютин перестал читать, и на несколько мгновений повисла тишина, такая герметичная, что, казалось, ее и сиреной не пробить.
– Как я понимаю, от цели проекта мы все еще далеки, – заметил чекист.
– Ну, не скажите, – принялся оправдываться Павлютин, – с нейростимуляцией дети куда лучше контролируют свои способности. Есть предположение, что загвоздка в камнях. Отчего-то они не обладают… эффектом, на который мы так рассчитывали. Похоже, изобетон в них не так стабилен, как мы думали, и все же подвержен замедленному распаду…
Павлютин посмотрел на Артема в ожидании поддержки, и тот заставил себя кивнуть.
– Ну так разберитесь, – выплюнул чекист раздраженно. – У вас тут целый специалист по камням! Когда испытания на ЗВС?
– Они еще не готовы… – сказал Артем.
– Нужно еще время, – добавил Павлютин.
– Время, время… Нет у вас времени, товарищи. Кончилось! По ложечке вы его черпали да вычерпали без остатка. Вместе с моим терпением. Сказать, как я вами разочарован, значит ничего не сказать. Сама Партия в вас разочаровалась!
Смысл его последних слов не поняли бы разве что дети, на остальных он обрушился роковым приговором, тяжелым прикладом выбил воздух из легких. Павлютин сдавил двумя пальцами переносицу и зажмурился – можно было подумать, что так он сдерживает слезы. После услышанного никто не осудил бы его за слезы.
– Сосредоточьтесь, – продолжил чекист как ни в чем не бывало. – Два бесполезных образца – ровно на два больше, чем нам нужно. Я хочу, чтобы вы сфокусировались на ком-то одном. А если вам нужна помощь с выбором…
И кивком головы он показал ликвидатору на Томика.
– Застрели.
Рука существа в противогазе – человеком его звать у Артема не получалось – будто жила своей жизнью, отдельно от тела. Одним плавным движением расстегнула кобуру и достала пистолет, толстый палец в черной латексной перчатке отвел курок. Томик не двинулся с места, а вот Интерна вцепилась в него обеими руками. Ее испуганные, непонимающие глаза смотрели прямо в дуло.
– Нет, – поправил себя чекист. – Ее.
Ствол сдвинулся чуть ниже и правее. Воспитательницы лишь сильней вжались в стену, когда Артем шагнул на линию огня.
– П-перестаньте.
– Не уверен, что это необходимо… – хрипло начал Павлютин, но чекист на него даже не глянул.
– Отойди, Гарин. Свой патрон ты еще не отработал.
Голос его заледенел вместе с переходом на ты.
Кто-то ухватил за локоть, потянул. Павлютин.
– Ты чего творишь? – зашипел в ухо.
Пистолет целил Артему в грудь. Отойди, Гарин.
– Оставить одного ребенка без отца, чтобы на секунду продлить жизнь другому. Умно-о… Как это называется, ученый подход?
Артем открыл было рот, но ответить не смог. Он задыхался, перед глазами все плыло, лишь пистолет оставался четким, настоящим. В отличие от руки, что его держала, – дальше запястья сплошное размытое пятно. Отойди, Гарин.
Ноги пока еще держали крепко – их как из бронзы отлили – и Павлютину не удавалось сдвинуть его ни на миллиметр.
– Не дури, кандидат! Я твой начальник, и я велю тебе немедленно…
Подумалось, что ствол, должно быть, холодный. Что пахнет металлом и оружейным маслом. Артем никогда не видел людей, в которых стреляли, но сейчас ясно представил, как свинцовый сердечник в латунной рубашке летит ему навстречу, летит калечить и убивать, как кинетическая энергия гонит пулю сквозь плоть – рвать вены и артерии, крошить хрупкие кости… Да отойди же ты, Гарин!
Павлютин, хитрец, поставил подножку, и вдвоем они растянулись на полу.
Чего Артем не представлял, так это грохота, многократно усиленного эхом коридора, с каким выстрел разорвет его барабанные перепонки. Что-то мелкое шрапнелью полоснуло по щеке. Писк в ушах перекрывал воющих воспитательниц, хирурги согнулись к самому полу, прикрывая руками головы. Павлютин куда-то уполз.
Дети стояли на том же месте.
Пуля вошла в бетонный столб высотой чуть больше метра, расколов верхушку. Все вокруг засыпало серой крошкой.
Ликвидатор прицелился снова, чуть отклонившись, но чекист его остановил.
– Любопытно, – сказал, изучая преграду, которой секунду назад там не было. Которая выросла со скоростью пистолетного бойка. – И кто из вас это сделал?
Дети ему не ответили. Интерна беззвучно рыдала, уткнувшись Томику в грудь, а тот исподлобья следил за ликвидатором. Артем узнал выражение этих глаз.
– Семисменка. – Чекист посмотрел на ученых сверху вниз. – У вас семисменка, чтобы все подготовить. Потом мы заберем детей тренироваться в ликвидационный Корпус, там их способностям найдут применение. Если не хотите махать граблями вместе с ними, работайте.
Оглушенный Павлютин только и мог, что открывать рот и ковыряться в ушах. Артема начало рвать бурой слизью.
Чекист в сопровождении ликвидатора отправился к выходу, но вскоре вернулся с тряпицей в руке.
– Совсем забыл, – сказал он, разворачивая ткань. – Если у вас проблемы с камнями, используйте этот. Не спрашивайте только, где Службе быта пришлось ради него побывать.
И протянул металлический браслет со сверкнувшей крупицей алмаза. Тот самый, что Томик смыл в унитаз.
– Вы меня услышали. Семисменка!
Как он там говорил, «по любому вопросу»? Сам напросился.
Шилов если и удивился позднему визиту, то виду не подал. Куда больше его впечатлили принесенные Артемом баночки бурого и бутылка «Краснознаменской». Стол собрали быстро, по такому случаю хозяин даже постелил свежую газету. Жил он один.
Выпили по первой. Шилов откинулся на стуле и блаженно закатил глаза, закусывать не спешил. Задымил папиросой с обманчивой безмятежностью, на самом деле слушал он крайне внимательно, ни разу не перебив.
Артем, подражая чекисту, говорил скупо и только по делу, стараясь при этом прощупывать взглядом выражение лица напротив. Но так ничего и не разобрал за густой щетиной и приспущенными веками. Хорош Шилов, хоть в разведку посылай.
Разлили по третьей.
– Не знай тебя, дружище, решил бы, что тебя особист подослал. С такими-то разговорами.
– А ты меня знаешь?
– Немного.
Артем разогнал дым у себя пред носом, и следующий вопрос сам скакнул ему на язык:
– Почему ты меня тогда не попросил? Пронести таблетки. Ты мог просто попросить.
– А ты бы на моем месте попросил?
– Ну, если все объяснить как следует…
Шилов ждал, улыбаясь.
– Нет, не попросил бы, – сдался Артем.
– Слушай, я ведь хорошо умею людей видеть. Честных и подлецов. А стукача и вовсе хоть в темноте… – Шилов приложил палец к глазу. – Такой вот у меня дар. И под пиджаком твоим я человека порядочного сразу приметил, только его еще вытащить было надо.
С проржавевшего крана капала вода, выстукивая по дну перевернутой кастрюли, моргала висевшая на пыльном проводе лампочка. Весь линолеум на кухне покрывали заплатки, как старые шрамы; стоило задеть их неаккуратным движением стула – и сквозь дыры просвечивал голый бетон. Откуда только берется та самая порядочность среди всей этой разрухи, как просачивается в умы и души, почему одни носят ее медалью на гордо выпяченной груди, а другие прячут под пиджаками, белыми халатами и кевларовыми комбинезонами – вот Загадка, которую стоило бы изучать в НИИ.
– А по вопросу твоему… – Шилов замялся, почесывая макушку. – Оно-то, конечно, нетрудно, человека в Гигахруще спрятать. Куда сложнее пристроить его потом в жизнь общественную. Тут понимать надо: человеку без документов существовать строго воспрещается. Нет бумаг – нет работы, нет работы – нет пайка. Любой донос от подозрительного соседа, любая случайная проверка документов на распределителе… Объяснять, думаю, без надобности.
– Совсем, значит, никак? – спросил Артем упавшим голосом, разглядывая свой стакан. Водка не лезла в горло.
Шилов пустил ноздрями дым и хитро прищурился.
– Не гони ты, есть вариантик. Бабушатник, слыхал про такое? Берется бабка – чем дряхлее, тем лучше, и чтобы обязательно одна жила. И подселяется к ней… новосел. Он ухаживает за ней, моет там, с ложки кормит, одевает, на распределитель бегает. А она взамен ему жить с собой позволяет и не треплет лишнего. Если хорошая попадется, то и биоконцентратом с пенсии поделится. Бабкам, знаешь, многого не надо. Соседям говорят, мол, родственница из далекого килоблока приехала. Специально за бабулей ухаживать. Если сложится, никто копать не станет.
– И много так протянуть можно, бабку объедая?
– Да ты дальше слушай. Есть в Гигахруще умельцы, которые с документами подсобят. Берут недешево, предупреждаю! И работают не быстро. Слишком много инстанций надо обойти, слишком много рож умаслить… сплошная волокита, мать ее так. А пока можно работенку на стороне подыскать, на фермах вон постоянно рук не хватает. Духота, сырость, плесень, сапоги до жопы, сам понимаешь. Если с начальством подфартит, закроет на время глаза, что без бумажки. Зато потом ты заслуженный труженик, полноправный член социалистического общества! Там уже можно и о работке получше думать, и на очередь по распределению жилплощади становиться. Главное, чтобы бабка раньше срока не померла.
– Слишком много удачи выходит…
– А иначе как? – хмыкнул Шилов и закинул в рот кусок концентрата. – Сегодня мы вот с тобой беленькую кушаем да бурый, а завтра у гермы уплотнитель отойдет… Без удачи и нет нас, считай.
– Ну а ты мог бы?.. – От волнения Артем закашлялся, постучал себя кулаком в грудь. – Если гипотетически…
– Конечно-конечно, исключительно гипотетически! – рассмеялся Шилов и выставил перед собой руки, блестящие от жира. Биоконцентрат он предпочитал есть, отщипывая пальцами по кусочку. В следующую секунду невидимая пластинка в его голове сменилась, и он стал до страшного серьезным. – Мог бы. Вот только все, что я тебе говорил… «гипотетически», возможно только со взрослыми. С детьми все не так. Работать они не могут, а жрать им дай, одень. Детей в школу надо. Больше шуму, больше бумаг. Это тебе не таблетки, через КПП их в кармане не протащишь, в детприемник за руку не отведешь, даже если бы я знал, где тот находится. А если их еще и искать будут…
Он требовательно посмотрел на Артема, и тот кивнул.
– Тогда найдут. Как пить дать найдут.
…Павлютин отыскал решение с камнями, дурацкое, непросчитанное решение отчаявшегося человека, прижатого к ногтю. Но отчего-то в последнее время все его дурацкие идеи и замыслы обретали жизнь. Томику вживили камень прямо в мозг, поближе к стимулируемым ядрам, и не синтетический корунд, а настоящий алмаз, который вернул им чекист.
И сегодня мальчик убрал стену.
Сказал, что, если присмотреться, видит скачущие по бетону точки – «жмуриков». А потом моргнул, и стена медблока исчезла, растворилась, как и не было, остался лишь дверной портал с закрытой гермой. Сразу после этого у Томика остановилось сердце. Два часа реанимации, чудо, пляшущее у хирургов на кончиках пальцев, – и смерть на этот раз спасовала. Испытания переносить не стали, Павлютина ничто не могло переубедить, в него вселился алчный дух самосборовой твари, почуявшей близкую кровь. «Прорыв!» – верещал он, потрясая кулаками, скакал по командирской, как одуревшая от говняка малолетка.
Артем продолжал угасать, и разговор с Шиловым лишь подсыпал в душу песка на последний тлеющий огонек. Ему никого не спасти. От себя самого и от удушливой своей беспомощности делалось тошно.
– Ты прости, ладно? – попросил Шилов. Вся его вальяжная легкость куда-то испарилась.
Водку Артем допивать не стал.
***
В голове слегка шумело после выпитого, но это и хорошо – за этаноловым дребезжанием было не услышать собственных мыслей. Квартиру Артем открыл своим ключом, просочился в прихожую и щелкнул выключателем. Прокрался на цыпочках, чтобы никого не разбудить, к их с Таней спальне, осторожно толкнул приоткрытую дверь. Столбик света разлегся на пустой кровати.
В комнате Полины тоже никого. И где их только носит в такой час?
Они его не ждали и наверняка засиделись у соседей или у кого-нибудь из бесчисленных Полининых подруг. Странно только, что не уложили спать Димку. Артем встряхнулся, сбрасывая с шеи холодные пальцы беспокойства.
Деревянная коробка, только недавно покрытая лаком, смотрелась инородно на щербатой, испещренной несмываемыми пятнами поверхности кухонного стола, царапала глаз своей непривычной для Гигахруща новизной. Артем откинул мягко поддающуюся крышку и замер. На плотно сбитой ватной подушечке лежали часы: хромированная булавка единственной стрелки показывала начало полуночи; вся разметка, каждая цифра была объемной, выпуклой – приклеенной к графитовому циферблату, а не отпечатанной. Изящная работа.
Те самые часы.
Из коробки выпала записка, составленная угловатым, геометрически выверенным почерком отца – он всегда хорошо затачивал карандаши и всегда использовал листы в клетку.
Артем слепо присел на край табуретки, не выпуская записки из рук, смотрел на это короткое «сынку», а буквы расползались и складывались в «прощен». Отец всегда говорил, что время нельзя вернуть, но можно починить. Все на свете можно починить.
Что-то забралось Артему в ноздри, поднялось по носовым пазухам, свербя в переносице, добралось до резко повлажневших глаз, защипало в уголках. И легкие будто приобрели в объеме, а вентилируемый ими воздух стал чище, и такая уверенность вселилась под шкуру, такая сила забурлила в венах – кипучая, непримиримая, – что впору самому сдвигать стены. Его раскалило докрасна, как металлическую болванку, ударами молота сбило окалину и шлак – все лишнее, что он так долго таскал с собой.
Артем примерил часы и только тогда вспомнил, что «Заря» работает на двадцати одном камне. Он снова заглянул в коробку и обнаружил под ватой липкую грушу из податливой резины – простейший инструмент часовщика, позволяющий без труда открутить заднюю крышку часов. Долго возиться не пришлось.
Отец придумал идеальный способ спрятать алмазы, чтобы при этом всегда держать при себе, ему даже не пришлось размещать их слишком глубоко в механизме – Артем отыскал бесцветные камни невооруженным взглядом, – а чтобы снять их с клея, достаточно будет их попросту нагреть.
Артем установил крышку на место, радуясь смекалке старика.
Насыщенный кислородом мозг продолжал работать со скоростью ЭВМ. Ослепительно ярко, словно магниевые, горели синапсы, пересобирая детали головоломки. Когда Артем вставал с табуретки, он уже знал, что будет делать, и знание это развеяло его страхи не хуже всякой надежды.
Ноги сами понесли в комнату Полины. Она не шутила, говоря, что хранит заначку под матрасом, толстая пачка талонов едва поместилась во внутренний карман пиджака. Хватит на одно самоубийственное дельце.
Артем поискал глазами, чем бы написать записку, затем вспомнил, что всегда таскает с собой карандашный огрызок. Криво нацарапанное послание с призывом не волноваться и обещанием все возместить оставил там же, под матрасом.
Больше терпеть было невмоготу, и он не стал дожидаться жену с сестрой, как планировал, запер за собой квартиру и даже не сбежал – слетел, едва касаясь ступеней, с шестого этажа на первый. Дальше в соседний блок, бегом, и вот уже стучит кулак в железную обшивку Шиловской гермы.
– Чего расшумелся?
Шилов на пороге казался ничуть не пьянее, чем полчаса назад. Артем бесцеремонно протиснулся мимо него в полутемную прихожую и дождался, пока гермозатвор вновь отрежет их от коридора.
– Вот, это чтобы все подготовить. Будет больше, будет бурый и водка, всё, что скажешь.
Шилов и не взглянул на протянутую пачку, в горле у него забулькало.
– Я же сказал. С детьми никак.
– Только женщина. Я все придумал. Возьми.
Он должен спасти хоть кого-то. Вытащить двоих – это больше, чем ничего.
– Брюхатую? Нет.
– Я все придумал, у меня есть план. Возьми.
Света из кухни в прихожей явно не хватало, воздуха тоже. Шилов молчал, опустив голову, тени накрыли его капюшоном.
– Бери же!
Артем не узнавал собственного голоса, хотелось выть сиреной, рычать порождением багрового тумана. Сейчас ему, всему наэлектризованному, воодушевленному, внезапное капитулянтство Шилова казалось до паскудства мелочным, безобразным. Что же это он, гад, глаза прячет? Так красиво все расписывал, а теперь на попятную?
Нет уж, Гарин, ты его прижми. Наори, если потребуется, всю душу из прохвоста вытряси, в глотку ему эти талоны засунь поглубже, но не отступай.
– Просмотрел ты тогда, Шилов. Ошибся. Не было под этим пиджаком никакой порядочности, сдать я тебя хотел, понял? Вернуться на пропускной и сдать. Потому как с порядочностью не рождаются и вместо рубахи не носят. Это всегда выбор заново, здесь и сейчас.
Долго они стояли в тишине и полумраке, повышая температуру прихожей тяжелым дыханием. Протянутая рука Артема затекла, мышцы будто забили стекловатой, но он решил ни за что ее не опускать, пока сама не отвалится.
А затем Шилов выбрал.
Артем еще никогда не видел Томика таким счастливым. Мальчик с перебинтованной головой сидел в кресле-каталке, кислородные трубки тянулись из его носа, а капельница бесперебойно разбавляла химией его слабый кровоток, и все же он улыбался. Ведь совсем скоро он впервые покатается на лифте.
Павлютин задержался в дверях кабины, хлопая себя по карманам.
– Ты ключа моего не видел?
Вечно он разбрасывал свои вещи где ни попадя. Артем пожал плечами, рассеянность начальства играла ему на руку. Полчаса назад он взял со стола в командирской забытый ключ и незаметно передал Инге вместе с новой порцией бурого биоконцентрата.
– Поехали, у меня есть.
Лифт им разблокировали совсем ненадолго, и Павлютин был вынужден сдаться. Сопровождающий их ликвидатор нажал кнопку семнадцатого этажа.
– Думаешь, самый умный? – едва слышно проговорил Павлютин, подпирая Артема плечом, когда кабина не спеша поползла вверх. – Думаешь, мне по камерам ничего не видно?
Артем прикрыл глаза, сильнее вжимаясь в обшарпанную стенку и лихорадочно соображая, что ответить и не поздно ли вообще хоть что-то говорить. На поверхности тьмы плавали цветные круги. Все, Гарин, допрыгался?
– Я все еще твой руководитель, а ты мне подчиняешься, – продолжал цедить Павлютин. – И нарушения должностных инструкций я не потерплю. Или ты специально нарываешься? Мне плевать, какие вы там шашни водите с подопытной, хоть второго дитёнка ей потом заделай, но я запретил кормить ее бурым.
Артем дождался, пока сердце вернет себе прежний ритм, и так же тихо спросил:
– Почему?
– Правда не слышал или прикидываешься? – Павлютин покосился на него, добавил чуть мягче: – Подробностей не знаю, говорят, были исследования… В редких случаях бурый дает побочный эффект, какой-то элемент в составе может нарушить развитие плода.
– Насколько редких?
– Я сейчас не риски собираюсь просчитывать, я тебе говорю о прямом нарушении…
– Виноват, – перебил Артем, не чувствуя себя ни виноватым, ни заинтересованным больше в этом разговоре.
И откуда ему было знать? На этикетках такого не пишут. Беспокойство его никуда не делось, наоборот, по бензиновой пленке вот-вот грозила пробежать искра. Перед глазами встали доверху забитый консервами холодильник и Таня, ковыряющая вилкой багровую массу.
Образы унеслись, едва открылись двери, сейчас нужно было сосредоточиться на другом.
На семнадцатом ожидал отряд из четырех тяжеловооруженных ликвидаторов – настоящий конвой. Ученых с подопытным повели бесчисленными техническими коридорами, подальше от распределителей, жилых этажей и лишних глаз; крепкие бойцы без труда поднимали коляску с ребенком по лестницам. За все время в пути никто не проронил ни слова.
Лицо Томика расплывалось в улыбке всякий раз, как они занимали новый лифт, он восхищенно оглядывал загаженные, исписанные кабины и вслушивался в сопутствующие движению скрипы, стуки и треск.
– А можно кнопку нажать?
Павлютин с ликвидаторами не отреагировали, Артем разрешил.
Если дети – это судьи нашего завтра, думал он, если они будущие критики воззрений наших и деяний, то вся их проектная команда уже заработала на свой приговор, не отмоешься. И меньшее, что они могли сделать, – дать наконец ребенку покататься на лифте.
Закружилась голова. Позади, на объекте, вот-вот все начнется. Может, уже началось. Улучив момент, Инга спустится на первый этаж и ключом Павлютина отопрет командирскую, затем выключит все камеры и запустит систему оповещения – Артем подробно объяснил ей, как пользоваться пультом. Она выждет не меньше трех минут, пока ликвидатор спрячется в свою каморку на проходной, и только тогда разблокирует электронные замки выхода. Никто и не помыслит проверить, настоящая ли это тревога.
Через восемь часов сирены отключатся автоматически, и все решат, что она ушла через проходную, бойцы Корпуса прочистят весь килоблок, заглянут в каждое помещение, в каждую жилую ячейку на каждом этаже. Посчитают беглянку легкой добычей, которой ни за что не прорваться через КПП. И никого не найдут.
Ведь Инга спустится в подвал.
Павлютин с издевательской усмешкой поглядывал на взмокшего Артема и его треморные пальцы, но ничего не спрашивал. Переживания слабовольного коллеги он, по всей видимости, списывал на близость кульминации их исследований.
Но Артем был далек от грязных лестниц и трясущихся, скрипучих кабин. Чем дольше он следил за перемещениями Инги через камеру своего воображения, тем явственней видел все недочеты собственного плана, его скверную неискушенность.
Что, если кому-то из воспитательниц велено не спускать с беременной глаз? Что, если она застрянет в шахте с этим своим пузом или свалится со стремянки и переломает себе все кости? Что, если забудет его инструкции и заблудится в лабиринте? А что, если…
Прочь, Гарин, гони прочь! Ты уже ничем не поможешь, никак не повлияешь, так нечего себя изводить. Хорош герой – если сейчас так перетрухнул, то чего от тебя в будущем ждать, какой опорой ты им станешь? Так, подставочкой хлипкой.
В будущее и впрямь заглядывать было боязно. Шилов сам, когда услышал, поперхнулся папиросным дымом, пришлось ему водкой дар речи возвращать. Но согласился, шельмец, согласился…
Придержит он у себя Ингу, пока она не родит, пока бабушатник нужный отыщется. А там, через квартал-другой, и Таня поспеет с пополнением. Вот тогда шиловский доктор, который ему лекарства «на сторону» выписывает, и сварганит справочку о двойне. Ждал ты, товарищ Гарин, одного, получай дуплетом, принимай поздравления, папаша.
В этой части Артем сомневался больше всего: не дело это, мать с ребенком разлучать. Но выбора не было, да и сама Инга не раз твердила ему, что младенец ей обуза. Останется еще убедительно объяснить Тане все эти выкрутасы, зачем ей к груди чужую кровь прижимать. Вся надежда, что сердце материнское не лифт, грузоподъемность там не прописана.
…Они перекусили всего раз пресным биоконцентратом из тюбиков, ликвидаторы не ели вовсе – не хотели снимать противогазы при посторонних? Томик в своем кресле успел поспать. Десяток килоблоков и без малого пятьсот этажей – дорога отняла добрую половину рабочей смены, прежде чем они остановились перед нужной гермой.
Ржавые потеки тянулись по мятой обшивке, рычаг затвора был то ли выломан, то ли спилен, по контуру пролег толстый, неаккуратный сварочный шов. За дверью надрывалась сирена, и не смолкала она вот уже триста восемьдесят пять суточных смен. Чуть больше цикла назад Самосбор занял этаж соседнего блока и остался.
Артем с мрачной отстраненностью подумал, что они приехали зря. Некого тут больше спасать – ни по ту сторону гермы, ни по эту.
Павлютин запустил нейростимулятор Томика через пульт, и мальчик весь сжался, осунулся, будто из него откачали весь воздух.
– Видишь точки? – нагнулся к нему Павлютин. – Видишь их?
Томик сполз в кресле, растекся лужей, закрывая голову руками. Бинт со лба сполз ему на глаза.
– Ответь!
– Вижу.
– Хорошо. А теперь сдвинь их. Перемести за эту герму.
– Как?
– Ты знаешь, главное попробуй.
– Я устал.
– Я знаю, мы все устали. Сделай это, и мы сразу поедем домой. – Ложь Павлютина как подгоревший сахар на ложке, испорченный леденец. – Сделай, и будешь кататься на лифте, сколько захочешь!
Ликвидаторы ждали на безопасном расстоянии, у лестниц. Павлютин двинулся к ним. Если что-то пойдет не так, разойдутся в стороны перекрытия или рухнет потолок, если исчезнет единственная преграда, защищающая их от Самосбора, трусы сбегут с этажа. Перед гермой остались Томик и Артем.
Какое-то время ничего не происходило, мальчик сдавленно постанывал, лицо его исказила мученическая гримаса, сквозь тонкую кожу просвечивали синие черви вен.
Гул пришел издалека, родился словно в самом сердце бетона, нарастая постепенно, как обороты центрифуги, мелкой дрожью отдаваясь в подошвах сапог, пока не заполнил все пространство; сам коридор стал одним большим проводником, медной трубой для звука, алюминиевой жилой для электрического тока. Артем завороженно смотрел, как осыпается со стен грязно-зеленая краска и бежит по ним рябь, бежит только в одном направлении – к двери.
На мгновение гул перекрыл даже звук сирены… и в следующую секунду оборвался, захлебнулся, не оставив после себя и эха.
Томик в кресле завалился вперед, сложился пополам, уронив руки так, что они практически доставали пола, голова его безвольно болталась, как на ослабленной пружине.
Артем бережно подхватил невесомое ватное тело, устроил обратно в кресле; липкое тепло с запахом металла побежало по пальцам. Кровь из ушей Томика щедро заливала воротник его рубашонки, струилась за шиворот, распахнутые глаза оставались неподвижны. Сирена походила на скорбный плач тысяч покинутых душ.
***
Павлютин отказывался остановиться хоть на минуту, метался, пойманный в ловушку, по кабине лифта. Усталость и разочарование сделали его движения порывистыми, истерично-дергаными, очки едва держались на покрасневшем кончике носа.
Самосбор не удалось закончить, а значит, чекист сдерет с них три шкуры.
В Артеме эта перспектива ничем не отозвалась. Его реальность сузилась до цветной картинки в темной комнате, ее спрессовало в прямоугольный картридж диапроектора, и вся обратная дорога к объекту пронеслась вереницей разрозненных слайдов, меняющихся с громким щелчком:
щелк, лестница;
щелк, другая;
щелк, бешеное лицо Павлютина;
щелк, полумрак технического тоннеля;
щелк, черный противогаз, зеленый кевлар;
щелк, мертвый мальчик в кресле-каталке;
щелк, лифт;
щелк, еще один…
Щелк!
Кабина раскрыла вертикальный рот, чтобы выплюнуть их обратно на этаж.
– Достаньте камень у него из головы, – бросил Павлютин подоспевшему Тарасову. – И полный отчет мне по вскрытию! У парня прямо-таки мозги вскипели, я должен знать все подробности.
Артем только успел заметить, как вытягивается у хирурга лицо.
– То-омик!
– Да вашу мать, откуда она здесь? Уберите ребенка!
– Интерна! А ну иди сюда, дрянь такая!
– Пульса нет. Подготовьте операционную… Пальпация сердечного толчка… нет отклика. Роговичный рефлекс… отсутствует.
– То-оми-ик!
– Да уведите вы ее!
– Живо в свою комнату, я сказала!..
На этаже будто разорвалась осколочная граната; голоса хирургов, матерщина Павлютина, детские вопли и ругань всполошенных воспитательниц разлетелись во все стороны, барабанным боем отразились в стенах.
Щелк, за спину безучастному ликвидатору, подальше от траектории осколков.
Щелк, по ступенькам на два пролета вниз.
Он должен успеть прикрыть побег.
Но под лестницей все по-прежнему, старые матрасы и прочий мусор покоится на своих местах, плотно прилегая к стене и скрывая вход в шахту. Сама беглянка вряд ли смогла бы разместить все как было, и тут до Артема дошло: никто по их возвращении не заикнулся об исчезновении Инги.
С минуту он стоял, медленно одуревая от осознания: ничего не вышло, их план провалился. И второй такой возможности не будет.
Крики стали ближе, воспитательницы вдвоем тащили визжащую Интерну по лестнице, подхватив ее под острые локотки, девочка брыкалась и едва доставала сандалиями до ступенек.
– Вот я тебе ремня всыплю, вот я тебе…
– Где Инга? – окликнул воспитательниц Артем, выходя из захламленного закутка. – Эй! Инга, где она?
– В медблоке. – Одна из воспитательниц, с виду самая измученная, поправила лезущие в рот волосы. – Схватки у нее… ложные пока.
Вот оно что. Как же не вовремя кто-то решил попроситься на свободу!
– Девочку не бить. Увижу по камерам хоть один тычок…
– Чего это вы раскомандовались, товарищ ученый? Есть у нас уже один командир! Вы идите, идите, мы тут сами как-нибудь.
– Уволю! – пригрозил Артем, прекрасно понимая, что нет у него таких полномочий. – Всех к самосборовым чертям поувольняю!
У командирской топтался Павлютин, взрывоопасный, как сжиженный водород.
– Где тебя носит, я же говорил, что без ключа!
В закрытом помещении детонация была неминуема, хватило бы и одного статического заряда с одежды, одного неосторожного слова. А потому Артем молчал. Но давление Павлютина и так успело дойти до предела.
– В жопе, в какой же мы жопе! А это все ты, между прочим, с тебя все началось, кандидат! Это с твоим появлением ЧК начало наседать, после тебя им будто скипидару под хвост подлили! И выпендреж этот твой с нейростимуляцией… Эксперимент должен идти согласно распорядку, моему распорядку! Я циклами выстраивал здесь систему, но вдруг являешься ты, и все летит насмарку!
Павлютин занял позицию на противоположной стороне теннисного стола, будто готовый к кровопролитной схватке с пистолетами вместо ракеток.
– А еще… О-о-о, еще-е!.. – Он многозначительно вскинул указательный палец к потолку.
Артем опустился на стул и выпрямил уставшие ноги. Осоловело уставился в стену. Он с трудом понимал, чего от него хотят и в чем обвиняют, слова теннисными шариками отскакивали от его сознания.
Щелк, Павлютин копается среди книг, рушатся хрупкие этажи и блоки бумажного Гигахруща.
Щелк, бросает на стол потрепанный справочник то ли по физике, то ли по химии.
Щелк, Артем остается один; как из прорванной трубы, командирскую заливает криками Интерны с минус первого.
Щелк, возвращается Павлютин, на его лице закостенелая решимость, в его руках прибор, похожий на громоздкий калькулятор.
Артем уже знает, что это, но продолжает сидеть неподвижно, рассматривая свои руки. Под его ногтями все еще засохшая кровь Томика, стрелка на отцовских часах едва заметно переступает деление циферблата. Время так некстати вновь обретает естественную текучесть.
– Проходная? Будьте добры зайти к испытуемой номер семь и заткнуть ее наконец! Спасибо.
Закончив говорить в микрофон, Павлютин включил прибор и принялся разматывать провод в грязно-серой оплетке. Затем открыл книгу и долго искал, шурша сухими страницами и приговаривая:
– Минералы, минералы… Вот оно! Я еще тогда засомневался, когда Томик стену убрал. С одним камнем такой прогресс, а с другими нет, это что получается? А, кандидат, ничего не хочешь мне сказать?
С этими словами он выложил на стол парочку корундов.
Артем молчал, в этом представлении не было нужды. Глаза могли обманывать Павлютина, но физика не обманет, у алмаза один из самых высоких показателей теплопроводности среди твердых тел, а с интегрированным изобетоном и того выше. Раскусил-таки, гнида.
Павлютин аккуратно, стараясь не задеть металлом стол, коснулся корунда разогретым медным щупом на конце провода и дождался щелчка. Сверил показания прибора с таблицей из справочника, расплылся в хищной ухмылке.
– Желаешь взглянуть? Не желаешь, морду воротишь. Сюда, говорю, смотри, подонок! Подсидеть меня вздумал, саботаж устроить? На меня все неудачи свалить, а потом выслужиться со своими «новыми методами»? Вот тебе, кукиш, видал?! Понюхай, чем пахнет!
Павлютин крутил фиги, по-детски высунув язык и выпучив глаза, слюна прозрачной нитью свисала с его подбородка. Он так ничего и не понял, этот протухший до самых костей человек, гниющая язва на теле науки. Только о себе были все его страхи, чаяния и мысли, себя одного он, мелкая душонка, видел жертвой, объектом всех бед и покушений.
Артем собирался сказать ему об этом, но не смог – случившееся в следующую секунду на одном из экранов не хуже оловянного припоя удержало его внимание.
Интерна, окончательно лишившись рассудка, продолжала биться в истерике на своей кровати, а ликвидатор, который пришел ее угомонить, так и остался в дверях, зажатый между косяками, буквально расплющенный, как банка биоконцентрата под прессом, внезапно сузившимся дверным проемом. Одной ногой он успел ступить за порог, и от сапога его теперь растекалась по полу густая лужа, неестественная, воспаленно-алая среди черно-белого окружения, нарушающая все ограничения примитивных кинескопов.
Артем моргнул несколько раз… Все это ему только чудится, перегруженный мозг попросту чересчур вольно заполняет пробелы нарушенного восприятия…
Картинка не изменилась, только кровь ликвидатора стала черной.
Павлютин тоже заметил, приблизился к пульту, вдавливая очки в переносицу.
– Это что такое?..
А потом их тряхнуло, да так, что стул едва не выскочил у Артема из-под задницы.
Комната Интерны ходила ходуном, по стене зубастыми зигзагами побежала вертикальная трещина, с потолка рухнула каменная глыба, кроша под собой нескладные бетонные стулья. Следом с немыслимым грохотом, отголоски которого, должно быть, поднялись на сотни этажей, прилетел второй обломок плиты, а вместе с ним и операционный стол. Ножки его от удара сложились гармошкой, тело Томика отшвырнуло к кровати, будто игрушечного солдатика, брошенного рукой непоседливого ребенка.
На другом мониторе ошарашенные хирурги обступили дыру в полу. Гигахрущ продолжала трясти лихорадка, взвыл кто-то из воспитательниц. С потолка командирской сыпалась побелка, ее чешуйки садились на плечи, застревали в волосах и между клавишами пульта, но никто из ученых не обратил на это внимания, так заворожило их зрелище с экранов.
Интерна затихла. Сидела, устроив голову Томика у себя на коленях, гладила его по щекам, наклонившись к самому его лицу. Баюкала, словно куклу. О чем она ему говорила или о чем молчала – навсегда останется между ними.
Артем едва разлепил пересохшие губы.
– Твоей фантазии хватило только на пытки, но ты ничего так и не понял про настоящую боль, – сказал он Павлютину. – Позволь человеку полюбить… а потом отними это. Дальше его сердце сделает все само.
– Камень у него в голове, они не успели достать камень! Он ее усиливает!
Стены детской пришли в движение, картинку искромсали слепяще-белые линии помех, и камера отключилась.
Гул под командирской нарастал, пол вздыбился, как грудная клетка на последнем вдохе, женские вопли достигли верхней ноты и оборвались. Артем с Павлютиным бросились к выходу, задевая друг друга локтями.
Бетон бился в агонии, уходил из-под ног, оседал изрытый венами трещин пол, стены дрожали и грозили сложиться костяшками домино, похоронив под собой незадачливых беглецов, но вместо этого сорвались вниз, подобно ножам гильотины, обнажая внутренности командирской, кабинетов и архива. Мебель вперемешку со стеклом и металлом исчезала в прожорливой глотке бетоноворота, в который превратилась половина нижнего этажа.
Ученые пятились, а растущая пропасть пожирала их следы, они были не в силах оторваться от ужасающей воронки, ее вращение гипнотизировало не хуже спирали иллюзиониста. Из разжиженного бетона тут и там торчали обломки перекрытий и ржавые кривые прутья арматуры, походя на зубы в хищной пасти гигантского червя. Пахло перегоревшими лампочками и цементной пылью.
Артем опомнился первым, рванул к лестницам, но тут за край халата его ухватила цепкая рука Павлютина.
– Мы с тобой еще не закончили, кандидат!
– Пусти.
Кто это говорит, Гарин? Вроде и рот тебе принадлежит, и язык в нем твой ворочается, и ногти, что впиваются в чужие пальцы, норовя оторвать их от белой ткани, – тоже твои. Но ты ли это?
Павлютин тянул его к краю, он явно сошел с ума.
– Думаешь, улики пропали, и все теперь с рук сойдет? Ну-у не-ет, ты у меня еще попляшешь! До конца смен своих у меня будешь дерьмо из отстойников со Службой быта выгребать! Вся семья твоя…
Это было легко до неправдоподобности. Слишком, удивительно легко. С треском порвался натянутый халат. Не должно было быть так легко…
Павлютин упал без единого звука, он даже не успел понять, что произошло, и исчез среди обломков. Вскоре рука его, изломанная в локте под неправильным углом и обмотанная теннисной сеткой, ненадолго показалась на другом конце воронки, но ее снова всосала в себя подвижная масса.
До второго этажа разрушения пока не добрались, но и здесь трясло будь здоров. Рядом с лифтом скучковались Тарасов и два его хирурга, они бездумно по очереди давили безжизненную кнопку вызова, рассчитывая хотя бы на тысячный раз увидеть спасительный огонек.
– Инга? – попытался отвлечь их Артем.
Тарасов посмотрел на него так, будто услышал незнакомое слово, остальные не подняли голов. Артем сплюнул и направился в медблок.
Инга была одета и уже стояла на ногах, придерживая живот. Про нее все забыли. Она сосредоточенно наблюдала, поджав побелевшие губы, как бегущая наискосок через палату трещина с хрустом подбрасывает осколки кафеля.
– Что там происходит? – Она не выдала своего страха ни жестом, ни голосом. Только глазами.
– Не сейчас, идем.
Артем протянул ей руку. Инга, собравшись с духом, перешагнула ширящийся провал, ладонь ее была влажной и по-мужски крепкой.
Они не стали задерживаться у обесточенного лифта и двинулись вниз, навстречу грохочущей проказе, пожирающей тело Гигахруща. На первом этаже успела развалиться стена, примыкающая к лестнице, и со ступеней открывался обзор на буйство видоизмененного бетона. Воронка опустилась ниже и, по всей видимости, заняла подвал, ничто не могло уцелеть в ее эпицентре, никто бы не выжил в ее чреве, но некая невообразимая сила заставляла кружиться всю эту многотонную массу. Исходя обжигающим паром, из обломанных труб хлестала вода, сыпали искрами и тряслись в эпилептическом припадке оборванные кабели, поднятая в воздух пыль норовила задушить.
Инга встала на полпути, упираясь ногами и пряча лицо в изгибе локтя. Артем потянул ее настойчивей, но тщетно. Лестница под ними накренилась с оглушительным треском, намереваясь сбросить прямо в бездну, и они прижались друг к другу, едва сохранив равновесие.
Пыльная завеса слегка осела, утратив плотность, и по другую сторону воронки замаячил прямоугольник света, а посреди него фигура из тьмы со знакомыми до боли очертаниями.
– Лифты сейчас включат! – орал чекист с проходной, и бас его с энергией выстрела пробил навылет весь остальной шум. – Ждать у лифта, это прика…
Но и его легких не хватило, когда начал рушиться третий этаж. Несколько обломков пролетело в метре от лестницы, Артем не столько видел их, сколько чувствовал по толчкам воздуха. Наверное, так и дышит смерть.
– Лифты не успеют. – И снова ровный тон без намека на панику. Наверное, так говорят те, кто понял о смерти чуть больше, чем от себя ожидал.
Хоть бы Артем умел давать обещания с таким же хладнокровием. И все же он старался как мог:
– Мы успеем.
Они миновали еще один пролет.
От последней лестницы остался бетонный огрызок, по которому приходилось спускаться друг за другом, обтирая стену спиной. Двигались практически в полной темноте, свет на уцелевшей половине объекта погас, и только где-то вверху скудно мерцала пара аварийных ламп. Падать пришлось бы невысоко, будь внизу пол. Но пола внизу не было.
– Я дальше не смогу.
– Сможешь.
– Живот перевешивает.
– Не перевесит, иди.
– Знала, что роды тот еще кошмар, но чтоб настолько…
Наверное, смерть сторонится тех, кто относится к ней не слишком серьезно.
Разгребая перед собой хлам, словно пловец воду, Артем был готов расцеловать каждый вонючий матрас под этой лестницей. Ингу он пропустил в шахту первой.
Ты ползи, хорошая, не останавливайся. Только доползи…
– Она громкая. Плохо. Соседи услышат. – Шилов курил, устроившись подле холодильника и поглядывая на стену, за которой сейчас под гимны боли и мучений новая жизнь выступала в мир. – Как пить дать услышат.
Надо отдать ему должное, врача он организовал моментально, когда они ввалились к нему на порог едва живые, с ног до головы испачканные в серой пыли. Схватки, будь они неладны, застали их еще в подвале. На этот раз настоящие, воды отошли прямо у Шилова в прихожей.
– Будь проклят весь род мужской!.. – донеслось из-за стены.
Снова тряхнуло, раскачалась лампочка на проводе, по углам кухни зашевелились тени. Отголоски катастрофы добрались далеко за пределы объекта.
Шилов опасливо глянул на потолок и наклонился к Артему, спросил в который раз:
– Что там случилось, а?
Артем повел плечами, не поднимая головы, посыпалась на линолеум бетонная крошка. Подумалось, что надо бы подмести, а то непорядок. Больше ни о чем не думалось. Гул засел в ушах и не желал отпускать.
Они выбрались, им повезло. В лабиринтах подвала обойти воронку оказалось куда проще. Им так повезло…
За стеной тоненько захныкали, и Артем с Шиловым одновременно сорвались со своих мест.
– Хоро-оший мальчик, здоро-овенький, – приговаривал немолодой врач, обтирая младенца и улыбаясь в усы.
Инга, несмотря на изможденный вид, сидела прямо, кожа ее лоснилась от пота.
– Меняю на папиросу, – простонала, будто истратив на эти слова последний воздух.
– Ну куда, куда вам? – запротестовал врач и взглядом остановил Шилова, готового протянуть пачку.
– Полежали бы с мое, товарищ доктор, с раздвинутыми ногами… В следующий раз лучше сразу выбросьте меня в Самосбор.
Шилов, подумав, дал ей папиросу, поднес огня. Глотнув дыма, Инга откинулась на подушку, опустошенная. Ее оставили отдыхать.
– Дальше по нашей схеме? – спросил Шилов уже на кухне.
Артем вдруг понял, что так и не поблагодарил его как следует. Всучил пачку чужих талонов «на расходы», а от себя и слова доброго не добавил. Со словами сейчас было туго, а потому он повесил свой повидавший виды халат на спинку стула и снял наградной пиджак, которому тоже не повредила бы капитальная чистка. Накинул Шилову на плечи, ответил на недоуменный взгляд.
– Хороший ты мужик. Береги ее, ладно?
Шилов кивнул.
Артем покосился на врача, умело пеленающего младенца на столе, и Шилов кивнул второй раз.
– Вам нужно будет приписать ребенка другой матери. – Артем решил убедиться, что у них не возникнет недопонимания. – Оформить двойню для Татьяны Гариной.
Руки врача замедлились.
– Погодите, Гариной? С шестого этажа?
Лицо его Артему не понравилось.
– А что такое?
– Так… вы не знаете. Гарину я только сегодня выписал.
– Как? Рано же еще! Она что, родила?
За следующую заминку захотелось вмазать прямо по усатой физиономии. Шилов отвернулся. Ребенок, оказавшись в тесноте пленок, захныкал еще жалостней.
– Родила?!
***
В голове была пустота. Младенец тихонько причмокивал во сне, пока Артем открывал дверь.
Полина затушила самокрутку, бросилась к нему из кухни навстречу.
– Артем, я не знала, как тебе написать…
И осеклась, заметив сверток на его руках.
Он бережно передал ей младенца, она приняла его механически, бездумно.
– Это Сергей.
– Что? Нет, Артем, послушай…
– Это – Сергей, – повторил он твердо. – Сергей Гарин. У меня и справка имеется.
Он засунул успевший помяться листок ей за отворот халата.
– Через несколько смен ты возьмешь Таню, и вы вместе пойдете получать свидетельство о рождении.
– Что ты такое говоришь… Откуда этот ребенок? Чей он?
Младенец закряхтел сквозь дрему, и Артем приложил палец к губам.
– Чш-ш-ш…
В их спальне горел свет, но как-то тускло, удрученно, словно не в полную силу. Таня с открытыми глазами лежала на краю кровати, свернувшись калачиком. Хрупкостью и беззащитностью своей она сама напоминала дитя.
Артем сел рядом, уткнулся лбом в ее колени, почувствовал, как ее рука легонько касается его волос. Слезы не шли, как бы он ни звал; наверное, слезы отняла у него смерть за отказ ей служить.
Все случилось в ту самую смену, когда он не застал их дома. Когда глушил с Шиловым водку и строил планы, как будет спасать другую бабу…
Тебя ведь здесь тоже нет, Гарин. Ты остался там, под завалами объекта. Ходит и дышит сейчас твоя оболочка, и тени детей, погибших и нерожденных, до конца жизни будут напоминать тебе во снах, насколько в действительности она пуста.
В прихожей раздался стук.
– Ликвидационный Корпус, открывайте!
Полина появилась рядом, все еще прижимая младенца к себе.
– Что происходит, Артем? Что ты натворил?
– Я открою.
Вставая, он поцеловал жену в висок.
– Извини.
Чекист не высказал никакого удивления, похоже и впрямь рассчитывал найти Артема здесь. Без приглашения занял своими габаритами порядочно места в прихожей – тот еще шкаф. Следом переступил порог ликвидатор; был ли это тот самый, что служил на проходной объекта, или какой-то другой, выяснить не представлялось возможным.
– Твои дома? – Чекист легонько толкнул дверь в спальню. – Вижу, можно поздравить с пополнением.
Он замолчал, прикидывая что-то в уме.
– Не рановато?
– Роды были не из простых, – ответил Артем без колебаний.
– Это Сергей, – заученно выговорила Полина мертвеющим голосом.
Таня оторвала голову от подушки и осмотрелась, будто в болезни, будто под убийственной дозой морфина, еще не до конца понимая, где находится. Взгляд ее остановился на младенце.
Скажи она хоть что-нибудь – и все пропало. Выдай их Полина очередной нелепой репликой, заметь чекист за отворотом ее халата торчащий уголок справки, доложи ему кто-нибудь, что у Татьяны Гариной несколько смен тому случился выкидыш, – и все будет кончено.
– Поздравляю, – буркнул чекист и плотно прикрыл дверь. – Поговорим?
Оставив ликвидатора дежурить у гермы, они прошли на кухню. Сколько же разговоров ведется на таких вот кухнях по всему Хрущу, подумалось Артему, сколько страхов и надежд в них копится, сколько решений принимается. Со всей ответственностью возможно утверждать, что кухни не что иное, как мозговые ядра, основа и суть всего мироздания.
– Инга где?
Артем отвел взгляд.
– Что вы там утворили, Гарин? – Чекист недовольно поерзал на слишком хлипкой для его веса табуретке.
– Это Интерна. Нельзя было давать детям такую силу, они с ней не справились. Никто бы не справился.
– Не пудри мне мозги. Это ваш просчет, твой и Павлютина. Аномалия забрала три этажа, ничего не осталось. Крошево! Все наработки за столько циклов, все оборудование…
– Кто-нибудь выжил? – тихо спросил Артем, все еще чувствуя запах пыли и электричества.
– Хирурги, одна воспитательница. Их забрал лифт. Почему вы не дождались лифта со всеми?
– Мы не поверили, что он успеет. А когда рухнула лестница, я оказался в подвале…
– А Инга? Ты видел тело?
Щелк, теннисная сетка на сломанных пальцах Павлютина.
– Совсем недолго. В воронке.
Чекист прикрыл один глаз и склонил голову к плечу, изучая Артема. Зрачок его чернотой напоминал провал пистолетного дула.
– Упал, говоришь, с высоты второго этажа, среди обломков, прямо в подвал. И ни царапины! Редкостная удача… или редкостный пиздеж. Но это мы еще выясним. – И без всякого перехода: – Вам с Тарасовым поручили восстановить проект, начать все с начала. Условия, понятно, теперь попроще, а то расслабились… На воде и сухарях у меня сидеть будете! Материал вам предоставят.
«Материал». Персонал из садистов, подопытных из матерей.
– Нет.
Теперь чекист целился в Артема обоими зрачками.
– Нет.
Мышцы у чекиста совсем не старческие, клещи вместо пальцев: сдавили руку, прижали к столу, не оставляя никакой возможности освободится.
– А ты думаешь, за просранный проект тебя по головке погладят? Думаешь, я на баб твоих посмотрю, выродка твоего пожалею? Да я вас всех, суки, как врагов народа…
Казалось, попади слюна на кожу – прожжет до кости. Сколько же ты желчи скопил за все свои циклы, дед? Почему ты не знал о буром биоконцентрате? Или знал, но плевать хотел? Ты ведь ненавидишь всех нас, дед, людей ненавидишь, работу свою. Даже Партию. И ненависть эта однажды разорвет тебе сердце и придушит во сне.
Что-то такое на лице Артема заставило чекиста ослабить хватку и перестать рычать.
– Самосбор прекратился, – произнес он вновь человеческим голосом. – Закончился спустя семь часов после вашего ухода.
Артем рассмеялся опустошающим, болезненным смехом. Павлютин был прав, все это время прав. Бесталанный пропойца в грязном халате и с такими же методами совершил, возможно, величайшее открытие за всю историю Гигахруща.
– Что на том этаже?
– Ничего примечательного, – отмахнулся чекист. – Обычный жилой этаж. Для первого эксперимента выбрали ближайшую к вам ЗВС…
Он замолчал, но Артем уже все понял. И чекист понял, что он понял.
Где-то там, за десятки, а может, и за сотни килоблоков отсюда Самосбор накрыл нечто очень важное для Партии и не захотел отдавать. Нечто такое, ради чего она не поскупится на ресурсы и закроет глаза на методы, выстроит новые лаборатории и заселит их испытуемыми, не считая потерь.
– На выход, Гарин.
Чекист встал.
Артем посмотрел на отцовские часы, стер пыль со стекла. Удивительно, как умудрился не разбить их при побеге.
В спальне по ощущениям не прошло и секунды, девушки оцепенело сидели в тех же позах, Сергей крепко спал у Полины на руках. Артем расстегнул браслет и положил часы ей на колени.
– От дедушки. И передай отцу, что все хорошо. Я хочу, чтобы он знал: у нас с ним – все хорошо.
– Артем…
Не делай этого, что бы ты ни задумал, – договорили ее округленные глаза. Женское чутье подсказало ей или родная кровь, но она предвосхитила его следующую мысль.
Контрольный поцелуй, как выстрел в лоб, – сестре и жене – и в прихожую, не оборачиваясь, за дверь и в коридор.
Смогут ли они восстановить проект без него? Архив объекта погиб, но у ЧК наверняка сохранены все важные копии, да и не так велика была роль самого Гарина. А вот чтобы повторить такую концентрацию изобетона в алмазах, без него им пришлось бы повозиться.
Ликвидатор пропустил его вперед, и Артем сорвался с места. Побежал, потому что больше ничего не оставалось, потому что никогда не сможет простить: ни баночек с красными этикетками в своем холодильнике, ни гнусного надругательства над той, кого он назвал второй женой – наукой.
Потому что вся правда сейчас была в ногах.
Ждать пришлось недолго.
– Стой, стреляю!
Грохот выстрела настиг его и, хлопнув по ушам, пронесся дальше; бетоноворот рушил этажи и то тише. Чуть повыше копчика ударило, словно влетел с размаху каблук кирзового сапога, и Артем растянулся прямо на лестнице у лифта. Оттолкнулся руками, переворачивая набок такое непослушное тело, и это все, на что его хватило. Боль кипящим маслом залила бедра, поднялась по позвоночнику… и почти сразу стихла, решив его больше не мучить, не добивать.
Он и так умирал.
– Кто? Кто велел открыть огонь, я тебя спрашиваю?! – набросился на ликвидатора побагровевший чекист.
Тот лишь смущенно оправдывался, нелепо прикрывая голову и бормоча что-то про побег, Устав и приказ оператора, а большие кулаки чекиста все мелькали и мелькали, сыпались и сыпались удары по черному противогазу.
– Сука, тварь, сгною-у-у!..
Зрелище показалось Артему даже забавным, но губы стали чужими, отказывались сложиться хотя бы в подобие улыбки. Голоса понемногу удалялись, все тише слова оседали на бетон. По ступенькам медленно стекала тьма, подобно тяжелому туману, накрывала собой лицо, просачивалась через поры в коже, гася последние искры жизни.
Может, в Гигахруще и не было ничего, кроме этой тьмы, где обречены скитаться люди: одни в поисках хотя бы проблеска на другом конце коридора, другие сознательно загоняя себя еще глубже, в самое ее сердце.
Как думаешь, Гарин, зажжется ли здесь когда-нибудь хоть что-то, кроме ламп накаливания? Вот тебе Загадка напоследок.
Не спеши.
Газета была такой старой, что намертво слиплась с табуретом, стала его кожей; среди ее бурых пятен едва читались фрагменты заголовка: «Совет…», «…вой» и «кол…» Сейчас под стопкой бумаг скрылось и это.
От долгого сидения затекла задница. Олег Сергеевич Главко поерзал в кресле и бросил папку с чертежами на пол к вороху таких же. На табурете его ждало не меньше. Подумывал, не закурить ли, но решил, что потерпит. Папирос оставалось совсем ничего, а всякий раз выпрашивать у барыги новую пачку – ничего не стоящая, но унизительная мелочь.
Блядей из квартиры на пятьсот пятьдесят шестом пришлось разогнать, но деваться некуда, Багдасар наотрез отказался прятать беглого чекиста на своем этаже. Разумная предосторожность и ничего личного.
Бумаги смеялись над Олегом Сергеевичем голосом Самойлова: «А ты ведь не знаешь! Ты ведь в действительности ни хрена не знаешь!»
За последние несколько смен он пересмотрел их по нескольку раз, изучил вдоль и поперек. Семьсот двадцать этажей килоблока, из них двести девяносто четыре жилых, сто десять производственных и восемьдесят пять технических; семьдесят занимают фермы, а сорок отведено под два энергоблока с реакторами на быстрых нейтронах. Еще двадцать девять с учебными классами, четырнадцать распределителей, восемь административных, шесть приходится на казармы ликвидационного Корпуса. Остальные шестьдесят четыре заброшены или опечатаны после Самосбора.
За время службы Олег Сергеевич побывал практически на всех и уже было решил, что у этажей нет от него секретов, но стоило задаться одним простым вопросом, и вся иллюзия рушилась, хоть обложи себя чертежами до ушей.
Он не имел ни малейшего представления, где ему искать операторские.
…Трогать тело Олег Сергеевич не стал, истекающая кровью туша так и валялась в коридоре. Закончив телефонный разговор с Багдасаром, вернулся к документам и бегло просмотрел отчеты НИИ Слизи – он и не догадывался, что в самосборовой дряни химических элементов окажется больше, чем в керосине. Особо его заинтересовали ее искусственные подвиды. Перспективы такого синтеза впечатляли, но получить стабильный опытный образец ученым так и не удалось.
Он не встретил ни одного упоминания о первичных испытаниях или тестовой группе, эксперимент отчего-то было решено ставить сразу на действующих операторах.
По всему выходило, что его не согласуют – слишком уж велики казались прогнозируемые риски, а заключение проектного руководителя прямо-таки сквозило неуверенностью в результатах и нежеланием брать на себя ответственность.
Согласовали, причем в сжатые сроки.
Где-то наверху, или, как выразился человек с ржавым голосом, в «Центре», система дала осечку и погубила почти сотню этажей, но, что куда хуже, считал Олег Сергеевич, попыталась замаскировать проблему вместо того, чтобы ее решить. Такой подход в его понимании абсолютно неприемлем.
Сбоит, решил он, – бери в свои руки. Даже если для этого придется перепрыгнуть парочку голов.
А вот с пальбой поспешил…
Долистав до последней страницы, обнаружил вшитый листок с номерами килоблоков и шестизначными числами напротив. Рядом с килоблоком Самойлова значились знакомые цифры: 149314. Тот самый код, который капитан набирал в лифте, чтобы попасть в операторскую. Олег Сергеевич отыскал ГРЭМ -1408/2 и провел пальцем ровную линию вправо. 151113 и 102114 – два кода, две операторские.
Листок Олег Сергеевич вырвал и сложил в карман, это ему еще пригодится.
Он отодвинул от себя папки, утыканные грифами секретности, и перебрал скопившиеся донесения, услужливо подготовленные секретарем отдела по работе с обращениями. Среди рутинных кляуз на руководство, соседей и гулящих жен выделялась странная новость: жители сто одиннадцатого этажа пооткрывали все гермы до окончания Самосбора, выживших нет. Любопытно, но разбираться с этим у Олега Сергеевича времени не оставалось – с того момента, как он нажал на спусковой крючок, время играло против него.
Он сходил в соседний блок к девочкам-телефонисткам, отвесил пару дежурных комплиментов и, поймав в ответ не менее дежурные улыбки, запретил любые соединения между килоблоками. Затем поднялся в архив. Поблуждав между стеллажами, собрал к себе в портфель все необходимое. Голова работала на удивление ясно, предстоящая очередность действий лежала перед ним четкой пунктирной линией.
В кабинет вернулся как раз вовремя, чтобы успеть снять трубку.
– Олег Сергеич, у вас там все в порядке? – Голос командира первой роты был полон непривычных металлических вибраций.
– Почему спрашиваешь, Котов?
– К вам пара бойцов отправилась…
Олег Сергеевич хмыкнул. Не ожидал, что пропажу партийного засланца заметят так скоро. Вероятно, спохватились, когда тот не вышел на связь в установленный срок.
– Олег Сергеич, вы здесь?
– Здесь.
– Олег С… Олег, мои бойцы что-то найдут?
Он посмотрел на труп в коридоре, спросил:
– Кто их отправил?
– Так операторы!
– И ты все равно решил позвонить.
– Остановить я их не смог бы, но позвонить-то…
«А кто бы смог?» – кольнуло в висках, и Олег Сергеевич поморщился. Хороший вопрос. Слишком долго он воспринимал операторов как должное, видел в них лишь удобный инструмент. Недооценивал.
– Я запомнил, капитан.
– Олег Сергеевич! – вырвалось из трубки за миг до того, как рука чекиста опустила ее на рычажки. – Я попросить хотел…
– Да.
– Это правда хорошие бойцы… Мне такие еще нужны.
Олег Сергеевич промолчал.
Действовать нужно было быстро: Корпус медлить не станет, и в этой игре наперегонки нельзя быть вторым. Олег Сергеевич вывалил из ящиков стола все содержимое на пол, отобрал несколько плотно перевязанных папок с документами и забросил в железное мусорное ведро, сбрызнул керосином, в котором замачивал ластик. Чиркнул спичкой. Кабинет обязательно обыщут, и некоторым бумагам хорошо бы никому не попадаться на глаза.
Едкий дым забил ноздри. Заодно с чернеющей бумагой в пламени сгинула и должность сотрудника по особым поручениям, раскалились и лопнули стальные тросы правительственного аппарата, намертво вросшие в плоть за последние тридцать пять циклов.
В неподвижных глазах Главко плясали огни – рыжие всполохи на мутном льду.
…И вот он здесь: спрятался, зарылся в серость, подобно бетоноеду, продавливая кресло, продавленное задолго до него сотнями ягодиц неверных мужей. Не вылезая из квартиры, которая ему даже не принадлежит. Борясь с фантомными болями.
Багдасар устроился на другой половине комнаты, расселся прямо на полу, скрестив разутые ноги. Приглушенного света от торшера едва хватало рассмотреть поросшее густой бородой лицо, чуть отчетливей выделялся из тени его горбатый нос. Багдасар не двигался уже больше часа, и могло показаться, что он задремал, но Олег Сергеевич знал – это не так, и глаза первого из барыг всегда открыты. Несложно было догадаться, что у него на уме.
Багдасар Иванович злился. Дельце с похабной квартиркой, которую он только-только прибрал к рукам, пришлось отложить из-за непрошеного подселенца, и вдобавок ко всему сегодня ликвидаторы заварили жилую ячейку вместе с одним из его людей.
Неспроста, весь хмурый, он сидел именно здесь. Принюхивался, прислушивался, приглядывался, будто норовя уловить малейшее изменение в составе окружающего воздуха, распознать помеху в испускаемых чекистом волнах, просветить рентгеном его шкуру. Багдасар затаился, поджидая малейшее проявление слабости, настроив все органы чувств на прием одного единственного сигнала: спекся Главко!
Олег Сергеевич не собирался давать ему желаемое, делал вид, что не замечает темного силуэта напротив.
Люди Багдасара прямо сейчас прочесывали килоблок в поисках неучтенного лестничного пролета или скрытого коридора, куда лифты просто так не заезжают. Олег Сергеевич догадывался, что они ничего не найдут; он уйму часов потратил, рассчитывая высоту килоблока по схемам из архива, учитывал размеры шахт и перекрытий, сверялся с заявленными значениями. Все сходилось, лишним этажам попросту негде было затеряться.
Чтобы попасть в операторскую своего килоблока, Самойлов вводил особую комбинацию на панели лифта, но найденный Олегом Сергеевичем листок хранил в себе только шифр без ключа – последовательность цифр, но не чисел.
Всего пятнадцать нумерованных клавиш. Учитывая, что допускалось одновременное нажатие двух из них, 151113 могло вводиться как
15 – 11 – 13,
так и:
1+5 – 11 – 13;
1+5 – 1+1 – 13;
1+5 – 1+1 – 1+3
или:
1 – 5+1 – 1 – 1 – 3;
15 – 1+1 – 1-3;
1 – 5 – 1 – 1 – 1+3…
Олег Сергеевич начал выписывать в столбик все возможные комбинации, но сбился после двадцатой и плюнул на это дело. Сомневался, что у него будет столько времени на слепой подбор, да и кто знает, как отреагирует система лифта на столь наглую попытку взлома.
Все-таки решился закурить. Что-то он определенно упускал…
В операторских всегда должен дежурить какой-то персонал. Даже если там есть все необходимое, чтобы безвылазно занимать пост кварталами, когда-то же сотрудникам положено сменяться? Вот только жить в этом килоблоке им необязательно, их могут приводить через КПП любого из четырнадцати действующих распределителей. Ни сам Главко, ни соглядатаи Багдасара никогда не слышали о пришлых ученых.
Олег Сергеевич вспомнил разруху в операторской и бойню, которую учинили там люди Самойлова. Вспомнил Диму и детонатор из датчика…
Самосбор – единственная постоянная для всего Гигахруща, никакие из этажей не могут стать исключением. Но Гаврила говорил, что ликвидаторам коды доступа диктуют напрямую операторы и потом эти коды гаснут в памяти после ближайшей процедуры. Корпус здесь так себе помощник, но…
Олег Сергеевич сосредоточенно жевал папиросу, не замечая, что в рот набилось колючей махорочной трухи. Первый элемент головоломки встал в паз с таким отчетливым щелчком, что чекисту показалось, будто он действительно его слышит.
Датчики на Самосбор считались вечными и не нуждались в плановом обслуживании, а вот системы оповещения, которые к ним подключены, – еще как.
– Позови Гаврилу с Хохлом. Нужно кое-куда наведаться.
– Значит, ты теперь командуешь? – отозвался Багдасар.
Олег Сергеевич снял с кончика языка горький табачный комочек и поднял бровь: «а когда-то складывалось иначе?»
– Уже какую смену один вопрос мне сердце рвет, Олег. Только вспомни, каким ты был! Весь важный такой, приказы раздавал, как щелбаны. Сколько я тебя учил разуваться, когда ко мне приходишь? А ты: делай это, Багдасар, не делай то, Багдасар. Все тебя боялись, все! А теперь ты кто, э? Одна кожанка от тебя и осталась. Ни гермы своей, ни талонов, даже курева у тебя своего нет! Что кушать будешь без Багдасара? Твоя рожа на всех этажах висит. Ты партийного человека завалил, Олег! С таким долго не живут.
Олег Сергеевич потер щетину. Сейчас, в растянутых трениках, забытых кем-то из завсегдатаев борделя, да в серой алкоголичке и впрямь непросто поддерживать авторитет. Но вот голос его никому не отнять, и голосом этим он орудовал не хуже ножа.
– Так в чем твой вопрос, Багдасар?
– Скажи, дорогой, что мешает мне дать тебе пинка? Выставить за дверь – и разбирайся сам как хочешь. Или уже сегодня отнести в Корпус, еще тепленьким. Что?
Олег Сергеевич пожал плечами.
– То, что мы друзья?
Спустя недолгое молчание тьма на второй половине комнаты взорвалась хохотом. Багдасар смеялся так, что задрожали пыльные абажуры светильников. Олег Сергеевич тоже улыбнулся, собственная шутка показалась ему крайне удачной.
– Ладно, теперь серьезно. Сделаю тебе одолжение, поиграю в мозгоправа и объясню терзающий тебя конфликт. Все дело в том, что глаза твои видят одно, но вот нос чует совсем другое, в этом и залегла сама суть противоречия. Чуйка, Багдасар, именно она сделала тебя тем, кто ты есть, без чуйки ты никогда не забрался бы так высоко. И чуйка подсказывает, что ты выбрал верную сторону – сторону сильного. А еще… еще она говорит, что без меня тебе не быть. Даже если мы не разделим одну камеру в крематории, ты займешь очередь.
Багдасар громко сопел в тишине, широко раздувая ноздри, сквозь полумрак заметно краснела его лысина. Но ничего поперек не сказал, крыть было нечем.
– Ладно лепишь… А мурзилка твой засланный, как его там… он сделает все как надо? Ты ему доверяешь?
Олег Сергеевич нагнулся и утопил в пепельнице под креслом остатки давно остывшей папиросы. Операторы ему покоя не дадут, но мало взять их под контроль здесь, если к ликвидаторам смогут подключиться из других килоблоков. Корпус необходимо захватить изнутри.
– О чем ты, Багдасар, конечно не доверяю. Но да, он сделает все как надо.
Новобранец в одних трусах сидел на кушетке и оглядывался с выражением всем довольного человека. Холодные отблески на белом кафеле, запах хлорки от вымытого пола, сифилис и гонорея с развешанных по стенам венерологических памяток и даже седеющая медсестра с молоточком в руках – он находил развлечение во всем.
Медсестра тюкнула одно его колено, затем другое и громогласно заявила:
– Рефлекс!
Врачиха за столом сделала пометку у себя в записях.
– Сюда встань, – позвала медсестра стерильным голосом. – Плечи ровно. Рост: сто восемьдесят три!
Снова царапнуло бумагу железное перо.
– Теперь сюда.
Новобранец ступил босыми ногами на холодные весы, медсестра сдвинула гирьку туда и обратно.
– Вес: восемьдесят четыре!
Иногда ему снилось, как он возвращается в школьные времена. Для взрослых мозгов страхи и проблемы пятиклассника невообразимо мельчали на черном фоне жизненного опыта, и с этим рафинированным сознанием он другими глазами смотрел и на свой старый кабинет, и на оболтусов за соседними партами, и даже на грымзу-математичку, выпившую когда-то немало его крови. Детство, яркое, как пионерский галстук, и мягкое, как щеки матери, во сне лучилось простотой и беззаботностью. Просыпаясь, он еще долго лежал, обхватив себя руками и задержав дыхание, боясь вместе с воздухом из легких выпустить и растерять тепло воспоминаний.
Подобное чувство его посетило и сейчас.
– Трусы спустить, – скомандовала медсестра. – Нагнись.
Она присела позади и резко развела его ягодицы костлявыми пальцами.
– Куришь?
– А что, пахнет?
Ему правда было смешно.
– Тоже мне, остряк…
«Будешь Дмитрием Гариным, – объяснил Главко. – Документы его в Корпусе уже лежат, но в лицо его там никто не знает. И не узнают уже».
– Что со спиной? Шрамы откуда?
– Так с производства. Прогуливал технику безопасности.
– Угу, – недоверчиво буркнула медсестра, разглядывая его лопатки. – Видали мы такое «производство», в пьяных драках у вас у всех такое «производство». Людк, ты глянь, чем такие можно оставить? Будто ванну с бритвами принял.
Потом ему светили фонариком в зрачки и уши, залезли в рот, противно надавив плоской ложкой на корень языка, заставили показать руки и почему-то с особой внимательностью изучили его ногти. В довершении ко всему он без запинки прочитал нижнюю строчку с плаката, поочередно прикрывая глаза.
– Годен! – Врачиха грохнула штампом и, впервые оторвавшись от своих бланков, стянула с носа очки. – Один вопрос.
– Да?
– Почему ты постоянно улыбаешься?
***
Капитан Глеб Самойлов – а ныне рядовой Дмитрий Гарин – был самым заурядным из новобранцев. На построение он поспевал далеко не первым, но и не в числе последних, собирал и разбирал автомат так, чтобы едва-едва уложиться в норматив, а на отведенном под стрельбище этаже мазал не реже остальной «зелени». Даже подшиваться старался небрежно, но не из ряда вон.
За подворотничок ему впервые и прилетело.
– Че лыбишься, зубы лишние? – вызверился на него старшина.
– Никак нет, товарищ серж…
Еще одна затрещина, звонче предыдущей, обожгла ухо.
– Риторический вопрос – это…
Секундная заминка чуть не стоила Глебу печени, тычки старшины отличались не столько силой, сколько хирургической точностью.
– Риторический вопрос – это…
– Вопрос, не требующий ответа, – простонал Глеб, держась за бок.
– Так а хули ты пасть тогда разеваешь, если не требующий?
Глеб молчал, раздумывая, риторический ли это вопрос.
– Переделывать будешь, пока меня гордость за тебя не возьмет, понял? За каждый просранный сантим подшивочной ткани – наряд вне очереди. И сотри уже эту ублюдскую улыбку…
В своем расположении Глеб дедовщину не приветствовал, хотя и вынужденно признавал порой ее воспитательную эффективность. К тому же на его памяти старшие не загоняли молодняк совсем уж в кровавые сопли, прекрасно понимая, что вчерашняя «зелень» однажды возьмет боевое оружие и рука об руку выйдет с ними на этажи.
Заранее не предугадаешь, на чьем плече тебя потащат в санчасть.
Но с того случая в каптерке старшина отчего-то невзлюбил Глеба особо. Наряды шли вперемежку с побоями, отгрызая по нескольку часов от времени на сон, тянули силы не хуже зачисток. Глеб не жаловался, за эти полцикла он и так почти разучился спать.
– Что-то с тобой не так, знать бы что… – рассуждал старшина между ударами.
Бил без предупреждения, но висящий на турнике Глеб всегда успевал подготовиться.
– Ты вроде бы как все, но…
Кулак старшины вре́зался Глебу в живот, и внутренности сжались в тугой комок, мышцы пресса будто прижгли раскаленной сковородкой.
– …твои портки сухие и совсем не пахнут. Понимаешь, о чем я?
«А ты поближе понюхай, сержант».
Следующий хук заставил Глеба покачнуться.
– Видишь, вон там стоит товарищ ефрейтор? Угадаешь, почему его зовут Чугуном? Потому что его хоть ломом пизди, ему все нипочем.
Еще два быстрых удара подряд в то же место.
– Это были одиннадцатый и двенадцатый. Со мной даже Чугун разжимает руки после десяти.
Глеб научился прятать улыбку. Старшина ему нравился: толковый боец с развитым инстинктом, тот быстро почуял неладное, но по неопытности действовать решил излишне прямолинейно, размахивал молотом, когда нюхач попрозорливее подобрался бы с пинцетом. Да, сноровки чекиста ему явно не хватало.
Дело поправимое. Совсем скоро старшина поймет, что все это время искал врагов не там.
Кто-то из сослуживцев с уважением смотрел на новичка, которому доставалось больше остальных, другие косились с жалостью. Глеб изучал их в ответ.
«Все начинается с одного рукопожатия, – наставлял его Главко. – Тебе нужно ядро. Собери вокруг себя тех, кого уважают, к кому прислушиваются. Тех, за кем пойдут».
«Хоть с личным составом меня работать не учи», – отвечал Глеб.
– …Их методы безнравственны, а идеи в высшей степени деструктивны, – с жаром распинался перед ликвидаторами усатый политрук. – У них всего одна задача – дестабилизировать социалистическое общество, внести смуту в умы трудящихся, сбить с проторенной тропы…
Он так увлекался, что вечно забывал уточнить – у кого «у них». Кто эти невидимые «враги народа», так рьяно желающие обрубить тросы, несущие их общий лифт к «светлому будущему»? Очевидно, всякий, на кого покажут пальцем при ближайшей зачистке.
– …Партия кормит нас и наши семьи, Партия обеспечивает нас всех светом и чистой водой, Партия хранит порядок в наших жилых ячейках и наших килоблоках! Так позволим ли мы тем, в ком ни стыда ни совести, тем, кто плюет на ваше благо ради собственного, тем, чье потребительство подобно плесени разносится по этажам, позволим ли мы им растоптать то, ради чего трудились наши отцы и деды…
Вот таких первыми гнать надо, причем ссаными тряпками, думал Глеб. Такие мозг промоют не хуже процедурных, и никакие операторы потом не нужны.
В его части политработа была пустой формальностью, строчкой в журнале военной подготовки, печатной буквой закона, за исполнением которой никто не следил. Но здесь Главко постарался на славу и позаботился поставить все на хорошо смазанные рельсы.
Глеб осторожно распрямился на неудобном стуле, стараясь не слишком напрягать отбитые мышцы живота, и в очередной раз тайком огляделся. В первую очередь его интересовали те, к кому не лип деготь пропаганды, – все, кто зевал, клевал носом, скучал и откровенно не слушал. Благо таких оказалось большинство.
Куда больше смущали сидящие в первом ряду. Внимающие каждому слову. Они будут всегда, им не нужны голоса в голове, чтобы выслужиться, чтобы почувствовать причастность к власти, довлеющей над народом. Слепые разумом и сердцем, они удержат режим на своих плечах.
«Потери будут, даже не думай пригреть надежду на этот счет, – звучали в голове слова Главко. – Но какие именно, зависит только от тебя».
– Ну, Лешка, я порой тебе поражаюсь, – покачал головой Гаврила, вжимая кнопку лифта. – Ты-то куда? Ты, который столько этажей отходил, много выживших после Самосбора повидал? Или все же отскребал их граблями от стен?
– Ну а че… – обиделся Хохол. – Я, может, и розовой слизи ни разу не встречал, это ж не значит, что ее нет. А там почти сотня человек в свидетелях…
– А если тебе сотня человек скажет, что у тебя вместо головы жопа, будешь вверх ногами срать?
– Сирены, – подал голос молчаливый до этого чекист, и черные противогазы разом обернулись к нему. – Он пережил сирены, а не Самосбор. И очень хотел, чтобы никто не заметил разницы.
Бойцы притихли, погрузившись в свои мысли.
Кто-кто, а Олег Сергеевич никогда не мог себе позволить недооценивать слухи, особенно те, что рождаются не случайно, а культивируются с особым тщанием и выпускаются на волю под строгим присмотром. Случай на распределителе пятидесятого этажа – лишь мастерски поставленное представление, заигрывание с публикой, но с какой целью?
Он обязательно возьмется за это позже, когда вернет себе хотя бы часть былого контроля. Главное, чтобы не стало слишком поздно: зараза ошибочных суждений о Самосборе может оказаться проблемой пострашнее любых операторов.
– Что со значками?
– Уже нашли исполнителей. – Гаврила не спешил вдаваться в детали. – Работаем.
Олег Сергеевич кивнул. Багдасар запретил своим людям нарываться, их и так поуменьшилось после вылазки в подвал, а потому раздобыть пропуска Корпуса чужими руками казалось здравой идеей. Вызвать лифт ликвидаторов своим значком Олег Сергеевич не рискнул бы: в лучшем случае его просто заблокировали, в худшем – сработает какой-нибудь защитный механизм, и кабина привезет беглеца прямо в расположение части.
А без лифта никак.
Если в скором времени не взять операторов, Самойлову придется туго. Но у любой хорошей диверсии больше одного фитиля, и Гаврила с Хохлом подсказали второй.
Олег Сергеевич с пристальным вниманием выслушал историю их дезертирства. Конечно, он знал препарат из рассказа – сильнейшее болеутоляющее, одно из немногих достижений барабанной фармацевтики, производство которого удалось поставить на поток.
А около двух циклов назад спустилось распоряжение: уничтожить все запасы. Без разъяснений. За исполнением Олег Сергеевич следил лично, только с медблоком на первом этаже не сложилось – его накрыл Самосбор.
– Уверены, что вам с нами надо? – в который раз переспросил Гаврила. – Может, мы бы сами все-таки, по-быстрому…
Трясучий гражданский лифт привез их в темноту, к журчанию труб и гудению электронасосов. Олег Сергеевич задумался: с такой снарягой людей Багдасара практически не отличить от настоящих ликвидаторов, но будет ли этого достаточно там, куда они направляются?
– Нет, одних вас отпускать нельзя. Поверь.
Гаврила пожал плечами и шагнул за границу света, падающего из открытой кабины. Щелкнули, включаясь, нагрудные фонарики, в перекрестие их лучей попала массивная герма и табличка на ней: «ТЕХПОМЕЩЕНИЕ. НЕ ВХОДИТЬ!»
Гаврила постучал кулаком.
– Ликвидационный Корпус, открывайте!
– Нет здесь никакого Корпуса, вы ошиблись! – ответили ему без заминки.
Хохол с Гаврилой переглянулись и, не сговариваясь, с размаху саданули прикладами по железной обшивке. Гулкое эхо отразилось от стен и перекрытий, ища выход из тесного коридора.
– Это кто там шутник такой? Сейчас мы как пошутим, очередью через дверь. А ну открыть, кому сказано!
Лязгнули замки, со скрежетом провернулось колесо гермозатвора, заскулили петли. Олег Сергеевич раздраженно подумал, что если даже здесь ничего не смазано как положено, то какого порядка стоит ожидать на этажах?
Щуплый, стриженный «под горшок» бытовец, что им открыл, одним глазом смотрел на Гаврилу, другим косил на Хохла.
– Ы-ы-ы, теперь вижу! Я Федька, пойдем!
Он махнул рукой и улыбнулся. В расщелину между его передними зубами с легкостью влезла бы крестовая отвертка.
– Дальше говорить буду я, – обронил Олег Сергеевич и первым переступил порог.
Технический туннель занимал три блока: справа тянулись ряды одетых в черный рубероид труб – внутри самой крупной взрослый встал бы в полный рост; слева росли строительные леса, собранные, сваренные, скрученные из всякого лома, связанные между собой с виду хлипкими мостками на высоте второго этажа. Верхнего освещения не было, и потолок тонул во тьме. Напольные лампы делили помещение на треугольники и ромбы из света и тени, масляные разводы поблескивали под ногами. Где-то вдалеке ножовка с визгом вгрызалась в металл, вдоль стен жужжали трансформаторные шкафы, закрытые на проволоку или вовсе без дверей. Пахло жженой резиной, железной стружкой и канифолью.
– Мы вас типа ждали. – Косоглазый Федька глядел куда-то мимо чекиста. – Дедушка Хрущ сказал, что придете, вот вы и пришли.
Олег Сергеевич промолчал. Для него всегда оставалось загадкой, что творится в башке у тех, кто циклами ползает в стенах среди труб и проводов, дышит пылью тесных шахт. А может, они были такими изначально, может, только такие на этой работе и приживались: непонятые, непринятые, слегка безумные технари, оторванные от мира в нелепом стремлении увидеть и разгадать сакральные смыслы в старых инженерных расчетах. Некоторые в своем помешательстве доходили до того, что уверяли, будто на должность их призвал сам Гигахрущ.
Олег Сергеевич знал одно – без Службы быта этажи давно захлебнулись бы в собственном дерьме, а потому с чудачеством ее мастеров принято мириться… В разумных пределах, разумеется.
Те из бытовцев, кто не занимал верстаки, расположились прямо на трубах, курили, тягали биоконцентрат из тюбиков или спали, завернувшись в телогрейки. Олег Сергеевич на любопытствующие взгляды не отвечал, его интересовал всего один человек, и долго ждать встречи не пришлось.
– Посмотрите-ка! – разнеслось по тоннелю. – Кого это Дедушка Хрущ нам привел?!
Начальник восьмой бригады не спешил вставать, монструозная конструкция под ним, сваренная каким-то умельцем из гнутых труб и отполированная до блеска, лишь отдаленно напоминала кресло и казалась жутко неудобной.
– Ну, здравствуй, Колумбик, – кивнул Олег Сергеевич, оставаясь на почтительном расстоянии. За плечами тенью нависли черные противогазы Гаврилы и Хохла. – Не сидел бы ты на холодном, все почки простудишь.
Бригадир оскалился. Как среди спецов повелось называть штангенциркуль колумбиком, теперь уже вряд ли кто вспомнит, вероятно, так делали еще с дохрущевских времен. А вот с прозвищем бригадира все обстояло куда проще, если знать, что его имплант, занимавший половину лица – будто две консервные банки вкрутили прямо в череп на месте глаз, – представлял собой высокоточный измерительный прибор.
– Ты бы за своими почками лучше следил, Олег. В твоем-то положении, хе-хе.
Колумбик засунул руку куда-то в недра своего кресла и вытащил из переплетения труб насадку для металлического протеза, заменяющего ему правую кисть. Повозился с фиксаторами, высунув от усердия желтоватый язык. Олег Сергеевич знал, что у бригадира таких насадок на все случаи жизни: от пневматического молотка до электродрели. Сейчас это был паяльник.
– В порядке мое положение, как видишь, – заверил Олег Сергеевич, со скучающим выражением лица разглядывая манометры на высокой спинке кресла.
– Вижу… Вижу двоих ликвидаторов, которым впору бы тебя отправить на компост для ферм, а они тебе в сопровождающие заделались. Что же это получается?
– Получается, ликвидаторы – ненастоящие! – с каким-то детским озорством воскликнул Федька.
Колумбик вынул из нагрудного кармана своей засаленной робы скомканный лист и швырнул чекисту под ноги.
– Вот твое «в порядке»!
Олег Сергеевич не стал поднимать, он и так догадывался, чья там физиономия. Глаза его опасно сузились, когда он придавил бумагу носком сапога.
– У меня все под контролем. Больше повторять не буду.
Из того же кармана бригадир извлек жестяную баночку и поставил на красный вентиль, служивший креслу подлокотником. Одной рукой скрутил крышку.
– Под контролем, хе-хе, – зыркнул он на Федьку. – Под контролем?
Тот подхватил с пола разводной ключ и со всей дури лупанул им по одной из труб. Тут же приложился к ней ухом, ловя угасающий звон.
– Врет! Врет!
– О! – Колумбик многозначительно потряс жалом паяльника, а затем опустил его в баночку. Внутри зашипело, и бригадир наклонился, чтобы втянуть ноздрями ниточку серого дыма. – Вре-ешь! Дедушка Хрущ тебя всего видит, насквозь видит!..
– Всего! – поддакнул Федька.
– Завязывали бы вы со своим мракобесием, я по делу, – сказал Олег Сергеевич как можно спокойнее, но где-то под диафрагмой медленно накалялось еще одно жало, его собственное. Если перед ним вот так в открытую говняком дымят, значит, совсем страх растеряли. Плохой знак. – Мне нужны операторские.
– Не в курсе…
– Все ты в курсе. Плитка как в медблоках, умники в халатах, белые ванны с проводами. Вспоминай давай, как нам туда попасть.
Колумбик ненадолго умолк, слившись с креслом, и по железке в его голове было не ясно, о чем он думает и куда смотрит. Наконец он снова опустил паяльник в говняк и поднес баночку к лицу, громко шмыгнув носом. Спина его выгнулась дугой, на шее проступили вены, его затрясло, будто к креслу подвели электрический ток.
–Ыа-а-ф! – Бригадир тряхнул головой, его припадок кончился так же быстро, как и начался. – Кому это «нам»? Тем, кто отправил тебя в подвал? Вечно вы лезете, сунетесь, не спросив! Ты ведь спускался туда? Знаю, что спускался. Понял уже? Понял, что там на самом деле? – Он наклонился так, что практически коснулся грудью своих колен. Из носа его капало. – Ты уже ходил по потолку?
– Объяснил бы кто еще, к чему весь этот бред… – начал Олег Сергеевич, но договорить ему не дали.
– Так все-таки кому «нам»? Был человек на службе Чрезвычайного Комитета, а теперь он кто? Кому вы служите, товарищ бывший чекист?
– Себе.
Колумбик расхохотался, покачиваясь на кресле и едва не сбросив с вентиля говняк.
– Гляньте-ка, парни. Говорит, свой собственный он! Хе-хе, ну не умора ли?! Не-ет, такой ответ Дедушку Хруща не устраивает, не принимается!
Олегу Сергеевичу не нравилось, сколько этот разговор привлекает внимания: вокруг все прибавлялось серых комбинезонов с грязно-желтыми буквами «СЛУЖБА БЫТА». Гаврила с Хохлом заметно напряглись.
– Порядку. Я служу порядку.
Паяльник дрожал, в третий раз опускаясь в банку, ноздри бригадира покрылись коричневой герпесной коркой. Будь у него человеческие глаза, давно бы лопнули от натуги.
– А чей это порядок, Партии твоей? Ликвидаторов порядок? – Колумбик вскочил, утирая бурые сопли рукавом. С каждой фразой все сильнее рвал голосовые связки. – Вот он, парни, перед вами! Тот, кто циклами приучал нас к «порядку»! Кто мог забрать каждого из нас по случайному доносу, кто ставил ярлыки на плоти своего народа: тунеядец, контрабандист, антипартийный элемент. Штамп, штамп, штамп! Кто отправлял нас заживо вариться под струями пара…
– Ну ё моё! – рыкнул Гаврила, вскидывая автомат. – Ну говорил же, мы сами…
Бытовцы больше не таились, подступали вплотную, спускались из темноты по лесам и трубам.
– Так давайте покажем ему, парни, наш порядок. Тех, кто в действительности служит Дедушке Хрущу!
– Так, ребзя, кто не хочет лишних дырок, шаг назад! – прикрикнул Хохол.
Они с Гаврилой стали вполоборота по обе стороны от чекиста, покачивая дулами автоматов, выцеливая самых решительных в толпе.
Всего человек двадцать пять – тридцать на троих. Молотки и клещи, цепи и кувалды… Не настолько же они больные, чтобы броситься с инструментами в руках под пули? Олега Сергеевича все сильнее одолевали сомнения на этот счет. Бойцы с ним хорошие, не дрогнут, но всех разом не положить даже им: не с такой дистанции и не в этой позиции.
Сам он к пистолету за пазухой пока не притронулся.
– Ты вошел сюда ростом в сто семьдесят шесть с половиной сантиметров. – Колумбик двинулся к чекисту. Хохол дернулся, чтобы преградить ему путь, но Олег Сергеевич среагировал первым, прошмыгнул мимо широкого плеча в кевларовом комбинезоне, вышел навстречу. – А теперь ты сто семьдесят четыре и восемь. Почему вы поникли, товарищ чекист? Неужто так боитесь стоять с народом лицом к лицу?
Паяльник завис так близко, что Олег Сергеевич ощутил его жар кончиком носа. Глубоко вздохнул, вслушиваясь, как сердце тараторит в груди без передышки, без всякого ритма. Не любил он это свое состояние, опять потом упаковку валидола придется сожрать…
В следующую секунду руки чекиста сорвались с невидимых пружин: одна перехватила протез у основания, вторая надавила на сгиб локтя. Колумбик попытался отстраниться, сбросить с себя жилистые пальцы, но с тем же успехом он мог бы бороться с гидравлическим прессом. Уклоняясь от своего паяльника, припал на колено, но раскаленное жало все равно застыло в одной фаланге от его лица.
– Ну-ка, сколько тут миллиметров, замерь-ка сейчас, – ухмыльнулся чекист.
Краем глаза заметил, как отползает кто-то из бытовцев, получив прикладом в под дых. За спиной нарастали звуки возни, шарканье десятков ног, скрип кевлара. Вовсю сопел через фильтры Хохол, зычно матерился Гаврила. Стрельба так и не началась. Хорошо.
– Пусти-и…
– Вы неверно оцениваете положение дел. – Голос Олега Сергеевича заполнил коридор. – Вы такая же часть Системы, как и я, как и любой другой. Разница только в гайках, которые мы закручиваем. И вы можете сколько угодно отрицать это, прятаться за трубами, выдумывать себе Дедушку Хруща, Матушку Герму или любую другую срань, но, так или иначе, Система – это одна цепь на всех. Как бы, по-вашему, я узнал, что вы сами выращиваете здесь говняк, а потом толкаете в соседний килоблок через техническую шахту на триста сорок девятом, в обход КПП? Или то, как вы барыжите горюче-смазочными? Откуда бы мне знать, что опасное давление в котельной не техническая неисправность, а результат раздолбайства тех, кто забухал и проспал свою смену? Избыток в одном кармане это всегда дефицит в другом, а чья-то лень кому-то оборачивается двойной выработкой. Не бывает «случайных» доносов. Кто-то их читает, да. Но кто-то их и пишет.
Наступившая тишина казалась плотнее пенобетона.
– В моей бригаде стукачей нет… – прошипел Колумбик.
– Хорошо. Если ты в этом действительно уверен, прикажи своим людям размозжить мне голову, как и хотел. – Олег Сергеевич рывком поставил бригадира на ноги и только тогда отпустил его. – Или я могу наскрести тебе парочку имен.
– Да откуда? – послышалось с задних рядов. – Доносы же анонимные…
– Ах да! – Губы Олега Сергеевича сложились в улыбку, тонкую, как лезвие ножа. – Любопытный факт об анонимности: ее не существует. О почерковедении слышали? Есть у меня девушка-красавица, которой понадобится от одной до десяти смен, чтобы вычислить автора любой записки. Я
Конечно, он позволил себе небольшое лукавство. В Чрезвычайном Комитете и впрямь работали такие люди, но к их услугам прибегали лишь при крайней необходимости: чтобы установить личность каждого доносчика, не хватило бы всего времени Гигахруща.
Металлический звон вреза́лся в уши. Разводной ключ ударил трижды, заставляя вибрировать пространство вокруг, и все головы как по команде повернулись к Федьке, а тот уже вновь прильнул к трубе.
Свет напольных ламп боролся с туннельными тенями за взмокшие лица, в косых лучах витала пыль. Все превратились в слух, все ждали. Плечом к плечу, выпятив кадыки, с немой решительностью вцепившись в инструмент – готовое оружие в умелых руках, – чувствуя, как оседают за шиворот и тают на разгоряченной коже секунда за секундой.
– Он знает, – пропищал Федька. – Он правда знает!
Бытовцы разом зашевелились, обмениваясь настороженными взглядами, а Олег Сергеевич продолжал улыбаться, наблюдая смятение в их глазах. Что бы там ни нажурчала труба этому полоумному, оно сыграло чекисту на руку. Он их поймал. Теперь всякий, кто первым потребует его крови, навлечет на себя подозрения.
Колумбик тоже это понял.
– Сдай их, – буркнул он так, чтобы его слышал только чекист. – Сдай их мне.
– Для начала я бы хотел получить обещание, что мы с моими товарищами покинем этаж на своих двоих. Ну и по старой дружбе добавь кое-что еще.
– Мы не знаем, где эти… операторские.
Олег Сергеевич задумчиво пожевал губами.
– Журнал плановых проверок систем оповещения. Хочу на него взглянуть.
Колумбик уселся обратно на свое кресло. К говняку он больше не притронулся. Остальные бытовцы отступили, но не спешили расходиться, их беспокойные силуэты слились с сумраком за пределами ламп. Хохол с Гаврилой, помедлив, опустили оружие, все еще недоверчиво оглядываясь по сторонам.
Федька притащил журнал.
– Смотри, смотри… – Колумбик отколупывал корку с носа и щелчком пальца отправлял куда-то во мрак.
Олег Сергеевич добрался до последней записи и отыскал нужную графу.
– Вот, – показал он. – Это общее количество проверенных систем в килоблоке, так?
Колумбик кивнул, обнажив верхние зубы. Метания чекиста его явно забавляли.
– Но если вычесть заблокированные и без датчиков… не сходится… – Олег Сергеевич на весу листал журнал, скользя взглядом по таблицам. – Должно быть еще два этажа…
И он их нашел.
– Здесь. – Он развернул журнал к бригадиру и постучал пальцем по пустой ячейке. – Почему запись есть, а номера этажа нет?
– Потому что они без номера… вроде как между.
– «Между» – это где?
– Нигде! – подсказал Федька.
Олег Сергеевич предпочел его проигнорировать.
– Пространство, все дело в нем, – туманно пояснил Колумбик, покачивая остывшим паяльником. – Бывает, ползешь по шахте, и до тебя вдруг доходит, что она длиннее, гораздо длиннее, чем ты запомнил по чертежам. Или на техническом находишь герму, которой там раньше никогда не было. Пространство, понимаешь? Дедушка Хрущ всегда найдет, чем удивить…
– Оставь свои байки молодняку, – перебил Олег Сергеевич.
– Они как бы есть, но как бы нигде, – повторил Федька. – Пространство… наше пространство, оно типа в трех плоскостях. Вверх-вниз, вправо-влево, вперед-назад. – Он скрестил указательные пальцы и покрутил в разных направлениях. – Но есть другие… э-э-э, другие плоскости. Они как бы рядом, но мы с ними не соприкасаемся… Если смотреть с наших плоскостей, то… ну-у, мы их не увидим.
– Это как смотреть на лист бумаги не сверху, а сбоку, на самую кромку, – добавил Колумбик. – Только лист этот толщиной… без понятия, меньше нанометра!
Олег Сергеевич устало потер лоб, расплывчатые объяснения его не устраивали. Операторская, куда его привел Самойлов, была самым обычным этажом, а значит, эти двое его или дурачат, или…
«Ни хрена ты не знаешь».
– Ладно… положим. Но как лифты переносят ликвидаторов на эту… другую плоскость?
– А ты больно-то разбираешься в том, как они работают? Хе-хе. Слышал, что там нет тросов? Кабину вообще ничего не держит в шахте, точнее, там есть какое-то поле, но мы без понятия, что это… Туда лучше не лезть.
– А я как-то влез! – Федька надулся от важности. На этот раз Олег Сергеевич не спускал с него глаз. – В лифтовую на семьсот первом. Там в управляющем блоке настоящие электронные мозги типа… Короче, говорю, я таких чипов никогда не видал, все наши ЭВМ в сравнении – хлам!
– Технология из Внешнего мира? – вклинился заинтересованный Хохол.
– Внешнего! – прыснул Колумбик и заколотил себя протезом по бедру. – Вы только послушайте, Внешнего!.. Есть только один мир, не внешний, не внутренний, а сам в себе, и это – Дедушка Хрущ! Вот только старенький он и не вспомнит уже, откуда эти лифты…
– Вот если бы Прадедушку спросить… – шепнул Федька в пустоту.
– Так, но подпись в журнале твоя стоит? – не дал сбить себя с толку Олег Сергеевич. – Чьи еще?
– Моя! – Федька с готовностью вскинул руку.
– Вы-то туда как попадали?
– Как-как… через стояк! Приходит разнарядка из Корпуса, через несколько часов нас забирают ликвидаторы. В лифте мордой в стену, поворачиваться без команды нельзя, куда везут – не ясно. Помню только, что они сами лифт останавливают, где-то между килоблоками. Может, на том участке шахты грань проходит, ну, пересечение плоскостей.
– И что они нажимают после того, как кабина встанет, ты тоже не видел? – уточнил Олег Сергеевич.
– Я как-то подсмотреть пытался, – сказал Федька. – Всё мне эти три щелчка не давали покоя. А меня так отлупцевали… я потом типа ссать не мог.
– Погоди, ты сказал три? Точно?
– А то! Всегда три: один длинный, два коротких…
Олег Сергеевич хмыкнул. За эти семисменки он узнал о Гигахруще больше, чем за последние тридцать циклов. В мозгах творилась Перестройка, исхоженные вдоль и поперек блоки теперь казались чужими, знакомые коридоры, изгибаясь, уводили во тьму неведения. Тьмы Олег Сергеевич не страшился, находить верные выключатели – это по его части.
Он достал из внутреннего кармана блокнот с карандашом и размашисто вписал туда несколько имен. Бригадир нетерпеливо вырвал листок из протянутой руки, зашевелил губами, вчитываясь.
– Э-эй, а ну-ка погоди! Так ведь этот по пьяни в шахту пизданулся, и квартала не прошло! Этого перевели, а этот… этого ты сам забрал! Никого из них в моей бригаде сейчас нет!
– Ну вот и радуйся, что Дедушка Хрущ так о вас позаботился и всех стукачей сам наказал.
Не дожидаясь ответа, Олег Сергеевич развернулся на каблуках и зашагал прочь. Бытовцы за его спиной сразу обступили бригадира.
Поверили чекисту или нет, но до лифта его небольшой отряд добрался без препятствий. «Один длинный, два коротких», крутилось в голове. Олег Сергеевич считал на ходу. Если комбинация всего из трех нажатий, а «длинный», вероятно, значит, что две кнопки вдавливаются одновременно, как это делал Самойлов, то все варианты с 151113 сводятся к:
1+5 – 11 – 13;
15+1 – 11 – 3;
15+1 – 1 – 13;
15+11 – 1 – 3.
Всего четыре комбинации. Уже лучше. Предстояло еще выяснить, между какими распределителями останавливать кабину.
– Олег Сергеевич, а вы и впрямь им всех сдали? – спросил Гаврила, пока они ждали лифт.
– Слышал такое выражение: «хороший стукач – мертвый стукач»? Так вот, в моей профессии это не так работает.
– И все-таки бытовцы поголовно как об косяк стукнутые, в который раз убеждаюсь, – заметил Хохол. – О! Мы вам щас такую байку затравим про одного! Звали его, значит, Глазком…
Новобранцы по неопытности слишком уж машут граблями, только размазывая слизь по полу, когда надо аккуратно подгребать ее от краев к центру, собирая в плотный желейный ком.
Трубка со шлангом, скрипучая ручка насоса, герметичный бак на колесиках. Первые несколько семисменок, а то и кварталов «зелень» не пускают в штурмовые группы, только на уборку.
Пока Глеб орудовал граблями, остальные новобранцы расстилали черные мешки, собирали гильзы, выковыривали пули из стен и убитого огневым отрядом «мяса». Все, что они пропустят, потом отыщут местные мальчишки, будут таскать с собой, как талисман, на веревочке или сдадут на переплавку за сладкий сухарик.
Закончить здесь, погрузить баки со слизью в лифт и отвезти на ферму для деактивации. Тварей за крюки и в мешок, оттащить в крематорий – их прах пойдет на удобрения. После двигать на следующую зачистку.
Глеб вполуха слушал, как бойцы обсуждают их первую в жизни процедуру. Вчера он вместе со всеми лежал на холодном полу – интересно, специально ли он там такой холодный, чтобы бодрить тела, выжатые тяжелой сменой? – но трясло его совсем не от ледяной плитки под лопатками. Старшина прохаживался между рядами, проверяя, у всех ли открыты глаза. Перед экранами это важно только в первые секунды, потом ни пошевелиться, ни зажмуриться уже не выйдет.
Глеб налег на грабли, в приступе слепой злобы вдавил их в пол, рискуя погнуть зубья. Собственная улыбка под противогазом причиняла боль, горчила резиной. Челюсть свело, щипали треснувшие уголки губ, но остановиться он не мог…
Операторы пока к нему не подключались. Может, одной процедуры мало, чтобы снова размягчить его мозг, может, не подвернулось повода. А может, он попросту не заметил их присутствия.
Главко лучше бы поторопиться, если он не хочет, чтобы его единственный диверсант забыл, зачем вновь надел кевлар.
– Эй, Лыба! – позвал его один из новобранцев. – А ты как думаешь, что они нам показывают?
Глеб расслабил хватку и, медленно выныривая из тревожного транса, приставил грабли к стене. В очередной раз порадовался, что выражения его лица не видно за противогазом.
«Гипнофильм» – так это называлось, но выяснил он это, только когда стал командиром роты. И больше ничего.
– Промывка это такая. Для мозгов.
– А я думал, промывка – это наш политрук! – хохотнули в ответ.
Глеб оглянулся. Командиром группы обычно ставили рядового поопытней, но сейчас он куда-то запропастился: решил, похоже, перекурить за мусоропроводом, отлить или даже покемарить с четверть часика.
– А вы не слышали, что старшие болтают? – понизил голос Глеб.
Дылда и Липкий – за прозвища им следовало благодарить старшину – бросили упаковывать тварь и выжидающе замолчали.
– Служил тут один рядовой по кличке Приветпарни, – продолжил Глеб, приближаясь к ним мягким шагом. – Он когда в расположение попал, в первую же смену двинул со всеми знакомиться и лясы точить, широкая душа. Привет, парни, я здесь новенький! И неплохо служил, боевых товарищей не раз выручал, с командованием был на короткой ноге, к сержантским лычкам, в общем, топал уверенно. А как-то после очередной промывки словно переклинило его. Выходит из процедурной и говорит: «Привет, парни, я здесь новенький». Как и не было последних циклов. Главное, все навыки при нем… да что там, Устав на зубок! А сослуживцев не узнавал. И всякий раз, стоило ему полежать под экранами, повторялось по новой. Привет, парни, я здесь новенький!
Он слышал, как тяжело и прерывисто они дышат, потея в своих противогазах. Наматывал их внимание на палец, словно нить.
– Правда, что ли?
Он не стал рассказывать, что Приветпарни на самом деле служил в его роте много циклов назад и что на одной из зачисток пустил себе в подбородок пулю из Ералаша. Не сознался капитан Самойлов и в том, как перед личным составом по прямому распоряжению ЧК выдал инцидент за «несоблюдение техники безопасности в обращении с огнестрелом».
«Во избежание пересудов», – объяснили ему.
– Лучше подумайте над тем, много ли вы видели дембелей? Нас или какая-нибудь тварь на этажах задерет, или экранами всю черепушку выжжет…
– Так вон старшина наш одной ногой в запасе, уже и белые аксельбанты приготовил…
Знал Глеб такие увольнения в запас, когда-то аксельбанты были и у него: из шнурков до того накрахмаленных, что отказывались гнуться, и с медными наконечниками в форме противогазов. Ефрейтор Самойлов нарадоваться на них не мог. Проводы организовали короткие, но шумные, трубача откуда-то притащили, а командование сделало вид, что не заметило припасенную бутыль с самогоном.
А потом его перевели в другую часть. Обещали только на время, пока людей не хватает и Самосборы частят. Чтобы окончательно вымыть из его головы воспоминания о «дембеле», хватило нескольких процедур.
– Нет, а на гражданке вы хоть одного встречали? – улыбка просочилась ядом в его слова.
– Ну, э-э-э…
– Ребят, а подите сюда! – позвал с другого конца коридора Антон. То ли у старшины на нем отказала фантазия, то ли рядовым он был столь невзрачным, что прозвища пока не заслужил. – Оно, кажись, живое, – сказал он, когда подошли остальные, и для наглядности потыкал ножом распластанную перед ним тушу.
Откуда-то из глубины туши поднялся глухой рык.
– Недобитыш… – выдавил Глеб, поудобнее перехватывая грабли.
И не успел ничего добавить.
Тварь подскочила на месте – тугое переплетение мышц на шести суставчатых лапах – и накрыла Антона своей тенью. Он не издал ни звука, лишь бешено мотал головой, когда лапы пригвоздили его к полу и в одно движение с хрустом разорвали кевларовую ткань и грудную клетку за ней. Разлетелись в стороны осколки ребер, открывая вид на склизкие округлости сердца и легких, на все оттенки красного, собранные в человеке.
Дылда взвизгнул и прильнул к герме чьей-то жилой ячейки. Липкий с Глебом попятились, выставив грабли перед собой.
– Зовите старшего, бегом! – рявкнул Глеб, но его никто не услышал.
Табельный Токарь был только у командира группы. Как и рация.
Тварь наступала, перебирая костлявыми конечностями, цокая когтями по бетону. Голова ее не имела скальпа, и обнаженный череп выглядел неестественно серым в электрическом свете ламп. Нижняя челюсть поползла вниз, растягивая узкую пасть на добрый метр. Тьма глотки, казалось, уводит куда глубже, чем трубы мусоропровода.
Двигалась тварь как-то ломано, непривычно глазу: то заторможенно, то, в следующую секунду, пугающе быстро. Каждая ее лапа, обтянутая желтушной кожей с черными узелками сосудов, будто крепилась на плохо смазанных шарнирах.
Глеб отбил два удара такой силы, что те чуть не вышибли грабли у него из рук, отозвались вибрирующей болью в запястьях. Черенок кашлянул сухо, но выдержал. Липкий не успел среагировать, когда лапы вцепились ему в сапоги, встряхнули за ноги, стукнув его об пол, как мешок с громыхающими костями, и отшвырнули к стене.
Уклонившись от серповидных когтей, Глеб размахнулся и, с поворотом корпуса отдавая всю накопленную под комбинезоном, как под оболочкой батарейки, энергию тела, вогнал грабли в гибкую шею рядом с челюстью. Дернул на себя, полосуя зубьями, разрывая щеку твари в труху. Собирался уже отскочить для нового замаха, как тварь поймала грабли и с хрустом перебила пополам, обрушив лапу на черенок.
– Лыба, отойди, стреляю! – послышалось за спиной.
Глеб отпрыгнул, но не в сторону, а назад, уходя от когтей, метящих в колени. Пригнулся – и когти щелкнули прямо над макушкой.
– Лыба! Я же в тебя попаду, идиот!
Глебу было плевать. Он все быстрее раскручивал оставшуюся в его руках деревяшку, как какая-нибудь юная гимнасточка из телевизора, сбивая с толку тварь. И улыбался, впервые за долгое время – по-настоящему.
Стреляй, командир, хоть в спину стреляй, не отвлекай только!
– Уйди с линии огня, мать твою, это приказ!
Лапы прилетели с двух сторон, смяли бока, потащили навстречу разинутой пасти. Глеб бил снизу, с двух рук. Острый обломок черенка вошел твари в нёбо, пронзил основание черепа и засел в мозгу.
…Он сделал два шага от безжизненной туши на непослушных ногах. По голеням текло горячее, но он все равно отчего-то мерз. Неужели обоссался?.. Новой клички теперь не избежать.
– Ты что, сука, совсем глухой?! – набросился на него командир. – Я тебе что говорил…
Дылда стоял, где и был, прирос спиной к герме и остался без единой царапины. Тварь его пропустила. Липкий потихоньку приходил в себя, постанывая и держась за голову.
– Лыба, ты это… – сказал командир резко остывшим голосом. – Ты присядь… присядь, ладно? Я сейчас…
Слова его растекались по противогазу Глеба, все реже добирались до ушей.
– Третий вызывает Первое Мая, у нас контакт! – заговорил командир в рацию. – Есть раненые. Повторяю…
Обломок когтя у себя в боку Глеб заметил только сейчас. Захотелось курить, хоть и бросил давно.
Все же хорошо, что не моча ему за голенища протекала, подумалось с какой-то нелепой иронией. А всего-то кровь.
***
Санчасть – лучшее, что может случиться с бойцом Корпуса. Разумеется, если его принесли туда не по частям.
Крови Глеб потерял порядком, но зашили его вовремя, и переливание не потребовалось. А главное, как сказал краснощекий доктор, жизненно важных органов коготь не задел. Рядовому Дмитрию Гарину следовало бы радоваться и отмечать свое новое рождение, но капитан Самойлов, отслуживший в Корпусе больше десяти циклов, воспринял эту новость с холодной отстраненностью. Очередная рана, недостаточно широкая, чтобы в нее пролезла смерть, – очередная зарубка на привычной ко всему шкуре, только и всего.
Что Глеба действительно радовало, так это возможность несколько суток проваляться на кровати, куда мягче и удобней казарменных, попивая подслащенную воду и поедая кислые витаминки, не забивая себе голову ничем, кроме кроссвордов. Впрочем, последние ему быстро наскучили: «Интернационал» по вертикали, «Экспроприация» по горизонтали…
А еще в санчасти лежал Рудик – ефрейтор из второго взвода, бойцы которого выходят на зачистки, пока первый отдыхает. Пересечься с ним в казарме удавалось не всегда, а потому такое соседство Глеб посчитал своевременной удачей.
Ведь Рудик был в его списке.
– А ты в кого такой вымахал? – спрашивал Глеб, присаживаясь на краю койки, явно маловатой для двухметрового верзилы. – У тебя, случайно, родственничка нет такого же огроменного? Гаврилой звать.
Рудик сводил черные брови и пытался залезть пальцем под гипс, чтобы почесать ногу.
– Не… Но у меня дед чекистом был! Я в него пошел.
– А кого еще из родни ты помнишь? – поинтересовался Глеб, устраиваясь поудобнее. Их ждал долгий разговор…
Едва он набрался сил, чтобы ходить, первым делом отыскал одного из санитаров – Компарт мыл полы в туалете.
– Принес?
Глеб держался за стену, не сильно доверяя ногам. Компарт глянул на него боязливо и, отставив швабру, принялся расстегивать ремень.
– Спасибо, родной, но я не в настроении, – слабо улыбнулся Глеб.
Уши санитара покраснели. Он спустил штаны и нашарил дрожащими пальцами кончик обвивающей бедро изоленты. Глеб терпеливо ждал, поглядывая на дверь, пока он закончит. Изолента разматывалась неохотно, выдирая волосы и оставляя после себя алеющие разводы на бледной коже.
– Что там? – спросил Компарт, высвободив конверт из плотной бумаги и мужественно сдерживая слезы.
– А вот это не твоего ума дело.
Как паренек с дурацким именем умудрился крупно задолжать Багдасару Ивановичу, Глеба не интересовало. Сам он видел барыгу всего раз, но уже тогда понял, что с такими людьми расплачиваться всегда следует по часам.
Компарт тоже, видимо, быстро смекнул тяжесть своего положения, а потому и прятаться решил основательно. Никто сейчас не скажет, каким образом он выбил, вымолил, выстрадал перевод из своего медблока в санчасть Корпуса, думая, что здесь уж его точно не достанут. И на какой-то срок о нем действительно забыли… или сделали вид, что забыли. Память у Багдасара Ивановича феноменальная.
Об этом Глеб и напомнил ушлому санитару, наведавшись вскоре после присяги в санчасть якобы за йодом для каптерской аптечки. То ли его жуткая улыбка так подействовала, то ли Компарт и впрямь слишком ярко представил, как однажды в ночную смену его находят со скальпелем в горле, но в длину Багдасаровых рук он поверил сразу и любезное предложение отработать долг принял с энтузиазмом.
Новобранцам первые несколько кварталов, а то и все полцикла увольнительные не светят, но вот для санитаров правила не такие строгие, а значит, Компарт мог встретиться в условленном месте с Гаврилой и его людьми.
Оставшись в туалете один, Глеб вскрыл конверт и перебрал знакомые бумаги. Всё, как и обещал Главко. Личные дела ликвидаторов командир роты держит под замком у себя в кабинете, а в архиве ЧК хранятся лишь отдельные вырезки, но зато самые интересные.
– …А почему… почему ты спрашиваешь? Что тебе до моей семьи? – Рудик приподнялся на одном локте и растерянно посмотрел на Глеба.
«Обычно мы стараемся, чтобы ликвидаторы не служили в килоблоках, где есть их родня, – рассказывал Главко. – Но здесь вышла накладка, соседней части нужна была помощь… Он попал на тот этаж случайно. Да, Самойлов, ты все правильно понял, он зачистил свою семью. Отца и мать. Была угроза заражения, операторы отдали приказ. Не он, так кто-нибудь другой бы это сделал. Но он так и не понял, в кого стрелял на самом деле. Не вспомнил их лиц. Вот ты ему и напомнишь».
– Дело в том, что я не совсем новобранец… Меня перевели из другой части. Но перед этим мне в руки попали кое-какие бумаги. Скажи, – Глеб достал из кармана две черно-белые фотокарточки, – ты узнаешь этих людей?
Стоило Олегу Сергеевичу закрыть глаза и поддаться зыбкой пелене под веками, как сердце норовило расплющить себя о грудную клетку, заходясь в безудержном припадке. Полежать без движения, слушая тишину и восстанавливая дыхание, ненадолго помогало, но едва вновь подступал сон, его гнала прочь стрекочущая за ребрами пулеметная очередь.
Промучившись несколько часов, Олег Сергеевич коротко выругался и сел, пошарил в темноте по полу рядом с кроватью, но загреб одну пустоту. Пришлось подниматься и включать торшер.
Одеяло у стены завозилось и с недовольным стоном поднялось повыше, закрывая от света россыпь черных кудрей на подушке; босая пятка, елозя по матрасу, увлекала за собой краешек простыни.
Олег Сергеевич сел обратно на кровать. Нагнулся за пачкой папирос, закурил, прислушиваясь к сердцу. То затаилось, ничем себя не выдавая. Поджидало, пока он снова уляжется и утратит бдительность.
Проклятая тахикардия однажды точно его доконает. Если он не сможет нормально спать, то не сможет думать, а если не сможет думать, он пропал.
Или, наоборот, все дело в том, что в последние семисменки он слишком много думает? Слишком часто сомневается, слишком резко терзает себя бессмысленными вопросами? К примеру: зачем он тогда стрелял?
Неужели ему стало так тесно в своем кабинете? И он настолько явно почувствовал макушкой потолок своей карьеры – непробиваемый, хоть эту самую макушку до мозга расшиби? А то и вовсе дело в страхе, банальном страхе перед процедурами и перспективой впустить кого-то к себе в голову.
Нет, сотрудник по особым поручениям Главко, каким он себя помнил, трусом не был. И он отыскал бы другое решение, улучил момент, все переиграл, обернул бы в свою пользу, как это делал всегда. Но не поддался бы импульсу, так резко перечеркнувшему все. Пистолет ставит слишком жирные точки.
Одеяло за спиной зашевелилось, скрипнул пружинами матрас, и на шею Олегу Сергеевичу легли узкие ладони.
– Опять не дает заснуть? – Горячие руки скользнули под широкую горловину майки, коснулись груди. – Что же у тебя здесь творится?
Олег Сергеевич не глядя передал тлеющую папиросу через плечо, ощутил подушечками пальцев касание мягких губ.
– Я не против, когда ты лезешь ко мне в штаны. Но это еще не повод лезть ко мне в душу.
Папироса затрещала позади где-то на уровне затылка, так близко, что, казалось, вот-вот коснется кожи раскаленным угольком, и спустя секунду Олега Сергеевича окутала новая порция дыма. Руки исчезли с его груди, но жар от них остался.
– Ну надо же, чекист – и о душе… – Из голоса за спиной выветрилась вся сонливость.
– Форма речи.
– Именно. Форма. Сердце у тебя в форме сердца, башка в форме башки, а за этим всем – что? Слова твои по форме, действия по форме, ты даже трахаешься по форме… механически. Ну а там, внутри… Ты вообще хоть
Она единственная, кроме Багдасара и пары его людей, знала, где он скрывается. И единственная, без всяких «кроме», приходила к нему без веской причины. Проведать. Наверное, оттого и вбила себе в голову, что может разговаривать с ним так.
С недавних пор как-то слишком многие в общении с Олегом Сергеевичем забывались, и это начинало раздражать.
– Скажи-ка мне лучше вот что. Ты когда работала… к вам ликвидаторы заходили?
– Так конечно… Ты же их и привел. – Она прижалась к нему и легонько куснула за ухо. Скорость, с какой менялось ее настроение, порой поражала. – Вы меня, получается, дважды поймали, товарищ чекист…
«Хорошая девочка Лида» – так написали на двери в ее комнату. За пачку талонов или за пару увесистых брикетов сухпая она и впрямь была хороша и безотказна. Пока однажды в их бордель не заявились бойцы Корпуса. Не чекист их туда привел, операторы.
Он лишь сделал остальную работу.
Завсегдатаи, кого удалось вычислить, подверглись дисциплинарным взысканиям от профсоюзов, ну а девушек ждала переквалификация и новые трудовые места – как это называлось в бумагах, «с вредным производственным фактором». На деле каторга, выхарканные легкие и смерть через пять, в лучшем случае семь циклов.
И дышать бы Лиде резиновой спайкой где-нибудь за десять килоблоков отсюда, если бы не… А вот что за «если», Олег Сергеевич объяснить не смог бы даже себе. С Лидой он разговаривал не дольше, чем с остальными, запомнил только ее сухие глаза – она единственная не попыталась вызвать в нем жалость – и прямую осанку. Что-то засело в этой миниатюрной женщине с красивыми руками, что-то такое, чему было тесно под ее фарфоровой кожей и хрупкими косточками.
После их разговора она исчезла из всех списков. Он попросту ее отпустил. Еще один импульс? Насколько часто, если задуматься, он шел на поводу таких вот мимолетных порывов?
В следующий раз Олег Сергеевич выследил Лиду без помощи Корпуса. Времени зря она не теряла: сама нашла новых девушек и всему обучила, сама обустроила неприметную квартирку здесь, на пятьсот пятьдесят шестом этаже. И заслужила тем самым себе расстрельную статью.
Но и тогда Олег Сергеевич торопиться не стал, расценив новый бордель как перспективный ресурс. А с ресурсами он обращаться умел. С тех пор Лида согласовывала с ним всех девочек: его интересовали те, кто может развлечь мужчину не только телом, но и разговором. И особенно – те, кто умеет слушать.
Эти неофициальные информаторы впоследствии оказались полезнее всех доносов вместе взятых.
Лида с тщанием и особой осторожностью подыскивала клиентов, но сама с ними не спала. Отдавалась лишь чекисту, хоть он никогда и не требовал от нее верности, по крайней мере не физической. Расплачивалась ли она таким образом за опеку над ее маленьким предприятием, благодарила ли за свое спасение или пыталась запастись его лояльностью впрок – истинные причины интересовали его мало. Задумался Олег Сергеевич над ними только сейчас, когда она перестала от него зависеть, но все еще грела его постель.
– Нет, я имею ввиду, как клиенты. Ликвидаторы у вас на прошлой точке были?
– А, ну были, конечно. – Лида откинулась на подушках, забросила стройные ноги чекисту на колени. – В увольнительных, правда, они комбинезоны Службы быта носят. Те, что помоложе, кичились, сколько они тварей Самосбора перестреляли. А сами еще дети, скучающие по маме. Вот те, что поопытней… те молчали. Заглядывали нечасто. Пару раз, а потом как забывали о наших девочках. А может, и не доживали…
Потому-то вас и накрыли, подумал Олег Сергеевич. Какой-нибудь балбес решил похвастать своими любовными похождениями в казарме или на зачистке, и в этот момент к нему подключился оператор.
– Те, что молчали… Как ты понимала, что они из ликвидаторов, а не обычных бытовцев?
– Взгляд у них какой-то мурашечный. Прям как у тебя. А еще…
Олег Сергеевич почувствовал, как напряглась ее лодыжка у него под рукой.
– Ну?
– Они плакали, Олег. Во сне. Я обнимала их, прижимала к себе… а они плакали.
***
– …Нам с тобой, Олеж, до коммунизма не дожить. А вот детям… Детей, конечно, жалко.
Закончив, Багдасар тихо рассмеялся.
Они сидели, привалившись к стене напротив лифтов, в темноте семьсот двадцатого этажа, и приглушенный свет единственной рабочей лампочки едва касался их пыльных подошв. Проход выше был закрыт. Когда-то даже чекисту не хватило влияния и связей разузнать, что за стройка там развернулась. «Не в вашей компетенции»…
Олег Сергеевич тягал третью кряду папиросу, пока Багдасар неспешно дымил трубкой. Молча ждать барыга не умел и на треп не скупился. Не держал язык, который еще совсем недавно в такой компании поспешил бы прикусить.
– У меня тоже для тебя есть байка, – произнес Олег Сергеевич. – Собрали в коридоре приговоренных, и вот чекист их распределяет: этого к правой стене, этого к левой, этого снова к правой… Командир расстрельной команды его и спрашивает, почему, мол, так. А чекист и отвечает: для удобства. У левой стены стоят те, кто разводил антисоциалистическую пропаганду. А у правой – те, кто ее слушал.
– Зачем такое говоришь, а? Не смешно!
Олег Сергеевич пожалел, что не умеет видеть в темноте, ему бы сейчас очень хотелось посмотреть барыге в лицо.
– Как знаешь, не смешно так не смешно. Ты лучше скажи, зачем со мной пошел. Хватило бы Гаврилы или Хохла.
– Пусть отдыхают. Так скажу: раз отправляешь людей разгребать дерьмо, сам не филонь, засучи рукава, покажи, что на ладонях твоих та же мозоль, та же кровь и пахнут они так же! Вот как думаю.
– Надо же, как поэтично. Ладно, кроме шуток, из тебя бы вышел неплохой партийный начальник. А то и чекист.
Багдасар шумно фыркнул.
– Почему нет? – искренне полюбопытствовал Олег Сергеевич. – В целях мы не сходимся, это верно, но методы…
– Нет, дорогой, – отрезал Багдасар. – Ты нас давай не сравнивай. Для таких, как ты, человек что? Не физиономия даже – функция. Функцию хоть под пули, хоть в подвал, хоть в Самосбор. Выпала из обоймы? Давай следующую. Такие, как ты, потерь не считают. К светлому будущему любой ценой, да? Вот только кого вы туда вести собрались, если после вас никого не останется?
– Будто в твоем светлом настоящем, где ты набиваешь карманы чужим добром, все обстоит иначе.
– Вот опять ты меня обидеть хочешь, э! Каждый мой боец знает, за что рискует, каждый! У них есть выбор.
– А я не о них. Я о тех, на ком Багдасар Иванович зарабатывает, и о тех, кто зарабатывать ему мешает. Кто становится неудобным. У них есть выбор? И только не надо мне о воровской чести сейчас, мы оба понимаем, что вы не в пионерских галстуках на этажах дела проворачиваете.
– Ты давай мне лишнего за ворот не подкидывай. У меня все получают, что заслуживают!
Олег Сергеевич скрипнул зубами, но смолчал. Ему вдруг показалось, что он ошибся и Багдасар возится с ним не потому, что верит в него или боится пойти по этапу следом, а из осторожного любопытства. Чекист выпал из правящей обоймы, утратил свою «функцию». Оставалось только ждать, примет ли он на себя другую или его зачистят раньше. На оба эти сценария у Багдасара уже мог быть свой план, ведь по-настоящему хороший делец остается с наваром вне зависимости от того, как сыграет ставка.
А может, барыга просто еще не до конца решил, чего же заслуживает чекист.
Дурные мысли. Скользкие и опасные, как мокрый кафель. Олег Сергеевич все чаще и все явственней ощущал нехватку опоры в последнее время.
– Ну хорошо. Скажем, шестерка твоя… – Он вытянул руку, ловя хоть немного света циферблатом часов. – Опаздывает, кстати. Чем он заслужил, что сейчас произойдет?
– А ты послушай! – В голосе Багдасара прибавилось бодрости. – Гаденыш этот в крематории работал, мы там со всеми на короткой ноге, сам знаешь…
Олег Сергеевич знал. Прежде чем отправить тело в печь, его надлежало избавить от лишнего: целой и не слишком заношенной одежды и обуви, пуговиц, обручальных колец, порой зубных коронок и всего, что отыщется в карманах. Все это барахло подлежало строгому учету и последующему перераспределению, но на деле могло кварталами, а то и циклами пылиться на складах, прежде чем с десяток далеких инстанций запишут его в гражданское довольствие. Олегу Сергеевичу в доверенном килоблоке было подвластно все, кроме бюрократической машины, а потому он позволял барыгам в обход системы слегка ускорить процесс. «В целях недопущения застоя общественных благ», – отчитывался он у себя в голове, мимо официальных докладов.
– Погоди-ка, – осенило чекиста. – Кожанка эта, что ты мне…
– Не-не! – басовито запротестовал Багдасар. – Как бы я посмел?! Ты не перебивай, дорогой, дальше слушай. Повезло однажды гаденышу, железку он нарыл. Почку.
О телах с имплантами обязаны были докладывать ликвидаторы или бытовцы, забирающие их с этажей. Но не у всех железо торчало из башки, как у Колумбика, поэтому мертвецов потрошили в крематории перед сжиганием.
– Почку я, что называется, застолбил, гаденыша не обидел, упаковал его концентратом да куревом по полной. А махру какую я ему подогнал, ох-ох-ох! Ее как женщину вдыхаешь!.. Клиента только пришлось долго искать. Нашел в итоге за несколько килоблоков отсюда, обкашляли все, я предоплату взял. А гаденыш мне: нет почки, была да сплыла! Я его за ноздри оттаскал чуток, так он мне слезную историю и выложил. Мама у него, говорит, заболела сильно, да так, что без почки никуда. На очередь даже становиться не стали, там у бумагомарак списки длиною в Хрущ.
– А у него и железка под рукой… – Олег Сергеевич снова глянул на часы, скорее для порядка. Ему захотелось дослушать. – Какое совпадение.
– Вот и я тогда подумал, сколько фарта! А он и мать привел, и свежий шов у нее на боку показал. Все, что от меня получил, врачам отдал, чтобы без очереди взяли, так он мне затирал. Клялся отработать издержки.
– А ты?
– А что я? У меня всегда можно отработать, ты знаешь. Только вот… как ты это говоришь, чуйка покоя не давала. Как-то слишком гладко все у него сложилось. Шов еще этот косой… спецы, что с железками работают, так не шьют.
– Не ставили матери железку.
– Не ставили. Она вообще не болела.
Олег Сергеевич выдержал короткую паузу и уточнил ровным тоном:
– И как же ты это выяснил?
Ответа не получил. Только засвербело в переносице – то Багдасар пытался прожечь его взглядом сквозь завесу темноты.
Молчание затянулось. Барыга цокнул языком:
– Сука ты, Олег. Гнилой человек. Ты подумал… Ты и правда решил, что мы ее вскрыли?
– Ничего я не подумал. Я спрашиваю.
– С твоей подачи я со многими полезными людьми дела веду, и с хирургами, кому по масти такую операцию провести, тоже. Никто из них о той железке не слышал. Гаденыш говорил, то не местный был. Ну, мы его все равно разыскали в соседнем килоблоке, да и не хирург это оказался, так, фраер залетный. Железку он не ставил, перепродать собирался.
– А шов у матери откуда?
– Так гаденыш сам ее порезал, а потом и зашил! Так запугал, что она внатуре поверила, будто у нее операция была. Она бы любые его слова подтвердила.
– Ерунда какая-то выходит, – задумчиво промычал Олег Сергеевич. – Положим, он решил на двух стульях усидеть, сразу с обоих барыг навар стрясти. Положим, знал, что матерью сможет на сердце тебе надавить. Но ты все равно его за косяк отрабатывать заставил. Сколько же тот фраер ему должен был предложить, чтобы оно того стоило?
– Сердце у меня, может, и мягкое, да вот здесь… – раздался глухой стук, и Олегу Сергеевичу живо представилось, как Багдасар колотит себя костяшками по лбу, – сплошной металл. И не таких прошибал. Если бы он за талоны подставился, понимаешь… А то за болт.
– Болт?
Чекист решил, что ему послышалось.
– Ну ты что, сообщений в Гнилаче не видел? «Член плюс десять сантиметров!» Вот он и повелся.
Смеялся Олег Сергеевич беззвучно, в себя. Выдохнул, когда заболела диафрагма, и постарался вернуть голосу прежние интонации.
– Но ты же железку обратно получил? И все равно почему-то решил с дурачка три шкуры драть.
– Он матерью прикрылся, Олег, матерью! На болт променял. Не по понятиям это… не по совести даже. За такое он бы у меня до конца своих смен отрабатывал. Вот он в Корпус и свалил, как я ему предъяву выкатил.
– Погоди, так а фраер тот надул его в итоге или все же докинул сантиметров?
– А вот сейчас и увидим.
Компарт поднялся по лестнице и встал прямо под лампочкой, щурясь в окружающую темноту. Последние двадцать этажей ему пришлось топать пешком, и пот оставил грязные дорожки на его щеках, а на спецовке под мышками расползлись темные пятна.
Багдасар отделился от стены, Олег Сергеевич понял это только по движению воздуха рядом, грузный барыга умел перемещаться совершенно бесшумно.
– Баг… Багдасар Иван-ныч… – выкашлял враз побледневший Компарт, когда тьма перед ним выпустила из себя высокую фигуру.
– Гляди-ка, дорогой, вспомнил! – Багдасар довольно пригладил бороду. – Прия-а-атно. Долго жить буду!
Компарт пятился на полусогнутых, мелко и часто кивая.
Олег Сергеевич уже натянул противогаз – еще не хватало, чтобы шестерка его узнал, – и ступил в круг света.
– Передать нужно будет это. – Он показал бутылочку из темного стекла.
Найти тару подходящей формы и размера оказалось сложнее, чем они думали, зато сюда уместилась почти треть препарата, который Гаврила через своих подельников достал с первого этажа.
– Ты держать будешь или… – спросил чекиста Багдасар.
– Я подержу.
– За-зачем держать, не надо держать… – Глаза Компарта, и без того широкие от испуга, стали совсем безумными. Взгляд его теннисным шариком метался между взмокшей лысиной барыги и черным противогазом, пока не упал на банку вазелина, возникшую из кармана Олега Сергеевича. – Я изоленту взял! Давайте изолентой к ноге, как в прошлый раз? Ну давайте, а?!
– Э, нет, дорогой, – протянул Багдасар, до локтя натягивая резиновую перчатку. – Скидай штаны, власть переменилась. Попу мыл?
На проходной Корпуса знакомых санитаров досматривали с ленцой, и нехитрую контрабанду, вроде пакета с бумагами, протащить не составляло труда. А вот бутылка, оттягивающая спецовку, могла вызвать подозрения. Такие риски себе никто бы не позволил.
С того момента, как Компарт ступил на семьсот двадцатый этаж, бежать ему было уже поздно, но он все равно попытался. Рванул к лестнице и проиграл чекисту в проворстве. Тот успел и стекло на пол поставить – аккуратно, чтоб не разбить, – и одним прыжком настигнуть беглеца за два шага до первой ступеньки, согнуть под прямым углом.
– Ну и работка у нас, а? – вздохнул Багдасар, поднимая склянки. – Хотя тебе, пожалуй, не привыкать.
– Давай живее, – процедил Олег Сергеевич.
Компарт быстро сообразил, что в захвате у чекиста трепыхаться бесполезно, а потому безропотно ждал своей участи, зажмурившись.
– Спешка тут только повредит. – Багдасар дружелюбно хлопнул его по спине. – Ох, позор на мои седины… Это что получается, мы сейчас коммунистическую партию прямо в жо… Ладно, молчу-молчу, не зыркай ты так. Эй, гаденыш, ты тоже расслабься. Это операция необходимая, но несложная, как свечку поставить. Расскажи пока лучше, может, матери что хочешь передать?..
Сны у Глеба были серыми, рваными, как половая тряпка. В их драных лоскутах ему виделись искалеченные фигуры с противогазами вместо лиц, собственный оскал в тусклом зеркале, закопченные ванны с детскими костями на дне. И запах. Запах в его снах оставался неизменным.
Когда спятившие от слизи операторы устроили резню в его килоблоке, стало некуда складывать тела: ближайший крематорий находился за пределами изолированных этажей. Под могильник отвели тринадцатый. Мертвых растащили по некогда жилым ячейкам и надежно заперли гермы, чтобы очередной Самосбор не превратил груду разлагающейся плоти в нечто пострашнее.
Глеб принимал участие во всех ходках, от первого тела до последнего. Запомнил каждое лицо. За циклы службы капитан ликвидационного Корпуса навидался немало, сердце его огрубело достаточно, чтобы не трепетать лишний раз из-за смерти кого-нибудь из гражданских. Но ни одна процедура, ни один гипнофильм не смогли бы вычеркнуть из его памяти тринадцатый этаж.
Их было слишком много.
Самых тяжелых размещали снизу, поэтому детей укладывали прямо поверх родителей. Пропитанная кровью одежда, высыхая, превращалась в твердую наждачку. Когда комната заполнялась настолько, что в ней становилось неудобно сваливать тела, в общую груду забрасывали оторванные конечности и переходили к следующей.
Раз за разом возвращаясь на тринадцатый, Глеб думал, что здесь, должно быть, невозможно дышать. Фильтры его противогаза не пропускали запахов, но он
И однажды гнилостный смрад до него добрался.
За следующие несколько смен он лично отнес в могильник еще четверых – своих сослуживцев. Трое застрелились, один повесился. Наверняка они забылись и позволили себе подумать о чем-то другом, кроме запаха. Например, чьи пули рвали гражданских на том распределителе.
А еще спустя смену его отряд нашел операторские и общих врагов, которых можно сжечь.
…Глеб рывком сел на койке, намочаливая кулаком нос. Ты в казарме, твердил он себе, нет здесь никакой гнили, это все мозги твои переваренные, все башка твоя изломанная подлянки устраивает. Махрой пахнет да портянкам прелыми. Больше ничем.
Не мертвецами. Не ими, нет.
Он глубоко вдохнул, привыкая к воздуху казармы, и потянулся за часами. Удалось поспать привычных сто двадцать минут, как по будильнику. В бессоннице были свои плюсы: все остальное время после отбоя Глеб мог отдать деталям предстоящего плана.
Главко его не сдал, вычеркнул из списка живых во всех отчетах. Глеб особо не обольщался, чекист по одной лишь доброте душевной и руки упавшему не подаст. Нет, он сохранил капитана как трофей, как заводного солдатика для своей игры.
И Глеба это устраивало. За себя он переживать разучился, так или иначе его придавит телами в могильнике, и однажды спасение не придет вслед за пробуждением. Но где-то там, в родном килоблоке, его ждали не только мертвецы – выше тринадцатого все еще были те, за кого стоило жить и сражаться. И только чекист мог вытащить их с опальных этажей.
Главко дал слово, и Глеб доверился этим ледяным глазам. Иного ему и не оставалось.
Он опустил босые ноги на холодный пол, стряхивая с себя остатки сонливости. Соседние койки пустовали: Дылда и Липкий так и не объявились. Поговаривали, они бросились вдогонку за каким-то сектантом и больше на связь не выходили, их потеряли даже операторы. Тел тоже не нашли.
Командир роты Котов ходил пресный, как тюбик биоконцентрата, пряча шею в широком вороте кителя. Потеря двух бойцов в полном обмундировании тянула на ЧП. В соседнем расположении дела обстояли еще хуже: по слухам, двое ликвидаторов отравились паленым спиртом в увале.
Котов тревожился зря, по шее ему давать, судя по всему, стало некому, с уходом чекиста на этажах начался форменный бардак.
Глеб, как был, босиком пошлепал к санузлу. Свет в казарме никогда не выключали полностью, утомленным после зачисток бойцам он не мешал.
– Первое Мая вызывает шестую группу, как слышно, прием!
Дверь с яркой надписью «ПОСТ СВЯЗИ. НЕ ВХОДИТЬ» оказалась приоткрыта – вопиющее нарушение Устава, на которое привыкли смотреть сквозь пальцы. В тесной каморке, загроможденной аппаратурой, дежурила вечная духота.
Вся «зелень» поначалу завидует связистам, которым не нужно грести слизь и отстреливаться от тварей. Сиди себе, сухарь посасывай да бубни в микрофон. На деле же связистам приходится регулярно координировать действия сразу нескольких оперативных групп, принимать отчеты, отслеживать сигналы с табло, согласовывать приказы с руководством или вовсе c ЧК, вызывать при необходимости Службу быта, попутно сражаясь с то и дело барахлящей техникой и помехами, жрущими сигнал среди бетонных перекрытий. Но хуже всего – быть под неусыпным контролем оператора.
Связисты выгорают первыми. Если не отправить их на рядовые зачистки, через пару-тройку циклов от частых процедур и подключений они совсем разучатся решать самостоятельно, пожрать не смогут без команды.
– …ваши со сто сорок четвертого по сто сорок шестой, блоки «Г» и «Р». И еще на вас сто тридцать первый, есть сообщения о новых банках со слизью в коридорах, надо проверить. Как поняли, прием!
Глеб оглянулся, нет ли поблизости дежурного, и прильнул к узкому дверному зазору, но смог рассмотреть лишь провода на полу, край стола с пепельницей и с полдюжины пластиковых ручек и переключателей на звуковой панели. Ничего из того, что его действительно интересовало.
На каждом посту связи во всю стену висело табло, подключенное к системам оповещения на подконтрольных этажах. Цветовые индикаторы показывали, где сейчас бушует Самосбор, а где он закончился и куда пора отправлять отряд. В расположении Глеба операторской на таком табло не было, о необходимости ее зачищать сообщали напрямую операторы, и, разумеется, он не тешил себя надеждой, что здесь будет иначе. Но взглянуть все равно хотелось.
Впрочем, это могло подождать.
В туалете, прислонившись к умывальникам, курили старшина с ефрейтором. Покосились хмуро, но ничего не сказали. Как Глеб выписался из санчасти, гонять его стали меньше, занятые новым пополнением, да и сержанта не поняли бы, продолжи он наседать.
Пока Глеб выцеливал струей дырку в полу, «старики» чесали языками.
– Так с чего ты взял, что бабы там? – спрашивал Чугун.
– Да я тебе говорю, сто процентов! Сразу, знаешь, таких представляю… юбочки карандашиком, выше колен, ножки стройные, туфельки черные от лака блестят. И сами такие все строгие…
– Ага, а там мужики пузатые сидят, пердят и потные катышки из пупка катают…
– Ой, ну тебя на хер! Тебе бы всю лафу обосрать.
Глеб не сдержал улыбки. Сколько помнил себя на службе, ликвидаторы всегда строили догадки – кто водит их по этажам? Каждую безумнее предыдущей. Что ж, у него был для них ответ.
Голоса операторов безлики, а если кто-то начинает слышать их лучше, то вскоре выходит из процедурной тупее автоматного приклада. Так случилось и с Приветпарни.
Сержант, пожевывая папиросу, долго следил, как Глеб без спешки моет руки, и не сдержался, подцепил:
– А ты все лыбишься. Хер свой получше рассмотрел, так смеяться захотелось?
Старшина, чья кличка, если она и существовала, осталась вместе с фамилией для всех забытой где-то на полу процедурной, не всегда был таким. Это сейчас он на хорошем счету у командования и авторитет среди бойцов, строит из себя грубого вояку да поборника воспитательного рукоприкладства, но Глеб-то знал, что пальцы его, столь привычные к рукояти Ералаша и спусковому крючку, – пальцы пианиста.
Играл будущий старшина в Залах Культуры для трудовых коллективов, аккомпанировал на праздниках и детских утренниках и даже открывал гимнами политсобрания. Как-то раз один из певцов его коллектива, пока никто не слышит, решил поделиться свежесочиненным ироничным четверостишием с «агрессивно-политическим подтекстом», как потом написали в его личном деле. А пианист возьми да подыграй. На ходу подобрал простенький мотивчик: всего несколько нот, всего десять касаний к клавишам.
Эти десять касаний и определили его дальнейшую судьбу.
Что стало с певцом, история умалчивает, – явно ничего хорошего, а вот потенциал пианиста Главко разглядел. Корпусу как раз не хватало людей.
А знал об этом Глеб потому, что старшина был в его списке.
– Мама твоя после моего хера тоже довольная улыбалась.
Двое на одного, сержант и ефрейтор – лучшие бойцы своего взвода. Рядовому Гарину в честной схватке не дали бы и шанса, капитан Самойлов имел бы немногим больше. Но ему выпала секунда, пока они переваривают услышанное, пока пытаются сообразить, с каких это пор вчерашний новобранец вдруг обрел бессмертие.
Секунда – этого вполне достаточно.
Захват с подсечкой, и вот уже ефрейтор летит лбом в умывальник. Башка у него и впрямь чугунная, пожелтевшую керамику пересекает серая трещина. Со старшиной Глеб мудрить не стал: бросок через бедро и добивающий в печень. Все на едином вдохе. Жар в мышцах и ни одного лишнего движения.
Резь в боку заставила скривиться, не хватало еще, чтобы разошелся шов. Но нет, на пробежавших по ране пальцах не осталось крови.
– Отдыхайте, сынки, – бросил Глеб скрюченным на полу телам и, переступив через старшину, вернулся в казарму.
***
Где я? Кто вы? Что происходит?
Глеб распахнул глаза и долго оглядывался, не узнавая никого из спящих вокруг. Мысли не давались, разбегались по черепу холодными мокрицами, страх стоял сапогом на горле. Глеб задыхался.
Как давно он здесь?
Что, если Главко со своим планом остались далеко позади, за десятками и сотнями процедур? Что если рядовой Гарин заступил на свою вечную службу и забыл об этом?
– Самойлов, – напомнил себе Глеб шепотом. – Тебя зовут Самойлов…
– Как, говоришь, тебя зовут?
Старшина выскочил, как тварь из Самосбора, плюхнулся на койку, навалился локтем на солнечное сплетение, обездвиживая и не давая опомниться.
Глеб его ждал. Вообще не собирался засыпать после вчерашнего, но вот сморило некстати. Все гадал, придет ли сержант разбираться один или устроит «темную» половиной состава.
Сержант был один.
– Не встречал еще «зелень», которая бы тварь завалила черенком от граблей. И нас раскидал вчера, как… как детей малых! Итак, спрашиваю всего раз. Где ты раньше служил?
Лицо Глеба растянула привычная улыбка, окончательно рассеялось наваждение беспокойного сна.
– Давайте-ка сходим поболтаем, товарищ сержант.
Спустя короткую паузу старшина кивнул и позволил Глебу встать.
– Разрешите? – Глеб засунул руку под матрас и пошарил там немного, чувствуя затылком настороженный взгляд. – Я медленно, не надо напрягаться. Обещаю, это не заточка и не ствол.
Он достал несколько заготовленных страниц.
И спустя минуту бросил их на умывальник, тот самый, что едва не раскололся о лоб Чугуна.
Старшина плотно прикрыл дверь туалета и крутанул головой, разминая шею. Словно готовясь к драке. Глеб надеялся, что до такого не дойдет, повторить вчерашнюю победу над хорошо подготовленным, снятым с предохранителя бойцом будет не так-то просто.
– Меня зовут Глеб Самойлов. Я командир роты в килоблоке «РУМХ одиннадцать шестьдесят три дробь три». Твоя очередь, представься.
– Ты бредишь, что ли?
– В чем проблема, старшина? Иначе тебя здесь и не называют. Так какая у тебя фамилия?
– Не морочь мне…
– Какая?
Глеб с удовольствием отметил недоумение на лице сержанта. Человека с промытыми мозгами сбивают с толку простейшие вопросы, он знал это по себе. Сбитые с толку не спешат лезть в драку.
– Не беда, если не помнишь, для этого меня сюда и направили.
– Кто направил?
– Один чекист.
– Не тот ли, кого ищут по всем этажам?
– Ищут. И если бы пронюхали, что я жив, тоже искали бы. Мы слишком много знаем.
Старшина потоптался на месте, сжимая и разжимая кулаки. Он тщательно обдумывал свой следующий вопрос, и Глебу это понравилось.
– И какое у тебя здесь задание?
– Сделать так, чтобы вы тоже узнали. Потому что фамилии не единственное, что вы теряете здесь смена за сменой. И нет, сержант, операторы – это не красотки в коротких юбочках. Убедись сам.
Глеб отыскал между страницами фотокарточку и протянул старшине.
Фотограф снимал сверху. Черное и белое. Белая ванна, черная вода, скрывающая хрупкое тело. Бледное лицо над поверхностью, темные веки. Черные присоски электродов на бритой голове, белые гофрированные трубки в носу и горле.
– Узнаешь?
Ответа не требовалось, и процедуры были здесь ни при чем. После всего, что сделали с этой девочкой, ее не узнала бы и родная мать.
Старшина мотнул головой, но как-то слишком неуверенно.
«Племянница, – разъяснял Главко. – Ее забрали, когда он уже в рядовых ходил. Она без него скучала, ведь он заменил ей отца – бытовцы редко появляются дома. До службы он учил ее играть на пианино и ложках. Ей нравились ложки. Что? Нет, Самойлов, у меня нет ушей на каждой кухне, а жаль. Иногда перед тем как отправить их в операторскую… Я с ними говорю. С детьми. Не знаю зачем. Это к делу не относится, сосредоточься на задаче. Старшина наверняка успел позабыть девчонку. Исправь это».
– Это что, дети?.. Что, что, что с ними делают?
Старшина лихорадочно листал страницы туда и обратно, пытался читать, перескакивая со строчки на строчку. Липнущая к груди тельняшка – вот все, что осталось от его воинственной самоуверенности.
Глебу вдруг стало интересно: а если посадить его за пианино, сможет ли он сыграть сейчас или гипнофильмы отняли у него и это?
– У меня от тебя, на хрен, мороз по коже. Где ты это взял, у того чекиста? Эта девочка – оператор? Почему я должен ее знать, почему ты показываешь это мне? Кто еще в курсе?
Он сыпал вопросами, а на деле, догадывался Глеб, перебирал клавиши у себя в голове, нащупывая незнакомый мотив и даже не представляя, куда это его заведет.
– Полегче, сержант. Давай я объясню по порядку.
На заросшем газетной коркой табурете стояла бутылка – последняя порция препарата, которую Компарт отнесет сегодня в Корпус. Хватит ли этого, чтобы поднять бунт? Олег Сергеевич не взялся бы утверждать, слишком многое упиралось в Самойлова. У того было достаточно времени подготовиться, но потянет ли капитан финальный рывок?
Чекист буравил бутылку немигающим взглядом, будто собираясь передать ей свою волю и силу, заговорить, подобно мракобесам, обещающим превратить воду из-под крана в чудодейственное средство.
Чудо пришлось бы кстати.
Багдасар сидел на ковре в привычной позе, скрестив ноги. Весь напряженный, как высоковольтный кабель.
– На этажах неспокойно, – заметил он.
Это было правдой. Судя по слухам, килоблок окончательно поразил вирус нового культа, все чаще в толпе встречались помеченные черной слизью, все реже успевали среагировать ликвидаторы.
Корпус показал оскал, его бойцы действовали все жестче, умножились рейды и обходы – и все после смерти двух рядовых в увале. Гаврила с Хохлом убеждали, что они не при делах, но у Олега Сергеевича сложилось другое мнение на этот счет. Велел же провернуть все по-тихому, без жертв, лишние волнения в килоблоке ему раньше срока ни к чему. Но сколько челюсть ни сжимай, а спросить как следует с людей барыги он не мог, тот за своих стоял стеной.
– Когда все начнется, станет еще жарче, – добавил Багдасар. – Наступит хаос. Ты уверен, что оно того стоит?
Неужели ты считаешь, хотел спросить его Олег Сергеевич, что я сам об этом не думаю? Что сомнения не режут меня и не застревают в ранах толченым стеклом, когда я вижу в зеркале изменника и сепаратиста? Одного из тех, кого сам когда-то поклялся истреблять.
Хаос неотвратим.
Если введут комендантский час – а его введут, – гражданских заденет меньше всего, а вот потери Корпуса будут зависеть от того, насколько хорошо сработал Самойлов и как быстро он будет действовать на первых этапах. Олег Сергеевич возьмет бунтовщиков под контроль, едва придет время, в этом он не сомневался. Он умеет быть доходчивым.
Они захватят операторские, а после и главный козырь чекиста в этой борьбе – реактор. Охрану там набирают из легковооруженных дружинников, они подготовлены не в пример хуже бойцов Корпуса, но их много, они умеют действовать слаженно и без телепатического вмешательства.
Когда электроснабжение двадцати окрестных килоблоков окажется у Олега Сергеевича в руках, никто не посмеет к нему сунуться, и Центр, где бы он ни находился, вновь будет вынужден с ним считаться.
О своем обещании Самойлову чекист тоже не забудет и затребует безопасный «коридор» с килоблоком «РУМХ 1163/3». Спасенные с гибнущих этажей, а значит, лояльные люди, ему пригодятся.
Полная автономия – вот ради чего все затевалось. Таков был план.
– Как ты вообще барыгой стал? – спросил Олег Сергеевич.
Багдасар чуть заметно дернул плечами:
– У того купил, другому продал, третьему занял… Завертелось как-то.
Олег Сергеевич хмыкнул. Завертелось, ну надо же…
– Ты голод застал, Багдасар?
– Всякое бывало.
– Не-ет, я про настоящий. Я про…
Чекист умолк, перебитый подступившими воспоминаниями, и когда заговорил снова, голос его вибрировал железной струной:
– Килоблок, где я родился, располагался, мягко скажем, неудачно. С одной стороны заброшенная часть Гигахруща, с другой – всякая антикоммунистическая шваль: капиталисты, анархисты… Гидра на сотни этажей. С заброшек постоянно прорывались твари из тех, что и бетон прогрызут, и сталь. На границе с сепаратистами нередко стреляли. Ликвидаторов на всех не хватало.
От неожиданности рот Багдасара открылся сам по себе. Человек, собственноручно переписавший столько биографий, теперь делился своей, и в списке редких необъяснимых явлений Гигахруща это могло бы стать в один ряд с Перестройкой и вечным Самосбором.
– Кому у нас жилось хорошо, так это председателю Хозсовета. В костюмах всегда глаженых ходил, чистенький, и куртки кожаные у него имелись, две, а то и три, не хуже моей. Телевизоры и магнитофоны в его квартире, говорят, стояли в каждой комнате, а такой гермы вообще больше ни у кого не было – новенькой, с электронными гермозатворами, обшитой в несколько слоев отборной сталью. Рожу он себе на буром биоконцентрате отъел круглую, только рот остался маленький, жадный, вечно он в него тянул все, что проглотить не мог. А карманы так и трескались, жене только и оставалось, что каждую смену швы штопать.
Чего ему недоставало, так это охоты заниматься фермами. На деактиваторы для слизи к нему циклами ходили жаловаться, но он и новых не раздобыл, и старые чинить не взялся. Вот однажды они и не сработали. Болезнь поздно заметили, когда она уже на каждой ферме обосновалась. Плесень, грибы, мхи, водоросли – все, из чего пайки делают, гибло.
А затем пришел он. Голод.
Производства простаивали, люди отказывались заступать на смены. Что проку от талонов, если аппараты выдачи пайков пусты? На кипятке и крошках от сухарей много не наработаешь. Где-то на этажах пропали водоснабжение и свет, ведь коммуникациям тоже нужны люди, а где их взять, если одних забрали в Корпус тварей бить, а других на передовую к врагам народа? Те бытовцы, что остались, с голодухи так попухли, что не могли по трубам своим ползать.
Видел когда-нибудь детей с пальцами, обгрызенными до мяса? Они себя жрали, потому что больше нечего. А матерей, что на фабрику уходят, только бы не слышать, как младенцы плачут? И, возвращаясь, надеются, что те уже умолкли, навсегда умолкли, ведь кормить их все равно нечем.
Что ж ты морду кривишь, Багдасар, отворачиваешься? Помню, что не любишь ты такое о детишках слушать, но это ты заговорил про хаос, так что потерпи уж, сделай одолжение.
О «бабьих бунтах» слыхал? Знаешь, что это такое? Мужиков-то всех здоровых на службу забрали. Вот и выходили бабы на распределители, на КПП, на этажи административные… Кто с чем: кто с молотом в руках, а кто и с дитем под сиськой. И по дитю не понять, спит оно или окоченело.
А против них – молодняк с граблями, патроны ведь тоже на передовой. У молодняка в толпе этой матери, сестры, а за спиной приказ: стоять насмерть. А у баб за спиной – ничего. Нечего им было терять. Как грабли плоть человеческую рвут, видел? Как зубья выбивают глаза?..
Я видел.
Спекулянтов, конечно, тоже развелось. Да не только их, всякой сволочи повылезло. Последние штаны им отдавали за пригоршню плесневелых сухарей. Была у них еда, не ахти какая, но была. Толком не знаю, где брали, запасы старые ворошили или умудрялись с сепаратистами торговать… Барыги-то и смекнули, как детей приспособить: разве может какая-нибудь сердобольная старушка не отдать припрятанный тюбик, глядя в юные заплаканные глаза? Как попрошаек нас использовали, как наводчиков, как шнырей.
Олег Сергеевич прервался, вытащил губами из пачки папиросу и прикурил.
– Вот только мы, безотцовщина, детьми уже не были, – продолжил он, пуская ноздрями дым. – Тварями – да, причем пострашнее всяких, что из багрового тумана лезут. Не Самосбор нас такими сделал, нет. Если где-то есть еда, ее можно отобрать, решили мы, и со взрослыми делиться совсем не обязательно. Взрослый ведь подвоха не ждет, к себе подпустит. А обезумевшего от голода третьеклашку несложно научить, что делать, ему ни рост, ни сила не нужны. Дай ему заточку поострее и покажи, куда бить – в артерию на внутренней части бедра, быстро-быстро, быстро-быстро. Натаскать их спящим глотки резать оказалось и того проще. Мы в стаи сбивались, жестокие, злобные стаи, и взрослые нам лишь мешали. От всех барыг мы избавились, от одного за другим.
– И сколько тебе было… когда ты попал в такую стаю?
В горле Багдасара будто щебень застрял.
– Не помню. Тринадцать, четырнадцать?.. И я не просто попал, я ее возглавил. Самую крупную из всех.
– А потом? Что случилось потом?
– А потом антикоммунистов перебили, и наши Корпуса усилили ветеранами. Через освобожденные блоки Партия прислала ресурсы и спецов для восстановления ферм, а за ними и новых чекистов. Те быстро навели свои порядки. Вычислили всех виновных в голоде, а ко всему – всех зачинщиц бабьих бунтов, всех недовольных, призывающих саботировать власть и остановить производство. Даже спекулянтов, которых мы упустили, они нашли. Массовые чистки продолжались не одну семисменку. Естественно, в этих порядках для нас места не было, с озверевшими бандами малолеток в ЧК церемониться не пожелали. К нам отправляли ликвидаторов, да не с граблями, с Ералашами. Мне удалось бежать через старый туннель…
Вот что я тебе расскажу о заброшенных блоках: там темно, как в заднице. Электричества нет, воды нет. Твари жрут слизь и друг друга, в конце концов все равно подыхают, и Самосбор превращает их тела в биомассу или тварей пострашнее. У меня при себе были только заточка и динамо-фонарик – или ручку вращай, пока пальцы не отсохнут, или на ощупь ползи. А мне вдогонку отправили двух бойцов в полной выкладке.
Но выбрался только я.
Помню, как при мне тварь снесла одному ликвидатору голову, чисто так, как резаком алмазным. Куда второй делся – не знаю, не видел. Утащили, наверное. Зачем я эту башку с собой только взял?..
Я когда спустя две смены к незнакомому КПП на другой стороне вышел, думал: все, режьте меня, стреляйте, в пенобетон закатайте, что угодно, только не назад, только не во тьму. Стрелять не стали. Дежурные как башку в противогазе на моих руках увидели, так в ЧК и позвонили. А там… В общем, произвел я на них впечатление. Меня учиться отправили…
Олег Сергеевич вспомнил о потухшей папиросе, закурил повторно. Помолчали.
Чувствовалось, как Багдасару неуютно, как ему хочется встать и уйти без слов, но он продолжал сидеть. Будто примерз к полу вместе с ковром, оцепенел от голоса чекиста и от глаз его, полных жидкого азота.
– Ты ничего не знаешь о хаосе, – заключил Олег Сергеевич, глядя на барыгу в упор. – Ничего не знаешь, каким на самом деле может быть Гигахрущ. Потому что все эти циклы ты жил и кормился в образцово-показательном килоблоке.
Лучшими нарядами всегда считались дежурства на КПП: не так скучно, как драить полы в казарме или смазывать Ералаши в оружейной; не так опасно, как на зачистках. Следи, чтобы гражданские без пропусков не шныряли да лишнего не тащили, в перерывах в картишки перекинься или радио включи. Прелесть, а не наряды. Вот их «старики» первыми и расхватывали, как мелькала такая возможность.
Рядовому Гарину теперь светила только столовая, туда-то его старшина и отсылал раз за разом. Остальные бойцы переглядывались: снова новичок в немилость впал, никак не слезет с него командир.
По рекомендациям медиков для лучшего пищеварения личному составу полагался минимум один прием горячего в смену, а потому рядовой Гарин ставил громадную кастрюлю на плиту, замешивал в ней бурый биоконцентрат с белым в соотношении один к четырем и разводил девятью литрами воды. Дождавшись, когда варево задышит паром, но не доводя до кипения, разливал по тарелкам суп на половину роты – сорок два человека. После того как бойцы подкреплялись, он мыл за ними посуду и долго драил исцарапанное дно кастрюли, ведь сколько биоконцентрат ни мешай, он все равно пригорит.
Ликвидаторы хвалили консистенцию и вкус. Они не видели, как рядовой Гарин, на мгновение превращаясь обратно в капитана Самойлова, добавляет больше бурого, чем требуется, чтобы перебить горечь препарата.
Как работает удивительное средство, Глеб представлял только по короткой записке чекиста и надеялся, что верно рассчитал дозировку и ее хватит если не вышвырнуть операторов из сорока двух голов, то хотя бы ослабить давление гипнофильмов на их мозги. «Накопительный эффект» – вроде так это называется.
«Получить от человека желаемое можно по-разному, – вспоминались слова Главко. – Убеждением, угрозой, запугиванием, шантажом… Ничего из этого арсенала тебе не пригодится, никаких выдумок и манипуляций, ведь твой инструмент куда проще и гораздо эффективнее. Правда. В правде самая сила, используй ее с умом».
И Глеб смену за сменой рассказывал правду. Не сразу и не всем: вместе с сержантом они тщательно подбирали будущих заговорщиков, начиная с самых проверенных. Бойцы слушали его сперва потому, что старшина велел им слушать, а после уже не могли оторваться. Жадно хлебали правду, а потом шли на обед хлебать свой суп и понемногу, буквально по ложке, вспоминать, что когда-то у них была жизнь вне Корпуса.
Операторы не умеют читать мысли, утешал себя Глеб. Они могут смотреть твоими глазами, слушать твоими ушами, им даже под силу отдать команду твоему телу в обход разума, но глубже им не забраться.
Иначе всему плану пришел бы конец.
***
Закрывал список Глеба огнеметчик Баллон. Для него чекист не передавал никаких бумаг, только красную замызганную тряпицу с уродливыми опаленными краями. Ткань расползалась в руках, пропитанные жирной сажей нитки торчали в разные стороны, как обожженные ресницы, – пионерский галстук в такой без подсказки не угадать.
«Обычно, когда есть угроза заражения на школьных этажах, все ждут решения из лаборатории, ты должен знать, – говорил Главко. – Но тогда операторы решили иначе, отдали приказ огнеметчику… раньше. Никто не успел ему помешать. После той зачистки у него панамку и сорвало. Тряпку эту с собой все таскал, грыз ее, выл и драться лез, когда пробовали отнять. Шесть раз он пытался покончить с собой, его привязывали, накачивали транквилизаторами, ничего не помогало. Только процедуры. К десятой он начал забывать. Вижу, о чем думаешь, Самойлов. Хочешь спросить, не опасно ли такому воспоминания возвращать, сомневаешься, что сможешь контролировать. Я тебе так скажу: революция невозможна без психов в авангарде, без тех, кто готов сгореть сам и поджечь остальных… М-мда, неудачный каламбур вышел, я не специально. Но ты меня понял, такие люди тебе тоже нужны».
Баллон принял разбуженные воспоминания без видимых потрясений, лишь глаза его помутнели, как стекла противогаза.
Он-то и отыскал их отряд во время одного из перекуров между зачистками. Для рядового Гарина это был четвертый выход в составе штурмовой группы, а капитан Самойлов уже успел соскучиться по той уверенности, что ложится в руки вместе с автоматом.
– Пару часов назад встретил ребят знакомых из второй роты, – сказал Баллон, понизив голос. – Говорят, в следующую смену облава готовится на сектантов. Большая.
Глеб со старшиной переглянулись. Поняли все без слов. Никто точно не представлял, сколько ликвидаторов приходится на одного оператора, но явно слишком много, чтобы уследить за каждым. Все телепатическое внимание будет сосредоточено на облаве, а значит…
Глеб кивнул: «сегодня».
Препарат у него закончился еще две смены назад, многие, кто его принимал, отметили, что после процедур ощущают себя иначе: сознание делалось ясным, словно лампочка, которую избавили от пыльного плафона. Служба перестала тянуться бесцветной пастой биоконцентрата, к ним начали возвращаться оттенки, имена, лица, события… Память.
А еще «касания» операторов утратили свою легкость. Глеб испытал это на себе: противный радиохрип на минимальной громкости вместо голосов. Пока действие препарата сохранялось, медлить дальше не было смысла.
Сегодня они возьмут Корпуса.
***
Сначала в расположение части вернулись вторая и третья штурмовые группы. Первым делом они заняли КПП перед лифтами и оружейную.
Спустя четыре минуты подъехала четвертая группа.
Еще через две – первая и пятая.
Бойцы второго взвода, не успевшие вооружиться и выйти на зачистки, столпились в казарме. Большинство прекрасно понимало происходящее, Рудик провел отличную подготовительную работу. Остальным быстро объяснили, что теперь в части новые порядки. Заранее в курс не ввели только тех, кто служит совсем недавно, и нескольких «старичков», кому Глеб с сержантом не доверяли, чьи губчатые мозги так напитались пропагандой политподготовок, что их не спасла бы и целая кастрюля препарата. Никто не собирался давать им повод поиграть в героев.
Из кабинета вышел командир роты и ошалело поинтересовался, что происходит и почему по казарме шляются в боевом обмундировании. Его тут же бережно скрутили и заткнули кляпом рот.
«Котова только мне не трожьте, – требовал Главко. – Сам решаешь, кого в расход при необходимости, но Котова оставить в живых!»
Впрочем, на командира и так никто зла не держал, все прекрасно понимали, что в общей системе он всего лишь один из винтов.
Чугун с парой бойцов отправились громить процедурную. Глеб постоял немного, наблюдая, как падают с кронштейнов и бьются о плитку темные экраны, как хрустит пластик под ударами прикладов, – он мог бы простоять так вечность.
Он осторожно приоткрыл незапертую герму и заглянул на пост связи. Связисты его не заметили. Один сидел в наушниках, делающих его голову до смешного большой и нелепой, и по очереди подкручивал ручки приборов, целиком увлеченный своим занятием. Второй дремал, уронив голову на грудь. Глеб вытянул шею, всматриваясь в табло на боковой стене.
Двести сорок этажей на четыре блока – девятьсот шестьдесят лампочек. Около полусотни горят красным, там бушует Самосбор. Когда он закончится, цвет сменится на оранжевый – значит, пора отправлять группу на зачистку.
Если сегодня все пройдет хорошо и еще останется кого отправлять.
Глеб изучил табло внимательнее: что-то его смутило, что-то выбивалось из ровных столбиков световых индикаторов. Какой-то из них явно не вписывался. Заметить его чуть в стороне от без малого тысячи таких же удалось не сразу; казалось, его решили добавить гораздо позже и просверлили под него гнездо в случайном месте. Сложно было сказать, к какому точно этажу и блоку он относится.
Где-то между.
Глеб запер дверь снаружи и, стараясь не шуметь, просунул между ее полотном и рычагом гермозатвора специальный клиновидный упор, не позволяющий механизму провернуться до конца. Связистов решили не трогать, не зная наверняка, в какой момент к ним подключены операторы.
В кабинете командира части Глеб задерживаться не стал, лишь сделал короткий звонок, набрав номер по памяти. Перетерпев два безобразно длинных гудка, сказал:
– Началось.
И повесил трубку.
Он предпочел бы не ждать чекиста и отправиться в операторские немедленно, но тот отчего-то решил иначе. Пришлось подчиняться, коды доступа были только у Главко.
В кабинет заглянул старшина:
– Готовы двигаться дальше, товарищ капитан?
***
Две штурмовые группы одновременно на двух лифтах поднялись на двести этажей, к следующему расположению части. Одновременно миновали камеры дезинфекции и с той же синхронностью, рассчитанной до секунды, без всякого сопротивления разоружили бойцов на КПП. Дежурные не успели толком сообразить, что происходит, нападения людей в черных противогазах там никто не ждал.
Пока лифты везли еще две группы, люди Рудика заняли арсенал и перекрыли выходы к санчасти и стрельбищу.
Второй взвод только-только выбрался на зачистки – а какие-то отряды, если Баллон все верно понял, и на облаву, – и у первого была пара часов перед отбоем на водные процедуры, прием пищи и личное время.
Несколько человек, рассевшись на кроватях посреди пустой казармы, шлепали об тумбочку костями домино. За дверью общей душевой шумела вода. Растерянных бойцов хватали за руки и вытаскивали из-под горячих струй, позволяя лишь прикрыться на ходу полотенцем. Пол в казарме быстро покрылся мокрыми следами босых ступней.
Другие ликвидаторы лежали в процедурной. Чугун уже собирался за лодыжки тащить их от мониторов, но Глеб его остановил. Говорят, нельзя будить лунатиков. Что будет с психикой тех, перед кем на середине прервали гипнофильм, проверять не хотелось. Поэтому они дождались, пока погаснут экраны, и только после этого, осторожно придерживая, начали выводить осоловевших от процедур и ничего не соображающих бойцов.
Саму «промывочную», как прозвал ее Глеб, забросали пенобетонными гранатами, решив не тратить на нее время.
Старшина приказал еще раз обыскать каждое помещение и каждый угол. Командира роты в расположении не было, кто-то из местных «стариков» пояснил, что тот лично взялся проконтролировать ход облавы. Связиста, как и в прошлый раз, заперли на посту – перед этим Глеб успел взглянуть на табло, – а вот его сменщика застали в туалете. Пришлось вырубить без лишнего шума, к потерявшим сознание оператора не подключить.
Старшина снял противогаз и обратился к разогнанным по койкам бойцам чужой роты:
– Товарищи!
Несмотря на то что их, уставших и полуголых, застали врасплох и окружили с автоматами в руках, смотрели они без ненависти и страха. Недоумение – вот и все, что читалось на их лицах.
– Бойцы! – повторил старшина и, резко смутившись собственной официальности, откашлялся в кулак. – Мужики. Дело дрянь, и дрянь уже давно. Возможно, оно было дрянью всегда. Я, если кто не в курсе, старшина первой роты… моя фамилия Фролов. Руководит операцией по наведению новых порядков капитан Глеб Самойлов. А теперь слушайте…
Глебу не пришлось ничего добавлять, старшина на поверку отлично владел не только языком кулаков и прекрасно справлялся сам. Пока он говорил, Баллон с несколькими «стариками» по очереди вязали слушателей. Глеб запоздало подумал, что ремней и веревок на всех не хватит, кого-то придется запирать в столовой.
– Слово даю, это все для вашей безопасности, – заверил старшина. Ему самому эта часть плана не нравилась категорически, но оставлять за спиной столько внушаемых было нельзя. – Главное, помните: если почувствуете оператора, сопротивляйтесь. Не слушайте его и не верьте…
Пока все складывалось как нельзя лучше. За неполные сорок минут они почти целиком захватили власть над одной ротой и парализовали половину другой, и все без единого выстрела! Удача эта походила на рафинад: сладкая и обманчиво твердая на вид, но всего одна протечка, случайная пробоина – и растворится без следа.
Глеб повел плечами, стараясь хоть немного сбросить напряжение, усмирить электричество, бегущее по позвоночнику, и посмотрел на часы. Затем кивнул старшине: «дальше вы сами».
Следующую встречу он не мог пропустить.
Олег Сергеевич нервничал. Неприятный, позабытый зуд, железная стружка под кожей.
Странно. Когда стрелял в человека со ржавым голосом, не нервничал. И пока выдумывал весь этот план тоже. А сейчас вон оно как, вспотел весь, хоть кожанку снимай.
Гаврила с Хохлом молча заняли позиции по обе стороны от лифта, чтобы в случае чего залить кабину перекрестным огнем. Багдасар долго не хотел давать своих лучших людей, но те вызвались сами. С операторами у них были открытые счеты.
Лифт приехал практически бесшумно, и, едва створки начали плавно раздвигаться, пальцы Олега Сергеевича срослись с Токарем за пазухой.
– Свои, – сказал Глеб, поднимая руку с черным противогазом.
Предвкушение подсвечивало его лицо изнутри, да и в целом выглядел он достаточно бодрым. Не таким потасканным, каким чекист его запомнил. Дурацкая улыбка тоже никуда не делась.
Пружины внутри Олега Сергеевича слегка расслабились, и он удовлетворенно кивнул. Когда лифт закрылся, в кабине их стало уже четверо.
– Немного покатаемся, – сообщил Олег Сергеевич. – Коды сработают только между конкретными распределителями. Выяснять, между какими, придется методом тыка.
– Кажется, я могу сэкономить нам время, – сказал Глеб. – В твоем килоблоке решили перестраховаться и подключить операторские к общим табло.
Олег Сергеевич и сам не раз задумывался над полезностью такого решения. Положим, операторы из своих ванн могут услышать звуки сирены снаружи и позвать ликвидаторов. Но что, если, несмотря на все профилактические работы, динамики однажды не включатся? Хуже всего, только страшный прецедент мог указать все просчеты перемудренной системы безопасности: какой смысл в секретном объекте, если о нем не знают те, кто должен его защищать?
Сколько ни старайся, а слишком многое в Гигахруще продолжит работать через жопу, пока эта самая жопа не отвалится.
Следуя подсказке Глеба, Олег Сергеевич остановил лифт между девятым и десятым распределителями и ввел на панели одну из комбинаций. И сразу угадал. Кабина завибрировала, но не сдвинулась с места. На миг заложило уши. Двери разъехались, открывая вид на яркое помещение, выложенное плиткой, и на знакомые ванны с керамическими крышками. Трубки и провода росли из них так густо, что казались футуристичной кровеносной системой какого-то механического чудовища.
– Здравствуйте, девочки, – шепнул Хохол, и нога в ногу они с Гаврилой покинули лифт, вскинув автоматы.
Двери закрылись, капитан с чекистом остались одни.
Пока они спускались к следующей «грани» где-то между первым и вторым распределителем, Олега Сергеевича посетила тоскливая мысль: если даже операторским, лежащим в иной плоскости, нужны датчики, ликвидаторы и зачистки… Существует ли хоть какая-нибудь реальность, измерение, далекий вектор, куда Самосбор бы не проник?
На этот раз подобрать код удалось с только с третьей попытки.
Мужчина в белом халате – сотрудник, как прозвал его про себя Олег Сергеевич, – обернулся на звук прибывшего лифта, и лицо его удивленно вытянулось.
Он раскрыл было рот, но ничего не успел сказать, Глеб подскочил к нему и двинул прикладом в лоб. Голова сотрудника запрокинулась так далеко, что, казалось, его острый подбородок вот-вот достигнет потолка; громко щелкнули шейные позвонки, а может, и черепная коробка, и он с размаху рухнул затылком о плитку. Планшет с бумагами вылетел из его рук, по лицу текла кровь.
– Тише, Самойлов, – укоризненно произнес Олег Сергеевич. – Ты так всех раньше времени поубиваешь.
Он быстрым шагом пересек операторскую между двумя рядами ванн – по шесть в каждом – и нырнул в боковой коридор. Серьезной охраны здесь ждать не приходилось, но курок пистолета чекист все равно отвел до упора.
Вернулся через несколько минут, волоча еще одного сотрудника за шкирку, метким пинком в сухожилия поставил его на колени, велев держать руки на затылке. Сообщил:
– Больше никого.
Глеб несильно ткнул пленника в щеку дулом автомата.
– Ты у нас кто, научный сотрудник? Кандидат? На меня смотри! Мозгов много? Вот я тебе сейчас их вышибу, и проверим. Или поможешь нам? Говори, как отключить операторов. Ну!
Сотрудник не замечал темной стали у своего лица, бездыханное тело у лифта захватило его внимание целиком. Он часто моргал, будто рассчитывая сменить кадр быстрым движением век, смахнуть ресницами пугающую картинку.
Олег Сергеевич смотрел на его дрожащие губы и думал: сколько же тебе циклов, двадцать пять? Кто вас нанимает, где готовят? Молодежь полна смелости и сил, ее руками и умом строится коммунистическое будущее Гигахруща, но те ли головы направляют эти руки и ум?
Странное место, и вопросы здесь приходят странные. Еще не так давно Олег Сергеевич подобного за собой не замечал.
– Я бы пригрозил, что прострелю тебе ногу, вот только у меня Ералаш. Он, можешь себе представить, не ПРОстреливает, он ОТстреливает. Поговори со мной, это всяко веселее, чем истекать кровью на холодном полу.
Зазвонил телефон – черная коробка на стене. Чекист жестом велел Глебу умолкнуть и снял трубку.
– Говори.
– Олег Сергеич, докладывает Гаврила. Нам тут умники говорят, что если достать операторов из их, э-э-э… вместилищ, они не выживут. Действуем, как задумывали, или…
Олег Сергеевич прикрыл трубку ладонью и повернулся к сотруднику.
– Это правда? Эй, Самойлов, врежь ему. Если отключить операторов, они умрут?
Паренек, чей халат еще недавно был таким белым, что резал глаз, а теперь потемнел от мочи, продолжал смотреть сквозь Глеба отрешенным взглядом даже после звонкой оплеухи. Только когда капитан замахнулся кулаком, метя ему в ухо, влажные от слез губы разомкнулись:
– Их организмы сами… сами уже не смогут…
Олег Сергеевич с шумом втянул в себя воздух и убрал ладонь.
– Ничего не предпринимать. Ждать распоряжений.
– И что это значит? – спросил Глеб, когда трубка грохнула о рычаг.
– Мы собирались отключить их, а не убивать.
Капитан недоуменно уставился на чекиста.
– Это дети, Самойлов, – терпеливо пояснил тот. – Такие же дети, как и мальчишки, которым промывают мозги в Корпусе. У них нету выбора.
– Что ты… Дети? Какие они тебе дети? Ты же прекрасно знаешь, что там ничего не осталось от детей!.. Лицемерная ты сука, тебе же плевать и на них, и на парней, что сейчас шею ради тебя подставляют. Что ты задумал на самом деле?
Олег Сергеевич не спеша прошелся до одной из ванн, присел на край крышки, задевая спиной провода. Достал пачку папирос. Портсигар пришлось отдать Багдасару – тот давно на него облизывался. Какая-никакая, а благодарность.
Рация на груди Глеба зашипела:
– Фролов вызывает Самойлова, прием.
Олег Сергеевич с любопытством отметил, что на скрытых этажах есть связь, равно как и остальные коммуникации: электричество, канализация, вода. Интересно, как оно здесь все устроено.
– Докладывай, старшина, – откликнулся Глеб.
– Нас раскрыли. В третьей роте поначалу все шло гладко, а потом обо всем пронюхали операторы. Эти суки! Они бросали на нас безоружных. Кто-то пытался ослушаться, но… нам пришлось стрелять. Баллон заперся в оружейке, его там натурально обложили, без понятия, что у него в башке в тот момент стукнуло, и он подорвал себя вместе со всем припасом. Не знаю, сколько там было топлива и взрывчатки, но несколько стен на хер посносило. Пламя вытеснило нас с этажа, есть потери.
– К вам пытались подключиться?
– Да. Мы их слышим, но можем не подчиняться.
Глеб помолчал секунду, до хруста сжимая челюсть, и под цепким взглядом чекиста вновь втопил кнопку рации:
– Реактор важнее всего. Подтверди, что понял, прием.
– Так точно. Чугун и Рудик со своими отрядами уже там, выдвигаемся к ним.
– Принято. Конец связи.
Сотрудник, до сих пор стоявший на коленях с руками за головой, казалось, впал в транс. О нем все забыли. Олег Сергеевич курил, наблюдая сквозь папиросный дым за беспокойным мельтешением Глеба.
– Ты слышал!
– Не суетись, Самойлов. Пускай сначала займут реактор, а там будем решать.
– Ты слышал! – рявкнул Глеб. И тут же заговорил тихо и заискивающе, будто разъясняя нерадивому ребенку: – Сейчас штурмовые группы всего килоблока возвращаются с зачисток, чтобы стрелять в моих парней. И их ведут операторы, вот эти самые дети, о которых ты говоришь. И если операторы по-прежнему могут подключиться к Фролову и другим, то они могут видеть все их перемещения, а значит, ни о каком тактическом преимуществе речи не идет. И как ты им предлагаешь брать реактор?
Улыбка его была совершенно безумной.
– Если они его не возьмут, а мы здесь всех поубиваем, то останемся с голой жопой, – ответил чекист с непроницаемым лицом. – Нас рано или поздно задушат числом. Нам не обойтись без сильных карт в колоде, и заложники – одна из них.
– Хороши заложники, которые прямо сейчас могут… – Глеб резко поморщился и надавил двумя пальцами себе на висок.
– Оператор? – заинтригованный Олег Сергеевич подался вперед. – Он пробует к тебе подключиться? Ну так давай передадим ему послание.
Чекист заглянул капитану в лицо.
– Если не перестанете мешать нашим людям – умрете.
Глеб покачал головой.
– Ты забыл мои слова? Они не заложники и уже давно не дети, просто антенны! Ты не можешь ничего себе с ними выторговать, ими пожертвуют без колебаний!
Олег Сергеевич считал иначе. Дети с потенциалом оператора – огромная редкость. Будь они не важны, никто бы не тратил столько ресурсов, не заморачивался со всеми этими скрытыми реальностями и плоскостями. Нет, дуло у виска телепата – сильнейший козырь, сколько бы капитан здесь ни истерил.
Глеб тем временем пнул сотрудника меж лопаток, и тот повалился лицом вперед, в последний момент успевая выставить руки, чтобы не расквасить нос о решетку слива.
– Кто контролирует операторов? Как с ними связаться? У вас должен быть протокол на случай нештатной ситуации. Так вот эта – нештатная, мать твою!
Сотрудника била крупная дрожь, еще немного – и начал бы выстукивать дробь подбородком о плитку.
– Самойлов! – позвал Олег Сергеевич. – Я тебе повторяю еще раз: все идет по плану. Дождемся отчета с реактора.
– По твоему плану, – устало ответил капитан, и чекист впервые увидел, как улыбка сползает с его лица. – Ты ведь с самого начала все так и задумывал. Мы тебе были нужны только наделать шуму, привлечь внимание.
Он все еще держал автомат дулом в пол, но в его позе и положении рук что-то едва заметно поменялось, кевлар чуть сильнее натянулся в плечах.
– Не надо, Самойлов, – предупредил Олег Сергеевич.
Он не сдвинулся с места, держал пистолет на колене и видел, о чем думает Глеб. Как прикидывает, успеет ли вскинуть Ералаш и выстрелить первым. Не успеет – знал Олег Сергеевич, и в знании том не было ни пустоголовой бравады, ни слюнявого самохвальства. Голый факт.
Глеб, поборов себя, демонстративно поставил Ералаш на предохранитель.
– На хер тебя.
– На хер, – согласился Олег Сергеевич и прикурил вторую.
Капитана он прекрасно понимал, сам всю жизнь такой: когда все завертелось, понеслось и герма принятых решений отрезала пути к отступлению, когда вокруг свистят пули, а друзья истекают кровью, сложнее всего просто остановиться и ждать. Кажется, что сердце не простит такого проступка, загонит себя до смерти.
Капитану еще предстоит выучить, что порой в ожидании нет ничего плохого. Хуже, когда ждать нечего.
Олег Сергеевич не успел покончить с папиросой, когда раздалась телефонная трель. Глеб обернулся с таким видом, будто слышал этот звук впервые. Чекист прошел мимо него и снял трубку.
В трубке молчали. Дело было не в разрыве соединения и не в неисправном динамике, Олег Сергеевич не слышал даже дыхания на той стороне, но какой-то неназванной, крошечной частью мозга, полноценно развитой, пожалуй, только у операторов, он догадывался, что в трубке именно молчат, и молчат специально.
– Слушаю.
– Олег Сергеевич? – Незнакомый, шершавый голос.
– Кто говорит?
– Поначалу я хотел поинтересоваться, не наделали ли вы глупостей. Но, согласитесь, странный вопрос. В глупостях вы увязли по самую макушку. Поэтому я спрашиваю: не успели ли вы совершить непоправимое?
Олег Сергеевич покосился на ванны за спиной у Самойлова.
– Если речь об операторах, то они живы. Пока.
– Хорошо. Необходимо встретиться, с вами хотят пообщаться.
– Встретиться где?
Ответ для него был очевиден еще до того, как пронесся по телефонному кабелю и перепрыгнул с одной плоскости реальности на другую. Очевиден с самого начала, едва зазвонил телефон.
– Вас хотят видеть в Центре.
Он приоткрыл глаза и тотчас зажмурился обратно – солнце било прямо по зрачкам, метко целило. Хотелось забраться с головой под подушку и покемарить еще часок, но нет, пора вставать.
Сел, откидывая одеяло, потянулся – суставы щелкали по очереди, как на перекличке. Опустил ноги на согретый солнцем линолеум.
Комната казалась одновременно знакомой и чужой. Обои в полоску, пол в ромбах, календарь с улыбчивой колхозницей на стене, пепельница на подоконнике… Будто всякий раз ему приходилось привыкать к обстановке заново.
Он неторопливо умылся в раковине, засыпал кофе в турку и поставил на огонь. Помешать немного, вдыхая ароматное тепло из медного жерла, и только потом залить водой. Убавить пламя так, чтобы синие язычки едва выглядывали из конфорочных отверстий.
Пока варится, решил покурить. Распахнул окно, впуская сухой воздух с запахом асфальта. День стоял в самом разгаре. Взгляд зашарил по комнате в поисках часов. Сколько же он спал? У будильника на прикроватной тумбочке не оказалось стрелок, а у настенных еще и циферблат пустовал – ни одной цифры или деления.
Обдумывая эту странность, затянулся «Герцеговиной».
Из окна, куда ни глянь, – высотки. Серые лабиринты крыш, а над ними желтые клювастые краны на фоне чистого неба. Много, попробуй сосчитай. Блестят стекла в крохотных кабинках, нагруженные стрелы движутся медленно, величественно, можно сказать, плывут, рассекая атмосферу, а опора под ними – целый мир.
Далеко внизу, во дворе, на карусели кружились дети. Тоже крохотные. Ему вдруг остро захотелось позвать их, выкрикнуть что угодно, какую-нибудь ерунду, чтобы они непременно его услышали и посмотрели наверх. Но он не решился. Детский смех взлетал вместе с голубями, облюбовавшими козырьки подъездов, и лишние звуки там были ни к чему.
За спиной хлопнула дверь, это пришел доктор.
Одним ловким жестом, по-хозяйски, он придвинул к себе стул и уселся, вытянув ноги и заложив руки в карманы халата. Четыре пальца внутрь, большой снаружи. Из подмышки торчала синяя папка из лакированного картона, которую он всюду таскал с собой.
– Ну-с, – сказал доктор и взглядом пригласил занять место напротив.
Дима докурил и устроился за другим концом стола, спиной к окну. Потянулся почесать за ухом и ощутил под пальцами тугую повязку. Когда ему забинтовали голову?
– Кофе будете? – спросил на автомате.
Бородку доктор носил аккуратную, профессорскую, клинышком. Седина и широкая лысина придавали его виду налет консервативной интеллигентности, но в остальном лицо его казалось корявым и непропорциональным, будто собранным наспех и без разметки: глаза чуть ниже, чем следовало бы; нос слишком большой и смотрит куда-то не туда, губы одна сильно тоньше другой, подбородок чрезмерно выпячен. Неприятное лицо.
Лишь взгляд его был умным и самую малость сострадающим.
– А у вас есть кофе? – поинтересовался доктор, вскинув брови.
Он что, не слышит запах?
Дима повернулся проверить, как там турка, и в этот миг сам почувствовал себя на карусели. Голова закружилась до тошноты.
Турка исчезла. Пропала вместе с плитой и всем скромным гарнитуром его кухоньки. Осталась лишь раковина, кособокая, в ржавых потеках, совсем не та, где он умывался. Сгинули в круговерти колхозница и обои в полоску, их сменила бугристая краска неопределенного цвета; на месте линолеума проступил бетон. Крепче сжались челюсти перекрытий, стены прессом смяли пространство в концентрированную тесноту, вся комната заметно потеряла в объеме.
Последним изменился свет, омертвел и наэлектризовался. Дима не стал оборачиваться – знал, что нет там никаких окон, неба и кранов. Такого попросту не бывает в Гигахруще.
– Дмитрий?
– Я думал, у вас есть. Я бы не отказался от кофе…
Он не услышал собственного голоса, так заложило уши.
Доктор раскрыл папку, перелистнул несколько страниц, слюнявя пальцы.
– Так-с, продолжим. Вы рассказывали о девочке. Как она выглядела?
Когда он успел рассказать?
– Худая. Черные волосы. Длинные. Больше ничего не помню, я не видел ее лица.
Дима говорил урывками, стараясь смотреть в одну точку и надеясь, что помещение больше не начнет болтать, как во время
– Только когда оказались в той комнате, в своем подсознании, верно? Но самого тела вы не видели?
– Нет. Тела сожгли ликвидаторы.
Доктор колупнул ногтем краешек стола.
– Давайте подведем, так сказать, промежуточную черту. Каким-то образом слизь стала носителем для разума оператора. А вы после контакта со слизью…
– Нет, – вяло запротестовал Дима. – Я был в противогазе, в защите… Слизь меня не касалась. Только…
– Телепатически? – подсказал доктор. – Раз вы настаиваете…
Он вынул из папки два снимка шириною в лист для печатной машинки и выложил перед Димой на стол. Там, в мешанине серых оттенков, застыло нечто мясисто-студенистое.
– Мозг. Ваш мозг, Дмитрий. Присмотритесь повнимательней.
Знать бы еще, откуда эта
– Обратите внимание на эти червоточины. Видите, как их много в каждой зоне? Такие поражения мозга характерны для всех зараженных слизью. Вот только к этому моменту, в отличие от вас, они теряют все когнитивные функции. Ваш случай уникален, Дмитрий, проигнорировать его будет в высшей мере безответственно по отношению к науке, слышите? Поэтому мы рассчитываем на вашу всестороннюю помощь. Кроме вашего мозга, мы не нашли никаких следов попадания слизи к вам в организм, и если вы утверждаете, что не припоминаете ничего подобного…
Доктор сделал паузу, а Дима спустился мыслями в подвал, где он барахтался в дерьме и слизи, задыхался с неработающими фильтрами. Снимал ли он противогаз хоть на секунду? Даже если нет, какова вероятность, что ни одна капля не отыскала себе дорогу под резину и кевлар?
Дима отрицательно дернул головой.
– Тогда напрашивается следующее предположение. Слизь, при всех своих необычных свойствах, не лучшее вместилище для разума, так почему бы оператору не пожелать это самое вместилище сменить? Это объяснило бы, как он смог контролировать вас на расстоянии без… гхм, назовем это «ванной» в качестве усилителя.
– Наша связь оборвалась, – ответил Дима, пока внутри медленно рвалась другая: его с реальностью. – Все ответы вы должны искать в подвале.
Доктор невозмутимо продолжал ковырять угол стола.
– Уверены? Не замечаете чьего-нибудь… присутствия?
Серое и студенистое на снимках. Чье оно теперь на самом деле?
– Вы запомните главное, Дмитрий. Все мы здесь, чтобы вам помочь. И ничто так не поспособствует вашему выздоровлению, как ваша откровенность.
Здесь – это в НИИ Слизи. Еще одна
– Оператор! Ты здесь, оператор? – В темноте, накрывшись одеялом с головой.
Ответа не было. Доктор явно преувеличивал способности девочки из подвала. И все-таки нечто поменялось в самом Диме, он чувствовал это так же остро, как многие чувствуют уходящую молодость, угасание любви или подступающую болезнь. Просто пока не мог это объяснить.
…Ему делали уколы. В плечи, бедра, ягодицы и живот. Удивительно, но боль от самых толстых и жутких на вид инъекторов из блестящей стали удавалось перетерпеть по-мужски, но их меньшие, тонкие собратья из пластика обжигали до слез, будто закачивая под кожу кипящую смолу. После одних уколов у Димы немели конечности и кружилась голова, после других бросало в жар, а после третьих клонило в дурманный сон. Дважды он терял сознание.
И почти всегда шумело в ушах.
***
– Я принес вам кофе.
Доктор поставил кружку на стол. Дима осторожно в нее заглянул, еще не зная, к чему готовиться.
– Да не бойтесь вы, ничего там не подмешано. Пейте, пока не остыл.
Пока Дима смаковал жидкую горечь из кружки, доктор принял на стуле привычную позу, вытянув ноги.
– Ну-с. В прошлый раз, когда я только вошел, вы стояли лицом к самой стене. Жестом будто потушили папиросу… Кстати, вам хочется курить? Вы говорите, не стесняйтесь, можем организовать.
– Нет. Спасибо.
– Затем вы предложили мне кофе. Сделали вид, что не предлагали, но я все понял. Не стал тогда спрашивать, решил понаблюдать. Мы уже не раз замечали за вами подобные состояния, но лично зафиксировать ваш переход от сна к яви мне удалось впервые. Давно вы страдаете лунатизмом?
Давно… Какое неопределенное слово. Да-авно. Да-а-а-авно-о-о-о… Его можно растягивать до бесконечности, только бы хватило воздуха в легких.
Как давно он здесь? Поезд со взрывчаткой, потом уколы. В Диминой памяти не сохранилось промежутков.
– Не знаю… не помню.
– Вам снился кофе, это очевидно. Вот я и решил, что он поможет вам вспомнить что-то еще из ваших видений. Какие-то подробности.
Солнце, небо, голуби. Странные слова, чужеродная
Не тем ли, что дует снаружи?
– Каким Гигахрущ был до? – спросил Дима. От кофе в желудке стало горячо, но остальное тело бил озноб. Наверное, от уколов.
– До чего, позвольте уточнить?
– До того как все забыли, где выход. Каким он был, когда его только начинали строить?
Доктор едва заметно изменился в лице и через плечо покосился на дверь. Колупнул столешницу двумя пальцами, спросил вполголоса:
– И кто же, по-вашему, его построил?
Дима умолк, до него только сейчас дошло, какой опасный затеялся разговор. Признать, что Гигахрущ построила Партия, значило взвалить на нее ответственность за все, к чему это привело. Предположить, что его мог построить кто-то другой, значило наделить этого кого-то силой и властью над народом не меньшей, а то и большей, чем у самой Партии.
Гигахрущ существовал не всегда – кто-то ставит под сомнение и это. Кто заложил фундамент? Нет, подобные вопросы их давно отучили задавать.
Доктор в ответ на молчание удовлетворенно кивнул.
– Дмитрий, давайте договоримся, что разговор, ради нашего общего блага, все-таки буду вести я. Вернемся к первоначальному вопросу: что вам снилось?
Нет, он не бежал от темы, тогда Дима бы его понял. Разочаровало, что доктор попросту не знал ответа, несмотря на свой халат, образование и профессорскую бородку клинышком. Никто в НИИ не знал.
А еще Дима твердо решил не пересказывать доктору свое видение, побоялся, что ему не хватит одних только слов. Как описать небо тому, кто видел только потолок?
***
В какие-то смены он получал всего один укол, а в какие-то сразу десять. Ходил в синяках. Люди в непроницаемых масках химзащиты каждые два часа измеряли ему давление, температуру и пульс. Они почти не говорили с ним, и, не видя выражения их лиц, никак не выходило распознать, кто он для них: подопытная кукла или «пациент», как не прекращал уверять доктор.
Судороги ломали тело. Гул все чаще раскалывал голову, задерживался все дольше, дробился на частоты. Дима будто растворялся среди эфира, одновременно принимающего сигналы от сотен, тысяч радиостанций.
Голоса. Это были они, пусть он и не различал их по отдельности.
В редкие смены, когда уколов делали меньше, его водили на обследования. Сажали в кресло с высокой спинкой, надевали мягкую шапочку с электродами и заставляли смотреть в трубу. Там, за стеклом, в прямоугольном окошке света размером с марку, мелькали картинки. Поначалу простые фигуры: квадраты, треугольники, кубы; затем палитры с цветами, всегда яркими и контрастными. Дальше следовали изображения посложнее: детские кубики с буквами, старое кресло-качалка, пластиковая кукла с жесткой щеткой химозно-рыжих волос.
Ему надевали наушники, громоздкие и неудобные, утяжеленные медными пластинами, прилегающими к вискам. Провода от пластин тянулись к приборам, у чьих мониторов собиралось не меньше пяти ученых – все в масках и защитных костюмах.
Белый шум в наушниках сменялся оглушительными звуками сирены, на смену ей звенящей струйкой вливались незатейливые мелодии, а когда инструменты вступали в полную силу, громыхал популярный гимн. Дима слушал с усталостью и безразличием, все это лучше, чем болезненные инъекции и жужжание голосов в голове. Лишь однажды у него перехватило дыхание.
Музыка стихла, и тягучий женский голос пропел:
Он не знал, как правильно называется все происходящее, но догадаться, зачем это устроено, было несложно.
Они пытались ее разбудить.
***
– Пожалуйста… Не нужно больше уколов. Я не выдержу.
Дима сидел на кровати, ощупывая голову беспокойными пальцами, словно пытался отыскать невидимый переключатель. Голоса в последние смены совсем не желали замолкать.
Доктор сидел за столом и что-то записывал в свою папку.
– Дмитрий, мы уже это обсуждали. Для восстановления всех функций вашего мозга необходимо пройти полный курс препаратов…
– И что же вы пытаетесь стимулировать? – спросил Дима, обхватив шею.
Доктор оторвался от своих записей и внимательно посмотрел на него.
– А я ничего не говорил о стимуляции. С чего вы…
– Стимулировать так же, как стимулировали операторов слизью? Это ведь ваша разработка. Вы залили детей дрянью Самосбора!
– Дмитрий, тише…
– Все здесь носят защиту, кроме вас, сложно не заметить. Потому что вы не полноценный сотрудник, вы ссыльный. Партия не привыкла разбрасываться выдающимися умами, только поэтому вас не поставили к стене после вашей неудачи. Но и терпеть тех, кто ее подвел, против ее правил. Вас сослали сюда, на этажи к зараженным, чтобы вы могли приносить еще хоть какую-то пользу, пока однажды всего капля от объекта ваших исследований не доберется до вашего собственного мозга. Вы такой же пленник, как и я.
Взволнованное лицо доктора стало еще неприятнее. Он глубоко вдохнул, пытаясь не выдать своего смятения, но не преуспел. Глаза выдали.
– Это
Дима задумался. Они никогда к нему не обращались, совсем нет, они будто и не догадывались о его присутствии. Все, что они говорили, предназначалось другим ушам. Он вообще не должен их слышать!
В мешке копошился кто-то другой.
Доктор оглядывался на дверь. Там его ждали. Вероятно, внимательно следили за ходом беседы, приложив ухо к металлической обшивке.
В этот раз его взгляд задержался на двери куда дольше.
– И вы не пленник, спешу напомнить. – Доктор утер лоб и вернулся на стул. – Вы пациент.
– То есть я могу уйти?
– После полного выздоровления – как пожелаете!
Это было ложью.
Проснулся от скрипа за окном. Сходил поставить турку. Пришлось повозиться с конфоркой, огненное кольцо постоянно норовило затухнуть. Кофе пах плесневелыми сухарями.
Пока закипает – покурить.
Обои сморщились и отошли в нескольких местах, в клетках календаря зияла пустота. Под суровым взглядом колхозницы становилось неуютно.
Краска на подоконнике пошла волдырями. Рама поддалась не сразу, распахнулась с грохотом рухнувшего серванта, задребезжало стекло. Во рту загорчила «Герцеговина».
Высотка напротив вытянулась так, что и крыш уже не видно, закрыла собой и горизонт, и краны. Солнце пропало. Он высунулся из окна, чтобы увидеть полоску серой хмари, зажатой между зданиями. Небо будто поднялось выше обычного, специально отодвинулось от напирающего бетона.
Внизу скрипела карусель, резала меланхолией тишину. Дети застыли в странных позах, как если бы играли в «море волнуется раз», но некому было коснуться и оживить эти безмолвные фигуры. Карусель вращалась сама по себе.
Он почти решился окликнуть их, перегнувшись через подоконник, как закружилась голова, и он с размаху врезался лбом в оштукатуренную стену.
Боль помогла проснуться по-настоящему.
***
Если один из участков мозга поврежден, другие могут частично взять его функции на себя. И наоборот: если отмирает функция, за которую ответственен этот участок, он занимает себя другими задачами. Мозг не любит простаивать.
Операторов погружают в сенсорную депривацию, чтобы отсечь лишнее и усилить сигнал. Так настраиваются биологические антенны.
Снова
Уколов поубавилось. Вместо них на Диму надевали специальную маску, чтобы он не мог ни видеть, ни слышать – силиконовые затычки в ушах, черный непроницаемый пластик перед глазами – только дышать через изогнутую трубку.
Затем его опускали в бак. Соли в воде хватало ровно настолько, чтобы не давать ему коснуться дна, но и не качать его, как поплавок, на поверхности. Температура раствора тщательно контролировалась и совпадала с температурой его тела.
Какое-то время Дима пытался сосредоточится на стуке своего сердца и бое крови в ушах, но этого было ничтожно мало. Рассудок, не зная, за что зацепиться, соскальзывал куда-то в расширяющееся пространство. Тишина и темнота становились тесными вопреки всем законам логики, мозг, оголодавший по контакту с миром быстрее, чем может изголодаться по кислороду, отчаянно искал новые тропы в самом себе.
Дима зависал в пустоте, в абсолютном ничто, пожирающем любую мысль.
В эфире.
«Ищите голос, который громче других, – инструктировал его доктор перед погружением. – Представьте, что кто-то стоит у них за спинами и шепчет им на ухо. Постарайтесь узнать о нем что-нибудь. Понятно?»
Дима кивал, хотя ничего ему понятно не было. Так искать самого громкого или того, кто шепчет?
В чистом эфире голоса звучали звонкими колокольчиками. Он по-прежнему не различал отдельных слов, зато отлично разграничивал их в пространстве. Чувствовал каждое из сотен направлений, тянущихся во все уголки Гигахруща. Знал, на сколько этажей надо спуститься или подняться, через какие килоблоки пройти, какими лифтами воспользоваться, чтобы найти каждую из ближайших антенн. Услышат ли они его, если он сам заговорит?
Среди этого хора собственные мысли казались неповоротливыми и ненужными. Доктор и его руководство, кем бы они ни были, пытались воспроизвести условия операторских… чтобы что? Найти того, кто отдает девочкам приказы? Получается, они сами не знают…
Дима решил во что бы то ни стало сохранить эту мысль, не дать ей затухнуть. Даже если это единственное, что ему удастся забрать с собой из бака.
Разве операторов сначала не сводят в их ванных с ума, отдавая на растерзание бессознательному, выжигая им мозги до состояния полуживого проводника?
Если подумать, он не так уж далек, он видел червоточины на снимках. Брат говорил, что все это место построено на безумии. Так чего удивляться, если выбрался таким из подвала?
…Время в баке растворяется вместе с телом, Дима и приблизительно не смог бы сказать, когда его вытащили. Пока его обтирали полотенцем, он пытался проложить мысленную черту между тем Гигахрущем, о котором знал всю жизнь, и тем, который увидел сейчас. Реальный мир резко контрастировал с эфиром, и контраст этот был не из приятных.
– Так-с, Дмитрий! Ну что же вы молчите? Заметили что-нибудь?
Дима не заметил.
***
И все же, чью жизнь он проживает в своих видениях? Кого-то из первых новоселов будущей Гигахрущевки? С обычными снами все просто: они кажутся реальными и осязаемыми лишь в моменте, но после пробуждения иллюзия обязательно развеивается.
Вот только не развеивалась, хоть убей. Как и не просыпался вовсе.
Этот сон был другим.
Знакомая картинка: их кухня, мать у плиты разливает по стаканам кипяток; на табурете Серега с папиросой в зубах, голова его запрокинута, чтобы окровавленные комочки ваты не выпали из носа; Алина с линейкой измеряет длину платья – не слишком ли коротко подшила.
Впрочем, и не картинка вовсе. Время на кухне замерло для всех, кроме Димы.
Он обошел их по кругу одного за другим. Касался лбом их плеч и подолгу стоял, беззвучно глотая слезы. Казалось, минула целая вечность с того момента, как он вот так мог почувствовать тепло матери. Сон вобрал в себя все детали, позволяя рассмотреть каждый волосок в щетине брата, вдохнуть запах Алининых волос.
Дима отлично помнил эту смену. Сереге разбили нос на распределителе за место в очереди, и мать едва отговорила Диму идти искать виновников и восстанавливать справедливость. Кипятила чайник, хотя никто ее об этом не просил – горячая вода никому не полезла бы в горло. Полина тянула время: пока чайник грелся, братья остывали. Тогда они впервые заметили, как она налегает на свои успокоительные капли, и никуда не пошли. Нервы близких порой важнее справедливости.
А вот Алина с платьем промахнулась и открыла колени на полтора сантиметра больше положенного, уже завтра она схлопочет очередной выговор на производстве. Ей урежут паек, и Диме придется делиться с ней биоконцентратом до конца квартала.
Но это же нечестно! Отчего даже подсознание выбирает мучить его, не дает оживить самых дорогих ему людей, увидеть их улыбку, обняться по-настоящему… Дурацкий, дурацкий сон!
Разве что мозги его затеяли все это не ради ностальгии.
В темной прихожей лежала полоска света из приоткрытой спальни. Диме не хотелось покидать кухню, пусть и застывшую в безмолвии. Оставлять тех, по кому так скучал. Он боялся, что, если уйдет, по непредсказуемой логике снов не сможет вернуться.
Но не хватило сил противиться смутному провидению, влекущему за собой. Где-то здесь ждала его
Их комната выглядела так же, как он и запомнил. Даже пыль за настольной лампой никуда не делась. В изголовье своей кровати Дима увидел книгу: зеленая обложка, сбитые углы; краска слезла с букв, и название возможно прочесть только по едва заметному тиснению.
«Общая теория изобетона».
Откуда у них взялась эта заумная книга, Дима никогда и не задумывался. Стояла, циклами, забытая рядом с учебником по сопромату, коммунистическим манифестом Маркса и патриотическими виршами, одобренными Культотделом пропаганды Гигахруща.
В детстве они с Серегой брали увесистый зеленый томик, чтобы пофантазировать о забавных закорючках в формулах или посмеяться от незнакомых слов. «Трансцендентально», «репликация»… Пролистывали от начала в конец, представляя себя важными учеными какого-нибудь НИИ с верхних этажей.
Дима открыл книгу. Все главы на месте. Интересно, будет ли его мозг додумывать содержание или он действительно видит то, что попало ему на сетчатку много циклов назад? Дима где-то слышал, что из памяти вообще ничего не пропадает, даже то, что кажется забытым, лишь оседает на темном дне подсознания, придавленное грудой нового опыта.
Слышал от кого? Как теперь отличить собственные знания от вездесущей
Дима придвинулся ближе к лампе и принялся читать.
Доктор становился все изобретательнее в своих запросах.
– Представьте, что операторы читают с бумажки. Попробуйте рассмотреть ее. А еще лучше, попробуйте рассмотреть тех, кто им эти бумажки дает.
Диму «купали», как лаборанты прозвали это между собой, все чаще, но без видимых результатов. Зато теперь голоса не донимали его, как прежде. Стоило ему вылезти из бака, и усилием воли получалось отключить их, как выключают надоевшее радио.
Как выяснилось, не одни они занимали эфир. Сенсорное голодание довело Диму до того, что он начал различать вибрации. Особые, трудноуловимые, они не были колебанием воздуха или поверхностей, не определялись слухом или чувствительностью кожи. Он вообще сомневался, что у человека существует орган, предназначенный для их восприятия.
Тем не менее они были повсюду: в коридоре за стеной, этажами выше и ниже. Они перемещались по лестничным клеткам и лифтовым шахтам.
Догадка не заставила себя долго ждать: вибрировали люди.
***
Слишком много теории. Гипотез, предположений.
И все же Дима вынес одно занимательное – если так можно говорить о почерпнутом из приснившейся книги. Оно никак не шло у него из головы.
Некий академик Смирнов пришел к выводу, что именно изобетон стал когда-то причиной бесконтрольного самовоспроизведения блоков. Иными словами, являл собой ключ к началу Гигахруща.
А значит, однажды может обернуться ключом к его концу.
– Так-с, ну и как там дела с моими мозгами?
Вытянув ноги и спрятав руки в карманы – четыре пальца внутрь, один снаружи, – Дима ждал, пока доктор закончит листать синюю папку. После уколов боль не давала присесть, клонило в сон. Хорошо хоть, с «купаниями» сделали перерыв.
Доктор поднял на Диму глаза и слегка нахмурился.
– Вы что же, дразнитесь?
– Нет, что вы, я… – Дима опомнился и принял привычную позу. – Извините.
Он и сам не смог бы объяснить свое поведение. Это все уколы. Из-за них голова как чужая.
– Как ни странно, ваше состояние стабильно, – сообщил доктор, все еще поглядывая с подозрением. – То, что мы приняли за гибель клеток, характерную для всех зараженных, вероятно оказалось… трансформацией. Но природа этих изменений, сам механизм нам до сих пор непонятен. Беспокоит меня другое: в прошлый раз я просил вас фиксировать на бумаге все необычные мысли, которые вас посещают, все странности, которые вам удалось подслушать. И вы записали всего одно слово… – Он послюнявил палец и отыскал нужную страницу. – «Солнце». Можете пояснить, откуда оно взялось?
Дима сильнее сгорбился на стуле, во рту загустела и скисла слюна.
– Не уверен, – ответил он уклончиво. – Пожалуй, я слишком часто думаю, помнит ли еще хоть кто-нибудь времена до Хруща. Вот оно и пришло.
Доктор захлопнул папку и укоризненно покачал головой.
– Опять вы за свое. И что, позвольте узнать, вы вкладываете в само понятие «помнить»? Никто из ныне живущих не застал ту эпоху, это можно утверждать однозначно. Как же они могут «помнить»? Вы, вероятно, считаете, что должны были сохраниться какие-то источники: документы, фото и тому подобное. Что Институт или Партия их от вас скрывают. Что ж, я вряд ли преуспею, если возьмусь вас переубеждать. Но даже если бы таковые имелись, если бы вы смогли с ними ознакомиться, справедливо было бы утверждать, что теперь и вы «помните»?
– Да, – после небольших раздумий сказал Дима. – Это считается.
– Но откуда вам знать, что эти чужие «воспоминания» когда-нибудь хоть отчасти соответствовали действительности? Без возможности их проверить разве не останутся они лишь пустой фантазией?
– Так все-таки – что вы знаете о Солнце?
– Гипотетический астрономический объект за пределами Гигахруща, – флегматично ответил доктор. – Когда я учился в Институте, у нас были… назовем это так, расширенные словари. Не более. Но я не припомню, чтобы кто-нибудь всерьез брался доказывать или опровергать существование Солнца, это невозможно.
– Но оно реально. Оно греет, оно желтое, если смотреть сквозь атмосферу, и оно почти в ста пятидесяти миллионах километров от Земли. Как думаете, Гигахрущ все еще на Земле?
Доктор как-то заторможенно развел руки и взялся за углы стола. Обретя эту нехитрую опору, проговорил:
– Признаться, я не до конца понимаю, о чем вы. Дмитрий… эти сведения весьма специфичны для операторов. Откуда они у вас? Девочка из подвала делилась с вами раньше… чем-то подобным?
Оператор, девочка – он называл ее только так и никогда по имени. «У операторов нет имен», – сказала она в комнате, полной слизи.
У инструментов нет имен.
Дима знал, что в глазах доктора он ничем не лучше, знал, что в синей папке, в которую ему никогда не давали заглянуть, он подписан как «Объект 05». Расчеловечивание всегда начинается с присвоения званий и номеров.
Осознавал ли сам доктор, как на самом деле схожа участь «пациента» с его собственной? В лабораториях по изучению зараженных, куда его сослали, коллеги относились к нему уважительно, ценили его богатый опыт, обращались любезно и не иначе как «доктор то», «доктор сё»… И никогда по имени.
Вернуть которое мог лишь человек, подслушивающий их разговоры за дверью. Вот только отчеты из папки его не устраивали, он все чаще пропускал мимо ушей аргументы, что на обколотого стимуляторами Диму нельзя давить. Торопил.
Рассказывать всего этого Дима не стал, сегодня он и так перегнул с откровенностью.
– Дмитрий, вы поймите, чем быстрее мы отыщем источник этих ваших озарений, тем лучше будет всем нам. Вы пока еще можете фильтровать чужие мысли у вас в голове, но сколько из них однажды просочится, минуя ваш чувственный опыт, к вам в подсознание? Не разрушения мозга я теперь опасаюсь, а полной подмены той целостной структуры, что принято называть личностью…
***
Несмотря на запертые гермы, полноценным пленником Дима себя не считал. Его исправно и сытно кормили, одевали в чистое и позволяли выспаться на мягком, не били, не сковывали по рукам и ногам, а регулярные уколы и «купания» сошли бы за пытки лишь с большой натяжкой. Персонал действовал с механической врачебной отстраненностью, не проявляя ни агрессии, ни нетерпения.
Инструменты нужно беречь.
Свободного времени хватало, и Дима практиковался, выискивая вибрации вокруг себя. Так же, как звуки различаются по амплитуде колебаний, спектру и частоте, едва уловимо различались и они. Что они такое на самом деле? Возмущение эфира на мысли и эмоции?
Дима находил в себе возможность настроиться на ту же волну, внутренний камертон. Но сколько бы он ни пытался – тщетно. Барьеры чужой психики стояли намертво.
Вибрации на пару этажей ниже своей палаты он заметил не сразу: они были куда слабее, проще… примитивнее. И он сосредоточился только на них, подсознательно тянулся к ним всякий раз перед отбоем, в душе, пока чистил зубы.
Их источник казался ему теплым и мягким. Как пластилин.
На этот раз доктор просил его представить эфир как Бионет. Сеть, где следовало отыскать зашифрованный канал. И в какой-то момент Диме казалось, что ухищрение сработало и он вот-вот нащупает нужную нить…
…Как вскоре он упирался в непробиваемую защиту. Воображение рисовало стальные люки, забетонированные этажи и заваренные гермы.
Кто бы ни управлял системой операторов, они умели прятаться.
***
– Дмитрий, живо собирайтесь и за мной!
– Сейчас?
– Немедленно!
Дима с ходу понял, что из кровати его тащат не за внеплановыми «купаниями» или уколами. Слишком уж взволнованно вел себя доктор, даже в палату не зашел. Топтался на пороге, нетерпеливо поглядывая на часы, пока Дима выбирался из-под одеяла и натягивал штаны.
– Поторопитесь, прошу.
В коридоре их ждали двое в защитных костюмах. Короткие дубинки оттягивали пояса. До Димы только сейчас дошло, что он ни разу не видел в НИИ ликвидаторов.
По коридору к лифтам и на два этажа вниз. В тесном тамбуре слепил по-медицински белый свет, с железных шкафов лущилась серая краска. Доктор открыл ближайший и достал костюм химзащиты.
– Это вам.
Он помог Диме застегнуть комбинезон и затянуть регулировочные шнурки на рукавах. Только потом оделся сам.
Один из сопровождающих отпер гермозатвор, выпуская их на этаж. Дальше Дима с доктором пошли вдвоем.
– Ничего здесь не трогайте.
Голый бетонный пол, тихий писк доживающей свое лампочки, заросшая пыльной бородой вентиляционная решетка – на первый взгляд это был типовой коридор типового этажа в жилом килоблоке, если бы не лоснящиеся стены. Слизь. Тонким слоем она покрывала их от пола до потолка, во всю длину.
– Бесцветная токсична меньше остальных, и тем не менее… – Маска приглушала голос доктора. – Кстати, единственный вид, способный на самовоспроизводство. Со временем увеличивается в объеме без помощи Самосбора и занимает все поверхности, представляете?
Но это не единственное свойство, которое вызвало любопытство НИИ, подумал Дима – а точнее, лишь прокрутил у себя в голове
Они искали замену
Доктор провел его к одной из дверей и крутанул колесо затвора. За ней оказалась решетка с толстыми прутьями, а за решеткой слабо освещенная комната без мебели – бетонный куб с голыми стенами. Дима запутался, в первые секунды мозг отбраковывал сигналы зрительного нерва как слишком абсурдные.
По комнате бездумно слонялись… Димы. Пять его точных копий в слепом трансе наматывали круги, иногда застревая в углах или задевая плечами друг друга.
Доктор молча ждал.
Одна из копий, заметив их, замедлилась и подбрела к решетке. Если присмотреться, различия были, пусть и не сразу бросались в глаза: длинноватые по человеческим меркам руки и пальцы, неестественно белые, бескровные губы и лишенный всякой осмысленности взгляд. И все равно от их вида взмокла поясница.
– Они появлялись и раньше, – сказал доктор. – Забирались по шахтам аж выше пятисотых. Заманивали своих жертв, принимая облик кого-то из знакомых. Ликвидаторы их, конечно, отстреливали, но никто точно не знал, откуда они берутся. До вашей вылазки в подвал.
Копия смотрела на Диму не моргая. Из приоткрытого рта капала слюна, тягучая, как слизь на стенах вокруг. И тогда он почувствовал. Вибрации. Те самые, что казались ему слабее и податливее остальных. Вновь задрожал внутренний камертон.
С тварей, как по команде, сползли лица, одежда лишилась цвета и втянулась в эластичные пластилиновые тела. Плечи, ребра, ключицы, шейные позвонки – все выпирающие кости, придающие фигуре рельеф, исчезли, разгладились, как под невидимой скалкой, а вместе с ними исчезли и последние человеческие черты. Теперь это были те самые твари из подвала, какими их Дима и запомнил.
– Вы что-то сделали? – спросил доктор. – Их привели сюда давно, еще раньше вас. И они никак не могли вас видеть… Но почему-то приняли именно ваш облик.
–
Он потянулся к ним, и они его отзеркалили… Делиться невнятной догадкой он не собирался, но что-то набухло в горле, подталкивая слова к выходу. То
– Знаете, вы ведь не первые, кто это делает. Хотя, конечно, откуда вам знать. Это был совсем другой проект, далеко отсюда. Там тоже пытались подключить к операторам тварей Самосбора. Выреза́ли им участки мозга, отвечающие за поведение, и замещали их имплантами. Сложно, трудозатратно… неэффективно. Твари однажды вырвались, чего и следовало ожидать, проект пришлось свернуть. Вот что бывает, когда берешь на себя слишком много.
Маска не позволяла прочесть реакцию доктора по его лицу, но в голосе ощутимо сквозануло возмущение.
– Вздор! Мы не планируем подключать операторов… к этому!
– Лично вы, может, и нет, но как насчет тех, кто стоит над вами? Даже у самого примитивного мозга есть психологическая защита, не позволяющая взять его под контроль телепатией, а процедуры ликвидаторов на тварей не действуют. Не воспринимают они картинки с экрана, как это делают люди. Но ведь этого и не нужно, так? Если ваша модифицированная дрянь работает не хуже. Вы ведь испытывали ее на гражданских с той же целью, но, когда поняли, что те слишком быстро сходят с ума, переключились на кого-то попроще.
– Нет-нет, слизь только замедляет их… – слабо пытался оправдаться доктор. – Утихомиривает, делает менее агрессивными… Все для удобства изучения…
Дима наклонился к нему, и их маски едва не стукнулись лбами.
– Не лгите мне, доктор. Что бы вы ни сказали, у вас не выйдет мне солгать. Поздравляю, вы сами создали меня таким.
Окно было разбито, рама скалилась осколками стекла. За спиной шевелились обои, отслаивались от стен, изуродованных шрамами трещин. С потолка сыпалась черная от плесени побелка.
Из упавшего на кровать календаря с нечеловеческим рыком пыталась выбраться колхозница.
Все затянуло белесой поволокой, небо истекло ею и погибло, раздавленное бесконечной стройкой. Дом напротив превратился в бетонный барьер без верха и края: сплошные вентиляционные решетки да короба, лианы кабелей и усики антенн. И ни одного окна.
Он перегнулся через покосившийся подоконник, чтобы осмотреть свою сторону – везде то же самое. Его окно осталось единственным.
Металл терся о металл, надрывалась карусель. Вместе с ней вращались и головы детей, делали полный оборот на тонких шеях. Вокруг валялись тушки мертвых голубей; пожирая их одну за другой, со всех сторон наползал багровый туман.
Кровь капала с пальцев на острое стекло. Он что-то кричал до боли в связках, не слыша себя, бился в конвульсиях, забравшись коленями на подоконник, рискуя свалиться прямо в надвигающийся кошмар. На плите без огня закипала турка, черная слизь переливалась через край…
Диму нашли царапающим стену и с разбитым лбом. Он кого-то постоянно звал осипшим голосом, но никто так и не понял кого.
Успокоить его смог только укол.
Ему наложили семнадцать швов. Ужасное, должно быть, зрелище: врачам буквально пришлось примостить ошметки кожи, свисающей до носа, обратно на лоб. Зато на какое-то время Диму освободили от «купаний» и даже уколы ограничили всего одним за смену.
Доктор опасался сотрясения, но вроде обошлось.
Вибрации становились все четче. Как ткань пропускает воду, Дима пропускал их через себя, в надежде отфильтровать что-нибудь полезное.
Голоса операторов – те же колебания, часть общего эфира. Но попасть в унисон они способны лишь с прошедшими процедуры, и все равно остаются весьма ограничены в возможностях приема и передачи.
Вот только Дима не оператор, он нечто совсем иное. Он видит эфир целиком.
С тварями из подвала оказалось одновременно сложно и легко. С одной стороны, ему удалось коснуться их мозгов, промытых слизью, с другой – их мышление, если это можно так назвать, слишком отличалось от человеческого, чтобы говорить о полноценном контакте.
Так почему бы не попробовать с людьми?
Оставалось лишь научиться пользоваться своим камертоном.
***
Научно-исследовательский институт последствий Самосбора занимал тридцать семь этажей – с тысяча девятьсот семнадцатого по тысяча девятьсот пятьдесят третий – и насчитывал двести восемьдесят четыре сотрудника, включая техников и лаборантов. Даже персонал упоминал его не иначе, как «НИИ Слизи», настолько прижилось неофициальное название.
Димина палата располагалась в нижнем секторе, по соседству с зараженными, запертыми тварями из подвала, моргом и крематорием.
Слишком просто. Эта
Дальше.
В первую половину смены за Димины уколы отвечала Вероника Петровна. На дело свое она смотрела исключительно с позиции практичности, без лишних переживаний, и давно научилась выдерживать грань между необходимым минимумом и трудоголизмом, а потому равным образом ни у кого из руководства не вызывала ни нареканий, ни желания ее похвалить. К доктору она относилась с подобным равнодушием: за двадцать циклов в НИИ бывали у нее начальники как похуже, так и получше.
Во вторую половину смены за шприц чаще всего брался Евгений Авангардович, давно снискавший себе славу человека обстоятельного и увлеченного. И доктора он ценил ровно за те же качества, находил в нем единомышленника и пример для подражания.
К «купаниям» Диму готовили закадычные тезки-товарищи Семен Игоревич и Семен Яковлевич. Втайне они посмеивались над кривой физиономией доктора, но считали несправедливым, что ему не разрешают носить защиту. Риска заразиться слизью, по их мнению, не заслуживал никто.
Заведующий сектором Федор Павлович доктору завидовал, так как сам рассчитывал заполучить проект с Димой. «Будто угробить одно исследование мало», – бормотал он себе в бороду, впрочем, не слишком громко.
Бывший коллега из лаборатории продвинутой органики несколько циклов назад поспорил с доктором, чья модификация слизи первой пройдет все испытания, но проиграл и теперь со смесью стыда и страха ждал, когда ему напомнят о долге, не торопясь при этом напоминать сам.
Елизавета Васильевна из гематологии доктора искренне жалела, зная его непростую судьбу, а руководитель отдела токсикологии Римма Олеговна обижалась, что он не замечает ее намеков, и спрашивала себя, как далеко в этих самых намеках может позволить себе дойти партийная женщина.
Личные ассистенты доктора Роман Исаакович, Ленгерб Трофимович и Светлана Сергеевна считали редкой удачей поработать с таким специалистом.
Генетики расстраивались, когда он стал пропускать их посиделки за картами.
Кто-то считал его слишком замкнутым, кто-то, напротив, высокомерным; кого-то раздражало его вялое рукопожатие, кого-то забавляла его бородка клинышком, кто-то про себя ругал его за привычку обдирать углы столешниц…
Дима видел доктора сотнями пар глаз, картинки наслаивались друг на дружку, собираясь в четкий образ, и лишь отдельные элементы субъективного восприятия размытыми контурами выбивались из общей картины.
Но почему именно он? Почему вся
А потом до него дошло.
***
Дима видел тоннель через стекла противогаза. Сон или явь – не разобрать.
Туда-сюда сновали ученые и бытовцы, катили нагруженные аппаратурой тележки, несли сумки с инструментами и мотки кабелей. Яркости потолочных ламп хватало, чтобы вытравить тени, рассмотреть все в деталях. Посреди тоннеля, во всю его длину, пролегала труба, гладкая и блестящая, как гильза.
Дима отчего-то знал, что подготовительные работы почти окончены и совсем скоро проект войдет в свою основную фазу.
Он «прыгал» из головы в голову, оказываясь в разных частях тоннеля, но так и не понял, где тот начинается или заканчивается и сколько килоблоков занимает. Десятки, если не сотни. Везде перед глазами вставало одно и то же: лампы, труба, белые халаты ученых и серые комбинезоны бытовцев, высокие арки, мерцающие индикаторами приборов неясного назначения.
А потом чужая голова повернулась к одной из герм, обшитых толстыми стальными пластинами, и Дима увидел табличку с фамилией. Своей фамилией.
«Кристаллы Гарина (изобетон 22.5-28 мг/кар). ВХОД ПО ПРОПУСКАМ!
Хранить раздельно.
При транспортировке НЕ использовать универсальные упаковочные материалы.
При угрозе пожара/затопления выносить из помещения первыми!»
Изобетон. Весь тоннель был одной гигантской испытательной лабораторией. Полигоном.
Если где-то и можно получить ответы на все вопросы, поставленные академиком Смирновым еще восемьдесят циклов назад, то здесь.
***
– Прежде чем стать проводником чужой воли, операторы должны умереть, – рассказывал доктор, пытаясь расколупать последний уцелевший угол стола. – Не в физическом смысле, конечно. Речь, скорее, идет о смерти личности, полной или частичной. Если мы достанем девочку из ее ванны, она не сможет нам ничего сказать в силу своего вегетативного состояния. Понимаете, о чем я? Поэтому ваш случай уникален, вы можете попадать… туда и возвращаться, сохраняя когнитивные способности. Сначала мы рассчитывали через вас достучаться до той, кто контактировала с вами в подвале, но потом выяснилось, что она лишь стала отправной точкой, катализатором ваших изменений. Впрочем, вижу, это вы уже поняли.
Дима кивнул.
– Тем не менее вы ни разу не спросили, зачем мы ищем тех, кого ищем.
– Вы сами не знаете. А до тех, кто знает, я еще не добрался.
– И все же у вас наверняка есть какие-то мысли на этот счет? Как бы то ни было, убедительно вас прошу держать их при себе.
Доктор подмигнул и едва заметно дернул локтем в сторону двери.
Здесь он был прав, излишнее любопытство еще ни одному «пациенту» не продлило жизнь. К тому же Дима не находил в себе сил разбираться еще и с этими причинами. Мало ли кому понадобились кукловоды. Партия могла решить, что они от нее что-то скрывают, например, информацию о Солнце, изобетоне или еще какую-нибудь тайну с дохрущевских времен. Или посчитала, что теряет контроль над важнейшим рычагом давления на ликвидаторов.
Вдруг дело вовсе не в Партии? Что, если появилась новая сила и осмелилась на двойную игру?
Очередная
Доктор обшарил взглядом пустой стол и рассеянно нахмурился.
– Папку забыл… – Он пошлепал себя по карманам и достал из одного рацию, та умещалась в ладони. – Принесите папку. Синюю такую, ну вы знаете. Спасибо.
Дима коснулся висков. Уже вторую смену его мучила головная боль, плескалась в черепе токсичной ртутью с каждым поворотом шеи. Все-таки сотрясение?
– Дмитрий. Как вы, должно быть, заметили, я веду с вами разговор на равных. Я специально открыто проговорил детали нашего… хм-с, небольшого эксперимента, чтобы у вас не оставалось сомнений – вы не какой-нибудь подопытный. Вы, смею выразиться, помощник нам и товарищ.
Он «вибрировал» все сильнее, или же это у Димы так обострились чувства. От ушей доктора начинали расплываться цветные пятна, будто масляная пленка на воде.
В палату вошел человек в защитном костюме. Как всегда, в маске, но вибрации выдавали в нем одного из «купальщиков», Семена Яковлевича. Дима схватился и оторвал двумя пальцами заусенец со своего края стола, чтобы хоть немного отвлечься от накатывающей дурноты.
Семен Яковлевич положил перед Димой синюю папку. Замер с вытянутой рукой на мгновение, осмысливая свое последнее действие, и, спохватившись, под недоуменным взглядом доктора придвинул папку к нему. Тотчас поспешил уйти, прикрыв за собой дверь.
Доктор посмотрел ему вслед так, как если бы застал на рабочем месте за курением говняка.
– Мда-с… Как бы то ни было, мы с вами люди подневольные. Кое-кто уже успел усомниться в моих методах. Они считают, что с вами здесь обращаются слишком мягко, что необходимые сведения следует получить иначе. Что скажете? Не уверен, что смогу долго их переубеждать… Так помогите мне, дайте им хоть что-нибудь! Сосредоточьтесь на своих способностях…
Дима сидел, свесив потяжелевшую голову, вся жидкость в ней будто скопилась у глазниц, давила на зрительный нерв. Стоило прикрыть веки, и тьма под ними пульсировала в багровом тумане.
– Ваша проблема, доктор, что вы лезете туда, где ничего не смыслите, – проговорил он чужим голосом. Слюна капала с оттопыренной губы ему на руки, но он не мог это остановить, не мог замолчать. – Пытаетесь объяснить иррациональное законами логики, внести порядок в чуждый ему хаос. Вы разбираете слизь на химические элементы, будто дело в химии; вы копаетесь в биологии тварей, будто биология здесь что-то значит. Так вы пытаетесь подсмотреть за тем, что не в состоянии ни увидеть, ни познать. Это смешно. Вы смешны. И трухлявые перила вашей науки не уберегут вас от падения с этой лестницы.
Доктор придвинулся поближе и положил локти на стол, спросил заинтересованно:
– Ни увидеть, ни познать… Вы ведь о Самосборе? Можно подумать, вы знаете больше…
– Хаос. Гражданин решает уйти сегодня пораньше и выполняет работы меньше положенного. Он знает, что это наказуемо, поэтому действует осторожно, чтобы никто не заметил. И никто не замечает, ведь остальные поступают точно так же, включая его начальника. Гражданин решает не стоять в очереди на распределителе, как это делают все, и находит барыгу через Гнилонет. Гражданин бросает рубашку на стул вместо того, чтобы повесить в шкаф. Гражданин решает изменить привычке и съесть биоконцентрат холодным. Хаос в мелочах.
– Дмитрий, вы в порядке? Я опять вас не понимаю…
Среди тумана обеспокоенное лицо доктора выглядело размытым, идеально ровным, как у тварей из подвала. И ярким от окружающих его разноцветных сполохов.
Эфир вибрировал как никогда, и это было куда хуже голосов. Диме казалось, что все его клетки колеблются в унисон, трутся друг от друга, причиняя неимоверную боль. Он продолжал говорить, все ускоряясь, рискуя откусить себе язык.
– Поведение – лишь верхние этажи, хаос в самом фундаменте. Мы забыли туда вход, выстроили иллюзию из логики и разума, пытаясь отгородиться от бессознательного хаоса, что амин всеми движет. Придумали себе законы, режимы, партии, общественный строй. Хаос во семв. Дай гражданину достаток, и ему дебут мало; дай развлечение, и он попросит второе; дай покой, и ему нтасет скучно; научи его созидать, и он обязательно что-нибудь разрушит. Дай ему смысл жизни, и он в нем усомнится. Дай ему, дай… адй…
– Дима! Дима, Дима, посмотрите на меня!
– Хаос… Оахс. Ым иамс ысиувптил рсомбсао нажэиат….
Дима свалился со стула прямо в туман. Где-то наверху кричал в рацию доктор, но голоса его не хватало перекрыть то стихийное буйство, что творилось в эфире.
Очередного укола Дима уже не почувствовал.
Гигахрущ, все дело в нем.
Рассадник безнадежности и тоски. Могильник без прошлого и будущего, заваленный убитыми мечтами и протухшими идеями. Цикл за циклом он высасывает из обреченных последнюю радость, глушит все доброе в людях воем сирен, топчет железными сапогами режима. Расчеловечивает. Идеалы тускнеют и растекаются слизью, обнажая всю черноту и злобу, какую только может вместить в себя душа.
Пропитанный с детства страхом не познает ничего, кроме страха; не вкусивший иной жизни не заметит всю убогость собственного существования. Не сможет представить себе мир, где не надо сражаться или прятаться за рутиной, чтобы выжить и не сойти с ума.
Но мир ли Хрущ?
Раньше Дима проклинал Самосбор и его тварей за то, что перечеркнули его судьбу. Затем ужаснулся и возненавидел Партию, позволяющую создавать операторов. Но Самосбор лишь форма хаоса, возведенная этим местом в абсолют, а Партии не удержать свою власть вне этих стен и перекрытий.
Гигахрущ. Все в конечном итоге сводилось к нему.
***
Если удается считывать
Доктор стыдливо прятал глаза, пока люди в костюмах химзащиты выносили мебель из Диминой палаты. Стол, стулья, тумбу, платяной шкаф, даже кровать. Ему оставляли лишь холодный бетон.
– Вам меняют режим содержания, – говорил доктор, втягивая шею и пряча руки в карманах, на этот раз по самые запястья. – Предыдущий признали слишком… щадящим. В ближайшее время вас, скорее всего, отправят куда-нибудь еще. Через весь обитаемый Хрущ. Они думают, что вы не справляетесь, потому что не дотягиваетесь. Что вы ограничены расстоянием, как и операторы.
Дима отстраненно пожал плечами, проводив взглядом прикроватную тумбочку. Посмотрел на стену, о которую еще недавно разбил голову. Кровь так и не затерли начисто, и теперь темное пятно напоминало о месте, где в его видениях располагалось окно. Диме показалось, что за стеной скрипнула карусель.
– Они будут пытаться усилить ваши способности, – сказал доктор, давая понять, что утратил последний контроль над проектом. – Будет больше инъекций…
– Что случится, если колоть человека без способностей?
Доктор замялся, не ожидая подобного вопроса, потер переносицу:
– Да ничего. Организм, конечно, отреагирует: слабость, головокружение, тошнота… Все это вам и так знакомо. Но вы верно тогда указали, уколы только стимулируют, а не открывают. Вас же можно сравнить с человеком, чьи глаза приспособились воспринимать не только видимый свет, а весь спектр электромагнитного излучения. Представляете, если бы это стало возможным: радиоволны, микроволны, ультрафиолет… вплоть до гамма-излучения! Какая это была бы нагрузка для мозга! Примерно такую сейчас испытываете и вы. А я предупреждал их, я говорил, что дальнейшая стимуляция может быть опасна…
Он скорчил мученическую гримасу.
– Все нормально, – утешил его Дима.
Бедный доктор. Когда-то ему казалось, что его исследования помогут приблизиться к постижению Самосбора, сделают жизнь на этажах хоть чуточку безопасней. Но те, кто привык переписывать все правила под себя, имели на это другие планы. А у него не хватило смелости, чтобы вовремя остановиться, чтобы осознать, чьим пособником он становится на самом деле. Наверняка ему было жаль и девочек, которых живьем залили слизью, и самого Диму. Но себя он жалел больше.
Самая фатальная ошибка природы – давать такой талант трусам.
– Мне нужно выбраться отсюда, – сказал Дима, ощущая, как начинает вибрировать сам. Волны от него расходились во все стороны далеко за пределы палаты. Бетон им не помеха.
– Выбросьте эти мысли из головы, Дмитрий, слышите? Все, что я могу вам посоветовать, это не сопротивляться, сотрудничать, и тогда, возможно…
– Нет, не из НИИ. – Дима посмотрел куда-то в потолок. –
– Простите?
– Ну-с. Вы взяли шприц? – обратился Дима к Семену Игоревичу и Семену Яковлевичу:
Те, кивнув, синхронно подскочили к доктору и схватили его под руки. Длинная игла пробила халат в районе предплечья.
– Что происходит? – взвизгнул доктор, слабо трепыхаясь. – Я не… я не понимаю!
– Вам больше не нужно бояться, – пояснил Дима. – Все, что будет волновать вас в ближайшее время, – это невозможность сидеть на исколотой заднице и спать на животе. И вот еще совет: перед «купаниями» не забывайте ходить в туалет.
– Это уже не смешно, да пустите вы меня! Семен, Семен… Что вы делаете, как вы вообще…
– Тише, Дмитрий, тише, – мягко сказал Дима, глядя доктору в лицо. – Успокоительное сейчас подействует.
– Что вы такое говорите? Почему вы так меня называете? Почему…
Органам чувств доверять нельзя, это Дима уяснил давно. Зрение никогда не отражает реальность такой, какая она есть, – лишь то, что о ней думает мозг. Это все его фокусы. Он регулярно лжет, подправляя, дорисовывая мир вокруг, исходя их личного опыта… или
Доктор ослаб и практически повис на чужих руках. Губы его едва шевелились:
– Дмитрий, послушайте… что бы вы ни сделали… берегитесь. Ваши способности… разрушают мозг…
Когда он затих, один из Семенов спросил:
– Куда его, док?
– Положите на матрас.
– Матрас велели забрать.
– Ну одеяло ему хотя бы оставьте. С простуженными почками от него много не получишь.
За дверью Диму встретил особист – щуплый человечек с большим носом и крохотными глазками.
– Ему становится хуже, – ответил Дима на его любопытствующий взгляд. – Теперь он считает себя доктором. Я предупреждал, что нельзя наседать.
Особист скривил недовольную мину и удалился по коридору. Соглядатай, мелкая сошка – большего он из себя не представлял. Ему велели присматривать, вот он и присматривал. Сами такие ничего не решают, лишь выполняют приказы, не вникая в суть.
Если подумать, все в Гигахруще живут
Мог ли Дима дать окружающим
Но всегда будут те, кто контролирует процесс издалека, до кого он попросту не дотянется. Они бы напомнили и быстро вправили обманутым мозги.
Да и личность доктора ему еще пригодится.
Выбирать не приходилось. Дима до сих пор считал, что провернул все это по большей части интуитивно, словно в подсознании зажегся фонарик, подсвечивающий ему путь.
Он поднялся на три этажа в ординаторскую, кивком поприветствовал собравшихся на обед. Снял с крючка и надел запасной халат. Никто не обратил на него особого внимания, все были заняты биоконцентратом.
Дима безошибочно отыскал кружку доктора – свою кружку – среди десятка сохнущих на решетке над раковиной, залил в нее кипяток из чайника. Рядом стояла открытая банка с кофе, но кофе не хотелось. Диму тошнило от кофе.
Конечно, однажды подлог вскроется, стоит палату посетить кому-нибудь из знакомых доктора, кто смог избежать
Он все ждал, когда появится новая
Ему нужно в подвал.
В ординаторскую заглянула Света, одна из ассистентов.
– Ой, доктор, а я вас везде ищу! У вас звонок на четвертой линии.
Дима медленно поставил кружку. Весь его план грозил рассыпаться куда раньше, чем он ожидал.
– Попросили кого-нибудь из «зараженки». – Света понизила голос. – Говорят, по объекту ноль пять…
«Кого-нибудь». Значит, доктора они могут не знать и не заметить подмены. Хорошо.
– Что мне им сказать?
Дима задумчиво колупнул край столешницы.
– Скажи, что доктор сейчас подойдет.
– Ну нет у меня людей, слышите, не-ту! Что мне сделать?
Раз за разом все повторялось по кругу. Мы приходили в новый килоблок, Лазарев своим удостоверением пробивал дорогу на административные этажи и долго носился по однотипным кабинетам. Поначалу он робко стучал и покашливал на пороге, но после нескольких часов мытарств терпение его оставляло, и, раскрасневшись от собственной наглости, он уже без приглашения распахивал двери с лакированными табличками. Все ради того, чтобы перед ним снова развели руками: «людей в сопровождение нет».
Но и тогда Лазарев не падал духом, а дозванивался до ближайшего ликвидационного Корпуса. Чаще всего там бросали трубку, едва он успевал объяснить суть запроса, и только пару раз его прежде обматерили, весьма доходчиво расписав, где видят его исследования и его экспедицию.
И мы двигались дальше.
Коридоры, лестницы и лифты – нутро Гигахруща везде одинаково. Мы забирались все выше, каждый килоблок казался очередной ступенькой исполинской лестницы, у которой не будет конца.
Я впервые увидел промежуточные блоки: г-образные изломы, т-образные и крестовидные перекрестки. Все линии в лабиринте Гигахруща сходились и пересекались под прямым углом. Чаще всего такие переходы служили транспортировочными узлами, их грузовые платформы способны целиком увезти крупногабаритный станок.
На КПП нас особо не задерживали. Печатей на пропуске Лазарева хватало избежать утомительных досмотров, что было весьма кстати, ведь если кевларовый комбинезон с химхалатом в чемодане Вовчика мы бы еще попытались объяснить, то колба с желтой слизью без надлежащих документов подняла бы лишний шум.
Я как-то спросил Лазарева, почему на одних КПП дежурят постовые из дружинников, на других ликвидаторы, а на третьих и те, и другие. Вовчик ответил за него:
– Везде по-разному, зависит от руководства килоблока, от заполненности роты… да до хера от чего. Я вот на пропусках редко сидел, у нас и так людей не хватало. Самосборы перли один за другим.
– То есть если мы видим ликвидаторов, то в этих блоках Самосборы реже? – заинтересовался наш ученый.
Вовчик на секунду задумался.
– Или их так много, что всех мужиков из дружины пришлось в Корпус затолкать, и никого не осталось. По-разному везде, говорю.
Полномочия Лазарева позволяли ему набирать людей в экспедицию на местах, и нас он оформил в сопровождающие на самых официальных основаниях. Мне даже прогулы на заводе не засчитают, хоть начцеха поначалу и заартачился, не желая отпускать меня в «самоволку». Убедило его только обещание взять на себя по возвращении еще пару часов ежесуточной выработки.
Через карантинный этаж мы втроем выбрались без помех, его «жители» нас не побеспокоили, но что такое три человека для путешествия к «гипотетическому краю Хруща»?
С этим и начались сложности. Брать с собой первого попавшегося пролетария было бессмысленно, а вырвать из челюстей бюрократического аппарата хотя бы одного подготовленного дружинника, не говоря уже о бойце Корпуса, не представлялось возможным.
– Ничего-ничего, – утешался Лазарев. – На окраинах будет проще.
В первый день такими темпами мы прошли восемь килоблоков, во второй – десять. До участка, лежащего за границами известных карт, оставалось еще не меньше сотни.
За метаниями Лазарева я следил без особого участия, трещины на оконном стекле не вызвали во мне и толики той одержимости, что захватила ученого. Я шел, куда шел он, смиренно ждал его под дверями кабинетов, ел, когда ели все, и отдыхал, когда велели отдыхать. И тихо надеялся, что у него ничего не выйдет и нам не придется тащиться в такую даль.
Лазарев был единственной нитью, способной связать меня с братом. Он позвонил, как только мы покинули оцепленные этажи и добрались до рабочего телефона. Пятнадцать минут ушло, чтобы десяток телефонисток через сотни килоблоков соединили его с «кем следует» в Институте. «Кого следует» звали Мариночкой, в разговоре с ней Лазарев глупо подхихикивал, лип губами к трубке и, казалось, пытался пропихнуть улыбку через дырочки в пластике.
Какую бы должность Мариночка ни занимала на самом деле, даже ей потребуется время, чтобы незаметно просочиться между грифами секретности и отыскать человека в одном из разобщенных НИИ. «Возможно, много времени», – предупредил Лазарев.
Я слушал все, что он говорит. До поры. Если он обманет меня, если не справится, если мы опоздали и с Димой случилось непоправимое, я брошу ученого вместе с его картами, окнами и экспедициями и вернусь домой, несмотря на все обещания.
Я сыт по горло загадками Хруща.
***
Вовчик был страшен в гневе. Материл приемное отделение, как из пулемета поливал. Ругательства, грохоча, рикошетили от бледно-голубых стен. Медсестры кучковались и прятались за стойкой регистрации, поглядывая на телефон. Искушение вызвать дружину, а то и ликвидаторов, читалось на их перекошенных лицах. Рослый санитар забился в угол, не рискуя приблизиться, чтобы ненароком не угодить под металлический протез, которым Вовчик остервенело разрубал воздух на каждом слове.
Мы с Лазаревым даже не пытались его унять. Ученый бывшего ликвидатора откровенно побаивался, а я… я на месте Вовчика вел бы себя точно так же.
Пока Лазарев топтал ковровые дорожки административных этажей, Вовчик исхаживал все медблоки в округе. Он готовился подкупать, запугивать и унижаться, но все это бессмысленно, если искомого попросту нет. То ли бионетовские байки сильно приукрашивались, то ли продукт хваленой барабанной фармацевтики оказался куда дефицитнее чая с тушенкой. Чудо-лекарство, способное побороть саркому, большинство врачей не видело в глаза, а кто-то вообще сомневался в его существовании.
Вовчик мрачнел с каждой неудачей, а Лазарев лишь растерянно пожимал плечами, тысячу раз успев пожалеть, что так рано его обнадежил.
А потом нам рассказали про это место.
Я никогда раньше не видел больниц. В медблоках у нас на этажах могли выписать аспирин или мазь «Звездочку», могли залатать после производственной травмы, принять роды и вырезать аппендикс. Лаборатории первичных анализов располагались там же.
В больницу же попадали самые «тяжелые» из десятков килоблоков. Если, конечно, добирались.
Из ординаторской на шум выскочил доктор. Судя по виду, его только что разбудили, причем спал он явно в халате – пусть и чистый, тот изрядно помялся.
Напор Вовчика доктор выдержал с невозмутимостью, достойной ликвидатора. Широко зевнул, дожидаясь, пока стихнет словесный обстрел, и только тогда с едва различимой хрипотцой сказал:
– Вы же понимаете, что никто не выдает лекарственные препараты кому попало.
– Кому попало и бабы не дают! – огрызнулся Вовчик и сунул доктору в нос бумажку с размашистым почерком. – Ты сюда смотри, эскулап. Диагноз видишь?
Доктор бумажку не взял.
– Это не так работает, – терпеливо объяснял он. – Сначала лечащий врач выписывает направление, затем пациент с этим направлением и историей болезни приходит сюда на повторное обследование. Назначается лечение. И только если хирургическое вмешательство невозможно, а химиотерапия не показывает себя, есть шанс стать на очередь…
– Ты кончай за направлениями прятаться, бюрократ сраный. Знаю я ваши очереди, слишком часто они в крематорий сворачивают. Ты бумажку-то возьми!
Доктор скользнул взглядом по печати и устало вздохнул:
– Еще и килоблок не наш. Вы вообще к другой больнице приписаны. Ваш лечащий…
– Сказал. Нету нашей больницы. Ее Перестройкой еще десять циклов назад раскидало вместе с персоналом, а на месте нее собралась другая, из заброшенных блоков. Тех, где говна и слизи по уши. Даже зачищать не стали, сразу в бетон. С тех пор «осуществление медицинской помощи населению производится на местах», во как!
– Значит, надо как-то решать через наркомат, составить запрос… – произнес доктор неуверенно.
– У меня там человек умирает, а ты меня собрался по всему Хрущу гонять. – Вовчик обессилено свесил голову. Злость его прогорела дотла, осталась только копоть – смахни ее, и увидишь голый нерв. – «Не щадя своей крови и самой жизни»… Ух, бля, ничего больше из присяги не вспомню, только это. Но зато ты меня хоть башкой о стенку лупи, последним выпадет. А ты свою клятву помнишь? Ты вообще давал ее, халат свой напяливая? Или только на хер меня можешь посылать?
Что-то на этих словах поменялось в докторе, вырвалось наружу сквозь скрипнувшую челюсть. Он повел плечами, будто холодная капля попала ему за шиворот, в один миг огрубели черты лица.
– Ах «на хер»? «На хер», говоришь? Пойдем.
Он резко крутанулся и зашагал по коридору. Вовчик уверенно двинулся за ним. Лазарев остался сидеть на лавке перед стойкой регистрации, тихий и незаметный, как коридорная пыль. Я, подумав, поспешил за Вовчиком. Кто-то должен за ним присмотреть.
Мы шли по свежевымытому полу мимо пустых каталок, мимо пожилой санитарки, лезвием выскабливающей черноту из межплиточных швов, мимо красной таблички «НЕ ВХОДИТЬ, ИДЕТ КВАРЦЕВАНИЕ». Шли и напитывались запахами лекарств, стерильных бинтов и марганцовки. Плакаты со стен напоминали, как важно мыть руки и как вреден для желудка крутой кипяток.
Пока поднимались в лифте, Вовчик сказал:
– Если ты мне, гнида, не поможешь, я к вашему главному пойду.
Взгляд доктора царапал колючей проволокой.
– Сначала со мной, а потом куда хочешь иди.
Мы поднялись на шесть этажей. Доктор, протиснувшись в растущую щель, выскочил из кабины прежде, чем двери успели до конца разъехаться. Мы с Вовчиком его почти догнали, когда я сбился с шага, стоило прочесть надпись под потолком. Бурая краска комками запеклась на белой лампе, хвостики букв истекли бугристыми каплями, словно засохшей кровью.
«ОНКОЛОГИЧЕСКОЕ»
От слова веяло безнадежностью, пахло сырым мясом. Будто в сочетании звуков или расстановке слогов зашифровано нечто ужасающе голодное, злая насмешка предопределения и антитеза самой жизни. Подобные ассоциации до этого момента у меня возникали только с одним словом: Самосбор.
Я отстал. Нагнал их, когда доктор открыл перед Вовчиком одну из герм.
– Давай-давай, покажу твое «на хер». – Он обернулся и наморщил лоб, будто припоминая, как я вообще здесь оказался: – Вы… вы ожидайте.
Дверь захлопнулась раньше, чем я успел рассмотреть палату за ней.
Ждать пришлось недолго, Вовчик вышел первым уже через минуту. На нем не было лица.
– Серег, там это…
Он не договорил. Красные воспаленные белки́ метались в глазницах. Если Вовчик сейчас куда-то и смотрел, то только в себя.
Голос доктора, выросшего за его спиной, был холоден, как окружающий нас кафель.
– Каждый цикл у меня здесь десятки неоперабельных, и только половина из них дождется лекарства, за которое тебя тут якобы «на хер» посылают. Не хочешь ждать очереди? Пожалуйста. Вернись сейчас туда и скажи одному из ребят, что займешь его место.
Вовчик молчал. У всякого чуда есть цена, принести спасение одному – значит забрать его у другого. Все мы задумываемся над этим, но до последнего оттягиваем момент, когда это придется высказать вслух. Ведь иначе это уже никакое не чудо.
А может, Вовчик посчитал, что попросту не вправе сейчас ничего говорить. Потому что он вошел в эту дверь всего раз, а бесконечно уставший человек в мятом халате и с нервами из хирургического сплава делает это каждый день.
Мы не стали дожидаться лифтов, спускались по лестнице. Нас никто не провожал.
Между жилыми областями нам нередко приходилось ходить «зелеными коридорами». Чаще всего это бесхозные распределители, пустые и относительно безопасные, что пересекают заброшенные – или, как Лазарев любил повторять, «незаселенные» – килоблоки. Лестницы забетонированы, лифты отключены, только прямая дорога в четыреста с лишним метров от гермы до гермы, к следующему КПП.
Если «зеленые» накрывало Самосбором, ликвидаторы их зачищали в последнюю очередь. Однажды нам пришлось потратить шесть часов, чтобы отыскать обходной путь через соседние килоблоки – никому не хотелось ждать несколько дней, прежде чем Корпус соберется послать бойцов на не самый приоритетный этаж.
Вовчик решил идти с нами дальше.
– Я столько всякого поубивал, малой, – объяснял он, капая смазкой в зазоры своего протеза. – Думаешь, ту дрянь, что в Ирке засела, не убью? Найду способ, не ссы. Ссыкуны никого не спасут.
Он был сосредоточен и пугающе трезв, но особой уверенности в его голосе я не заметил. Ни официальная медицина, ни барыги с Гнилача не могли ему помочь, у Вовчика оставался только он сам.
И я, конечно.
Мы с Ирой никогда особо не сближались, но думать об этом сейчас казалось низостью. Гнусно измерять ценность человеческой жизни личной привязанностью, и я одновременно чувствую и правильность этой мысли, и собственное удушающее лицемерие: будто может рассуждать о каких-то ценностях тот, кто столько этих самых жизней отнял.
Но Ира, Полина, Дима… чтоб меня, даже Вовчик – те тросы, что еще удерживают мою кабину от падения в пустоту, не дают всеобъемлющему равнодушию и отрешенности Гигахруща выстудить мое сердце.
«Мне не все равно» – каким бы стал наш мир, если бы все мы повторяли это себе почаще?
А еще в присутствии бывшего ликвидатора мне было куда спокойнее, ведь совсем скоро «зеленые коридоры» кончатся, и сменят их черные, полные слизи, самосборовых тварей и вечной темноты.
Чем дальше мы удалялись от центра карты, тем реже и мельче становились населенные килоблоки: сначала нам попадались в среднем на четыреста этажей, затем на триста, а последние так и вовсе на сто, сто пятьдесят. Пустующий Гигахрущ все сильнее сдавливал тисками отведенное для человечества пространство.
– Заселена и функционирует лишь пятая часть известного Гигахруща, – рассказывал Лазарев. – Точное количество жителей, увы, не поддается учету по ряду причин. Но если первоначальное Строение рассчитывало вместить в себя хотя бы сотую их часть… Несложно прикинуть, что до нынешних размеров Гигахруща оно разрослось минимум в пятьсот раз! Вы только вдумайтесь!
Я честно пытался, но представить так и не вышло. Вся эта бесконечная бетонная масса не умещалась в голове.
***
Этот килоблок располагался на самой границе обитаемой зоны. Дальше никаких «зеленых коридоров», ликвидаторов, еды по талонам и партийной пропаганды из громкоговорителей, никакого «светлого будущего». Сплошной мрак.
Лазарев рассказывал, что удаленные килоблоки живут экспедициями, а все производство здесь нацелено в основном на сортировку и переработку добытого. Мне же сложно было понять тех, кто по своей воле играет среди лабиринтов в догонялки со смертью. Ладно ликвидаторы, их толкали в спину приказы, операторы, ЧК. Но и чувство долга, и ответственность за этажи. А еще их защищал тяжелый кевлар и смертоносные Ералаши.
Но чтобы гражданские? Эти люди рисковали только ради талонов, платили в экспедициях прилично.
Лазарев надо мной посмеивался, мои рассуждения казались ему наивными. Инфраструктура Гигахруща, считал он, не протянула бы так долго без ресурсов из незанятых блоков. Я не видел смысла с ним спорить.
Начальник экспедиции Пашин проявил себя куда радушнее всех, кого мы встречали ранее. И кабинет его был не в пример просторнее. Мы с Лазаревым расположились на широком диване и попивали теплую воду с рафинадом – Пашин любезно выделил каждому из нас по увесистому куску.
Вовчик к начальнику с нами не пошел. «Прошвырнусь по распределителю, познакомлюсь с местными», – сказал он. Зная, с каким контингентом он привык водить дела, спрашивать о его «местных» мы до поры поостереглись.
Болели натруженные ноги. Мы не рисковали пользоваться лифтами ликвидаторов – не хватало еще встретить штурмовой отряд и объясняться, откуда у нас пропуск, – а потому ездили на гражданских или топали по лестницам, как все.
Пашин выслушал Лазарева с живым интересом, затем кивнул и взъерошил и без того пушистые усы.
– Не вопрос, товарищ ученый! Организуем вам экспедицию, хороших ребят выделю, лучших! Думаю, квартальчика через два можно будет выдвигаться…
Просиявший было Лазарев снова поник. Его рафинад, облизанный со всех сторон, наполовину растаял, липкий сироп стекал по запястью под манжет рубашки. Я немного погрыз свой кусок для виду, завернул в чистый носовой платок и спрятал в карман. Никогда особо не любил сладкое.
– Нам бы побыстрее… – простонал Лазарев.
Пашин расплылся в улыбке:
– К чему такая спешка? Окна ж ваши не денутся никуда! Вы поймите, сейчас каждый человек на счету, по графику все на полцикла вперед расписаны, а у меня отчетность! К тому же в приоритете экспедиции челночные, а ваша – исследовательская.
– Науку задвигаете, – кисло заметил Лазарев.
– Как можно! Науке подсобить – оно всегда в радость, будьте уверены. Но отчетность…
– Неужели ничего нельзя сделать?
Страдальческий голос и молящий взгляд продавили Пашина. Он покашлял в кулак, явно колеблясь между своей отчетностью и желанием нам помочь, и выпалил:
– Ладно! Нравитесь вы мне, товарищ ученый! Дайте две-три семисменки, покумекаем…
Его прервал скрип гермозатвора.
Она вошла без стука, и воздух в кабинете будто разом наполнился пьянящим кислородом. Она несла с собой электричество и порочное предвкушение неприятностей. Тот редкий тип женщин, перед которыми невольно расступаются толпы на распределителях и затухают скабрезные разговоры в лифтах. Высокая и тонкобровая, она собирала каштановые волосы в аккуратный пучок на затылке, носила сапоги с голенищем до колен, мужское галифе с кителем под широким ремнем и держала осанку так, что я засомневался, действительно ли в Корпус не берут женщин.
– Вот, принимай. – Она бросила несколько бумаг Пашину на стол. – Железки в основном, цветмет…
– Ох, Зойка, Зойка… – Пашин погрозил ей пальцем. – Опять ходила? Я тебе что говорил? Завязывать! Ну сколько можно, в самом деле? Ты бы так на профилактику ходила, как на вылазки. Когда ты там в прошлый раз была, а? Отдел пропаганды потом мне кляузы строчит, между прочим, я у них крайний! Или ты хочешь, чтобы они выше пошли, чтобы мне по шее за тебя прилетело?
Ругался он беззлобно, как-то даже по-отечески, поглядывая при этом на нас с Лазаревым, будто успел записать в сообщники.
– Нормальная же девка, всё при ней! Семью пора, детишек пора, а она всё по заброшкам шастает, не сидится ей, ты посмотри!..
У Зои слегка покраснели кончики ушей.
– Ну, я вижу, вы тут сами меня без меня неплохо обсудите, – бросила она, подавшись к выходу.
– А вы, значит, экспедиции водите? – встрял Лазарев.
– Ничего она больше не водит! – Пашин аж привстал и для убедительности припечатал пятерней бумаги на столе. – Все, баста, запрещаю! Понимаю, отгоревала свое, выпустила пар, но пора и за голову браться! Тридцать циклов бабе, а как маленькая…
Хлопнула дверь. Мы с Лазаревым смущенно переглянулись.
Дальше разговор потек по тем же трубам: Лазарев упрашивал начальника ускорить подготовку экспедиции, тот бесконечно оправдывался, что все его люди при делах. Я практически не вслушивался, хотелось перебить Пашина и расспросить о Зое подробнее, но убедительный повод никак не шел на ум.
Впрочем, долго жалеть о том, что наша встреча случилась такой короткой и, вероятно, единственной, мне не пришлось, через несколько минут Зоя вновь заглянула в кабинет и помахала незажженной папиросой:
– Огоньку у кого-нибудь найдется?
Я кивнул и вышел в коридор. Лазарев с Пашиным, увлекшись спором, будто и не заметили.
Спичка была последней, я сначала поднес огня Зое, затем прикурил сам. Мы неспешно двинулись по коридору, пуская перед собой клубы дыма. Плечом к плечу, словно нам и вправду по пути.
– У вас экспедиция? – спросила она без предисловий.
– А ты меня специально выманила?
– Какой догадливый. Ну так как?
– Экспедиция, – подтвердил я. – Пытаемся набрать людей, кто хорошо знает здешние маршруты.
– А цель?
Вот и что ей ответить? Какая у нас могла быть цель, кроме как подтвердить или опровергнуть одну из бесчисленных теорий, гуляющих по очередному далекому НИИ? Рискнуть головой ради домыслов тех, кто, на самом деле, ни в чем до конца не разбирается. Проводник считал, что Гигахрущ мне помогает, а Лазарев – что Гигахрущ желает мне что-то показать, но вряд ли стоило воспринимать их слова буквально. Так или иначе, все линии этого лабиринта сходились на мне и на часах, понять бы только почему. Как крошечной бактерии вроде меня удалось повлиять на столь сложные процессы в этом бетонном организме?
Если бы Полина знала о своем брате больше…
– О целях тебе лучше у Лазарева спрашивать, – признался я.
– У того дядьки, что с тобой сидел?
– Да. Он ученый.
Мы дошли до лестничной площадки. Зоя сняла пепельницу с аппарата выдачи пайков и затушила в ней свой окурок.
– А ты не особо разговорчивый.
Я пожал плечами и принял пепельницу из ее рук.
– А разговорчивость поможет…
– Нет. – Зоя усмехнулась. – Нет, не поможет.
Она открыто разглядывала меня. Собирая из моих глаз, черт и мимики тот пазл, какой мы собираем всякий раз, когда решаем, стоит ли доверять незнакомцу. Полина полагала, что женщины этот пазл чаще додумывают, поэтому их проще обмануть, – по крайней мере, таким был ее брак. Но Зоя отнеслась к вопросу с дотошностью чекиста.
«Отгоревала свое», – интересно, что Пашин имел ввиду?
Надо сказать, проверку я прошел.
– У меня есть люди. И маршруты я знаю.
– А как же Пашин?
– А что Пашин? Если твой ученый запишет меня в свою экспедицию, Пашин мне не указ.
– Он вроде неплохой мужик, – заметил я.
Она кивнула.
– Хороший.
Из коридора послышались возня с затвором и голос Лазарева.
– В любом случае спасибо, что уделили время…
Зоя встала за угол, чтобы начальник ее не заметил. Обменявшись любезностями и распрощавшись с Пашиным, Лазарев направился в нашу сторону. Покачал головой в ответ на мой вопросительный взгляд.
– Есть вариант, – сказал я.
Воспрянувшего ученого уговаривать не пришлось, он тотчас пустился в разъяснения. Зоя поскучнела, едва поняла, что экспедиция не за припасами.
– Куда? – только и спросила она.
С раскрытой картой мы уселись прямо на ступеньки.
– Вот здесь. Переход. – Лазарев прихватил липким от рафинада ногтем самый край карты. – Знаете, как сюда попасть?
Зоя помолчала немного, кусая губу.
– Знаю. – От меня не укрылось, каким шершавым стал ее голос. – И что вы собрались там делать? Считать окна?
– В том числе, – ответил Лазарев, пропустив сарказм мимо ушей.
Втянув шею, он заговорщицки оглянулся и достал еще одну бумажку с линиями – их он скрупулезно перерисовал с трещин на стекле. Новый кусочек лабиринта дополнил карту стык в стык.
– Откуда она у вас? – спросила Зоя. – Это неизведанная зона, так далеко никто не заходил.
– Уверены? – Лазарев посмотрел на нее поверх очков.
– Уверена, – грубовато оборвала она.
– Что ж, вам, то есть нам, выпала возможность быть первыми!
Зоя потребовала документы: экспедиционный билет, постановление наркома, разрешение на исследовательскую деятельность… Мы терпеливо ждали, пока она все это изучит.
Нами правят печати: одни открывают гермы, другие запирают их навечно. Гигахрущ рухнет, когда у него кончатся чернила.
Зоя встала, отряхнула галифе. Проговорила бегло:
– Завтра в десять. В этом блоке, шестьсот шестьдесят четвертый этаж. Встретитесь с моими людьми, там будем смотреть.
– Как приятно познакомиться наконец с исполнительным человеком! – Лазарев готовился пуститься в пляс. – Михаил Петрович!
– Зоя.
– Сергей.
Мы обменялись рукопожатиями на прощание. Ладонь у Зои была крепкой и теплой.
***
Свет. Тьма. Выстрел.
Я видел лица через мушку прицела, они приходили ко мне во снах. Только лица и вспышки пороховых газов – больше ничего. Незнакомцы, мужчины и женщины. Не помню, кого из них я пристрелил на самом деле, а кого замуровал заживо. Лица в очереди покорно сменялись после каждой вспышки.
Вот напротив дула становится Лёлик, несчастный безумец, виноватый лишь в том, что не уберег свой разум в темном лабиринте. Бедолага, которого мы подставили.
Выстрел.
Его место занимает Алина. Она силится что-то сказать, но на ее губах пузырится кровь. Рана на ее шее запеклась и почернела.
Выстрел.
Полина смотрит на меня, укоризненно сдвинув брови, и дымит «Арменией».
Выстрел.
Димка улыбается во весь рот, машет перед моим лицом листовкой с набора в Корпус.
Выстрел.
Каждая пуля попадает в меня…
Я все не решался спросить Вовчика, как он может спать после всего, что видел и делал на службе, после всего, что впиталось в его тельняшку… как?
Но вот он бросил бухать, и мы все чаще стали пересекаться ночами на кухне. Молча пить воду из остывшего чайника и курить в темноте. Тогда до меня дошло.
Никак.
***
На постой нам выделяли служебные квартиры. До нашей с Лазаревым вылазки я вообще не знал о существовании таких и обрадовался, что не придется спать под лестницей.
Не скажу, что Гигахрущ как-то кардинально менялся у нас на пути, все тот же рабочий класс топтал все те же этажи, будь то трехсотые или шестисотые. Разве что на распределителях за счет экспедиций постепенно расширялся ассортимент: появлялись редкие комплектующие для ЭВМ, хороший инструмент, бытовая химия. Вовчик облизывался, но талоны из нашего запаса берег.
Встречались и другие незначительные отличия, и тем сильнее бросались они в глаза, чем быстрее мельчали килоблоки.
Если у нас этажи не помнили кисти еще со времен Полининой молодости, а краска лущилась и засыпала пол, то здесь она слезла наверняка еще при основании Хруща. Давно потускневшие чешуйки топорщились лишь по углам и на стыках плит, в остальных местах ее сменили плесень и ржавые потеки. Последняя плитка превратилась в крошево, ступеньки разваливались прямо под ногами, линолеум в квартирах стерся до состояния марли. И вода. Воду из-под крана я рисковал тут пить, лишь минут десять прокипятив.
Мне стало интересно, есть ли здесь какой-нибудь местный Главко и почему страх перед Партией никого не стимулирует следить за этажами лучше. Или вместе с килоблоками мельчают и должности, а вместе с ними и обязанности, и интерес к своим гражданам?
Часы показали десять, когда мы заняли одну из лавок, беспорядочно разбросанных по всему залу. На полу валялся какой-то сор, смятые тюбики биоконцентрата и битое стекло. Одну из стен целиком скрывали знамена: когда-то их размеры, кровавые цвета и пышная бахрома по краям наверняка наводили трепет на простого рабочего человека, но сейчас они выглядели старой тряпкой, которой коммунизм однажды взялся навести порядки, но так и бросил, не доведя дело до конца.
Под знаменами пустовала трибуна.
Зал – бывший «Дом культуры» или еще какой рассадник пропаганды – вырастал на два этажа, и по одной из его широких сторон под самым потолком тянулись окна, причем ни одного целого. Как можно разбить их случайно на такой высоте, представлялось с трудом; похоже, кто-то нарочно швырял в них чем-то тяжелым. Или стрелял.
Лазарев носился по помещению, про все забыв, и тыкал своей пищащей коробочкой в стены. Мы с Вовчиком сели вместе, через пару лавок от нас ждали еще четверо. Люди Зои. Они представились, как только мы пришли: Кортик, Левый, Правый и Влад. Не уверен, что всех правильно запомнил.
– Ну и что вы оттуда носите? – спросил Вовчик после того, как наши компании минут пятнадцать беззвучно изучали друг друга.
– Всякое, – ответил то ли Левый, то ли Правый. Братья были на одно лицо, и даже одевались почти одинаково.
– Разное, – добавил второй близнец.
– Лекарства?
Братья переглянулись.
– Не, – отмахнулся один из них. Пусть будет пока Левым, раз сидит слева, решил я. – Химию. Если повезет.
– Из химии уже фармацевты мутят, – кивнул Правый.
– Дерьмо, – выдохнул Вовчик.
– А ты что, по таблам? Если тебе упороться…
– Ага, упороться, во все дыры прям. Саркому упороть, знаете такое?
Улыбки на лицах братьев тотчас потухли.
– Это к Пилюлькину надо, – посоветовал лопоухий Кортик, самый низкий и худощавый из всей четверки.
– О котором в Гнилаче болтают? А не байки? – Вовчик вцепился в него взглядом. – Знаете, как его найти?
– А в сети уже никак, он больше не отсвечивает. – Кортик, хрустя костяшками, разминал пальцы, тонкие и какие-то пугающе гибкие для человеческой анатомии. – Он раньше вроде как в больничке работал, не последним человеком, завотделением или типа того. Такие дела, говорят, с лекарствами в Бионете проворачивал…
– А потом его Сетьнадзор за жопу взял, – подхватил Левый.
– И в жопу к Хрущу сослал, – закончил Правый.
– Я это к тому, что он любые таблы достать сможет, – подытожил Кортик.
Вовчик собирался спросить что-то еще, как в дверном проеме показалась курчавая голова и выкрикнула скороговоркой:
– Кончай штаны просиживать, айда погреем уши, как Зойку нашу чихвостят!
Дальше все слилось в сплошной галдеж, взрослые мужики бросились к выходу, перепрыгивая скамейки, словно дети. Лазарев остался где-то позади, а нас с Вовчиком и всей развеселой компанией вынесло этажом выше в соседний блок, к герме, обшитой трухлявым шпоном.
– Да тихо вы, дурачье, тихо! Услышат же! – шипел курчавый на своих товарищей.
Пять ушей прильнули к шпону, но в этом не было особой необходимости, дверь не могла заглушить громогласную тетку по ту сторону.
– Демография! Только вдумайся, сколько в этом слове от власти, данной женщине самой природой! Фабрики и заводы обеспечат Гигахрущ одеждой, гермодверями и биоконцентратом, дружина и Корпус обеспечат порядком и безопасностью, медблоки и школы гарантируют доступную медицину и образование. Но кто обеспечит Гигахрущ тружениками заводов? Ликвидаторами? Учеными, учителями и врачами? Женщина!..
– Это что за хрень такая? – едва слышно спросил Вовчик.
– Профилактика, – так же шепотом ответил кто-то из братьев, в моей голове они снова перемешались.
Голос тетки все набирал обороты.
– Девочка может быть хорошей дочерью, девушка может быть любящей женой и ответственной работницей, но только став матерью, она вправе гордо именовать себя женщиной! Замуж и в роддом – только так можно стать частью того несокрушимого народа, достойного коммунистического будущего. Партии нужны крепкие руки, горячие сердца и светлые головы – так обеспечь! Исполни долг! Роди да подай! Роди да подай!
Кортик хихикнул и тотчас получил оплеуху от курчавого. Остальные тоже насилу сдерживались, давясь хохотом, слезы текли по их небритым лицам.
Лишь на наших с Вовчиком рожах прорезались скупые ухмылки из смеси сочувствия и непонимания.
– Ну всё, всё, они уже сворачиваются, – поторопил курчавый, и мы всей компанией, сыпя смешками, отправились ждать Зою в конце коридора.
Она вышла красная, как знамя, и опасная, как Самосбор. Буркнула, ошпарив нас взглядом:
– Ну что вы… Пашину бы голову оторвали, если бы я еще и сегодня пропустила.
Ее дружки держались секунды три, а потом их прорвало.
– Да все, суки, хватит ржать! Пора за дело.
***
– Наша первая остановка здесь. – Короткий острый ноготь Зои уткнулся в пересечение линий. Карта, которую она расстелила на одной из лавок, была куда точнее лазаревской и охватывала только интересующий нас участок. – «ИЗ-четырнадцать». Формально это даже не килоблок, там в сумме не наберется и трехсот этажей. Так, огрызок на три тыщи жителей в заднице Хруща.
– Подожди, то есть в нем еще кто-то живет? – не поверил я.
– Может, уже и не живут, – заметил Кортик, вытягивая шею, чтобы лучше видеть карту из-за широких спин близнецов.
– Пару кварталов назад с ними пропала связь, – пояснил курчавый со странным прозвищем Сибиряк. – А последние, кто оттуда приходил, болтали, мол, тварина там завелась, с которой ликвидаторы не управились.
– Ну, одно порождение два блока вряд ли бы вырезало… – протянула Зоя с сомнением.
– Тварь третьего порядка кого только не вырежет, – пробубнил Вовчик, и все покосились на него.
– Вот и проверим, – не сдавалась Зоя. – «ИЗ» лежит на важной развилке, мы его так и так пройдем. Значит, маршрут следующий…
Вовчик кашлянул в железный кулак. Зоя вздохнула:
– Как я понимаю, планы поменялись? Сначала все-таки к Пилюлькину? – Она посмотрела на Лазарева.
– Разумеется! Лекарство, безусловно, в приоритете…
В глазах Вовчика промелькнула благодарность, и он кивнул ученому.
– Хорошо. Придется отклониться, но не критично. Блок Пилюлькина тоже среди заброшек, в первую очередь заглянем туда. Если быстро управитесь, потеряем две-три смены, не больше…
Дальше она принялась в подробностях расписывать предстоящий маршрут, сыпала названиями, понятными только «своим». Произносила что-то вроде «до Хат дойдем через Ржавчину», или «спустимся к Бакам», или «свернем за Качелями». Когда она закончила, все согласно закивали – ее команда понимающе, мы с Вовчиком и Лазаревым из приличия.
Зоя хлопнула себя по коленям и встала с лавки.
– Ну а теперь давайте нормально знакомиться. Это
Сибиряк тряхнул кудрями и улыбнулся. Все его лицо покрывали белесые штришки шрамов, будто его окунали в битое стекло.
– Есть Кортик, наш технарь. Разберет все, что можно разобрать, достанет редкую деталь из охренительно сложного станка, взломает любой замок и любую герму. А еще он смыслит во взрывчатке, как никто.
– Ага, – прыснул один из близнецов, – если у него штаны встопорщатся, не обольщайтесь, это не он так рад вас видеть, у него там шашка тротиловая.
Кортик, фигурой и телосложением походивший скорее на мальчишку, показал в ответ кукиш.
– Есть у нас Правый с Левым, они стрелки, причем одни из лучших. Если вы умеете молиться, вы будете молиться на них, когда припрет.
Братья зарделись от похвалы.
– И Влад. Он… э-э-э… убивает. Сами увидите.
– Получается, три хороших стрелка? – зачем-то уточнил Лазарев.
– Будь ему нужен ствол, я бы так и сказала, – отрезала Зоя.
Признаться, Влад пугал меня не на шутку. Его крепко сбитое тело, коротконогое и длиннорукое, все какое-то изломанное, с разными по высоте плечами, казалось лишь пародией на человеческое. Вроде как был со всеми – внимательно слушал, кивал, улыбался – и одновременно себе на уме. До сих пор он не обронил ни слова, смолчал и сейчас. От его скупых жестов и фальшивой мимики исходила такая ядреная угроза, что я удивлялся, как остальные этого не замечают. Привыкли?
Если бы команда не знала его давно, я бы всерьез решил, что среди нас затесалась тварь из подвала, приняв облик какого-нибудь настоящего Влада.
– Ну а ты? – спросил Вовчик.
– А я – главная.
– То есть нас и правда баба поведет, кроме шуток?
– Вова, ну твою ж мать… – не выдержал я.
Лазарев опустил голову, сделал вид, что принялся внимательно изучать свою коробочку. Остальные затаились, пряча усмешки за плотно сжатыми губами.
– А что вы подразумеваете, товарищ, под этим словом, «баба», позвольте поинтересоваться? – спросила Зоя грозно.
– Роди да подай, – пискнул Сибиряк и тут же надул щеки: «молчу, молчу».
– Хотите сказать, есть разница, что у настоящего пролетария в штанах? Или на классовое неравенство намекаете? Может, стоит доложить об этом куда следует?
Зоя подошла к Вовчику вплотную. Она была одного с ним роста, их носы едва не соприкасались.
– Ну, я… я… никак нет, – стушевался он то ли от ее слов, то ли от неожиданной близости.
Короткая пауза – и новая волна хохота прокатилась по залу. На этот раз Зоя смеялась громче остальных.
– Ты бы видел… ты бы только видел свою рожу! «Никак нет» – умора! – Она утерла пальцем проступившие слезы, и в следующую секунду стала серьезной до предела. – Ты калека или машина?
– Чего?
– Я спрашиваю, железка твоя на что-то сгодится?
– Не сомневайся. – Вовчик выдавил улыбку.
– Хорошо. – Она резко потеряла к нему интерес и, перешагнув скамейку, оказалась напротив меня. – Теперь ты. – Прочертила глазами прямую линию от моих сапог до лба, ровно посередине, будто расстегнула невидимую молнию на моей шкуре, собираясь заглянуть внутрь. – Стрелять хоть умеешь?
– Только вблизи и по безоружным, – сознался я.
Она криво ухмыльнулась, приняв это за шутку.
– А мишени пошустрее потянешь?
– Да все он потянет, – успокоил ее Вовчик. – Ручаюсь за пацана.
Зоя, подумав, кивнула. Подошла к Лазареву, окинула придирчивым взглядом.
– Что насчет вас, товарищ ученый? В заброшках кто медленно бегает, быстро умирает.
– Бегать я умею, – заверил Лазарев, хоть и не слишком убедительно.
– Это ведь не первая ваша экспедиция?
– Не первая, все так.
– Как погибла предыдущая?
– В Сам-ма-асборе…
Я хмыкнул, припоминая: разве еще тогда, в пивной, он не говорил, что их отряд нарвался на тварей?
– Все погибли, только вы выжили? Один вы?
– Повезло… И вообще, к чему все эти расспросы… инсинуации? Вы меня что, в чем-то подозреваете?
– Нет-нет, что вы, мы просто знакомимся. – Зоя доверительным жестом положила руку ему на плечо, но по тону ее было ясно, что так просто она эту тему не оставит. – Давайте кое-что проясним. Вы можете быть руководителем своего исследования, проекта, или как там у вас это все называется, и ваше имя будет стоять на всех диссертациях, и научное признание, если оно последует, ждет тоже вас. Но в заброшенных блоках, повторюсь, главная я. Если я говорю бежать, вы бежите, если я говорю не шуметь, то вы перестаете дышать, вы безмолвны, как плесень. И если я говорю, что дальше мы не идем, что очередное ваше окошко будет стоить чьей-то жизни…
– Мы не идем, я понял, – закивал Лазарев. – Конечно-конечно.
– Вот и славно.
После перекура нас ждал короткий инструктаж.
– Мы не ликвидаторы, у нас нет цели зачищать этажи. Мы убираем слизь и биомассу, только когда они мешают пройти. Если от тварей можно сбежать – мы сбегаем. Во все подряд без разбору не палим, только когда припрет. Но, раз приперло, патронов не жалеем…
Зоя чеканила шаг, ее командирский тон эхом разносился по залу. Информацию эту она явно заготовила для нас с Лазаревым: «перед стволами товарищей не мелькаем», «палец на спусковом крючке не держим», «чихаем в себя». Я слушал внимательно. Приключение, сказал наш ученый, когда заманивал меня в эту авантюру? Ну-ну.
Затем Сибиряк с Кортиком ненадолго скрылись за знаменами. Тяжело дыша и отплевываясь, вытянули продолговатый деревянный ящик с проржавевшими скобами. На разложенном брезенте стали появляться коробки с патронами, наганы, Токари, обрезы, незнакомые мне винтовки… Целый арсенал.
– Слушай, а откуда все это? – спросил я у Сибиряка полушепотом.
– Эхо передовой, – туманно ответил тот.
– Ну и старье… – крякнул Вовчик.
Зоя посмотрела на него неодобрительно.
– Чем богаты. От Пашина сейчас снаряги не дождешься, так что потрошим личные запасы.
Терпко пахло металлом и машинным маслом. Вовчик заметил, как я примеряюсь к одному из наганов.
– Возьми ты Токаря, руки-то уже знают.
«Свет. Тьма. Выстрел».
Я мотнул головой. От обреза тоже отказался. Мы с Лазаревым взяли по нагану, пистолет на удивление привычно лег ученому в ладонь. Мне показали, как заряжать и целиться, дали пару советов по стрельбе. Я кивал, запоминая, будто семь патронов достаточно, чтобы чувствовать себя в безопасности.
– Лучше Пашки ничего нет, – заявил близнец, присоединяя барабан к своему автомату слева от меня.
– Павла Павловича Шмалина, – подтвердил второй, стоявший справа с точно таким же.
– Конструктора и правда так звали? – спросил я.
– Да кто тебе сейчас точно скажет?
Сибиряк вооружился длинноствольной винтовкой и обрезом, Кортик схватил один из Токарей и открыл боковую секцию ящика. Разулыбался, с нежным трепетом осматривая содержимое.
– Как говорится, в комнату заходим вдвоем: сначала граната, потом я.
Влад развесил на поясе ножи, а за плечом пристроил полутораметровый топор в специальном футляре. Огнестрела или не брал, или я не заметил. Удивляться этому никто не стал.
– Однушка? Серьезно? – разворчался Вовчик, разглядывая винтовку Зои, плотно обмотанную невзрачной серой тряпкой. – Их же еще при дедах наших делали!
– А что не так?
– Что не так, спрашиваешь? Однозарядная, – Вовчик принялся загибать пальцы, – пружины вечно устают, затвор запирается только под сорок пять градусов – вылетит, и я посмотрю на тебя…
– Ты сам хоть раз стрелял из такой? – осадила его Зоя.
– Я нет, но…
– А я с ней в руках половину Хруща прошла. Вот в этих вот руках, видишь? Мои, родные, ни одну не потеряла…
Они попререкались еще немного, после чего все оставшееся оружие подверглось тщательной инспекции от бывшего ликвидатора. Наконец, прищелкнув пальцами протеза, он буркнул:
– Трехлинейка ничего.
Забрал второго Токаря и такую же винтовку, как у Сибиряка.
Кроме большого топора, были еще два маленьких, багры, грабли, кое-какой инструмент помельче и весьма приличный плазменный резак. Противогазы и биоконцентрат каждый принес свои, у меня еще оставался изрядный запас из квартиры Проводника.
Нам с Лазаревым выдали по химхалату, Вовчик надел собственный. Команда Зои с неприкрытой завистью наблюдала, как перед этим он облачается в кевларовый комбез. Закончив снаряжаться, мы попрыгали, убеждаясь, что ничего не гремит и не лязгает.
– Готов? – спросил меня кто-то, и я вздрогнул.
Вспомнилось, как Димка спрашивал то же самое, прежде чем мы полезли в тот злополучный подвал.
Что ж, мой ответ оставался прежним.
Я уговорил Лазарева позвонить снова, перед самым выходом. Неизвестно, когда бы мы в следующий раз добрались до телефона.
Порадовать нас таинственной «Мариночке» было нечем, она только подтвердила опасения ученого: Диму забрали в НИИ Слизи. Заскребло по ребрам желание все бросить и направиться туда, но Лазарев быстро остудил мой пыл.
– Я уже говорил, что все НИИ – объекты закрытого типа. Так вот этот… гхм, если можно так выразиться, закрыт особо. Одновременно там может вестись с десяток проектов, один секретнее другого, а моего допуска, увы, не хватит зайти на территорию. Поверьте, сейчас от нас с вами ничего не зависит, но моя… мой человек делает все возможное, чтобы разузнать побольше.
Все возможное. Как часто в Гигахруще этого бывает недостаточно?
Однако я согласился действовать по плану: сначала вылазка, а после, будем надеяться, «Мариночка» сотворит для нас чудо. До тех пор мне нельзя было умирать.
***
Сложнее всего я привыкал даже не к плотной, как пенобетон, темноте, которую наши налобные фонарики прогрызали с неохотой, а к изменившимся звукам. На обитаемых этажах всегда что-то шумело на фоне, грохотало, скрипело, гудело, трещало: гермозатворы, лифтовые тросы, старая проводка и трубы… Ругань соседей за тонкой стенкой, топот и гам на распределителях, рев станков и матерщина бригадиров в цехах. Всего этого здесь не было.
Звуки не исчезли вовсе, но стали реже, и от каждого из них, будь то чавканье слизи или цоканье когтей по бетону, поначалу меня прошибал холодный пот. Да и сам Гигахрущ звучал иначе, порой он тяжело содрогался и хрустел перекрытиями, словно какой-нибудь старик артритными костями.
– Если где-то слышите радио или работающий телевизор, держитесь от этого места подальше, – продолжала наставлять нас Зоя.
Первым шел Сибиряк. Иногда он останавливался и вскидывал руку, тогда и мы замирали, «давая тишину», но фонарики не выключали. Вовчик пояснил, что далеко не все твари реагируют на свет, и, если ты заметил их раньше, чем они тебя, лучше не дергаться. Все движения должны быть плавными и без лишней суеты.
Нам везло, наш курчавый нюхач и впрямь слышал опасность издалека. Тогда Зоя или корректировала маршрут, или мы ждали, пока путь освободится.
Я боялся, что слизи будет больше, но зачастую голодные твари вылизывали этажи дочиста. На других нам приходилось огибать черные и коричневые лужи, и если те начинали пениться и брызгать, Кортик «усмирял» их самодельной маломощной горелкой. Грабли шли в ход в последнюю очередь.
На один из перекуров мы расположились между Баками – цистернами гигантского водоочистительного сооружения. Разумеется, неработающего.
– Ну не зна-аю, – с сомнением протянул Сибиряк, смоля самокрутку. – Мы тут, дело понятное, за казенные талоны топаем. Пока Институт платит, хоть к окнам отведем, хоть в самый дальний клозет, какой отыщется. Но поверить в какой-то там «край»… Не просите.
– У всего существует начало и конец, молодой человек, – упрямился Лазарев.
– И почему ж их до сих пор никто не нашел?
– У Гигахруща есть подвал, – напомнил я. – Чем не начало?
– Ну хорошо, а наверху?
– Крыша, – твердо ответил Лазарев и добавил спустя короткую заминку: – В теории.
Сквозь папиросный дым я заметил тень улыбки на Зоином лице, спросил:
– Как высоко ты поднималась?
– До тысяча восемьсот двенадцатого. Как-то я вашу «крышу» пропустила.
– Ну, знаете ли, это не показатель, – сказал Лазарев, поправляя очки. – Где-то экспедиции доходили и до трехтысячных.
Кажется, ему удалось удивить даже бывалых ходоков. Никто не нашелся, чем заполнить возникшую пустоту.
Я подумал, может, Гигахрущ и не бесконечен, но настолько огромен, что где-то далеко живут люди, о которых мы ничего не знаем, чьи экспедиции никогда не добирались до наших килоблоков. Отличаются ли их законы, их быт? Что, если они не только выглядят и говорят, но и думают иначе? Есть ли там Партия?
– Что тут скажешь, – решился подытожить Сибиряк, давя сапогом окурок. – Я считаю, что Гигахрущ – как наш Кортик. Не имеет конца.
Его шутку никто не поддержал.
А через несколько часов нам довелось-таки пострелять.
***
Стены на нашем пути были изрыты длинными бороздами, патроны в светильниках пустовали – проводку и лампочки отсюда стащили задолго до нас. Где возможно, наверняка повыкручивали еще и розетки.
Зачастую лифтовые шахты попадались открытыми, к некоторым примыкали хитро сваренные конструкции из тросов, кранов, противовесов и электролебедок. Я спросил об этом Зою.
– Наши умельцы устанавливают. Из заброшек с «зелеными коридорами» вынесли все, что только можно, еще циклов тридцать назад, а здесь до сих пор рабочие маршруты. Когда ходишь челноком, тележки и лебедки – твои лучшие друзья.
Мы старались избегать распределителей – в больших помещениях и дряни скапливается больше, – поэтому между килоблоками Зоя вела нас по техническим туннелям. Она помнила их все наизусть.
Один из таких проходов целиком облюбовала ржавчина. Трубы поросли бурым коррозийным мхом, с решеток сыпалась рыжая пыль и липла к сапогам, а железные пластины, которыми зачем-то обшили стены, казалось, можно пробить пальцем. Еще нигде я столь остро не чувствовал немощь Хруща.
У Сибиряка на браслете сработал датчик, и мы надели противогазы. Недавно здесь закончился Самосбор. Тоннель тянулся на сотни метров без единого ответвления или гермы, и мне не хотелось бы оказаться на месте тех, кто застанет посреди него багровый туман.
Никто поначалу не сообразил,
Мы с Лазаревым не стали толкаться и мешать остальным, а быстро и практически синхронно отступили с линии огня. Первыми по короткой очереди дали близнецы, но пули утонули в плоской морде, выбив облачко кровавых брызг и не принеся видимого вреда.
– Бейте, – скомандовала Зоя. – Слишком долго обходить.
И тогда заговорили винтовки. От каждого выстрела взрывалась плоть, разлетаясь ошметками по стенам, но тварь никак не желала подыхать. Перла на нас, подтягиваясь на передних лапах и волоча по бетону тяжелое брюхо, а по зубам в ее пасти можно было бы учить первоклашек считать до ста.
Мне с моей малокалиберной пукалкой явно не стоило даже пытаться. Промахнулся бы я вряд ли – туша занимала туннель практически целиком, от стенки до стенки, – но решил поберечь патроны.
Наконец дело довершили обрезы. Медленно растекалась густая жижа из крови и внутренностей, смешивалась с ржавой пылью.
Голоса рядом будто продирались сквозь плотную вату, смысл слов увязал где-то по пути. Я оглох. Замкнутое пространство не лучшим образом сочетается с беспрерывной пальбой.
Зоя махала нам, подгоняя: «живее, живее!» Я не сразу взял в толк, чего она хочет, пока не увидел, как братья перебираются через склизкие останки. Меня замутило. Лазарев замотал было головой, но церемониться с ним никто не стал, Сибиряк с Кортиком потащили его силой.
– Как в старые добрые! – жутко рассмеялся Вовчик у меня над ухом и взобрался на тушу следом.
Его протез моментально покраснел от крови, зазоры между металлом забились мясной кашей.
Я понял причину спешки, только когда мой сапог утонул в желеобразных остатках мозга.
Выстрелы привлекли кого-то еще.
Стараясь не пораниться о торчащие осколки костей, я кое-как сполз, а точнее, соскользнул с холодной спины твари. Рядом приземлился Влад, умудрившись не потерять равновесия.
И мы побежали.
Десяток пролетов вниз, следующий коридор, поворот, новая лестница… Я слышал их за спиной. Шлепки лап по бетону и пронзительный писк. Твари уже нацелились на добычу и не думали скрываться.
До перехода между блоками Зоя добежала первая, припала на колено, заряжая винтовку и пропуская нас вперед. Выстрелила практически не целясь. Я обернулся, чтобы увидеть, как одно из лохматых тел разрывает пулей пополам. Не успел рассмотреть тварь получше, близнецы захлопнули за нами герму.
Не знавший смазки механизм затвора заклинило; сколько они ни пыжились, не смогли сдвинуть рычаг ни на миллиметр. Дверь затрясло под ударами, в образовавшуюся щель просунулась клиновидная морда с зубами-иглами, и Вовчик тотчас саданул ее протезом. Хрустнул вытянутый череп и исчез, но напор на дверь не ослаб. Твари были не слишком крупными, скорее удивительно сильными, и действовали сообща.
– Навались!
– А ну дай сюда! – Вовчик схватился за скрежещущий рычаг, тот надсадно скрипнул и остался у него в руке. – Сука!
– По команде, на два-три! – Зоя уже заняла позицию с винтовкой наготове.
Я тоже достал пистолет, рукоять скользила в измазанной перчатке.
– Два. Три!
Близнецы отпрыгнули от гермы, одновременно вскидывая автоматы.
Ничего не произошло, дверь оставалась на месте, стих даже писк по другую сторону. Несколько минут мы целились в тишине, лишь протяжно сипел в противогазе Лазарев.
Послышался дробный стук, ничуть не похожий на то, что издавали твари ранее. Так стучат зубы. Звук этот отчего-то царапал нервы, как надоедливый волос на нёбе или вросший ноготь.
– Ме-едленно… – вполголоса протянула Зоя и попятилась.
Остальные последовали ее примеру, не сводя мушек с двери. Похоже, от этого стука не мне одному стало не по себе.
Оборвался он, как и возник, неожиданно. Тогда мы решились осмотреться, куда нас занесло. Помещение походило на фабричную столовую, где все столы и лавки поросли ороговевшими наростами, напоминающими ушные раковины. Мы не стали приближаться, двинулись вдоль пустующей кухни, в каких поварихи разводят биоконцентрат, толкут пюре из размоченных сухарей и варят кисель из съедобного мха. Здесь же в кастрюлях можно было найти только слизь.
Мы практически пересекли этаж, когда позади хлопнула дверь, и нас нагнал знакомый писк. Зоя решила подняться по широкой лестнице, ведущей в цеха, и встретить тварей огнем сверху. Пока она раздавала указания, кто-то спросил:
– А где Влад?
Лучи фонариков заметались по стенам.
– Был здесь…
– Ну ёб его… – ругнулась Зоя. – Я же просила так не делать.
Писк приближался. Когда к нему прибавились влажные шлепки и он сорвался на визг, я понял, что твари умирают. Умирают без единого выстрела, по очереди, но неотвратимо.
«Сами увидите», – обещала нам Зоя перед выходом.
И мы бросились обратно по лестнице, чтобы увидеть.
Весь свет сошелся на черной фигуре Влада. Кровь ручейками стекала по его химхалату, капала с топора. Лицо скрывалось за противогазом, но я почему-то был уверен, что выражение его такое же картонное, как и всегда.
Вокруг валялись с десяток порубленных лохматых тушек.
– Ну я же просила… – вновь начала Зоя, но ее слова потонули в одобрительном свисте.
Владу восхищенно жали руки, хлопали по плечам. Даже Вовчик крякнул что-то уважительное.
Я не присоединился к поздравлениям. Человек, идущий на тварей Самосбора с одним топором, не вызывал во мне ничего, кроме ужаса.
***
Кортик вскрыл одну из
«Трешка» имела ту же планировку, что и наша с Вовчиком, но, нетронутая теплом жизни, казалась мрачной и неприютной. У меня сердце сжималось от вида серых обоев и серой бетонной пыли под ногами, от запустелых комнат, от шифоньеров без одежды и кроватей без матрасов, от кладовки и антресолей, не помнящих тяжести скопившегося хлама. От фильтра бренности, так грубо наложенного на воспоминания о доме.
Трубы загудели, прежде чем выдать нам порцию ржавой жижи. Таз отыскался под ванной. Чтобы его заполнить тонкой струйкой без напора, потребовалось немало времени и терпения, но воды хватило, чтобы кое-как отмыться от подсохших внутренностей твари.
На кухне все не помещались, и мы заняли большую комнату – в такой я жил с Полиной и Димкой. Стульев не было, кто-то разместился на каркасах кроватей, а кто-то прямо на своем вещмешке. Когда один из нас поворачивал голову с фонариком, тени на стенах приходили в движение, наползали на потолок. Словно хозяева этих обреченных мест осуждающе нависали над незваными гостями.
Хлопнула дверь, из коридора вернулись Кортик с Вовчиком. Мы принялись за еду.
Голодные, уставшие и поначалу немногословные, все понемногу оживали.
Близнецы с Кортиком перебрасывались нехитрыми остротами. Я наконец-то научился различать братьев, загадка решилась банальнее некуда: Левый был левшой, а Правый – правшой. Их спор о том, какая рука лучше годится для стрельбы, судя по всему, тянулся сквозь многие циклы.
Вовчик особо таиться не стал, и, когда выяснилось, что он служил в Корпусе, все заинтересованно подались к нему. Оказалось, что Сибиряк с близнецами – бывшие фронтовики, только отправляли их зачищать килоблоки не от последствий Самосбора, а от антикоммунистических элементов.
– Это они нам шустро расписали, кто тут друг, а кто враг. Что народ, оказывается, не такой уж и неделимый, и что бить тех, кто верит в свободу мысли и капитала, дело весьма почетное. Ну а мы чё? Молодежь, вместо мозгов одна нитка в голове – разрежь ее, и уши отвалятся. Это потом у нас вопросики повсплывали, да поздно… Ну а кто резню пережил, те на хер никому не сдались. Труженику – фабрика, убийце – война, а бок о бок им Партия жить не даст. Нам предложили: или в ликвидаторы, или на окраинные блоки, выходит, сюда.
– Правильно выбрали, – одобрил Вовчик.
Они потом еще долго что-то обсуждали вполголоса. Вспоминали молодость, которую разменяли на порох и кровь? Делились историями со службы? Я смотрел на них и думал, что Партия, вероятно, знает о таких людях чуть больше, чем те сами видят в зеркалах, потому и держит их порознь. Найди друг друга все те, кого обманул, предал, искалечил режим, соберись они вместе, и режиму не придется ждать ничего хорошего.
Влад прикончил свои тюбики раньше всех и дремал, привалившись к стене. Или делал вид. Топор он поставил рядом, ровно на расстоянии вытянутой руки.
– …Я тоже об этом думала. Первым делом мы тащим всю микроэлектронику, что найдем, редкие металлы, вроде того же цинка и лития, химию, причем зачастую элементарную, но оттого не менее полезную, типа двуокиси марганца или хлорида аммония. В общем, все, что в Гигахруще произвести или сложно, или попросту нереально.
Я пропустил начало разговора, но Зоя, кажется, соглашалась с Лазаревым, что название «незаселенные» подходит этим килоблокам куда лучше.
– Но подожди, ты сама себе противоречишь, – вклинился я. – Не само же оно тут все взялось?
– А если само? – с вызовом спросила она. – Найти промышленный склад – значит обеспечить десятки экспедиций маршрутом на много кварталов. Потому что ни за ходку, ни за сто ты все не утащишь. Они забиты, понимаешь? Забиты доверху. Не перебей ты меня, услышал бы самое интересное: если производство чего-то налажено, в заброшках ты этого не найдешь.
Она притихла, давая мне переварить мысль. Я посмотрел на Лазарева, тот со знанием дела кивнул.
– Проще объяснить на жратве, – добавил Кортик. – Ты никогда не найдешь здесь биоконцентрата, ни тюбика, ни баночки. Только если его не бросила другая экспедиция, конечно. Зато остальное…
– Кофе, – перебила Зоя. – Не сублимированный, а настоящий порошок из молотых зерен. И сигареты с табаком. Не с махрой из грибов и плесени, а с табаком!
Я начинал понимать логику: если кто-то покидал эти блоки, то почему не забрал с собой все редкости? Ладно склады, которые быстро не разгрузить, но прихватить коробок с кофе не составит труда.
– Сахар еще…
– Соль? – попытался угадать я.
– Ее производство как раз таки известно, – взялся объяснить Лазарев. – Пищевую соль получают выпариванием из сока определенных водорослей… Вот только оборот всех усилителей вкуса под строжайшим контролем Партии, поэтому процедура не сильно популярна.
– Крупы! – подсказал Левый, подслушав нас.
– И макарошки! – припомнил Правый.
– Жрать там, правда, нечего. – Кортик скривился. – Одна плесень или труха.
– А вот шокола-а-ад… – Зоя мечтательно закатила глаза.
Я даже не стал уточнять, что это. Вместо этого спросил:
– И тушенка?
Все посмотрели на меня.
– Тушенки нет, – ответила Зоя. – Если и была, то ее съели еще до нашего рождения. Это стариковские байки.
Я решил ее не переубеждать, и разговор медленно свернул ко сну.
***
Мне снилась тварь. Ее распирающая туша лопалась, расходилась по швам, как старая наволочка, окровавленные внутренности вываливались наружу и превращались в человеческие тела. Я перебирался через них, полз, хватаясь за склизкие спины и плечи, упираясь сапогами в чьи-то головы и животы. Тела ворочались, норовя то ли сбросить меня, то ли оказаться со мной лицом к лицу. Я знал, чьи это лица, но делал все, чтобы не смотреть…
Проснувшись, выбрался из комнаты на ощупь, заметил в кухне свет. Ожидал снова встретить Вовчика, но то была Зоя. Она сидела на столе, босая, в закатанном до колен галифе и в серой майке навыпуск. Курила, полуприкрыв глаза. Кожа на ее плече искрилась в отблеске стоявшей рядом лампы. Не знаю, на чем та работала – вроде как на сале тварей, – но воняла ужасно.
Я устроился около плиты и полез в карман за папиросой. Зоя придвинулась и протянула мне свои:
– На, попробуй нормальные.
Когда она чуть наклонилась, лямка соскользнула с ее плеча, и без того широкий вырез майки совсем со мной разоткровенничался. Я буркнул что-то смущенно-благодарственное, принимая папиросу. Перехватив мой взгляд, Зоя поправила лямку и приглушила свет, но перед этим я успел заметить, как порозовела ее шея.
– Почему… вот это вот все? – спросил я, чтобы хоть немного сбавить неловкость. Остатки сна смыло с меня, как струей из душа. – Неужели ради талонов?
– А что еще? Торчать на фабрике от звонка до звонка, слушать аккордеон по радио? Мужика найти работящего, лишь бы пил поменьше да руки не поднимал? Родить да подать? Это все не я.
Дым ударил по горлу, я едва не закашлялся, как школьник, впервые закуривший в туалете. Покрутил папиросу в пальцах, разглядывая получше. Надо же, «Герцеговина»! Барыги за одну такую просят целую пачку обычного курева. Широко живут в экспедициях.
– Ну а ты? – Зоя испытующе посмотрела на меня. – Кто ты?
Я не стал выдумывать.
– Я шлифовщик высшего разряда. И передовик производства, поэтому получаю три тюбика биоконцентрата в день вместо двух и на две пачки папирос в квартал больше, чем остальные. Циклов через десять-пятнадцать меня представят к герою труда, и по праздникам я смогу баловать себя бурым. Я живу в коммуналке, и если найду себе жену, мы сможем претендовать на отдельную квартиру. К рождению первенца Партия подарит нам радио, а если повезет, то и телевизор… Еще пару кварталов назад я считал, что нет ничего скучнее. А сейчас отдал бы все, чтобы вернуть ту жизнь. Но вернуть ничего нельзя…
– Ведь мертвые не воскресают, – закончила Зоя. Мы говорили на одном языке.
Она потянулась, сведя руки в замок над головой. Край ее майки слегка приподнялся, на миг обнажив кривой рубец на животе.
У Вовчика тоже хватало шрамов – жутких, уродливых шрамов, – но и без них, скажем прямо, вряд ли кто-то взялся бы назвать его красавцем. Они стали частью его сущности, как и железка вместо руки, как и намертво вросшая в кожу тельняшка.
Но боль, осквернившая Зою своей отметкой, казалась чудовищной несправедливостью и покушением на гармонию человеческого тела. Трещиной на тонком фарфоре, сколом на обручальном кольце.
Да и в целом эта женщина была сборником контрастов: плавности и остроты черт, мужества и женственности, металла и воды. Не знаю, может, это вонючая лампа в тот момент так подсвечивала ее лицо, но Зоя казалась слишком красивой для этой квартиры, этих этажей… для Гигахруща.
Мне вдруг захотелось сказать ей об этом, сказать правильно, чтобы она меня поняла. Чтобы не подумала, будто на меня так подействовал вырез ее майки. Наверное, когда-то у нас было больше слов, чтобы описывать мир, про который сейчас все забыли. Верных, искренних слов. Наверное, когда-то рождались поэты, способные их подобрать.
Поэтов нынешних я не любил и не понимал.
Вот и все, что запомнилось со школьной скамьи.
Вместо поэзии в груди закипало нечто другое, горькое и темное.
– Иногда мне кажется, что я и сам умер, – зачем-то ляпнул я, прекрасно понимая, что все порчу. – Забрался в подвал и уже не выбрался.
Странным образом мне стало легче. Гораздо.
– И это нормально, если от этого чувства хочется сбежать… – осторожно продолжил я.
– Я не бегу, – оборвала меня Зоя резковато.
«Почему же ты тогда не спишь?» – этот вопрос я оставил при себе.
– И ты
Мы выкурили по второй. Молча. Когда показываете друг другу свои шрамы, пусть и мельком, вопрос о выборе слов отпадает сам по себе. Они попросту не нужны.
– Как же смердит эта лампа, – сказала Зоя, спрыгивая со стола. – До подъема три часа, пойдем досыпать.
Идти было не слишком тяжело. Наша экспедиция вышла на шестьсот пятидесятом, а попасть в блок Пилюлькина планировалось через трехсотый, и мы по большей части спускались.
Все ожидали, что Лазарев будет нас тормозить, но ученый шагал на удивление бодро. Научный азарт подзаряжал его подобно высоковольтной линии.
Тот самый зубной стук мы услышали снова, когда до нужного нам блока оставалось полдня пути.
Существо появилось в дверном проеме позади нас и не спешило нападать. И хотя фигура его имела две руки, две ноги, голову и вертикальное положение тела, человекоподобным я бы его не назвал. Все оно было каким-то выпуклым, непропорциональным, будто ростовая кукла, наспех набитая комами слежавшейся ваты.
Мы успели продвинуться достаточно далеко по коридору, и на таком расстоянии в неровном свете фонариков не удавалось рассмотреть существо подробнее. Лишь то, что оно парит сантиметрах в десяти над полом.
– Коротышка, поиграй со мной, Коротышка! – Голос молодой и звонкий, не тронутый куревом и вредными испарениями производства, долетел нам уже в спины. Стоять столбом и ждать, что тварь выкинет дальше, никто не собирался.
– Три пролета, – бросила Зоя на ходу, когда мы забежали на лестницу. – И налево, в соседний блок.
– Смотри, какие я у батьки карты спер, Коротышка! Ну давай хоть в дурачка!
На этот раз с гермой нам повезло больше – рычаг щелкнул, опустившись до упора.
Еще одна короткая перебежка через этаж и возглас Вовчика:
– Вот зараза!
Существо и не пыталось выбить герму. Оно просто открыло ее, провернуло рычаг со своей стороны.
Никто не ставит замков на межблочные двери, равно как никто не ждет, что тварь Самосбора научится пользоваться гермозатвором.
Оно плыло неспешно, вперед лохматой головой, сложив руки по швам, выписывало в воздухе широкие спирали.
Левый первым нажал на спуск, но ни одна пуля не нашла цель. Зоя не дала Правому поддержать брата:
– Отставить контакт!
Влад пропустил команду мимо ушей, засеменил существу навстречу, держа топор на вытянутой руке.
– Отставить, кому сказала!
– Ну все, хана чудилке летающей, – усмехнулся Сибиряк.
Мне не хотелось видеть Влада в действии, но и отвести взгляд я не мог.
– Я быстро, – бросил он через плечо, и это первое, что я от него услышал.
И последнее.
Они встретились около лифтов, а дальше я успел лишь раз моргнуть. Медлительное существо, казавшееся легче пыли, обернулось выпущенным снарядом. Схватило Влада прежде, чем тот сделал хотя бы взмах, и исчезло вместе с ним в раскрытой шахте. Звякнул о площадку топор.
– Бежим! – рявкнула Зоя, и, я готов был поклясться, мы так еще никогда не бегали.
И снова: коридоры, лестницы, лифты – нутро Гигахруща везде одинаково. Тесные шахты, где не протиснешься, не сняв вещмешок, переплетения кабелей, обломки труб – одинаково. Слизь – настоящая язва этого нутра – на полу, на стенах, потолке. Перепрыгнуть тут, увернуться от летящих капель там – одинаково.
На бегу все это сливалось в единый калейдоскоп из ломаной геометрии и тошнотворных цветов.
Дух решились перевести лишь на этаже, который мог бы стать школьным. Помещение, где мы спрятались, скорее всего задумывалось неведомым архитектором этого места как спортзал. Но ни канатов, ни колец, ни «козла» мы не увидели – пустота усугубляла ощущение незащищенности. Тяжелая герма отказалась сдвигаться, так и осталась настежь. Впрочем, минуй тварь порог по нашим следам, ее тотчас залили бы огнем из полдюжины стволов.
Кортика трясло. В свете фонариков его большие уши казались особенно красными.
– Коротышка – это ж я! Это он ко мне так… Как он, сука…
– Что ты несешь? Эй! – Сибиряк потрепал его по плечу. – Что ты там себе навыдумывал?
– Да не выдумываю! Севка это, его голос. Однокашник мой… Самосбор его забрал семь циклов назад. Еще до того, как я Кортиком стал…
– Видел что-нибудь подобное? – спросил я Вовчика.
Тот не ответил.
– Оно здесь, – сказал Сибиряк, опускаясь на колено и вжимая в себя приклад винтовки.
На этот раз стук был другим, куда реже и слегка причмокивающим, как если бы между зубами регулярно попадалась упругая и волокнистая мякоть.
В дверном проеме показались руки. Крупнее человеческих, с короткими, серыми от пыли и грязи пальцами, они держали оторванную голову Влада. Левая сжимала лоб и виски, пока правая, ухватившись за подбородок, опускала и поднимала челюсть, норовя раздробить зубы.
Тук. Тук.
С посиневших губ стекала окровавленная каша – все, что осталось от языка.
– Ну что же ты, Коротышка!
Лазарев блеванул на свой химхалат, и этот горловой звук вывел нас из оцепенения. Мы дружно бросились к противоположному выходу из зала. Заперто. Кортик дрожащими руками полез за резаком.
Существо уже парило под самым потолком, медленно поворачиваясь вокруг своей оси. Телосложением оно напоминало старика, раздутого от трупных газов, только ребра проступали через синюшную кожу. Длинный шланговидный член бил его по бедру с каждым оборотом.
Зоя с Вовчиком выстрелили одновременно, к ним присоединились близнецы. Автоматы стрекотали швейными машинками, вычерчивая очередями кривые линии по бетону. Пока Кортик возился с дверью, остальные ни на секунду не прекращали пальбу и не выпускали тварь из света фонарей. Даже мы с Лазаревым разрядили по барабану. Без особого успеха. Существо особо не старалось уклониться от пуль, продолжало флегматично наматывать круги, будто не замечая наши потуги. И все же никто не смог по нему попасть.
Оно приблизилось на следующем витке, мелькнула серая клочковатая борода и безгубый оскал таких же серых зубов. Силуэт его мерцал, как экран неисправного монитора.
– Здесь так страшно, Коротышка! Я запер дверь, но туман все равно сочится в прихожую…
Существо, резко ускорившись, поднырнуло под линию огня и оказалось у Зои за спиной, схватило за руки, прижимая ее локти к бокам и закрываясь ею от наших пуль. Зоя завопила, засучила ногами, не в силах вырваться. Лицо ее сморщилось от отвращения, когда зубы щелкнули у нее над ухом. Мы не шевелились, кончили стрелять, боясь промазать.
Оно пожевало немного волосы Зои и отшвырнуло ее, как пустую пластиковую куклу. Заметалось между нами, раздавая болезненные тычки и затрещины. Не калечило, забавлялось. Вовчик орал матом, держась за ребра, мне прилетело увесистой пятерней по шее. Тварь вырвала у Сибиряка винтовку и, описав круг, бросила ему обратно. Стащила с Левого противогаз и сунула грязный палец в ухо, сцапала Правого за ногу и проволокла через весь зал.
Одуревая от неправдоподобности происходящего, мы не сразу вновь вспомнили про оружие. Но замешательство длилось недолго, все понимали: когда существу наскучит нас дразнить, ему ничего не стоит поотрывать нам головы, как Владу.
Я не запомнил, сколько мы пробыли беспомощными игрушками в руках кошмара, сколько тратили впустую боезапас, топчась по гильзам и глотая пороховые газы. Не увидел, как Кортик срезает петли и микрозарядом подрывает запирающий механизм. Как падает наконец герма. Зоя была права: желание жить захватило контроль над телом, утопило в адреналине все лишние мысли.
Лазарев разревелся, линзы его очков сплошь заляпались слезами и не пойми чем еще. Пытаясь зарядить свой наган, он выронил патроны и на карачках кинулся их собирать. Вовчик несильно пнул его по направлению к выходу.
Мы продолжили спускаться, не теряя темпа. На ходу нацепили противогазы – не было времени следить, откуда там капает слизь. Едва нам начинало казаться, что оторвались, как ненавистный зубной стук давал о себе знать. Когда существо нас нагоняло, Кортик по полу закатывал в коридор позади себя гранату, а то и две. Это не помогало.
Еще трижды мы запирали за собой гермы, запирали надежно, на самодельные клинья, а в последний раз даже потратили драгоценные минуты и заварили по шву, переключив резак в нужный режим. Тварь всегда умудрялась найти обход.
Мы обливались потом под плотно затянутыми во всех местах химхалатами, фильтры противогазов жалели нам воздуха. Вещмешки будто прибавили в весе раза в три.
Существо давно могло убить нас, но оно лишь желало довести нас до изнеможения.
– Какой это этаж? – Зоя сорвала с себя противогаз и замотала головой. От волос ее поднимался легкий пар, будто она только вышла из горячего душа. – Какой это… Блядь, мы промахнулись!
– Двести… Походу, проскочили пролет-другой. Ерунда, – подбодрил ее Сибиряк.
От мысли, что придется возвращаться, в груди разбух горячий шар.
– Спустимся до распреда, там пройдем, – предложил Кортик, отирая о пол подошву сапога.
Несколько секунд Зоя сосредоточенно жевала губу, затем дважды кивнула:
– Да. Да, хорошо.
До распределителя оставалось меньше десятка этажей, но и там нас ждало разочарование. Проход в следующий килоблок целиком заняла биомасса.
Пусть твари и появляются во время Самосбора, но следующий они не переживают.
Мне всучили грабли и велели разгрести мешающую слизь. Зоя с Кортиком взялись за топоры, близнецы разобрали багры. Вовчик крушил препятствие ударами протеза, вырывая огромные куски. Закостеневшая биомасса совсем не была похожа на кости, скорее на ком сросшихся желтушно-серых ногтей.
Лазарев ждал в стороне, все еще пытаясь привести дыхание в норму.
Уже через десять минут стало ясно, что так просто нам не пробиться. Зоя опустила топор.
– Бесполезно. На это уйдет несколько часов.
– Если рубить, а не пиздеть, то и меньше, – выдал Вовчик в перерыве между ударами.
– Надо спускаться дальше.
– Спускаться куда? – не понял Сибиряк.
– Ты знаешь. На сто двенадцатый…
– А ведь и вправду рядом! – Кортик слегка воспрянул.
– Зои-ич, – вкрадчиво протянул Сибиряк. – Ты чего? А этих куда деть предлагаешь?
Она набрала воздуха в грудь и решительно выдохнула:
– С собой возьмем.
– И его? – Палец Сибиряка указал на Лазарева. – Он же докторишка, этот, как его, научник! Они все партийные до мозга костей, ну его-то куда?
– А я, я, я… – заикался Лазарев
– Так, вы о чем, вообще? – окликнул их Вовчик.
– Есть у нас одно убежище, – пояснила Зоя.
– Здесь? – не понял я.
– Здесь. Мы сможем отсидеться в безопасности, переждать.
– Я тебя, конечно, люблю, но сейчас ты, Зоич, херню порешь.
– В смысле «переждать»? Мне к Пилюлькину позарез!..
– Я за убежище! – Кортик поднял руку. С его ростом он выглядел школьником, нацепившим противогаз.
– Если тварь застанет нас здесь, второй раз так не повезет…
– Ну эти двое, может, и нормальные, но вот он… Без обид, товарищ ученый.
– Харэ стоять, рубите давайте! Я не могу терять еще смену…
– Заткнулись оба! Я уже решила!
– Всех нас заложит…
– …если дело в этом, со своей стороны могу гарантировать полную конфиденциальность…
– Да вы просто зассали…
– …ты на рожу его погляди…
– Вы видели, что оно сделало с Владом?
– Если моего слова вам недостаточно, можем подписать бумаги о неразглашении…
– … рожа трепача…
Близнецы растерянно переглядывались, не зная, чью сторону выбрать. Ругань собиралась в плотный ком похуже биомассы. Труднее становилось дышать. Я стянул противогаз в надежде глотнуть еще хоть немного кислорода.
Так лучше.
Звук выстрела ворвался в спор, перебивая разгоряченных участников с наглостью хамоватого забулдыги, потушил грызню, как спичку сквозняком. Где-то в темноте, на другом конце распределителя, цокнула о стену пуля.
Завоевав их внимание, я спрятал пистолет обратно в карман.
– У нас вроде есть командир.
– Серег, ну ты-то куда? – севшим голосом спросил Вовчик.
– Именно! – У Зои во рту будто лязгнул затвор, пресекая дальнейшие препирания. – Кто собирается оспорить приказ, пожалуйста, мы оставим вам багры и топоры. Остальные – за мной.
– Тебе никакая профилактика не поможет, – процедил Вовчик. – Пока ты останешься такой истеричной сукой, все мужики от тебя разбег…
Зоя резко развернулась и двинула его кулаком так, что противогаз перекосило. Хороший вышел удар, меня такой точно бы свалил, но Вовчик лишь пошатнулся на одной ноге.
– Ты чё, сявка? – ошалело заорал он, держась за ухо здоровой рукой и замахиваясь протезом.
– Вова!.. – Помешать ему я бы не успел.
Зоя стояла спиной ко мне, и я не знаю, что бывший ликвидатор в ту секунду увидел в ее глазах, но протез он опустил.
– Разведаю ближайшую лестницу. – Зоя вспомнила про обслюнявленную Щелкуном прядь, отыскала ее на голове и без колебаний срезала взмахом ножа. Проверила затвор, ни на кого не глядя. – Готовность две минуты.
И ушла, оставив нас наедине с молчанием.
Близнецы принялись дозаряжать барабаны автоматов, Кортик паковал инструмент, Лазарев топтался на месте, как неприкаянный. Я буравил взглядом Вовчика, пока тот поправлял противогаз.
– Был у нее мужик, – сказал Сибиряк таким тоном, будто до последнего сомневался. – Да че мужик… муж законный. Толковый. Пропал в одной из экспедиций. Ты это… железяками тут больше своими не размахивай. Мы знаем, как отсюда выбраться. Вы – нет. Усек?
– Усек, – буркнул Вовчик.
Где-то вдалеке – в десяти этажах, а может, чуть повыше, – застучали зубы.
Нельзя умирать, напомнил я себе.
***
Под словом «убежище» я понимал что-нибудь попроще: надежную жилую ячейку или даже забаррикадированный этаж, но никак не целый охраняемый комплекс.
Здесь нас ждали двойные гермы и автоматическая система очистки: сначала обдало из шлангов, смывая с наших костюмов остатки слизи и биомассы в канализационную решетку, а затем подключились пульверизаторы с дезинфицирующим раствором.
С ног до головы мокрые и провонявшие химией, мы предстали перед встречающими. Рыжий, заросший, безобразно растрепанный мужчина, напоминающий гигантскую мочалку в халате, явно был главным. Пока Зоя что-то бегло обсуждала с ним вполголоса, его сопровождающие коротко кивнули, приветствуя остальную ее команду, и прилипли настороженными взглядами к нам с Вовчиком. Лазарев отчего-то не вызвал у них интереса: то ли они попросту его не заметили, то ли он не показался им опасным.
Они носили Ералаши, но я бы скорее поверил в милость тварей Самосбора, чем в то, что эти двое ликвидаторы.
Нас повели по слабо освещенному помещению, мимо незнакомой мне техники, среди баков и труб. От металла исходила едва различимая вибрация, гудели электронасосы, чавкало в шлангах, которые приходилось переступать, горели огни индикаторов на приборных панелях.
– Деактиваторы, – произнес Лазарев, поравнявшись со мной. – Еще и работающие… Да здесь же ферма! А вот и электролизер…
И он принялся объяснять, что это за агрегат, хотя я и так помнил со времен техникума. Но Лазарева лучше было не перебивать, болтовня – это его способ справиться с волнением.
– … перерабатывает электричество, углекислый газ и воду в ацетат. Видите ли, дикая флора Гигахруща в большинстве своем способна выживать или с минимальным количеством света, или в полной темноте, но пригодных в пищу видов среди нее недостаточно. Модифицированная же флора ферм куда более требовательна к фотосинтезу. Для его обеспечения используются специальные лампы, но и это не так просто, как может показаться, ведь нужно учесть множество факторов: интенсивность излучения, цветовую температуру, спектральные характеристики… А, поглощая ацетат, тот же мицелий использует его для строительства основных молекулярных блоков, необходимых для роста и развития. Именно грамотный подбор электромагнитного излучения, ацетатная среда и достижения биоинженерии выступают гарантом повышенной, а главное, стабильной урожайности современных ферм…
Рыжий, шедший первым, остановился и заинтересованно обернулся:
– Разбираетесь?
– Немного, – слегка смутился Лазарев.
– О-о-о! Тогда вы оцените! От вас, кстати, слегка несет блевотиной… Так вот, мне удалось повысить количество производимого ацетата, при этом вдвое снизив затраты соли! Личная разработка, нигде в Хруще такого не увидишь.
– Ну начало-ось… – Зоя закатила глаза.
Рыжий успел подхватить нашего ученого под локоть и увлечь куда-то в сторону. Я совсем перестал понимать, о чем они говорят. Спросил, пользуясь заминкой:
– Откуда здесь электричество?
– Кортик подсобил. – Сибиряк кивнул на притихшего техника.
– Не я один, конечно, – скромно ответил тот. – Реакторы в заброшках не работают, ту же «Е-шку», где живет Пилюлькин, или «ИЗ-четырнадцать» питают специальные магистрали, проложенные от обитаемых зон. Ну мы как бы… позаимствовали у них немного энергии.
– Руки у него из жопы, но золотые! – Сибиряк расплылся в добродушной улыбке.
– И что вы здесь выращиваете? – Вовчик в очередной раз огляделся. – Говняк? Если о вас никто не знает, кто зачищает этажи?
Один из наших провожатых хлопнул по цевью Ералаша, сказал просто и без бахвальства:
– Справляемся.
– Вы тут особо не глазейте… – начал было Сибиряк, но Зоя его прервала, устало прикрыв лицо ладонью.
– Достаточно. Ты же видел, нашего агронома уже понесло. Они всё увидят и всё узнают. Или вышвырни их за дверь прямо сейчас, или смирись и пойдем. Но оставь эту тему.
Мы не стали ждать рыжего с Лазаревым, те с головой погрузились в устройство электролизера.
«ТЕПЛИЦЫ» – гласила табличка на двери. Незнакомое, но интуитивно понятное сочетание букв навевало на изнуренный разум мысли о большом одеяле, разогретом биоконцентрате и горячем душе. Хорошее слово, ласковое, ничего общего со стерильными больничными
А за дверью начинался самый необычный этаж из всех, что мне доводилось видеть. Стены из прозрачного оргстекла и перегородки из белой матовой пленки делили его на секции. Пленкой был покрыт и пол, только черной, и под ней пружинило что-то еще, мягкое, но упругое. В секциях на козлах по несколько рядов стояли продолговатые желоба из многослойного гипсокартона, наполненные чем-то вроде жирной грязи вперемешку с биомассой. Над желобами – где-то повыше, а где-то почти впритык – на длинных шнурах висели лампы, их коническим рефлекторам предназначалось не выпустить свет из тесных границ, не расплескать такое дорогое для фотосинтеза электромагнитное излучение.
Кортик, отвечая Вовчику, объяснял, что металлогалогенные лампы с синеватым оттенком чаще используют в вегетативной фазе, а натриевые, с красноватым, – в репродуктивной. Когда он добрался до ламп с ослепляюще белым светом, я почти не слушал, увлеченный увиденным.
Что бы здесь ни пытались вырастить, это никак не походило на грибы, плесень или мох.
– Невероятно… – раздался позади голос Лазарева. – Это же не то, что я думаю? Невероятно!
Ученый носился между секциями, вжимая пальцем очки себе в переносицу и тыкаясь лбом в оргстекло. Работники, собирающие образцы по ту сторону – здесь возьмут кусочек грязи, там отщипнут от развесистой зелени, – смотрели на него неодобрительно.
Я только сейчас заметил, что каждая прозрачная стенка подписана фломастером: табак, горошек, помидор…
– Овощные семена, которые удалось найти, отличаются повышенной выживаемостью. – Рыжий возник тут как тут. – А использование ацетатной среды подняло урожайность в полтора раза! Но этого мало, ничтожно мало…
Овощные… Овощи! Если порыться на дне Гнилонета, можно откопать целые архивные ветки, где люди развлекают себя теориями о еде не из тюбиков. Якобы каждый мог вырастить ее для себя сам, якобы по вкусу она превосходила любые концентраты и сублиматы и чуть ли не лечила все известные болезни.
– Па-партия з-знает? – Лазарев снова начал заикаться. – Это же п-прорыв!
Рыжий скорчил гримасу, как если бы ему наступили на ногу.
– Разве они поймут, не слушая? «Дисбаланс производственной сферы», как же! Мне никто не верил! Ну ничего, мы еще посмотрим… Мы обустраиваем лабораторию, но нам не хватает толковых генетиков, одни профаны, – настоящая с этим беда! Партия мыслит цифрами. Когда мы сможем приблизить урожайность к показателям обычной фермы, им всем придется признать! Вы только представьте: каждый пролетарий однажды сможет положить семье на стол помидор или кукурузу, только представьте!
Лазарев восхищенно кивнул.
– Теперь вы смекнули, товарищ ученый? – спросил Сибиряк с нажимом. – Смекнули, почему не должны болтать?
Лазарев снял очки и, прочистив горло, впервые на моей памяти избавился от своего лекторского тона:
– Вы заметили верно, я человек партийный. И я действительно верю, что Партия приведет нас к светлому будущему. Но еще я верю, что если бы Партия меньше ресурсов тратила на войну со своим народом и больше на исследования, то это будущее наступило бы куда скорей. Раз того от меня требует наука, я буду молчать.
Рыжий глупо захихикал и выпучил глаза с желтоватыми белками:
– Так если, хи-хи, если вы кому расскажете, Владик найдет вас и порубит…
Мы отвернулись, только Зоя взяла его за плечо:
– Насчет Влада…
Я приник к оргстеклу, борясь с искушением откинуть пленочный полог и подойти поближе. Надышаться зеленью, наполненной соком, ощутить ее хрупкость под пальцами. Она казалась чем-то невозможным, чем-то чуждым этим стенам, но оттого только роднее сердцу.
В то мгновение я понял, о чем говорила Зоя, зачем это все. Мои расспросы показались теперь глупыми и неуместными. Пока кто-то вроде меня изнывает от безысходности, варится в своих сожалениях и тоске, другие продолжают бороться, ищут способы пробить мертвый бетон и приспособиться к существованию во мраке. Создают «ацетатную среду».
Еще не выход, но уже не тупик.
Позже Зоя расскажет мне, что это называется «стебли», «листья» и «плоды». А сейчас я видел саму жизнь. И она побеждала.
***
– Ну, за сукинсына!
Выпили немедленно и не чокаясь.
Лишь Вовчик покрутил свою кружку в руке, понюхал и с мученическим выражением лица отставил. Его посиневшее ухо распухло и увеличилось раза в два.
Спирт был отличный, согревал, но не душил. На порядок лучше всего, что я пробовал.
На ферме работало примерно полтора десятка человек, но в столовой мы сидели своей компанией, к нам никто не присоединился. Видимо, к чужакам здесь не привыкли. Зоя куда-то пропала, рыжий агроном пригласил Лазарева посмотреть недостроенную лабораторию, и тот, забыв про голод и усталость, согласился, а Кортик, наспех запихнув в себя тюбик холодного биоконцентрата, отправился спать.
Сибиряк принес полулитровую флягу и предложил оставшимся помянуть Влада.
– Жутковатый был тип, этого не отнять, – произнес Вовчик над кружкой, так и не решаясь к ней притронуться.
Надо же, он тоже заметил.
Выяснилось, что о Владе никто ничего толком и не знает. В экспедициях он был нарасхват, но чем жил между ними, оставалось тайной даже для его боевых товарищей.
– Он мне как-то жизнь спас, – припомнил Левый.
– Нам, – поправил Правый.
– И мне, причем не раз, – добавил Сибиряк, разливая по новой.
Вот так бывает: чужая душа – как темный коридор, и ты не хочешь светить в него, боишься того, что может оттуда выскочить. А потом оказывается, что не все тени скрывают монстров.
Выпили. К нам подсел Лазарев и набросился на еду, косясь на флягу. Я вспомнил, как его накрыло с пары банок пива, и отодвинул ее подальше.
– Сейчас бы помидоркой закусить, – замечтался Сибиряк. – Да не позрела еще.
– Знать бы еще, что за тварь Влада завалила. – Левый обвел нас тяжелым взглядом.
Его вопрос повис над столом, какое-то время все жевали молча.
– Разных навидался, – подал голос Вовчик. – Тех, чью шкуру Ералаш в упор не берет. Тех, что движутся быстрее пули. Но такую – впервые.
Я отметил, что существо мерцало, будто укутанное в кокон из электрических помех. Лазарев на моих словах оторвался от тарелки.
– Вероятно, его тело генерирует некое поле, позволяющее ему левитировать, – причмокнул он. – Это же поле может являться причиной, почему его огибают небольшие физические объекты вроде пуль. Разумеется, вскрытие показало бы больше. По правде, нетипичное поведение беспокоит меня куда…
– И как же его вскрыть? – не выдержал Вовчик.
– Тебе ж сказали, бери калибр покрупнее. – Левый попытался улыбнуться, вышло не очень.
Его брат мрачно тряхнул головой:
– Лучше б мы ее никогда не встретили.
Мы доели концентрат и осушили флягу, даже Лазареву нацедили на пару глотков. Затем дружно переместились в курилку. На фермах стояла сложная система воздухозабора, дымить где попало запрещалось.
Окурки поочередно сминались в пепельнице, наша компания потихоньку редела, пока я не остался на лавке один. Нам выделили общую комнату на всех, но зато с раскладушкой для каждого, и большинству хотелось успеть выспаться перед следующим марш-броском.
У меня все не шли из головы слова Кортика. В подвале жили твари, которым под силу принять твой облик и забрать твой голос, но как неуязвимое существо могло говорить от лица тех, кто пропал в Самосборе много циклов назад?
– Меня караулишь?
Зоя опустилась рядом, и я почувствовал тепло ее плеча. И еще – как она напряжена. Сжатая пружина, а не женщина.
– Я сегодня обосралась. – По интонации было не понять, это вопрос или утверждение. – Поддалась эмоциям. Им не нужна истеричная «баба», им нужен командир.
– Ты приняла решение, которое оказалось верным, – поправил я. – Этого и ждут от командира. К тому же чтобы заехать вот так вот Вовчику… я бы глянул на это снова.
Зоя слабо улыбнулась и достала «Герцеговину».
– Последняя. Будешь?
Мы курили, по очереди передавая чересчур крепкую папиросу. Касаясь нагретого фильтра и прохладных пальцев Зои, я пьянел, хотя выпили мы совсем ничего. Хотелось, чтобы эта махорка никогда не кончалась.
– Лазарев упоминал твоего брата. Расскажи о нем.
Я не знал, с чего начать. То ли с детских воспоминаний, всплывающих перед глазами, то ли с того, что он мне не брат.
Сергей Гарин погиб еще в утробе, я лишь занял его место. А тот, кого я все эти циклы считал отцом, даже часовщиком не работал. Сплошная ложь.
Несколько дней я прислушивался к себе, пытался разобраться, что же изменилось внутри меня с этим знанием. И понял: ничего.
Женщина, которая могла бы взять на себя роль моей матери, не захотела, не выдержала чужого ребенка у груди. Ушла в неизвестном направлении под плевками общественности. Я ее не осуждаю.
Полина осталась. Вырастила нас с Димкой как братьев, и кто я такой, чтобы ставить теперь под сомнение наше родство? Она клялась, что ничего не знает о моих настоящих родителях, и я ей поверил. Ей попросту не хватило бы сил на новое вранье.
У нас всегда есть повод ценить тех, кто, несмотря ни на что, был с нами рядом, латунная табличка с напоминанием, спрятанная где-то под ворохом мелких проблем, бытовых забот и стекловатой недопонимания. Но иногда приходит твой личный Самосбор, и ему не обязательно пахнуть сырым мясом, чтобы встряхнуть, расхламить твою душу и смахнуть с таблички пыль. За последние недели мы стали только ближе, наши сердечные струны связались вопреки километрам разделяющего нас бетона.
Семья – это не только кровь.
Я не стал рассказывать Зое о подвале и мертвых детях, о следе из баночек тушенки и делах барыг. Не потому, что собирался от нее что-то скрывать, просто не хотелось вновь пускать в легкие ту болезненную сырость.
Вместо этого я вспоминал наши глупые детские игры и единственную серьезную ссору с дракой за девочку из соседнего класса. О том, как я таскал Полинины папиросы и мы с Димкой раскуривали их по одной на двоих, прямо как сейчас. Как мы впервые напились в техникуме, а лектор не сдал нас, ведь сам был вусмерть пьян. О том, как однажды мы вздумали попробовать говняк, а нам продали ваксу, и по незнанию мы едва не отравились, надышавшись черным дымом.
Про НИИ Слизи добавил лишь вскользь и в самом конце.
– Ты его вытащишь, – сказала Зоя, и я мысленно поблагодарил ее за эту слепую уверенность. – Пока вы оба живы…
– Главное, чтобы в кармане лежал патрон. Я помню.
На этот раз улыбка задержалась на ее лице подольше.
– За патронами обращайся.
Курить больше не хотелось, идти спать тоже. Зоя не спешила уходить, и я наконец решился:
– Сибиряк говорил о твоем муже…
– Трепло.
– Извини.
– Ничего. – Она запрокинула голову и прикрыла глаза. – Мы ходили в экспедиции вместе. В одной команде, всегда. Это мы отыскали в подвале семена. И Ералаши. С Рудаковым мы познакомились случайно…
– С кем?
– Агроном, рыжий который. Жажда менять мир сидела в нем как инфекция, почти как в твоем Лазареве. И мы тоже ею заразились. Мы с мужем нашли это место, таскали все самое ценное сюда, а не в приемку. У нас появилась мечта. А потом мы разделились, впервые… Его экспедиция пропала. В том секторе, куда мы сейчас идем.
– Поэтому ты согласилась нас вести?
– Нет… не знаю. Не только. На поиски отправили две спасательные группы, я была в одной из них. Никаких следов. Наверное, я просто не хочу, чтобы там кто-то еще исчезал… Какая же глупость, в заброшках постоянно кто-то исчезает. Но… я думала… думала, раз мы все делаем вместе, то и погибнуть должны…
– Не должны, – гулко отозвался я.
– Не должны, – легко согласилась она. – Всего-то три цикла ушло, чтобы это принять.
Она тихо рассмеялась, сдавленно, сквозь спазм. Мое плечо перенимало ее дрожь. Три цикла или тридцать – у скорби нет срока давности.
Я подался к Зое и бережно, как самый ценный и самый хрупкий молодой побег, взял в руки ее лицо. Она притихла, так и не открывая глаз.
– Мне бы очень, очень хотелось забрать твою боль.
И Зоя сказала:
– Кажется, я почти готова ее отдать.
Из ферм вело несколько выходов. Мы воспользовались самым удобным и до «Е-шки» добрались за несколько часов. После каждого лестничного пролета Лазареву мерещился зубной стук, но Сибиряк с усмешкой заверил, что звук пропадет, если ученый бросит дрожать от страха. Остальные положились на чуткий слух нашего проводника. Тварь, судя по всему, действительно ушла.
В самом килоблоке складывалось впечатление, что мы так и не покидали заброшек. Полумрак коридоров, где лампочки горят через одну, смятые агитплакаты под ногами, дырявый башмак у зассанного мусоропровода, кривая табличка «НЕ РАБОТАЕТ» на дверях лифта – удаленность от партийного аппарата ощущалась здесь как нигде.
Чтобы попасть на распределитель, пришлось переступать какого-то алкаша, спящего прямо в луже собственной блевотины. Помещение наполняли гвалт голосов, папиросный дым и хмурые небритые лица. Хотя обычно в это время добропорядочные граждане должны отрабатывать смену на производстве, сейчас на этаже было не протолкнуться.
Не хватало и привычного шума громкоговорителей – на их месте торчали оборванные провода.
Прильнувшая к стене девушка помахала мне рукой:
– Комсомольский привет!
И задрала платье, оголяя бедро. Ее подруга в длинном фартуке сварщика покрутилась на месте, демонстрируя голую спину и ягодицы под одобрительные возгласы Левого и Правого.
Близнецы задержались поздороваться, Зоя презрительно цокнула языком.
– Молоко, свежее молоко!
– Это откуда? – опешил Вовчик, останавливаясь перед фанерным столиком.
Мы все уставились на белые бутылочки.
– Десять продталонов или два хозяйственных за стопарь, – деловито ответила женщина с табуретки. – Бионетом не беру, в жопу себе компуктеры ваши засуньте! Если пару талонов накинете, то еще тепленького нацежу, как раз настоялось.
Он потрогала свою тяжелую грудь, выпирающую из комбинезона.
– А если бурого ей подгонишь, так она тебя прямо так напоит… ну, ты понял, – подсказал Сибиряк, с озорной улыбкой наблюдая за нашей реакцией.
Лазарев прикрыл ладонью рот и, надув щеки, едва сдержал рвотный позыв.
– А ребятня твоя что жрет? – спросил Вовчик.
– Фу-ты ну-ты, пальцы гнуты! Ты откуда такой выискался? Меняй или проваливай!..
Зоя потащила нас прочь от громогласной тетки. Гоготнул Сибиряк, удовлетворенный представлением.
– Медблок девятью этажами выше, – сказала Зоя. – Даже если таблички на лифте нет, еще не значит, что он нормально работает, лучше поднимитесь пешком. Парни останутся пополнить припасы. Мне с вами сходить?
– Справимся, – отмахнулся Вовчик и поморщился, как делал теперь всякий раз, когда она говорила.
Я так до конца и не понял, разбитое ухо напоминало ему в эти моменты о себе или уязвленное самолюбие.
***
Этому молодому опрятному доктору я бы никогда не дал столь нелепое прозвище. Был он высок, гладко выбрит и скуласт, носил накрахмаленный халат поверх явно свежей сорочки и широкий коричневый галстук. Его холеному лицу куда ближе подошла бы должность зубоскала-пропагандиста.
А еще его категоричностью можно было бы не хуже болтореза перекусывать цепи.
– Я специалист иного профиля, – объяснял Пилюлькин, пытаясь протиснуться мимо Вовчика в свой кабинет. – Остеопороз вот лечу, например. Настоящий бич последних поколений, чтоб вы знали. Саркома – это не ко мне.
– Ну вот зачем ты врешь дяде? Мы другое слышали.
– Не знаю, что вы там от кого слышали. И вас я не знаю.
– Мы от Зои, – попытался я. – Ее-то ты знаешь?
Пилюлькин на миг задумался.
– Ничего не меняет. Когда я в прошлый раз взялся работать с непроверенными людьми, застрял в этой клоаке.
– Почему с ними всегда так? – спросил меня Вовчик, пропуская Пилюлькина. – Почему это докторье не может по-нормальному?
Рука его упала в карман, а спустя секунду взревела система оповещения – пожалуй, единственное, что не поддалось всеобщей разрухе.
– Я попросил бы. – Пилюлькин покашлял в кулак. – Лестница в трех метрах, вы успеете…
Вовчик молча продолжал стоять в дверях, держась протезом за косяк и подпирая герму спиной. Пилюлькин оказался в ловушке своего кабинета: ни выйти, ни запереться.
– Вы с ума сошли?
Я демонстративно глянул на часы:
– Две минуты.
Я прекрасно понимал, как работает последний «подарок» Проводника и что Вовчик нажал на кнопку, головой понимал… Вот только инстинкту на это плевать, инстинкт сидит где-то в спинном мозгу и оттуда вызывает короткое замыкание всей нервной системы, поджаривая тебя изнутри. Если звучит сирена – надо бежать, и вопреки всякой логике я едва себя сдерживал.
Пилюлькин о кармане Вовчика ничего не знал, а потому терял самообладание быстрее, чем эти стены штукатурку. Над его верхней губой заблестела полоска пота.
– Вам жить надоело?..
– Минута.
Вовчик принялся насвистывать, но мелодия тонула в общем шуме.
– Тридцать секунд.
– Ладно-ладно, боже… Я понял!
Вовчик не шелохнулся. Сдвинуть его сейчас с места можно было разве что с помощью электролебедки.
– Вы слышите, что я говорю? Я попробую…
– Десять…
Решив отыгрывать до конца, Вовчик втолкнул Пилюлькина в кабинет и ввалился сам. Я запер за нами гермозатвор.
Пилюлькин, ругаясь вполголоса, беспрестанно теребил галстук. Навернув бездумный круг, только чтобы успокоить нервы, он рухнул за стол и щелкнул кнопкой ЭВМ. Пока система загружалась, спросил, глядя исподлобья:
– Откуда такая неприязнь к нашему брату?
Мы с Вовчиком устроились на кушетке у него за спиной, чтобы видеть экран монитора.
– А знаешь, как я выяснил диагноз Ирки своей? Вот такого вот в халате за горло взял. Он мне что-то лепетал об утомляемости, гормональном фоне, а я вот так, значит, руку сжимаю медленно, сжимаю… У него только когда шары из глаз полезли, он и прокашлял – саркома.
– Обычное дело, – ответил Пилюлькин бесстрастным голосом, не оборачиваясь. – Партия себе какие задачи поставила? Всех накормить, обеспечить энергоснабжением и победить рак. Победили, мать их. Цифрами победили и отчетами своими сраными. Поэтому и тянут до последнего, диагноз не сообщают. А если процент заболевших по бумагам мизерный, то и с лекарствами можно не заморачиваться.
– Суки, – подвел черту Вовчик.
– Не все такие. Со мной в онкологии нормальные работали.
Я вспомнил замученного доктора и надпись на лампе в отделении, от которого у меня до сих пор бежали мурашки.
– Так я в толк не возьму, лекарства нет или его скрывают? – поинтересовался Вовчик.
Пилюлькин залез в Гнилач и принялся скакать по окнам браузера.
– Да есть оно… Не то чтобы много, но достаточно. То, что анаэробные бактерии из слизи бетоноеда позволяют увеличить эффективность иммунотерапии практически в полтора раза, выяснилось еще до нашего с вами рождения. Но этого по-прежнему не хватало, на каких-то саркомах метод работал безотказно, но на большинстве совсем нет. Их же там около семидесяти видов… Да и тяжелые побочки вроде аутоиммунных никто не отменял. А потом барабанной фармацевтике повезло. Самосбор изменил саму суть бактерий, теперь они не просто помогают иммунитету, они встраиваются в него и буквально сжирают вредоносные клетки, не задевая здоровые. Без хирургии и химиотерапии, без последствий и с нулевыми рецидивами. Фантастика! Популяцию бактерий удалось увеличить, синтезировать среду… создать идеальное лекарство против онкологии.
– Охренительная лекция, спасибо. – Вовчик зевнул. – А теперь рассказывай, как ты эту фантастику нам достанешь.
Пилюлькин громко щелкал мышкой, вбивал пару слов в поисковую строку и переходил к следующей вкладке.
– В фармацевтике все налажено, лекарство есть, – повторил он. – Только хранить его у себя производство долго не может и сразу рассылает партии по ближайшим больницам и медблокам, причем с избытком. Там тоже все работает как часы, строгий учет, двойной контроль… Все бы хорошо, не будь они так далеко. Самая катавасия начинается, когда в лекарстве нуждаются удаленные килоблоки. Отправить запрос в десяток инстанций и исписать кучу формуляров – это полбеды. Страшнее бюрократии только логистика. Препараты из медицинских складов попадают в промежуточные распределительные… а там, если вы не в курсе, что не разъебут, то потеряют. Добрая половина всех лекарств в Гигахруще оседает в этом бардаке если не навечно, то на многие кварталы и даже циклы.
– У вас есть доступ к складам! – До меня дошло. – Но откуда?
Палец Пилюлькина замер, зависнув над клавишей.
– А вы что, из ЧК?
Я вскинул раскрытые ладони: «молчу».
– Не все склады подключены к Бионету. А там, где подключены, по распиздяйству не все накладные вносят в базу. Я проверил уже девять распределительных пунктов, пока ничего…
– Торопишься куда-то? – спросил Вовчик невинным тоном.
Я не сомневался, сирена за дверью не умолкнет, пока Пилюлькин не отыщет желаемое.
Затянувшуюся паузу заполнили стук клавиатуры и шуршание ЭВМ. Разглядывать кабинет быстро наскучило, был он весь каким-то слишком прибранным и геометрически правильным, будто и мебель здесь расставляли по линейке.
Становилось жарко. Пилюлькин развязал галстук, сложил его аккуратно и спрятал в ящик стола. За мгновение до того, как ящик задвинулся, я успел разглядеть среди канцелярских принадлежностей шнурок с распятием.
– Осуждаете? – спросил Пилюлькин, заметив мой взгляд.
Я пожал плечами.
– Здесь таким никого не удивить, – добавил доктор, возвращаясь к делу.
Надо же. Люди на распределителях не показались мне особо набожными.
Как-то моя одноклассница спросила на уроке, зачем папа вырезает крестики из ножек табуретки. Помню, как побелела лицом учительница. Она отвела девочку в сторонку и велела больше никогда не задавать таких вопросов.
Родителей девочки все равно забрали. Не в тот же день, так двумя неделями позже. Выдуманная защита, как выяснилось, не помогает против реального зла.
На экране прогрузился документ, расчерченный заполненными полями.
– Нашел, – выдохнул Пилюлькин.
Вовчик привстал и положил металлическую ладонь ему на шею.
– Давай-ка с подробностями, что ты там химичишь.
– Ладно, ладно… – недовольно буркнул тот, слегка согнувшись под весом протеза. – Я просто поменяю в накладной отправителя, впишу себя. Вот так… А затем составлю акт на ошибочно сформированный документ и запрошу возврат. Якобы лекарства были отправлены по недосмотру.
– И это сработает?
– Или да, или нет. Начсклада увидит заявку на своем ЭВМ, и у него будет два пути: поднять бумажные накладные, раскопать нужную и сверить с электронной или…
– Возмутиться, какого это хрена твои лекарства занимают место на его складе. – Вовчик восхищенно присвистнул. – А ты голова!
– Погодите, так эти лекарства точно никому не предназначались? – вмешался я.
– Мы этого никогда не узнаем, доступа к путевым листам у меня нет, – флегматично ответил Пилюлькин. – Возможно, через несколько смен они бы попали к получателю и спасли бы чью-то жизнь. Или наоборот, полцикла пролежали бы забытыми в коробке, пока их не списали в утиль. Не угадаешь.
Вовчик вернулся на кушетку. Пошкрябал щетину. Мы ждали его решения.
– Давай.
Пилюлькин кивнул и уткнулся в монитор. Мы молчали, пока он доделывал документы, молчали и после, когда он взялся за свою основную работу – медицинские карточки, снимки и бланки. Нам оставалось только ждать и травиться этим молчанием.
– Что, если… – Вовчик смотрел в пустоту, его губы почти не шевелились. Мне пришлось придвинуться, чтобы расслышать. – Что, если я заберу у кого-то лекарство, которым сам не смогу воспользоваться? Серег… что, если я уже опоздал? Ношусь здесь, как угорелый, пока она там… Я все это время мог быть с ней. Мог… извиниться.
С тех пор как Ира заболела, он стал другим. На его железном панцире появились вмятины и пробоины, которых я раньше не замечал. Но я не мог позволить ему заржаветь окончательно. Железо куют молотом, а с Вовчиком надо говорить на его языке.
– Давай себя потом пожалеем. Думаешь, у меня больше шансов забрать Диму домой? Но я знаю, кто точно никого никогда не спасет. Ссыкуны. Вроде твои слова? Так что предлагаю просто делать, что задумано.
Я едва сдержался, чтобы не добавить: «…только не расклеивайся. Если и ты расклеишься, то мне уж точно конец».
Он глянул на меня, злобно глянул. А я тихо радовался этой реакции оживших чувств.
Зазвонил телефон. Пилюлькин приложил трубку к уху и тут же отставил, давая нам услышать отборную матерщину. На лице его играла самодовольная улыбка.
Склад купился.
– Да-да… вышла ошибка, – только и успевал вставлять доктор, перебивая сплошной поток из слов, среди которых самыми приличными были предлоги «в» и «на». – Понимаю, извините… да. Непременно заберем!
Вовчик незаметно отключил сирену.
– Забирать придется ножками, – сказал Пилюлькин, закончив оправдываться перед складом.
Он подготовил накладную, затем подробно расписал для лечащего врача Иры, как пользоваться лекарством.
– Сами только не вздумайте колоть.
– Зачистка окончена! – донеслось из коридора.
Будто этаж в ней нуждался.
Вовчик выложил перед Пилюлькиным тугую связку талонов.
– Не надо, – сухо отказался тот.
Вовчик пожал плечами и сгреб талоны обратно. Вышел не прощаясь.
– Спасибо, – сказал я за него, продолжая топтаться у стола.
Что-то застряло в горле и не давало уйти. Я практически ничего не знал о человеке на кресте. Существовал ли он когда-нибудь взаправду, жил ли в Гигахруще и почему он так важен. Зато из школы я таскал пятерки по «Основам атеизма».
– Ваш бог… у него действительно есть все ответы?
Пилюлькин кивнул.
– Но их не так уж просто услышать. Он не советчик, а скорее ориентир. Проблеск света в конце темного коридора.
– Поэтому вы помогаете?
– Вам я помог, потому что ваш дружок грозился отдать меня Самосбору. Но как мне знать, не был ли Самосбор
Все боятся смерти. Атеисты и фанатики. Даже в глазах Проводника в его последние секунды я видел страх. Боялся ли человек, умирая на кресте? Думаю, да.
Вопрос лишь в том, куда этот страх нас заведет. Проблеск он или сам коридор.
***
Мы собрались у КПП и ждали только Вовчика. Дежурные ни в какую не хотели пропускать его без бумаг на бета-гальваническую батарею в протезе. То, что до этого мы без проблем миновали десятки пропускных пунктов – в том числе и в этот килоблок! – никого не волновало, нас попросту не слушали.
Каких бы на самом деле ни был Гигахрущ размеров, дураков хватит на весь.
Нам с трудом удалось угомонить Вовчика, готового этим самым протезом громить черепа в черных противогазах. Лазарев повел его на административный этаж за нужным разрешением. Циферблат показывал, что мы потеряли больше двух часов.
Пока бесцельно топтались в коридоре, расходуя запасы курева, к нам присоединилась еще одна экспедиционная группа, хотя им бы к месту называться бандой. Я заметил, как при их появлении напрягся и закусил папиросу Сибиряк, а близнецы сильнее вцепились в ремни бесполезных сейчас автоматов. В жилых блоках оружие надлежало носить разряженным, на входе обязательно проверялся патрон в патроннике. Глядя на чересчур самонадеянные физиономии напротив, я начинал терять уверенность, что правило одинаково для всех.
– Какие люди! – Вперед вышел немолодой мужчина со светлыми, практически прозрачными волосами и развел руки, будто ожидая, что кто-нибудь из нас бросится к нему в объятия.
Носил он высокие сапоги с металлическими носами, щегольские штаны с разноцветными заплатками и кожаные перчатки без пальцев. Куртка его походила бы на кожанку Главко, если бы не оборванные рукава.
Во рту у него стояло железо, и мне живо представилось, как он клацает этими полированными зубами, гоняя своих жертв по этажам. Неприятный тип.
– Че, даже не поздороваетесь с новым командующим дружины? – Он продемонстрировал красную повязку на плече.
– И куда же делся старый командующий? – мрачно поинтересовалась Зоя.
– Да вот, говорят, вышел по пьяни в Самосбор. Какая досада!
Голос его не оставлял сомнений, что каждое слово – ложь.
– Зоя, Зоя, Зоечка… А ты все под Пашиным ходишь? Шла бы ты к нам, давно ведь зову. Под нами оно всяко приятнее, да и мужики у нас покрепче.
– Катись уже, Кирзач.
Он втянул воздух между зубами, шагнул навстречу. Сибиряк тоже сделал полшага.
– Ты не хами, Зоечка, не надо хамить. Слыхал я, ты ученых каких-то водишь? – Он посмотрел на меня.
– Ученых в говне моченых! – сипло выдал один из его дружков, держа винтовку за головой, как гимнастическую палку, и то ли рассмеялся, то ли начал задыхаться.
– Тебе какое дело? – попыталась огрызнуться Зоя, но вышло как-то беспомощно.
Выглядела она растерянной.
– Да так. Небезопасно в заброшках. Лютая хрень там, я тебе скажу. Экспедиции пропадают, все, кто ходил к «ИЗу», не вернулись. Вы давайте поосторожнее.
– Спасибо. Учтем.
Он еще раз обвел нас взглядом, задержался, чтобы подмигнуть Сибиряку – как мне показалось, с давно заготовленной издевкой, – протянул руку и потрепал по голове Кортика, словно мальчишку. Тот отстранился, но ничего не сказал.
– Ну ладно. Бывайте.
Мы подвинулись, чтобы их пропустить.
Кирзач поравнялся с Зоей, и в этот момент его рука с размаху шлепнула ее по заду.
Я стоял к нему ближе всех. Не знаю, сделал бы я то же самое, если бы стоял дальше, но так получилось, что я стоял ближе. Мой кулак пролетел мимо цели, лишь часы слегка оцарапали ему подбородок. Кирзач качнулся маятником, и в ту же секунду его лоб стремительно приблизился к моему. Белая вспышка ослепила, как если бы в меня врезалась самая яркая лампа с ферм.
Когда я в следующий раз открыл глаза, обнаружил себя лежащим на полу, неподвижным от боли. Из моего носа свистало, как из пробитой трубы. Вокруг творилась куча-мала.
Зоя выкручивала руку кому-то из банды, похоже, тому сиплому шутнику. Его винтовка валялась на полу. Сибиряк держал за шею другого, не обращая внимания на наган третьего у своего виска. Близнецы зачем-то целились еще в двоих, те, в свою очередь, целились в близнецов. Магазины так никто и не присоединил – пусты ли патронники, можно было только гадать.
Нож застыл у горла Кортика, но тот уже сжимал в руках гранату, в любой момент готовый выдернуть чеку. И каждый в этом чертовом коридоре надеялся, что это он не всерьез.
– Товарищи! – позвал Кирзач, так и не присоединившись к общей суматохе. – Ну что вы? Не поубиваем же мы друг друга из-за бабского задка? Я, как сотрудник правопорядка, – он похлопал себя по повязке дружинника, – не могу допустить бессмысленного насилия. Давайте насильничать осмысленно! Только не здесь…
Я видел, как к нам приближается Вовчик. Остальные тоже его заметили, но менять позицию не торопились. Все ждали, что он предпримет. Он вносил дисбаланс в положение сил.
Со стороны Вовчик казался собранным, даже слегка задумчивым, будто решал в уме алгебраическую задачку. Но я-то знал, что это предел его бешенства. Внутри он раскален добела, и если ему вздумается пройти сквозь герму, он расплавит ее своим телом и пройдет.
Вовчик неспешно прошагал мимо неподвижных фигур и остановился около Кирзача. Наклонился к самому уху так, что и не разобрать, собирается ли он выдать главную тайну Гигахруща или цапнуть. Сказал тихо, но его услышали все:
– Я тебя сейчас захуярю.
Кирзач показал зубы и тоненько хихикнул. Затем глянул на меня сверху вниз и бросил:
– Здоровские часы.
В следующую минуту как-то быстро все остыло. Я не успел опомниться, как дерущиеся отклеились друг от друга и опустили оружие. Кортик убрал гранату. Все одновременно выдохнули.
Банда ушла.
Вовчик поставил меня на ноги.
– Нормально, малой?
– Угу-у-у, – гундел я, одной рукой прижимая платок к ноздрям, а другой пытаясь ощупать переносицу.
Только бы не сломана. В последний раз из меня столько натекло, когда по дурости влез в драку за очередь на распределителе.
Ткань быстро набухала. Я мысленно чертыхнулся, вспомнив, что в этом платке все еще завернут кусок рафинада, которым угощал нас Пашин.
– Мы раздобыли бумаги, можем идти, – сказал Вовчик.
– Угу-у-у.
Я скосил глаза и увидел Зою. Она как-то странно на меня смотрела.
– Зря ты его все-таки ударил.
Ее улыбка говорила об обратном.
– Встретили мы как-то ликвидатора на этажах, одного, прикинь? И тут Самосбор!
Сибиряк присосался к тюбику, выдерживая интригу. Кортик прищурился:
– Что ты чешешь? Это же не ты был.
– Ну, кореш мне рассказывал, какая разница? – надулся Сибиряк. – Так вот, что говорю: бахнул Самосбор, они все вместе в какой-то жилячейке заперлись, сидят. Ликвидатор им затирает, как он от группы отбился, своих искал, рация слегла и бла-бла. А сам противогаз не снимает. И, главное, мало что у него противогаз черный, так и комбез тоже весь черный, в Корпусе таких не носят. Ну, кореш мой с остальными слушает, конечно, кивает, а сам думает: от какой, на хрен, группы? Тридцать килоблоков до ближайшей обитаемой зоны. Ну, поболтали они, вздремнули чутка, перекусили… Ликвидатору предлагали, но тот отказался. А потом и Самосбор отгремел. Они, значит, собираются уходить, а ликвидатор этот притих. Его зовут – ноль реакции. Сняли с него противогаз – а там голый череп! И под комбезом одни кости. Такие дела.
– Вот же гонево! – сплюнул Вовчик, катая незажженную папиросу в пальцах. – Байку о Черном Ликвидаторе еще мой дед травил.
Сибиряк скорчил кислую мину:
– За что получил, за то и отдаю.
Мы сделали привал на этаже, где почище, прямо в коридоре. Рядом висели качели – перекладина, две тонкие цепи и плесневелая фанерная доска, явно узковатая для взрослого. Забавная штуковина. Обычно мастерить такие в коридорах смысла нет, сорвет первая же самосборова тварь, или расплавит струя огнемета. А тут вон уцелели как-то… Кто вообще их здесь повесил?
Близнецы перехватили у Сибиряка эстафету и наперебой выдавали истории, каждая новая удивительнее предыдущей: о загадочных дверях, которые появляются после Самосбора и которые ни за что нельзя открывать; о бесконечно спускающихся лифтах; о зацикленных лестницах, раз за разом выводящих на один и тот же этаж; и о герметичном костюме, в какой запихнули ликвидатора, а потом отправили прямо навстречу багровому туману.
Качели и ребяческие страшилки в свете фонариков. Мы будто откатились во времени на десяток-другой циклов.
Сколько вымысла в тех байках, что гуляют по детским устам и по страницам Гнилача? Большинство до сих пор считает байкой подвал. Наверняка одной из таких запомнится и Проводник – человек, переживший Самосбор. Мы и сами близки к тому, чтобы стать героями следующей.
Чем безумнее в Гигахруще фантазия, тем ближе она к реальности.
Зоя кивком подозвала Вовчика, а у меня заныло под ребрами. Я не ожидал, что расстаться придется так скоро.
– Поднимемся до пятисотого, там железка. Она проходит прямо над складом, который тебе нужен. Если повезет отыскать дрезину, домчишь вмиг.
– Да вы ёбнулись! – У Вовчика округлились глаза. – Мы сюда могли на дрезине доехать?
– Не могли, – невозмутимо ответила Зоя. – Во-первых, железка пересекает наш маршрут только здесь, садиться на нее где-то еще неудобно. А начинается вообще далеко от места, где мы выходили. У нас, напомню, Сибиряк с парнями невыездные, по обитаемым килоблокам через КПП их бы к ней никто не пустил. Потому и возвращаться мы будем пешком. Тебе удобно – так радуйся. Нам нет.
– А во-вторых?
Зоя замялась.
– Это территория Кирзача. Слушай, этим путем пользуются и экспедиции, и барыги с контрабандистами, и всякая шушера, поэтому он должен быть относительно чистым… но оттого не менее опасным. Пушку держи при себе.
– Точно не хочешь, чтобы мы пошли с тобой? – спросил я, слегка гнусавя разбитым носом. – Лазарев вроде не против. Смена-две ему разницы не сыграют.
– Ему нет, а Димке твоему?
Я замолчал. Из «Е-шки» наш ученый так и не смог дозвониться до Института.
– Даже если найдем дрезину, она вмещает четверых, – добавила Зоя. – Разделяться мы здесь не будем. Или все вместе шагаем пешком, или едешь ты один.
– Не, – Вовчик только сейчас вставил изрядно мятую папиросу в рот и прикурил, – справлюсь.
Зоя разложила план и начала объяснять, как добраться до склада.
– Важно не прощелкать вот эти развязки, смотри сюда. Стрелки там давно не работают, но сам уже как-нибудь с рельсов дрезину стащишь, она не такая тяжелая…
Скрипнули под Кортиком качели. Он единственный, кто на них умещался. Фанера, как ни странно, выдержала. Качели тихонько раскачивались, а вместе с ними раскачивалась и скрипела печаль внутри меня.
С дрезиной нам повезло. Поднявшись на пятисотый, мы не прошли вдоль путей и двухсот метров, как обнаружили ее под брезентом. Близнецы помогли Вовчику водрузить четырехколесную старушку на рельсы.
Ему оставили оружие и отсыпали патронов про запас, дали топорик и на всякий случай грабли. Кортик, поколебавшись, поделился парой гранат.
– Я все возмещу, – пообещал Вовчик.
– Когда мы встретимся, Ира будет уже здоровой, – заверил я.
– Все так, малой. Отпразднуем это вместе с Димой.
Мы обнялись, крепко и без неловкостей. Затем он пожал руки остальным, и даже дружески ткнул Лазарева кулаком в плечо.
– Ну, ты это… – Вовчик пытался смотреть на Зою прямо, но всякий раз его взгляд будто соскальзывал с ее лица. – Без обид, лады?
– Вали уже, – улыбнулась она искренне.
И Вовчик уехал.
***
Маршрут Зои вел нас в обход известных ей завалов, но порой мы натыкались на новые. Целые этажи рассыпались бетонной крошкой, как пересохшие сухари, обломки рухнувших плит перекрывали коридоры.
– Износ Хруща не так заметен в обитаемых блоках, – пояснил Лазарев. – Если ликвидаторы не убирают слизь, а твари ее не сжирают, она накапливается, а со временем, снова и снова попадая под последующие Самосборы, видоизменяется. Реликтовая, как ее называют, слизь имеет свойство выкачивать изобетон из стен и перекрытий, что снижает их долговечность и… Гигахрущ стар, слишком стар. Неизвестно, сколько еще поколений он сможет просуществовать.
Изобетон. С того момента, как я впервые услышал о нем от Лазарева, я все пытался вспомнить, откуда мне известно это слово. Потертый зеленый томик с нашей книжной полки не сразу пришел на ум, а его хотя бы примерное содержание из меня не вытянули бы и под пытками.
Еще когда Лазарев только вписывал меня в сопроводительные документы на экспедицию, он впечатленно хмыкнул. Мой однофамилец, как выяснилось, был «знаковой фигурой» в науке, изобрел новый способ то ли добычи, то ли хранения изобетона и продвинул исследования в этой области на десятки циклов вперед. А потом внезапно исчез.
– Вы знали его лично? – поинтересовался я.
– Нет-нет, молодой человек, что вы! Когда он совершил свое открытие, я еще только в младших научных сотрудниках ходил.
И пропал Гарин меньше тридцати циклов назад. Совпадение было слишком очевидным, светилось фосфором в темноте. Полина рассказывала, что ее брат работал в НИИ над секретным проектом, но ничего не смыслила в его исследованиях.
Однажды перспективный ученый ворует младенца и выдает его за сына, чтобы в тот же день получить пулю от чекистов в десяти метрах от своей квартиры. Рискует семьей, должностью, репутацией… Ну не бред ли? Сомневаюсь, что он стал бы забирать случайного ребенка. Так что во мне такого особенного? И как это связано с изобетоном?
А еще эти часы… Полина утверждала, что их собрал мой дед… то есть, конечно, ее отец. И что к НИИ он никак не причастен.
У меня не хватало деталей, чтобы запустить этот механизм.
Мы продолжали брести сквозь тьму, реликтовая слизь медленно точила бетон, а Гигахрущ вокруг умирал от собственных болезней и старости. Я впервые подумал, что слишком долго оправдывался перед собой. Якобы, соглашаясь на эту авантюру, я выполняю данное Лазареву обещание и лезу не пойми куда только ради брата… Но, похоже, некоторые ответы все-таки нужны мне самому.
Очередной завал заставил нас скорректировать маршрут и выйти к распределителю. Кортик встрепенулся:
– Мы не одни. – Он показал на «кричалку», висящую на стене.
Впереди вспыхнуло, выстрелы заставили нас прижаться к полу. Над головой просвистело несколько пуль. Левый среагировал первым и ответил куцей очередью навскидку.
Мы разбежались кто куда, попрятались в нишах.
– Выключи фонарик, – хрипло велела Зоя, явившись из мрака над самым ухом, и я подчинился.
Остальные скрылись у противоположной стены, их налобные огоньки погасли с секундной заминкой.
– Ну же, ребята, вы чего? – донесся знакомый голос, усиленный эхом распределителя. – Вы что, обиделись? Мы же понарошку!
– Иди на хер, мудила! – выкрикнул в ответ Сибиряк.
– А вот грубить не надо. Не надо грубить. Если бы мои ребята целились по-настоящему, половина из вас так и осталась бы лежать носом в бетон. Ну что вы, шуток не понимаете?
– Чего тебе надо, Кирзач? – спросила Зоя.
– Поговорить…
Его прервали пять или шесть винтовочных выстрелов – палил кто-то из наших, скорее всего Сибиряк.
– На, сука, разговаривай! – снова выкрикнул он.
Тогда нас накрыло настоящим огнем. Никто бы не перепутал этот звук ни с чем другим, мы регулярно слышим его снаружи во время зачисток. Если автоматы близнецов были просто громкими тарахтелками, то здесь каждый выстрел будто сопровождался взрывом миниатюрной бомбы и дрожью стен. Ералаши.
В опасной близости к нашему с Зоей укрытию пули откололи от угла несколько внушительных кусков, и пальба смолкла.
В воздух поднялась бетонная пыль, я не удержался и чихнул.
– Будь здоров! – пожелал кто-то из банды Кирзача под хохот дружков.
– Не надо было с ним связываться, – шепнула мне Зоя, все еще зажимая пальцами уши. – Такие, как он, не забывают.
– Ну так что, поболтаем все-таки? Для начала я хотел бы увидеть вашего самого борзого, с железной хреновиной вместо руки. Стрелять не будем, обещаю.
– Нет его, – отозвался кто-то из близнецов, в темноте я не видел кто.
– Сожрали, – поддакнул второй.
– И руки не осталось.
После недолгого молчания Кирзач повторил:
– Зоечка, выходи. И друзей с собой бери. Побаловались и хватит. Нам точно есть что обсудить. Ученых вот твоих… или схрон, куда вы все добро тащите. Что заткнулись? Думали, я не узнаю?..
– Разнюхал… – Голос Зои сорвался. – Он знает про убежище…
Я увидел, как задрожали огоньки в ее глазах. Взял ее ладонь в свою и крепко сжал. Другой рукой нащупал в кармане пистолет. Нет, это здесь не поможет. Не с моими рефлексами и меткостью.
Мозг отчаянно искал выход. Всего несколько метров отделяло наше укрытие от ближайшей лестницы, но пройти их значило попасть на линию огня. Как и если бы мы вздумали отступать.
– Зо-о-я! Я начинаю терять терпение. Ты же не хочешь заставлять меня ждать, девочка? Ты же не хочешь, сука конченая?!
Зоя поморгала фонариком, давая сигнал своим бойцам. Два коротких, один длинный. Ей ответили одним коротким. Я спросил, что это значит.
– По моей команде. Будем прорываться.
Я не стал ей говорить, что это плохая идея, что нельзя снова затевать перестрелку. Плевал я, сколько пуль найдет свою цель в рядах противника, но пули – коварные твари, сколько их ни отправляй, какая-нибудь обязательно вернется в ответ. Я не мог допустить, чтобы кто-то из наших пострадал.
Нам требовалось нечто, уравнивающее шансы, и я уже знал решение. Самосбор уравнивает всех.
Вовчик оставил мне цилиндр, и теперь я судорожно пытался высвободить его из чересчур тесного кармана штанов.
– Что ты там елозишь? – зашипела на меня Зоя.
Вовчик на моем месте точно отмочил бы шутку, да поговнистей. Наверное, и мне стоило, чтобы разрядить обстановку, но мой палец уже отыскал кнопку.
«Кричалка» звуком чем-то походила на сирену, хоть и не так драла слух. Мы замерли, вжимаясь в стену, я слышал частое дыхание Зои у своей шеи.
– Ребятушки, пора выходить! – позвал Кирзач, и я с удовольствием отметил сквозящую в его голосе торопливость.
Мы молчали. Зоя не отрываясь следила за светящимися метками на моих часах. Уверен, в банде Кирзача все тоже пялились на циферблаты.
Стрелка отмерила первую минуту.
– А ну выходите, ублюдки, мать вашу! Самосборово сранье! Залупаться на меня вздумали, говноеды? Да я вас сам в туман заброшу! Суки, ублюдки, пидоры сраные!..
Он орал еще целый оборот стрелки, даже не замечая, что нет никакого тумана. А потом у них сдали нервы, и мы услышали, как банда покидает свои позиции.
Выждали еще десять секунд… и бросились к лестницам.
Выдохнули лишь двадцатью этажами ниже, когда Кортик запер за нами герму на техническом этаже. Повел носом, сказал:
– Мясом не пахнет.
– Вот же ж… – Сибиряк согнулся, упершись руками в колени. – Никогда не думал, что Самосбору спасибо скажу.
Зоя пристально смотрела на меня.
Довольные близнецы улыбались друг другу, Левый протянул фляжку с водой позеленевшему Лазареву. Лицо того походило на незрелый помидор с фермы.
– Кто он вообще такой? – спросил я.
– Сброд, который слишком долго некому было приструнить, – сплюнул Сибиряк.
– Неужели нет никакой управы? – сдавленно спросил Лазарев. – Это возмутительно!
– Корпусу до него дела нет, им едва хватает бойцов на зачистки и на тварей, что прорываются с заброшек. А всех остальных он подмял, как вы поняли. Дружинник, мать его, как же!
– У него Ералаши, – сказал Зоя. – И если те, что вы видели в убежище, мы нашли в подвале… то он нет. Вот и думайте теперь, как он их получил.
Затем она сверилась с картой. По всему выходило, что нам придется сделать лишний зигзаг, возвращаться к распределителю никто не собирался.
Сибиряк с Кортиком шли впереди, гадая вполголоса, сколько Кирзачу известно об их убежище и что с этим делать.
– Валить его, однозначно.
– Что ж ты не валил?
Близнецы чуть поодаль обсуждали, что круче – конструкция Шмалина или Ералашникова.
– Да что твоя скорострельность, если Пашка наш тяжелый, как зараза?
– Зато боезапас!
– Ну так если с одного попадания руку отрывает, можно и поменьше патронов таскать…
Лазарев шагал между ними, слегка пошатываясь и не принимая участия в разговоре. Забеги давались ему с каждым разом все труднее.
Мы с Зоей замыкали ход. Она сама меня придержала.
– Ты что-то сделал… – прошептала она. – Не бывает таких совпадений. Парни не видели, но я… Ты что-то сделал.
Я кивнул. Размахивать цилиндром со слизью в открытую не хотелось, но и скрываться дальше было попросту глупо. Зоя спасла нас, приведя на ферму, выдав свой главный секрет, и теперь заслуживала правды.
И я рассказал ей о Проводнике, о культе и о людях, которых я навсегда оставил на этаже. О часах и трещинах на стекле.
Мы гребли слизь плечом к плечу и рубили биомассу, не отходя друг от друга. На всех привалах садились вместе, поодаль от остальных. Это был долгий разговор.
Я рассказал ей все.
***
А в одной из ячеек – назвать ее «жилой» и уж тем более «квартирой» не поворачивался язык, – наобум открыв случайный шкаф, я обнаружил широкий кожаный ремень с квадратной бляхой из потемневшей латуни. Примерил: длинноват и не хватает отверстий. Я предложил его близнецам, но те синхронно замотали головами:
– Здесь так не принято.
– Твое значит твое.
– Бери, бери, – поддержал их Сибиряк. – Даже у этого ублюдка Кирзача на деле из кирзы – ничего. Одна кожа. Чем ты хуже? А дырочек набьем тебе.
– Натуральную кожу можно хорошо выменять, – пояснила Зоя. – Шкуры тварей редко годятся для выделки, а тот кожзам, что делают из мицелия, уступает по всем свойствам.
– Тогда натуральная… это чья? – задал я резонный вопрос, но на меня посмотрели так, будто я попросил разъяснить природу Самосбора.
Этот ремень едва меня не погубил. Расстегнулся и сполз пониже бедер, сковывая движения. Хорошо хоть, я додумался опоясаться поверх химхалата, а не стал вдевать в штаны, иначе точно не успел бы выпутаться прежде, чем мне оторвали бы голову.
В экспедициях постоянно кто-то гибнет, говорила Зоя, но сколько среди них гибнет с голой задницей?
У меня заканчивались патроны, а тварей меньше не становилось. Палец болел от спускового крючка.
Мы встряли по-крупному. Самосбор будто решил в одночасье сбросить на нас всех своих порождений в отместку за то, что нам так долго удавалось избегать с ним встречи.
Мелких зубастых тварей, ползающих по стенам, мы с Лазаревым подпускали поближе и били из наганов в упор. Хватало пары-тройки попаданий. Всякий раз, нажимая на спуск, ученый дергался, порой подскакивая на месте, но, надо признать, не мазал. Убожищ покрупнее, с толстой шкурой, выцеливали Зоя с Сибиряком. Самых юрких сметали очередями, как метлой, близнецы из автоматов. Раненых добивал Кортик из обреза или Токаря.
Мы на удивление быстро сработались, без паники и суеты, занятый каждый своей целью, но не забывая прикрывать слабости друг друга. Слаженно прорывались коридор за коридором, пролет за пролетом. Но тварей меньше не становилось, а патроны заканчивались.
На сверхъестественные силы часов надеяться не приходилось, даже если бы удалось их контролировать. Пройти сквозь стену в незнакомом месте, чтобы оказаться взаперти по колено в слизи или в точно таком коридоре с полчищем тварей? Обрушить на их головы пенобетон? Кто знает, есть ли он вообще в этих трубах…
Первым зацепили Левого. Шипастый гребень вспорол его куртку или это был клиновидный клык, я не увидел, заметил только, как рукав его набухает от крови. Зоя в одно движение сняла с приклада предусмотрительно намотанный жгут и отдала Правому, стоявшему ближе, а тот – брату. Мы прикрывали его, пока он перетягивал себе предплечье прямо поверх раны, против всех предписаний из медицинских методичек. Но разбираться, как там правильно, времени не нашлось. Час в сознании он себе выиграл, а этот час еще нужно было пережить.
Громыхнула позади граната, визжали порождения, посеченные осколками. Я высадил сразу три пули в истекающую гноем пасть аморфной твари и отскочил, чтобы та меня не придавила. Барабан опустел.
На меня неслось нечто, в чем я вообще никогда не заподозрил бы живое существо. Оно походило на спутанный комок колючей проволоки, забитый искрящейся в свете фонариков стекловатой.
Я бездумно щелкнул спусковым крючком, боек ударил в никуда. Зоя в одно мгновение оказалась рядом со вскинутой винтовкой… и тогда нас смело обоих. Сдавило, задушило, завертело кувырком.
Комок носило по всему коридору, швыряло на стены, и нас внутри него. Зоин сапог завис в сантиметре от моего лица, мое колено уперлось ей в живот. Связанные по рукам и ногам, мы могли лишь глотать пропущенный через фильтры противогаза воздух. Перед глазами все плыло, от этих кульбитов невидимые руки скрутили желудок, как белье после стирки.
Мы практически не чувствовали ударов, внутри комка было мягко… и обжигающе больно. Оплетающие нас путы шевелились, его упругие внутренности пульсировали, и каждое движение тысячами мелких крючков и колючек драло на нас одежду и царапало кожу. Набивка, подобно настоящей вате, напитывалась кровью с наших тел. Тварь пыталась сожрать и переварить нас одновременно.
Затем круговерть прекратилась: это Правый зацепил ком граблями. С другой стороны Сибиряк помогал ему багром, не давая твари сдвинуться с места.
Кортик попытался разрубить один из узлов, но топорик увяз в мягкой податливой массе.
– Жги! – рыкнул Сибиряк.
– Нет-нет-нет! – закричала Зоя.
Когда я догадался, что они собираются делать, мне тоже захотелось кричать, но было поздно.
Задрожало пламя горелки, оранжевый язык лизнул поверхность твари, и все заполонила серая мгла. Нас опять закружило волчком и подбросило в воздух, а после сплюнуло на сырые ступеньки. Дымящийся и тлеющий ком укатил куда-то во тьму и тотчас пропал. Я огляделся и только потом сообразил, что он свалился с края лестницы.
Оказалось, тварь вынесла нас в транспортный блок – шестиугольник высотой в сотни этажей, с шестью грузовыми платформами и лестницей, тянущейся вдоль граней.
– Совсем больной? Ты нас заживо чуть не сжег… – ругалась Зоя, медленно поднимаясь на ноги.
Ругаться, однако, было не на кого. Часть лестницы позади нас обрушилась, скорее всего, еще давно. Тварь каким-то образом перемахнула через провал, но человеку такой не одолеть.
– Эй! Живы там? – позвал Сибиряк, стоя на другом краю.
Мне потребовалось немало усилий, чтобы выпрямиться. Очертания ступеней расплывались под ногами, меня пошатывало. Все тело горело, как от хлорки. Выглядели мы, должно быть, ужасно. От химхалатов остались одни лоскуты, одежда превратилась в пропитанное кровью рванье.
– Ладно… – сказала Зоя, стягивая противогаз. – Ладно. Сейчас сообразим.
Я последовал ее примеру и глубоко вдохнул, чувствуя, как расправляются легкие.
– Зоич, у нас тут это… Левый так долго не протянет, с него уже капает вовсю…
Она не стала долго думать.
– Хорошо. Не ждите нас.
– До «ИЗа» тут минут сорок, мы туда-обратно…
– И что, ты притащишь бригаду, которая лестницу починит? Сами дойдем… Через Зеленку.
– Не дури.
Наверху пальнули из обреза, стены шестиугольника раздробили эхо на куски.
– М-мать… твари близко. Ладно, Зоич, тебе видней. Не помри только. Оба не помрите.
– Вали уже… Встретимся на месте.
Сибиряк исчез, а через несколько секунд появился вновь и швырнул что-то блестящее в нашу сторону.
– Берегись!
Топорик звонко поскакал по ступенькам.
– Если и впрямь через Зеленку пойдете, пригодится.
Зоя вынула из кобуры Токарь, оттянула затвор и посмотрела на меня. Ее винтовка куда-то запропастилась. Я смахнул кровь со щеки – резина противогаза не стала помехой иголкам твари – поднял топор и кивнул.
Дальше мы спускались вдвоем.
***
– Что за Зеленка?
Зоя потерла шелушащийся лоб, сказала виновато:
– Поганое место. Под «ИЗом» проходит технический тоннель, которым изредка пользуются контрабандисты… самые отчаянные. Он весь порос борщевиком. Слышал что-нибудь о таком?
Я кивнул:
– Ничего хорошего.
– А там и нет ничего хорошего.
Если верить россказням с Гнилача, борщевику не нужны ни специальные лампы, ни ацетатная среда, он прекрасно чувствует себя в темноте, жрет слизь без всякой деактивации и прорастает на любой поверхности, разрыхляя корнями бетон и ломая трубы на пути к воде. Согласно тем же слухам, именно борщевик когда-то стал основной причиной голода в Гигахруще, ведь всего одно случайно занесенное семя через неделю с легкостью губило целую ферму.
Оставив транспортный блок позади, мы вошли в туннель. Свет нашим фонарикам загородила ветвистая тьма – переплетение из мощных, в человеческую руку толщиной стеблей, широкие покрывала из листьев и спицы верхушек, подпирающие потолок.
Я спросил у Зои, вымахивают ли помидоры до таких размеров, она лишь посмеялась в ответ. Обошла меня полукругом, осматривая, и заключила:
– Снимаем с себя все.
Заметив мой недоуменный взгляд, пояснила без заминки:
– Будь у нас целые химхалаты, мы бы закутались поплотнее и прошли. Но в одежду сок впитается так, что под лампами ты ее уже не наденешь. С кожи его смыть куда проще.
Сок борщевика хуже всего – безобидный в темноте, на свету он в считаные минуты разъедает мясо до костей.
Я пожал плечами. Усталость, саднящая боль от ран и переживания за всех, с кем пришлось расстаться, набили меня под завязку, стыдливости там места не осталось.
Положив фонарики под ноги, мы повернулись спинами друг к другу. Пока раздевался, я лишь случайно и мельком увидел Зоины лодыжки, все в синяках.
Кровь на мне подсохла и отваливалась коркой. Неглубокие царапины по всему телу казались не слишком опасными, если удастся вовремя их обработать, но были донельзя кусачими, не позволяющими забыть о себе ни на секунду.
Лохмотья и обувь мы утрамбовали в вещмешки и, как могли, перемотали их остатками химхалатов. Надели противогазы – до чего же мы, должно быть, глупо в них выглядели, голые и подранные. Но перед кем здесь красоваться?
– Прямо, всегда прямо, – подсказала Зоя, гася свой фонарик. – Я первая, ты за мной. Иди на звук.
Я услышал, как она поднимает топорик, и тоже отключил свет.
Жесткие листья шуршали под ногами, кололи голени и ступни. Липкий сок обжигал, попадая в раны. Приходилось нащупывать перед собой шершавые, холодные стебли, чтобы раздвинуть их или обогнуть. Где-то я приседал, где-то полз, цепляясь вещмешком за все подряд, где-то скользил по влажной каше.
Время от времени раздавался глухой удар и хруст – это Зоя пускала топорик в ход. Она громко сопела, борясь с удушьем, и я никак не смог бы ее потерять. Я и сам едва дышал в этом проклятом противогазе, но все лучше, чем потом вымывать вязкую дрянь из глаз.
Легкие не справлялись, пульс бесновался в венах, пот мешался с кровью и соком. От каждого касания к грубой растительной плоти по темноте расплывались мутные багряные пятна. Мне вдруг представилось, что тварь нас не отпускала, что мы остались внутри нее и нас вот-вот сотрет об эти листья и стебли, снимет с нас кожу, как бумагу с папирос.
Последние недели вся моя жизнь напоминала этот тоннель: движение беспомощного, сломленного человека в темноте, когда любая случайная вспышка света, любой проблеск надежды скорее погубит, чем спасет. И вот теперь по жестокой иронии Гигахруща мой тоннель обрел реальность.
Только в этот раз я влачился по нему не один.
Зоя вскрикнула. Я нашел ее на ощупь и помог подняться, забрал топорик. Она не сопротивлялась.
Теперь к боли от ран прибавилась и ломота в мышцах, замахиваться среди зарослей было неудобно. Дважды я сбивался и заводил нас к стенам, где росло погуще, но тут же возвращался на маршрут. Зоя меня не ругала, мы вообще не разговаривали.
Жизнь победит, твердил я себе. Может, патронов у меня и нет, но топорик тоже сойдет. Даже Самосбор чаще всего заканчивается…
А потом закончился и тоннель. Я уперся в железную сетку. Толкнул и на удивление легко отодвинул. Ушлые барыги разрезали ее еще до нас.
– Трубы. Справа, – направил меня слабый голос Зои.
Мы пошли вдоль труб. Зоя тихо считала шаги. Затем велела остановиться и долго шарила в темноте. Скрипнул вентиль, где-то рядом зашумела, лупя по бетону, вода. Мне на ногу упали холодные брызги. Работающий водопровод – та мелочь, которую не замечаешь среди обыденности, но по которой очень легко соскучиться.
Противогазы и вещмешки полетели на пол. Мы начали обмываться, загребая стылую вонючую воду, мешая друг другу локтями и пытаясь сбить с себя тяжелый, прелый запах борщевика. На несколько мгновений Зоя исчезла, потом ее кулак с обрезком сырой ткани уткнулся мне в грудь.
– Вытри мне спину.
Я нашел ее, как и прежде, по дыханию.
Начал с линии плеч, тонких косточек ключиц, острых лопаток. Я действовал аккуратно, помня, что ей досталось не меньше, чем мне. Переместился на шею, к бугоркам позвонков. Отсчитывал по одному, спускаясь все ниже. Казалось, мне не нужны глаза, я знаю это тело от и до, каждую излучинку и впадинку. Будто я уже измерял его мягкими шажками пальцев, выучил все пропорции.
Мы дрожали от холода, мы вконец измотались, истощились… но мы выжили.
Мои руки осмелели на ее бедрах, обрезок ткани куда-то пропал, ладони гладили, скользили все быстрее, стремясь выдать хоть немного тепла. Зоя прижалась ко мне всем телом, и мы одновременно зашипели от боли, а следом так же одновременно рассмеялись. Мне открывались новые траектории, через ее грудь, к животу…
Наверное, так и надо. Рваться сквозь тьму и смерть к горячему телу и женскому стону, к жару непобежденных сердец, к улыбке тех, кого любишь. К выходу, пускай он и не более чем трещина на стекле. Даже когда с каждым рывком с тебя заживо сдирают кожу. Если его не сделать, хотя бы не попытаться, то сгодишься лишь на удобрение в одном из бесконечных коридоров Гигахруща.
Зоя развернулась и безошибочно отыскала мои губы.
Иногда во тьме стоит задержаться подольше.
Левого успели подшить и нормально перевязать. Весь бледный, разлегся он теперь на кушетке, беззаботно улыбаясь и потягивая воду с глюкозой. Правый не отходил от него ни на минуту, шутил невпопад, хлопал брата по колену, а сам носил ту же меловую маску на лице, будто у них был один запас крови на двоих.
Мы с Зоей заняли кушетку неподалеку, полуголые и пятнистые – на нас ушел практически целый пузырек йода, – пытались хоть как-то починить свою одежду. Химхалаты пришлось выбросить.
С ранами разбирались сами – благо Сибиряк умело орудовал иглой: единственного фельдшера, со слов местных, разорвала тварь, а остальной медперсонал, если он и существовал, куда-то запропастился.
Лазарев зевал и бездумно пялился в карту, то и дело потирая очки, Кортик чистил обрез прямо тут, в палате. Сибиряк пытался растормошить председателя по хозяйственной части, заглянувшего к нам, да так и застывшего в проходе.
Я насмотрелся на хозяйственников и управблоков, их секретарей и бесконечных заместителей: в кабинетах, которые мы истоптали с Лазаревым, и еще раньше, на профсоюзных собраниях и выступлениях перед трудовыми коллективами. Административная верхушка состояла из незапоминающихся фамилий, легко сменялась и в целом выглядела лишь дудкой в чужих руках, а не группой действительно уполномоченных. Мало кого мог обмануть ее статус, все знали, что реальная власть на этажах принадлежит Корпусу и ЧК. А вот кто отдает приказы уже им и заседает в
И вот этот рано постаревший человек с куцей бородой и запавшими глазами на управленца никак не походил, те держались хоть с каким-то достоинством, если не сказать с важностью. Перед нами же на пол осела только оболочка человека, а не он сам.
В первое мгновение, когда он нас только увидел и представился по должности, зрачки его вспыхнули надеждой, но стоило ему понять, что мы не спасательная экспедиция, и внутри у него перегорела вольфрамовая нить. Мне даже показалось, что я услышал хлопок, с каким гаснут отжившие свое лампочки.
Такой тщедушный на фоне собственной сгорбленной тени, он проторчал с нами минут двадцать, пока о нем наконец не вспомнили.
– Они обещали… они же обещали…
– Кто обещал? – нависал над ним Сибиряк. – Что у вас тут, вообще, происходит? Где все?
– Обещали… обещали!
Сибиряк раздосадованно махнул рукой, достал из своего вещмешка фляжку и сунул председателю. Тот шумно принюхался и, обхватив горлышко пересохшими губами, глотнул с жадностью, второй раз, третий…
– Но-но, захлебнешься! Гляди ты, как воду! Двух слов связать не может, а спиртягу лакать горазд.
– У-у-у-уф… – Председатель выдохнул в кулак, а затем затараторил так резко, что все обернулись: – Обещали, обещали эвакуацию, сказали, заберут, а после Щелкун сгрыз провода, он знал, знал, как оставить нас без связи, и теперь все думают, что тут никого нет, что некого спасать, мы одни, совсем одни, а нам обещали…
– Почему ликвидаторы не попытались вас вывести? – перебила его Зоя.
– Нет больше ликвидаторов… – Председатель сделал еще один большой глоток из фляги и зажмурился. На его ресницах заблестели слезы. – Никого нет, мы потеряли уже пятнадцать этажей из-за Самосбора, никто нам не помог, Щелкун не дает нам уйти, держит нас здесь, как пайки в автомате выдачи, приходит, когда хочет, забирает женщин, мужчин разрывает на месте… Отец Ефим прав, это кара, кара на наши головы!..
Я наблюдал, как мои спутники по очереди меняются в лицах. Щелкун. Несложно было догадаться, о какой твари речь.
Больше ничего вразумительного из председателя вытрясти не удалось. Смесь страха со спиртом сначала заплела его язык, превратив речь в невнятное бульканье, а там и вовсе повела в сон. Сибиряк подхватил его вялое тело под руки и помог забраться на свободную кушетку.
– Надо что-то делать, – озвучила Зоя общую мысль.
– Ага, надо, – кивнул Сибиряк. – Драпать отсюда надо, да поскорее.
– Если мы сюда добрались, еще не значит, что сможем уйти, пока тварь рыщет по округе. Вы его слышали.
– Слышали, Зоич, хорошо слышали. И то, что она положила всех ликвидаторов, тоже слышали. Нам-то куда ввязываться?
– Предлагаешь просто их бросить? – спросил я.
– Чего сразу бросить?.. Падлу из меня какого-то лепите. Сгонять в «Е-шку», доложить в Корпус…
– Или позвонить, – предложил Кортик. – У ликвидаторов отдельные телефонные линии. Если одна такая уцелела, можно попасть в расположение и…
– Ага, и ты знаешь, как туда попасть? – усмехнулся Сибиряк.
– Ну-у… Искать маршруты вроде как по нашей части.
– Не надо ничего искать, – сказал я. – Мы поедем на лифте.
***
Я никогда не видел столько свечей разом. Они тянулись вдоль стен, чадили, смердели и пускали жирные, лоснящиеся сопли. Оранжевые всполохи пытались допрыгнуть до высокого, в три этажа, потолка и походили на аварийное освещение.
К вони свечей примешивался плотный дух немытых тел. Распределитель был забит битком. Люди, склонив головы, бормотали неразборчиво, их гул складывался в невнятную мелодию, такую непохожую на привычные гимны, такую далекую от всего, чему нас учили с детства. Люди говорили со своим богом. Некоторые покачивались в такт.
Мы осторожно пробирались вдоль толпы, стараясь не привлекать внимания. Проход к лифту ликвидаторов располагался где-то здесь, и Зоя уверенно вела нас к нему.
– Откуда у тебя пропуск? – спросил меня Сибиряк, едва мы решились на всю эту глупость.
Я не нашелся, как ответить коротко. Забавно, всю свою жизнь до спуска в подвал я описал Зое за каких-то десять секунд, но последние главы вряд ли удалось бы передать парой фраз, сжать до скупых строчек объяснительной.
– Нечем гордиться.
Ожидал, что он потребует подробностей, раз уж мы в одной команде, но Сибиряк лишь понимающе кивнул.
С нами, как ни странно, увязался Лазарев, хотя ему и предлагали взять передышку. Ученый вознамерился законспектировать все, что узнает о Щелкуне, и передать «профильным специалистам из НИИ Слизи». Я не протестовал: если это хоть как-то поможет завоевать расположение тех, кто удерживает Диму, то я соглашусь даже на совместное фото с тварью.
Сильнее других нервничал Правый, ему не хотелось надолго оставлять брата одного, но тот слишком ослаб, чтобы вновь браться за оружие.
– Глядите. – Правый вытянул руку, тыча пальцем поверх толпы.
– Что там? – Кортик привстал на цыпочках.
Впереди над головами возвышался крест, практически задевая темные плафоны потухших ламп. Железная махина – сваренные обрезки труб – опасно кренилась, грозя размозжить кому-нибудь череп.
– Жопой чую, что-то будет, – буркнул за моей спиной Сибиряк.
Пока мы шли, я вглядывался в лица молящихся, в их слепую сосредоточенность, какая бывает лишь на пороге полного отчаяния или блаженного просветления. Они не просили в пустоту, они ждали ответа, который решит их судьбы.
Женщин было больше. Среди них совсем немного молодежи или хотя бы наших ровесниц, в основном пожилые, с жесткими сухими лицами и гнутыми от трудовой повинности спинами. Кто-то держал перед собой свечку, другие целовали самодельные распятия или чертили пальцами кресты у себя на груди. Все они прятали волосы под косынками.
Мы приблизились к распятию и обнаружили, что оно никак не закреплено: все это время его удерживал на весу, обхватив руками у основания, раздетый по пояс лысоголовый амбал. Сложно было представить, что человеку реально управиться с такой тяжестью в одиночку, и все же амбал крепко стоял на полусогнутых, зажмурившись и обливаясь потом, и молился вместе со всеми. Мышцы на его плечах топорщились, будто он не ел биоконцентрат, а загонял себе под кожу; на шее вздулись готовые лопнуть вены.
Что ж, подумал я, если вера его хотя бы вполовину так сильна, как он сам…
Молитва закончилась, и только тогда труба грохнула о бетонный пол. Амбал поставил крест, но ему все еще приходилось служить опорой для шаткой конструкции, чтобы та не повалилась в толпу.
– Братья и сестры!.. – Одышка не скрыла удивительную певучесть его голоса. – Спасибо, что разделили со мной эту молитву, братья и сестры. Только вместе мы пронесем уготованный нам крест!
– А вот, кажется, и отец Ефим, – сказал Сибиряк громче, чем стоило, и на него со всех сторон зашипели, как из огнеметных сопел.
– Вы знаете, о чем я говорю, братья и сестры, о-о-о, вы знаете! Вы слышали, как он клацает зубами на ваших этажах, как говорит голосами давно покинувших нас. Вы видели, как он забирает кого-то из ваших близких. Нет-нет-нет, не очередное порождение багрового тумана преисподней, не позвольте себе обмануться. Он есть сам Зверь, и имя ему – Сатана!
Толпа дрогнула. Крест над ней качнулся, и Ефим перехватил его поудобнее, подперев плечом.
– Сатана убивает наших мужчин и забирает наших женщин. Ищет себе жену, что возляжет с ним на адском ложе. Но почему именно здесь, спросите вы? И у меня есть для вас ответ.
Я еще не знал, что он скажет дальше, но уже тогда мне стало не по себе. У таких, как он, всегда есть ответ. На месте амбала мне вдруг привиделся хилый парнишка с немытыми волосами и его бесформенный балахон.
Проводник. Еще один. Кошмар повторялся вновь…
– И я скажу вам: мы сами навлекли на себя беду, пойдя против заветов божьих! Позволили нашим женщинам работать наравне с нами, говорить и делать вперед мужа… управлять нами! Подпустили их к цифрам и законам! Заменили детскую люльку на станок! Мы сами поселили в них порок, сами, братья и сестры! Разве это не то, чего так жаждал Сатана, разве не из таких он подбирает себе любовниц?
– Да-а! – стройным эхом отозвалась толпа. Громче других кричали головы в косынках.
Зоино ругательство потонуло в общем шуме.
– Скажите же, что мы виноваты, братья и сестры, скажите! Это первый путь к искуплению!
– Мы виноваты! Мы виноваты!
– Громче, братья и сестры!
– Мы виноваты!
– Когда мы уже свалим? – зарычал Сибиряк.
Зоя указала на проход в противоположной стене. Не пробиться, слишком уж плотно сомкнулись ряды. Единственный способ обогнуть человеческое скопление – прошмыгнуть под самым носом у Ефима…
А он уже приподнял крест и снова стукнул им об пол. Толпа затихла, вслушиваясь.
– К нашей общей скорби, среди нас есть те, кого уже не спасти. Те, кто давно продал души и тела свои за талоны, разменял любовь своего бога на хозяйственное мыло и мешок сухарей.
Несколько мужчин вывели к Ефиму двух девчонок, на вид вчерашних студенток. Босых, неаккуратно и явно наспех обритых, засунутых в грубые холщовые робы до пят. Лица девушек выражали полную покорность и смирение с собственной участью. За синяками было не разобрать истинный цвет их кожи, у одной заплыл глаз, у другой кровь из носа смешалась с кровью на губах и застыла единой черной коркой.
– Это ж Танька! – Правый вцепился Сибиряку в рукав. – Танька-встанька, ну! Главная давалка здешняя. И сестра ее…
– Слишком долго мы делили килоблок с этой гнусью! Слишком долго терпели заразу разврата у себя под боком! Изгоним же ее вместе, братья и сестры, изгоним с наших этажей! Пусть Сатана насытит ею свое сладострастие и отвернет свой взор от наших благочестивых душ!
Толпа одобрительно заурчала.
– Они их попросту вышвырнут за дверь… – выдавила Зоя сквозь сжатые зубы.
Все начинается с ветхих страниц. С книг, чудом уцелевших от сжигания под знаменами атеизма. С закрытых форумов, надежно спрятанных от ищеек Сетьнадзора. Найти тропинку к вере проще, чем кажется. Куда сложнее разгадать, что «нести слово божье» и «говорить от имени бога» – совсем не одно и то же.
Интересно, представлял ли человек на кресте, ради чего он умирает
Толпа замерла в предвкушении – я хорошо запомнил это выражение лиц, когда пытался вырвать Полину из тех же оков, – и в наступившей тишине выкрик Зои прозвучал особенно отчетливо:
– Гребаные убийцы!
Ефим наморщил лоб и отыскал ее взглядом. Его мясистые губы разошлись в улыбке.
– Я тебя знаю. Ты не отсюда, и потому мы простим тебе, что ты явилась на службу с непокрытой головой. Но не проси простить тебе дерзость!
Зоя грубо растолкала плечами впереди стоящих и вышла из давки. Мы за ней.
Не удостоив Ефима вниманием, она обратилась к первым рядам:
– Шли бы вы по ячейкам. Сначала сюда припрутся ликвидаторы, а за ними обязательно увяжется какой-нибудь чекист. Вы действительно хотите, чтобы они увидели… – она подняла глаза к крестовидной тени на потолке, – все это?
– О чем я и говорил, братья и сестры. Женский ум полон недоразумений и заблудших чувств. Ликвидаторы, говорит она. Партия! Но где они все? Защитили ли они нас от происков Сатаны?
– Мы хотим вам помочь. В Корпусе еще могли остаться рабочие линии связи…
– В самом логове Зверя…
– Кхе-кхе! – зычно прокашлялся дед в спецовке Службы быта. – Знаем мы тот Корпус, нет туда пути. Три этажа до него в бетон залили, думали Щелкуна остановить…
– Или мы можем просто уйти. – Зоя развела руками. – А вы оставайтесь! Молитесь, нюхайте вонючие свечи и обманывайте себя речами, какими только захотите. Но, клянусь вам, все узнают о ваших жертвоприношениях. И тогда вас всех, слышите, всех ждет настоящая преисподняя. Вас ждет ГУЛАГ.
– И куда же ты собралась, милочка? – донесся еще один мужской голос из толпы. – Пробовали, знаем. Тех, кто дальше остальных заходит, Щелкун сам возвращает, прямо в кровать к родным. Только возвращает не целиком…
Я стоял по левое плечо от Зои, Сибиряк по правое. Ефим воззвал к нам:
– Ну а вы? Те, что позволяют женщине судить за вас, вести вас! Неужто так сильна ее обольстительная сила, что за ней вы не слышите гласа божьего?
Толпа недовольно кипела, пенясь и брызжа, словно гигантская лужа слизи. Нас едва не заплевали Какая-то старуха потянулась, чтобы ткнуть меня клюкой.
Мужчин здесь было мало, но все еще больше, чем нас. И каждый при себе имел обрез или другое оружие, бесполезное против Щелкуна, но вполне подходящее, чтобы продырявить парочку чужаков.
Наше пока оставалось на предохранителях, но, судя по тому, как события набирали обороты, только пока.
– Убирайтесь подобру-поздорову!
– Прочь, прочь!
– Сатана вами закусит!
– Товарищи! Ваши антинаучные взгляды еще не повод обострять конфликт!..
Я расстегнул браслет часов и скинул их с запястья на пальцы, чтобы, в случае чего, сразу отбросить подальше. Не хватало еще ненароком обрушить на головы этих слепцов пенобетонную массу из лопнувших труб.
В этот момент я неосознанно уткнулся взглядом в Ефима, и, неверно истолковав мое движение, он резко поджал губы и моргнул. Капля пота сорвалась со складок у него на лбу и упала на нос, повиснув на самом кончике. Я тряхнул рукой с часами, сообразив, что сейчас они лежат в ней как кастет. Ефим дернулся одновременно с моим запястьем, и капля соскочила ему на подбородок.
И тогда я рассмеялся.
Как я мог сравнивать его с Проводником? Рыжеволосый безумец, слушающий голоса из багрового тумана, мазал себя самосборовой слизью, вербовал пришедших его казнить ликвидаторов и открыто улыбался в провал пистолетного дула. Ефим же годился лишь играть мускулами перед публикой и чинить расправу над беззащитными девушками. Он трусил даже среди своих людей, даже прижимая символ своего бога к груди.
Я неспешно двинулся к нему, поигрывая литым корпусом часов на стальном браслете. Разумеется, я не собирался никого бить, но ссыкуну передо мной это было невдомек. Ссыкуны не способны спасти даже себя.
Ефим заозирался затравленно, но никто не поспешил ему на выручку. Мне и самому не пришло бы в голову его защищать, своим кулачищем он мог бы вогнать меня по пояс в пол, как кувалдой, если бы только пожелал.
Когда остался всего один разделяющий нас шаг, Ефим выпалил:
– Рукоприкладство к рабу божьему – тяжкий грех!
И отскочил, бросив крест.
Тело мое среагировало раньше мозга, и я влетел в пошатнувшееся распятие, надеясь замедлить его падение, почувствовал, как беспощадно давит на плечо и скрипит ключица под весом железа. Меня непременно размазало бы, не упрись в трубу над моей головой руки Сибиряка.
Толпа позади выдохнула сотней глоток, а затем заорала в ужасе.
Наших с Сибиряком сил не хватало, нас повело, но подоспела подмога – и кто бы мог подумать, что это будет Лазарев. Весь красный, раздувая щеки от натуги, ученый обхватил крест в горячем порыве, словно талию своей Мариночки. Жаль, что в тот момент мне недоставало времени оценить всю иронию происходящего.
Мы устояли. Толпа успела достаточно рассосаться, чтобы никого не зашибло. Мы начали медленно опускать крест, и Кортик с Правым, приняв его у поперечной балки, помогли положить всю конструкцию на пол.
Толпа продолжала утекать через боковые проемы и лестницы, страх запустил в людях цепную реакцию, и они бежали, сами толком не понимая, от чего. Ефима словно сквозняком унесло. Девочек, подготовленных к изгнанию, видимо, тоже затянуло в человеческий поток, их бритых головок нигде не было видно.
– Где они? – Зоя металась по распределителю, вскинув руку с пистолетом к потолку. – Я без них не уйду!
– А вот хренушки! – Сибиряк сгреб ее в охапку и потащил к нужному нам коридору.
– Если они выгонят их в заброшки, я с ними такое сделаю…
– Не посмеют после того, как ты пригрозила им ЧК, – сказал я без особой уверенности.
– Или пока мы живы, – уточнил Кортик.
За поворотом нас ждал темный тупик, пришлось включить фонарики, чтобы рассмотреть широкие створки лифта. Я приложил к ним значок Корпуса, совсем как Вовчик перед нашей вылазкой на карантинный этаж, и спустя минуту они разошлись.
Сибиряк замялся на пороге кабины.
– А может, на хер их, а? Спустимся к следующему распреду, заберем Левого и…
Зоя гневно зыркнула на него:
– О чем ты?
– О том же, Зоич, все о том же! Сколько их здесь всего, тыщи три? А на распределителе сколько было? Двести? Триста? Каждый десятый, мать их! А остальные что? Они знали, не могли не знать. Пусть и не пошли, но смолчали, согласились… допустили! Сегодня их триста, а завтра будет шестьсот…
Злость в глазах Зои сменилась грустью. Она коснулась ладонью его небритой щеки и сказала мягко:
– Я тебя порой не узнаю.
Он вздрогнул от ее касания, будто от оплеухи, и отвернулся.
– Один чекист как-то сказал мне, что круговая порука мажет, – припомнил я. – За проступок двоих он с готовностью оставил весь этаж без пропитания, но именно его руки в тот момент оказались грязнее некуда. Пачкать всех одной сажей – людоедская риторика ЧК. Мы не они.
– Откуда ж вы на мою голову… такие? – Сибиряк задумался на секунду перед табло, прикидывая, какая кнопка какому распределителю соответствует.
И вдавил верную.
***
Лифт привез нас не на распределитель, а прямиком в часть. Пока мы ждали в дезинфекционной камере, память ворошила агитационные листовки.
«СТАНЬ МУЖЧИНОЙ, ПРИЗЫВНИК!»
Мерцающая лампочка, разбитое окно в будке дежурного, повсюду кровь.
«УДОБНЫЕ МАТРАСЫ, СВЕЖЕЕ ПОСТЕЛЬНОЕ БЕЛЬЕ, ТУМБОЧКА ДЛЯ ЛИЧНЫХ ВЕЩЕЙ: НАШИ КАЗАРМЫ СТАНУТ ТЕБЕ ВТОРЫМ ДОМОМ!»
Едва мы приблизились к полуоткрытой двери, как на глазах выступили слезы, а отравленный воздух разодрал легкие. Казалось, миазмы проникают через поры кожи, и от этого сам начинаешь гнить заживо.
Противогазы, надетые в следующую минуту, спасли нас от удушья, но не могли спасти от того, что мы увидим.
Двухъярусные кровати с матрасами были сдвинуты к дальней стене казармы, тумбочки и стулья беспорядочно свалены поверх. На полу ровным полукругом лежали руки, их пальцы с почерневшими ногтями указывали на нас. Дальше тянулся аккуратный рядок из ног – ступнями в одном направлении, – а за ним второй полукруг, обращенный к противоположной стороне. Туловища.
Завершала чудовищную композицию пирамидка из голов в черных противогазах, сложенная с тем же тщанием, что и все остальное. Другой одежды на останках не было.
Мы не проронили ни слова, скрытое фильтрами и тугой резиной выражение наших лиц навсегда останется для нас тайной, оно и к лучшему. Я первым стряхнул оцепенение и двинулся в обход. Под подошвами противно похрустывало что-то мелкое, я не брался рассмотреть. Все мое внимание поглотил безобразный лик смерти: струпья и гной на серой коже, склизкая плоть, сползающая с костей… Картина жестокого эпилога, который ждет всякого, ступившего в логово Сатаны, развернулась во всей красе.
«Это ад, ад для всякого коммуниста», – некстати вспомнились слова Лёлика.
Я словил себя на том, что считаю. Мозгу срочно требовалось отвлечься, пока его окончательно не расплющило от перегрузки. Сколько ликвидаторов служило в таком маленьком килоблоке? Два десятка? Пожалуй, чуть больше, может, около трех. Три десятка бойцов, которых учили расправляться со всем, что оставит после себя Самосбор.
Три десятка голов в пирамидке.
«ТВОИ СОСЛУЖИВЦЫ СТАНУТ ТЕБЕ БРАТЬЯМИ, А КОМАНДИР – ОТЦОМ!»
Остальные, спохватившись, догнали меня. Только Лазарев прилип к стене и отказался хоть куда-то идти. На предложение ждать у лифта он попросил минуту собраться с духом.
Ему понадобилось пять. Никто его не торопил.
«ПАРТИЯ ГАРАНТИРУЕТ КАЖДОМУ СЛУЖАЩЕМУ ТРЕХРАЗОВОЕ ПИТАНИЕ, ВИТАМИННЫЙ КОМПЛЕКС И ПОВЫШЕННЫЕ ВКУСОВЫЕ КАЧЕСТВА БИОКОНЦЕНТРАТА! ПОДКРЕПИСЬ, БОЕЦ!»
Кастрюли на полу столовой были доверху набиты внутренностями, успевшими превратиться в кашу. На скамейках, выставленных в пятиконечную звезду, лежали тела, на этот раз женские и при конечностях – руки по швам, глаза и рты зашиты, – лишь вместо животов зияли дыры с рваными краями.
Мы не стали задерживаться, каждая секунда здесь будто отщипывала по кусочку от рассудка.
«КВАЛИФИЦИРОВАННЫЙ ПЕРСОНАЛ И НОВЕЙШИЕ ДОСТИЖЕНИЯ МЕДИЦИНЫ – ВСЕ ДЛЯ ТВОЕГО ЗДОРОВЬЯ, БОЕЦ!»
После той педантичности, с какой Щелкун размещал останки своих жертв, встретить в санчасти бардак было немного удивительно. Под ноги лезли слежавшиеся ватные комы, напитанные кровью повязки, крошево из таблеток и стекла. И кости. Берцовые, ребра, позвонки и черепа, зачищенные – или обглоданные? – до идеальной белизны. Чей-то сапог случайно пнул уцелевший пузырек, и тот, позвякивая, откатился в угол и стукнулся о колесико инвалидного кресла.
В кресле зашевелились, мы одновременно вскинули оружие. Напрасная предосторожность: этот ликвидатор – а точнее, то, что от него осталось, – уже никому не смог бы причинить вреда.
Он сидел, свесив голову на грудь, лишь его культи порой вздрагивали, как под ударами тока. Четыре коротких обрубка, тщательно замотанных почерневшими бинтами.
– Он живой, что ли? – Сибиряк нерешительно приблизился к ликвидатору.
– Пить… – услышали мы.
Пока Сибиряк пытался напоить несчастного, я оглядывался. Кафель на стенах здесь знал о крови все: о том, как она течет и брызжет, о последних толчках сердца и затухающей пульсации вен. Мелкие капли, косые потеки и жирные разводы – на этом полотне рисовала сама смерть.
Кровь засохла и на хирургических инструментах, на всем, чем можно резать, рвать и колоть – на скальпелях, иглах, пилах и клещах. Ими были завалены стол и кушетка. Стеллажи заполнили косточки поменьше, нижние челюсти, банки с языками и волосами, залитыми какой-то желтушной жидкостью. И зубы. Зубы попадались везде, куда ни глянь, как и блестящие кристаллические крошки…
– Сахаро-ок… Оно любит сахарок!
Ликвидатор поднял голову и смотрел на меня единственным уцелевшим глазом, белок казался болезненно серым в ярком ореоле воспаленных сосудов.
– Что ж с тобой случилось, капитан?.. – спросил Сибиряк с содроганием.
– Капитан? – Ликвидатор медленно повернул к нему голову. – Капитан?
– Ну ты же капитан?
– Кто капитан?
– Э-э… Ты вообще хоть что-нибудь соображаешь, родной?
Я только сейчас заметил, что к голым плечам ликвидатора толстой нитью пришиты погоны.
Зоя присела на корточки перед креслом.
– Мы как-то можем связаться с другими Корпусами?
Ликвидатор посмотрел куда-то сквозь нее и моргнул.
– Они знают. Они видели, как он пришел. Пули не берут, все мимо, все! Пули мимо, а огонь хорошо, он не любит огня. Мы поздно поняли. Он убил всех нас, и они это видели.
– Кто «они»? – допытывалась Зоя.
– Они?
– Ты сказал, они видели. Кто «они»?
– Операторы. Они все видели.
– Какие операторы?
Я положил руку ей на плечо.
– Позже расскажу.
«Они знают».
«Они обещали».
Почему мы не придали должного значения словам председателя? Он выглядел слишком безумным. Или наши уставшие мозги отказывались соображать, не брались и представить, что Партия попросту спишет этот килоблок, наплевав на всех его жителей.
– Приносит мужчин. Мертвыми. Потрошит их, заставляет меня смотреть. Однажды я не захотел, и он вырвал мне глаз. Приносит женщин, женщины живы. Их он показывает мне редко, развлекается сам. Я все слышу. Попросил его отрезать мне уши, чтобы не слышать. Через семисменку у женщин раздувает живот, и они умирают. Живот он им лопает, как гнойник…
– Хватит, – отрезала Зоя, и он, как ни странно, сразу умолк.
Я внимательнее присмотрелся к развешанным на лесках обрывкам заскорузлой плоти, очередным трофеям Щелкуна. Они походили на застывшие в пыли плевки, но если взглянуть поближе… Эмбрионы. Даже с натяжкой не назовешь их человеческими: сморщенная полупрозрачная кожа, черные сгустки внутри и слипшиеся зачатки неразвитых конечностей.
– Товарищ командир, можно мы уже пойдем? – попросил Правый, и я не узнал его голоса. Никогда еще при мне он не называл Зою так. Это место и расставание с братом вытянули из него весь привычный задор.
– Отставить, – отозвалась Зоя мертвым тоном. – Мы еще не закончили.
Лазарев уже заправил пленку в фотоаппарат – надо же, я и не знал, что наш ученый все это время таскал его с собой, да не какую-нибудь любительскую «Смену», а вполне приличный «Зоркий», – и теперь трясущимися пальцами пытался защелкнуть крышку. Кортик вызвался ему помочь.
Мы с Зоей и Сибиряком отправились проверить остальные помещения.
– Он не жилец, – тихо сказал нам Сибиряк. – Запущенная гангрена…
Радиорубка будто попала в промышленный измельчитель, ничего из аппаратуры не уцелело. Щелкун не пропустил ни одну кнопку, ни один переключатель или индикаторную стрелку, оборвал каждый провод, выпотрошил и смял корпуса, оставив кучу бесполезного лома из микросхем и транзисторов.
Кабинет командира части выглядел не лучше, там досталось даже мебели. Среди разбросанных окурков из опрокинутой пепельницы на ковре валялись осколки бежевого пластика – все, что осталось от телефона.
– Теперь точно все? – спросил Сибиряк.
В дверях появился Кортик.
– Ребят, вы должны это увидеть.
Он отвел нас в санузел, к пролому в стене позади кабинок. За проломом пролегала жила вертикальной шахты, достаточно широкая – следующая стена была на расстоянии вытянутой руки, – чтобы туда поместился человек средней комплекции, и слишком узкая, чтобы по ней взбираться. Только если ты не левитируешь…
– Думаю, так он сюда попал.
В шахте не хватило бы места для нормального замаха, а значит, Щелкуну пришлось буквально выдавить бетонную плиту толщиною в кулак. Его сила впечатляла и пугала разом.
Кортик, помявшись, сказал:
– Я тут подумал… есть вариант.
«ВСЯКИЙ СЛУЖАЩИЙ ЛИКВИДАЦИОННОГО КОРПУСА ОСНАЩАЕТСЯ ПО ПОСЛЕДНЕМУ СЛОВУ ТЕХНИКИ! БЕЙ ТВАРЕЙ САМОСБОРА СМЕЛО, ОРУЖЕЙНАЯ ПРОМЫШЛЕННОСТЬ ПОДСТАВИТ ПЛЕЧО!»
В оружейке нашлось все необходимое, и куда больше. Щелкун обошел ее стороной, оставив практически нетронутой, видимо, пункты связи казались ему опасностью посерьезней. Мы переоделись в кевларовые комбинезоны – даже субтильному Кортику удалось подобрать подходящий размер – и сменили свое «старье», как выразился когда-то Вовчик, на чистенькие Ералаши. Парни ожили, примеряясь к новым игрушкам, повеселел и Правый, представив лицо брата, когда тот получит автомат, о котором всегда мечтал.
Одна Зоя восприняла обновку холодно, она все еще скучала по своей винтовке.
План был прост: дождаться Щелкуна и поджечь наконец преисподнюю.
– Никаких выкрутасов, сложного минирования и секреток. Только один большой бум! До жилых этажей далековато, можно не стесняться.
Глаза Кортика вспыхнули сквозь линзы противогаза.
– Сколько времени тебе потребуется? – спросила Зоя.
– Если мне помогут, минут сорок. Максимум час.
Зоя ненадолго задумалась. Никто не знал, когда Щелкун вернется с вылазки – уже вот-вот или через несколько смен. Но рискнуть определенно стоило.
– Все за?.. Хорошо.
Первым делом пришлось надежно заварить герму в туалет на случай, если Щелкун явится раньше. Ее-то он несомненно выбьет, но поднятый шум и лишние десять секунд облегчат нам побег.
Зоя с Сибиряком успели опустошить склады – забрать все, что мы не утащили бы на себе, а бросить не поднялась бы рука. В основном оружие, лекарства, боезапас и бурый биоконцентрат. Два полных ящика они спустили на лифте и припрятали в Зеленке.
Мы с Правым помогали таскать канистры с огнеметным топливом и раскладывать тротиловые шашки в отмеченных местах. Сам Кортик взялся за маломощные портативные рации, на которые не позарился Щелкун. Руки нашего подрывника порхали в своей стихии, откручивали, заклеивали и соединяли, сами напоминая некий сложный механизм, не допускающий промахов и не теряющий ни секунды. Я бы не удивился, если бы Кортик проделал все это с закрытыми глазами.
Лазарев нащелкал фотографий, истратив, наверное, километр пленки, и о чем-то тихо расспрашивал ликвидатора.
– Я их съел, – говорил тот. – Он дал, а я съел. Что мне оставалось?
Мы не тревожили их, занявшись работой, а когда освободились, Лазарев сидел на кушетке, стащив противогаз и прихлебывая из фляжки Сибиряка. Совсем не той, где была вода.
– Эй! – возмутился Сибиряк.
Лазарев в ответ только икнул.
– Ну что, родной, давай-ка мы тебя отсюда укатим.
Сибиряк поискал ногой педаль и снял кресло с тормоза.
Ликвидатор вперился в нас затуманенным взглядом.
– Почему я вас еще вижу? Он же всех убил…
– Прости, родной. Но это он
Сибиряк довез его до пропускного пункта, мимо изувеченных тел. Ликвидатор лишь молча покачивался в кресле. Но стоило ему увидеть створки лифта, как он выгнул спину и запрокинул голову:
– Нет, нет, капитан, не надо!
– Да не я капитан, я думал ты капит… а-ай, забудь.
– Послушай меня, капитан, прошу тебя…
Голос ликвидатора окреп, и на какой-то миг нам показалось, что перед нами сидит боец, каким он был до всего этого кошмара. И, держу пари, в наших мозгах не промелькнуло ни намека на мысль, сколько всего этот человек мог натворить на службе по указу Партии. Сейчас он был в первую очередь человеком. Никто не должен переживать подобное.
Он не хотел уходить. Он все понимал. Его обрубки сгнили практически до основания, врачи вряд ли смогут его спасти, даже если он до них доберется. Переход через заброшки его убьет.
Осененный кратким проблеском рассудка, он просил только об одном.
«ВСТУПАЙ В РЯДЫ ЛИКВИДАТОРОВ, И ТВОЙ НАРОД ТЕБЕ ЭТОГО НЕ ЗАБУДЕТ!»
– Нет, – сказала Зоя. – Мне насрать, чего он хочет, мы заберем его.
Сибиряк стянул противогаз и свел брови.
– И что потом? Кому он
И Зоя сдалась. Впервые – так просто. Плечи ее поникли.
– Я что-нибудь придумаю, – пообещал Сибиряк, обращаясь к ней и ликвидатору одновременно.
Кортик закончил с детонаторами.
– Для надежности рванет синхронно в нескольких местах. А там цепная реакция и… лучше бы нам быть подальше.
Мы устроились на пропускном пункте, в семи шагах от лифта. Притащили несколько целых табуретов из казармы. Чувствовалось, что закончили не со всем. Что мертвецов нельзя вот так оставлять. Но не забивать же останками лифт и не тащить к крематорию?
Лазарев крутил в руках фотоаппарат. Шептал бражно:
– Это все должны увидеть… Это окупит любую экспедицию.
– Бросьте, товарищ ученый, – разозлился на него Сибиряк. – И так говённо, а вы еще со своими фотографиями. Будто не было ни разу такого, чтобы твари Самосбора губили килоблок.
– Я не о том… как вы не понимаете?! – Лазарев нацепил очки и обвел нас предельно серьезным взглядом. – Все так: вы не понимаете… Молодые люди, вдумайтесь, твари Самосбора не создают экосистем! Не размножаются, не пользуются инструментами… Они умеют только, простите, жрать и убивать. Но это существо… оно мыслит! Оно изучает нас, пусть и с присущей ему тошнотворной жестокостью. И оно пытается создать себе подобных… Наука еще не встречала ничего подобного.
Я вспомнил эмбрионов на лесках, и мне стало еще больше не по себе. Только сейчас я понял: нашего ученого так поразила не столько бойня, которая здесь произошла, сколько то, что стояло за ней.
Голоса, диктующие Проводнику заветы нового культа, заправляющая целым этажом слизь, теперь и эта тварь с ее попытками вывести потомство от человеческой женщины…
Раньше все казалось проще. Самосбор мог забрать соседа или коллегу, а за гермами под завывание сирен шла битва не на жизнь, а на смерть. Ликвидаторы побеждали чаще, в противном случае в ход шел уже не залп огнеметов, а пенобетон. В этой формуле ничего не менялось десятками, если не сотнями циклов. Самосбор и его последствия было принято считать стихией, хаотичной и бессознательной угрозой.
Что, если это изменится? Что, если его порождения начнут просчитывать свои ходы, поступать… осмысленно?
Стоит тварям обрести хотя бы подобие разума, и человечеству несдобровать. По сравнению с этим все наши стеклянные лабиринты и «гипотетические края» лишь детские игры.
Сибиряк накормил ликвидатора бурым биоконцентратом. Тот ел медленно, подолгу рассасывая каждую ложку и разминая языком о нёбо комковатую массу. Однако банку прикончил целиком. Затем ему дали хлебнуть спирта из фляги, и, блаженно вздохнув, он задремал.
Его вырвало через полчаса. У него поднялся жар, ему дали аспирин, но надежды, что тот поможет, никто не лелеял.
– И что ты собираешься сделать, хладнокровно приставить дуло к его виску? – шипела Зоя на Сибиряка. Тот не отвечал.
Кортик все это время возился с каким-то пультом, вооружившись отверткой.
В глубине этажа раздался удар. И еще один, громче предыдущего. Сатана вернулся в логово.
Зоя с Правым подхватили плотно набитые вещмешки и понесли их к лифту. Следом засеменил рассеянный после выпитого Лазарев. Мы с Сибиряком и Кортиком остались с ликвидатором.
Подкатили его кресло к открытому входу в казарму.
Сибиряк заботливо вытер ликвидатору блестящий лоб и спросил:
– Уверен?
Тот часто закивал. В глазу его мелькнул отблеск грядущего пожара.
– Хорошо, родной, вот как все будет. Коротышка рядом со мной – лучший подрывник во всем, мать его, Гигахруще, и если он говорит, что сейчас бахнет, то, будь уверен, бахнет еще как… – Сибиряк наклонился к самым погонам ликвидатора, зашептал с жаром: – Только представь… Пули – это пули, но от рухнувшего потолка шибко не побегаешь. Здесь загорится сам воздух, слышишь? Тварь будет корчиться и гореть. Гореть, и гореть, и гореть… Как тебе такое?
Ликвидатор кровожадно улыбнулся. Во взгляде его слились воедино предвкушение и благодарность.
Герма санузла сдалась. Мы услышали раскатистый звук, с каким дверь врезается в стену, слетая с петель. По части разнесся знакомый стук зубов.
– Хочешь сделать это сам? – Кортик показал ликвидатору пульт. – Ладно… Осторожно… вот так. Подожди, пока мы уедем, и хорошенько сожми челюсть.
Ликвидатор с пультом во рту довольно зарычал.
– Ну, бывай, что ли… – Сибиряк бережно потрепал его по затылку. – И спасибо за службу.
«Не щадя своей крови и самой жизни»… – гимном гремели у меня в памяти слова Вовчика, пока мы шли к лифту.
Я обернулся и через дверной проем увидел, как Щелкун вплывает по воздуху в казарму, а спустя мгновение в ушах зазвенел детский голосок. Ноги заплелись на последних двух шагах, я едва не влетел Кортику носом в спину. Остальные будто ничего и не заметили.
Встряхнувшись, чтобы отогнать наползающий на глаза туман, я запоздало спросил:
– Уверены, что давать человеку в таком состоянии детонатор – хорошая идея?
– Пф, я же не сумасшедший, – слегка обиженно отозвался Кортик. – У него пустышка. Настоящий вот.
Он продемонстрировал обмотанную изолентой рацию. И когда за нами сошлись створки, а лифт понес нас вниз, Кортик нажал на кнопку вызова.
Над нашими головами раздался хлопок такой сокрушительной силы, словно лопнул сам Гигахрущ. Кабину затрясло, и нам пришлось хвататься за стенки и друг за друга, чтобы не упасть. Погас свет, на секунду я перестал слышать собственные мысли.
Точно не знаю, как верующие видят свой ад. Но тогда я отчаянно желал, чтобы наверху случился именно он.
В заброшках ощущение времени терялось окончательно, и часы не особо выручали. Я не понимал, сколько прошло, так как попросту не запоминал предыдущее положение стрелки, деления циферблата сплавились в кольца наших оков.
Без четкого маршрута на неизведанных территориях приходилось тыкаться практически вслепую. Завалы и рухнувшие лестницы, гермы с намертво проржавевшими гермозатворами, биомасса и тупики, тупики, тупики… Мы замедлились в несколько раз.
Про «ИЗ-четырнадцать» старались не вспоминать. Мы покинули его сразу по возвращении из части, прихватив с собой Левого. Лишь у распределителя нам повстречалась небольшая группа вооруженных людей, занятых поспешными сборами. Время от времени кто-нибудь из них вскидывал голову к потолку и коротко молился, а затем снова возвращался к своим делам. На нас никто не обратил внимания.
Кортик постарался на славу, взрыв должны были слышать все. Группа на распределителе успела окрестить его предвестником конца света. Не знаю, пришли ли к тем же выводам остальные – все, кто выбрал запереться в жилых ячейках и ждать там своей участи. Как они поступят дальше? Останутся изолированной сектой на полном самообеспечении – а значит, совсем скоро вера заменит им большую часть рациона – и продолжат терять этаж за этажом, не в силах отбить их от Самосбора без поддержки Корпуса? Или, затушив свечи и выбросив распятия в металлолом, попробуют вернуться под железную руку отвергнувшей их Партии?
Признаться, у меня не было для них единственно правильного решения. Мы сделали все, что могли, и даже больше: Щелкун мертв.
Рано или поздно пора учиться спасать себя самим.
– Чей он? – спросил меня как-то на привале Сибиряк. – Голос Щелкуна в казарме, ты ведь его узнал?
Он тоже слышал.
– Соседского мальчишки, – не стал вдаваться в подробности я.
«Дядя Сергей, где вы? Так болит в груди…»
Если это не обман, не морок, если Щелкун и правда каким-то образом доносил до нас последнее эхо попавших в Самосбор… Значит, Славку убил не заряд дроби. Могли мы знать, под вой сирен сбегая из подвала от вездесущих тварей, что он еще жив? Могли ли вытащить его?
Чем больше я об этом думал, тем сильнее внутри меня разрасталась черная дыра. Сколько еще таких прорех я в себе выдержу?
Щелкун подох в огне, но его зубы все еще пытались до меня дотянуться.
Прошлого не изменить, оно мертво, мы властны только над жизнью – мне стоило немалого труда найти в этой мысли опору. Помогала Зоя, одно ее присутствие разгоняло мрак.
Мы не возвращались к тому, что случилось у Зеленки, отложили чувства в долгий ящик с пометкой «сначала выжить». Но протянутая между нами нить, невесомая, неосязаемая, тем не менее не давала о себе забыть, звенела струной при каждом мимолетном взгляде, случайном прикосновении, банальной вроде бы фразе. Мы оба знали, что думаем об одном и том же.
Сибиряк догадался первым, хороший он все-таки нюхач. Ничего не говорил, только пялился многозначительно. К моему облегчению, глаза его не затемнила ни ревность, ни обида, скорее в них затаилась настороженная забота, с какой старшие братья оберегают сестер.
Мы давно не встречали окон, Лазарев называл это хорошим знаком, но звучало не слишком убедительно: в обитаемых килоблоках их тоже легко пропустить. Сейчас же нашей задачей было зайти как можно дальше, к известному нам краю карты…
– Окна, окна… За ними всегда все одинаково. Так что такое эти ваши «улицы»? – спрашивал Кортик, чтобы хоть как-то себя развлечь.
Лазарев поправлял очки и зачем-то слюнявил палец, будто собираясь перелистнуть страницу.
– Естественные полости, разумеется. Видите ли, предполагается, что первоначальное Строение разрослось до Гигахруща одномоментно, эдакий Большой взрыв, если позволите. Попробуйте представить, какой это всплеск энергии, нагрузка на материю! Вот она и распределилась… гхм, неравномерно. Области, не заполненные материей, принято называть областями с «разреженным пространством». Не стоит путать с вакуумом, газы и некоторые молекулярные соединения могут там существовать. Но стоит туда попасть объектам макромира, пусть и толщиною с волос, и они проваливаются, как сквозь рваную простыню… попросту исчезают, если угодно. Боюсь, однозначного ответа, куда именно, у науки пока нет…
– То есть выбраться туда совсем невозможно? – уточнил я.
– Даже Самосбор не может проявиться на «улицах», – кивнул Лазарев. – Но! Уже существуют опытные образцы генераторов Ландау, создающих специальное поле, способное продлить пребывание объекта в разреженном пространстве до девяти секунд! Пока что это сверхмассивные установки, слишком энергозатратные. Но, скажу я вам, сама разработка обладает прямо-таки впечатляющим потенциалом. Вы представьте, что когда-нибудь построят летающий аппарат, который можно будет послать прямо в разреженное пространство полости!
– Куда послать? – не понял Левый.
– Подальше, чем тебя обычно посылают, – пояснил Правый.
– К крышам, что ли? – усмехнулся Сибиряк.
Лазарев ничуть не смутился:
– А то и выше!
Сибиряк, продолжая улыбаться, недоверчиво прищурился, но больше никто над ученым смеяться не стал.
Любое безумие здесь возможно, помнили мы, так пусть это будут хотя бы фантастические генераторы и летающие над «улицами» аппараты.
***
В постоянных поисках путей между килоблоками, распределителей почище и незанятых тварями технических коридоров нам приходилось миновать десятки лестничных пролетов, постоянно то спускаясь, то поднимаясь. Усталость копилась, как хлам в кладовке, отзывалась ноющей болью в сухожилиях и костях, склеивала веки.
Сильнее всего это отражалось на Левом, который еще не до конца оправился от ранения. И в то же время именно он громче остальных жаловался, что нам еще не представилось случая опробовать Ералаши.
Мы ненадолго задержались у проходной завода «Химволокна», пока Зоя подробно записывала пройденный маршрут. Заходить не стали, на осмотр многоэтажного комплекса могла уйти не одна смена, но команда и без того заметно воспрянула духом – завод значил ресурсы, редкое оборудование и сырье: от нейлона до растворов полиарамидов, из которых формуют нити высокопрочного волокна для будущих комбинезонов ликвидаторов. Когда я назвал их кевларовыми, Правый шутливо фыркнул: «дилетант!»
За такую находку Пашин им руки будет целовать.
Зоя не присоединилась к общей радости. Она все чаще уходила в себя, прятала эмоции за плотно сомкнутыми губами, а мысли за приспущенными веками. Кто бы еще ее понял, как не я? Где-то неподалеку пропал ее муж.
Эти килоблоки стали ее личным подвалом.
Участок, отмеченный трещинами на стекле, закончился, и дальше мы двинулись без всяких ориентиров, стараясь лишь сохранить направление.
Сибиряк дважды спасал нас, вовремя учуяв запах сырого мяса.
Лазарев поскользнулся на слизи, потянул лодыжку и разбил фонарик. Зоя выдала ему запасной, но с ногой ученого мы теперь были не бегуны.
Левому становилось хуже. Шов держал крепко, но кровопотеря оказалась сильнее, чем мы думали, не помогал ни гематоген, прихваченный по пути из полуразрушенного медблока, ни богатый белком и железом бурый биоконцентрат. Сибиряк опасался заражения.
– Завтра поворачиваем, – заявила Зоя на исходе дня.
– Еще хотя бы десять килоблоков, – взмолился Лазарев, припадая на одну ногу.
– Ровно столько, сколько пройдем за сегодня. И ни блоком дальше.
Ее тон не терпел возражений. Лазарев сокрушенно вздохнул.
– Мы что-то упускаем. Мы уже близко, но вроде как смотрим не туда…
Буквально десятью пролетами ниже нам довелось убедиться, насколько он был прав и ошибался одновременно.
Мы нашли окно.
***
Лазарев, несмотря на хромоту, первым бросился стирать слой пыли со стекла, хотя мы и так знали, что там увидим.
В улицу, прилегающую к нашему килоблоку, под прямым углом упиралась другая, аккурат напротив окна. С высоты нашего этажа она казалась пропастью. Ее конец терялся в серой дымке вдалеке… где-то очень далеко. Все остальное пространство занимал привычный бетон Гигахруща.
– Убедились, товарищ ученый? – спросил Сибиряк без издевки, даже с каким-то сочувствием. – Нет никакого края. Точно не здесь.
Отыщи мы переход на другую сторону, дорога отсюда к самой дальней видимой точке отняла бы несколько дней, и то если двигаться только по прямой. И снова никаких гарантий найти хоть что-то, кроме бесконечных этажей.
Все молчали. Вряд ли помимо Лазарева кто-то всерьез рассчитывал выяснить, где кончается Хрущ, но от очередного напоминания, что лабиринт всегда побеждает, слаще никому не стало. Неудача возвела в квадрат нашу усталость, выбелила наши лица.
– Предлагаю на этом экспедицию считать оконченной, – сказала Зоя. Ей не терпелось убраться отсюда подальше.
Лазарев смотрел на меня как на последнюю надежду в своей жизни. На что он полагался? Что я снова разобью окно и открою нам новый маршрут в никуда?
Я попытался вспомнить, что испытывал в прошлый раз. Вспомнить всех, кого забрал у меня подвал… Вся моя боль и тоска, весь голод и все отчаяние отложились тогда в моих ладонях, как откладываются соли в больных суставах.
А ведь тогда еще не было той пытки, что придется проходить Полине каждый день, не было Проводника и его культа, не было остекленевших глаз Алины, не было сорока человек, которых я бросил умирать на этаже…
– Ты в порядке? – спросила Зоя, взволнованно заглядывая мне в лицо.
Нет, я не был в порядке.
Я вскрывал старые раны, распарывал швы, сдирал с таким трудом пришитые заплатки. Не обращая внимания на потяжелевшие на запястье часы, нырял во тьму, которую носил с собой все это время. Пусть сердце толкает кровь, чтобы та брызнула из ушей, пусть адреналин обернется огнесмесью и сожжет мне вены.
Чья бы фантазия ни придумала
Бетон под ногами мелко задрожал, где-то поблизости, среди перекрытий, раздался нечеткий гул.
– Перестройка? – Кортик задрал голову к потолку.
– Сейчас нас как зашвырнет, хрен выберемся… – Сибиряк поправил вещмешок на плече. – А ну-ка резче…
– Нет-нет, посмотрите! – Брови Лазарева так резко поползли вверх, что очки едва не свалились с носа.
Вибрация поднимала мелкую пыль и заставляла сор плясать на полу. От моих сапог во все стороны расходились мелкие трещины, складывались в знакомый узор…
– Ага, ага! – Лазарев присел рядом, вглядываясь в пересечение линий, но тут же завертел шеей и вцепился в остатки волос на затылке. – Как это?
Трещины продолжали ползти и не думали останавливаться. Лазарев развернул свою громадную карту и бросил на пол. Масштаб совпадал практически один в один, но она не накрыла и пятой части быстро растущего лабиринта.
– Он не должен быть таким большим, не должен!
Все смотрели на меня, разинув рты. Я же смотрел, как лабиринт покоряет метр за метром, и лихорадочно пытался перевести все это в реальные километры, а потом и в дни пути. Выходило много. Невероятно много… Здесь понадобились бы поезда, фантастические летательные аппараты, что угодно! На своих двоих никому не зайти так далеко.
Лазарев тоже умел считать. Покраснев от подбородка до темечка и закусив кулак, он медленно пятился к подоконнику и готов был вот-вот разрыдаться.
А трещины, не оставив на полу и просвета, добрались до стен, до углов, до лестницы… и полезли выше.
Гул нарастал. Что бы я ни делал сейчас, я делал недостаточно. Гигахрущ опять меня не понимал.
Я не просил показать мне все дороги этого мира. В ту самую секунду, когда я пытался выдавить то сраное стекло, я желал лишь одного: оказаться как можно дальше
Как можно.
Дальше.
Одновременно с гулом стихла и дрожь. Из окна в лицо ударил свет, такой яркий, что захотелось зажмуриться, совсем как от ламп на ферме. И теплый. Свет грел не хуже человеческой кожи.
Мы повыключали фонарики – необходимость в них отпала – и шатающимися сомнамбулами собрались у окна. Ослепленные. Зачарованные.
– Мне страшно, – выдохнул Левый над моим ухом.
– Мне тоже, – вторил ему Правый над другим.
Казалось, зрачки никогда не привыкнут к этому буйству красок. Мозг осмысливал картинку с задержками, моего биологического процессора здесь явно не хватало.
Зелень. Много, куда хватает глаз. Я и не думал, что у зеленого может быть столько оттенков. Внизу колыхался сплошной зеленый ковер. Ни единой бетонной залысины. И растения побольше, тут и здесь, и узкой полоской вдалеке – везде. Не похожи ни на помидоры, ни на табак. Даже с такой высоты заметно, что они крупнее всякого борщевика.
Олово. Вода разлилась широкой лентой, блестела мерцающей кромкой. И ни намека на трубы.
Синева. Без потолка. Вообще. Вместо него будто натянули ткань удивительной красоты и ввернули посередине лампочку.
Мне понадобилось время, чтобы разделить увиденное по цветам, разложить на составляющие. Кружилась голова. Открытое… прямо-таки распахнутое пространство, невозможное в стенах Хруща, поражало размахом.
Я всегда говорил «здесь» и «в этом месте», будто могло быть еще какое-то место, будто неосознанно подозревая, что за теснотой коридоров скрывается нечто… иное. «Ты чувствуешь себя чужим», – сказал мне Проводник и угодил в суть.
Но одно дело чувствовать, и совсем другое – лично заглянуть в такое окно.
Мы практически касались лбами стекла. Груда бетонных обломков под нами едва не доставала высотой до окна. Гигахрущ тянулся в обе стороны, будто силясь захватить остальной мир в кольцо, изгибаясь дугой, концов которой не удавалось различить.
Щербатые стены его местами осыпались, из зияющих проемов выломанными ребрами торчали искореженные трубы и покосившиеся плиты перекрытий. Верхушки смотрели ввысь кривыми огрызками лестниц и шахт. Если крыша Гигахруща когда-нибудь и существовала, то давно превратилась в пыль.
И обломки, они были везде.
Кортик пришел в себя раньше остальных и принялся выбивать застрявшие шпингалеты.
– Можно попробовать спуститься… Помогите мне кто-нибудь! Там всего несколько метров, веревки должно хватить, а дальше по обломкам…
– Мать вашу, товарищ ученый, мать вашу… – повторял Сибиряк, как заведенный.
Лазарев, кажется, действительно расплакался. Левый с Правым обнимались. Мы с Зоей смотрели друг другу в глаза. Ее переполнялись самыми разными эмоциями – попытайся я выделить из этого калейдоскопа хотя бы одну, и ничего не вышло бы.
– Так это ты сделал? Ты?!
– Я же говорил.
– Извини. Ты тогда показался слегка… впечатлительным.
Но вот она заметила что-то на моем лице, и взгляд ее померк и посерьезнел: «что не так?»
А я не знал, как описать ту зудящую тьму, что по-прежнему была при мне и не давала покоя. Мы все еще
Наверное, чтобы поверить по-настоящему, нам и правда стоило спуститься. Утонуть в этой зелени, напиться этой воды, согреться в лучах этого… светила.
Шпингалеты поддались, и сразу несколько рук легло на оконную ручку, всем хотелось поскорее впустить воздух нового мира, узнать его запах. С надсадным дребезжанием разлепились створки рамы.
И мне больше не потребовалось ничего описывать.
Новый мир пах сырым мясом.
Все случилось слишком быстро, никто не успел даже вскрикнуть. Оттенки вдалеке поблекли и размазались, будто в краски кто-то добавил слишком много воды. Зелень, синева и олово наползли друг на друга, перемешались в мерцающей дымке и заклубились багровым цветом.
Сплошная стена тумана поползла на нас, поглотив светило, растения, воду… всю иллюзию, которую мы еще мгновение назад приняли за свободу. Что-то дико грохотало, пульсировало, толкая эту стену в нашу сторону гигантским прессом. Казалось, вот-вот порвется, как старый ватник, плотная завеса, и мы увидим…
– Не смотрите! – заорал я, ныряя под подоконник и загребая Зою вместе с собой. – Не смотрите туда!
Остальные последовали моему примеру, прильнув к стене. Все, кроме Кортика. Он продолжал пялиться в окно, завороженный. Дурацкая улыбка играла на его лице в алых всполохах. Зоя потянула его за руку. Безрезультатно.
– Бежим? – Левый переминался на корточках, готовый сорваться по первому слову.
– Куда? – эхом отозвался Правый.
И правда, куда? Перестройка забросила нас за тысячи килоблоков от обитаемых зон, если не дальше. Есть ли здесь вообще работающие гермы?
Прежде чем я успел Зою остановить, она подскочила к Кортику, загораживая ему вид. Лупила по щекам, орала в лицо. Он, никак не реагируя, смотрел сквозь нее.
Шум приближался. Стена тумана набирала скорость, готовая обрушиться на Гигахрущ. Бетону не страшен туман, куда страшнее то, что придет следом. Самосбор крупнее представить было попросту невозможно.
Пальцы Сибиряка впились в мою шею у самого затылка, второй рукой он подтянул к себе Лазарева, едва не стукнув нас лбами.
– Вытаскивайте нас, умники, живо!
Зоя по-прежнему старалась докричаться до Кортика, висла на нем, давила на плечи, умоляя пригнуться, но его худосочная фигурка на удивление крепко держалась на ногах, как на вросших в пол арматурах. Воздух ворвался в открытую раму, засвистел в ушах, растрепал нам волосы. В легкие вот только не попал.
Я не мог дышать. Вновь пытался поймать частоту Гигахруща, настроиться на ту волну, которой нас всех сюда занесло. Мне одному было подвластно забрать нас подальше от «нового мира», задумавшего нас убить.
Секундная стрелка моих часов не двигалась – я проморгал момент и не запустил механизм обратного отсчета с началом Самосбора. Время умирает, если за ним некому следить. Секунд не осталось. Есть только сейчас и никогда…
На этот раз все произошло куда быстрее, браслет сдавил запястье с такой силой, что я услышал собственный пульс, а потом этаж погрузился во тьму.
Перепуганные люди сжали меня со всех сторон, в уши забивалось их тяжелое дыхание – единственный звук, что еще не угас. Я осторожно приподнялся, стараясь не стукнуться в темноте головой о подоконник. Мне не нужен был свет, я и так знал, что за окном снова то самое пересечение улиц. Перестройка вернула нас назад.
Я вернул.
Рядом взвыла Зоя. Резко, во весь объем легких. Так кричат не от ран, во всяком случае не от тех, что остаются на теле.
Кто-то из парней опомнился и включил фонарик. Зоя ползала на коленях, перемазанная до кончика носа, и лихорадочно подгребала к себе свежую, еще теплую биомассу, которая совсем недавно была Кортиком.
***
«Нет, я не знаю, как это работает. Нет, раньше такого не происходило. Нет, я не могу просто взять и перекинуть нас в любую удобную часть Хруща. Точнее, наверное, теперь и могу, но проверять свои способности в навигации как-то не хочется».
Я объяснил однажды, и больше, как ни странно, мы к этому не возвращались. Меня легко и чересчур буднично записали в диковины Гигахруща, в один ряд с тварями, которых не берут пули, и маскирующимся под Внешний мир Самосбором. А то и вовсе решили, что меня вырастили в пробирке в каком-нибудь НИИ, а история шлифовщика, потерявшего брата, лишь прикрытие. Не знаю. Главное, меня избавили от ненужных расспросов.
Лазарев настоял, чтобы «пропикать» мои часы своей коробочкой. Та вибрировала, едва не вырываясь у него из рук.
«Зашкаливает!»
Он тотчас предложил отправить их на исследования в Институт, уверял, что скрывать такой механизм от науки – настоящее преступление. Вот поэтому я и не хотел рассказывать ему о них раньше. В мои планы входило забрать из лап ученых образец для экспериментов, а не подкинуть новый.
Чтобы хоть немного утешить Лазарева, я поддел тонким лезвием и снял заднюю крышку часов, демонстрируя то, что уже видел сам: ничего необычного, если не считать два нефункциональных камешка, совсем не похожих на синтетические рубины, используемые в часовом ремесле.
«Кристаллы Гарина», – заключил ученый. Я попросил разъяснений, и он вкратце – если такое вообще применимо к манере Лазарева – пересказал мне самое основное из того, что знал об изобетоне.
– Но камни лишь вместилище, они никак не объясняют ваши способности!
Кто же я такой, товарищ Гарин? Неужто вы и правда достали меня из пробирки? Вы хотя бы пытались оставить мне подсказки или нарочно забрали разгадку с собой в крематорий?
Вторая тема, которую мы больше не поднимали, – Кортик. Зоя запретила о нем говорить. Он сделал то, чего было делать нельзя – посмотрел в Самосбор, – и поплатился. Все, на этом точка. Скорбеть и поминать принято по возвращении, среди живых, а не в окружении мрачных коридоров.
Но пустота, образовавшаяся в команде с его потерей, теперь была навечно с нами, тянула силы. Напоминала о себе, как дыра на месте зуба, которую нет-нет да и заденешь языком. В ней исчезли без остатка и взаимные подколки близнецов, и сдержанная самоуверенность Сибиряка.
– Я знаю, что они думают, – сознался мне как-то Лазарев шепотом. – О сотрудниках НИИ, о таких, как я. Думают, что чувств у нас не больше, чем у ликвидаторов под кевларом. Что нас волнуют только эксперименты, а люди для нас лишь расходный материал…
Я молчал, вглядываясь в ученого и гадая, не успел ли тот добраться до фляги Сибиряка.
– Моя предыдущая экспедиция… Отчасти они погибли из-за меня. Это я настоял отправиться в малоизведанный сектор. Они не были готовы. Твари загнали нас в угол, а потом и запах сырого мяса… Я выжил, мне повезло, просто повезло. И, поверьте, дважды в жизни человеку так повезти не может. Но они не были для меня расходным материалом. Я не хочу, чтобы вы так думали…
– Я так не думаю.
Вовчик, Зоя, я, наверняка близнецы и Сибиряк, а теперь еще, оказывается, и Лазарев – все мы таскали за собой мертвецов, вместе их хватило бы на небольшую армию. И не спали по ночам, подбирая для себя оправдания, почему живы именно мы, а не они.
Станет ли нам когда-нибудь легче? Не знаю. По крайней мере, одиночество мне в этом не грозило.
Я все чаще находил Лазарева с погасшим взглядом перебирающего свои записи. С тоской наблюдал, как исписанные академическим почерком страницы в одночасье теряют для него смысл. От запала первоисследователя в ученом не осталось и следа, теперь это был уставший, запутавшийся человек.
– Гигахрущ гораздо больше, чем следовало из теории окон, гораздо, – посетовал он как-то, когда я подсел к нему на привале. – Мои расчеты были в корне неверны.
– Мне жаль, – сказал я, все еще не до конца его понимая. Пусть его теория провалилась, но разве за эту экспедицию он не набрал материала на диссертацию-другую?
До меня дойдет гораздо позже, почему стареющие ученые покидают свои комфортные и безопасные лаборатории в НИИ и отправляются рисковать шеей на заброшках. Отдав столько циклов науке, Лазарев наконец желал получить хоть что-нибудь взамен, а новые вопросы вместо ответов только выбили его из колеи. Загадки и лабиринты рано или поздно утомляют и самых неутомимых натуралистов.
– Вы все-таки тот самый Гарин, – покосился на меня Лазарев, откладывая свои бумаги. – И как я не догадался, я ведь слышал, что у него сын. Позволил себе поверить в совпадение, что неприменимо в моем роде деятельности…
Мне нечем было удовлетворить его любопытство, про «отца» я знал не больше него.
– Гарин, кристаллы, изобетон и вы… Гигахрущ. Все это связано, и я хотел бы дожить до того момента, когда пойму как. Если это, конечно, не очередная тень в коридоре.
Я выгнул бровь. Лазарев чуть улыбнулся.
– Есть такая концепция… мысленный эксперимент. Справедливо назвать его философским. Попробуйте представить этаж, где все люди живут в кандалах.
Я кивнул. Представить подобное было как раз таки несложно.
– Они сидят в коридоре, и путы не дают им повернуть голов. Все, что они могут видеть, – это бетонная стена перед собой. И так всю жизнь. Позади них светит фонарь, а перед фонарем проходят люди, как водится, иногда молча, иногда коротко о чем-то переговариваясь. Люди проносят различные предметы на вытянутых руках, но наши узники видят только тени на стене. Они могут услышать, допустим, что этот предмет называется телевизором, могут даже угадать его форму, но способны ли они понять его суть?
– Не способны, – ответил я очевидное.
– Именно. Нельзя делать выводы по смутным теням на стенах. И невозможно познать систему, будучи внутри нее. Наука всю историю своего существования борется с этим тезисом, но иногда я думаю, что он работает слишком буквально…
– Но мы видели край. Обозначить границы системы – уже неплохой шаг.
Я не стал проговаривать, что, вероятно, за пределами системы больше ничего и нет. Что Внешний мир, о котором мы грезили поколениями, целиком занял вечный Самосбор. Принять это было уже слишком.
– Знать бы еще, какой край мы видели… – протянул Лазарев, неуверенно почесывая переносицу. – Вспомните, как изгибались постройки, это могла быть полость.
Я уставился на него.
– Вы же говорили, что в полостях не бывает Самосбора?
– В естественных полостях, – поправил Лазарев. – Чаще всего они встречаются в виде улиц, но попадаются и многоэтажные колодцы шириною в десятки килоблоков, и гигантские сферы… Но есть еще полости искусственные, они образуются вследствие массового обрушения этажей. Взрывы, вызванные катастрофой на реакторе, износ несущих конструкций… Выброс огромного количества изобетона вместе с пылью сопровождается расширением материи, и разреженное пространство внутри подобных коллапсов перестает существовать. Всякую пустоту так или иначе реально заполнить, такова ее природа. Та полость, что нам довелось наблюдать, конечно, поражает размерами, но, учитывая общие масштабы Гигахруща, вполне возможна…
Я задумался. Ученый опять перевернул все с ног на голову. Лишь однажды взглянув в окно пусть призрачной, но свободы, было невыносимо вновь заставить себя смириться с мыслью, что Гигахрущ – это все, что у нас есть.
– Это очень хороший вопрос, молодой человек: возвели Гигахрущ с целью спрятать нас от ужасов Внешнего мира или, напротив, им обнесли то, что ни в коем случае нельзя выпускать?
Возвращаться тем же маршрутом было проще. Не быстрее – с ранеными особо не разгонишься, – но проще, когда за очередным поворотом не ждет намертво заклинившая герма и не нужно тратить время на поиски обхода.
Искушения попробовать перенести нас Перестройкой так и не появилось, как не появилось уверенности, куда точно она нас закинет. Она меняет этажи и целые блоки местами, и не хотелось бы, чтобы кто-то по нашей вине вдруг оказался посреди заброшек.
Мы почти добрались до Качелей, когда на одной из площадок перед раскрытой лифтовой шахтой увидели человека. Он сидел на коленях, свесив голову и ссутулив плечи, весь серый, будто обваленный в коридорной пыли. Сибиряк подал сигнал замедлиться и приглушить фонари, но я уже узнал эту рваную тельняшку и этот протез.
Каким-то шестым чувством, не иначе, Вовчик почуял наше приближение и поднял голову. Разлепил кровавое месиво на месте губ, и предо мной вдруг ясно промелькнули картинки: Полина со связанными руками, Боря с ножом…
– Серег, уебывай…
Разница была лишь в том, что избитого Вовчика никто не связывал, а вместо одного сумасшедшего сектанта нас ждала целая прорва хорошо вооруженных головорезов.
Они возникли как из ниоткуда и отовсюду сразу, окружили нас в один миг. Их будто прибавилось, нас же стало меньше. Мы ощетинились стволами в ответ. Третья встреча обещала быть решающей, и совсем не в нашу пользу.
– Так-так-та-а-ак! – Кирзач вальяжно спускался по лестнице, выстукивая окованной подошвой по ступенькам. Каждый его «тук» и «так» отзывались во мне зубной болью. – Кто это у нас? Я же говорил, что проще дождаться их на обратном пути! Как учил кто-то из великих вождей: просто повремени и окажешься прав.
Вовчик смотрел на меня снизу вверх. Ему досталось. Его железка безвольно болталась у бедра, из нее вынули бета-гальванику.
Я ничего не понимал. Как Кирзачу удалось поймать его? Что Вовчик вообще здесь делает?
– Дождался, что теперь? – Зоя чуть качнула дулом автомата.
У нас были Ералаши, у них были Ералаши – слишком много Ералашей для такой маленькой прилифтовой площадки. Если начнется бойня, она будет короткой и жестокой.
Я должен был что-то сделать.
– Теперь, Зоечка, вы сложите оружие. Поздравляю с обновкой, кстати, но вы еще не доросли до таких игрушек. А ну-ка посмотри, что у меня есть!
Кирзачу подали сверток, зашелестел брезент, обнажая приклад, весь в засечках и зарубках, которые не спутаешь ни с какими другими. Зоя не отреагировала.
– Мы почти до «ИЗа» дотопали, как увидели груды дохлых тварей, а среди них – она! Лежит целехонькая, заряженная. Ну, думаю, сожрали нашу Зоечку, аж слезу пустил от досады, честно-честно! А потом еще раз думаю: ну как же, такого опытного ходока и вот так вот запросто сожрать? Не верю! Парни мои на винтовку глаз уже положили, а я им – нет, говорю, вернется Зоя наша, я ей лично отдам! Ну так как, меняемся?
– Ты достал? – Я обращался к Вовчику и только к нему. – Достал?
Что-то пошло не по плану, что-то вынудило его прыгать обратно в дрезину и катиться сюда, прямо в лапы этих ублюдков. Сейчас это было не важно – главное, чтобы он успел забрать лекарство, чтобы додумался примотать его к бедру, проглотить, засунуть в задницу, что угодно. Чтобы занятые батареей из его протеза мародеры не додумались обыскать его как следует. Слишком много «чтобы»…
И по взгляду Вовчика я все понял.
Мне не хотелось делать это снова. Всякий раз, когда я применяю свои способности, кто-то умирает – Гигахрущ берет свою неизменную дань.
Неплохо бы для разнообразия хоть кого-нибудь спасти.
Часы откликнулись на удивление легко, мигом потяжелев на запястье. И тотчас вибрация пробежала по стенам.
– Перестройка? – сипло спросил человек Кирзача, тот, что принес винтовку Зои.
Я не заметил, кто из командиров раньше отдал безмолвный приказ, или само давление стало критическим, срывая все клапаны. Как и в первую нашу встречу, драка завязалась моментально.
Левый рухнул под ударами приклада. Правый взревел раненым порождением Самосбора и одним прыжком свалил с ног сразу двоих. На меня набросились откуда-то сбоку, выбили автомат, принялись выкручивать руки – впрочем, не слишком умело, – и я уже не видел, что творится с остальными из нашей команды. Только как вскочил Вовчик и тут же оказался с оружейным ремнем на шее. Его душили сзади. С работающим протезом он бы обязательно вырвался, но одной руки ему не хватало.
Мне ненадолго удалось высвободить локоть. Попытка размахнуться и стукнуть кого-нибудь из тех, кто ломал мне сейчас кости, провалилась: часы стали слишком неподъемными.
Бессмысленно, если под Перестройку попадет целый этаж. Возможно ли отправить его по частям? Самое время проверить.
– Вова! – заорал я, стараясь игнорировать боль в плече. Еще чуть-чуть, и оно выскочило бы из сустава. – Шахта!
Вытащить хотя бы его. Дать Ире шанс, в котором она так нуждалась. Оплатить долг.
Меня согнули в три погибели, с предплечий будто содрали кожу.
Я вспоминал изо всех сил. Наш блок, где знакома каждая щербатая ступенька, каждое похабное слово в лифтовой кабине. Окно на четвертом, баррикады Сидоровича на седьмом, криво выведенное «СТУКАЧ» на нашей герме… Огни в шахте.
Щелк. Свет.
Щелк. Тьма.
Чего-то не хватало. Во мне будто что-то отсырело, пропитанное потом с моего тела, слезами из моих глаз.
– Помоги мне, Вова, – рычал я сквозь стиснутые зубы. – Ты должен ее спасти! Подумай о той, кого любишь, о той, кому обещал вернуться! Дай мне направление! Шахта…
– Да забей ты пасть! – Кулак несколько раз опустился мне на затылок.
Меня прижали к полу: бетон под щекой холодный, как кусок льда, цементная крошка впивается в висок, чье-то острое колено намеревается разъединить мои позвонки чуть выше поясницы.
Под хруст собственной шеи я все-таки выкрутил голову так, чтобы видеть Вову у самой шахты.
– Думай только о ней!
Это был вопрос веры. Моей в себя, его в меня. И мы поверили.
Я ожидал чего угодно – что он исхитрится и сбросит с себя удавку, что попытается ухватиться за лестницу или дотянется до тросов… Точно не этого.
Вовчик наклонился вперед, принимая тушу позади на спину, а затем резко оттолкнулся ногами, отправляя себя вместе со своим душителем в раскрытый зев шахты.
Время замедлилось. Звуки борьбы заглушил пистолетный выстрел. А сразу за ним мыльными пузырями лопнули последние попытки нашего сопротивления.
Кирзач заглянул в шахту, прощупывая дно лучами пары фонарей. Из меня вырвался сдавленный стон. Я даже не знал ее высоты.
– Ничё не понимаю. – Кирзач кивнул одному из своих людей: – Метнись проверь, где мы.
Все было кончено. Избитых и разоруженных близнецов свалили около стены – два вялых, безвольных тела, два комбеза, набитых тряпьем. Неподалеку заходился кашлем Сибиряк, держась обеими руками за грудь. Стреляли в него, но раны я не разглядел, судя по всему, пулю остановил кевлар.
Зою держали трое, за локти и за волосы. Кирзач встал напротив нее, заложив руки за спину и сверкая своей железной улыбкой.
– Видишь, как оно бывает, Зойка? Ты думаешь, что ты самая крутая на этажах, а потом бац! И допрыгалась. Допрыгалась, я тебя спрашиваю? Допрыгалась, паскуда, тварь?
Он бил наотмашь, звонко лупил раскрытой пятерней по лицу. Слева направо, справа налево. Не имея возможности заслониться, Зоя только жмурилась, не издавая ни звука.
– Тварь какая, паскуда! Ты подумай!
В тот момент, когда шустрая струйка из ее брови побежала по скуле, я поклялся убить его. Поклялся увидеть, как бетон ломает его кости и вся тяжесть Гигахруща выдавливает внутренности из его поганого тела. Но Гигахрущ не отвечал, когда был так нужен.
Вернулся человек Кирзача, приволок за собой слабо протестующего Лазарева, о котором все успели забыть.
– Вроде как мы на месте. Зато вот кого нашел!
Ученого пинком под колено усадили рядом со мной. Неужто пытался бежать?
Кирзач кинул короткий взгляд на шахту, затем на меня и развел руками.
– Ну что, кто из вас порадует папочку и отведет нас к схрону? У-у-у, тайное логово! Я весь в предвкушении. Что, нет желающих? Зоечка? Кучерявый? А мелкого куда потеряли?
Зоя молчала. Ненависти в ее глазах хватило бы утопить целый этаж.
Я лежал, обездвиженный, в той же позе. Кирзач наступил кончиком сапога мне на пальцы и присел, волосы на моем темечке зашевелились от его дыхания.
– Здоровские часы. Застежка только выглядит сложновато, сниму-ка их так.
Нож плавно опустился на мое запястье, и я ощутил, как сталь вжимается в кость. Боль обожгла секундой позже, и на самой границе зрения набухли чернильные пятна.
Гигахрущ заходил ходуном, с потолка посыпалась каменная крошка.
– Сейчас тут все развалится, – донеслось откуда-то сверху, но Кирзач не обратил внимания. Он не остановится, пока не оттяпает мне конечность.
– Хватит, – словно издалека услышал я обессиленный голос Зои. – Не надо. Мы отведем. Все мы. Живые.
Кирзач посидел еще с минуту, раздумывая над чем-то или делая вид, упиваясь моментом и продолжая давить на нож, затем сказал:
– Вот и славно.
Он легко расстегнул браслет, забрал часы и встал. Едва с моей спины исчез груз и мне позволили сесть, я прижал к себе горячую, пульсирующую руку. Кровь обтянула ее жутковатой перчаткой. Задрал голову к потолку с косой трещиной, которой еще недавно там не было. Знать бы, как обрушить его на врагов, не задевая друзей.
Наши припасы полетели из вещмешков на пол. Под одобрительные возгласы по рукам пошли патроны, лекарства и баночки с бурым биоконцентратом.
– Да вы Корпус обчистили, не иначе!
Кирзач поднял комок ткани в засохших пятнах – мой старый платок – и бросил мне.
– Обмотайся, а то истечешь раньше времени и наша Зоечка передумает. Да, Зоец?
Платок быстро напился новой крови. В складках ткани захрустел забытый сахар Пашина.
Кирзач навис над нами с Лазаревым.
– Вы как-то знали, что Перестройка затронет только шахту. Знали ведь? Ваши ученые штучки? Будет что послушать по дороге.
Он наклонился ниже и щелкнул у Лазарева перед носом железной челюстью. Затем у самого уха, и сразу около второго. Ученый отстранялся и всякий раз вздрагивал, тонко поскуливая. Кирзача это забавляло.
А у меня внутри все слиплось в холодный ком. Наиздевавшись, Кирзач расхохотался и обернулся к своим, чтобы бодрым голосом раздать указания, а я по-прежнему слышал в нескольких пролетах от нас отчетливое «клац-клац»…
***
Режим не терпит инакомыслия. Он умеет расправляться с теми, кто выделяется, рушит строй, идет наперекор.
Режим бесчеловечен и слеп, но нам есть чему у него поучиться.
Почему же мы не учимся? Почему допускаем среди нас таких, как Кирзач? Мы видим будущего человека, который с ранних циклов проявляет жестокость к сверстникам, и говорим: «перерастет, перебесится». Видим подрастающего человека, привыкшего не считаться с другими, брать все силой, и думаем: «перевоспитают». Видим готового человека, поколачивающего жену и подворовывающего на фабрике, и предвкушаем: «попадется, кому следует». Мы надеемся на систему образования, на страх перед Корпусом, на горластых политруков, строгих начальников и бригадиров. Мы перекладываем ответственность на режим, ждем, что он за нас выбьет всю дурь из нарушителей порядка, придушит железной рукой.
Чаще так и бывает…
Мы научились обличать своих монстров, но не знаем, что с ними делать до тех пор, пока не станет слишком поздно. Так где же тот механизм саморегулирования, который мы упускаем? Или общество, раз за разом вынашивая монстров подобно Самосбору, обречено вечно полагаться на режим?
Интересно, что сказал бы Главко на этот счет.
– Звони, пускай открывают! – Кирзач подтолкнул Зою к коммутатору у гермы.
Она упрямо тряхнула головой. Лицо ее распухло, словно у беспробудной пьяницы, и потемнело от кровоподтеков. Руки ей связали жгутом за спиной, как и Сибиряку с близнецами. Нам с Лазаревым – спереди. Нас не посчитали опасными.
– Опять резину тянешь? Не надо тянуть, не люблю.
Он со вздохом расстегнул кобуру.
– У вас там есть медикаменты?
С этими словами он несколько раз выстрелил Правому в живот. Левый зарычал и приготовился к прыжку, но его грубо уложили лицом в бетон. Зоя вздрагивала с каждым выстрелом. Кирзач подтянул ее к себе, заорал на самое ухо:
– Алё, как слышно?! Твоему другу плохо, выручай!
Мы смотрели, как Правый корчится на полу, и были не в силах что-либо сделать. Даже если комбез сдержал все пули, с такого расстояния их энергии хватило бы превратить его внутренности в кашу.
Всякому из нас знакома эта беспомощность, она наш спутник с детства. Перед окружающим нас бетоном, перед Самосбором, перед людьми в черных противогазах… Перед невменяемым соседом, от которого не представляешь чего ждать. С того момента, как я увидел тело Алины у нас в прихожей, я страстно пожелал никогда больше не испытывать ничего подобного.
Обещание Лазареву послужило хорошим предлогом, но что, если мне, как и Зое, лишь нужен был легальный повод взять в руки оружие, оказаться среди людей, которым можно доверять? Снять с себя путы беспомощности.
Все это оказалось очередным самообманом, ошибкой заплутавшего разума.
– Давай я помогу.
Кирзач сам вдавил кнопку коммутатора. Динамик ожил через несколько секунд.
И Зоя заговорила.
Сработали электронные замки. Дальше все завертелось со скоростью сорвавшегося лифта. Нас бросили у входа с одним охранником, пока Кирзач со своими людьми влетел в открытую дверь. И пусть мы не были свидетелями последующей перестрелки, время странным образом ускорилось, точно кинопленка на перемотке.
Все, что нам оставалось, – это считать удары сердца между выстрелами и ждать победителей. Вот загрохотали Ералаши буквально за стеной, спустя короткую паузу раздались крики, и снова пальба, уже подальше. Опять короткий перерыв на тишину и еще одна долгая очередь, совсем далеко, на другом конце ферм.
Из дверей показались люди с автоматами. Распаленные боем взведенные пружины, пропахшие кислым порохом. Люди Кирзача.
Нас заставили подняться, всех, кроме Правого. Тот не шевелился. Рыдающего над его телом брата не смогли оттащить даже вдвоем. Церемониться не стали, Левый обмяк от удара по голове. Правого так и оставили лежать на полу.
– Ему нужна помощь, суки, вы что, не видите? – Сибиряк морщился на каждом слове, попадание в грудь давало о себе знать. – Вы обещали, что все уцелеют!
Его никто не слушал.
Пока нас, подгоняя тычками в плечи, гнали знакомыми помещениями, мои глаза подмечали то, чего им вообще лучше бы не подмечать. Следы от пуль на стенах. Отпечаток окровавленного сапога. А здесь явно тащили тело… мертвое, судя по тому, сколько из него натекло.
Пленка на полу теплиц местами была содрана подошвами, под ней виднелся притоптанный слой стекловаты. Панели из оргстекла где-то заляпало кровью, где-то пробило пулями. Гильзы валялись тут и там.
Кирзач прохаживался вдоль «грядок», как их здесь называли, отрывал по листочку свежей зелени, растирал между пальцами, нюхал, пробовал на язык.
– Ну, Зоечка, ну удивила! Я подозревал, что вы здесь устроили что-нибудь эдакое, думал, драгмет из старых плат добываете или говняк растите… Но чтобы так!
Левый до конца не отошел от удара, лишь слабо застонал, когда его свалили под надписью «Помидоры», Сибиряка усадили там же. Нас с Зоей провели дальше, к «Табаку». Лазарева Кирзач подозвал к себе.
– Ну что, ученая голова, твой выход. Объяснишь нам, что все это значит?
Лазарев булькал и запинался так, будто сердце стучало у него в горле.
– Я не… я отказываюсь что-либо говорить, пока моим друзьям не будет оказана надлежащая медицинская помощь…
– Че ты сказал?
От оплеухи Лазарева спасло появление Рудакова, которого привели двое бойцов.
– В лаборатории заныкался, думал, не достанем. Говорит, он здесь главный.
Рыжий агроном пригладил лохматую бороду и оправил халат.
– А на каком, собственно, основании… эм-м-м, простите, не знаю вашего погоняла… Так на каком основании вы вламываетесь в подответственный мне объект?
Кирзач заскрежетал железом во рту.
– А ты забавный. Скажи-ка, «главный», что тут у вас?
– Овощные культуры, разумеется. В большинстве своем.
– Ага, ага. Понятно.
Понятно ему не было.
– Что с этими? – спросил его сиплый, закинув автомат на плечо. – К остальным или… того?
Меня обнадежило вот это «к остальным». Значит, перебили не весь персонал. А вот альтернатива настораживала.
– Не, – цокнул языком Кирзач. – Никаких больше «того». Чем бы ни были эти ваши «культуры», выглядит это крайне незаконно. Иначе это не прятали бы так тщательно, разве нет? Наверняка ЧК будет интересно взглянуть. И чем больше подельников мы им сдадим, тем лучше.
Он наклонился к Зое и взял двумя пальцами за подбородок:
– Да, Зоечка, вас обязательно поставят к стенке. Но чуть попозже, и не мы.
Интересно, пришла ли ему эта мысль только сейчас или он давно подыскивал хороший повод настучать? Собственной банды ему было мало, заброшки навсегда останутся слишком опасными даже для таких, как Кирзач, посвящать экспедициям всю жизнь он явно не собирался. Той серой власти, что давала повязка дружинника, ему тоже не хватало, он метил выше. Мечтал выбраться из застойных «удаленных» блоков, а то и рассчитывал на партийную должность.
Наши хребты станут ступенями в его карьерной лестнице.
– Вы слегка поспешили с выводами, – безмятежно сказал Рудаков. – Чрезвычайному Комитету не на что тут смотреть. Они и так все прекрасно о нас знают.
Все повернулись к нему. Даже Зоя с Сибиряком, еще мгновение назад напоминавшие обескровленных завсегдатаев диспансера, резко выгнули шеи.
– Что?.. – Рудаков запнулся и встал в принужденную позу. – Вы хоть представляете, сколько мегаватт потребляет… все это? Неужели вы думали, что это возможно скрыть?
– Так-так, еще раз. – Кирзач приблизился к нему крадущимся шагом. – Повтори.
– Вечно забываю, с каким контингентом приходится иметь дело, – пробормотал Рудаков, почесывая лоб, а потом добавил громче, делая акцент на каждом слове, будто для недоразвитого: – Сразу оговорюсь, что я не вас виню за ваше скудоумие, а скорее ту социальную безответственность, жертвой которой вы стали. Что ж, мне несложно переформулировать. Вы вломились в закрытый, специальный объект, курируемый Чрезвычайным Комитетом Гигахруща. И для убедительности позвольте позаимствовать привычную вам маргинальную лексику. Вам, простите, теперь «пиздец».
Я думал, его пристрелят на месте. Кирзач лишь затравленно оглянулся.
– Заткнулись все!
Все и так сидели тише некуда. Его люди обменивались непонимающими взглядами.
– Мне надо подумать. Да. Погуляйте пока, за этими я сам пригляжу. – Он вставил в рот папиросу и зашарил по карманам в поисках спичек.
– Здесь не курят!
– И это с глаз долой уберите!
Мы сидели с Зоей плечом к плечу. Со стороны могло показаться, что она подавлена, совершенно опустошена, но сквозь кевлар я чувствовал, как бежит электричество по ее мышцам, видел краешек закушенной губы. Она затаилась, выжидая удобную возможность для броска.
Я встретился глазами с Сибиряком. Он тяжело выдохнул, делая вид, что разминает ноги, а на деле чуть ближе подтягиваясь к оброненной за козлами треугольной кельме, которой здесь рыхлили «почву».
Мне тоже не помешало бы размяться. И не понарошку, руки ужасно затекли. Резиновый жгут плотно стягивал запястья, убивая кровоток, и захватывал часть платка, присохшего к ране. Отдирать наверняка придется с мясом. Другой конец ткани все еще лежал в моей ладони.
– Ты посмотри, как он курит, – хрипло заметила Зоя. – Взгляд такой важный, морщины на лбу, носом дым. Мудила в позе мыслителя. А как лихо щелчком пепел сбивает, сплошная показуха. Ты видел когда-нибудь, чтобы женщины так курили? Мальчишки раньше берутся за папиросы, потому что уже с детства учатся выделываться.
Я хмыкнул для вида, голову же заняло иное. Что-то не складывалось.
Не Рудаков ли не так давно плакался, что его проект не поддержала партийная верхушка? А тут уже откуда-то покровительство ЧК. То ли я прозевал какую-то деталь, то ли самый очевидный вывод и впрямь единственно верный: не все чекисты поддерживают путь Партии. И снова вспомнился Главко и его физиономия на плакатах о розыске.
Поганее всего, что за какую-то пару фраз мы растеряли в глазах Кирзача всю ценность. Рудаков сам того не понял, как своей откровенностью подписал нам смертный приговор.
От размышлений меня отвлек шум из вентиляционного короба, смонтированного под потолком вдоль стены. На фермах стоят продвинутые системы циркуляции воздуха, а потому размеры короба позволяли вместить в себя человека с должной сноровкой. Вот только то, что вспучивало сейчас прямоугольные стенки, продвигаясь по алюминиевой шахте, как по пищеводу, было куда крупнее и быстрее человека.
– Это что такое? – Кирзач одной рукой утопил окурок в грядке, а другой подхватил автомат.
Я встряхнулся, и с платка на пленку посыпались последние сахарные крошки.
«Оно любит сахарок».
Кирзач повел дулом и выдал очередь в три патрона. Пули прошили шахту насквозь, но не смогли остановить того, кто находился внутри. Ничто уже не остановит.
Короб с грохотом начал разваливаться на отдельные кубы. В теплицу забежало несколько человек Кирзача, встревоженных шумом, и в этот момент над ними проплыл Щелкун.
Огонь из Ералашей заставил нас прижаться к полу. Зоя опрокинулась набок и придвинулась ко мне, подставляя связанные руки.
– Давай, ну!
Я принялся возиться с ее путами, но жгут слишком глубоко врезался в кожу, и мои ослабевшие пальцы только соскальзывали с узлов. Я попытался изогнуться, чтобы достать зубами, – ничего не вышло, грызть резину оказалось совсем не то же самое, что грызть веревку, которой нас связывал Боря.
Пули стучали по оргстеклу, били разноцветные лампы, осыпая листву искрящимися осколками, со свистом срезали зелень. Стало понятно, что людям Кирзача раньше везло не встретить Щелкуна: знали бы они, с кем имеют дело, не тратили бы боезапас, а давно бежали не чуя ног.
Я отполз к Лазареву. Его руки стянуты спереди, как и у меня, так нам будет удобнее.
– Помогите мне! – прикрикнул я, выводя его из оцепенения.
Мой жгут сидел не так плотно из-за платка, но самому мне было не справиться.
– Не пытайтесь развязать, тяните за платок и жгут одновременно. Тяните же!
Боковым зрением я видел, как мечутся люди вокруг. В панике натыкаются на оргстекло, путаются в свисающей с потолка пленке, впопыхах переворачивают козлы с грядками. И умирают. Стремительно и неотвратимо, как некогда умирали твари под топором Влада.
Вовчик как-то рассказывал, что невозможно свернуть человеку голову с той же легкостью, как это показано в патриотических короткометражках про СМЕРШ. Не позволит напряжение шейных мышц. И если хочешь сделать все правильно, следует крутить не вокруг оси, а резким движением вбок, дергая подбородок жертвы вверх и в сторону. Нахлебавшись в сопли своей браги, он порывался продемонстрировать «приемчик» на нас с Димкой, пока Ира не вправила ему мозги.
Щелкун во всех этих тонкостях не разбирался, он просто хватал своей огромной лапищей очередного стрелка за голову и с непринужденностью, с какой обычно открывают тюбик биоконцентрата, поворачивал до хруста. Стрелок взмахивал руками, падал и больше не поднимался.
Лазарев налегал, сколько хватало сил, но жгут сдвинулся едва ли на сантиметр. Кожа на моих запястьях натянулась и побледнела, готовая порваться по невидимому шву. За пеленой боли я упустил, что мы с ученым больше не одни.
В нос ударил удушающий смрад горелой плоти.
Над нами навис Щелкун. В страшных ранах виднелось мясо, исходящее сукровицей. Такие раны не могло оставить ни одно оружие в мире, это кожа однажды лопалась от жара, выплескивая раскаленный жир. Сейчас она почернела и свисала лохмотьями.
Борода его не сгорела полностью, только обуглилась, стала жестче и напоминала щетку для обуви, отчего казалось, что его челюсть с идеально ровными зубами выпирает еще сильнее. Никаких резцов или клыков, сплошные моляры одного размера и цвета – серого. И никаких губ.
Он вернулся из ада. За нами.
Но в близко посаженных глазах, так поразительно похожих на человеческие, не читалось злости, одно любопытство.
Щелкун приоткрыл пасть, и я не увидел там ни языка, ни чего-либо иного, способного воспроизводить звуки. Тем не менее из глотки его поднялся отчетливый мужской голос:
– Ты нас сюда завел! Мы сдохнем здесь из-за тебя, только из-за тебя!
Лазарев осунулся, лицо его утратило всякое выражение, испарился страх. Он узнал.
Щелкун тем временем потерял к нам интерес и подплыл к Зое. Она засучила ногами, инстинктивно отползая подальше и раздирая каблуками пленку. Я чувствовал, как ей жгуче хочется сбежать… и остаться. Услышать голос, который ее покинул. Родные интонации. Если перед смертью, так обмануться еще хотя бы разок.
– Я просил тебя только об одном. Я был готов на все ради тебя! Неужели родить от меня хуже, чем вечно рисковать в экспедициях?
Зоя изогнулась и плюнула Щелкуну прямо в бороду.
– Даже не смей, сука! Это не могло быть последнее, о чем он думал!
Щелкун, выдав зубную дробь, схватил ее за ногу и потащил по разбросанной почве вдоль грядок.
– Снимите это с меня, быстрее! – рявкнул я на Лазарева, вновь протягивая ему руки.
Тот сидел в полной прострации и хлопал глазами. Его состояние размокшего картона разозлило и одновременно подстегнуло меня.
– Чтоб вас! Хватит слушать мертвецов, не сейчас!
Я не нашел ничего лучше, чем ухватить его нос и хорошенько выкрутить. Лазарев взвизгнул и ошарашенно уставился на меня. Удивление и возмущение отрезвили его сильнее боли.
Он снова потянул за платок, немного сдвинув жгут, затем сумел подцепить узел и подлезть под него пальцем. Он тужился, хрипел, упираясь ногами мне в бедро, и продолжал тянуть, отклоняясь корпусом и используя вес своего тела. Сил у него неожиданно прибавилось.
Моя рана вновь открылась, обдавая запястья скользким и теплым, смазывая путы. Полилась по венам колючая боль, медленно оживляя одеревеневшие конечности.
Я вскочил, оглядываясь в поисках оружия. И увидел, как через оргстекло в меня целится сиплый, почему-то из Зоиной винтовки. Патрон – ее патрон, – готовый вот-вот оборвать мою жизнь, застыл в ожидании на другом конце ствола.
Проблема сиплого была в том, что он отвлекся на тех, кому вяжут руки спереди, а стоило бы на тех, кому сзади. Никто не заметил, когда и как Сибиряк успел освободиться. Он налетел на сиплого сбоку и несколько раз быстро ударил кельмой в горло. Брызнула кровь.
Некогда разбрасываться благодарностями… Зоя!
Я опоздал.
Она лежала за баками с водой, скорчившись в неудобной позе. Чуть в стороне кружил Щелкун, примеряясь к новой цели.
– Давай, залупа ты зубастая! Один на один! – Кирзач стоял с ножом наголо, задрав голову и широко расставив ноги. Неподалеку валялся бесполезный Ералаш.
Я подбежал к Зое, она подняла на меня заплаканные глаза. Жива!
– Н-на, сука! – Кирзач умудрился всадить нож Щелкуну в щеку, но радоваться поспешил. Когда громадная лапа целиком обхватила его шею, он только привстал на цыпочках и беспомощно распахнул рот.
Подоспел Лазарев, и мы в четыре руки принялись развязывать Зою.
Щелкун двумя пальцами вырывал у Кирзача зубы, как спички обламывал. Заинтересованно разглядывал темный металл, бросал на пол, тянулся к следующему… Кирзач не мог кричать, дергался, пытаясь оцарапать обгоревшее предплечье своих тисков. В горле у него булькало, на губах пузырилась кровь. Щелкун методично разбирал его челюсть.
С другого конца теплиц раздались выстрелы – это Сибиряк добивал тех, кто пытался уползти. Растеряв в агонии последний рассудок, они и не думали сопротивляться. Сибиряку оставалось прижимать их ботинком к пленке и приставлять к затылку дуло…
Зоя облегченно выдохнула, когда мы сняли с нее жгут. Не тратя слов, она перекатилась к ближайшей уцелевшей грядке, нырнула под козлы… Лазарев было пополз за ней, но я его остановил.
– Будь здесь окно, где бы оно находилось?
Он, подслеповато щурясь, уставился на меня. Я и не заметил, что во всей этой суматохе наш ученый потерял очки.
– Я говорю, за какой стеной будет улица?
Он-то должен знать. Помнить схемы всех типовых блоков и этажей, расположение технических шахт, электромагистралей, труб и воздуховодов. Эксперт по распределению пространства, или как его?
– Где вас носит? – позвала Зоя из-за мясистых табачных листьев.
Лазарев заозирался, соображая, затем указал:
– Там.
Щелкун, покончив с зубами, поводил пальцем по оголившимся деснам, залез поглубже, в самое горло, и, не найдя больше ничего интересного, одним движением сорвал с Кирзача лицо, как фантик с леденца. Отшвырнул тело, то гулко ударилось о баки с обратной стороны от нас.
– Эй ты! – Сибиряк тряс автоматом над головой, привлекая внимание Щелкуна. – Давай сюда!
Я пополз под удивленный возглас Лазарева и шипение Зои. Не туда, куда они ожидали. Стараясь не смотреть на мертвеца, снял отцовские часы с его запястья, надел на свое, липкое от пота и крови. И встал наконец в полный рост.
Щелкун застыл в воздухе, будто озадачившись, рукоятка ножа все еще торчала у него из щеки. Сибиряк был громче, зато я ближе.
– Давай-давай, ко мне! – надрывался Сибиряк.
Нет уж, хватит с него на сегодня геройств. Со всех них хватит.
Я пятился, оглядывая ущерб. Опрокинутые козлы с грядками, рассыпанная почва вперемешку с осколками стекла, истоптанная зелень. Здесь не просто выращивали «овощные культуры», здесь давали жизнь самой надежде. Для всех нас. Таким, как Кирзач, никогда этого не понять.
Я еще мог попробовать это спасти.
Моя кровь размягчила сахар, мои пальцы крошили его всю дорогу до ферм. Я привел сюда Зверя, мне с ним и заканчивать.
До меня пытались докричаться, все они.
Я отступил еще на шаг и громко постучал зубами. Щелкун всем телом изогнулся в мою сторону, и мне показалось, что его оскал стал шире.
Рад, что повеселил тебя, тварь.
Я бросился бежать, он за мной. Я перепрыгивал тела, петлял в проходах между грядками и старался нигде не зацепиться за порванную пленку на полу. Он ввинчивался в воздух и сносил перегородки лбом.
Я врезался в стену, на которую указал Лазарев, вжался в нее спиной, глядя на несущийся ко мне частокол моляров и впервые наслаждаясь тяжестью часов. Важно было точно подгадать момент.
Щелкун влетел в меня со всего маха… и мы оба оказались снаружи. Закружились посреди ничего, потеряв ориентацию; понятия «низ» и «верх» перестали что-то значить с первой же секунды. Даже сбитый с толку, Щелкун не выпустил меня из лап. Держал одной за комбез, другой за предплечье, едва не стирая мою лучевую кость в порошок.
Лазарев говорил, что специальные генераторы позволяют протянуть в разреженном пространстве девять секунд, а значит, у нас и того меньше. Гораздо меньше, чем хватило бы на извинения перед всеми, к кому не вернулся, кого подвел. И уж точно недостаточно для принятия, что на этом все, что через два-три вдоха ты перестанешь существовать.
Больно ли распадаться на атомы?
Щелкун быстро восстановил устойчивое положение и ринулся обратно. Умирать, в отличие от меня, он явно не собирался.
Наверное, прими я свою участь по-настоящему, мы бы просто стукнулись о стену, и на этом все кончилось. Но бетон и на этот раз не стал для нас преградой, я лишь успел сгруппироваться и качнуться, чтобы проскочить в Гигахрущ первым. И в последний момент вспомнить, кого не планировал пускать за собой.
Меня принял мягкий пол теплицы. Хватка на моем предплечье медленно ослабевала. Задрав голову, я встретился с затуманенным взглядом Щелкуна.
Он застрял. Я видел опалины на месте, где должны быть его соски. Следующие сантиметров тридцать его тела скрывал бетон – такова примерная толщина внешних стен. А значит, все остальное – вероятно, часть пищеварительной системы, нижние отделы позвоночника, таз и ноги – все это растворилось среди ничего. И сердце – или что там у него? – продолжало выталкивать кровь из уцелевшей половины в пустоту.
В затухающих глазах мелькнул совсем уж человеческий страх, и я не выдержал, высвободил руку и отполз подальше.
Появилась Зоя и уткнула дуло своей винтовки ему в висок.
– Увернись от этого…
Голова Щелкуна лопнула и разлетелась на ошметки, его челюсти упали мне под ноги, в последний раз стукнувшись друг о друга.
– Это был твой план? – спросила Зоя, и от голоса ее пространство вокруг начинало разреживаться, как на улице.
– Да, – соврал я. – И я его придерживался.
Я видел, как она разрывается между желанием врезать мне и броситься на шею.
И она не стала выбирать что-то одно.
Мы стояли неподалеку от кабинета Пашина и держались за руки, словно школьники перед первым поцелуем. Нас могли увидеть, но нам было плевать. Зоины ладони лежали в моих, и я, стараясь не смотреть на обвивающие ее запястья посиневшие борозды от жгута, перебирал ее косточки, гладил фаланги пальцев, наслаждался теплом ее кожи. Как рука может быть такой твердой и одновременно нежной? Женщина контрастов…
Мы долго молчали, отводя взгляд, стесняясь собственных слез. Наши руки сплелись в единое целое, но на большее нас не хватало.
Мы прощались.
– Даже после?..
«После того, что случилось с Владом, Кортиком, Правым?.. – намеревался спросить я. – После всего, что мы видели и пережили?»
Но имен оказалось слишком много для одного горла. Слова встали поперек.
– Всегда. – Зоя кивнула, и с ее подбородка капнуло. И резко, без всяких переходов, добавила: – Он хотел ребенка. Чтобы мы остепенились, бросили рисковать по экспедициям. Это была наша первая ссора… она и стала последней. Я не смогла. Материнство, здоровая ячейка общества – все это не мое. Мой путь всегда будет лежать где-то среди неизведанных коридоров, природу не изме…
Я все-таки наклонился и, оборвав на полуслове, поцеловал ее в соленую щеку. Ее лицо не могли испортить никакие синяки, это было все еще самое красивое лицо под лампами Хруща. Зоя приняла решение, и мне не хотелось заставлять ее оправдываться.
Я же принял свое.
– Тебе обязательно уходить сейчас?
– Нужно побыстрее восстановить то, что еще можно восстановить. И разобраться со всем, что наговорил Рудаков о ЧК.
Агроном выжил, как и вся его команда. Щелкун не успел до них добраться, а люди Кирзача перебили только охрану. Ферма, скорее всего, продолжит свою работу, но после заявления Рудакова у пророщенного там будущего появился привкус канцелярских чернил.
– Да, но прямо сейчас?
Зоя слабо улыбнулась.
– Если затянем, будет только сложнее, ты же знаешь.
Она была права. Такие разные жизни, такие далекие судьбы, а попробуй раздели, не наделав новых шрамов. Промедление – худшая анестезия.
– Когда-нибудь… – выдавила Зоя.
Мы оба понимали, что это ложь.
– Когда-нибудь, – эхом откликнулся я.
И она ушла. По ее напряженной, прямой, как кол, спине я догадался, чего ей стоит не оборачиваться. Стоял и смотрел, как она забирает с собой часть той жизни, в которую я почти поверил.
Когда Лазарев вышел от Пашина и вместе мы спустились к телефону, я уже ни на что не надеялся и ничего не ждал. Внутри медленно расползался черный, ядреный холод. Я привалился к стене, отрешенно наблюдая за тем, как ученый вновь пробивается через заслоны телефонисток.
Чем он теперь займется? Вернется в Институт, найдет себе новую теорию, напишет парочку научных работ… Или вместе с Сибиряком и Зоей осядет на ферме, забросит к чертям серый бетон и сосредоточится на зеленом и живом. Проскакивали у него такие мысли. Или будет пить, пока не разучится помнить и писать.
Последнее более вероятно.
Я попросил его лишь об одном: не упоминать о моих способностях. Думал, он заново начнет возмущаться и обвинять меня в «преступлениях против науки», но Лазарев на удивление легко согласился. «Это только ваше открытие», – сказал он.
Вынырнул из тьмы я, только когда Лазарев принялся под диктовку выцарапывать на бумажке номер телефона.
– Спасибо, Мариночка, в долгу не останусь, будь уверена. Да-да, нашел. Интереснее некуда!
Он выслушал ответ, млея и обнимая трубку, затем буркнул что-то нечленораздельно приторное и нажал на рычаг. Глянул на меня большими глазами.
– У нас есть контакт в НИИ Слизи. Прямой контакт! Понимаете, что это значит?
– Чего же вы ждете?
Лазарев мелко закивал и поднес к глазам бумажку с номером. С каждым поворотом пластикового диска, с каждой набранной цифрой меня бросало то из холода в жар, от которого хотелось сорвать с себя одежду вместе с кожей, то опять в холод, злой до ломоты в костях.
Я не слышал гудки, но воображал их у себя в голове: первый… второй… третий… Слишком долго!
Лазарев поприветствовал невидимого собеседника. Лазарев назвал свое имя. Лазарев попросил к телефону какого-то доктора, чью фамилию я не запомнил… И снова ожидание, снова тысяча ледяных иголок в моем теле.
Когда Лазарев наконец-то заговорил, речь его сделалась рваной и дерганой. На том конце провода его постоянно перебивали.
– Да-да, спасибо, что уделили… Мы с вами в каком-то роде коллеги. Позвольте представиться, Лазарев… Э-э-э, верно, Дмитрий Гарин… Понимаете ли, рядом со мной стоит его брат, замечательный молодой человек. Он очень беспокоится… Понял.
Он оторвал трубку от уха и протянул мне.
– Это вас.
Трубка обожгла мою влажную от холодного пота ладонь. Полагаясь в этом деле на Лазарева, я не знал, что говорить, как правильно представиться, как убедить отвечать на мои вопросы. Горячий пластик прикоснулся к остывшему уху, горячий язык прошелся по онемевшим губам.
В трубке услышали мое неровное дыхание, и тишина отступила:
– Да не тушуйся ты, Серег. Я это. Я.
***
Коридор, как и всегда, выглядел отмытым до блеска. И ни одного признака слизи. Как она так прячется? А может, стоит оказаться поближе, и она тут же лезет в мозги,
Лазарев довел меня сюда, но сам заходить не стал. Он еще до конца не решил, куда двинется дальше, сказал только, что для начала подыщет килоблок… поспокойнее. Я не спорил.
Расстались мы по-дружески, хотя меня не покидало ощущение, что ученому до сих пор передо мной немного стыдно.
Я добрался до блока со знакомыми цветными человечками на стенах, надеясь, что никто из «жильцов» не закрыл за нами герму, ведущую к лифту ликвидаторов. Отпереть ее отсюда без специального инструмента не вышло бы.
Дверь была в том же положении, в каком мы ее и оставили. Рядом, подбоченившись, дежурил Шилов.
Я напрягся всем телом. Возвращаться пришлось налегке, Ералаш и комбез осели в тайнике Зои: попытайся мы пройти с добром Корпуса через КПП – обеспечили бы себе встречу с ближайшим чекистом. А вот наган удалось придержать, и сейчас он оттягивал карман моих штанов. Полный барабан, хватит на одного бессмертного старика.
– Здаров! – Шилов в приветствии поднял руку, будто только меня и ждал.
Во лбу у него чернела дыра с воспаленными краями. Пуля Вовчика должна была пробить его голову навылет, вытолкнуть студенистый мозг через лопнувший затылок. Отчего-то не пробила и не вытолкнула.
«Жители. Живем здесь…»
Им не дают умереть.
– Здравствуйте, – ответил я, оглядываясь. Вежливость не спасет меня, если из дверей посыпятся зараженные, но и навредить не сможет.
– Не передумал еще? – спросил Шилов. Из дыры ему на переносицу стекала струйка прозрачной слизи. – Квартирки свободные есть.
– Нет, спасибо.
Я обходил его по дуге, попутно стараясь уместить в поле зрения весь коридор.
– Эт зря! Шоркаешься где ни попадя, а ответы вот они, все здесь. Оставайся!
Ответы настоявшегося в самосборовой слизи разума.
– Спасибо, откажусь.
Свободной рукой – вторая сжимала пистолет в кармане – я придержал герму и легким пинком убрал подножку, которая не давала ей закрыться. Шилов проследил взглядом за моим запястьем.
– Добротные часики. Такие когда-то носил один мой знакомый. Давно…
Я посмотрел на него. Выговорил как можно четче:
– Гарин. Артем Гарин. Он жил на шестом.
Шилов дернулся, принялся поправлять на себе пиджак, который расползался на нитки.
– Загляденье… Хороший ты мужик. Хороший… Хороший…
– Что вы о нем знаете?
– Хм-м… хм…
Он склонил голову набок, и слизь из раны потекла гуще, закапала сначала ему на щеку, а затем и на пол. Старик не обратил внимания.
– Он спас девушку, вот что.
– Спас от кого?..
– Привел ее сюда, она родила, да… Мальчика.
– И что с ней стало? Где она сейчас?
Вопросы шли сами, я уже и забыл, что собирался свалить отсюда побыстрее.
Шилов со стоном взялся за голову, будто стараясь удержать две ее половинки вместе.
– Я ее спрятал, а как же. Ее искали, я тебе скажу, о-о-о, как ее искали! Но я умею прятать.
– Спрятал где?
– А-а-э-э… Запамятовал! Старый стал, башка что решето. У меня записано все. Пойдем, пойдем, я покажу!
Он сделал два шага и поманил меня за собой.
Я мог узнать о матери! Или даже найти ее, расспросить! Что с ней случилось, почему она меня оставила, почему… все так?
Моя рука почти отпустила герму, когда я вдруг вспомнил, какие на этом этаже квартиры изнутри. Холодом кольнуло под лопаткой. В прошлый раз мы едва не выпили слизь. Спасли часы, но все равно мне бы тогда не выбраться без Вовчика. Сейчас я пришел один. Шилову достаточно забалтывать меня до тех пор, пока мои мозги не превратятся в кисель.
Не знаю, кем он был при жизни – настоящей жизни, – но если в его словах присутствует хотя бы часть правды, он сумел спрятать человека. Кстати, от кого? От НИИ, ликвидаторов, скорее всего от ЧК. Если кто-то действительно способен на подобное, он не будет это никуда записывать. И уж тем более такие, как он, ничего не забывают.
Шилов вел меня в ловушку.
Я покачал головой и отступил за порог.
– Он про тебя знает, – резко сказал Шилов. На лбу у него надувались пузыри, слизь текла по подбородку.
– Кто «он»?
– Оставайся.
Я практически закрыл дверь, оставив лишь узкий просвет. В последний момент на ум пришла безумная мысль, как раз под стать этому месту: если последствия Самосбора могут так глубоко заглядывать в людей, то почему бы людям не заглянуть в ответ?
– Шилов! – позвал я через щель.
– Ау?!
– Что такое Самосбор?
Ответа не было долго, так долго, что я уже решил закрутить вентиль гермозатвора и уехать. Стоило так и сделать. Нельзя попадать в Самосбор, нельзя смотреть в него, нельзя слушать его голоса. Кто сказал, что можно постичь его и сохранить жизнь и разум?
Шилов все-таки ответил:
– Он больше, чем всё!
Я обдумал это с секунду и хлопнул дверью.
И на что я только рассчитывал?
***
Полина повисла на мне с самого порога. Я не почувствовал никакого другого веса, кроме веса ее халата, так она исхудала. Гладил ее по спине, насыщаясь знакомыми запахами прихожей – старого лака, пыльных антресолей и горькой махры, – а внутри понемногу слабели невидимые узлы. Я впервые по-настоящему осознал, как же на самом деле соскучился.
После объятий на воротнике моей рубашки осталось немного влаги, и больше я не увидел ни единой Полининой слезы.
Она усадила меня на кухне, поставила чайник, достала размораживаться биоконцентрат. Мы закурили. Она ничего не спрашивала. Поняла ведь, что я вернулся один, но смолчала. Глаза ее полнились материнской любовью, накопленной за время разлуки и бережно сохраненной, и вся эта любовь предназначалась мне.
Я дождался, пока она капнет себе на язык немного своей настойки, и сообщил:
– Димка жив.
Флакончик улетел куда-то под табуретку. Полина согнулась над столом и зарыдала. Сухо, беззвучно… жутко.
Это был его голос в трубке, без сомнений. И он почти убедил меня, что все, услышанное мной, – только его слова, а не начитанные с бумажки под дулом пистолета. Его задействовали в важном проекте, так он сказал. Настолько важном, что однажды затронет всех, сам Гигахрущ не останется прежним.
«Нет-нет, никаких опытов надо мной не ставят, бросай эти страшилки, – смеялся он. – Я теперь в безопасности. Просто поверь».
Просто. От рядового трудяги в липовые ликвидаторы и сразу – в сотрудники НИИ. Все у него «просто»…
Я напомнил ему про Полину. Он ответил, что на время это моя ответственность – позаботиться о ней. Что он рассчитывает на меня.
Я напомнил снова, строже. Он извинился, что не смог связаться раньше. Пообещал прислать письмо, утешить.
У меня в голове все смешалось. Я не знал, как реагировать. Наплевав на слезы матери и мои уговоры, он спустился в подвал, бросил нас наедине с неведением, отдал на растерзание тоске, заставил наизнанку выворачиваться… А теперь сидит в Институте и говорит загадками, тоном всезнающего старшего брата. Хотелось обматерить его, вывалить всю боль, пусть бы его погрызла тоже.
Но я лишь стоял и молчал, пока Дима в трубке уговаривал больше не искать с ним связи. Обещал, что вернется сам и все изменится, что заберет нас
Все его интонации были какими-то… не такими. Шипели, как раскаленное масло, готовое вот-вот вспыхнуть. Я слышал подобное прежде, и этот горячечный фанатизм мне не нравился, еще ни разу на моей памяти он не довел хоть кого-нибудь до добра.
Переубеждать же моего упрямца брата хоть в чем-то – заранее гиблое дело. Он всегда поступал по-своему.
Естественно, пересказывать Полине собственные опасения я не стал.
А своих у нее и не появилось, она впитала мою историю изнывающим от жажды сердцем, отбросив всю свою привычную подозрительность. В какой-то момент мне показалось, что я мог сочинить абсолютно любую небылицу, и Полина с готовностью бы ее проглотила. Всякое сердце рано или поздно устает болеть.
Вскоре нам действительно пришел конверт, с необычной печатью и без адреса отправителя. Внутри лежала короткая записка от Димы: полдюжины пухлых строчек, смысл которых легко сводился к «люблю, скучаю, за меня не переживайте». И почерк был его.
Полина с запиской не расставалась, таскала в халате, перечитывала по несколько раз на дню и бережно прятала обратно в карман. И вроде бы успокоилась по-настоящему. Хотя бы на время.
…Иру не спасли бы уже никакие слова. Она ничего не ела, только пила и практически не приходила в себя. Мясо с ее костей пропало, осталась лишь бледно-серая кожа, в тон постельному белью.
Первым делом я специально вскрыл шахту, чтобы проверить, и мой разочарованный стон отразился от бетонного горла. Шахта была той же, Вовчик здесь не появлялся.
На несколько дней я потерял сон, спускаясь на нижние слои Гнилача. Писал от своего имени и представлялся «Труселями В Горошек», искал, выуживал информацию по капле, торговался похлеще любого барыги и требовал в лоб. Если Пилюлькин когда-то проворачивал такие фокусы регулярно, значит, разок могло получиться и у меня. Оставалось лишь взломать базу распределительных складов и добыть парочку накладных… Глаза вываливались из орбит от утомления, а я так и не продвинулся ни по одному из пунктов.
Гнилач не раскрывает свои тайны кому попало.
Среди форумных веток и длиннохвостых ссылок мне чудилось осуждающее лицо Вовчика. Я с замиранием прислушивался к слабому дыханию Иры и пытался разгадать в нем шаги приближающейся смерти, воображал, как та ставит очередную зарубку на моей совести.
Я застрял на самой границе отчаяния, когда в дверь постучали. Не жди ничего хорошего, если стучат те, кого не звал, – правило пока работало безотказно. Но я все равно пошел открывать, чтобы хоть немного отдохнуть от мерцания монитора.
В коридоре топтался незнакомый врач в сопровождении ликвидатора. Ростом и телосложением тот походил на Гаврилу, и немудрено бы их спутать, носи ликвидатор противогаз. Еще недавно я бы решил, что это еще один человек Багдасара – светить лицами перед гражданскими явно не в порядках Корпуса, – но в последнее время на этажах все смешалось.
Врач сухо поинтересовался, где больная, и без церемоний прошел в комнату. Ликвидатор остался курить в коридоре.
Мы с Полиной спохватились, только когда закончился осмотр и врач поставил капельницу. На наши расспросы он не обратил никакого внимания, все двадцать минут просидел молча, не меняя позы. Дождавшись, пока остатки лекарства исчезнут у Иры в вене, собрался и ушел, не прощаясь.
Назавтра все повторилось.
Лишь на третий день он сдался под напором нашего любопытства, бросил бесцветным голосом:
– Распоряжение сверху.
– Это откуда? – переспросила Полина.
Врач улыбнулся, будто не слышал шутки смешней, но тон его оставался серьезнее некуда:
– Выше не бывает!
На пятый день капельниц Ира вдруг попросила немного поесть. А на седьмой, последний, сама смогла сесть на кровати.
Это был Вовчик. Сложно представить, что
Куда же я его забросил?
За всей этой беготней от смерти я не сразу заметил «новые порядки», как выразилась Полина, заселившие килоблок. Их и вовсе можно было пропустить, засиживаясь только на своем этаже, но стоило проехаться на лифте до распределителей, и в глаза бросались смолкнувшие громкоговорители и отсутствие агитационных плакатов.
По слухам, вышедший из-под контроля Партии Корпус захватил все стратегически важные объекты инфраструктуры и разогнал говорящие головы на административных этажах. На их месте появился Кабинет временного правительства: кто туда входит и чем конкретно там занимаются, слухи разнились. По факту же всю власть по-прежнему держали ликвидаторы.
Но чуть другую власть. Бойцы Корпуса теперь звали себя народными защитниками, носили гражданские, зеленые противогазы – а то и вовсе появлялись прилюдно без них – и больше не тренировались в отбивании почек по чужой указке. Люди не пропадали без причины, доносы писать стало некуда.
Не все восприняли послабления как благо, нельзя так запросто взять и разогнуть позвоночник, на котором поколениями сидел режим. Большинство предпочитало жить как прежде, особо недовольные сбивались в группы, что привело к нескольким производственным стачкам. Благо разогнать их удалось довольно-таки мирно.
Вот только рожденная неопределенностью смута успела обосноваться в умах и сердцах. Пусть никто из нас давно не верил в то светлое будущее, что нам обещала Партия – как выяснилось, недостаточно забрать иллюзию и не дать ничего взамен. Потому что серое настоящее пугало людей еще сильнее.
Главко заварил эту кашу, а куда делся сам, ни у кого и не спросишь. Хлебать, как и всегда, приходилось общей казенной ложкой.
Возможно, посещай я организованные собрания блоков, знал бы больше, но слишком прочно во мне засело ощущение, что все это лишь маловажный, переходный период. Нечто брело по этажам тяжелой поступью, нечто, способное разделить эпоху Гигахруща на «до» и «после», а мы всего-то и могли, что лежать песчинками под подошвами неотвратимого будущего. Впрочем, как и всегда.
Я сходил на завод подписать у начцеха продление отпуска за свой счет. Готовился к долгим препираниям, выволочке, клейму тунеядца. Начцеха подписал без разговоров. Работы у него для меня не было: временное правительство переводило производство на новые, пока неясные рельсы – на деле же частично разворовывало; для большинства рабочую смену сократили вдвое, кого-то отправили по домам с сохранением минимальной выплаты. Я вспомнил слова Мишани о доле бесполезного труда, существующего лишь с целью занять нам головы и руки, и не удивился.
На жизнь пока хватало – Лазарев подсобил. Послал в Институт телефонограмму с кратким отчетом по экспедиции, затем выписал на каждого участника отдельную характеристику, где захвалил по полной, не скупясь на слова о «весомом вкладе в общее дело науки» и на ходатайства представить к премии. Премию надлежало получить по месту жительства.
Ученый предупредил, что процесс небыстрый, в Институт наверняка отправят на согласование несколько запросов, да и зараз положенное никто не выдаст, а, скорее всего, растянут на неопределенный срок, прибавляя талон-другой к ежедневной норме. «Антибуржуазная система премирования» – вот как это называлось. Тем не менее он намекнул, что небольшой аванс можно стребовать сразу.
При старых порядках так бы и случилось. Но нынешний завхоз, изучив бумаги, предпочел не заморачиваться и рассчитаться со мной целиком и полностью. Причем не бумажками, а натурой. Биоконцентрата я получил аккурат, чтобы хватило забить холодильник битком, сверху лег ящик сухпая, три кило сухарей, туго набитый кисет махорки и полкило сахара. Я содрогнулся, но взял. К продовольственным талонам полагались и хозяйственные – без указания, какие именно, а потому меня нагрузили чем попало: пятью парами галош разного размера, шестью брусками мыла, мотком медной проволоки, баночкой зубного порошка, хорошими плоскогубцами, тремя ложками и вилкой, комплектом из пары наволочек и, внезапно, батарейкой для настенных часов. Той самой, какую мы за столько циклов обыскались на распределителях.
Чтобы утащить все это, понадобилось две ходки, и каждый раз я ждал, что кто-нибудь выследит меня и всадит отвертку под лопатку. Как-никак теперь я мог бы зваться чуть ли не самым зажиточным в своем блоке.
Обошлось. Несколько ближайших кварталов голод нам не грозил, а у меня появилось время все обдумать.
Когда в дверь постучали снова, я решил, что врач вернулся проверить состояние Иры, хотя и тихо надеялся встретить лицо брата или знакомую тельняшку. За порогом стояла Зоя: в каждой руке по чемодану, на губах застенчивая улыбка, в глазах тень сомнений. И страх.
Она продолжала держать эти дурацкие чемоданы, будто в неуверенности, что я позволю ей их поставить.
– Ты вовремя. – Я глянул на часы. – Как раз «когда-нибудь».
Ее лицо просветлело от облегчения.
– Как ты сюда попала? – спросил я, пропуская ее в прихожую и принимая багаж. – Я думал, КПП еще закрыты.
– Сказала Пашину, что… гхм, сказала, что иду к своему мужику. Ради такого он бы мне пропуск хоть к генсеку раздобыл.
Больше она ничего не объясняла, я и не настаивал. И самый тяжелый выбор порой можно сделать дважды – так ли важно, почему она решила этим воспользоваться? Может, в ее кармане нашлось место чему-то кроме патронов.
Наша квартира, несмотря на то что жильцов в ней поубавилось, избежала очередного «уплотнения», и Зоя перебралась ко мне, а Полина заняла комнату Алины. Тетя предложила это сама, она умела уживаться с воспоминаниями.
Обещание Димы укрепило ее, и вскоре она стала походить на себя прежнюю. Я не знал, надолго ли. Но меня радовало видеть, как она понемногу набирает вес на трехразовом питании, а ее пальцы с былой ловкостью сворачивают самокрутку с первой попытки.
Ира шла на поправку с какой-то пугающей быстротой, она даже задумалась, не выйти ли ей снова на работу. И вовсю верила, что с Вовчиком попросту не может ничего случиться, что он обязательно к ней вернется.
Вера сделала их с Полиной сестрами. Ведь чтобы объединять людей, вере не нужны метки, свечи и говорящие идолы. Достаточно любви.
А я, засыпая, обнимал Зою, и мертвецы отступали. Лишь изредка мысли о моей настоящей матери заставляли задержаться на границе сна подольше.
Семисменки текли за семисменками, складываясь в кварталы. Мы вчетвером стали просто… жить. Да, это не много, как я всегда считал. Но теперь прибавилось ясное понимание, что это и не мало.
…Димку в следующий раз мы увидели уже по телевизору.
Несколько человек в защитных костюмах подкатили бочки поближе к платформе и, помогая себе молотками да фомками, с грохотом сняли крышки, позволяя густой полупрозрачной жиже растечься по плитам. Больше ничего и не требовалось, через семисменку-другую эта дрянь сама займет здесь каждую поверхность.
– Мы закончили, – донеслось из рации.
Еще три группы только что опорожнили такие же бочки с модифицированной слизью по остальным сторонам ЗВС. Тварям скоро будет не проскочить, не вляпавшись.
– Доктор?
Людям в защитных костюмах хотелось убраться отсюда поскорей.
– Спасибо, можете возвращаться, – ответил Дима. – Дальше я сам.
Под недоуменными взглядами он спрыгнул с платформы на рельсы и зашагал в тоннель.
Нетронутый поезд стоял на том же месте, всего в нескольких метрах от неосязаемой границы, за которой законы мироздания сходят с ума. Дима встал на подножку ближайшего вагона и одним прыжком оказался в кабине машиниста. В мозгах темным пеплом оседали воспоминания: собранный на коленке детонатор, выстрел в Хохла, короткая схватка с чекистом…
Контактный рельс все еще был под напряжением, двигатели электрическим гулом отреагировали на смещение рукоятки хода. Поезд плавно выкатился из тоннеля обратно к платформе. Там уже никого не осталось. О странной выходке «доктора» обязательно доложат, но не раньше, чем выберутся из подвала.
Плевать. Главное – он должным образом обработал руководство НИИ, чтобы ему позволили сюда спуститься, прихватив с собой изрядный запас опытного образца. Иное не так важно.
Подвал. Дело вовсе не в консервах и даже не в оружии, совсем нет. Партия имела свои причины устроить все так, чтобы об этом месте забыли, и Дима собирался их выяснить.
Поезд набрал скорость, разрезая огнями тьму. Тяжесть под черепом переливалась из затылка в лоб и обратно с каждым поворотом головы. Правое ухо ловило жужжание эфира, над левым тот вел себя потише. Дима догадался, что тоннель проходит по самому краю обитаемой зоны Гигахруща.
Многотонный состав разгонял колесами слизь, во все стороны летели брызги и ошметки биомассы. Не сбавляя хода, вагоны смели полчище порхающих тварей с черными кожистыми крыльями. Стекло треснуло в нескольких местах, но выдержало. Обзор заслоняли присохшие внутренности и зеленоватая кровь.
Дважды Дима останавливал поезд и выходил перевести стрелки. От той своей части, что четко знала, как поступать, он отказаться не мог, но решил держать ее отдельно от прочего разума и для простоты назвал наитием. Думать, что после всех экспериментов не
Перед обесточенным участком пути Дима разогнался заранее и потом еще долго катился на одной инерции. В эфире потухли голоса, операторы остались позади.
Сработали гидравлические тормоза, и поезд, мягко качнувшись, остановился у бокового туннеля. Такие попадались и раньше, с наглухо запертыми гермоворотами без надписей и обозначений.
Здесь же запирающий механизм, похоже, заклинило, и одна створка была приоткрыта. Дима постоял немного, оценивая ее толщину: не меньше полутора метров многослойного материала – бронебойная сталь и что-то еще? Такую человеку не сдвинуть, а чтобы подорвать, едва ли хватит всей взрывчатки из поезда. Неудивительно, что механизмы, таскающие эту тяжесть, выходят из строя.
За гермой тоннель оборачивался бетонной трубой и спускался под крутым углом.
От этой мысли взмокли виски.
Рельсы ближе к середине трубы убегали по спирали вверх, а дальше тянулись уже над головой. Дима не успел как следует обдумать эту странность, когда заметил, что с каждым шагом ноги поднимать все легче, а тело утрачивает вес. Невидимая сила подхватила за плечи.
От неожиданности сбило дыхание, как при падении.
Чтобы окончательно не потерять сапогами сцепления с бетоном, Дима последовал примеру рельсов и в несколько больших прыжков – или, скорее, коротких полетов – преодолел половину окружности. Желудок будто толкался в обратную сторону, во рту загорчила желчь.
Дима снова твердо стоял на ногах – вверху? внизу? – и пытался унять подступивший озноб. Сделал несколько неуверенных шагов. Только что он спускался, а теперь опять поднимается
Он порылся в карманах, но не нашел ничего подходящего. Тогда извлек магазин из Токаря и отщелкнул патрон. Швырнул через участок, который только что миновал. Патрон поначалу завис в воздухе, крутясь вокруг своей оси и сверкая гранями, а затем притянулся к противоположной части трубы. Упал наверх.
Каких только аномалий не оставляет Самосбор, порой даже нарушая гравитационные константы, но сейчас наитие подсказывало Диме, что дело не в последствиях.
Он добрался до выхода из трубы, к широко раскрытым створкам гермоворот. Поезда нигде не было – значит, он ничего не напутал и вышел в новое место. Новое ли? Туннели напоминали все тот же подвал.
Через сто метров обнаружилась платформа, точь-в-точь как та, с которой он отъезжал. Тратить время на осмотр ближайших помещений Дима не стал, в первую очередь его интересовали лестницы, лифты – все, что ведет… выше? Мысль все еще была слишком невероятной, чтобы так сразу ее принять.
Несколько коротких лестничных пролетов – и Дима оказался в коридоре первого этажа. В щеки вцепился колючий холод, заиндевевшие стены поблескивали в свете фонаря. Наитие молчало, скорее всего с температурой поиграл Самосбор.
Этаж, при всем своем сходстве с тысячами этажей, все же едва уловимо отличался. Глаз, привыкший к вечно одинаковым прямоугольникам коридоров, быстро подметил разницу: чуть ниже потолок, чуть шире стены, чуть уже дверные проемы.
Похрустывая морозной коркой под ногами, Дима добрался до лифтовой площадки. Бетон скалился огрызками разрушенных лестниц, створки шахты поросли ледяным мхом.
Лед добрался и до вен, Дима застыл, вмерз в знобкий воздух, отказываясь верить: вокруг все еще Гигахрущ… Как такое возможно?
Приоткрытую дверь, которой здесь не должно быть, он почти пропустил. Искатели выхода в своих агитационных речах не раз упоминали «подъезды», якобы когда-то те были в каждом блоке и вели наружу, во Внешний мир, пока однажды до них не добралась Партия и не замуровала чем-то понадежнее бетона.
«НАРУЖИ НЕТ!!!» – писали зубоскалы, вымазывая в ехидных насмешках каждую форумную ветку, где сектанты решались набирать последователей.
Дима толкнул дверь, ведущую наружу, которой нет, и остывший металл пробил пальцы холодом, словно шилом. Проржавевшие петли покосились и не желали поддаваться, пришлось навалиться плечом, чтобы угол дверного полотна заскреб по бетону.
За дверью стояла привычная серость. Серая площадка у входа, серый потолок нависающего козырька… серая глухая стена через улицу. Гигахрущ тянулся в обе стороны, сколько хватало глаз.
Дима погасил фонарик, здесь было куда светлее, чем внутри. Ему раньше не приходилось задумываться, почему за окном не бывает настоящей темноты.
Усилием воли Дима смахнул прочь непрошеную
Дима уже занес ногу, чтобы выйти из-под козырька, когда услышал:
– Не надо. Упадешь.
– Куда? – спросил, не оборачиваясь. Голос его сел, холод этажа успел пробраться в горло.
– В никуда.
– Так это была ты… Все это время.
Он покосился через плечо, но никого не увидел, лишь на самой границе зрения мелькнул знакомый силуэт: белая ночнушка, синюшные коленки, длинные волосы, влажные от слизи. Девочка без имени – такая, какой он ее запомнил.
– Или твоим мозгам нужен внятный образ, чтобы примириться с происходящими в тебе изменениями. Я – не худший компромисс.
Дима прижался к одной из опор, поддерживающих козырек – думал, холодный металл у виска поможет, отрезвит, но сделалось еще поганей. Объяснение ничуть не успокаивало, доктор так или иначе прав: мозги у Димы теперь дырявее некуда.
– Я не понимаю…
Голос у девочки без имени оставался таким же серым, как и все вокруг, – голосом оператора.
– Нет, понимаешь. Ты здесь, чтобы своими глазами увидеть то, что однажды почувствовал.
– Выхода нет, – сказал Дима, и от легкости, с какой дались ему эти слова, его замутило.
– Гигахрущ пророс во все слои реальности, вытеснил собою целый мир, подменил бетоном и пустотой. Бесконечно растущую опухоль не обогнать тем, кто внутри нее. Она продолжит раздвигать здоровые ткани, и куда ни пойди, там будет Гигахрущ. Но мир – настоящий мир – все еще существует.
– Гигахрущ… это все он.
Пространство вокруг наполнилось дрожью, дальше по улице один из блоков надломился и пополз вниз, стремительно ускоряясь, пока не превратился в сплошной поток из обломков, исчезающих в быстро растущих клубах пыли. От грохота заложило уши, вибрация опоры, за которую все еще держался Дима, передалась ему в височную кость. Воздух толкнул в лицо, в носу засвербело от цементной пудры.
– Надо торопиться. Этот Гигахрущ мертв, а твой стремительно стареет. Погибнув, он заберет всех с собой. Ты знаешь, что должен сделать.
Дима вновь попытался найти ее взглядом, но безуспешно, девочка без имени так и осталась размытым образом на уголке сетчатки.
Знает? Да что она несет?! Сам по себе он уже давно ничего не
Пыль от завала добралась до подъезда, загорчила на губах, влезла под веки, ослепила. Дима прикрыл лицо сгибом локтя и закашлялся. Нужно было возвращаться в темноту и холод Гигахруща, но он не собирался этого делать. Он не сдвинется с места, пока что-нибудь не придумает. Пульсация больного мозга норовила разорвать голову…
Он дал обещание Сереге, дал обещание матери. Откуда в нем взялось столько уверенности? Может, оттого, что
Дима стоял, покрываясь пылью, и вспоминал все, что случилось с ним в НИИ. Все эксперименты, разговоры… видения.
И вместе с пылью на плечи опустился ответ.
Академик Смирнов считал, что именно изобетон когда-то стал причиной бесконтрольного роста Гигахруща. Так почему бы не запустить обратную реакцию? И где еще это возможно, как не на испытательном полигоне из Диминых снов?
И тогда все окна и подъезды будут вновь выходить туда, куда следует.
Дима отряхнулся и шагнул к двери. «Наружа» есть, а он отныне к ней ключ.
И с Гигахрущем будет покончено.
Конец второй книги