ДЖЕКСОН

Лунные ночи всегда были моими любимыми. Есть что-то особенное в езде на мотоцикле ясной, безоблачной ночью ранней осенью. Что-то есть в резком дуновении воздуха, обдувающем твоё лицо и наполняющем нос, в запахе сосен и опадающих листьев, в боли от осознания того, что очень скоро станет слишком холодно, обледенело, заснежено для езды на мотоцикле, и тебе придётся ждать месяцы, чтобы снова испытать это чувство.

Когда я встретил Натали, она сказала, что ненавидит мотоциклы. Тогда, в свои четырнадцать лет, я думал, что она великолепна, но она никогда не будет той девушкой, которая мне нужна. Как я мог быть с девушкой, которая ненавидела то, что я любил больше всего на свете? В тот момент я был полон решимости забыть о ней, хотя, когда я впервые увидел её, идущую по кампусу подготовительной Академии Блэкмур, с черными волосами, блестящими на солнце, как вороново крыло, я почувствовал мгновенное, отчаянное желание, которое, кажется, свойственно только подросткам, потребность в чем-то, чего я хотел. Я ещё не понимал этого до конца, но знал, что это было бы для меня важнее всего на свете, если бы только я смог заполучить это в свои руки.

Она.

Я не мог забыть о ней, как бы ни старался. Я старался избегать её, но она, казалось, всегда была рядом, сверкала серыми глазами, бросала на меня взгляды, стоя со своими друзьями, и тогда я понял, что она тоже меня заметила.

Наши отношения развивались урывками. Я, как и многие мальчики моего возраста, был склонен приставать к девушкам, которые мне нравились, со временем это не сильно поменялось, но Натали умела отплатить тем же. В ней горел огонь, которого я никогда не видел ни в одной другой девушке. Это заставило меня захотеть её больше всего на свете, может быть, даже больше мотоцикла, на который я копил деньги.

Мой отец был категорически против того, чтобы у меня был такой вид транспорта. Он сказал, что это для людей низшего класса, для байкеров, которые работали на нас, и, конечно, не для меня, сына одной из семей-основателей.

— Остальные и так смотрят на Кингов свысока, как на последнюю из семей, — повторял он мне снова и снова. — Чем больше ты общаешься с теми, кто не принадлежит к нашему классу, тем хуже для тебя.

Тем меньше вероятность, что ты займёшь место наследника, вот что он имел в виду. С тех пор как я стал достаточно взрослым, чтобы понимать, что либо я, либо один из двух моих друзей, практически братьев, будут управлять этим городом, в котором я вырос, мне внушали, что я должен быть надеждой семьи Кинг, тем, кто сделает то, что может сделать только один из них. Кинги никогда ничего не делали за всю историю города, не захватывали власть.

Я всю свою жизнь знал, что отсюда никуда не денешься, и меня это глубоко возмущало. Мне казалось, что нет смысла иметь собственные мечты или цели, когда я никогда не смогу выбрать, где мне жить, никогда не выберу свой собственный путь, никогда не буду делать ничего, кроме того, для чего, как мне сказали, я был рождён, нравится мне это или нет.

Это негодование, смешанное с подростковым бунтом, просто подтолкнуло меня проводить больше времени с «Сынами дьявола». Когда мне исполнилось шестнадцать, я твёрдо решил обзавестись собственным мотоциклом. Поскольку мой отец не был склонен покупать мне его, я начал подрабатывать на подпольных боях: драить раздевалки и туалеты и выполнять любую случайную работу, которая требовалась организаторам. Я знал, что как только я стану достаточно взрослым — мне сказали, что в шестнадцать, в этом возрасте я смогу получить права и мотоцикл, я тоже буду драться. Это подтолкнуло меня к тому, чтобы заниматься спортом, тренироваться и делать то, что в конечном итоге сформировало из меня взрослого человека, которым я стал.

И Натали была рядом во время всего этого. К тому времени, когда нам исполнилось пятнадцать, она проводила со мной больше времени, чем со своими друзьями, но мы всё ещё не целовались. Она наполняла каждый мой сон, каждое мучительное мгновение, которое я проводил в постели и в душе, держа руку на своём члене, я думал о ней, но ещё не набрался смелости прижать её к стене спортзала или к шкафчикам в перерывах между занятиями и получить поцелуй, которого я так отчаянно желал.

Но всё изменилось, когда мне исполнилось шестнадцать.

Утром в день своего рождения я прогулял школу. Я пропустил и вкусный завтрак, который приготовил для меня повар, ускользнув от родителей в столовую, чтобы прихватить с кухни маффин и отправиться в ту часть города, где находился клуб «Сынов дьявола» и где я смог бы купить мотоцикл, на который копил. Копил два года.

Сразу после этого я поехал на нём в школу, как раз вовремя, чтобы увидеть Натали в перерыве между уроками. Она бросила один взгляд на меня и мотоцикл, и на её лице появилась ослепительная улыбка, когда она направилась ко мне.

— Прокатишь меня, именинник?

Я никогда не забуду эти слова. Я повёз её в своё любимое место, на маленькую травянистую полянку на скалах на окраине города. Там, под ярким осенним солнцем, я впервые поцеловал Натали Браунинг — мой первый поцелуй и её первый поцелуй. Мы целовались, казалось, целую вечность, медленно и неловко, быстро и неуклюже, повсюду были руки и губы.

— Я думал, ты ненавидишь мотоциклы, — сказал я, когда мы остановились, чтобы подышать свежим воздухом. — Ты сказала мне это при нашей первой встрече, когда я тусовался с детьми байкеров.

— Я уверена, что всё ещё не ненавижу, — сказала она со смехом, отбрасывая свои блестящие волосы за плечо. — Но я люблю тебя, Джексон Кинг.

А потом мы снова целовались, неистово и отчаянно, пока Натали не перевернула меня на спину в траве и не оседлала мои бёдра, смеясь от удовольствия, глядя на моё раскрасневшееся лицо и полные вожделения глаза.

— Прокатишь меня, именинник?

Вот так на свой шестнадцатый день рождения я получил мотоцикл, первый поцелуй, девушку и потерял девственность — всё в один и тот же день.

Но именно такой была Натали. Когда она решала, что чего-то хочет, она добивалась этого. Когда она любила, она любила сильно. И она ничего не боялась.

Даже того, чего вероятно стоило.

До Натали всё моё время было посвящено Кейду и Дину, моим лучшим друзьям, которые оба были на год младше меня. Это не имело значения, мы росли, по сути, как братья, и год ничего не значил, особенно когда ко мне, как к Кингу, всё равно относились как к помощнику. Но с Натали я был на равных. Я был её партнёром, любовником и лучшим другом, и всё исчезало, кроме неё и меня. Наш мир сузился до того клочка травы на утёсе, куда мы ходили после свиданий, чтобы раствориться друг в друге, ночь за ночью. Это было прекрасно. Это было всё, что я хотел — она была всем, чего я хотел.

Пока моя семья не узнала о нас.

Никто не говорил мне, почему она мне не подходит, только то, что мне не разрешалось с ней встречаться, и что она не подходила для сына одной из семей, для наследника, но никто не мог объяснить почему. И, как и следовало ожидать, ни я, ни Натали не понимали почему.

И никто из нас не был готов долго держать наши отношения в секрете.

— Я хочу убраться к чёртовой матери из этого города, — сказала она однажды ночью, когда мы, задыхаясь, лежали на траве, сплетая пальцы глядя на звёзды. — Я знаю, что ты тоже этого хочешь, Джексон.

— Я хочу. Но моя семья никогда не отпустит меня. Они даже не хотят, чтобы мы были вместе.

— Да пошли они к чёрту, — яростно сказала она, поворачиваясь ко мне. — Давай просто сбежим. Они не смогут нас остановить. Они не будут. Мы убежим так далеко, как только сможем.

— Когда нам исполнится восемнадцать? — Я нахмурился, глядя на неё.

— Нет, скоро. Как только сможем. Пока не случилось что-то, что разлучит нас.

Натали не могла знать, что произойдёт. Но у неё словно сработало шестое чувство, какой-то инстинкт, который заставил её с ужасом подумать, что рано или поздно нам придётся расстаться. Мы разработали план, не очень хороший, но план, который должен был осуществиться в течение недели, уехать в штат, где нам разрешат вступать в брак без разрешения родителей, или мы просто будем прятаться, пока нам не исполнится восемнадцать, и сможем жениться, где захотим. Я взял свои сбережения, оставшиеся от заработка, и на небольшую сумму купил ей самое крошечное колечко, которое я когда-либо видел, серебряное обручальное кольцо с таким маленьким бриллиантом, что она едва могла его разглядеть, но она плакала, когда я дарил его ей в ночь перед нашим отъездом.

Меня не волновали деньги, которые я оставлял после себя. Меня не волновали красивые вещи, стиль жизни или вечеринки. Меня не волновало шикарное высшее образование, которого у меня никогда не будет. Всё, что мне было нужно, — это Натали и мой мотоцикл, и эти две вещи принадлежали мне безоговорочно.

Пока её не забрали у меня в одно мгновение.

Я увидел её фигуру, идущую ко мне через улицу, её руку, поднятую в знак приветствия. Грохот машины, сбившей её, — звук, который, как я только позже понял, не сопровождался визгом тормозов, который мог бы раздаться, если бы кто-то пытался остановиться, чтобы избежать столкновения с ней.

Крик Натали, звук, который я никогда не забуду.

Машина с визгом унеслась прочь, а её тело осталось лежать посреди дороги.

У неё на губах кровь.

Кровь на асфальте.

Ощущение, что моя грудь разрывается на части, словно я умираю, ничего подобного я раньше не испытывал.

Ночь, которая сделала меня тем, кто я есть сегодня.

Мои глаза распахиваются, когда я вырываюсь из кошмара, но я не двигаюсь. Много лет назад я, возможно, сел бы прямо, задыхаясь и обливаясь потом, но не сейчас. Я переживал это слишком часто, до такой степени, что теперь иногда понимаю, что сплю ещё до того, как просыпаюсь. Но это не помогает, потому что всё, что было в кошмаре, происходило на самом деле. Я просто переживаю это снова и снова.

Обычно кошмар заканчивается тем, что я держу Натали на руках посреди улицы, кричу, плачу, умоляю её очнуться, хотя ясно, что она мертва, что у неё проломлен череп, и никто не может потерять столько крови и остаться в живых. Это никогда не включает в себя всё, что было потом: месяцы, когда я не мог ходить в школу, из-за чего меня задержали на год, попытку самоубийства, дни, когда я думал, что не смогу жить дальше. То, как я постепенно замыкался в себе, превращаясь в оболочку самого себя, полный ненависти и злости на всех окружающих. Я винил себя, хотя и не мог до конца сформулировать, почему, и перестал встречаться с «Сынами». Единственное место, где я когда-либо видел кого-либо из них, были бои, но я перестал узнавать их, перестал делать что-либо, кроме как нападать на них всеми возможными способами.

Мне стало всё равно. Я бы не ушёл, но и не стал играть в их игры больше, чем нужно. Когда умерла Натали, я тоже.

Но сегодня ночью кошмар продолжался. Я снова оказался на той улице, пустой и тёмной, если не считать полной луны, висящей над головой, и стоял посреди неё, не имея ни малейшего представления о том, как я здесь оказался и почему.

Пока я не увидел её.

Я знал, что этого не может быть наяву, даже во сне. Я понял это, когда увидел, что волосы у неё на висках слиплись от крови, а не развеваются на ветру вокруг лица, что её челюсть слегка перекошена, а не изящна и совершенна. Я знал, что вижу Натали, но Натали после аварии, а не ту Натали, которую я любил.

Не мою Натали.

Но это не помешало ночному кошмару продолжаться, заставив меня застыть на месте, когда она направилась ко мне по улице, когда она взяла моё лицо в свои ладони, приблизила свои разбитые губы к моим, пока я не почувствовал вкус её крови на своих губах, когда она умоляла меня глухим, отдающимся эхом голосом…

— Спаси меня, Джексон. Спаси меня.

— Забери меня отсюда.

— Спаси меня.

— Не позволяй им больше причинять мне боль.

Где-то на этих словах её голос слился с голосом Афины, а затем Афина оказалась у меня за спиной, её руки легли мне на талию, её изуродованное обнажённое тело прижалось ко мне, и всё, что я мог чувствовать, — это запах и вкус крови, крови женщин, которых я любил, женщин, которых я подвёл.

Пока я не проснулся в своей постели с учащённым пульсом и сухостью в горле.

И сейчас лёжа в темноте, я понимаю, что сегодня ночью мне больше не удастся заснуть. Я также знаю, что Кейд и Дин присматривают за Афиной, и им на самом деле не нужно, чтобы я дежурил по смене, присматривая за ней. На самом деле, наверное, будет лучше, если я этого не сделаю.

Поэтому вместо этого я одеваюсь в темноте и выскальзываю в коридор.

Искушение проведать её очень велико. Я знаю, что найду её в постели, она спит, залечивая свои раны, давая своему телу время отдохнуть, залечиться и срастись заново. Мы до сих пор не знаем в полной мере, что эти животные сделали с ней, но, судя по тому, что мы смыли с её кожи, я могу представить, глядя на порезы, синяки и увечья, которые они оставили.

И как только я узнаю, кто они, они все сдохнут.

Однако я не захожу в её комнату. Я борюсь с искушением, потому что знаю, что моё пребывание там с ней, вообще рядом с ней не пойдёт на пользу никому из нас. Всё, что я могу сделать, — это причинить ей боль. И не так, как Дин и Кейд, а в более глубоком и постоянном смысле. Всё, что я могу сделать, это навредить ей, если я каким-то образом не смогу понять, как сделать то, чего я не смог сделать для Натали, а именно вытащить Афину отсюда.

Но я не могу.

И я даже не знаю, хочу ли я этого ещё. Что-то во мне разбилось вдребезги, когда она трахнулась с Кейдом на той вечеринке. И я не знаю, смогу ли я когда-нибудь восстановить это, даже если бы захотел.

Так что да. Для нас обоих будет лучше, если я не пойду туда.

Вместо этого я иду туда, где припаркован мой мотоцикл, включаю передачу, вдыхая холодный осенний аромат, включаю фары и выезжаю из дома Блэкмур. Как всегда, я ограничен пределами города, но я всё равно могу прокатиться.

Я всё ещё могу притвориться на пару часов, что это не так.

Лунные ночи всегда были моими любимыми. Но сегодня я рад, что луна скрылась за облаками. Рад, что темно, так что я могу попытаться забыть тот же лунный свет, падающий на лица двух женщин, которых я любил, и двух женщин, которых я потерял.

Потому что, нравится мне это или нет, Натали ушла навсегда.

А Афина никогда по-настоящему не была моей.

АФИНА

Боль, с которой я просыпаюсь на следующее утро после похищения, настолько сильная, что я почти жалею, что вообще открыла глаза. Сложно определить, откуда исходит боль, потому что она охватывает всё моё тело. Это жгучая, ноющая, пульсирующая боль, которая проникает в каждый нерв, и мне хочется снова потерять сознание, чтобы она исчезла. Во рту пересохло, и я чувствую себя так, будто несколько дней не пила воду, кто знает, возможно, так оно и было. Я не представляю, сколько времени проспала.

Меня забавляет, что я рада хотя бы оказаться в этой комнате, которая когда-то была для меня самым страшным местом на свете. Я до сих пор ясно помню, как проснулась здесь в своё первое утро в доме Блэкмур. Мой разум был ещё более затуманен, чем сейчас, а пробелы в памяти больше, и я задаюсь вопросом, что же произошло, что привело меня в эту кровать, в эту комнату, в этот дом.

Всё, что происходило после, казалось мне безумным лихорадочным сном. Однако то, что случилось со мной после того, как меня вытащили из лабиринта, было совершенно ужасающе реальным.

Я хотела бы вспомнить их лица, но не могу. Девушку, которая преследовала меня, я помню хорошо, я видела её лицо слишком много раз, чтобы забыть его. Но лица парней словно растворились в тумане, и всё, что я могу вспомнить, — это лишь ощущения.

Я бы хотела забыть об этом.

Слёзы наворачиваются на глаза, я сжимаю кулаки, вцепляюсь в простыни и крепко зажмуриваю глаза. Я пытаюсь отогнать волну воспоминаний, всё те ужасные вещи, которые они делали со мной в ту ночь, которая, кажется, длилась целую вечность. Но я не могу.

Я не могу забыть.

Всё, что я могу сделать, это закричать.

И я это делаю.

Это необычное чувство — позволять себе кричать там, где обычно нельзя. Я знаю, что не должна делать этого ни здесь, ни где-либо ещё, разве что с приглушённым криком, чтобы никого не разбудить и не напугать. Но я не могу сдержать себя. Я не могу остановить боль в своём теле, не могу ничего поделать с этой ужасной болью, которая заставляет меня желать лишь раствориться здесь и сейчас. Однако я могу облегчить другую боль.

Боль, которая почему-то кажется даже сильнее физической.

Но как только я начинаю кричать, кажется, что я не могу остановиться. Первый прерывистый крик превращается в рыдания, сотрясающие всё моё тело, в низкие стоны, больше похожие на стоны загнанного животного, чем на человеческие. И тут дверь в мою спальню распахивается, и в комнату одновременно врываются Дин и Кейд, их лица бледны и осунувшиеся.

Я прижимаю руку ко рту, всё ещё дрожа. Но их выражения лиц на мгновение останавливают меня, потому что я никогда не видела, чтобы кто-то из них выглядел так.

По крайней мере, из-за меня.

Они оба кажутся испуганными. Дин нервно оглядывает комнату, как будто ожидает увидеть кого-то ещё, кто нападает на меня. Кейд направляется прямо ко мне, на его лице застыла суровая маска, словно он видит что-то иное, а не меня, дрожащую и плачущую в кровати.

Он садится на край кровати и берет меня за руки. Я пытаюсь отстраниться, но он не позволяет мне этого сделать, крепко сжимая мои маленькие ладони в своих больших, шершавых руках, пока я не перевожу взгляд на него.

— Всё в порядке, малышка Сейнт, — шепчет он. — Ты здесь, в своей постели. Мы здесь, и мы никому не позволим причинить тебе боль. Они больше не доберутся до тебя.

Я облизываю пересохшие губы и сразу же жалею об этом, когда слёзы боли наворачиваются на глаза, когда я провожу языком по ранимым местам. Я хочу продолжать плакать, но не могу дышать. Внезапно, к моему удивлению, руки Кейда обхватывают меня, поднимая с кровати. И хотя каждая мышца, кость и нерв в моём теле протестуют против того, чтобы он двигал меня, мне всё равно.

Потому что это то, что мне нужно прямо сейчас. И каким-то образом он понял.

Дин не удерживает меня, и это совсем не удивительно. Удивительно то, что краем глаза я вижу, как он забирается на кровать. Мгновение спустя я чувствую его руку на своей спине, он гладит меня маленькими круговыми движениями, а я хватаю ртом воздух и всхлипываю между вдохами. Я не знаю, как долго это продолжается. Возможно, слишком долго, но Кейд не отпускает меня. Он просто обнимает меня, продолжая утешать, пока я не чувствую, что мне становиться легче. И тогда я обмякаю в его объятиях, прижимаясь щекой к его плечу.

Никогда бы не подумала, что кто-то из них окажется рядом со мной в тот момент, когда я больше всего в этом нуждаюсь.

Также я замечаю, что Джексона здесь нет.

— Как ты себя чувствуешь? — Наконец спрашивает Дин, когда я перестаю плакать. Он отодвигает несколько подушек позади меня, чтобы я могла откинуться назад, и это ещё один странно приятный жест, от которого у меня сжимается грудь. Я с трудом сглатываю, подавляя стон боли, и откидываюсь на подушки.

— Не очень хорошо, — признаю я. — Не думаю, что есть хоть одна часть меня, которая не болит.

— Ты что-нибудь помнишь? — Хмурится Кейд. — Всё, что ты сможешь вспомнить, поможет нам, Афина. Мы хотим их найти.

Я на мгновение закрываю глаза. Несмотря на все мои мысли о мести, я не хочу возвращаться в прошлое. Я не хочу видеть лица тех, кто издевался над моим телом в течение нескольких часов. Достаточно того, что я так ясно вижу девушку. Но даже если бы я захотела, я не могу.

— На самом деле, я помню только девушку, — наконец говорю я. — И то не очень чётко. У неё были чёрные волосы и зелёные глаза. Мне кажется, я заметила что-то ещё, но это было расплывчато. Всё, что я могу вспомнить, это «звезду»? Но это не имеет смысла.

— Может быть, это что-то вроде родинки или татуировки? — Спрашивает Дин, поджимая губы. — Что значит «звезда»?

Я отрицательно качаю головой.

— Я не знаю. Они дождались, пока подействует наркотик, который был в моём напитке, прежде чем пришли за мной. Так что всю ночь всё было как в тумане. Я понимала, что происходит, но видела плохо и не могла пошевелиться.

— Кто дал тебе напиток? — В голосе Кейда слышатся жёсткие, опасные нотки.

— У него были каштановые волосы, джинсы и кожаная куртка. — Я с несчастным видом смотрю на Кейда. — Я знаю, на вечеринке могло быть много парней, подходящих под это описание.

— И ты его выпила? — В голосе Дина звучит гнев. — Ты взяла напиток у незнакомца и выпила?

— Дин, не сейчас, — Кейд искоса смотрит на него. — Мы не можем изменить то, что произошло. Это не её вина. Вини придурка, который накачал её наркотиками.

Кейд Сент-Винсент, который пытается не обвинять жертву. Кто бы мог подумать? Часть меня думает, что я умерла и проснулась в альтернативной реальности. Как будто у меня на кровати сидят хорошие двойники Кейда и Дина, двойники, которых я никогда раньше не видела. Мне приходится напоминать себе, что это, вероятно, временно, что как только мои раны заживут и синяки исчезнут, они снова будут мучить меня, готовые оставить новые отметины на моей коже.

Отметины, которые вам доставляют удовольствие, независимо от того, насколько сильно вы хотите притвориться, что это не так.

Но сейчас я не могу думать об этом.

— Прости, я больше ничего не помню, — шепчу я. — Они закинули меня в грузовик, и я помню, что дороги были неровными. Там был домик. Это всё, что я могу вспомнить. Я то приходила в себя, то теряла сознание, и иногда я даже не уверена, было ли это на самом деле или это просто моё воображение. Они снова накачали меня наркотиками в разгар того, что они со мной делали, я это помню.

— Мужчины прикасались к тебе? — Выражение лица Дина становится жёстче. — Они...

— Да. — Я не могу заставить себя произнести это вслух, объяснить, что они сделали, но я понимаю, что имеет в виду Дин. — Да. Больше одного. Я не знаю, сколько. Может быть, три или четыре, и не один раз. Девушка… она удерживала меня. Но я не помню их лиц.

Я с трудом сглатываю, на глаза снова наворачиваются слёзы.

— Тсс, — говорит Кейд, качая головой. — Мы поговорим об этом позже. Тебе нужно отдохнуть и подлечиться. Не дави на себя.

Я просто киваю, потому что слишком устала, чтобы делать что-то ещё.

— Отдыхай и восстанавливай силы.

Однако это проще сказать, чем сделать.

МЕСЯЦ СПУСТЯ

В детстве октябрь всегда был моим любимым месяцем. Моя мама с огромным энтузиазмом готовилась к Хэллоуину, создавая для меня костюмы, которые я выбирала. Она водила меня от дома к дому, собирая сладости, и помогала разобраться с ними, когда мы возвращались домой. Мы доставали как приятные вещи, такие как зубная паста и дезинфицирующее средство для рук, которые выдавали в самых необычных домах, так и не очень хорошие конфеты, такие как клубничные с жидкой начинкой. Но в итоге всё это превращалось в идеальную стопку конфет, которые я могла грызть целыми днями.

Хэллоуин казался мне волшебной ночью, когда каждый мог ненадолго стать кем-то другим. Хотя в детстве я была вполне довольна своей жизнью, мне нравилось представлять, что я не слышу, как мои родители беспокоятся о счетах или о том, что им приходится есть курицу с рисом уже пятый вечер подряд.

Конечно, это ирония, но сейчас я бы отдала всё, чтобы вернуться к тому времени, когда у меня были просроченные счета за электричество, курица и рис. Даже уверенность, которую, как мне казалось, я приобрела благодаря своему опыту питомца, исчезла, и я больше не чувствую себя в безопасности.

Уже несколько недель я не ощущаю себя в безопасности, и всё это время, пока я отдыхала, восстанавливалась и выздоравливала, в моей голове была только одна мысль: «Я должна вернуться в спортзал, чтобы тренироваться и стать сильнее. Тогда это больше не повторится. Я должна выяснить, кто это сделал, чтобы отомстить. И вдобавок ко всему? Я должна выиграть эту чёртову игру, чтобы никто больше не мог претендовать на меня как на собственность».

Хотя, честно говоря, за последний месяц никто не прикоснулся ко мне. Даже когда стало очевидно, что я начинаю чувствовать себя лучше, ни Кейд, ни Дин не попытались ни прикоснуться ко мне, ни наказать меня, ни получить от меня какие-либо сексуальные услуги. Они были совершенно равнодушны, что поразительно, как и то, как они успокаивали меня в то первое утро, когда я проснулась после нападения.

Они позволили моему разуму и эмоциям исцелиться или, по крайней мере, начать исцеляться, вместе с моим телом. И хотя я полагаю, что это минимум, который должен делать любой мужчина, когда его девушка (или питомец, или игрушка для секса) переживает то же, что и я, это всё равно было неожиданностью после всего, через что они заставили меня пройти.

И это тоже сбивает меня с толку. У меня было не так много времени, чтобы разобраться в чувствах, которые я испытываю к Кейду и Дину, не говоря уже о Джексоне. Однако их бережное отношение ко мне в течение последнего месяца только усложняет отрицание того, что они есть.

Тем не менее, я собираюсь столкнуться лицом к лицу со своими чувствами к Джексону.

За последний месяц он стал на удивление незаметен, и какая-то часть меня, та часть, которую я не хочу слишком пристально рассматривать, глубоко задета его поведением. Он ни разу не зашёл в мою комнату, чтобы узнать, как я себя чувствую. Он лишь мельком заговаривал со мной, проходя по коридору, а когда я наконец почувствовала себя достаточно хорошо, чтобы снова поесть в столовой за последние две недели, он избегал встречаться со мной взглядом. Короче говоря, он делал всё возможное, чтобы полностью игнорировать меня, и хотя я не могу притворяться, что не подозреваю о причине этого... это... это больно.

Я знаю, что ему было больно видеть меня с Кейдом. Но, конечно, он понимал, почему это так? Он ведь осознавал, что это была его собственная вина в том, что это произошло. Если бы он просто сказал «да», когда я пришла к нему в ту ночь, когда решила расстаться с невинностью, всё могло бы сложиться иначе. Я не держу на него зла, по крайней мере, не так сильно, как он, кажется, злится на меня. Так почему же он ведёт себя так, будто я ему изменила?

Я никогда не принадлежала ему, но я хотела быть с ним. А он всё испортил.

Поэтому я не просто с нетерпением жду возвращения в спортзал. Я предвкушаю возможность выплеснуть всё своё разочарование на Джексона в ринге.

Когда я захожу в зал, его ещё нет. Я сразу же приступаю к работе с гантелями, и это меня расстраивает, потому что я не могу поднять даже близко то, что раньше. Я понимаю, что на ринге я тоже буду не в лучшей форме, и надеюсь, что недовольство Джексона мной означает, что он не будет сдерживать свои удары. Я не хочу, чтобы он был снисходителен ко мне. Я жажду разрядки.

Это что-то новое. За последние месяцы, проведённые в доме Блэкмур, я узнала о себе то, о чём раньше даже не подозревала. Я поняла, что мне нравятся наказания и дисциплина, даже когда я пыталась притвориться, что это не так. Я осознала, что во время секса мне хочется всего, чего только можно, и я говорю и делаю вещи, о которых раньше и помыслить не могла. И теперь, когда целый месяц никто не прикасался ко мне?

Я жажду совершенно другого освобождения.

Я понимаю, что многие женщины после того, через что мне пришлось пройти, не стали бы искать наказания или даже секса. Но я хочу этого больше, чем когда-либо. Я мечтаю о том, чтобы заменить все эти ужасные воспоминания, всю боль, нежелательные прикосновения и нежелательную плоть телами, которые мне нравится. Я жажду рук, ртов и членов, которые я хочу, даже если раньше сопротивлялась этому.

Мне хочется, чтобы Дин и Кейд стёрли все эти плохие воспоминания, оскорбления, которые всё ещё остаются на моей коже и в моих ночных кошмарах, как неприятный запах. Я жажду вспомнить, каково это — заниматься сексом с теми, с кем это действительно приятно.

Поведение Дина и Кейда в последние недели заставило меня задуматься, хочу ли я вообще покидать Блэкмур. Сейчас я хочу этого, но, если бы мы могли найти того, кто меня похитил, положить конец этой глупой игре и построить более равноправные отношения? Возможно, это заставило бы меня остаться здесь и посмотреть, к чему всё может привести.

Однако здесь слишком много «если». Сейчас мне кажется, что я едва ли смогу прожить ещё один день.

Завтра мне предстоит вернуться к учёбе. Одно из преимуществ того, что я являюсь личной игрушкой потенциальных наследников Блэкмура, заключается в том, что даже после месяца, проведённого в постели, мои оценки остались на прежнем уровне.

На прошлой неделе я занималась доработкой домашнего задания. Однако никто не ожидал, что я всё исправлю, и, как ни странно, у меня по-прежнему одни пятёрки по всем предметам.

Из-за этого я чувствую себя ужасно виноватой. В конце концов, у других студентов нет возможности взять месячный отпуск, чтобы восстановиться после болезни, и сохранить свои оценки на прежнем уровне. Поэтому я стараюсь изо всех сил, чтобы закончить любую работу, с которой могу справиться, и сдать эссе, математические задачи и так далее. Это стало хорошим отвлекающим манёвром, особенно потому, что, несмотря на все настойчивые заявления моего консультанта о том, что мне на самом деле не нужна моя степень, я хочу её получить. Если я уйду из Блэкмура, если у меня не будет будущего здесь, с Кейдом и Дином, если я не стану их питомцем, тогда мне придётся полагаться на что-то другое.

Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох. Прошедший месяц стал для меня настоящим испытанием, но я полна решимости не дать этому сломить меня. Возвращение в спортзал — это первый шаг к нормальной жизни, и это замечательно. На самом деле, это настолько приятно, что я не могу удержаться от того, чтобы не проигнорировать инструкции, которые ребята дали мне перед отъездом — ограничить нагрузку до пятнадцати фунтов и меньше. Джексон ещё не приехал, и я сомневаюсь, что он будет на меня жаловаться.

Кажется, его не особо заботит всё, что я делаю в эти дни.

Ритм тренировки и знакомое напряжение мышц уносят меня в мир, который принадлежит только мне. Я настолько погружаюсь в себя, что не замечаю, как ко мне сзади приближаются две пары ног, пока глубокий голос Кейда не возвращает меня к реальности.

— Эти гири кажутся тяжелее, чем тебе разрешено, малышка, — говорит он, и, несмотря на раздражение в его тоне, я улавливаю лёгкую нотку веселья, что становится для меня неожиданностью. — Ты скучаешь по наказанию? Потому что, мне кажется, сейчас ты сама напрашиваешься на него.

Когда я поднимаю руки и ноги, моё тело охватывает дрожь, от макушки до кончиков пальцев. Не думаю, что я намеренно брала слишком тяжёлые гири, надеясь быть пойманной, но я не могу быть уверена. Возможно, я надеялась, что кто-то из них заметит меня и даст мне то, чего, несмотря на мои желания, жаждет моё тело.

Иногда мне кажется, что я слишком сильно полюбила свою жизнь в плену.

— Прости, — говорю я, садясь и поворачиваясь. Кротость в моём голосе удивляет даже меня. Кейда это тоже удивляет, я вижу это по тому, как его бровь приподнимается. С другой стороны, Джексон, стоящий рядом с ним, не выражает никаких эмоций. Я не могу прочитать его лицо, и по какой-то причине это меня злит.

— Мне не следовало этого делать, — продолжаю я, слегка понизив голос и глядя на Кейда из-под опущенных ресниц. — Это было очень нехорошо с моей стороны. — Боже мой, что я делаю? Я никогда раньше так не разговаривала, но мне это так приятно. Я всегда сопротивлялась этому удовольствию до тех пор, пока не могла больше терпеть, брыкалась, кричала и сопротивлялась им на каждом шагу, но почему-то сейчас мне кажется, что участвовать в этом становится ещё приятнее. Это не похоже на наказание, это похоже на игру.

К настоящему времени я уже многое знаю об играх. Но мне кажется, что в эту игру я бы действительно хотела сыграть.

Моё сердце замирает в груди, и я чувствую тёплое покалывание между ног, которое я так хорошо знаю.

— Я думаю полным наказанием придётся подождать, пока мы не вернёмся домой, — сухо говорит Кейд, уголки его рта подёргиваются. — Но сейчас... — Он замолкает. — Ты можешь наклониться?

— Думаю, да, — тихо отвечаю я.

— Тогда встань, повернись кругом и положи ладони на скамью, — говорит Кейд неожиданно низким и мрачным голосом.

— К чёрту все это, — огрызается Джексон. — Я буду на ринге, если кто-нибудь из вас планирует использовать спортзал по назначению.

Выражение лица Кейда становится серьёзным, и на мгновение мне кажется, что он собирается остановить Джексона и попросить его не уходить. Возможно, он даже заставит его посмотреть, что меня бы совсем не удивило. Но вместо этого он просто пожимает плечами.

— Если хочешь пропустить, то пожалуйста, — говорит он, даже не глядя в сторону Джексона. Вместо этого он внимательно смотрит на меня, и я замечаю в его взгляде тепло — результат месяца воздержания, насколько я знаю.

На самом деле я не знаю, верны ли мне парни. Но что-то в глубине души подсказывает мне, что это так, что они не хотят никого другого. Я не могу быть уверена, но что-то в интенсивности каждой нашей встречи заставляет меня думать, что ни Дин, ни Кейд ни с кем другим не встречаются. Что я подхожу им, несмотря на то, как сильно им, вероятно, хотелось бы, чтобы я думала иначе.

Эта мысль делает меня счастливее, чем, вероятно, следовало бы.

Я встаю, поворачиваюсь и опираюсь руками на скамью. Моё сердце бешено колотится в груди, и всё, о чем я могу думать, это о том, что Кейд спросил, могу ли я это принять. Возможно, он меняется. Они меняются. Всё могло бы быть по-другому.

Может быть.

Моя грудь сжимается от звука удаляющихся шагов Джексона, тяжёлых и сердитых. Однако любая вспышка боли, которую я чувствую, немедленно прерывается ощущением руки Кейда на моей заднице. Он очерчивает круги по плотному материалу моих тренировочных штанов.

— Я скучал по этой заднице, — его голос становится более глубоким, с резкими нотками. Я знаю, как он звучит сейчас, когда возбуждён, по тому, как его голос становится глубже, а член твёрже от вожделения. — Мне не хватало возможности отшлёпать тебя, когда ты плохо себя ведёшь, малышка Сейнт. — Его ладонь на секунду замирает, а затем опускается на мою ягодицу с такой силой, что у меня перехватывает дыхание.

Но не так сильно, как раньше. Я могу сказать, что он старается быть осторожным со мной, и это даже немного мило. Однако я также жажду большего, и я выгибаю спину, прижимаясь к ладони Кейда, когда она второй раз опускается на мою задницу.

— Я скучаю по этому занятию, — рычит он, снова шлёпая меня. Я чувствую, как моя кожа краснеет под тканью, а между ног разгорается жар, пропитывая мои трусики влагой. Я радуюсь, что сегодня надела черные тренировочные брюки, и Кейд ни за что не увидит, насколько я возбуждена.

Затем он просовывает руку мне между ног, обхватывает меня, и я сдерживаю стон под давлением его руки.

— Я скучаю по тому, как трахал эту киску. Скучаешь ли ты по этому, малышка? Скучаешь ли ты по моему твёрдому члену в твоей маленькой, узкой киске?

О боже. На мгновение я замолкаю, хотя моё прерывистое дыхание, полное желания, должно быть красноречивым ответом. Однако Кейду этого будет недостаточно. Он, вероятно, захочет, чтобы я сама ему всё рассказала.

Его рука снова опускается на мою ягодицу, на этот раз сильнее, и я вздрагиваю.

— Хорошие девочки слушаются своих хозяев, — говорит он низким, хрипловатым голосом. — Тебе нужен урок о том, кто твой хозяин, Афина?

Я не могу удержаться. Я оборачиваюсь через плечо и встречаюсь с его глазами цвета морской волны.

— Честно говоря, — говорю я с лёгкой иронией, — я уже не знаю, кто это — ты или Дин. Не думаю, что мы когда-либо это обсуждали.

В глазах Кейда загорается опасный огонёк, от которого по моей спине пробегают мурашки.

— Возможно, нам придётся во всём разобраться, — бормочет он, приближаясь ко мне сзади. Обе его руки опускаются на мою попку, сжимая и разжимая её, пока я не могу сдержать стон. — Или, может быть, мы просто решим разделить тебя. Тебе бы этого хотелось, малышка Сейнт? Чтобы ты принадлежала нам обоим? Чтобы мы оба могли наказывать тебя, трахать и брать, когда захотим?

Он придвигается ближе, пока его бедра не прижимаются к моей заднице, а его внушительная эрекция не упирается в мою ноющую киску. Он такой твёрдый, что я ощущаю его выпуклости даже сквозь слои ткани, и я снова издаю тихий всхлип, выгибаясь навстречу ему.

— Нет, — шепчу я, но вздох, который я издаю, когда Кейд снова прижимается ко мне, выдаёт мою ложь.

— Ты лжёшь, малышка, — произносит Кейд, протягивая руку и прижимая пальцы к ткани в том месте, где находится мой клитор, достаточно сильно, чтобы заставить меня извиваться в его объятиях. — Ты знаешь, что случается с плохими девочками, когда они лгут?

— Что? — Я снова смотрю на него, мои губы дрожат.

— Ммм, — рычит Кейд, отступая на шаг и снова сжимая мою задницу. — Ты узнаешь, когда мы вернёмся домой сегодня вечером. Но прежде всего, я думаю, ты слишком долго держала свой острый язык при себе. Пришло время тебе вспомнить, кому он принадлежит.

О боже! При мысли о том, как Кейд кружит вокруг меня, позволяя увидеть его плотные и твёрдые очертания в спортивных шортах, у меня между ног пульсирует возбуждение. Трудно продолжать притворяться, что я не хочу его, когда я становлюсь такой влажной от одной только мысли о том, как он вталкивает всю свою твёрдую плоть в моё горло, требуя, чтобы я пососала его.

— Ты хочешь этого, не так ли? — Усмехается Кейд, протягивая руку к поясу своих шорт. Его рука скользит внутрь, массируя член, а я остаюсь на месте, наблюдая за ним голодными глазами. Сейчас я даже не могу притворяться вызывающей. Я слишком возбуждена. Прошло слишком много времени, и я действительно хочу этого.

Но я заставлю его попотеть, если он захочет услышать это вслух.

— Я пытался удовлетворять себя, пока ты поправлялась, — говорит Кейд, медленно приспуская шорты, чтобы высвободить свой внушительный член. — Но это было совсем не то, малышка. Нигде я не ощущал такого блаженства, как в твоей киске, в твоей попке или даже в твоём ротике. Я уже несколько дней не прикасался к себе. Всё это время я хранил себя для тебя.

Его рука вновь скользит вниз, обхватывает яйца и опускает пояс, чтобы они тоже были на виду: тяжёлые и набухшие за его пульсирующим стволом.

— Они ужасно болят, Афина, и всё это из-за тебя. Так что открой рот, будь хорошей девочкой и прими мой член.

Я должна была бы сопротивляться. Я должна была хотя бы немного побороться с ним. Но я не хочу. В этот момент я мечтаю, чтобы Дин оказался позади меня, обхватил мои бедра и погрузил свой член в мою киску, пока я буду брать член Кейда в рот. Его пальцы будут сжимать мою горячую, ноющую задницу, которую он только что отшлёпал. Мой клитор пульсирует, а киска жаждет, чтобы её наполнили, и вместо того, чтобы противостоять Кейду, я просто открываю рот, глядя на него снизу вверх, когда он вставляет головку своего члена между моими губами.

— О, черт, — говорит Кейд, глядя на меня сверху вниз, и я замечаю удивление в его глазах. — Боже, ты действительно хотела этот грёбаный член, не так ли? — Он стонет, проникая в мой рот ещё на дюйм. Мой язык обводит кончик его члена, пробуя на вкус его каплющую сперму, в то время как его член раздвигает мои губы, скользя по языку к задней стенке горла. — Боже, малыша Сейнт, мне нравится, как ты мне отсасываешь.

Мне нравится доставлять тебе удовольствие. Я рада, что не могу произнести вслух то, о чём думаю. Сейчас я не в состоянии говорить об этом, потому что Кейд был бы в ярости, если бы я когда-либо сказала ему нечто подобное. Но в глубине души я не шучу, и это самое странное.

Я не сопротивлялась ему, потому что, как бы забавно ни было играть с ним в игры и получать за это наказание, я хотела этого. Я желала ощутить его вкус, почувствовать его у себя во рту, почти слишком большого для меня. Мне хотелось провести языком по его выпуклостям, облизать бархатистую головку и услышать его стоны, когда мои губы скользнут вниз, а мышцы моего горла сомкнутся вокруг него.

— О, черт, — стонет Кейд. — Я не выдержу, если ты будешь продолжать в том же духе. — Его рука нежно касается моих волос, лаская затылок, в то время как бёдра движутся вперёд-назад, входя и выходя из моего рта.

Он снова прижимается к моему горлу, его рука крепко сжимает мою голову, и удерживает меня там достаточно долго, чтобы я почувствовала лёгкое удушье. Затем, когда он снова позволяет мне подняться, я замечаю, как напрягаются мышцы его бёдер, и понимаю, что он близок к разрядке.

— Я не могу дождаться, когда трахну эту киску после того, как мы накажем тебя сегодня вечером, — рычит он. — Но сейчас я собираюсь наполнить твой рот тем, что приберегал для тебя. И ты проглотишь всё до капли, как хорошая девочка. — Он ухмыляется, глядя на меня сверху вниз, и снова погружает свой член в мой рот. Я стону рядом с ним, проводя языком под его кончиком так, как, я знаю, ему нравится. — Остальное твоё наказание заключается в том, что ты не можешь прикасаться к себе. Никакого оргазма, пока мы не решим подарить его тебе сегодня вечером. Понимаешь, малышка? — Говорит он, обхватывая рукой свой член, вынимая его из моего рта и касаясь моих губ.

Я киваю, затаив дыхание. Я знаю, как, должно быть, выгляжу: мои глаза полны слёз от глубокого минета, губы красные и влажные, и я уверена, что ему это нравится. Я вижу, как он твердеет, заметно пульсирует, его толстая головка почти фиолетовая, влажная от моего рта и его предварительной спермы. Его яйца напряжены и тяжелы, и он снова прижимается членом к моей нижней губе, напоминая мне, что я ещё не ответила ему.

— Да, сэр, — шепчу я, глядя на него широко раскрытыми глазами. — Никакого оргазма, пока вы мне его не подарите.

— Если мы дадим тебе один, — поправляет он, снова втискиваясь между моими губами. — Чёрт, я больше не могу ждать. Проглоти мой член, Афина, да, черт возьми, о боже, я сейчас кончу...

Первая струя его семени, коснувшаяся моего языка, была настолько густой, что я поняла: он не лгал, когда говорил, что не кончал уже несколько дней.

— Чёрт! — Прорычал он, погружаясь глубже в мой рот, его рука крепко сжала мои волосы. — Проглоти всю мою сперму, да, Афина, проглоти её всю, возьми всю порцию.

Его оргазм длился словно вечность. Струи спермы наполняли мой рот, стекали по горлу, и я была настолько влажной, что умирала от его прикосновений и жаждала собственного освобождения. Я всхлипывала от толщины его члена, а сперма заполняла мой рот, и я судорожно сглатывала её, чувствуя, как мощные бёдра Кейда изгибаются, а его рука крепко сжимает мой затылок, прижимая меня к своему члену, пока всё до последней капли не стекает мне в горло.

— Хорошая девочка, — говорит он, когда его член перестаёт пульсировать, и вынимает его из моего рта. — Вылижи его дочиста, о боже, да. Слижи всё это, — стонет Кейд, пока я провожу языком по его члену, дразня сверхчувствительный кончик, и впитываю последние капли его оргазма. — Хорошая малышка, — бормочет он, и я чувствую, как волна удовольствия разливается по мне, когда его рука нежно касается моих волос, поглаживая их, а не сжимая. — Мне нравится, как ты сосёшь мой член.

У меня снова возникает непреодолимое желание сказать ему, как сильно мне это нравится, как сильно я этого хотела, но я сдерживаюсь. Я не уверена, что в какой-то момент эти слова не будут использованы против меня. Я не хочу доставлять ему такое удовольствие, пока нет. Я хочу, чтобы всё изменилось. Но то, как он был нежен со мной, его похвала и ласковые прикосновения к моим волосам — всё это заставляет меня желать большего. Это ощущение приятно и кажется таким правильным.

— Иди, заканчивай свою тренировку с Джексоном, — говорит Кейд, снова надевая шорты. — Если сможешь, — добавляет он, ухмыляясь, когда я встаю, и его взгляд скользит вниз, к верхней части моих бёдер.

Я заливаюсь ярким румянцем. Я знаю, что он ни за что не увидит, насколько я мокрая, но от этого мне становится жарко, и я дрожу, немного смущаясь, что возбуждает меня ещё больше, чем прежде. Я хочу, чтобы он снова перегнул меня через скамейку и взял меня жёстко, но вместо этого он просто подмигивает мне и уходит.

Подмигивает мне.

Кейд Сент-Винсент подмигнул мне.

Я почти уверена, что сейчас живу в альтернативной реальности.

Меньше всего на свете я хочу столкнуться лицом к лицу с Джексоном после всего произошедшего. Но я также не собираюсь отступать и убегать, потому что я точно знаю, что он может подумать. Я не позволю ему думать, что у меня не хватает смелости завершить тренировку с ним только потому, что Кейд пришёл и прервал нас довольно... креативно.

Когда я подхожу ближе, он боксирует с тенью в центре ринга и сначала не замечает меня. Это даёт мне возможность просто посмотреть на него, хотя какая-то часть меня этого не хочет, и мне следовало бы знать, что лучше не мучить себя подобным образом.

Боже, он такой красивый! Высокий, стройный и мускулистый, его руки перекатываются, когда он двигается, а волосы собраны в узел на затылке, как будто он всегда так делает во время тренировок. Его серая рубашка без рукавов прилипла к телу от пота, бёдра под спортивными шортами напряжены, и я чувствую, как у меня пересыхает во рту, когда я смотрю на него.

Я замечаю гнев, который отражается на резких чертах его угловатого лица. Его глаза кажутся темнее обычного, и я понимаю, что он в ярости. Я испытываю одновременно жалость и злость к нему: злость, потому что я не сделала ничего плохого, чтобы он так со мной обращался. Я просто старалась изо всех сил заботиться о себе. И чувство вины, потому что я знаю: в глубине души он хочет меня, и я ему небезразлична. Он слишком часто видел меня с Дином и Кейдом, и это его расстраивает.

Когда я выхожу на ринг, и он замечает меня, в его взгляде нет теплоты.

— Готова к бою? — Спрашивает он, поднимая руки. Он не произносит этого вслух, но я могу прочитать по его лицу: «Давай покончим с этим».

Это вызывает боль, но вместо того, чтобы зацикливаться на ней, я позволяю ей стать источником силы. Я всё ещё чувствую её, и мои мышцы напрягаются с каждым движением, словно жалуясь на то, что после стольких лет я снова так много работаю. Однако я не сдаюсь. И Джексон не уступает мне ни на дюйм, что именно то, чего я хотела. Я желала найти кого-то, на ком могла бы выместить своё разочарование и злость, кого-то, кто не отступит, когда я подойду к нему, и Джексон даёт мне именно это.

Он даёт мне то, что мне нужно, несмотря ни на что. Интересно, осознаёт ли он это или просто позволяет своему гневу и разочарованию направлять его?

Мы кружимся вокруг друг друга, перехватывая друг друга за голову, проводя захваты и блокировки и нанося удары в разные места. Джексон продолжает наступать, пока не пытается ударить меня по ноге, и ему это удаётся, заставляя меня рухнуть на мат. Это, должно быть, переломный момент для моего организма. Когда я падаю на пол, весь воздух выходит из меня, и кажется, что все мышцы одновременно напрягаются. Я не могу дышать, не могу говорить, и на мгновение моё зрение затуманивается, а затем снова фокусируется на лице Джексона, нависшем над моим.

На мгновение я вижу на его лице неподдельный ужас.

— Н-Афина! — Кричит он, хватая меня за плечи, и от меня не ускользает тот факт, что на долю секунды он чуть не выкрикнул имя другой девушки. Я предполагаю, что это то же самое имя, которое он произнёс, когда я впервые опустилась на него.

Я никогда не переставала думать, кто она такая. Но в данный момент я могу думать только о том, как заставить своё тело разжаться, чтобы я могла двигаться.

— Ты в порядке? — Выражение его лица проясняется, снова становится нейтральным, но я всё ещё вижу проблеск беспокойства в его глазах. — Афина, ответь мне!

Наконец, я могу сделать глубокий вдох и с трудом сглатываю, пытаясь восстановить способность говорить.

— Это приказ? — Удаётся прохрипеть мне, и губы Джексона кривятся в гримасе отвращения.

Я думаю, что это было не совсем то, что он хотел услышать.

Он резко встаёт.

— На сегодня достаточно, — говорит он резко. Прежде чем я успеваю ответить, он проскальзывает между канатами, окружающими ринг, и уходит от меня.

Я издаю страдальческий стон, принимая полусидячее положение и глядя ему вслед. Чёрт возьми, мне снова удалось вывести его из себя, и это только отдалит меня от моей цели. Хотя сейчас я даже не уверена, стоит ли это считать целью. Насколько я знаю, я уже существенно испортила игру. Все видели, что я сделала с Кейдом, и об этом знает весь университет, нет сомнений, что питомец Дина больше не принадлежит ему одному.

Что же мне остаётся? Должна ли я каким-то образом наказать Джексона, чтобы завершить триединство и показать, что победителя нет? Или, наказав его, я бы сделала его победителем, поскольку пыталась выбрать его с самого начала?

Это бы его очень расстроило.

Я действительно не знаю, что мне нужно делать. То, что Дин и Кейд приготовят мне сегодня в наказание… одна мысль об этом заставляет мою киску сжиматься от желания, а возбуждение разгорается между бёдер, несмотря на боль, которую я испытываю, — во многом поможет мне понять, как обстоят дела между ними и в игре в целом.

В основе моего беспокойства лежит осознание того, что я испытываю чувства к Джексону. С самого начала я почувствовала к нему мгновенное влечение, которое не испытывала к другим. Он был мне близок, он выглядел, чувствовал и пах как дом. Эти чувства должны были пройти, когда он солгал мне, когда причинил боль, когда даже не пришёл навестить меня, пока я выздоравливала. Но, к сожалению, этого не произошло. И я не думаю, что они прошли и для него.

Мы злимся друг на друга, но всё ещё желаем друг друга. Мы всё ещё заботимся друг о друге. Я увидела это по его лицу, когда он наклонился надо мной.

Может быть, он встречается с кем-то ещё? Он беспокоился обо мне или о призраке, которого здесь больше нет?

Я не знаю, что случилось с Натали. Я всегда думала, что они расстались, что она была школьной подружкой, которая не смогла продержаться долго — обычная история. Но сколько людей на самом деле остаются с первым же человеком, в которого влюбляются?

Я не знаю. Я никогда не любила.

При этой мысли что-то сжимается глубоко внутри меня, и моё сердце напоминает мне, что, хотя я, возможно, и не готова назвать это любовью, на данный момент между мной и всеми тремя парнями есть что-то особенное.

С кряхтением я поднимаюсь на ноги и осматриваюсь. Джексон исчез, и я не собираюсь идти за ним. Я разберусь с ним и его задумчивостью позже, если решу иметь с ним дело вообще или просто оставлю его в покое.

А что касается двух других?

Пришло время узнать, что они приготовили для меня.

Эта мысль нравится мне больше, чем следовало бы.

КЕЙД

Афина так запутала меня, что я уже не знаю, что делать дальше. Раньше я хотел мучить её. Причинить ей боль. А потом это сделал кто-то другой, и это было гораздо хуже, чем я мог себе представить, и теперь у меня в груди такое чувство, которое я не могу распознать.

Собственничество, да. Навязчивое вожделение, да. Чувства, которые были с самого начала. Но и что-то ещё.

Желание защитить. Беспокоиться. И слово, которому я не осмеливаюсь дать название, потому что никогда не планировал испытывать это чувство.

Афина моя. Что касается того, будем ли мы с Дином делить её — это ещё не решено. Всё зависит от него и от того, как он себя поведёт. Но она моя, и мысль о том, что к ней кто-то прикасаться, кому это запрещено, не говоря уже о том, чтобы причинять ей боль, приводит меня в бешенство.

Я никогда не думал, что буду так беспокоиться о её благополучии, так заботиться о ней. И всё же, даже сегодня, почти обезумев от вожделения и отчаянной потребности кончить куда-нибудь в неё или на её тело, я беспокоился о том, всё ли с ней в порядке. Готова ли она снова играть в наши игры. Принять меня в себя. А потом она практически умоляла меня наказать её. Посмотрела на меня таким хитрым взглядом, что я понял: она знает, что делает, когда пыталась отказать мне. Посмотрела на мой член так, словно, черт возьми, изголодалась по нему. И то, как она сосала меня, проглотила всю мою сперму…

Я никогда не планировал влюбляться, но Афина Сейнт делает всё возможное, чтобы изменить это, и даже не подозревает об этом.

Это подводит меня к сегодняшнему вечеру.

— Нашу малышку нужно наказать, — небрежно говорю я Дину, когда возвращаюсь домой и прохожу мимо него в коридоре. — Она слишком много поднимала в спортзале. Она может навредить себе.

— Значит, теперь мы наказываем её за то, что она не заботиться о себе? — Дин приподнимает бровь, ухмыляясь мне. — Это креативно. Ты хочешь сказать, что тебе действительно не всё равно, Кейд?

— Ты тоже хочешь сказать, что это не так? — Я смотрю прямо на него, требуя, чтобы он сказал мне обратное. Сказал мне, что с тех пор, как мы нашли Афину обнажённой, избитой и изнасилованной в канаве, он не испытывал желания сжечь дотла весь мир, лишь бы никто больше не причинил ей вреда. — Мы подвели её, Дин. Я знаю, мы устали от ханжеского отношения Джексона к игре, но он был прав. Мы должны были защитить её от всех, кто не является нами, и у нас ничего не вышло.

— А что теперь? — Дин наблюдает за мной. — Теперь мы защищаем её и от себя тоже?

— Это ты мне скажи. Никто из нас не прикасался к ней, пока она выздоравливала. Даже сегодня… — Я колеблюсь. — Я был осторожен с ней, пока не убедился, что она выдержит.

Я вижу вспышку гнева в глазах Дина.

— Ты трахал её? — В его голосе горечь, смешанная с нарастающим гневом. — Я вижу, тебе больше всех насрать на правила этого заведения.

— Она отсосала у меня. — Я не уклоняюсь от его сердитого взгляда. — И эти правила уже устарели, Дин. Ты не выиграл. Афина дала всем понять это на вечеринке.

— Ну и что теперь? — Гнев стал явственнее, его губы сжались в жёсткую линию. — Кто выиграет город, Кейд? Ты предлагаешь нам поделиться? И чем именно? Городом? Афиной?

— Разве это так уж плохо? — Я удивил даже самого себя, когда произнёс это вслух. — Мы управляем делами вместе, делегируем полномочия по мере необходимости, используем наши сильные стороны? У нас есть девушка, которую мы оба хотим, которая нам обоим нравится, которая тоже хочет нас и которой мы нравимся?

Дин замолкает, и я понимаю, что он на самом деле, чёрт возьми, обдумывает то, что я говорю. Это первый и, к тому же, хороший знак.

— А что насчёт Джексона? — Наконец спрашивает он.

— К чёрту Джексона. — Я говорю это искренне. — Если он не хочет играть, он и не должен играть. Он может присоединиться к нам в любое время, если захочет, таков уговор, но я не собираюсь занимать для него место, которого он не хочет. Он может быть одним из нас или работать на нас. Ему придётся принять решение.

— А как же наши семьи? Наши отцы? — Дин качает головой. — Они не собираются просто так с этим мириться. Существуют традиции, Кейд. Это передаётся поколениями. Глупо со стороны Афины думать, что она может разрушить всё это, и мы были бы такими же, если бы думали так же.

Я стискиваю зубы, чувствуя, как накопившаяся за годы обида всплывает на поверхность, оставляя горький привкус на языке.

— Да пошли они все к чёрту. — Я смотрю прямо на Дина. — Мы наследники, верно? Почему мы сражаемся друг с другом, когда могли бы сделать этот мир таким, каким хотим его видеть? Этот город должен принадлежать одному из нас. Афина должна принадлежать одному из нас. Но мы могли бы это изменить. Мы могли бы создать новый мир, какой захотим. Что, если именно это означает для нас победа в игре?

Дин прищуривает глаза.

— А что, если я хочу получить полный контроль? Что, если я хочу настоять на том, что выиграл, и нет причин делиться? Что, если я призову тебя к дисциплине во время ритуала за то, что ты посмел прикоснуться к моему питомцу?

Я пожимаю плечами.

— Тогда это твой выбор, Дин. Но мы с детства были как братья, лучшие друзья на всю жизнь. Выбор за тобой. Мы в ссоре или работаем вместе, делаем то, что хотим сами, а не то, что выбрали для нас наши семьи. — Я делаю паузу, всё ещё внимательно наблюдая за ним. — Давай попробуем сегодня вечером, Дин. Пойдём со мной, и мы накажем нашего питомца. Давай посмотрим, каково это — делиться. — Я киваю в сторону кабинета внизу и усмехаюсь. — Не то, чтобы мы никогда не делили её с кем-то раньше.

Дин колеблется, но я вижу, что он колеблется. Он, как и я, не хочет некоторых вещей, к которым его принуждает отец. Он не хочет жениться на Уинтер Ромеро, не хочет идти по тому же пути, что и его отец, — к браку без любви и жёстко спланированной жизни, в которой нет места его собственному разуму. Возможно, он и хочет управлять городом, но он также хочет и свободы поступать по-своему.

Мы можем помочь друг другу, если будем работать вместе. И мы можем выяснить, кто сделал это с Афиной, чтобы отомстить вместе с ней. Но только если мы перестанем воевать друг с другом.

— Хорошо. — Дин, наконец, уступает. — Мы попробуем сделать, по-твоему, Кейд. Пока что.

Когда мы входим, Афина ждёт нас в кабинете. Я сказал ей, чего от неё ждут, когда мы увидимся после того, как она вернётся домой из спортзала. После ужина она отправилась в кабинет. Разделась до нижнего белья, и я надеюсь, оно будет такое, которое нам нравится. Встала на колени перед диваном, посреди ковра, и ждала нас. Мы с Дином накажем её вместе.

Я заметил вспышку возмущения в её глазах, борющуюся с искрой желания, которое, я знаю, она испытывала. Её щёки вспыхнули, и я понял, что если бы я скользнул пальцами к ней в трусики, то обнаружил бы, что она влажная и готова для меня, после этих простых приказов. В нашей малышке, возможно, и есть огонь, но она прирождённая сабмиссив. В прошлом мы были неправы, когда обращались с ней так сурово. Но мы не ошибались, полагая, что она может удовлетворить наши самые сокровенные желания.

У неё много своих собственных.

В тот момент, когда мы с Дином заходим в комнату, она стоит на коленях. Мой член начинает набухать, становясь тугим и неудобным в пределах моих боксеров. Как и было сказано, она сидит в центре толстого ковра, одетая в черный кружевной бюстгальтер, трусики и комплект с подвязками, которые, помнится, я спрятал в её ящике с бельём, когда мы впервые привезли её сюда.

Теперь кажется, что это было давным-давно.

Афина поднимает на нас глаза, когда мы входим. Её макияж более нежный, чем обычно, как нам с Дином нравится, и меня поражает, что она сделала это ради нас. Может быть, это похоже на начало перемирия. Наша маленькая Сейнт признает, что она вожделеет нас, хочет того, что только мы можем ей дать, а мы признаем, что нам нужно, чтобы наша питомица доверяла нам присматривать за ней, даже заботиться о ней, если мы хотим избежать повторения того, что произошло месяц назад.

— Я слышал, ты была плохой девочкой. — Голос Дина разносится по комнате, мягкий и шелковистый, и я вижу, как Афина слегка вздрагивает от его звука.

— Да, сэр, — шепчет она, и хотя она обращается к Дину, а не ко мне, мой член дёргается, затвердевая ещё больше при звуке её сладкого, покорного голоса.

— И что ты сделала? — Дин кружит вокруг неё, и я вижу, как напряжены его плечи, как он выпячивает грудь. Ему это тоже нравится, и я делаю мысленную заметку на будущее. Если мы сможем поделиться, то вместе навести новый порядок в этом городе будет намного проще.

— Я сегодня перенапряглась, тренируясь, — бормочет Афина. — Кейд поймал меня. — Её взгляд метнулся ко мне, и я подавил стон, когда мой член дёрнулся в полную силу. — Я не подумала о последствиях.

— Быть нашим питомцем — значит заботиться о себе, Афина, — рычит Дин. — Кейд говорит, что уже немного наказал тебя. Что он сделал?

Афина колеблется, ёрзает, и я вижу, как она почти незаметно сжимает бедра.

— Он отшлёпал меня, — говорит она наконец. — А потом он не дал мне кончить, пока я сосала его член.

— И ты всё ещё не кончила?

Она опускает глаза на ковёр, её руки, лежащие на бёдрах, сжимаются сильнее.

— Нет, — шепчет она. — Я вела себя хорошо.

Дин улыбается, стоя над ней, его рука тянется вниз, чтобы погладить её по волосам. Афина стонет, и улыбка Дина становится только шире.

— А тебе нужно кончить, малышка?

Я снова вижу это бунтарское выражение на её лице, желание дать отпор, смешанное с потребностью в нашем господстве над её телом, если не над душой.

— Да, — наконец шепчет она, и мой член пульсирует так сильно, что кажется, будто он вот-вот прорвёт мои штаны.

— Если ты будешь хорошо себя вести, возможно, мы позволим тебе. — Дин поднимает на меня взгляд, и я подхожу к Афине, мой член оказывается на уровне глаз, когда я останавливаюсь перед ней. Я вижу, как её взгляд устремляется на него, твёрдый и напряженный, и я вижу желание на её лице.

Она хочет меня. Она хочет нас. Для меня нет ничего нового в том, чтобы делиться. В старших классах мы втроём постоянно делили девушек. Особенно мы с Дином. Но ни одна из этих девушек не принадлежала мне, я никогда не был так одержим ими, как Афиной. Все они были обычными школьными шлюшками, чирлидершами, отчаянно желавшими, чтобы в них засунули один или несколько наших толстых членов.

Афина — другая. Она всегда была предназначена мне, я уверен в этом, но теперь… Может быть, у меня тоже есть желания, на которые я никогда не позволял себе обращать слишком пристального внимания. Потому что мысль о том, чтобы разделить её с Дином прямо сейчас, делает меня более твёрдым, чем когда-либо. Мысль о том, что мы оба будем доминировать над ней, выжимая каждую каплю удовольствия из её извивающегося тела, когда она будет стонать, требуя большего…

Блядь.

— Раз уж ты так хорошо выполнила мои указания, — говорю я, глядя на неё сверху вниз, и провожу пальцами по её подбородку, приподнимая её личико, — я позволю тебе выбрать, как тебя наказать, малышка. Розга, кнут или ремень? Или, может быть, что-то новенькое? Может быть, флоггер?

При этих словах по её телу пробегает дрожь, и когда мы только начинали, я бы подумал, что это дрожь страха. Но теперь я знаю, что это не так. Я вижу разницу в её глазах и знаю, что это не страх.

Это желание.

Какое-то время она молчит, облизывая губы, что, как я знаю, должно означать нервозность, но для меня это не что иное, как соблазн.

— Решай быстрее, — говорит Дин грубым голосом. — Или мы выберем за тебя.

Афина снова вздрагивает, её губы, полные и влажные, приоткрыты. Всё, о чем я могу думать в этот момент, это о том, как чертовски приятно просовывать свой пульсирующий член между ними, чувствовать, как её губы и язык скользят по моему набухшему, ноющему стволу.

— Флоггер, — шепчет она наконец, её нижняя губа дрожит от смеси вожделения и страха. Я сдерживаю стон, когда мой член снова дёргается в трусах, материал которых уже насквозь пропитался спермой. Просто чудо, что спереди у меня нет пятна.

Ничто в мире не возбуждало так, как Афина Сейнт, стоящая перед нами на коленях и выбирающая, как её наказать.

— О, хочешь попробовать что-то новенькое? — Дин ухмыляется. — Рад услужить, малышка.

— Встань, — говорю я ей, когда Дин широкими шагами направляется через комнату к шкафу, а Афина грациозно поднимается на ноги, подтягиваясь без помощи рук. Она выглядит чертовски великолепно, когда она встаёт, тонкие линии мышц на её бёдрах перекатываются. У неё всё ещё есть несколько шрамов, едва заметные синяки, которые всё ещё заживают, но она сильная. Она выздоравливает, как внутри, так и снаружи, если судить по её нетерпению к сегодняшнему вечеру.

Мы больше не мучаем её. Мы все играем вместе.

— Сними свои трусики.

Афина быстро подчиняется, натягивая кружевные стринги на бёдра. Она надела их поверх подвязок, так что может не снимать пояс и чулки, обнажая свою задницу и киску для нашего пользования, и по румянцу на её груди, шее и лице я вижу, что она горячая, влажная и готова для нас.

Это становится ещё более очевидным, когда она протягивает мне свои трусики, и я чувствую, какие они мокрые.

Я засовываю их в карман, и её губы изгибаются в ухмылке.

— Из-за этого выражения на твоём лице у тебя появляются дополнительные удары, малышка, — предупреждаю я её. — Что тут смешного?

— Ничего, — отвечает она, её голос звучит скромно, но всё ещё с нотками юмора. — Просто Дин уже однажды украл мои трусики. Теперь и у тебя они есть.

Я не могу удержаться от стона, услышав это. Афина, которая не любила уступать, которая боролась с собой и с нами каждый раз, когда мы брали её в руки, пришла бы в бешенство от мысли, что я оставлю у себя её нижнее белье, даже если я имею на это полное право. Но эта Афина? Сейчас? Она выглядит так, словно её так же возбуждает мысль о том, что я буду дрочить на её трусики, как и на её саму.

Внезапно я не могу дождаться, когда оберну кружевной материал вокруг смазанного члена и буду ласкать себя тканью, пропитанной её ароматом.

Но сначала я собираюсь насладиться этим.

— Наклонись над столом, — говорю я ей, и мои губы кривятся в полуулыбке. — Ты уже знаешь, как это делается.

Афина изо всех сил старается сохранить серьёзное выражение лица, но я вижу, что она сама сдерживает ухмылку от юмора, прозвучавшего в моих словах. Меня поражает, что в наших играх никогда раньше не было такого легкомыслия, и это изменило настроение.

Нашему питомцу весело, и хотя я бы никогда не подумал об этом раньше, это лишь добавляет мне удовольствия, а не отнимает его.

Она вытягивается на столе, предоставляя нам полный обзор своей круглой, бледной попки, обрамлённой черным кружевным поясом с подвязками. Из-под него выглядывает её нежная, влажная розовая киска. Я с трудом сглатываю, мои яйца сжимаются и болят, и я протягиваю руку, чтобы снять рубашку, когда Дин подходит ко мне с флоггером в руке.

— Что ты делаешь? — Он бросает на меня взгляд, и я пожимаю плечами. Обычно во время таких наказаний мы остаёмся одетыми, это просто ещё один способ сохранить доминирование, но сегодня вечером я хочу иного. Я хочу увидеть вожделение в глазах Афины, когда она увидит моё обнажённое тело. Я хочу овладеть ею так, чтобы ничто не мешало, только её рот, руки и киска, обхватывающие мою ноющую, напрягшуюся плоть. — У Джексона случится припадок, если он увидит это, — говорит Дин и тоже начинает раздеваться.

Афина поворачивает голову, и её глаза расширяются, когда она замечает нас: моё широкое, мускулистое тело рядом с более худощавым телом Дина. Мы оба находимся в состоянии сильного возбуждения, и Дин наклоняется, проводя рукой по всей длине своего члена, пока направляется к Афине, покачивая в руке флоггер.

— Смотри вперёд, — говорит он с рычанием, и она бросает последний, полный желания взгляд на наши твёрдые члены, прежде чем отвернуться. Когда Дин касается кончиками флоггера её ягодиц, с её губ срывается стон, она выгибает спину и слегка раздвигает бёдра.

— Ты хочешь этого? — Ухмыляется Дин, проводя флоггером по её бёдрам. — Хочешь почувствовать, как я раскрашиваю твою красивую попку, пока ты не захочешь большего?

Афина всхлипывает, и я вижу, как её пальцы сжимаются на краю стола, а бедра внезапно становятся блестящими от прилива возбуждения.

— Да, — шепчет она, опуская голову и выгибая спину ещё больше.

В этот момент я понимаю, что наша малышка Сейнт полностью принадлежит нам.

АФИНА

Я полностью поглощена этим. Я осознала, что пропала, когда не стала сопротивляться указаниям Кейда. Когда он велел мне надеть нижнее бельё и ждать, стоя на коленях посреди комнаты, я не стала возражать. Это лишь усилило моё желание, чтобы они поскорее вошли и дали мне то, чего я так отчаянно жажду.

Когда боль от их наказаний превращается в удовольствие, я больше не могу с этим бороться. Я не могу думать, не могу заставить своё тело перестать реагировать так, как оно реагирует. Поэтому я просто теряю себя, постанывая, всхлипывая и умоляя, пока они снова и снова извлекают удовольствие из моей сочащейся плоти.

Я хочу этого. Мне это необходимо. И прошло слишком много времени.

Меня начал возбуждать сам кабинет: его запахи кожи и дров, а также вид шкафа в глубине комнаты, где, как я знаю, хранятся трости и флоггеры, способные преодолеть боль и погрузить меня в абсолютное, всепоглощающее блаженство.

Может быть, это Стокгольмский синдром?

Возможно.

Неужели это действительно настолько невероятное ощущение?

Черт возьми, да.

Держась за край стола и ожидая, когда опустятся первые удары, я говорю себе, что не отступлюсь. Я не забываю о своей цели — соблазнить Джексона и поставить этот город на колени, а затем вернуться к своей собственной жизни, подальше от всего этого. Я даю себе шанс насладиться тем, что мне навязывали раньше, вот и всё. Я даю себе передышку, удовлетворяя свои желания.

Это просто ещё один способ забрать у них мою власть, вот и всё. Получу от этого удовольствие, стану участником, а не тем, кого загоняют в угол. Но, как бы я ни пыталась рационализировать это в своей голове, я знаю, что всё сводится к одному.

Я жажду этого больше, чем когда-либо прежде. Мне всё равно, кто это сделает — один из них или оба. Я просто не могу ждать.

Когда Дин опускает флоггер на мою спину, я громко вздыхаю и беспомощно стону, ощущая, как боль разливается по моим венам, а по телу разливается долгожданный жар. Я извиваюсь на столе, и в этот момент я слышу, как Кейд передёргивает кулаком по своему члену, а затем шлёпает по яйцам. Его движения становятся на мгновение резкими и быстрыми, а затем замедляются.

— Позволь мне сменить тебя с флоггером, — говорит он, и после небольшой паузы, во время которой Дин убирает его, я чувствую, как шершавые пальцы Кейда скользят между моих бёдер.

— Боже, с неё просто течёт, — говорит он, и я слышу шаги позади себя, когда Дин присоединяется к нам. Затем между моих ног появляется вторая рука, более нежная, чем у Кейда, с длинными пальцами. Её кончики нежно гладят мой клитор, и я издаю сдавленный стон облегчения. В этот момент Кейд проникает двумя пальцами в мою влажную киску, а Дин начинает перекатывать мой клитор между пальцами.

— Она уже близко, — говорит Дин, и в его голосе звучит низкое похотливое рычание. — Как думаешь, ты смог бы отшлёпать её по заднице, не задев меня, если бы я вошёл в неё на минутку?

Они говорят обо мне так, будто меня здесь нет. Это должно было бы вызвать у меня злость и желание сопротивляться, но всё, чего я хочу, это просить о большем. Моё тело, выставленное напоказ для их удовольствия, ощущение, что я полностью принадлежу им, должны были бы вывести меня из себя. Но прямо сейчас это только усиливает моё желание достичь кульминации как никогда прежде.

— Думаю, я неплохо прицелился, — бормочет Кейд. Я не могу удержаться и поворачиваюсь, глядя на его красивую, стройную, мускулистую фигуру, пока он смотрит на меня. Моя киска сжимается вокруг пальцев Кейда, пока Дин не встречается со мной взглядом.

— Отвернись, — грубо говорит Дин, и я успеваю заметить, как его рука обхватывает его член, прежде чем подчиняюсь. — Это ещё один удар плетью за то, что повернулся без разрешения, — добавляет он, и мурашки пробегают по моей спине прямо к ноющей киске.

Кейд ещё дважды вводит в меня пальцы, а затем вытаскивает их, заставляя меня содрогаться, с моих губ срывается рыдающий стон от внезапного ощущения пустоты, пока я не ощущаю горячее, набухшее прикосновение головки члена Дина к моим чувствительным складочкам.

— О боже, пожалуйста... — эти слова вырываются из моих уст прежде, чем я успеваю их остановить. Затем Кейд опускает флоггер на мою попку, и Дин входит в меня… он такой толстый, длинный и невероятно твёрдый. Сочетание жгучей боли на моей внешней поверхности и пульсирующего удовольствия внутри — это уже слишком.

Я понимаю, что не должна кончать, пока мне не разрешат. Я осознаю это. Но я не могу сдержаться. Даже когда никто не прикасается к моему клитору, я ощущаю, как пульсирую, сжимаюсь вокруг члена Дина, когда он входит в меня, и это невероятно приятно. Я не в силах остановить приближающийся оргазм, не в силах сдержать стоны, которые вырываются из моих уст, становясь всё громче, пока не превращаются почти в крик. Мои руки сжимаются, спина выгибается, и я насаживаюсь на член Дина в тот самый момент, когда Кейд снова опускает флоггер.

Я вижу звёзды, и оргазм, подобного которому я никогда прежде не испытывала, пронзает меня насквозь. Это всё, что мне было нужно, и недели пренебрежения и напряжения обрушиваются на меня разом, каждая мышца моего тела напрягается, когда я вздрагиваю и вскрикиваю, прижимаясь к члену Дина с силой разрядки.

Дин издаёт стон, его бёдра подаются вперёд, и я слышу, как он задыхается, произнося:

— Я думаю, наша малышка только что кончила без разрешения. Это заслуживает ещё одного наказания, не так ли?

Кейд проводит флоггером по моей заднице, когда Дин снова входит в меня, удерживая себя глубоко внутри, и я слышу, как Кейд хихикает.

— Что ж, — мрачно говорит он, — если наша маленькая Сейнт хочет кончить, то, я думаю, она должна кончать. Столько раз, сколько сможет.

Почему это звучит как угроза?

Флоггер снова опускается на мою задницу, когда Дин входит в меня раз, другой, третий, а затем внезапно выходит, оставляя меня мокрой и опустошённой. Я слышу, как он пересекает комнату. Когда Дин уходит, Кейд встаёт у меня за спиной и начинает усердно водить флоггером по моей заднице, взад и вперёд, обводя кожу, пока не начинает хлестать меня по ягодицам и верхней части бёдер. Я хватаюсь за край стола и начинаю всхлипывать, мои бёдра раздвигаются.

— О, ты хочешь, чтобы твою сладкую киску тоже выпороли? — Кейд проводит флоггером между моих ног, его кончики скользят по моей набухшей плоти, покусывая клитор. — Я знаю, ты можешь кончить вот так, так что кончай, Афина. Ты кончишь ещё много раз, прежде чем мы с тобой закончим.

Что в этом плохого? Моё тело уже готово к большему, оно содрогается, когда флоггер снова и снова проникает между ног. Погружаясь во второй оргазм, я даже не замечаю, как вернулся Дин, пока не чувствую, как что-то скользит по моим ногам.

Моему затуманенному наслаждением мозгу требуется некоторое время, чтобы осознать, что это мои кружевные стринги. Зачем он снова надевает мне трусики? Думаю я, сбитая с толку, но слишком косноязычная после второго оргазма, чтобы задавать какие-либо реальные вопросы.

И тут пальцы Дина проскальзывают под кружево, задевая мой клитор и вызывая ещё один стон. Я чувствую что-то прохладное на своей разгорячённой коже, а затем...

Ощущение жужжания, от которого у меня чуть не закатываются глаза.

Я никогда раньше не пользовалась вибратором. До того, как появились мальчики, когда я была ещё девственницей, я, вероятно, несколько раз играла с собой. Я испытала несколько острых, потрясающих оргазмов, которые ясно показали мне, из-за чего весь этот шум-гам, и заставили меня ещё больше задуматься о том, каково это было бы с кем-то другим. Но я так и не решилась воспользоваться какой-либо игрушкой, хотя и задумывалась об этом.

Ощущения на моём и без того сверхчувствительном клиторе достаточно, чтобы я забилась в конвульсиях, задыхаясь от внезапного, острого наслаждения, когда Кейд отстраняется. Я чувствую на себе взгляды обоих парней, наблюдающих, как я беспомощно извиваюсь от удовольствия.

— Как бы ты отнеслась к тому, чтобы тебя связали? — Внезапно спрашивает Дин, и этот вопрос, прозвучавший так неожиданно, на мгновение выводит меня из оцепенения. Сначала я не могу понять, почему он задаёт такой вопрос, но потом осознаю, что он обеспокоен тем, не вызовет ли это у меня воспоминания о похищении, и что он искренне переживает за меня.

Мысль о том, что мои руки будут связаны, вызывает у меня волну страха, которая помогает мне подавить приближающийся третий оргазм, и я качаю головой.

— Нет, — шепчу я. — Пожалуйста, я... я не думаю, что хочу этого.

Часть меня ожидает, что он всё равно это сделает. Именно так они и поступали раньше. Но вместо этого Дин на мгновение замолкает.

— Тогда мы не будем этого делать, — говорит он наконец. — Но не трогай себя, Афина, и не пытайся снять вибратор. Если ты это сделаешь, у меня не будет другого выбора, кроме как связать тебе руки. Держись за стол и не отпускай его.

Я киваю, глубоко потрясённая, и ещё больше удивляюсь, когда он обходит стол и становится передо мной. Он наклоняется, проводит пальцами по моему подбородку и приподнимает моё лицо, чтобы я посмотрела в его льдисто-голубые глаза.

— Ты принадлежишь нам, Афина, — тихо говорит он, нежно поглаживая мою щёку. — Раньше мы не смогли тебя защитить. Но теперь мы это сделаем. Никто больше не прикоснётся к тебе без твоего согласия. Я обещаю тебе это.

Я думаю, что это самое близкое к извинению, которое я когда-либо получу от него или Кейда. Но, тем не менее, моя грудь сжимается, и я вижу искренность в его глазах, серьёзность, которая контрастирует с тем, что происходит вокруг. Как будто мир на мгновение замирает: моя возбуждённая задница и вибрирующая киска, а также двое обнажённых мужчин в комнате уступают место руке Дина на моей щеке и обещанию защиты на его губах. Выражение его лица говорит мне, что он сожалеет, даже если точные слова не были произнесены.

— Мы собираемся использовать тебя для нашего удовольствия, Афина, и использовать жёстко, — говорит он, и его голос звучит как шелковистое, глубокое рычание, словно расплавленный шоколад. — Но если это слишком для тебя, если ты недостаточно исцелена или если это вызовет неприятные воспоминания, мы остановимся. Тебе нужно только сказать.

— Какое слово? — Я поднимаю на него глаза, переполненная радостью и изумлённая этой переменой. — Что мне сказать?

Дин улыбается.

— Как насчёт «Святая»? — Его рука нежно касается моей щеки. — Но до тех пор, малышка, я хочу, чтобы ты показала нам, какой грешницей ты можешь быть.

Затем он выпрямляется, обхватывает рукой свой член, и я с трепетом наблюдаю, как его влажная головка приближается к моим губам, словно предвкушая мгновение, когда он будет требовательно искать вход.

— Я уже получил её в рот, — бормочет Кейд у меня за спиной, его руки нежно гладят мою горячую, покрасневшую кожу, а затем сжимают мою задницу. — Думаю, теперь твоя очередь.

— Здесь претензий нет, — шепчет Дин, поглаживая мои волосы. Его пальцы путаются в них, он наматывает их на кулак и медленно, почти нежно, начинает проникать в мой рот. Я обхватываю его языком, слизывая остатки спермы с кончика, ощущая вкус своего возбуждения на его горячей, напряженной плоти. Его стон только приближает меня к третьему оргазму, когда я смотрю на него и вижу удовольствие, написанное на каждом сантиметре его лица.

— Ты хорошая малышка, — говорит он, нежно поглаживая меня по волосам. Он погружается полностью, пока я почти не задыхаюсь от его присутствия. Задержавшись на мгновение, он подёргивает бёдрами, а другой рукой опускается вниз, чтобы приподнять свои тугие, тяжёлые яйца. — Проведи по ним языком, милая, — бормочет он. — О, чёрт возьми, да, это так чертовски вкусно. Как она ощущается, Кейд?

— Тугая и такая чертовски влажная, — стонет Кейд. — Боже, я скучал по этой киске.

Осознание того, что они разговаривают со мной, в то время как я наслаждаюсь их присутствием, и вибратор буквально вибрирует внутри меня, доводит меня до предела. Мой пронзительный стон удовольствия заглушается членом Дина, глаза расширяются, когда я бьюсь о стол, крепко сжимаю его края и сжимаюсь вокруг Кейда. Все моё тело напрягается, когда оргазм захлёстывает меня, как никогда раньше.

Я никогда не представляла, каково это — чувствовать вибрацию игрушки у клитора, когда меня берут с двух сторон. Но это так приятно. Я никогда не испытывала такого удовольствия, как сейчас, как будто каждый сантиметр моего тела стимулируется. Когда оргазм начинает угасать, и я чувствую, как вибратор все ещё жужжит у моего слишком чувствительного клитора, я понимаю, почему голос Кейда звучал так угрожающе.

Возможно, действительно можно получить слишком много удовольствия.

Я всё ещё жажду большего, когда наступает четвёртый оргазм. В это время Дин снова и снова проникает в мой рот, наслаждаясь прикосновением моих губ и ощущением моего языка, скользящего по его длине. В то же время Кейд входит в меня. Я кричу от удовольствия, ощущая, как Дин пульсирует внутри меня. Но внезапно они меняются местами, оставляя меня в состоянии блаженства, которое заставляет моё тело содрогаться.

— Это уже слишком, — шепчу я, беспомощно глядя на Кейда. — Я больше не могу.

— Это наказание, — говорит он, ухмыляясь. — Ты можешь, и ты сделаешь это. Ты хотела кончить, Афина. Так давай посмотрим, сколько раз ты сможешь.

Когда он входит в мой рот, его вкус наполняется моим возбуждением, словно я пробую на вкус больше себя, чем его. Но мне уже всё равно, я не замечаю ничего, кроме накатывающих волн удовольствия, которые граничат с болью.

Каждый раз, когда Дин резко входит в меня, я кончаю снова и снова. Это уже не столько отдельные оргазмы, сколько один непрерывный поток, который накрывает меня, и всё, что я могу делать, — это цепляться за стол и задыхаться, постанывая, когда Кейд хватает меня за волосы и вонзается в горло.

Я хочу, чтобы это продолжалось. Я хочу, чтобы это длилось бесконечно. Я хочу вытащить вибратор и держать его между ног, заставляя себя кончать снова и снова, пока не расплачусь. Теперь я понимаю, почему Дин собирался связать меня. Мне приходится заставлять себя держаться за стол, пока моё тело сотрясается от волны за волной опустошающего оргазма, пока я не чувствую, что распадаюсь на части.

— Я уже близко, — стонет Дин за моей спиной. — Я больше не могу держаться.

— Я тоже, — Кейд снова впивается в моё горло, крепко обхватывает рукой затылок, а затем отстраняется.

Я настолько ошеломлена, что не сразу замечаю, как вибрация прекращается. Когда парни отступают, я вся мокрая и дрожу. Сначала я смутно слышу приказ Кейда:

— Встань на колени на ковёр, Афина.

Я не могу идти. Я не в силах это сделать. Но каким-то образом, спотыкаясь, как оленёнок, я добираюсь до толстого мягкого ковра и опускаюсь на колени. Они оба приближаются ко мне, их напряжённые члены направлены на меня, словно оружие. Я ощущаю лёгкую дрожь возбуждения, но не более того. Моё тело уже не способно на оргазм, и я едва удерживаюсь на ногах, едва ли могу стоять достаточно долго, чтобы они успели кончить.

— Открой свой рот, малышка Сейнт, — приказывает Кейд, его голос глубокий и тёмный от вожделения. Я снова чувствую дрожь желания, моя киска всё ещё возбуждается, даже в моём измученном состоянии. Он требует моего подчинения, чтобы я приняла то, что он хочет мне дать.

Я покорно выполняю его просьбу. Чувствую, как кончик члена Дина трётся о мою ягодицу, когда он продвигает его вперёд. Кейд же настойчиво проникает мимо моих губ, требуя, чтобы я снова взял его в рот, обхватив губами его твёрдую головку. На вкус он солоноватый, и я не могу сдержать стон, который вырывается у меня, когда он проникает на несколько дюймов в мой рот, несмотря на мою усталость.

— Боже, она все ещё хочет этого, — Дин с силой и быстро трёт свой член, толкнув Кейда локтем. — Впусти меня на секунду. Чёрт, я сейчас взорвусь.

Внезапно член Кейда сменяется членом Дина, и острая головка трётся о мой язык. Затем я слышу, как оба мужчины громко стонут, их руки напрягаются, когда они одновременно направляют свои движения к моему лицу.

— Чёрт... я собираюсь кончить, блядь...

Первая порция спермы Дина оказывается у меня на языке в тот же миг, когда сперма Кейда попадает на мою щёку. А потом всё словно исчезает в тумане: горячие брызги на моём языке, губах, лбу, щеках и подбородке. Их так много, что я начинаю верить, будто они никогда не были ни с кем другим, не прикасались ни к кому другому. Я — всё, чего они хотят, их навязчивая идея и единственная девочка. По какой-то причине это вызывает у меня новую дрожь желания, когда на моём лице снова и снова появляются следы их спермы.

— Оближи меня дочиста, малышка, — говорит Дин, и я наклоняюсь вперёд, проводя языком по им обоим, пока они подносят свои всё ещё твёрдые члены к моим губам. Слизывая последние капли, я наслаждаюсь их вкусом, пока ничего не остаётся, и они оба не начинают смягчаться.

— Я заберу её к себе в комнату сегодня вечером, — говорит Кейд. — Ты можешь помочь мне привести её в порядок, если хочешь, но я заберу её сегодня вечером. У тебя было много ночей.

Они действительно планируют разделить меня, проносится в моей голове, когда Кейд поднимает меня на руки и начинает нести вверх по лестнице. Раньше они просто оставляли меня здесь, чтобы я сама поднималась наверх, или говорили, чтобы я ложилась спать в их сперме. Но сейчас Кейд несёт меня на своих широких руках, обнимая и прижимая к груди, как он это делал лишь однажды, когда заявил свои права на меня, пока мы не достигаем ванной комнаты. Дин следует за нами, помогая раздеть меня, но затем отступает.

— Идти с тобой в душ это уже слишком, братан, — говорит он со смехом. — Увидимся утром. Позаботься как следует о нашей малышке.

Последнее предложение прозвучало одновременно как приказ и как предупреждение. Если Кейд и был обижен, то не подал виду. Вместо этого он просто открыл краны в душе и помог мне подставить лицо под горячую воду.

Когда он осторожно начал мыть мне лицо мягкой, тёплой мочалкой, тщательно промывая его, а затем намыливая, чтобы смыть всё остальное, я не могла не задаться вопросом, не является ли это для него своего рода наказанием. Возможно, таким образом он пытается загладить все те недели мучений из-за того, что его не было рядом после вечеринки, когда меня похитили.

Я слишком устала, чтобы понять, смогу ли я принять это и достаточно ли этого. Смогу ли я полностью простить его за то, что он так ужасно обращался со мной в течение столь долгого времени. Может ли между нами быть что-то большее, чем просто вожделение?

Сейчас он кажется совсем другим. Тот Кейд, которого я знала раньше, не стал бы так заботиться обо мне после наказания. Но как долго это продлится? Неужели это лишь чувство вины, или он действительно пытается измениться?

Я не могу удержаться и прижимаюсь к нему, когда он нежно проводит полотенцем по моей коже, успокаивая её. Его широкая и тёплая грудь такая уютная, а я так устала от боли, удовольствия, адреналина и оргазмов. Я почти засыпаю, стоя там, и вздыхаю, когда он помогает мне выйти из душа, вытирает насухо и снова берёт на руки, чтобы отнести в постель.

Если бы кто-нибудь сказал мне, когда всё начиналось, что я буду чувствовать себя в безопасности в объятиях Кейда Сент-Винсента, я бы подумала, что они не в своём уме. Но сегодня вечером я не возражаю против того, чтобы он уложил меня в свою постель, или против ощущения его тяжёлого, мускулистого тела, опускающегося на матрас рядом со мной.

— Обычно я не люблю обниматься, — слышу я его голос и ощущаю, как он приближается ко мне. — Но сегодня я готов сделать исключение.

Я хочу сказать ему, что всё в порядке и что я даже не знаю, хочу ли обниматься с ним сегодня вечером, но я слишком устала, чтобы говорить. После того, что мы только что пережили в кабинете, тёплая тяжесть руки Кейда на моём животе, его дыхание на моей шее и ощущение его тела рядом со мной — это именно то, что мне нужно.

Я разберусь со своими эмоциями позже. Сегодня вечером я просто хочу расслабиться.

И я так и делаю.

КЕЙД

Я никогда раньше не спал в одной постели с девушкой. Мои методы работы всегда были одинаковыми: затащить их в свою постель, трахнуть и выгнать. Мне нравится моё личное пространство, и мне нравится, когда вся моя кровать в моем распоряжении. Но сегодня ночью я впервые хочу, чтобы Афина была в моей постели, рядом со мной, пока я сплю. Я хочу знать, что она здесь, в безопасности, под защитой. После того, что мы сделали сегодня вечером втроём, я чувствую странное желание защитить, нечто совершенно отличное от собственнических, навязчивых побуждений, которые у меня были в прошлом.

Я вымотан, но мои мысли постоянно возвращаются к кабинету, к тому, как мы с Дином делили её без проблем, и, прежде всего, к тому, как легко он уступил, когда я сказал, что хочу, чтобы она была со мной сегодня вечером. Я никогда не буду рад тому, что случилось с Афиной, когда её похитили. И всё же, похоже, что наличие общего врага и общей цели имеет более далеко идущие последствия, чем я мог бы подумать.

Если мы с Дином сможем работать вместе, делить власть и нашу девочку, вместо того чтобы воевать друг с другом, это изменит всё.

Джокер, конечно же, — это Джексон.

Я не могу не задаться вопросом, что думает Афина о Джексоне. Хочет ли она его по-прежнему, или его отстранённое, беспечное отношение к ней полностью отключило её? Не то чтобы меня беспокоила мысль о том, что она может быть с Джексоном. В прошлом я делился девушками с Джексоном так же, как и с Дином. Более того, никто из нас не знает, что сейчас на уме у Джексона, и это опасное место для всех нас. Джексон должен быть одним из нас, но он ведёт себя, и был таким всегда, так, как будто не хочет иметь ко всему этому никакого отношения.

Я не совсем уверен, что ему можно сейчас доверять. Я также не совсем уверен, могу ли я доверять Афине. Но я ловлю себя на том, что хочу этого. Впервые в своей жизни я хочу большего, чем просто секс с девушкой. Я хочу, чтобы у меня была возможность чего-то настоящего.

Я говорил себе, что это невозможно для такого, как я. Что я никогда не смогу никому доверять или открыться. Что шрамы на моей спине слишком точно совпадают со шрамами на моей душе, чтобы я мог позволить себе быть уязвимым.

Я всё ещё не готов быть полностью уязвимым с ней. Но желание есть. И это само по себе впервые.

Несмотря на то, насколько я вымотан, мой сон не совсем спокойный. Сначала я просто вспоминал о вечеринке, о том, как трахнул Афину на глазах у всех, вспоминая, как это было горячо, как она умоляла меня, о сильном наслаждении, когда я впервые погрузил в неё свой член, овладел ею и сделал её своей на всеобщем обозрение.

Но затем воспоминание меняется. Вместо того, чтобы умолять об этом, она пытается оттолкнуть меня, поворачивает голову так, что мне приходится силой открывать ей рот, чтобы проникнуть внутрь, пытается вырваться от меня, когда я прижимаю её к столу. Во сне она кричит: «Нет, нет, нет», но я продолжаю, продолжаю трахать её, прижимаю её лицо к себе и жёстко кончаю, покрывая её губы и щёки своей спермой, а толпа вокруг подбадривает меня.

Во сне они преследуют меня, когда я поднимаю её и выношу на улицу, на холодный ночной воздух. Внезапно мы оказываемся у грязной канавы, где нашли её, но это не какие-то безликие незнакомцы бросают её в неё. Вместо этого я бросаю её голой с набережной в грязную воду, с порезами и синяками на коже, отворачиваюсь и оставляю её там умирать, тонуть в нескольких дюймах грязной воды.

Я резко просыпаюсь, тёмная комната медленно обретает чёткость, я перевожу дыхание и пытаюсь унять бешено колотящееся сердце. Мне требуется всего секунда, чтобы осознать, что Афина свернулась калачиком рядом со мной и тихо дышит, когда спит, а не лежит где-нибудь в канаве. Но сам сон остаётся со мной, оставляя ощущение полной бодрости и беспокойства.

Я бы никогда не поступил ни с одной девушкой так, как эти ублюдки поступили с ней. Издеваться над кем-то так, как они поступили с Афиной, оставляя её умирать, обнажённую и беззащитную перед стихией, это даже за пределами моих возможностей мучить кого-либо. Но это не значит, что я не был тем, кто просто отбрасывал девушек в сторону, кто использовал их и причинял им боль, а затем обращался с ними как с дерьмом, если они пытались что-то сказать мне по этому поводу. Я использовал бесчисленное множество женщин для собственного удовольствия.

Но весь этот опыт с Афиной заставил меня захотеть быть другим. С того давнего дня в библиотеке я планировал использовать её и выбросить, удовлетворить свою одержимость ею, использовать её, чтобы завоевать город, а затем отбросить в сторону, как я поступал со многими другими. Относиться к ней не более чем как к объекту моего собственного удовольствия, когда мне нужно получить удовлетворение.

Я хотел сломить её и был одержим этой идеей долгие годы. Но я не рассчитывал на то, насколько сильной она окажется. Как сильно она будет сопротивляться мне и своим собственным желаниям. Я привык к девушкам, которые набрасывались на меня, которые были готовы унизить себя только ради шанса ощутить меня внутри себя.

Я никогда в жизни не встречал никого похожего на Афину, кого-то, кто мог бы пройти через всё, что у неё было, и всё равно выйти победителем. Кого-то, кто отказался бы сдаваться, кто оказался сильнее, чем я когда-либо ожидал, может быть, даже слишком сильным. Она — вызов, и, как ни странно, я нахожу это более привлекательным, чем когда-либо думал.

Я никогда не рассматривал Афину как партнёра, только как игрушку. Но теперь я начинаю думать, что в ней есть нечто большее. Что если мы с Дином сможем разделить власть, она могла бы быть на нашей стороне.

Она шевелится рядом со мной, и я чувствую, как по мне пробегает волна желания, но не из-за того, что мы делали раньше. Не из-за её покорности или желания наказать её. Я хочу чего-то другого, чего я никогда раньше не хотел ни с одной женщиной.

Интимности.

Я протягиваю руку и нежно убираю волосы с её щеки. Она издаёт тихий стон, прижимаясь ко мне, и мой член напрягается, а бёдра прижимаются к ней почти по собственной воле. Медленно, почти как во сне, я наклоняюсь и провожу губами по её шее. Не сильно, не посасывая и не покусывая, не оставляя следов. Просто нежное прикосновение моих губ к её коже, мой язык скользит, когда я добираюсь до впадинки на её шее, проводя им по линии ключиц.

Афина тихо стонет, сонно поворачиваясь ко мне, и я делаю то, о чём никогда бы не подумал.

Я нежно беру её лицо в ладони и наклоняюсь, чтобы поцеловать.

Я никогда ни с кем не целовался так, как сейчас с ней. Это происходит медленно и нежно, мои губы касаются её губ, я медленно втягиваю её нижнюю губу в свой рот. Чувствую её, пробую на вкус, изгиб её губ и то, как они приоткрываются для меня, её голова сонно откидывается назад, её рот открывается для моего языка, чтобы я мог проскользнуть внутрь. Я чувствую, как её язык лениво скользит по моему, целуя меня в ответ. Затем она поворачивается ко мне, её обнажённые груди прижимаются к моей груди, когда она протягивает руку, чтобы сонно провести пальцами по моим волосам, и снова издаёт тихий, хриплый стон, когда мой твёрдый член прижимается к её животу.

Блядь. У меня никогда не было медленного, нежного секса. Каждый сексуальный опыт, который у меня когда-либо был, был грубым, жёстким и быстрым, просто ещё одна мокрая киска в море других. Я никогда не скользил рукой вниз по женской талии, просто чтобы запомнить её изгиб, никогда не замечал, насколько упруги её бедра по сравнению с мягкостью внутренней поверхности, никогда не слышал разницы в том, как она стонет, когда я прикусываю её нижнюю губу, по сравнению с тем, как я касаюсь её кончиками пальцев по влажным складочкам её киски.

Афина становится чертовски влажной, когда я просовываю пальцы между этими складочками, скользя ими вверх, чтобы подразнить её клитор. Она выгибается навстречу моей руке, закидывая свою ногу на мою и отдаваясь моим ласкам, желая большего. Этого достаточно, чтобы свести меня с ума, того, что даже в полусне она, кажется, хочет меня, может быть, даже больше, потому что она недостаточно осознанна, чтобы сказать себе, что должна бороться с этим.

Я мог бы взять её прямо сейчас, в этом промежутке между её бодрствованием и сном, войти в неё и позволить ей проснуться, наполненной моим членом, увидеть удивление на её лице, когда она осознает, что я снова внутри неё. Но я не могу этого сделать. Я хочу, чтобы она проснулась до того, как я войду в неё, хочу, чтобы она сказала мне, что хочет этого, чтобы знала, что она так же нетерпелива, как и я.

Впрочем, отчасти это и из-за того, что я не хочу быть похожим на тех животных, которые причинили ей боль. Я хочу быть другим. Больше всего я хочу быть другим для неё. Может быть, в этом всё и дело. Возможно, я не хочу, чтобы она когда-либо смотрела на меня и вспоминала о той ужасной ночи. Возможно, это пролило свет на те части меня, которые, как я говорил себе, были в порядке, и которые я хочу изменить сейчас.

Если я вообще способен на это.

— Афина, — шепчу я её имя, а не прозвище, которое я так часто использую для неё. — Скажи мне, что ты хочешь меня, просто так. Никаких наказаний, никаких игр. Только я и ты. А если ты этого не скажешь...

Её глаза распахиваются.

— Ты прекратишь? — Её голос звучит как тихий шёпот, едва слышный. — Это не тот Кейд которого я знаю.

Она никогда раньше не говорила этого так прямо, и от этого звука у меня сжимается грудь, и меня охватывает чувство, которого я никогда раньше не испытывал. Сожаление.

— Может быть, я больше не хочу быть тем Кейдом, — бормочу я, прежде чем успеваю остановиться. — Может быть, я хочу получить шанс стать кем-то другим.

Глаза Афины расширяются, губы приоткрываются, когда она делает вдох. Она ничего не говорит, ни единого слова, но то, что она делает, говорит мне больше, чем всё, что она могла бы сказать.

Её руки обвиваются вокруг моей шеи, и она притягивает мой рот к своему.

Так вот на что похож нормальный секс? Это ванильное дерьмо, над которым я всегда смеялся? В этом есть что-то, что можно сказать в его пользу. Её рот так приятен под моим, мягкий и податливый, её язык скользит по моему, горячий и влажный, напоминая о том, каково это будет, когда я окажусь у неё между ног.

— Кейд, — шепчет она моё имя. Мой член напрягается ещё больше, толстый и твёрдый упирается в напряженные мышцы живота, пульсируя несмотря на то, что всего несколько часов назад я кончил сильнее, чем за месяц. Я так сильно хочу быть внутри неё, но отбрасываю эту мысль, ставя на первое место её удовольствие. Я никогда в жизни так не делал, никогда не ставил удовольствие моей партнёрши выше своего собственного. Внезапно мне больше всего на свете хочется довести Афину до оргазма, почувствовать, как она содрогается, медленно и глубоко, на моих пальцах и языке, прежде чем я погружусь в неё. Джексон — единственный, кому удалось попробовать её на вкус, почувствовать, как пульсирует её клитор под его языком, заставил её кончить ему на лицо. Он украл это у меня, когда это только началось, и теперь моя очередь.

Я снова провожу губами по её шее, наслаждаясь тем, как она поворачивает голову, чтобы дать мне лучший доступ, наслаждаясь вкусом её кожи, чистой и свежей после душа. Я никогда так не целовал её всю, никогда не тратил время на изучение её тела. Я наклоняюсь, обхватываю её грудь ладонью и приближаю губы к соску, провожу языком по затвердевшему бугорку, сжимая его, втягивая его в рот и немного мякоти её груди.

— О! — стонет Афина, её рука скользит по моему затылку. — Ты никогда... — выдыхает она, когда я слегка прикусываю её, кружа языком, пока она не начинает задыхаться, а затем перехожу к другой груди, повторяя то же самое с другим её соском, пока её ногти не впиваются мне в затылок, и она не извивается подо мной, её ноги раздвигаются, когда я провожу рукой по внутренней стороне её бедра.

Она такая мягкая, такая тёплая. Я погружаю в неё два пальца, двигаясь вниз по её телу, в последний раз облизываю её сосок, прежде чем скользнуть вниз, прокладывая дорожку поцелуев по её плоскому бледному животу к тому месту, где она влажна и жаждет меня, её бедра уже выгибаются, когда её пальцы запутываются в моих волосах, направляя мой рот там, где она хочет этого больше всего.

Я не думал, что смогу стать ещё твёрже, но моего первого прикосновения к киске Афины оказалось достаточно, чтобы мой член стал твёрдым, как гранит, и пульсировал почти болезненно, когда я лижу её одним долгим, медленным движением, от которого её бедра дрожат под моими руками, а голова запрокидывается назад, когда она издаёт долгий хриплый стон.

Сейчас она полностью проснулась, это точно. Я плотно прижимаюсь к ней ртом, облизывая её от входа до клитора, обводя языком маленький твёрдый бугорок, надавливая на него, пока она не прижимается к моему лицу, втягиваю её в рот, пока она не вскрикивает, её руки прижимают меня к её киске, пока она извивается и задыхаясь, она так близка к оргазму, что я могу его почувствовать.

Я думал, что сегодня вечером мы выжали из неё всё, что могли, но она мокрая и жаждет большего. Было время, когда я бы помучил её за это, назвал бы шлюхой, безжалостно дразнил из-за реакции её тела. Но сегодня эта мысль не пришла мне в голову. Всё, чего я хочу, это больше её, больше этого, больше того, как она отчаянно извивается рядом со мной, охваченная своей потребностью во мне. Во мне. Кейде Сент-Винсенте. Мне всё ещё доставляет определенное удовольствие то, что она так сильно хочет меня, когда однажды заявила, что никогда не позволит мне прикоснуться к ней. Но теперь это чувство приглушено чем-то другим — искренним желанием к ней.

Когда она кончает, стон, который она издаёт, становится почти криком, её бедра приподнимаются, когда она сильно кончает на мой язык, что мои губы и подбородок покрываются её соками. Я с силой вонзаю в неё два пальца, чувствуя, как она сжимает их, обхватывая меня сзади за шею, осёдлывая моё лицо, когда по её телу пробегает волна оргазма.

Я едва могу дождаться, когда она придёт в себя, чтобы быть внутри неё. Её киска всё ещё сжимается, когда я наклоняю к ней свой член, просовывая свою толстую, сочащуюся головку между её губ, так что она снова вскрикивает, её тело всё ещё сверхчувствительно после всего, что мы делали ранее сегодня вечером, на вершине дикого оргазма, который я только что подарил ей.

Я планировал входить в неё медленно, чтобы насладиться этим. Но тут она со стоном произносит моё имя, и я не могу сдержаться.

— Трахни меня, Кейд, о боже, пожалуйста... — её крик удовольствия, когда головка моего члена входит в неё, заставляет меня почувствовать, что я могу кончить прямо сейчас, и я не могу медлить. Я вошёл в неё одним длинным движением, по самые яйца, чувствуя, как она сжимается вокруг меня, обхватывая ногами мои бёдра, а руками мою шею. Её спина выгибается, когда она обхватывает ногами мои икры, обвиваясь вокруг меня, как лиана. Она двигается с каждым толчком, встречая каждый, её рот ищет мой, когда она трахает меня с тем же настойчивым пылом, который, как я чувствую, проносится по моему телу, с тем же желанием большего.

— Да, черт возьми, — рычу я, закидывая руку ей за голову и входя в неё жёстко и быстро. — Тебе нравится этот член, Афина? Тебе приятно?

— Да, — выдыхает она, её глаза широко открыты и устремлены на меня. — С тобой очень хорошо, Кейд, так чертовски хорошо...

Я беру её лицо в ладони, наклоняюсь, чтобы поцеловать её, мой язык проникает в её рот. Вдруг я внезапно ощущаю, что хочу, чтобы это продолжалось вечно: чтобы её киска крепко и влажно сжимала меня по всей длине, чтобы её ноги обвивались вокруг моих, чтобы её мягкий, тёплый живот и груди прижимались к моей груди, а губы — к моим. С ней так хорошо, она так идеально прижимается ко мне, и вдруг я, сам не могу вспомнить почему, так долго хотел только причинять ей боль и доминировать над ней.

Афина Сейнт должна была стать моей, но вот так. Нежная и желанная, страстная и пылкая, отдающая столько, сколько получает, как всегда. Её руки в моих волосах, её язык у меня во рту, её киска с каждым толчком втягивает меня всё глубже, желая моей спермы, её тело выгибается навстречу моему. Так и должно было быть, и я не знаю, почему я когда-либо стремился к чему-то другому.

В этот момент всё то, чего я так долго хотел — власть, обетования, мщение, кажется мне неважным. Слово вертится у меня на языке, слово, которое я поклялся никогда не произносить, и я прикусываю язык. Я ещё не готов к этому.

Но я готов оставить прежнего себя позади.

Если только Афина поверит мне.

— Я хочу тебя, — прерывисто шепчу я ей в губы. — Только тебя. Как сейчас. Прости...

Афина качает головой, крепко целуя меня в ответ.

— Мы поговорим об этом позже, — выдавливает она из себя, прижимаясь бёдрами к моим, и я чувствую, как она трепещет вокруг меня, как подёргиваются мышцы её бёдер. — Я так близко, Кейд, пойдём со мной, пожалуйста...

— Я никогда не смогу сказать тебе «нет», — бормочу я, и мои губы изгибаются в улыбке напротив её губ. Какое облегчение слышать это от неё, знать, что она тоже вот-вот кончит, потому что я не думаю, что смогу сдерживать свой оргазм ни на секунду дольше. Мои яйца напряжены и ноют, мой член такой твёрдый, что, кажется, вот-вот лопнет, и я так сильно хочу кончить, но я хочу сделать это, чтобы она высосала из меня всё до последней капли, втянув меня в себя своим собственным оргазмом.

Когда она кончает, я чувствую это. Она сжимает меня так сильно, что это почти причиняет боль, каждый нерв в моём члене внезапно возбуждается, головка набухает и становится такой чувствительной, что я почти не могу получать от этого удовольствия. Её губы прижимаются к моим, её стон поглощается поцелуем, и я издаю стон, похожий на боль, когда первый поток моей спермы выстреливает в неё, так глубоко, что она должна почувствовать её вкус.

Я не уверен, что когда-либо в своей жизни кончал так часто и так много. Такое чувство, что это никогда не закончится, мой член пульсирует с каждым толчком, пока я не чувствую, как сперма не выливается из неё, в то время как я всё ещё погружен по самую рукоятку, моя головка всё ещё извергает сперму в неё, когда я опускаюсь на неё, задыхаясь от изнеможения и удовольствия.

Афина ничего не говорит, когда я скатываюсь с неё. Какое-то время она просто лежит, переводя дыхание, и я бросаю на неё взгляд, но её лицо совершенно неподвижно.

— Ты хочешь, чтобы я вернулась в свою комнату? — Наконец спрашивает она, не встречаясь со мной взглядом. Она всё ещё смотрит в потолок, простыня сбилась вокруг бёдер, её грудь обнажена в тусклом свете, льющемся из окна.

Я уже снова хочу её.

— Что? Нет. — Я смотрю на неё и качаю головой. — Я же говорил, что хочу, чтобы ты осталась здесь на ночь.

Она облизывает губы, по-прежнему не глядя на меня.

— Хорошо.

— Ты... — я хмурюсь. — Ты не хочешь здесь находиться?

— Всё в порядке.

— Ты хочешь побыть одна? Потому что, если ты...

Она внезапно поворачивается ко мне лицом, её голова поворачивается, и её тёмно-синие глаза устремляются на меня.

— Ты не понимаешь, насколько это странно, Кейд? Я действительно не могла ничего сказать об этом раньше, потому что была чертовски измотана. Но я не потеряла память, когда они похитили меня. Я до сих пор помню всё, что ты когда-либо делал. И сейчас ты принёс меня наверх, привёл в порядок после секса, будишь посреди ночи, чтобы дать больше.

Я хмурюсь, чувствуя, как напрягаюсь. Я чувствую, что на меня нападают, и мне это не нравится. Но я напоминаю себе быть терпеливым. Если я действительно хочу что-то изменить, мне придётся реагировать по-другому, как бы тяжело это ни было.

— Ты хочешь сказать, что Дин никогда не будил тебя посреди ночи ради секса?

Афина издаёт насмешливый звук.

— Конечно, он это делал. Но он не... — она колеблется. — Всё было не так. Это было...

— Как?

— Это было некрасиво. — Она неловко поёжилась. — А вот это, было похоже на то, как нормальные люди занимаются сексом. Я думаю. — Она пожимает плечами, прикусывая нижнюю губу. — У меня никогда не было секса ни с кем, кроме тебя или Дина, так что я не знаю.

Я не хочу, чтобы она занималась сексом с кем-то ещё. Мысль о том, что в ней может быть чей-то член, даже член Джексона, заставляет меня сгорать от ревности. Но что-то в её тоне заставляет меня чувствовать себя виноватым. Как будто мы её чего-то лишили.

— Я слышал, что всё не так просто, как кажется. — Я пытаюсь пошутить, но, похоже, это не попадает в цель, потому что Афина только сильнее впивается зубами в губу.

— Я не хочу, чтобы меня дурачили. — Она отворачивается от меня. — Я знаю, чего ты хочешь от меня, чего вы с Дином оба хотите. Город, и чтобы я была вашей игрушкой. Тебе не нужно притворяться, что это что-то другое.

— Это не... — я колеблюсь. — Я же сказал тебе. Может быть, я больше не хочу быть прежним собой. Может быть, я хочу попробовать что-то другое.

— Я не твой эксперимент. — Афина резко поворачивает голову ко мне, её глаза внезапно вспыхивают. — Может, я и твоя зверюшка, твоя игрушка, но это всего лишь моё тело. Не моё сердце и не мой разум. Я здесь не для того, чтобы ты допытывался, нравится ли тебе быть милым с твоей надувной куклой больше, чем издеваться над ней.

Так вот как она представляет меня? Даже не спрашивая, я знаю ответ.

— Как мне показать тебе, что я не шучу? Что то, что мы только что сделали, это то, чего я хочу? Это не проверка или... эксперимент. — Я делаю паузу, разочарованно вздыхая. — Я пытаюсь стать лучше, Афина. Я пытаюсь доказать тебе это. Разве я не спрашивал твоего согласия сегодня вечером? В кабинете и только что?

Я не очень хорошо вижу в темноте, но, клянусь, она закатывает глаза.

— Это должен быть гребаный минимум, — бормочет она. — Давай, скажи мне, что собираешься наказать меня за моё отношение или что-то в этом роде. Только не притворяйся тем, кем ты не являешься.

Я не думал, что эти слова могут ранить. Я не думал, что когда-нибудь отреагирую на её слова подобным образом иначе, чем гневом и обещанием боли. Но впервые я поймал себя на том, что хочу, чтобы она этого не чувствовала. Что я мог бы найти какой-нибудь способ доказать ей, что хочу, чтобы теперь всё было по-другому.

Для нас обоих.

ДИН

Возвращение в дом моего детства никогда не доставляло мне особого удовольствия. Там, конечно, готовят лучше, чем даже в Блэкмурском доме на территории кампуса. Этого я всегда жду с нетерпением. Но, с другой стороны, мне нужно выдержать разговор с отцом. Кроме того, сегодня утром мне нужно рано встать, потому что он специально попросил меня присоединиться к нему за завтраком. Почему это должен был быть именно этот приём пищи, а не какой-нибудь другой в более приемлемое время суток, например, обед или даже ужин, я понятия не имею.

На самом деле, я так и делаю. Это потому, что, помимо всего прочего, моему отцу нравится контролировать ситуацию. И ему нравится навязывать другим свои идеалы, например, идею о том, что человек должен вставать до 7 утра.

Я никогда не был особым поклонником раннего подъёма, но сегодня даже больше, чем обычно после того, как прошлой ночью меня разбудили звуки, доносившиеся из комнаты Кейда. Очевидно, он наслаждался Афиной в одиночестве, несмотря на то, как сильно мы её измучили. Моим единственным утешением было то, что если я мог слышать шум, то Джексон определенно тоже мог, и это именно то, чего он заслуживает после того, как он вёл себя в последнее время.

Вот так я обнаружил, что сижу слева от своего отца за невероятно большим обеденным столом в исключительно просторной столовой дома моего детства или, скорее, особняка и до восьми часов утра ем яйца-пашот и копчёного лосося.

Выражение лица моего отца, когда я сажусь за стол, нелепо одетый в брюки и рубашку на пуговицах, которые, я знаю, он ожидал, а поверх них свитер из мериносовой шерсти, чтобы защититься от холода, подсказывает мне, что ничего приятного в этом завтраке не будет. Даже не из-за еды, потому что я никогда по-настоящему не понимал, как можно есть холодную рыбу утром, едва проснувшись. Он что-то знает, и я уверен, что именно поэтому сегодня подали именно её.

— До меня дошли слухи, — говорит он без предисловий, делая большой глоток кофе, который точно такой же черный, как и его поведение этим утром. — Я слышал, Афина стала обузой. Как и Кейд Сент-Винсент.

— Ты спрашиваешь меня, правда ли это? — Я сохраняю непринуждённый тон, не желая ни в чём себе отказывать, и с усилием проглатываю кусочек лосося с яйцом.

— Я знаю, что это правда, — огрызается он. — Я не думаю, что весь кампус стал бы обсуждать это, если бы это было неправдой. Некоторые родители разозлились. Ты ведь понимаешь последствия этого, верно? Это не только поставило под угрозу твоё будущее и будущее нашей семьи, но и дало другим возможность узнать о том, что мы делаем, и что никогда не должно было стать достоянием общественности. Я не удивлён, что маленькая байкерская шлюшка придумала что-то настолько вульгарное, но я удивлён, что Кейд подыграл ей. Неужели он не понимает, что рискует всем, делая это?

— Я не претендую на то, что знаю, что творится в голове у Кейда, — устало говорю я. На самом деле, Кейд дал мне очень чёткое представление о том, что происходит у него в голове, и, по правде говоря, я начинаю понимать его образ мыслей. Что на самом деле принёс нам образ действий наших отцов, кроме усталости, стресса и боли?

Когда-то я верил в это, в традиции Блэкмура. Но после того, что случилось с Афиной, я не знаю, во что я больше верю. Я только знаю, что, что бы мы ни делали, это не работает. Кейд был моим лучшим другом с детства. В последнее время у нас были разногласия, но сейчас всё меняется. И у меня такое чувство, что это превратит в прах многие идеалы моего отца.

Мой отец наклоняется вперёд и щёлкает пальцами у меня перед носом.

— Я обращаюсь к тебе, сынок, — резко произносит он. — Ты должен что-то с этим сделать. Ты мой наследник, старший сын Блэкмуров, и тебе решать, как с этим справиться.

Я смотрю на него, откладывая вилку, с трудом скрывая нетерпение.

— И что, собственно, я должен с этим делать? Что сделано, то сделано. Чего ты от меня хочешь, убить Кейда?

Он прищуривает глаза, проницательно глядя на меня.

— Как ты думаешь, ты смог бы это сделать?

Всё, что я могу сделать, это не разинуть рот от удивления.

— Что? — Меня охватывает ужас, когда я смотрю на лицо своего отца, которое серьёзно, как сама смерть. — О чём, чёрт возьми, ты говоришь?

— Не употребляй такие выражения за моим столом.

Я делаю глубокий вдох, делая всё, что в моих силах, чтобы сохранить контроль над своими эмоциями.

— Кейд мне как брат, — говорю я наконец. — Мы выросли вместе. Нас приучили думать друг о друге как о братьях. И теперь ты хочешь, чтобы я... что? Убил своего брата из-за того, что мы поссорились из-за девушки? Из-за традиций? Это не серьёзно. Ничего...

Мой отец опускает кулак на стол, так сильно и резко, что я чуть не подпрыгиваю, но вовремя останавливаюсь.

— Это именно то, что нужно, — рычит он, его глаза сузились и сердито смотрят на меня. — Это не просто девушка. Это весь город. Это наследие нашей семьи. Вот что поставлено на карту. Не просто шлюха, с которой мы давали вам, мальчики, поиграть. Сотни лет традиций, жертвы на протяжении веков, принесённые ради того, чтобы дать вам то, что вы имеете сегодня. Ты понимаешь это?

Я чувствую, как внутри у меня всё сжимается, а кровь закипает от гнева, когда я встречаюсь с ним взглядом, направленным на него сверху вниз. Я думаю, что с меня хватит, и чувствую, как напрягаются мои челюсти, пока я пытаюсь придумать, что сказать, чтобы обдумать свой ответ. Мне надоело сидеть за одним столом, слышать, какой я никудышный сын, что я разрушаю семейное наследие, слышать, как мне приказывают предать моих лучших друзей.

Я помню того человека на складе, который, кажется, был так давно, когда он смотрел на меня, а я смотрел в дуло пистолета, зная, что через несколько секунд он перестанет существовать. Зная, что я убью его, хотя я никогда с ним не встречался, я даже не был уверен, правда ли то, что мне рассказывали о его преступлениях, просто потому, что мне сказали это сделать.

Я представляю, что на другом конце дула стоит Кейд и смотрит на меня с предательством в глазах. Я представляю, как нажимаю на курок, лишая жизни своего лучшего друга, потому что мне так сказали, потому что у него хватило наглости не сдаться, когда я сказал, что игра окончена. Потому что он сражался за город. За Афину.

Я представляю, что это Афина на другом конце дула.

Медленно, с трудом осознавая, что я на самом деле делаю, я заставляю себя подняться на ноги.

— Сядь, сынок. — Мой отец сердито смотрит на меня. — Я с тобой ещё не закончил...

— Нет, закончил. — Горечь в моём голосе пугает даже меня самого. — Мне надоело быть обязанным семейному наследию. Меня тошнит от того, что мне указывают, кого трахать, кого убивать, на ком жениться, как извращённые обряды и вечеринки.

Мой отец застыл на месте, потрясённо уставившись на меня. Он не произносит ни слова, как будто застигнут врасплох, и я в полной мере пользуюсь этим, чтобы броситься вперёд.

— Я чертовски ненавижу Уинтер Ромеро, — говорю я ему прямо. — Я не хочу на ней жениться, я не хочу с ней трахаться, я не хочу иметь от неё детей. Я бы не хотел, чтобы она была рядом со мной, будь у меня выбор. И это только первая из вещей, с которыми я, чёрт возьми, больше не хочу иметь дело. Теперь я сам принимаю решения. И убийство Кейда никогда не будет одним из них.

Он, кажется, немного приходит в себя и свирепо смотрит на меня.

— Ты бы предпочёл Афину? — Ехидно спрашивает он, в его голосе слышится насмешка. — Девушку, которая позволила другому парню, твоему предполагаемому «брату», трахать её на глазах у большей части университетского городка? Девушку, которая показала, что не уважает ни тебя, ни наши традиции, ни нашу семью?

Я пожимаю плечами, отходя от стола и задвигая стул обратно под него. Я больше ни секунды не останусь в этом грёбаном доме.

— По крайней мере, Афина знает, кто она такая, — решительно заявляю я. — По крайней мере, она сама принимает решения. И теперь я тоже буду таким.

Моё сердце бешено колотится в груди, когда я разворачиваюсь на каблуках и выхожу из столовой. Я слышу звук отодвигаемого стула моего отца, его голос зовёт меня вслед, выкрикивая моё имя, но я не оборачиваюсь и не смотрю назад. Я продолжаю идти, выхожу из дома на свежий осенний воздух и направляюсь к своей машине, которая ждёт меня на круговой подъездной дорожке.

Я стискиваю зубы от подступающей головной боли, когда сажусь на водительское сиденье и завожу двигатель, моя голова пульсирует от прилива адреналина. Как бы я хотел, чтобы сейчас рядом со мной была Афина, чтобы я мог приказать ей снять напряжение, приказать ей отсосать мне, как она это сделала в тот день, когда мы вышли из загородного клуба.

Я никогда не был бунтарём. Кейд всегда был злым, Джексон всегда был непокорным. Я был тем, кто соответствовал всем требованиям, элегантным и утончённым, ни один волосок не выбивался из причёски, на моей униформе не было ни единой морщинки, я был предан своей семье и традициям, в которых вырос. Но проходит минута, и мой гнев растёт, вместо того чтобы утихнуть, и я понимаю, что вот-вот полностью покончу со всем этим.

Мой отец заставил меня убить человека через несколько недель после окончания старшей школы. Я понимаю, что это полный пиздец, мои руки сжимаются на руле, а нога давит на газ, машина набирает предельную скорость, и я продолжаю ехать обратно в кампус.

Джексон всегда был единственным, кто говорил о том, что жизнь могла бы быть другой без этих обязанностей, кто не хотел иметь ничего общего с нашим наследием или городом. Но я смотрел на это по-другому. Я не хотел уезжать, но сейчас я не могу не задаваться вопросом, есть ли возможность, чтобы все было по-другому для всех. Если то, как всё делалось всегда, не обязательно было так, как должно быть.

Я вдруг вспомнил, как в пятнадцать лет увидел обнажённую спину Кейда в школьной раздевалке. Он всегда старался не переодеваться у всех на глазах, и я всегда думал, что он просто стесняется. Но однажды, когда он думал, что никто не видит, он снял рубашку, и я мельком увидел черные и синие рубцы на его спине, покрытые струпьями, пересекающие старые зажившие шрамы.

При виде этого меня чуть не стошнило. По выражению его лица я понял, что лучше ничего не говорить и не спрашивать, откуда взялись эти отметины. Я отвернулся и так и не узнал, что он подумал о моей реакции. Я только знаю, что позже, когда я вспоминал об этом, став взрослым, мне казалось, что это трусость. Отказываться заступиться за него сейчас, когда мой отец, похоже, полон решимости добиться превосходства в нашей семье любой ценой, кажется, ещё более трусливым поступком.

К тому времени, как я подъезжаю к дому, моё настроение становится особенно мрачным. Оно становится ещё мрачнее, когда я вижу припаркованный там белый автомобиль с откидным верхом и знакомую рыжеволосую девушку в джинсовой мини-юбке, прислонившуюся к нему.

— Какого хрена ты здесь делаешь? — Рычу я, прежде чем выскочить из машины, свирепо смотрю на неё и захлопываю водительскую дверь. — Никто тебя сюда не приглашал, Уинтер.

— Разве так принято разговаривать со своей будущей женой? — Она откидывает волосы и улыбается мне. — Я пришла поговорить с тобой о том, что произошло на вечеринке. Я бы приехала раньше, но слышала, что вы были так заняты, ухаживая за своей избитой питомицей. Честно говоря, всё было бы намного проще, если бы она просто умерла. Ты согласен?

Я никогда в жизни не двигался так быстро. Спортсмен — Кейд, а не я. Но отношение Уинтер только раздувает пламя, которое горит у меня внутри прямо сейчас, горячее и злое.

— Нет, — шиплю я, обхватывая её рукой за горло и прижимая к машине, надавливая достаточно сильно, чтобы донести свою точку зрения. — Я не согласен. И если ты до сих пор не поняла, что я не потерплю, чтобы с Афиной плохо обращались, думаю, тебе понадобится ещё один урок.

Уинтер пристально смотрит на меня, в её глазах нет страха, который я надеялся увидеть.

— Ты наказал Афину за то, что она сделала именно то, что ты делаешь сейчас, — с трудом выговаривает она, её голос прерывается из-за давления на горло. — Меня уже тошнит от того, что меня прижимают к поверхностям.

— Тогда, возможно, тебе стоит следить за своим языком. — Я свирепо смотрю на неё. — Ты могла бы спросить Афину, что я делаю с симпатичными девушками, которые болтают без умолку, — мой взгляд скользит по её лицу. — Ты похожа на девушку, у которой на лице было приличное количество спермы, но моей там ещё не было. Может, так и должно быть, чтобы напомнить тебе о твоём месте.

Именно тогда мой член должен пробудиться к жизни, когда я должен почувствовать себя твёрдым и пульсирующим, готовым выполнить своё обещание. Иногда одного взгляда на нежное личико Афины достаточно, чтобы возбудить меня, одной мысли о тех случаях, когда я покрывал её кожу своей спермой, чувствовал, как её полные губы обхватывают головку моего члена, прежде чем я высвобождаю его и изливаюсь на это милое личико. Но я чертовски слаб, мой член до смущения мягкий. Даже растущего страха в глазах Уинтер или ощущения её нежной шеи под моими пальцами, кажется, недостаточно, чтобы это изменить.

— Ты видел, как твою маленькую подружку трахал твой лучший друг на глазах у всего кампуса, — шипит она. — Тебе действительно не всё равно на неё после этого? Она действительно то, чего ты хочешь? — Она протягивает руку, хватает меня между ног и массирует мой мягкий член. — Сделай это для меня, Дин. Покажи мне, чего ты на самом деле хочешь. Кто знает? Может быть, я смогу сделать для тебя то же, что делает Афина. Но я никогда не предам тебя, как та маленькая шлюшка. Я никогда не буду трахать твоего лучшего друга на твоих глазах. Я буду твоей. Только твоей. И я обещаю тебе...

— Замолчи. — Я бросаюсь вперёд, прижимаюсь губами к её губам и прижимаю её к машине, её рука сжимает мои яйца, когда я проникаю языком к ней в рот. На вкус она как кофе со льдом, её приторно-сладкий аромат дизайнерских духов наполняет мои ноздри. У меня даже не подёргивается в паху, никакой реакции на то, что её пальцы массируют меня по всей длине слишком умело для того, кто утверждает, что так предан мне. Я прижался бёдрами к её руке, наполовину желая, чтобы мой член встал, потому что, если бы я мог просто захотеть её, моя жизнь была бы намного проще, чёрт возьми. Если Уинтер сводила меня с ума от вожделения, как это делает Афина, если её вид, запах и прикосновения возбуждали меня настолько, что мой член, казалось, вот-вот переломится пополам, тогда я мог бы сделать то, чего от меня ожидают.

Но это не так. Раньше меня никогда особо не волновало, нравится мне девушка или нет. Мне было достаточно красивого личика, подтянутого тела и тугой киски. Но Афина, похоже, всё изменила.

Уинтер отстраняется от меня, на её лице боль.

— У тебя даже не встаёт, — скулит она, розовая помада размазалась по её губам. — Что случилось, Дин? Ты же не можешь быть настолько одержим этой маленькой шлюшкой...

Я с силой хватаю её за подбородок и сжимаю до тех пор, пока она не издаёт стон, который переходит в крик боли.

— Никогда больше не говори так об Афине. — Мой голос холоден и твёрд, как лёд. — На самом деле, не говори о ней вообще. И не возвращайся сюда. Тебе здесь не рады, Уинтер, и ты не моя будущая жена.

— Но твой отец сказал... — пролепетала она, глядя на меня широко раскрытыми, потрясёнными глазами.

— Я больше не следую рекомендациям своего отца. Между нами всё кончено. — Я отпускаю её, прижимаю спиной к машине и делаю шаг назад. — Убирайся отсюда на хрен.

Какое-то мгновение она смотрит на меня так, словно не совсем уверена, что я говорю серьёзно. А потом, словно осознав, что это не так, она рывком открывает дверцу машины, её лицо вспыхивает.

— Пошёл ты, Дин Блэкмур, — шипит она. — И твоя маленькая байкерская шлюшка тоже. Вы оба об этом пожалеете.

Я останавливаюсь на секунду, наблюдая, как её машина, шурша шинами по гравию, отъезжает от дома.

После того, как я разобрался с этим, мне хочется выпить чего-нибудь покрепче и побыть несколько минут наедине с собой, прежде чем заняться оставшейся частью дня. Но в ту секунду, когда я вхожу в дом, я вижу Афину, стоящую у огромного окна, выходящего на подъездную дорожку, и выражение её лица ясно говорит о том, что она всё это видела.

В том числе, наверное, и то, как я целовался с Уинтер.

Афина облизывает губы, открывает рот, но не издаёт ни звука. У меня никогда не получалось убедить девушек поверить мне, но я точно знаю, что делать в такой ситуации.

Я беру её за подбородок, приподнимаю её лицо так, чтобы она смотрела мне в глаза, и прижимаю её спиной к двери так же, как я прижимал Уинтер к её машине.

Разница в том, что на этот раз мой член сразу же становится твёрдым.

Я прижимаюсь губами к её губам, и на секунду она замирает, пытаясь отвернуться, явно расстроенная из-за меня, но я не позволяю ей. Я заставляю её губы раскрыться своим языком, покусывая нижнюю, одновременно облизывая внутреннюю часть её рта, пробуя её на вкус, мои бедра прижимаются к её бёдрам, чтобы она могла почувствовать, какой я твёрдый.

— Чувствуешь это? — Я стону, прерывая поцелуй, и хватаю ртом воздух, мои губы всё ещё почти касаются её губ. — Чувствуешь, какой я твёрдый? Я не был твёрд для Уинтер, малышка. Мой член был чертовски мягким. Но не для тебя. Один взгляд на тебя, и кажется, что мой член вот-вот переломится пополам.

Афина издаёт тихий стон, её глаза широко раскрыты, когда она смотрит на меня снизу вверх. Её губы полные и розовые, слегка припухшие от поцелуя, и ничто никогда не выглядело так прекрасно, как этот рот, молящий о большем. Умоляющий о моём члене.

Моя рука машинально тянется к молнии.

— Мне нужно кончить тебе в рот, — выдыхаю я, снова целуя её, на этот раз крепко. — Ты возбуждаешь меня, Афина. Я близок к оргазму, просто целуя тебя. Просто от одной мысли о том, какая ты, должно быть, мокрая, когда чувствуешь, как мой член прижимается к тебе. Ты мокрая, не так ли? Я тянусь к пуговице на её джинсах, расстёгиваю молнию и засовываю руку ей в трусики. — Блядь, да, — стону я, когда чувствую, что она вся мокрая. Другой рукой я всё ещё держу её за подбородок, подставляя рот для поцелуя, и провожу языком по её нижней губе.

Когда я целую её снова, она не пытается отстраниться от меня. Вместо этого я чувствую, как её рука проскальзывает между нами, обхватывает мой ноющий член, когда она вытаскивает его до конца, её большой палец гладит гладкую головку, и она стонет у моих губ.

— Твой рот, Афина, — отрывисто говорю я, моя рука скользит по её затылку, и она опускается на колени, её большие тёмно-синие глаза смотрят на меня снизу вверх, когда она приоткрывает свой идеальный рот.

Я не думаю о том, что произойдёт, если кто-то войдёт в прихожую или ему понадобится войти через парадную дверь, особенно Джеффри, которого я предпочёл бы никогда не видеть рядом со своим членом. Всё, о чем я могу думать, — это о том, какой тёплый у неё рот, как идеально он обхватывает головку моего члена, как приятно скользить вниз по моему стволу. Мои руки сжимаются в её волосах, мои бедра прижимаются к её рту, мои яйца уже сжимаются от надвигающегося оргазма, всё разочарование и злость, которые я испытывал всё утро, выплёскиваются в разрядку, в которой я так отчаянно нуждаюсь.

— Вот и всё, — стону я, чувствуя, как раскрывается её горло, когда головка моего члена прижимается к нему сзади. Я крепче сжимаю её волосы, проталкивая как можно больше своей длины в её горло, наслаждаясь ощущением того, как её мышцы сжимаются вокруг меня, как её руки сжимают мои бёдра, когда она давится моим членом.

Она задыхается, когда я, наконец, отстраняюсь, и я понимаю, что больше не могу сдерживаться. Я почувствовал, как возбуждение закипает в моих яйцах с того момента, как прижал её к двери. Когда её горячий рот обволакивает меня, посасывая и облизывая, заглатывая меня целиком, я понимаю, что не могу дождаться. Мне нужно кончить, и нет причин сдерживаться.

— Я собираюсь... о боже, я, блядь, сейчас кончу, — рычу я, давая ей секундное предупреждение, прежде чем почувствую, как набухает мой член, и снова почувствую, как её рот сжимается вокруг него. Затем меня захлёстывает острое наслаждение, мой член пульсирует, когда я выстреливаю свою сперму ей в глотку, чувствуя, как она судорожно сглатывает, её глаза наполняются слезами, когда она смотрит на меня и проглатывает всё это, всю мою горячую, густую сперму.

Она не останавливается и не отстраняется, пока я полностью не кончаю, слизывая последние капли своим горячим мягким языком. Я стону, когда отрываюсь от её рта, поглаживая её волосы там, где всего мгновение назад сжимал их в кулаке.

— Хорошая девочка, — стону я. — Хорошая малышка, глотает мою сперму. — Я наклоняюсь, ставлю её на ноги, провожу пальцами по её волосам, провожу рукой по щеке. Я чувствую себя странно защищающим её, не желая отпускать её прямо сейчас, хотя я уже закончил. Обычно я не смог бы уйти достаточно быстро, желая уединиться в своём личном пространстве, но всё, чего я хочу сейчас, — это она. Прикасаться к ней, пробовать её на вкус, вдыхать её запах.

Но я не могу полностью избавиться от мысли, что это слабость. По крайней мере, пока. Поэтому я неохотно отступаю назад, убирая руку с её лица.

— Увидимся за ужином. — Я бросаю на неё последний взгляд и поворачиваюсь, чтобы уйти.

АФИНА

По тому, как ведут себя Кейд и Дин, я понимаю, что они, в какой-то степени, изменили своё мнение. Я планирую воспользоваться этим, если это вообще возможно. Я осознаю, что сейчас нахожусь на грани срыва по отношению к ним и к самой себе. Я была искренне расстроена, увидев, как он целует Уинтер на подъездной дорожке, и обрадовалась больше, чем следовало бы, услышав, как он сказал, что она его не возбудила. В то же время я чувствовала, как он прижимается к моему бедру, доказывая, насколько сильно я его возбуждаю. Я ощутила трепет возбуждения, от которого мне захотелось опуститься на колени и взять его в рот, почувствовать его вкус, когда он кончит.

Моё влечение к этим парням — это проблема. Я не совсем понимаю, как с этим справиться. Я никогда никого не хотела так, как хочу их. Никто и никогда раньше не вызывал у меня таких чувств, и это одновременно сложно и поразительно. Но что ещё более удивительно, когда я спускаюсь к ужину, то вижу на обеденном столе новенький iPhone и тонкий кожаный бумажник, лежащие перед моим обычным стулом. Кейд и Дин оба пристально следят за дверью, ожидая моего появления.

Джексон тоже здесь, но он не смотрит на меня. Когда я обращаю на него внимание, он активно отворачивается, сосредоточившись на энчиладасе на своей тарелке, хотя и не ест. Он просто ковыряет его вилкой, но на его лице застыло напряжённое, сердитое выражение.

Просто глядя на него, я начинаю злиться.

Мне нужно отвлечься, и бумажник, и телефон, лежащие совсем не на своём месте, становятся подходящими мишенями для меня.

— Что это? — Спрашиваю я, указывая на них. — Странная закуска.

Кейд ухмыляется, но Дин просто смотрит на меня, и напряжённость в его льдисто-голубых глазах слишком резко напоминает мне о том, что мы делали сегодня утром, об ощущении его во рту и солоноватом вкусе в горле.

— Твоё похищение заставило нас кое-что понять, малышка, — говорит Дин спокойно. — Когда ты приехала сюда, мы лишили тебя многих свобод. В то время это казалось идеальным, даже необходимым. Если бы ты оказалась здесь в ловушке, тебе пришлось бы быстрее принять свою новую реальность.

Джексон фыркает, но ничего не говорит. Ни Кейд, ни Дин не обращают на него внимания, по-прежнему полностью сосредоточившись на мне.

— Без денег и телефона ты беспомощна, если нас нет рядом, — просто говорит Кейд. — Если бы у тебя был телефон, ты могла бы позвать на помощь. Деньги бы тебе мало что дали, но недавно мы поняли, что ты даже не можешь купить кофе самостоятельно. На самом деле мы не думали, что тебе захочется чего-то сверх твоих обычных потребностей, — признается он, и у него, по крайней мере, хватает такта выглядеть несколько смущённым из-за этого.

Откровенно говоря, я не знаю, радоваться мне или злиться. Мысль о том, что они так мало заботились о моём личном комфорте, что даже не подумали о карманных деньгах, приводит меня в бешенство. И в какой-то степени они правы. Если бы у меня был телефон, возможно, всё было бы иначе. А может быть, и нет, может быть, я бы не смогла до него добраться, но они могли бы меня отследить. При мысли о том, что столько страданий, унижений и издевательств можно было бы избежать, мне хочется кричать и никогда не останавливаться.

Но, по крайней мере, сейчас они пытаются. Возможно, этого недостаточно. Возможно, этого никогда не будет. Возможно, как только я смогу освободиться, я всё равно покину этот город в своём воображении и никогда не оглянусь назад.

Однако в этот момент я замечаю, что они смотрят на меня с искренностью. Возможно, они не заслуживают моего прощения. Возможно, мне не стоит принимать их слова. Возможно, мне следует накричать на них, рассказать, как их пренебрежение привело ко всем тем ужасным вещам, которые произошли со мной, и отказаться когда-либо снова иметь с ними дело.

Но я чувствую... благодарность? Я рада, что они хотя бы немного осознают свою ошибку. И ещё кое-что — растущее тепло в моей груди, которое, как я понимаю, опасно. Я знаю, что не должна испытывать к ним сочувствие.

Я делаю шаг вперёд и беру телефон. Он матовый чёрный, и мне интересно, они просто решили, что это мой любимый цвет, когда выбирали его, или отправили кого-то выбрать его за них, или это было то, что они случайно взяли.

Кейд прочищает горло.

— Мы спросили Мию, какой цвет тебе нравится, — говорит он почти застенчиво. — Мы спросили её и о кошельке тоже.

Я в изумлении смотрю на него. Мысль о том, что они могли бы подойти к Мии и спросить о моих личных предпочтениях, кажется совершенно несвойственной тем парням, которых я знаю. Честно говоря, это сложно представить. Я бы почти не поверила им...

Но, несмотря на все испытания, которым они меня подвергали, они не лгали мне. Если уж на то пошло, то только Джексон может быть обвинён во лжи, но он упорно игнорирует всё это, сосредоточившись на еде, к которой, кажется, даже не притронулся. Кроме того, мне нравится думать, что я неплохо разбираюсь в людях. И я не верю, что они лгут.

— В бумажнике есть кредитная карточка, — спокойно говорит Дин. — У неё нет лимита, но обращайся с ней разумно, если не хочешь, чтобы тебя наказали.

Я могла бы поклясться, что его глаза зловеще блеснули при этих словах.

— Мы, конечно, оплатим и связь, — продолжает он. — Все расходы по-прежнему будут лежать на нас. Но если ты хочешь иметь возможность пройтись по магазинам, написать подруге или просто выпить кофе, то теперь это возможно. — Он прочищает горло. — Мы также отменяем запрет на выход за пределы кампуса. Если ты хочешь поехать в город с Мией, то можешь это сделать. Но только не в одиночку, ты поняла? — Он прищуривается, глядя на меня. — Если мы узнаем, что ты отправилась в город одна после того, что произошло, наказание, которое ты получишь, будет не из приятных. Я понятно выразился?

Я киваю, и Дин ухмыляется.

— Ты не так нам отвечаешь, милая. Тебе лучше знать.

Я облизываю губы, пристально глядя на него в ответ.

— Да, сэр, — отвечаю я и краем глаза замечаю, как Джексон закатывает глаза.

В какой-то момент мне придётся заняться его проблемами, если я хочу, чтобы мой план сработал. Но сейчас у меня нет сил. Я всё ещё нахожусь под впечатлением от открывшейся передо мной свободы, которую я не ожидала. Удивительно, как то, что раньше казалось мне само собой разумеющимся, теперь может восприниматься как привилегия.

Это даёт мне слабую надежду на то, что они будут открыты для другой свободы, которую я желаю, учитывая произошедшие события.

Я кладу свой новый телефон в карман, сажусь за стол и набираю себе порцию еды. Я очень голодна, мой аппетит удвоился с тех пор, как я снова начала заниматься спортом. Если раньше Кейд или Дин могли бы что-то сказать о том, сколько я ем, то теперь ни один из них не произносит ни слова.

— Я хотела бы вас кое о чём попросить, — нерешительно говорю я, ковыряя рис в своей тарелке. — Я знаю, что вы стараетесь, чтобы я чувствовала себя в безопасности, и я очень ценю это. Но что действительно помогло мне почувствовать себя лучше, так это то, чтобы я вернулась в спортзал и стала сильнее. И я думаю, что смогу использовать это, чтобы ещё больше помочь себе… и нам.

Дин прищуривает глаза.

— Что ты имеешь в виду?

— Я хочу драться, — нервно облизываю губы. — Как Джексон.

Джексон вскидывает голову, впервые за несколько недель обращая на меня внимание.

— Откуда ты об этом знаешь?

Угроза в его голосе заставляет меня отпрянуть, и я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него. Я хотела привлечь его внимание, но теперь, когда он сосредоточен на мне, я уже не так уверена в себе.

— Моя семья была частью «Сынов дьявола», — напоминаю я ему как можно спокойнее. — Я знаю всё о подпольных боях. И поскольку я не раз видела, как ты возвращался домой поздно вечером в пятницу весь в синяках и крови, мне было нетрудно догадаться, что ты был одним из бойцов.

Дин искоса смотрит на него, его лицо напрягается. Но Кейд даже не вздрагивает, что наводит меня на мысль, что у него тоже была какая-то идея на этот счёт.

— Ты не можешь просить о том, о чем я думаю, ты просишь, — говорит Дин, сердито глядя на меня. — Я знаю, что мы были снисходительны к тебе после похищения, Афина, но, возможно, мы позволили тебе слишком много, если...

— Давайте выслушаем её, — прерывает Кейд, не сводя с меня пристального взгляда. — Почему ты считаешь это хорошей идеей, Афина?

Странно слышать своё имя из его уст, как будто он разговаривает со мной на равных, как в обычной беседе. Я действительно его ровня, но никогда раньше не чувствовала, что он так обо мне думает. Это придаёт мне уверенности, чтобы продолжать.

— Никто с вами не будет разговаривать, даже с Джексоном, — решительно заявляю я. — Никто из вас не сможет убедить кого-либо открыться и вступить с вами в разговор. В конечном счёте, вы всегда будете наследниками, и любой, кто станет обсуждать с вами то, чего вам знать не следует, столкнётся с последствиями. Однако не все из них вспомнят меня. Они будут поглощены зрелищем драки девушек. Вы сможете многое увидеть и услышать, что там происходит. Если кто-то из вас будет сопровождать меня, вы также сможете следить за мной, чтобы никто не схватил меня и не нанёс мне травм, превышающих допустимые на ринге. Это будет полезно и для вас, и для меня. Это даже окажет терапевтический эффект. — Я с надеждой смотрю на них, желая, чтобы они выслушали меня. — Разве вы тоже не хотите узнать, что произошло? Здесь скрывается нечто большее, чем вам рассказали, я это знаю. — С трудом сглатываю ком в горле. — Позвольте мне сделать это. Вы не в силах защитить меня от всего, и я не собираюсь проводить остаток жизни взаперти. Если это единственное будущее, которое у меня есть здесь, то лучше бы вы просто дали мне умереть в той канаве.

Если что-то и может повлиять на них, так это мои слова. Дин отшатывается, Джексон отводит взгляд, а на лице Кейда появляется странное выражение.

Внезапно Джексон говорит:

— Позвольте ей сделать это. Она сильная и хороший боец. Она уже побеждала меня на ринге в спортзале. Один из нас может пойти с ней, как она и сказала. Мы позаботимся о том, чтобы с ней ничего не случилось.

Я в изумлении смотрю на него. Я не ожидала, что он поддержит меня. На самом деле, это было последним, чего я ожидала.

— Ты выбрала интересное время, чтобы высказать своё мнение, — с лёгкой иронией замечает Дин, и я вновь обращаю свой взгляд на него. Напряжение, царящее за столом, ощутимо, и я прилагаю все усилия, чтобы не вжаться в спинку стула. Но сейчас я не могу отступить. Для меня это важно — найти ответы на вопросы о том, что происходит в городе, и о себе самой, или, по крайней мере, быть частью этого, даже если мне придётся оставаться в тени.

— Не знаю, хорошая ли это идея, — медленно произносит Кейд. — Я ни за что не соглашусь на это, если только один из нас не будет с тобой, но...

— Она только что сказала, что скорее умрёт, чем проведёт остаток жизни взаперти в этом доме или поместье, — рычит Джексон, ударяя ладонями по столу. — Ты хочешь увидеть, как ещё один дорогой тебе человек погибнет, Кейд? Я знаю, что не хочу снова нести ответственность за это. Неужели похищение ничему вас не научило?

Он отодвигает свой стул, с мрачным выражением лица обходит стол, и я поворачиваюсь, чтобы увидеть, как он направляется к двери.

— Прошу прощения. — Я вскакиваю, чуть не опрокинув свой стул в спешке, и выхожу вслед за ним из столовой. — Джексон!

Сначала он не останавливается. Он продолжает идти, ссутулившись, и мне приходится бежать трусцой, чтобы догнать его.

— Джексон! — Он уже почти у лестницы, когда мне наконец удаётся схватить его за локоть и потянуть на себя. Он стряхивает меня, как собака мышь, но оборачивается, устремляя на меня свой почти чёрный взгляд, от которого у меня мурашки бегут по спине.

— Что? — Это слово звучит как удар хлыста, как прикосновение кожи к моей коже, и я ощущаю, как по спине пробегает дрожь желания.

— Спасибо, — выдавливаю я из себя, чувствуя внезапный спазм в груди, который затрудняет дыхание. Удивительно, но даже после всего случившегося я всё ещё хочу его, и это совсем не похоже на мои чувства к Дину или Кейду.

— За что? — Его голос похож на низкое рычание, от которого волоски на моих руках встают дыбом, а кожа покалывает.

Я нервно облизываю губы и замечаю, как его взгляд невольно опускается к ним, словно он не может удержаться от того, чтобы не посмотреть на них.

— За то, что заступился за меня там, — выдавливаю я. — За то, что помог мне.

Наступает момент, когда никто из нас не произносит ни слова, в воздухе между нами повисает напряжение. Мне хочется, чтобы он потянулся ко мне, схватил за руки, притянул к себе или развернул к перилам лестницы.

Но он не делает этого.

— Ничего особенного, — говорит он наконец, опустив плечи и засунув руки в карманы. — Не стоит меня благодарить, правда. Они всё равно могут не позволить тебе это сделать. Или они посмотрят бои один раз и изменят своё мнение. На самом деле я мало что могу сделать. У меня здесь нет никакого влияния.

— А могло бы быть, — говорю я, прежде чем успеваю остановиться. — Мы могли бы...

Джексон сжимает челюсть, его глаза темнеют.

— Мы? Мы — ничто, Афина. У тебя здесь нет никакой власти. И никогда не будет. У меня тоже. Просто так обстоят дела...

— Дин и Кейд меняются, — настаиваю я. — Они начинают идти против того, чего хотят их семьи. И если ты...

— Ты не знаешь, о чем говоришь. — Он резко обрывает меня, качая головой. — Ты не должна говорить о вещах, которых, черт возьми, не понимаешь.

Его взгляд задерживается на мне ещё на секунду, отчего меня снова охватывает дрожь, а затем он резко разворачивается на каблуках и поднимается по лестнице, не оглядываясь.

Я понимаю, что должна вернуться в столовую, но не могу заставить себя сделать это. Каким бы ни был их ответ, я не думаю, что хочу услышать что-то ещё сегодня вечером, даже если это будет «да».

Моя реакция на Джексона вызывает у меня беспокойство. Мне кажется, что я не могу контролировать свои желания, и я хочу побыть одна, чтобы разобраться в своих чувствах.

Он должен был стать моей последней победой, последней шахматной фигурой, которая поможет мне окончательно разрушить их игру и обрести свободу. Но для этого мне нужно взять себя в руки и научиться контролировать свои эмоции.

Я быстро поднимаюсь наверх, в свою ванную, сбрасываю одежду и встаю под самый горячий душ, который только могу выдержать. Прислонившись к стене, я вдыхаю пар, пытаясь забыть о том, как его тёмные глаза смотрели в мои, о его рычащем голосе и о том, как близко он стоял ко мне.

Я боролась с этими чувствами с тех пор, как приехала, сюда с тех пор, как меня представили ему, с той ночи на том утёсе. И ничто, даже его ложь или то, как он бил меня тростью в кабинете и получал от этого удовольствие, кажется, не может заставить меня перестать желать его.

Дин и Кейд, возможно, самые опасные из трёх парней, но Джексон для меня самый опасный. Потому что он может заставить меня потерять контроль. Он может заставить меня забыть о том, что я пытаюсь сделать, заставить меня потерять себя. Он мог бы приковать меня здесь, и я могла бы протянуть руки за наручниками.

Я говорю себе: «Думай о других». Не о нём. Сегодня днём я вспоминаю Дина, как он прижимал меня к двери и просил опуститься на колени, а прошлой ночью — Кейда, который нежно прикасался ко мне, как никогда раньше.

Я просовываю руку между бёдер и прижимаюсь лбом к стенке душа. Когда я провожу пальцами по клитору, я пытаюсь думать о том, как губы Кейда касаются моих губ, как он проникает между моих бёдер. Не о жестоком сексе и не о любви, а о чём-то среднем, об обычном сексе, который почему-то кажется мне невероятно приятным.

Я представляю, как раньше опускалась на колени перед Дином, как его голодный голос говорил мне, что ему нужно кончить мне в рот. Я ощущаю его вкус на языке, как этот дом стал отдушиной и убежищем для всех моих самых порочных желаний. Здесь я могла бы быть с мужчинами, которые никогда не осудят меня за это.

Но эти мысли сменяются воспоминаниями о Джексоне, лежащем на траве. Я помню, как он застонал, когда я взяла его в рот, ощущая его пирсинг на своём языке. А выражение его лица, когда он достиг кульминации, до сих пор стоит у меня перед глазами.

Также я вспоминаю, как он прижимал меня к двери своей спальни. Его поцелуи были жадными и страстными, словно он отчаянно желал чего-то, что не мог себе позволить. От прикосновения его губ у меня перехватывало дыхание.

Но самое яркое воспоминание — это то, как он находился у меня между ног на той вечеринке. Его горячее дыхание и язык на моей чувствительной коже были лучшим, что я когда-либо испытывала. Я не могу перестать думать об этом, и мои пальцы начинают двигаться всё быстрее по моим влажным складкам. Мой клитор пульсирует под их кончиками, и я представляю, как захожу в его комнату, опускаюсь на колени и достаю его толстый член с пирсингом. Я слышу, как он невольно стонет, когда я беру его в рот.

Я вижу, как он поднимает меня на ноги, хрипло стонет, что больше не может терпеть, толкает меня обратно на кровать и, протянув руку, проводит пальцами по моей киске. Он засовывает их мне в рот, чтобы я попробовала себя на вкус, а затем входит в меня, глубже, чем когда-либо.

Его пирсинг прижимается к моей точке G, когда он начинает двигаться, его тёмные глаза смотрят в мои, а угловатое лицо нависает надо мной. Он берёт то, что я так долго хотела ему дать. То, с чем он так долго пытался бороться, но больше не может. Я жажду его так сильно, что это причиняет мне боль. Не знаю, почему, возможно, из-за того, что он сопротивлялся мне, или потому, что он именно такой, как я представляла, или из-за сочетания обоих факторов.

Я вздыхаю, погружая три пальца другой руки в свою мокрую киску. Я представляю, как он проникает в меня, как его голос звучит как мрачное, глубокое рычание, когда он достигает кульминации, и его сперма наполняет меня.

— Джексон! — Шепчу я его имя, достигая оргазма. Мои бёдра прижимаются к руке, когда я прислоняюсь к стене душа. Голова кружится от удовольствия, тело сотрясает дрожь, колени подгибаются, и мне кажется, что я могу упасть.

Я хочу его, я жажду его так сильно, что из груди вырывается сдавленный стон. Я прижимаюсь лбом к плитке, желая, чтобы он был рядом со мной прямо сейчас, чтобы его сильные руки обнимали меня, завершая триединство.

Я хочу, чтобы он был рядом со мной, когда я отправлюсь на драку. Я знаю это наверняка.

Я просто надеюсь, что он согласится.

ДЖЕКСОН

Афина, пытающаяся получить информацию с помощью драки, не самое худшее, что я когда-либо слышал. Она жёсткая и умная, и не все в подполье узнают её, как она и сказала. Как только распространятся слухи о том, что бывшая дочь «Сынов» и нынешняя любимица Блэкмура дерётся на подпольном ринге, это вызовет шумиху, которая, возможно, донесёт до наших ушей кое-какую информацию. По крайней мере, это заставит любого, кто захочет причинить ей боль, дважды подумать, прежде чем пытаться это сделать снова.

Я не сомневаюсь, что именно Кейду или мне будет поручено сопровождать её, я не могу представить, чтобы Дин ступил ногой в оксфордской обуви на грязные склады и подвалы, где проводятся эти бои. Кроме того, Дин может быть жестоким и властным, но я бы не стал ставить на него в драке между ним и одним из «Сынов» или их сообщниками.

Афина умеет постоять за себя, в этом у меня нет сомнений. Вопрос в том, как долго я ещё смогу находиться рядом с ней, не теряя рассудка.

Она трахалась и с Дином, и с Кейдом. Я не могу забыть, как Кейд жёстко трахал её на той вечеринке. У меня из головы не выходит, как она умоляла взять его член в рот, в киску и в задницу. Мысль об этом приводит меня в неистовую ярость и болезненное возбуждение одновременно, и это самое запутанное ощущение, которое я когда-либо испытывал в своей жизни. Даже сейчас, лёжа в постели, когда между нами буквально стены, я не могу перестать думать о том, как стою рядом с ней у подножия лестницы, вдыхаю аромат её кожи, вижу её великолепное лицо, смотрящее на меня снизу вверх, слышу её голос, благодарящий меня.

Я хотел её с той самой минуты, как она появилась здесь, и я так же точно знал, что она никогда не будет моей. Та ночь на утёсе была ошибкой, которую я пытался исправить, выполняя приказы, избивая её тростью в кабинете и не давая Дину или Кейду воспользоваться нашей близостью. Я надеялся, что это положит конец тому, что там назревало. Но это было не так. Афина всё ещё хочет меня, я могу сказать, я вижу это по её лицу, и это нечто большее, чем просто быстрый трах.

И, боже, я хочу её так чертовски сильно.

Сейчас я лежу в постели, смотрю в темноте в потолок, и мой член так твёрд, что причиняет боль. Я стараюсь не прикасаться к нему, потому что если я это сделаю, то начну дрочить, думая о ней, как делал это много раз до этого. Это похоже на зависимость, которая слишком напоминает о том, что я когда-то чувствовал к Натали, о том, как я обычно лежал в своей постели, возвращаясь домой из школы, и думал обо всех вещах, которые я бы с ней сделал, обо всех способах, которыми я хотел лишить её девственности, одновременно теряя свою.

В конце концов, именно она забрала моё сердце. В этой встрече была вся она. Но я не могу думать о ней без особой боли, я больше не могу представлять её такой. Я уже давно не дрочил, думая о ней, потому что это лишь болезненно напоминает мне о том, что я больше никогда к ней не прикоснусь.

Но Афина…

— Не делай этого, — бормочу я себе под нос, сжимая руки в кулаки. Мой член соорудил палатку из простыней, оставляя на ней мокрое пятно от предварительной спермы, стекающей с кончика, оставляя след на моем животе, когда он покачивается и задевает мой твёрдый, как камень, пресс. Я не могу кончить снова, думая о ней. Я уже делал это слишком много раз. Чаще всего в спортзале, после наших совместных тренировок, я лихорадочно дрочил в душе в раздевалке, представляя, как раздеваю её догола на ринге, трахаю её на ковре, наклоняю её над канатами, провожу языком по её киске, чтобы сделать её ещё более влажной, прежде чем войти в неё по самую рукоятку.

— Прекрати. — Шиплю я это слово, крепко зажмуривая глаза, но не могу остановиться. Я избегал её с той ночи на вечеринке, моя смесь ревности, ярости и острой потребности превращала меня в бомбу, готовую взорваться, которую я не осмеливался поднести к ней. Я знаю, что причинил ей боль, так и не навестив её. Часть меня безумно рада этому, рада, что она испытала ту же боль, что и я в ту ночь, когда смотрел, как Кейд трахает её, отчаянно желая оказаться у неё между ног. Зная, что я мог бы быть таким, и тот факт, что я не такой, и это только моя вина, а не её. Но всё же я хочу наказать её за это.

Наказать. Боже, от этого слова у меня в голове возникают всевозможные непристойные образы, я вижу её распростёртой на диване или на письменном столе, с красной полосой на заднице от ремня или трости, с красной киской и её тело дрожит от желания. Я слышал, как они наказывали её прошлой ночью, слышал её крики, когда она кончала снова и снова, пока мне не пришлось нырнуть в ближайшую ванную и довести себя до быстрого, требовательного оргазма над раковиной, её крики удовольствия эхом отдавались в моей голове вместе со звуком флоггера, опускающегося на её задницу.

Я мог бы стать частью этого. Остановили бы они меня? Может быть, а может, и нет. Я не знаю, какие новые правила у Дина и Кейда, теперь, когда они, очевидно, разделяют их. Я знаю, что Афина провела ночь в комнате Кейда в ту ночь. Позже той ночью я снова услышал её стоны, её оргазмические крики и хрюканье Кейда, доносившиеся сквозь стены, которые должны были быть достаточно толстыми, чтобы заглушить их, но не были. Я не знаю, был ли я полностью отстранён от этого, потому что после вечеринки я избегал всего этого, отстраняясь больше, чем когда-либо.

Похищение Афины стало жестоким напоминанием о том, что любой, кто мне дорог, может быть отнят у меня в одно мгновение, что любая женщина, которая не подчиняется городским правилам, всегда находится в нескольких дюймах от боли и смерти. Лучше не иметь её совсем, чем иметь, а потом потерять, лучше, чем смотреть, как умирает другая женщина, потому что она пыталась бороться с существующим положением вещей.

Но это не меняет того факта, что одной мысли о ней достаточно, чтобы мне стало так больно, что…

— Блядь! — Я шиплю сквозь зубы, моя рука тянется к члену, когда он снова дёргается, пульсируя так яростно, что я не могу остановиться. Мне нужно кончить, мне нужно, черт возьми, кончить, и я не заморачиваюсь со смазкой, сжимая свой член мёртвой хваткой и дёргая его сильно и быстро, желая, чтобы ему было больно, желая наказать себя. Я опускаю другую руку, сжимая яйца, мои бедра сжимаются в кулак, когда я представляю, что мой член крепко сжимается в заднице Афины, она отворачивается от меня, когда я вгоняю свой член в её узкую дырочку, наказывая её за то, что она так мучает меня, за то, что заставляет меня смотреть, как она на глазах у всех расправляется с Дином и Кейдом за то, что была единственной женщиной, которую я когда-либо хотел так же сильно, как когда-то хотел женщину, которую клялся любить всю оставшуюся жизнь.

— Пошла ты, — рычу я, ускоряя движения, чувствуя, как моя чувствительная головка набухает в кулаке, а яйца напрягаются. Я сдаюсь, беру с кровати смазку и наливаю немного себе в руку, потому что хочу представить, что это её горло, что горячее, плотное скольжение моего кулака по всей длине — это на самом деле я душу её своим толстым членом, говорю ей, что она не может кончить, пока я не овладею ею всеми возможными способами. Что это её гладкие складочки вокруг меня, мой пирсинг, упирающийся в её клитор, дразнит её до тех пор, пока она не начинает умолять кончить, как в ту ночь, когда мой язык ласкал её киску, и я хочу отказать ей, как это сделал Дин той ночью. Я хочу наказать её так же сильно, как хочу наказать себя. Я представляю, как она умоляет, её полные губы приоткрываются, как я снова засовываю свой член ей в рот, чтобы она попробовала сок своей киски, размазывая его по губам.

Я представляю, как наклоняю её над своим мотоциклом, задираю одну из тех маленьких юбочек, которые есть у неё в шкафу, и трахаю её в задницу на глазах у всех, кто хочет пройти мимо, жёстко кончая в эту узкую маленькую дырочку. Заставляю её раздвинуть ноги, позволяя любому прохожему увидеть, как из неё вытекает моя сперма, отмечая её как мою. Я хочу сделать её своей, дать понять каждому грёбаному человеку в этом кампусе, что она принадлежит мне так же, как Дину или Кейду, что нет такой части её тела, которую она могла бы скрыть от меня так же, как от них.

— Я собираюсь кончить в эту прелестную маленькую киску, — рычу я, стиснув зубы, и сжимаю бёдра в кулак, трахая её так сильно и быстро, как мне хочется. Издавая ещё один пронзительный, болезненный стон, я перекатываюсь на живот, сжимая член в руке, представляя, что нахожусь позади неё, чувствуя, как она выгибается, прижимаясь ко мне, и всё моё тело пульсирует от удовольствия, когда я сильно упираюсь головкой члена в подушку подо мной. Я чувствую, как по спине пробегает дрожь, а яйца напрягаются. Поток спермы начинает выплёскиваться из моего набухшего, ноющего члена, пропитывая наволочку, когда я с силой вхожу в кулак, приглушённо бормоча имя Афины в подушку рядом со мной, пока я продолжаю толкаться, пытаясь представить, что это она, что я наконец-то смог трахнуть её так, как я не могу перестать мечтать об этом.

В тот момент, когда оргазм угасает, я чувствую, как меня захлёстывает жгучий стыд, моё лицо краснеет, когда я отпускаю свой член, хватаю смазку и пропитанную спермой подушку и бросаю их в стирку.

— Какого хрена, — стону я себе под нос. Я, блядь, Джексон Кинг, один из наследников Блэкмур, и, может быть, моя семья и самая ничтожная из них, но я выше этого. Я выше того, чем трахать подушку в два часа ночи, потому что я не могу выбросить девушку из головы. — Возьми себя в руки, черт возьми, — бормочу я, направляясь в ванную, внезапно почувствовав, что отчаянно нуждаюсь в душе. За последний год у меня было больше столкновений с собственной рукой, чем с настоящими женщинами, но этот момент кажется мне особенно тяжёлым.

Но мысль о ней не покидает меня, даже когда я стою под обжигающе горячей водой и смываю следы того, что я только что сделал. И не только её тело, или звуки, которые она издаёт, когда кончает, или её обнажённую фотографию. То, о чём я думаю сейчас, когда моё желание на данный момент удовлетворено, — это её нежный голос, когда она благодарила меня за то, что я заступился за неё, решимость на её лице, когда она тренируется, то, как она вернулась и начала с того места, на котором мы остановились, даже после всего, что ей пришлось пережить. То, как она смотрела на меня через столик в закусочной, держа в пальцах картошку фри, улыбаясь и задавая вопросы, которые никто не удосуживался задать мне уже очень, очень давно.

И в этом, собственно, проблема. Это не просто похоть. Мне небезразлична Афина Сейнт, и думаю, что я тоже ей небезразличен.

Но это гораздо опаснее для нас, чем когда-либо могло быть вожделение.

Я стараюсь не думать об этом, когда встречаюсь с ней на тренировке в спортзале на следующий день. После того, как Кейд и Дин сказали мне, что собираются разрешить ей участвовать в боях, тренировки приобрели совершенно новый аспект. Дело не только в том, чтобы Афина была в форме. Это о том, что она может постоять за себя перед другими бойцами, грязными бойцами, мужчинами, которые не будут сдерживать свои удары и которым будет всё равно, что она девушка. Мужчины, которые, если узнают, кто она, возможно, захотят причинить ей ещё больше боли.

Это придаёт нашей тренировке интенсивность, которой раньше не было. Афина сражается упорно, не останавливаясь, даже когда я предлагаю ей сделать передышку, и к тому времени, как мы заканчиваем десять раундов, у нас ничья в тех матчах, которые она выиграла, и в тех, которые выиграл я.

— Ты молодец, — говорю я ей, отступая на шаг и вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. — Но на этих рингах будет сложнее. Грубее. Они не собираются драться честно.

— Так и я не собираюсь. — Афина смахивает с глаз мокрую от пота прядь волос. — Давай. Выкладывай всё, на что ты способен.

Чёрт, лучше бы она этого не говорила. Последнее, что мне сейчас нужно, это стояк. Я хочу отдать ей всё, что у меня есть, до последнего твёрдого, толстого дюйма, засунуть в каждую дырочку её тела, пока она не наполнится моей спермой и не кончит от оргазмов на моём языке, пальцах и члене.

Господи, Джексон, возьми себя в руки.

Я делаю глубокий вдох, собираясь с мыслями.

— Тогда ладно. — Я беру себя в руки, заставляя себя не думать о ней как об Афине Сейнт, той, кому я никогда в жизни не причинил бы физического вреда. Воспринимаю её просто как ещё одного бойца, которого мне нужно тренировать, чтобы он мог выстоять на подпольном ринге.

На этот раз она тяжело падает, её губа разбита и опухла, а на плече уже темнеет синяк. Но она тут же вскакивает, стряхивает их и поднимает кулаки.

— Ещё.

Я теряю счёт тому, как долго мы занимаемся этим, но к концу я настолько физически вымотан, что не знаю, смог бы я встать, даже если бы она повалила меня и оседлала прямо здесь и сейчас. Она смотрит на меня, когда мы выходим с ринга, её губы подёргиваются, когда она, кажется, раздумывает, спрашивать меня о чем-то или нет.

— Выкладывай, — устало говорю я. — Что бы это ни было.

Афина колеблется.

— Ты не подбросишь меня домой? Я знаю, что обычно хожу пешком, но... не знаю, смогу ли сегодня.

Я удивлён её просьбой, она не просила подвезти её уже несколько месяцев, с тех пор как я отшлёпал её в кабинете. Но я просто киваю.

— Конечно, — говорю я, пожимая плечами. — Только дай мне быстренько принять душ. Ты делай то же самое, если хочешь. Я освобожусь через пятнадцать минут.

Я тянусь за своими спортивными штанами, которые остались лежать кучей возле ринга, когда я разделся до боксёрских трусов. Когда я хватаю их, мой бумажник выпадает из кармана, скользит по полу, и что-то выпадает, когда он раскрывается.

Афина хватает его раньше, чем я успеваю это сделать, и протягивает мне.

— Держи, — говорит она услужливо, но я вижу, как её взгляд скользит по тому, что выпало, и я вижу, как меняется выражение её лица, и моё сердце сжимается.

Это полароидная фотография Натали из старшей школы, которую я до сих пор храню в своём бумажнике, почему, я не знаю, может быть потому, что мне нравится, чёрт возьми, мучить себя, а может быть, в качестве постоянного самобичевания за свою предполагаемую вину во всём этом. Но чего Афина не может не заметить, так это того, что…

— Она похожа на меня, — шепчет она, не отрывая тёмно-синий взгляд от фотографии. — Очень похожа на меня. Это... это твоя бывшая?

Я выхватываю бумажник и фотографию из её рук, чувствуя, как мои мышцы напрягаются, каждая клеточка моего тела напрягается от болезненных воспоминаний и мысли о том, что Афина будет задавать вопросы по этому поводу.

— Это, блядь, не твоё дело, — огрызаюсь я, прежде чем успеваю остановиться, засовывая бумажник обратно в карман спортивных штанов. — Не смей, блядь, больше об этом упоминать.

Я отворачиваюсь от неё и, не оглядываясь, направляюсь в раздевалку, предполагая, что на этом всё закончится. Но только я вошёл внутрь и сердито бросил свои вещи на одну из скамеек, как услышал шаги позади себя.

На мгновение я поражаюсь, что она вообще последовала за мной сюда. Я не думал, что у неё хватит смелости сделать это. Но она заходит в раздевалку с горящими глазами, всё ещё красная и потная после нашей тренировки.

— Что, блядь, ты думаешь, ты можешь так со мной разговаривать? — Огрызается она, свирепо глядя на меня. — Я просто спросила, тебе не обязательно было отрывать мне голову. Но, с другой стороны, это то, что ты делаешь, не так ли? Просто огрызаешься на меня, когда не игнорируешь меня в эти дни.

Я чувствую, как что-то сдвигается внутри меня, что-то напряженное и злое вырывается на свободу, когда я смотрю на неё. Я уже снял рубашку, как раз перед тем, как она вошла, и вижу, как её взгляд скользит вниз по моей мускулистой груди, прежде чем она снова смотрит мне в лицо.

— Это не я трахнул двух своих лучших друзей прямо у тебя на глазах и у всех остальных в этом кампусе, — рычу я, приближаясь к ней. — Но, держу пари, ты не разговариваешь таким тоном с Дином или Кейдом, не так ли? Бьюсь об заклад, если бы ты это сделала, были бы последствия. Но не со мной, верно? Я просто самый последний из них, на самой нижней ступеньке лестницы, тот, с кем ты можешь разговаривать так, как тебе, чёрт возьми, заблагорассудится, верно?

Глаза Афины округлились, а рот открылся от шока. Отлично, злобно думаю я, прижимая её к одному из рядов шкафчиков, и вся обида и гнев, которые я сдерживал, выплёскиваются из меня, слишком густые и тяжёлые, чтобы их можно было больше сдерживать.

— Если они могут наказать тебя, то и я могу, — рычу я и, схватив её за плечо, разворачиваю так, что её лицо прижимается к металлическому шкафчику. Я подаюсь назад, опуская руку на обтягивающий спандекс, обтягивающий её задницу, и Афина вскрикивает от удивления, извиваясь в моих объятиях, когда я снова шлёпаю её, сильно, по тому же месту.

— Джексон! — Вскрикивает она, и звук отдаётся прямо в моём члене. Я думал, что был измотан, думал, что не смог бы возбудиться, даже если бы захотел. Но внезапно я становлюсь твёрдым, как скала, и пульсирую, мой член натягивает боксёрские шорты, когда я прижимаю её к шкафчику, опуская ладонь на другую ягодицу.

— Я не хуже их, — шиплю я, снова шлёпая её по заднице. — Как ты думаешь, что мне с тобой сделать, когда я закончу разукрашивать твою задницу? Поставить тебя на колени и потребовать, чтобы ты отсосала у меня? Трахнуть тебя в задницу, прислонившись к этим шкафчикам? Ты не представляешь, сколько раз я мечтал об этом. Но тебе это нравится, не так ли? Тебе нравится, что Дин и Кейд делают с тобой. Я был тем, кто присматривал за тобой, но, возможно, пришло время показать тебе, каким безжалостным я могу быть, когда у меня всё на пределе.

Афина извивается в моих объятиях, дёргается, когда я снова опускаю руку, и в итоге ударяю её по бедру, а не по заднице. Она поворачивается, смотрит на меня снизу вверх, тяжело дыша, с безумными глазами. Когда я пытаюсь снова развернуть её, чтобы продолжить шлёпать, на этот раз она отшатывается и сильно бьёт меня по лицу, прежде чем я успеваю это заметить.

— Я никогда не говорила, что ты хуже их, — кипит она, глядя на меня снизу вверх. — Я хотела трахнуть тебя первым, помнишь? Я пришла к тебе, а ты, блядь, отверг меня! Ничего этого не случилось бы, если бы ты просто сдался и трахнул меня, ни той вечеринки, ни того, как я трахаюсь с Дином или Кейдом, и, возможно, даже того, как меня похитили! Так что не веди себя так, будто это моя грёбаная вина, ведь это ты убегал всё это время!

— Ты, блядь, ничего не понимаешь, — рычу я, наклоняясь вперёд так, что она оказывается прижатой к шкафчику. Я прижимаюсь к ней бёдрами, давая ей почувствовать, какой я твёрдый, а толстый член заполняет переднюю часть моих шорт. — Ты этого хочешь, Афина? Ты хочешь этот член? Двух тебе недостаточно?

Она снова пытается дать мне пощёчину, но я хватаю её за запястье, прежде чем она успевает это сделать, и, подняв обе её руки над головой, начинаю тереться об неё.

— Держу пари, ты промокла насквозь. Собираешься пойти домой и умолять кого-нибудь из парней трахнуть тебя?

— Не веди себя так, будто я какая-то грёбаная шлюха, — шипит Афина, вызывающе встречаясь со мной взглядом. — А ты бы предпочёл, чтобы я позволила Дину взять верх? Пусть он руководит балом и говорит тебе, что делать до конца твоей грёбаной жизни? Я пытаюсь всё исправить, Джексон, а не усугубить. Ну и что, что я получаю от этого удовольствие? Ты бы предпочёл, чтобы я ненавидела каждый раз, когда они прикасаются ко мне?

Я не знаю ответа на этот вопрос. Мысль о том, что они будут прикасаться к ней, злит меня, расстраивает и возбуждает одновременно. Я не знаю, то ли я предпочёл бы, чтобы она этого не хотела, то ли я рад, что она может, по крайней мере, получать хоть какое-то удовольствие от того, к чему её принудили.

Правда в том, что я хочу быть тем, кто вытянет из неё все эти желания, что я отчаянно желаю, чтобы именно я лишил её девственности, познакомил её со всеми теми грязными вещами, которые, как оказалось, она любит. Больно осознавать, что у Дина есть то, чего у меня никогда не будет, то, чего я так сильно хотел, и всё из-за этого грёбаного города, который и так отнял у меня так много.

Афина приподнимает бёдра, её глаза всё ещё вызывающе смотрят в мои, когда она ими двигает.

— Я не пыталась избегать тебя, Джексон, — шепчет она, облизывая губы и заставляя меня страдать ещё сильнее, чем я уже чувствую. — Ты просто избегал меня. Ты ни разу не пришёл проведать меня, пока я выздоравливала. — В её глазах сейчас та же злость и обида, они осуждающе уставились на меня. — Так что не делай вид, что тебе на меня насрать.

Я смотрю на неё сверху вниз, моё сердце бешено колотится в груди.

— Так что бы ты сказала, если бы я сказал, что собираюсь трахнуть тебя прямо здесь? Прямо напротив этого шкафчика? — Я крепче сжимаю её запястья, неглубоко дыша, чувствуя, как пульсирует мой член, и мысленно кричу: да, да, это то, что тебе нужно, это то, чего ты хочешь, и плевать на последствия.

— Сделай это, — говорит Афина. — Прямо сейчас. Сделай это.

АФИНА

Пару дней назад, когда Дин и Кейд наказали меня в кабинете, я думала, что возбуждена. Я думала, что после месяца лишений я не могла хотеть большего, чем тогда, не могла чувствовать боль острее. Но прямо сейчас, когда я прижимаюсь к шкафчику, а тяжёлая эрекция Джексона прижимается к моему бедру, его жар обжигает мою кожу, а его потный мужской запах окружает меня, все месяцы желания ощутить его, наваливаются друг на друга, заставляя меня испытывать такую боль, что это грозит превзойти то, что я чувствовала пару дней назад.

Мне всё равно, как и где он это делает, моё тело, кажется, кричит об этом. Главное, чтобы он это сделал.

Я должна была действовать обдуманно. Тем не менее, в том, как я последовала за ним в раздевалку, не было ничего продуманного. Мной двигали гнев и фрустрация. Даже сейчас я не могу избавиться от жгучей ревности из-за того, что у него в бумажнике всё ещё лежит фотография его бывшей, и я чувствую дискомфорт из-за того, что она так похожа на меня, как будто он хочет меня только потому, что может притворяться, что это она.

— Сделай это. — Я поднимаю подбородок, глядя ему в глаза. — Прямо сейчас. Сделай это. Ты собираешься думать о ней, пока делаешь это? И это всё, чем я являюсь, просто заменой девушке, с которой ты больше не можешь трахаться?

Как только слова слетают с моих губ, я понимаю, что облажалась. Ярость и боль смешиваются на лице Джексона, пока выражение его лица не становится более ужасающим, чем когда-либо было у Кейда. Я знаю, что, что бы с ней ни случилось, что-то в этом причинило ему сильную боль, которая до сих пор живёт глубоко внутри.

— Ты не знаешь, о чём говоришь, — рычит он, сжимая мои запястья так, что боль пронзает их. — Ты даже не представляешь, чёрт возьми!

Я задыхаюсь, извиваясь в его объятиях.

— Джексон, ты делаешь мне больно!

Когда он не отпускает меня сразу, я чувствую то, чего не испытывала раньше с тех пор, как вернулась в дом Блэкмуров, во всяком случае, не в ночных кошмарах, — подкрадывающийся, скручивающий страх, который холодом разливается по моим венам, леденит кровь, заставляет моё сердце биться чаще, а затем и скакать быстрее, моё зрение темнеет по краям.

Паника начинает захлёстывать меня, завладевая моими чувствами, пока я не начинаю чувствовать, что теряю контроль, он ослабевает хватку, когда я дико извиваюсь в его объятиях, хватая ртом воздух. Кто-то где-то кричит, высокий, прерывистый звук пугает меня ещё больше, и когда Джексон внезапно отпускает меня, отходя назад, я смутно осознаю, что это я.

Мои ноги не держат меня, колени подкашиваются, и в ту секунду, когда его тело перестаёт прижимать меня к шкафчикам, я падаю, как мешок с картошкой, сильно ударяясь об пол, и начинаю плакать, хватая ртом воздух, а слёзы текут по моему лицу.

— Афина! — Что-то в его голосе меняется, и я смутно осознаю, что он снова направляется ко мне. Я вскидываю руки, но он не прикасается ко мне. Когда моё зрение постепенно проясняется, я понимаю, что он стоит на коленях рядом со мной, его глаза широко раскрыты от беспокойства, а руки протянуты, как будто он хочет прикоснуться ко мне, но заставляет себя не делать этого. — Боже, Афина, мне так жаль, я не думал...

— Мне тоже, я просто... — И тут я падаю вперёд, в его объятия, вопреки всем доводам рассудка. Он был жесток со мной, причинял мне боль, игнорировал меня, но сегодня я тоже причинила ему боль. Я искала, на кого бы наброситься, и Джексон показался мне хорошей мишенью, потому что, как он и сказал, я не ожидала, что он будет относиться ко мне так, как Дин или Кейд, если бы я так с ними разговаривала.

Он колеблется всего секунду, а затем обнимает меня, притягивая к своей груди, нежно прижимая к себе и позволяя мне выплакаться, прижавшись к нему. Его обнажённая кожа на моем лице кажется тёплой и приятной на ощупь, этот мужской аромат заставляет меня чувствовать себя защищённой, что не должно иметь никакого смысла после нашей недавней ссоры. Но что-то в Джексоне всегда заставляло меня чувствовать себя в безопасности, независимо от того, как часто он говорил мне, что я не должна видеть в нем союзника.

— Прости, — шепчу я. — Мне не следовало этого говорить.

— Я не должен был так с тобой обращаться. — Джексон прижимается губами к моему плечу, его рука гладит мои волосы. — Я даже не думал, что может случиться, что это может заставить тебя чувствовать... — Его голос звучит хрипло, с болью. — Я заставил тебя вспомнить прошлое. Это я должен извиняться. После всего, что случилось...

— Давай просто не будем об этом говорить. — Я отстраняюсь, смахивая слёзы, понимая, как, должно быть, выгляжу с покрасневшими и опухшими глазами и текучим носом. Я уверена, что это далеко не сексуально, но, думаю, это в прошлом. И снова мне не удалось соблазнить Джексона. И снова всё, что мы сделали, это поссорились.

— Я собираюсь уйти. — Я провожу рукой по лицу, смахивая слёзы и сопли. — Пойду домой пешком.

— Я всё ещё могу тебя подвезти...

— Нет, всё в порядке, — быстро говорю я. — Свежий воздух пойдёт мне на пользу. Ещё даже не стемнело, со мной всё будет в порядке.

Я вижу, что он хочет возразить, но не даю ему такой возможности. Я вырываюсь из его объятий и встаю. Его рот открывается, произнося моё имя, но я не жду, когда услышу его.

Я просто ухожу.

Весь следующий день я чувствовала себя виноватой из-за того, что сказала ему. Я знаю, что он тоже причинил мне боль, но мне не следовало дразнить его из-за его бывшей, и я это знаю. Его не было за завтраком, и я весь день не могу отделаться от ощущения, что причинила больше вреда, чем пользы, что мне удалось лишь оттолкнуть его ещё дальше, а не приблизить.

Несмотря на всю работу, которую я проделала, чтобы быть в курсе событий на своих занятиях, я всё ещё чувствую себя потерянной. Я могу сказать, что профессора тоже недовольны особым отношением, которое им было предписано оказывать мне, и от этого я чувствую себя ещё хуже. Я не хочу, чтобы ко мне относились иначе, чем ко всем остальным. Тем не менее, я также благодарна за это, потому что, если бы не это, у меня бы всё провалилось.

После занятий я направляюсь в кофейню, чтобы встретиться с Мией, и меня охватывает лёгкое волнение от осознания того, что сегодня я смогу сама купить себе кофе и даже угостить чем-нибудь Мию. Это мелочь, но так чертовски приятно снова обрести эту свободу. Это ещё на шаг ближе к абсолютной свободе — уехать из этого города и начать всё сначала, начать новую жизнь.

Мне приходит в голову, что я могла бы просто пойти к банкомату, снять с карты значительную сумму наличными, выбросить свой телефон и сделать все возможное, чтобы исчезнуть. Возможно, у Дина всё равно были бы свои способы следить за мной, но у меня, по крайней мере, была бы хорошая фора. Это заманчиво, ужасно заманчиво, но что-то удерживает меня.

На самом деле, это «что-то», конечно, зависит от двух факторов. Во-первых, это моя мать, если я просто сбегу, оставив её здесь, она останется открытой как для мести тех, кто за мной охотится, так и для вопросов Дина и Кейда и их семей. Если я уйду, она должна пойти со мной, и для этого потребуется больше убеждений, чем я, по-моему, готова ей пока объяснить.

Второе — это моя собственная месть и необходимость узнать, кто на самом деле стоит за всем этим. Не то чтобы меня так уж сильно волновали люди в этом городе. В конце концов, некоторые из них причинили мне сильную боль всего несколько недель назад, но я не хочу, чтобы это продолжалось. Я хочу знать, кто причинил мне боль, и я хочу отомстить. И я не хочу, чтобы кто-то ещё прошёл через то, что пришлось пережить мне. Я хочу положить конец мужчинам мудакам, мучающим девушку, единственная вина которой в том, что её выбрали для ритуала, о котором она ничего не знала. Мысль о том, что есть какая-то девушка из будущего, которая проснётся в спальне Блэкмурского дома, одинокая и испуганная, не помня, как она туда попала, и будет подвергнута всем тем страхам и жестокости, которым подверглась я, заставляет меня пылать гневом.

Не имеет значения, понравились ли мне в конце концов наказания. А может, и нет. И в любом случае, это не меняет того факта, что Дин, Кейд и даже Джексон с самого начала не должны были иметь на меня права. Этого никогда не должно было случиться. Мне никогда не следовало терпеть их издевательства или принуждение, независимо от того, чем это обернулось в конце концов.

Это закончится на мне, думаю я, стискивая зубы, плотнее запахивая куртку и направляясь по мощёной дорожке к маленькой кофейне на окраине кампуса. Такого никогда не случится ни с одной другой девушкой. И ни одного мальчика больше не будут учить, что это его право от рождения.

Мне плевать, даже если мне придётся сжечь всё это грёбаное место дотла.

Мия ждёт меня, её кудрявые волосы зачёсаны назад, она одета в клетчатую юбку, гольфы до колен, рубашку с длинными рукавами и шерстяной жилет поверх неё, из-за чего она выглядит так, будто на ней форма, хотя мы учимся в университете, и форма больше не требуется.

— Тебе действительно нравится этот школьный наряд, не так ли? — Поддразниваю я, становясь к ней в очередь за заказом. — Ты же знаешь, что мы закончили подготовительную академию, верно?

Мия поправляет очки на носу. Сейчас они гораздо более стильные, чем те, что она носила в старших классах, — оправа из розового золота подходит к её лицу по размеру.

— Это называется «тёмная академия», и это тренд, — чопорно говорит она. — Кроме того, мальчикам нравятся такие гольфы. Они думают, что это сексуально.

Я пристально смотрю на свою лучшую подругу. Мия никогда не была той, кого я бы назвала «сексуальной». Однако она определенно могла бы стать такой, если бы немного изменила свой внешний вид. Но она, безусловно, симпатичная, даже красивая, несмотря на школьную одежду, кудрявые волосы и очки.

— И как? Работает?

Мия вздыхает.

— Не очень. На прошлой неделе я даже сходила на одну из таких тусовок, но ни один парень даже не потрудился заговорить со мной. Похоже, они не видят ничего, кроме блестящих светлых волос и накладных сисек.

Я должна признать, что здесь на удивление много девушек с имплантатами. Я могу только представить, что многие девушки провели лето между окончанием школы и поступлением в университет, делая всё возможное, чтобы привлечь внимание одного из наследников. Я мрачно думаю, что они, должно быть, были очень разочарованы, когда поняли, что все трое наследников, похоже, не сводят глаз со своего питомца.

Я не могу винить парней за то, что они подумали, что жуткая записка и девушка, которая за мной следила, были просто проявлением ревности. Здесь, должно быть, нет недостатка в ревнивых девушках, особенно после вечеринки, когда стало ясно, что по крайней мере двое из трёх — мои. Джексон не из тех, кто приглашает девушек бегать за ним. Если уж на то пошло, он, вероятно, пугает их даже больше, чем Кейд, со своими бритыми набок висками, темными глазами и мотоциклом. Джексон изо всех сил старается быть полной противоположностью тому, чего хотят эти девушки, и, вероятно, это одна из причин, почему он так раздражающе привлекает меня.

— Ты встретишь кого-нибудь, когда придёт время, — говорю я ей, возвращая своё внимание к Мии. — Я знаю, что это чертовски неприятно слышать. Но это правда. Многие парни в этом кампусе даже не стоят твоего времени, и если они не хотят тебя с первого взгляда, то они определенно тебя не заслуживают. Ты умная и красивая, и у тебя многое впереди, если парень этого не понимает, то это его потеря.

Мия ухмыляется.

— Спасибо, Афина. Но, честно говоря, я даже не ищу парня. Я просто хочу потерять свою грёбаную девственность. Я и так выгляжу достаточно занудно. Я чувствую, что так и останусь застенчивой девушкой, уткнувшейся носом в книгу, которую никто не трахнет, пока ей не исполнится двадцать пять.

— Я имею в виду, что многие из этих парней даже не знают, что они делают. Может, тебе лучше подождать, пока ты не выберешься отсюда в реальный мир. Найдёшь кого-нибудь, кто знает, как к тебе подкатить.

Она прищуривает глаза.

— Афина, неужели ты, со своим маленьким мужским гаремом, серьёзно говоришь мне, что никто в этом кампусе не знает, что делает в постели?

Ладно, это справедливо.

— Двое мужчин — это действительно гарем? Потому что Джексон до сих пор ничего не сделал. — Мы следующие в очереди, и я бросаю взгляд на витрину с выпечкой. — Давай, что ты хочешь? Потому что сегодня угощаю я.

Мия удивлённо смотрит на меня.

— Подожди, у тебя теперь есть деньги?

Я киваю, внезапно почувствовав неловкость из-за того, что это такое важное событие. Я взрослый человек, если я молода, у меня должна быть своя грёбаная дебетовая или кредитная карта, но это не должно быть большим событием. Но Мия смотрит на меня так, как будто я только что сказала, что стала миллионером что, честно говоря, вполне могло бы случиться. Я понятия не имею, есть ли вообще лимит на карте, что только напоминает мне о том, насколько странной и ограничивающей является моя ситуация на самом деле.

И это только усиливает мою решимость убедиться, что я не окажусь в этой ловушке.

— Ребята дали мне кредитную карту и телефон. — Я достаю телефон из заднего кармана. — Мне сказали, что ты помогла им выбрать цвет.

Мия улыбается.

— Да, я так и сделала. Я знала о телефоне. Честно говоря, это дерьмово, что они вообще забрали его у тебя. И странно. Но я рада, что они вернули его. С ним тебе будет безопаснее. И теперь мы можем переписываться! — Она замолкает, когда я засовываю телефон обратно в карман. — Я не знала о кредитной карте. Это хорошо, но, Афина, они по-прежнему контролируют, сколько у тебя денег. Они всё ещё могут отследить тебя по этому телефону. Они по-прежнему контролируют тебя больше, чем следовало бы…

— Я знаю, — перебиваю я её, когда мы подходим к стойке. Я заказываю горячий «Лондонский туман» и имбирный пряник и жду, пока Мия закажет тыквенный латте и какой-нибудь двойной шоколадный маффин, от одного вида которого у меня сводит зубы. Когда мы подходим к стойке, чтобы подождать, я оглядываюсь на неё. — Я делаю всё, что в моих силах. Просто это тяжело, когда...

— Когда ты испытываешь чувства? — Мия морщится. — Я могу только догадываться, Афина. Но вспомни, как они к тебе относились. Для того чтобы сейчас они вели себя хорошо им потребовалось твоё похищение, чтобы тебя изнасиловали и бросили умирать в канаве, и только после всего этого они поняли, насколько дерьмово они себя вели. Я знаю, секс у вас хороший, но... — она замолкает. — Тебе нужно быть осторожной, Афина. Они всё ещё могут передумать. Они могут вернуться к тому, что было раньше...

— Я знаю, — повторяю я. Мы берём свой заказ и возвращаемся на наше обычное место в углу кофейни. Я ставлю чашку с чаем на стол, поджимаю под себя ноги и отламываю кусочек от своего имбирного пряника. — Послушай, я знаю, что не стоит полностью доверять им, во всяком случае, не сейчас. Ещё нет. Но за последние несколько дней всё изменилось. Как ни странно, всё изменилось.

— Что именно? — Мия отпивает глоток кофе. — Больше никаких наказаний?

Я густо краснею, и она пристально смотрит на меня.

— Афина.

— Я ничего не могу с собой поделать, если мне это нравится, — оправдываюсь я. — Послушай, я и не знала, что у меня были такие наклонности раньше, но теперь, когда я узнала...

— Хорошо, хорошо. — Она поднимает руку. — Так в чём же разница?

— На днях Кейд занимался со мной в тренажёрном зале… ну со всеми вытекающими. И он спросил, не возражаю ли я против этого. Он был осторожен со мной, и они с Дином были осторожны со мной позже, когда наказали меня в тот вечер. На самом деле это даже не было похоже на наказание. Это было похоже на игру, в которую мы все играли вместе. Ту, которую я могла бы прекратить в любой момент, ту, которую они ясно дали мне понять, что я могу прекратить. Такого раньше никогда не было.

Мия закатывает глаза.

— Итак, ребята наконец-то поняли, что такое согласие. Им потребовалось только самое худшее, что могло случиться с тобой, чтобы понять это.

— Они не всегда плохие. — Я колеблюсь. — Я провела ночь в постели Кейда. Он хотел, чтобы я осталась. И мы снова занялись сексом посреди ночи, и это было... нормально. Всё равно невероятно хорошо, но как... обычный секс. Не слишком романтично, но, по-моему, именно так и должно быть у обычных парня и девушки. Они пытаются, и я думаю, что Дин и Кейд сыты по горло своими отцами, правилами и ритуалами. Я думаю, они подумывают о том, чтобы положить всему этому конец, по-настоящему. У нас могут быть одинаковые цели, и...

— Афина, всё это прекрасно, но неужели ты не видишь, насколько низка твоя планка? Буквально, они делают самые простые вещи, а ты ведёшь себя так, будто они герои. Я не говорю, что для них это не большая перемена, но я... — Мия колеблется. — Я просто боюсь, что ты запутаешься в своих чувствах и, так сказать, потеряешь из виду свою миссию.

— Я не упускаю это из виду, — настаиваю я. — Почему все так расстраиваются из-за того, что я не испытываю отвращения к сексу с ними? Что я на самом деле узнаю что-то о своей сексуальности, а не просто чувствую себя несчастной и оскорблённой? Ты бы этого хотела?

— Конечно, нет, — говорит Мия, выглядя немного обиженной. — Ты же знаешь, что это не так. И вообще, кто ещё расстроен?

Я ёрзаю на стуле, смотрю в сторону и делаю глоток чая.

— Мы с Джексоном вчера поссорились. Из его бумажника выпала фотография, кажется, на ней его бывшая. Та, которая таинственно исчезла, я полагаю? Или рассталась с ним? Никто никогда не говорит об этом. Дин и Кейд ведут себя так, будто её никогда не существовало. Но это странно, потому что...

— Потому что у него в бумажнике всё ещё лежит фотография девушки, которая ушла или порвала с ним? — Предполагает Мия.

— Нет, я имею в виду... да, но потому что она... — Я колеблюсь, зная, что из-за этого Джексон будет казаться такой же дерьмовый, какими Мия считает Дина и Кейда. — Она была очень похожа на меня.

— Так ты думаешь, ты ему нравишься только потому, что он может притворяться, что ты — это она? — Мия морщится. — Это довольно хреново.

— Вот почему я не хотела ничего говорить, — бормочу я. Я делаю ещё один глоток чая, морщась от того, какой он всё ещё горячий. — Раньше ты не так расстраивалась из-за парней, Мия. Или, по крайней мере, казалось, что это не так. Так что же изменилось?

Мия смотрит на меня с минуту, и на её лице читается почти стыд.

— Я знаю, — тихо говорит она. — И мне следовало бы с самого начала больше расстраиваться из-за этого. Но я подумала, что у тебя не было выбора. Я не хотела заставлять тебя чувствовать себя ещё хуже, когда ты и так была в таком ужасном положении. Я думала, что лучшее, что я могу сделать, это постараться, чтобы ты чувствовала себя как можно нормальнее. Ты и так знала, что всё плохо, так что какой смысл мне было переживать за тебя? Но теперь... — она прикусывает нижнюю губу. — Знаешь, после того, что с тобой случилось, я пришла навестить тебя на следующее утро. Ты была настолько не в себе, что не осознавала этого, ты даже не знала, что я была там, пока неделю спустя я не приехала навестить тебя. Но до этого я была там каждый день. Я видела, что они с тобой сделали, видимые повреждения, и я знаю, что невидимые были такими же, если не хуже. — Её челюсть сжимается, и я вижу, что она борется со слезами.

— Афина, сейчас они пытаются быть другими, потому что не хотят верить, что они такие же, как те ужасные люди, которые причинили тебе боль. Они хотят думать, что они выше этого, что их наказания и приказы и заставлять тебя опускаться на колени и прогибаться под их наказаниями и делать всё, что они прикажут, неважно, насколько унизительно или нежелательно, это не одно и то же. Они хотят чувствовать, что раз у тебя есть выбор, кому отдать свою девственность, раз всё произошло в особняке, а не в грязной хижине, значит, так лучше. — Глаза Мии блестят, и я чувствую себя ужасно, просто видя, как она расстроена. — Но они не так уж сильно отличаются друг от друга. И, возможно, они не причинили тебе такой уж сильной физической боли, и, возможно, сейчас они пытаются загладить свою вину, но этого недостаточно. И если есть хоть крошечная частичка тебя, которая испытывает к ним чувства или хочет чего-то большего, чем просто то, что у вас есть, ты должна заставить их работать ради этого. Заставь их заслужить твоё прощение, потому что они заслуживают его не только за то, что были порядочными грёбаными людьми в течение месяца, пока ты оправлялась от худшего, что может случиться с женщиной, и от близкой смерти.

Я почти не слышу, как Мия ругается, а просто потрясённо смотрю на неё.

— Я знаю, — наконец тихо говорю я. — Я просто... это тяжело. Я не совсем понимаю, что я чувствую. Может, у меня какой-то грёбаный Стокгольмский синдром или что-то в этом роде, я просто...

— Я этого не говорю, — мягко говорит Мия. — Просто будь осторожна, Афина. Не забывай о цели. Нам нужно выяснить, что, черт возьми, происходит в этом городе на самом деле. Я не говорю, что тебе не может нравиться исследовать свою сексуальность или что-то в этом роде с ними. Просто помни, что они сделали. Не позволяй им трахать тебя до полного подчинения.

Затем она меняет тему и спрашивает, знаю ли я что-нибудь об основании Блэкмура. Я рассеянно отвечаю, что не знаю, всё ещё сосредоточенная на том, что она говорила до этого, слова крутятся у меня в голове.

— Здесь много действительно странного дерьма, — говорит Мия, ковыряя свой маффин. — Мы должны разобраться в этом. Надо сходить в библиотеку, покопаться там. Это действительно чертовски странно.

Я киваю.

— Да, конечно. Мы сделаем это. — Идея пойти в городскую библиотеку, расположенную в старом здании в готическом стиле, чтобы найти информацию об основании нашего города с многовековой историей, кажется довольно интересным проектом в любое время, даже если от этого не зависит многое. Но я не могу перестать думать о том, что она сказала о парнях. Не была ли я слишком снисходительна к ним? Неужели я позволила им проникнуть в мою голову, позволила им сделать самый, блядь, минимум, а потом вознаградила их за это, как будто они должны были выиграть приз за то, что не запугивали и не мучили меня?

Я думала, что была жестока, но, возможно, я была недостаточно жестока с ними.

Проблема в том, что Дин и Кейд больше не являются моими мучителями или даже похитителями. Они... я даже не знаю, кто они для меня. Не бойфренды, даже не друзья, но, возможно, союзники. Союзники, к которым я испытываю слишком сильное сексуальное влечение для моего же блага.

Я не хочу быть слабой. Но сейчас всё это похоже на борьбу. Это всё, что я могу сделать, чтобы не поддаться страху, который остался после моего похищения, и не хотеть просто весь день лежать в постели, натянув одеяло на голову, прячась от мира, от них, от университета и от всего остального, что мне нужно сделать. Так что, если в этом и есть какое-то удовольствие, я не могу убедить себя отказаться от него, и не наслаждаться этим, пока не придёт время оставить всё это позади навсегда.

Но всё равно, в моей голове звучит этот тихий, протяжный голос, только усиливающийся теперь от всего, что только что сказала Мия.

Если ты не будешь осторожна, то, возможно, никогда не захочешь уходить.

КЕЙД

Когда я возвращаюсь с занятий, в доме тихо. Я не уверен, есть ли ещё кто-нибудь дома, пока не вхожу в гостиную и не вижу Дина, который развалился на диване, поставив одну ногу на пол и листая что-то в телефоне.

— Афина уже дома? — Как бы невзначай спрашиваю я, бросая сумку рядом с другим диваном и плюхаясь на него.

— А что? Не терпится, чтобы тебе отсосали? — Дин закатывает глаза. — Нет, её ещё нет дома, — добавляет он, прежде чем я успеваю ответить. — Наверное, гуляет с Мией, судя по местоположению её телефона.

— Уже отслеживаешь, да? — Ухмыляюсь я. — Настоящий сталкер.

— О, заткнись. — Дин свирепо смотрит на меня. — Ты хочешь сказать, что не проверял, где она?

— На самом деле, нет, не проверял. — Я откидываюсь назад, наслаждаясь моментом своего превосходства. — Но тогда, я думаю, я не так уж много потерял.

— Да? — Дин поднимает бровь. — Все разговоры, чтобы делиться ею, просто разговоры?

— Это ты мне скажи. — В его ответе я чувствую слабый проблеск надежды, признак того, что, возможно, он разделил моё мнение. Я представляю себе выражение лица моего отца и его, если бы мы встали вместе и прямо сказали, что покончили со всем этим, что мы планируем работать как команда.

Это очень приятная мысль.

Дин кладёт телефон, выпрямляется и внимательно смотрит на меня.

— Как ты думаешь, мы сможем работать вместе? Такого никогда не было в истории города. Всегда правил один наследник, а двое других служили. Но этого ли мы хотим?

— Никто никогда не задавал этого вопроса. — Я делаю паузу, размышляя. — А ты думал об этом? Никто, ни наши отцы, ни наши матери, ни члены семей, никто никогда не спрашивал нас, хотим ли мы этого. Это то, с чем Джексон боролся всю нашу жизнь. Мы с тобой воспринимали это как нечто, из-за чего у нас не было выбора, но, возможно, выбор был всегда. — У меня на мгновение перехватывает горло, когда я отвожу взгляд, подавляя воспоминания, о которых не хочу думать. — Я даже не должен был стать наследником.

— Я знаю. — Взгляд Дина задерживается на мне. — Это должен был быть Даниэль. Как ты думаешь, что бы он сделал?

— Я не знаю, — признаюсь я. — Я был слишком молод, чтобы думать об этом. Слишком молод для чего-то, кроме выживания. Мой отец позаботился о том, чтобы у меня не было ни времени, ни сил слишком много думать об этом. Я просто смирился с тем, что так оно и будет.

— Я тоже. — Дин выглядит задумчивым. — Но это не значит, что так и должно быть. Афина не хочет быть нашей рабыней. Но если бы у неё было больше свободы воли, интересно, чувствовала бы она себя по-другому? Если бы она захотела остаться, то придала бы нашему образу действий больше легитимности. На самом деле у неё больше власти, чем она думает.

— Я уже говорил, что, по-моему, нам пора установить свои собственные правила. — Я откидываюсь назад, сцепляя пальцы за головой. — Мы сосредоточили весь свой гнев, фрустрацию и доминирование на Афине, хотя на самом деле нам следовало бы защищать её и требовать, чтобы все остальные подчинялись. Мы наследники. Мы — новое поколение, у нас новый образ действий, новый закон в этом городе. Ты знаешь, что Афину похитили не просто так. Не только чтобы причинить ей боль, но, и чтобы сломать нас. Чтобы заставить нас дважды подумать, прежде чем пытаться что-то изменить.

— На днях за завтраком я сказал своему отцу, что с меня хватит его ожиданий. — Дин смотрит на меня с суровым выражением лица. — Что я покончил с этим браком по расчёту, который он пытается навязать с Уинтер, покончил с тем, что меня настраивают против моих лучших друзей. Он посоветовал мне «что-то предпринять в отношении тебя» после того, что произошло на вечеринке. — Он качает головой. — Я думаю, что это был переломный момент лично для меня. Я многое готов сделать. Я застрелил человека, чёрт возьми. Но причинить боль тебе? Или Джексону, или Афине, если бы он попросил об этом? Нет. Это выходит за рамки того, на что я готов пойти, даже ради моего права по рождению. Даже ради традиций.

— Мы не будем обращать внимания на право по рождению, — говорю я, ухмыляясь. — В конце концов, сейчас правит мой отец. — Я поднимаю руку, когда Дин начинает говорить. — Я знаю, знаю. Город назван в твою честь. Но во всем этом есть ещё третья сторона.

— Джексон.

Я киваю.

— Ты знал, что он дрался? На тех подпольных боях, которые устраивают байкеры?

— Нет, я не знал — напряженно отвечает Дин. — Но я не удивлён. Он всегда был скорее одним из них, чем из нас. Как ты думаешь, почему ему было так трудно сделать тот выстрел в тот день на складе? Это убийство было для него важнее, чем для нас. Это был день, когда он окончательно понял, что никогда не сможет стать одним из них. Но он, чёрт возьми, всё ещё пытается.

— Президент был единственным, кто узнал его в их клубе, — хмурюсь я, вспоминая ту ночь. — Во всяком случае, как одного из нас. Он им не друг, это точно. По крайней мере, больше не друг. Если он дерётся, они не обращают внимания на то, кто он такой. Возможно, он использует другое имя. Не то чтобы большинство «Сынов» знали нас в лицо.

— Пока нет, — мрачно добавляет Дин. — Но они узнают. Точно так же, как они знают наших отцов. Очень скоро мы станем теми, кто будет править. И если они имеют какое-то отношение к похищению Афины, то они заплатят за это.

— Мы не знаем наверняка, — напоминаю я ему. — И это единственная причина, по которой я вообще готов принять идею о её боях. Это может стать для неё хорошей отдушиной, и она права, что может почерпнуть какую-то информацию. Пока один из нас с ней…

— Мы рискуем её жизнью, соглашаясь на это. — Выражение лица Дина мрачнеет. — Ты действительно думаешь, что это хорошая идея?

— Я думаю, мы рискуем её жизнью, если не согласимся, — просто говорю я. — Она на грани срыва, Дин. Она пережила такое, чего никому не следовало бы испытывать. Если мы и дальше будем держать её здесь взаперти, будем обращаться с ней как с пленницей, то мы подтолкнём её воспользоваться единственным выходом, который мы ей оставили. Ты хочешь, чтобы это произошло?

— Нет. — Дин качает головой. — Конечно, нет.

— Я думаю, наши отцы поступили неправильно, когда выбрали Афину в качестве питомца.

Дин хмурится.

— Что ты имеешь в виду? Ты хочешь сказать, что предпочёл бы обойтись без Афины? — Он сухо усмехается. — Я впервые слышу об этом.

— Нет. Я совсем не это имел в виду. — Я быстро качаю головой. — Конечно, нет. Я имею в виду, что для их целей нашим питомцем должна была быть покорная девушка, кто-то, кого легко контролировать, кто-то, кто выбрала бы одного из нас и следовала правилам. Афина — ни то, ни другое. Она покорна только тогда, когда сама того хочет, и её всегда было нелегко контролировать. Это может быть привлекательно для нас, но это прямо противоположно тому, на что они надеялись. И именно по этой причине всё вот-вот рухнет.

— Для них или для нас?

Я улыбаюсь, но в этом нет ничего смешного.

— Для них.

Вечером, когда Афина возвращается домой, мы с Дином после ужина возвращаемся в гостиную и сидим перед камином, играя в шахматы на кожаной оттоманке, стоящей перед камином. Мы почти закончили третью игру, когда вошла Афина, бросила свой рюкзак на пол рядом с мягким диванчиком и плюхнулась на него. Её бедра раздвинуты ровно настолько, что, если я взгляну поверх, то смогу увидеть её черные кружева под джинсовой юбкой, что, как мне кажется, сделано намеренно.

— Ты пропустила ужин, — небрежно говорит Дин, передвигая своего слона, даже не глядя на доску.

Афина смотрит прямо на него.

— Ты собираешься наказать меня за это?

Дин смотрит на неё и пожимает плечами.

— Нет. — Он снова поворачивается к доске, ожидая моего хода.

Она выглядит почти разочарованной, шаркая ногой по ковру, наблюдая за нашей игрой.

— Я и не знала, что вы двое играете в шахматы.

— В детстве это было обязательным требованием, — говорит Дин с ухмылкой. — Наши отцы обожали игры, в которых была задействована стратегия. Игры, которые они считались «полезными».

— Значит, в детстве у вас не было «Grand Theft Auto». — Афина смеётся. — Или это тоже считалось стратегией?

— Определенно нет. — Дин закатывает глаза. — На самом деле, я не думаю, что когда-либо играл в видеоигры.

— Мы с друзьями тайком играли в некоторые из них. — Я бросаю взгляд на Афину. — Но Дин всегда придерживался правил. Он состоял в шахматном клубе, ты знала об этом?

— Звучит правдоподобно, — ухмыляется Афина. — Вы когда-нибудь играли в шахматы на раздевание?

Комментарий настолько неожиданный, что мы оба целую минуту смотрим на неё, прежде чем до нас доходит. Я чувствую, как улыбка расползается по моему лицу.

— Шахматы на раздевание? — Я бросаю взгляд на Дина, чтобы оценить его реакцию. Наш маленький питомец становится смелее, и мне это нравится.

— Нет, — отвечает Дин со всем достоинством, на какое только способен. — Я никогда не играл в шахматы на раздевание. Шахматы — игра для джентльменов. Не могу представить, чтобы кто-нибудь когда-либо...

— Превращал это в сексуальную игру? — Афина улыбается. — Я почти уверена, что сексуальную игру можно сделать из чего угодно.

— Слишком широкое познание, для человека, который был девственником, когда пришёл сюда…

— Вы открыли мне новые возможности. — Афина кивает на доску. — Я сыграю с победителем. В шахматы на раздевание.

— А каковы, собственно, правила игры в шахматы на раздевание? — Дин приподнимает бровь, но я вижу, что ему нравится эта идея. А кто бы не обрадовался? Любой предлог, чтобы раздеть Афину, хорош, и тот факт, что именно она предлагает это, делает его ещё лучше.

— Каждый раз, когда твои фигуры убираются, ты снимаешь часть одежды. — Она улыбается. — А потом, когда вся одежда будет снята, что ж, думаю, после этого нам просто придётся придумать более креативные наказания.

Дин смотрит на меня, забирает ещё одну из моих пешек, затем хлопает в ладоши, потирая их друг о друга.

— Ну, думаю, я в деле. Что скажешь, Кейд?

Мне даже не нужно думать дважды.

— О, я определенно за.

АФИНА

Я не совсем уверена, что побудило меня сделать это предложение. Может быть, желание быть главной, предлагать игры? Или, может быть, просто желание доказать самой себе, что я действительно этого хочу, что я контролирую свои желания.

В любом случае, мы явно собираемся сыграть в шахматы на раздевание, чего я никогда раньше не делала.

— Давайте, заканчивайте свою партию, — говорю я им, небрежно откидываясь назад. — Я просто посижу здесь и понаблюдаю, а потом мы начнём нашу партию, кто бы ни оказался победителем.

Я могу сказать, что они не уверены, хотят ли они ещё побеждать, их врождённые инстинкты соперничества борются с желанием не раздеваться первыми. Они оба хотят увидеть меня обнажённой, но раздеться из-за того, что они проигрывают мне, было бы явным ударом по их самолюбию. Ни один из них не хочет быть тем, кто это сделает.

Это могло бы стать твоей жизнью, шепчет тихий голос в моей голове. Приходить к ним домой, играть в эти игры, заниматься диким, безумным, приносящим удовлетворение сексом, когда захочешь. Всё, что тебе может понадобиться, уже сделано. Крыша над головой, еда на столе, никогда не нужно беспокоиться ни о счетах, ни о продуктах, ни о чем другом. Они дали тебе кредитную карту и телефон, кто знает, на что ты могла бы их уговорить со временем? Возможно, у тебя будет собственный счёт в банке. Работа. Автомобиль. Нормальная жизнь, или настолько нормальная, насколько это возможно, когда ты принадлежишь к наследникам.

Соблазн велик. Но есть только одна огромная, вопиющая проблема — я не хочу, чтобы мне что-то давали. Всё, что они мне дают, — это мой долг, причина, по которой они могут контролировать меня, когда захотят. Причину, по которой они могут менять своё мнение по своей прихоти, указывать мне, что я могу, а что нет, ограничивать меня способами, которым я не хочу подчиняться. Я не хочу быть на поводке, каким бы длинным он ни был. И если это единственный способ, которым я могу остаться, тогда я уйду.

Чего бы это ни стоило.

Но сейчас я хочу наслаждаться тем, что у меня есть. Я хочу, чтобы у меня остались эти воспоминания, когда я уйду, чтобы помнить, что всё было не так уж плохо. Несмотря на все плохие времена, были такие вечера, как этот, когда я наблюдала, как Дин и Кейд играют в шахматы у камина, и предлагала им сыграть в стриптиз. Я знаю, что в конце концов расставаться будет труднее, и я знаю, что это не делает всё, что они сделали, хорошим.

Мне просто нужно это. Совсем ненадолго.

— Ты хотя бы умеешь играть в шахматы? — Бросает Дин на меня взгляд, перехватывая коня Кейда.

Я закатываю глаза.

— Конечно, умею. Мой папа научил меня. Знаешь, шахматы — это не какая-то элитная игра. Байкеры тоже могут играть в шахматы.

— Я не думаю, что это была их любимая игра. — Смеётся Дин.

— Твоя предвзятость очевидна. — Я свирепо смотрю на него. — Просто подожди. Я собираюсь выбить из тебя дух, и это в буквальном смысле.

— Давай, — улыбается Дин, поднимая ферзя. — Шах, — говорит он Кейду, который морщится.

— Блядь. Так что, если я проиграю, я буду смотреть, как вы с Афиной раздеваетесь?

— Пока я не проиграю, и она не сыграет с тобой. Если я проиграю, — добавляет он с ухмылкой. — Нет никакой гарантии, что я когда-нибудь это сделаю. Так что, возможно, тебе просто придётся сидеть и смотреть, и это всё, что ты будешь делать.

— Ни за что. — смеётся Кейд. — Оставаться одетым, пока вы двое раздеваетесь и веселитесь? По-моему, это дерьмовая игра.

— Таковы правила, — выдавливаю я из себя. — Вам двоим пора поиграть в одну из моих игр.

Моё сердце замирает в груди, когда я говорю это, потому что правда в том, что они не обязаны ничего делать. Они могут просто отказаться. В конце концов, у них здесь реальная власть. Они могут вернуть всё на круги своя или, что ещё хуже, одним щелчком пальца. В некотором смысле, это проверка того, насколько серьёзно они настроены меняться, пытаться делать что-то по-другому. Я хочу подтолкнуть их, чтобы посмотреть, сдадутся ли они, когда перестанут контролировать ситуацию. Возьмут ли они её обратно так же яростно или даже сильнее, чем раньше.

Это опасная игра, но я готова в неё играть. Я хочу проверить свои возможности. Потому что игра, в которую я играю, это нечто большее, чем просто борьба за власть или глупая игра в шахматы у камина. Это игра, от которой зависит наше будущее.

В конце концов, игру выигрывает Дин. Он торжествующе смотрит на меня, переставляя доску, и жестом предлагает мне занять место Кейда.

— Ну что? — Ухмыляется он. — Тогда давай сыграем. Только не злись, когда ты будешь голой, а я полностью одет.

— Это большая самоуверенность для того, кто собирается играть с обнажённым членом. — Я бросаю взгляд на Кейда. — Итак, если мы дойдём до того, что один из нас окажется полностью обнажённым, тогда ты сам решишь, что этот человек должен сделать дальше в качестве наказания. Понял?

Кейд ухмыляется.

— Похоже, это может быть весело, даже если я не буду раздеваться.

Я испытываю лёгкое облегчение, занимая своё место по другую сторону оттоманки. Пока что они мне подыгрывают, и это заставляет меня чувствовать себя почти нормально? Я знаю, что должна быть осторожна, потому что может быть слишком легко забыть, что это ненормально. Ничего из этого не так. И Мия права в том, что их не следует так легко прощать. Но также, разве я не должна дать им шанс проявить себя, если они хотят измениться?

Разве не каждому должен быть дан шанс измениться?

— Ты играешь белыми. Ты первая. — Говорит Дин. — Ну, я думаю, ты и так это знаешь. — Ухмыляется он.

— Продолжайте быть высокомерным, лорд Блэкмур, — говорю я ему, продвигая свою пешку вперёд. — Позже вы об этом пожалеете.

— Это мы ещё посмотрим.

Несмотря на все своё бахвальство, Дин — первый, у кого отняли фигуру. Я сгребаю пешку с доски и ухмыляюсь ему.

— Снимай рубашку.

Он морщится, но я не думаю, что это его сильно огорчает. Он снимает рубашку, достаточно медленно, чтобы я поняла, что он делает это намеренно, позволяя мне увидеть, как перекатываются мышцы на его животе и груди, когда он отбрасывает её в сторону.

— Нравится то, что ты видишь? — Спрашивает Дин с ухмылкой, видя, как мой взгляд останавливается на его грудных мышцах.

Я пожимаю плечами.

— Всё в порядке. Твой ход, — добавляю я, кивая на доску.

— Это не то, что ты говорила прошлой ночью. — Он передвигает своего слона, на этот раз подвергая опасности одну из моих пешек.

Мне не требуется много времени, чтобы потерять одну из своих фигур. Может, я и хороша в шахматах, но Дин тоже хорош, это уж точно.

— Для начала я буду с тобой помягче, — говорит он с ухмылкой. — Сними свои серьги.

Я закатываю глаза, достаю серебряные кольца и откладываю их в сторону. Дин определенно замечает, как я закатываю глаза, но ничего не говорит. Никаких угроз наказать меня, никаких предупреждений о том, что я должна или не должна делать.

Не придавай этому слишком большого значения, предупреждаю я себя. Но трудно этого не делать.

Вскоре Дин теряет свои джинсы, а затем и я свой кардиган.

— На тебе больше одежды, чем на мне, — жалуется он, его взгляд прикован к верхней части моей груди, когда я снимаю кардиган, футболка, которая на мне, немного сползает вниз, так что он может видеть мою ложбинку между грудей.

— Это не моя проблема. — Я пожимаю плечами, отбрасывая его в сторону. — Может, тебе стоит надевать больше одежды?

Кейд хихикает над этим, но ни один из них не комментирует мой «острый язык».

Если бы я не знала их лучше, я бы подумала, что просто играю в игру со своими парнями, которая сама по себе не совсем нормальна, но более нормальна, чем та жизнь, которую мы ведём на самом деле. Мы могли бы провести вечер дома, поиграть в шахматы, добавить немного пикантности, а потом лечь вместе в постель. Возможно, это не самые нормальные отношения, но скорее нетрадиционные, чем неправильные.

Дин теряет обувь и джинсы ещё до того, как я успеваю снять футболку.

— Думаю, ты проигрываешь, — говорю я ему со смехом, когда он бросает в меня ботинком, и я уворачиваюсь. — Думаю, следующим будет Кейд. Что произойдёт, если вы оба останетесь голыми, а на мне всё ещё будет большая часть одежды?

— Нам просто придётся снять её с тебя самим, — мрачно произносит Дин, стягивая джинсы, и у меня по спине пробегает дрожь.

Мне это слишком нравится.

После этого я действительно сбрасываю футболку и чувствую на себе жадный взгляд Дина, когда снимаю её и отбрасываю в сторону, оставаясь в юбке и лифчике. Мне нравится, как пристально он смотрит на меня, как я вижу, что это отвлекает его, пока он обдумывает свой следующий шаг. Это заставляет меня чувствовать себя сильной, могущественной. Как будто я для разнообразия главная.

— Фууух, — бормочет Дин, перемещая ладью в идеальное место, сам того не осознавая, чтобы мой конь, мог её перехватить, и встаёт, засовывая большие пальцы за пояс своих боксеров. — Ну, это всё, что у меня осталось, — печально говорит он. — Чёрт, Афина, у тебя это получается лучше, чем я думал.

Я улыбаюсь ему.

— Я же говорила, что лучше держать свои слова при себе.

— Ты будешь сосать этот член, — рычит он, прищуривая глаза и медленно скользя ими вниз по бёдрам, и я быстро замечаю, что он наслаждается игрой гораздо больше, чем хочет показать.

Он не твёрдый, не до конца, но его член уже больше, чем наполовину, толстый и набухший, нависает над яйцами и дёргается, когда он снимает боксеры, как будто возбуждённый моим наблюдением.

— Чёрт возьми, Дин, ты не тот, кого я хотел увидеть голым, — рычит Кейд со своего места. — Афина, поторопись и напортачь с парочкой движений, ладно?

Афина. Он нечасто произносит моё имя. Обычно, если и произносит, то только потому, что злится. В противном случае, это питомец или маленькая Сейнт. Последнее мне уже почти понравилось, я чувствую дрожь во всём теле, когда он произносит это, и мой разум начинает ассоциировать это со смесью боли и удовольствия от их наказаний. Но слышать своё настоящее имя из уст Кейда — это совсем другое. От этого во мне разливается тепло, которое я не привыкла испытывать рядом с ним. У меня возникает внезапная, безумная мысль о том, каково это было бы, быть с ними обоими в постели, не склонившись над столом и не занимая их в каком-нибудь странном месте дома, а уютно устроившись между их телами в тёплой уютной постели, моей или одной из их, когда руки ищут, а губы пробуют на вкус, и мы делаем что-то более мягкое, чем мы обычно делаем.

В следующий момент я действительно теряю фигуру, мой пульс учащается от путаницы мыслей в голове, а лицо вспыхивает, и Дин строгим голосом приказывает мне снять юбку.

— Встань и покажи нам небольшое шоу, — говорит он, его губы растягиваются в улыбке, и я повинуюсь, грациозно поднимаясь на ноги и медленно расстёгивая пуговицу и молнию на своей юбке.

Кейд и Дин не сводят с меня глаз, пока я, извиваясь, снимаю с себя обтягивающую джинсовую юбку. Я чувствую себя сексуальной, раздеваясь перед ними вот так не потому, что они мне приказали, а потому, что я этого хочу. Я начала это, я установила правила, и я понимаю, что мне это нравится.

— Ты выглядишь немного раскрасневшейся, — говорит Кейд с ухмылкой. — Ты уже заводишься, Афина?

— Здесь жарко, — оправдываюсь я, сбрасывая юбку на пол. Теперь я в лифчике и трусиках — не самый сексуальный образ, на мой взгляд, но быстрый взгляд на Дина с того места, где он сидит, показывает, что его член с этим не согласен. Теперь он твёрже, утолщён и упирается в бедро, уже на пути к полной эрекции. И, насколько я могу судить, у Кейда в трусах тоже заметная выпуклость.

— Знаешь, я разрешила тебе сначала снять обувь, а потом джинсы, — говорю я Дину, прищурившись. — Я все ещё в ботинках!

Он пожимает плечами.

— Эй, это должен быть выбор того, кто заберёт фишку. За исключением следующего раза, конечно, если я потеряю фишку, Кейд сможет выбрать, что мне делать.

Блядь. Я начинаю сожалеть о том, что ввела это правило, хотя мне всё ещё нравится, что они следуют моим правилам.

Я следующая, кто потеряла фигуру.

— Давай, снимай один ботинок, — великодушно говорит Дин, как будто делает мне одолжение. — Кто знает, может, в следующий раз я даже позволю тебе снять второй.

Я свирепо смотрю на него, но он не ошибается. Я совершенно сбита с толку, меня отвлекает его нагота и тот факт, что я сижу здесь в нижнем бельё, а взгляд Кейда устремлён только на меня и ни на что другое. Я теряю ещё одну пешку, и Дин тут же приказывает мне снять второй ботинок.

Когда я перехватываю его коня, я бросаю взгляд на Кейда.

— Ну что?

Кейд ухмыляется.

— Дин, трогай себя десять секунд, а потом остановись.

Я удивлённо моргаю, глядя на него. Я ожидала, что он прикажет Дину что-нибудь со мной сделать, но, полагаю, это так же мучительно. А может, и сильнее. И Кейду действительно нравится мучить людей, почему Дин должен быть исключением?

Дин морщится, но пожимает плечами, что меня тоже удивляет. Никаких споров, никакой ссоры. Он мог бы положить этому конец прямо сейчас, наказать меня даже за то, что я втянула их в это, но он этого не делает. Он просто откидывается назад, лениво обхватывая рукой свой член и медленно проводя большим пальцем по головке.

Я чувствую покалывание между ног, по бёдрам разливается тепло. Я вдруг очень радуюсь, что надела черные трусики, так что влажность между ними не видна никому, кроме меня.

К тому времени, как Кейд отсчитывает десять секунд, член Дина полностью возбуждён, и мне вдруг становится очень трудно, — без каламбура, сосредоточиться на шахматах. И мне всё равно придётся сыграть с Кейдом, если я выиграю. Или снова Дином, но, если Дин победит, я не уверена, что это произойдёт. Не знаю, сможем ли мы оба сыграть ещё одну партию в шахматы совершенно голыми.

Я пытаюсь сосредоточиться на доске, сосредотачиваясь на оставшихся ходах. Руки Дина лежат на оттоманке, его член почти скрыт, если я не смотрю в ту сторону, но я знаю, что он там, пульсирующий и твёрдый, и ждёт меня, готовый наполнить меня. Мой клитор покалывает и мне приходится подавить тихий стон, когда я, прищурившись, смотрю на шахматную доску.

Есть. Я поднимаю ферзя, чувствуя прилив удовлетворения.

— Шах.

Дин облизывает губы, его глаза сужаются, чтобы сфокусироваться. Ясно, что ему нелегко, вероятно потому, что много крови отхлынуло от его мозга.

— Блядь, — наконец произносит он, двигая своим королём, но этого недостаточно. Я поймала его, и на мне осталось совсем немного одежды.

— Шах и мат. — Я стучу по его королю, опрокидывая его. — Кейд, твоя очередь.

— Я собираюсь снять с тебя этот лифчик, — предупреждает Кейд, вставая и хрустя костяшками пальцев. — Дин, постарайся не кончить на диван, пока будешь смотреть, ладно?

— О, у меня больше самообладания, чем у тебя. Есть только одно место, куда я планирую кончить сегодня вечером. — Дин смотрит на меня, и я чувствую ещё один прилив влаги между бёдер, моя киска становится липкой, когда я сжимаю их вместе. Сосредоточиться на этой партии будет намного, намного сложнее.

— Я не лучший игрок в шахматы, — ухмыляется Кейд. — Но, думаю, я смогу взять по крайней мере две твои фигуры.

Я дерзко улыбаюсь ему.

— Что ж, для меня это звучит как вызов.

Он ни на секунду не отрывает от меня взгляда.

— О, это определенно так.

АФИНА

Вторым ходом Кейд забирает одну из моих пешек. Я вижу торжествующий блеск в его глазах, когда он приказывает мне снять лифчик.

— Медленно, — инструктирует он, переводя взгляд цвета морской волны с моего лица на грудь и обратно. — Я хочу наслаждаться этим.

Я расстёгиваю черный хлопковый бюстгальтер за спиной, прижимая чашечки к груди, и медленно спускаю бретельку сначала с одной руки, а затем с другой. На диване напротив нас Дин откинулся назад, широко расставив ноги, и лениво проводя пальцем по своему члену, оценивающе глядя на меня.

— Ты хорошая девочка, — стонет Кейд, когда мой лифчик начинает сползать вниз. — Дай-ка я посмотрю на твои сиськи.

На мне осталась только одна одежда. Я позволяю лифчику упасть на пол, моя грудь слегка подпрыгивает, когда я меняю позу, и я вижу, как Кейд тоже двигается, приноравливаясь к моим обнажённым грудям и темно-розовым соскам.

— Твой ход, — говорит он, улыбаясь мне через оттоманку.

Каким-то образом мне удаётся схватить одну из его фигур. Он босой, поэтому я говорю ему снять рубашку, и он не задумывается. Я не могу сдержать судорожный вздох, когда он снимает с себя мягкую белую рубашку. Вид мускулистой груди и сильных рук Кейда всегда заставлял моё сердце замирать, даже в прошлом, когда он был моим мучителем, а не... я даже не знаю, как его теперь называть?

Я снимаю трусики до того, как он снимет свои спортивные штаны.

— О боже, — стонет Дин с дивана, его рука двигается по члену немного быстрее. Он полностью возбуждён, твёрдый и толстый, и я отвожу взгляд от его набухшей эрекции, неловко ёрзая, прекрасно понимая, что вот-вот окажусь полностью обнажённой.

Оба парня пристально смотрят на меня, когда я встаю, подцепляю большими пальцами резинку своих черных хлопчатобумажных трусиков и медленно стягиваю их с бёдер, стягивая их вниз, открывая взгляду мою гладкую, выбритую киску. Невозможно скрыть тот факт, что мои губы блестят от возбуждения, а бедра слегка липкие, свет камина отражается от влаги на моей коже, когда я снимаю трусики и отбрасываю их в сторону.

— Она чертовски мокрая, — выдыхает Кейд, его жадный взгляд прикован к моей киске. — Это тебя возбуждает, Афина?

— Если ты хочешь получить ответ на этот вопрос, тебе придётся взять ещё одну мою фигуру, — говорю я ему, перекидывая волосы через плечо, как будто я не сижу здесь, совершенно обнажённая и уязвимая, перед ними.

Может, я и много играла в шахматы, но никогда не играла голышом. Кейд берёт мою следующую фигуру и приподнимает бровь.

— Ну что? Отвечай на мой вопрос.

— Дин должен выбрать пенальти, — настаиваю я, вздёргивая подбородок.

Дин посмеивается над этим.

— Афина, ответь на его вопрос, — многозначительно произносит он.

Я всё ещё не могу до конца поверить, что они мне подыгрывают. Они могли бы остановить это, потребовать, чтобы я делала всё, что они от меня хотят, угрожать мне, если я не подчинюсь. Но они этого не делают. На самом деле, они ничего из этого не могли контролировать, и всё же, похоже, их это устраивало.

Это лучшее доказательство того, что они могут пройти мой тест, что они действительно пытаются измениться. Но в это всё ещё трудно поверить.

— Да, — отвечаю я, мой голос немного дрожит. — Так и есть.

— Я никогда не думал, что шахматы могут кого-то возбудить, — со смехом говорит Кейд. — Но, с другой стороны, я никогда так не играл в шахматы.

Я теряю и следующую фигуру, в этот момент моё внимание полностью рассеивается.

— Отойди назад, — приказывает Дин, когда Кейд смахивает моего коня с доски. — Раздвинь ноги и разведи колени, чтобы мы могли хорошенько рассмотреть твою киску в течение двадцати секунд. Кейд, ты можешь делать всё, что захочешь.

Мой пульс учащается, когда я подчиняюсь, сердце бешено колотится в груди. Мне становится трудно дышать, и я медленно развожу бёдра в стороны, поворачиваясь так, чтобы обоим парням было хорошо видно, что у меня между ног, и отвожу колени назад, чувствуя, как мои складочки раскрываются. Я чувствую ещё один прилив желания и слышу глубокий стон Дина, когда он обхватывает свои яйца, медленно поглаживая член.

Рука Кейда в его трусах, он массирует свою эрекцию. Я снова ощущаю трепет возбуждения от того, что они не могут удержаться и трогают себя, что они делают это из-за моего обнажённого тела, и моей открытой киски. Я так сильно их завожу, что это кажется ещё одной победой, потому что они не в силах остановиться. Я почти не хочу поджимать ноги, когда Дин досчитывает до двадцати. Я замечаю, что Кейду, похоже, тоже нелегко вытащить руку из спортивных штанов. Его эрекция отчётливо видна на фоне ткани, когда он пытается снова обратить своё внимание на доску.

Мне удаётся отобрать у него следующую фигуру.

— Снимай штаны, — говорю я ему, радуясь, что снова на стороне победителей. Кейд ухмыляется мне, вставая, и выглядит так, будто с трудом сдерживает смех, и я не совсем понимаю почему.

Когда его штаны спускаются по бёдрам, я всё понимаю.

На нем нет нижнего белья. Его член, твёрдый и невероятно толстый, выскальзывает из штанов, задевая тугие, как камень, мышцы пресса, когда он снимает штаны и опускает их на ковёр.

— Ну, теперь мы все голые, — непринуждённо говорит он, улыбаясь мне. — Мы заканчиваем эту игру?

— Я справлюсь. Я не из тех, кто сдаётся, а ты?

— Никогда не сдавался и никогда не сдамся. — Взгляд Кейда встречается с моим через доску, и в воздухе внезапно повисает напряжение, как будто мы говорим о чем-то другом, а не о шахматах. Как будто в том, что мы только что сказали, есть более глубокий смысл.

После этого игра продвигается быстро. Дин раздаёт инструкции по мере того, как мы берём фигуру за фигурой, приказывая Кейду трогать себя, мне гладить свой клитор, Кейду — играть с моими сосками, пока я не застону. Я изо всех сил стараюсь сосредоточиться на игре, желая обыграть их обоих, но, в конце концов, я не могу полностью переиграть Кейда, настолько я рассеяна, как и он. Он загоняет меня в угол, опрокидывает моего короля и объявляет:

— Шах и мат.

Я облизываю губы, переводя взгляд с одного парня на другого, и тянусь за своей одеждой.

— Ну, уже поздно, и...

— О, нет, ты этого не сделаешь. — Кейд улыбается мне. — Я выиграл. Думаю, я заслуживаю приза.

Я встречаюсь с ним взглядом, чувствуя, как у меня перехватывает дыхание.

— У тебя что-то на уме?

— Так и есть. — Его голос понижается на октаву, становясь глубоким и хриплым. — Дин, я думаю, нам пора взять королеву.

Ой. Моё сердце снова бешено колотится в груди, бедра становятся влажными от желания, а киска пульсирует, и я знаю, что ни за что на свете не откажусь от этого. Дин встаёт и подходит ко мне, его мышцы напряглись, а член стал невероятно твёрдым. Кейд отодвигает оттоманку в сторону, оставляя рядом с нами только голый ковёр и потрескивающий камин.

К моему удивлению, он наклоняется ко мне и, притянув к себе, почти сажает к себе на колени, убирая волосы с моего лица.

— Первый приз, на который я собираюсь претендовать, — тихо говорит он, — это поцелуй.

Когда его губы прижимаются к моим, это не грубо и не наказывающе. Это приятно, его рот тёплый и полный, и я чувствую руки Дина на своих бёдрах, когда он поворачивает меня в объятиях Кейда так, что Кейд почти целует меня, прижав к своей спине, его руки в моих волосах, гладят мои щёки и подбородок, а его язык проскальзывает в мой рот.

— К тебе когда-нибудь приставали двое парней одновременно? — Спрашивает Дин. — О, подожди, конечно, нет. Тебя даже никто не целовал до того, как ты пришла к нам. — В его голосе слышится веселье, когда он проводит руками по моим икрам, сжимая колени. Я никогда не думала, что это прикосновение может быть эротичным. Однако сейчас, когда моё зрение закрыто лицом Кейда, его губы всё ещё касаются моего рта, руки Дина ощущаются так же хорошо, как если бы они лежали на моих бёдрах, а не на коленях.

Дин на мгновение убирает руку, и вдруг, пока Кейд всё ещё целует меня, я чувствую, как что-то твёрдое и прохладное скользит по моему соску.

Сначала я не совсем понимаю, что это. Холодный предмет внезапно сменяется ртом Дина, его тёплый язык скользит по моему напрягшемуся соску, имитируя то, что делает язык Кейда у меня во рту, пока я не извиваюсь и не хнычу у его губ, тихо вздыхая. Прохладный предмет скользит между моими грудями, перемещаясь к другому соску, и когда я ощущаю его твёрдую форму на своей коже, я понимаю, что это такое.

Одна из шахматных фигур, большая, король или королева. Я чувствую, как острый кончик вдавливается в мой сосок, сильнее, а затем ещё сильнее, пока я не издаю стон, и острый укол боли быстро сменяется мягким горячим языком Дина, и я понимаю, что это король.

Губы Кейда на мгновение отрываются от моих, его руки опускаются на мою грудь, когда Дин проводит шахматной фигурой вниз по моему животу, и я запрокидываю голову, постанывая от удовольствия. Я начинаю поворачивать голову, желая провести языком по его губам, но, к моему удивлению, Кейд качает головой, отталкивая мою голову назад.

— Пока нет, — говорит он слегка хрипловатым голосом, и я тихо вздыхаю, выгибая спину, когда Дин наклоняется и проводит языком по дорожке вдоль моего живота, по которой только что прошла шахматная фигура.

Кейд отодвигает меня в сторону, укладывая на ковёр, и, к моему удивлению, наклоняется, берет с дивана подушку и подкладывает её мне под голову. Губы Дина скользят по моему плоскому животу, спускаясь к бёдрам, когда Кейд наклоняется, чтобы провести языком по одному соску. Мои бедра сами собой раздвигаются, когда его губы скользят от одной груди к другой, целуя и облизывая мои соски, когда он обхватывает ладонями сначала один, а затем другой, сжимая, облизывая и покусывая твёрдые вершинки.

Рука Дина сжимает моё бедро, его зубы прикусывают верхушку тазовой кости, и я стону, когда он опускается ниже, целуя внутреннюю поверхность моего бедра. Удовольствие уже нарастает, мой клитор пульсирует от потребности в прикосновениях, боль между ног усиливается, пока Кейд и Дин продолжают целовать меня везде, кроме того места, где, как мне кажется, я нуждаюсь в этом больше всего.

Я чувствую, как дыхание Дина касается внутренней стороны моих бёдер, моей ноющей киски, и это так приятно. Так приятно, когда они прикасаются ко мне вот так, ничего не требуя, заботясь только о моём собственном удовольствии. Настоящей боли тоже нет, только удовольствие от прикосновения губ Кейда к моей груди и губ Дина к моим бёдрам, которые поднимаются всё выше, и когда он проводит пальцем по моим влажным, набухшим складочкам, я судорожно вздыхаю.

Губы Кейда опускаются ниже, целуя ложбинку между моих грудей, а затем спускаются ещё ниже, скользя по моему животу, когда Дин скользит пальцем между моих складочек, обводя их, не дотрагиваясь до клитора. У меня перехватывает дыхание, я хочу умолять о большем, чтобы он прикоснулся ко мне там, где я отчаянно в этом нуждаюсь, но я ещё не готова. Мои бёдра раздвигаются шире, и мне не нужно произносить ни слова.

— Ты хочешь большего? — Спрашивает Дин, и я киваю, учащая дыхание, когда его палец обводит мой вход. — Эту прелестную киску нужно наполнить?

— Да, — хнычу я, выгибая бёдра навстречу его руке, когда губы Кейда опускаются ниже моего пупка, и я понимаю, к чему это приведёт. — Да, пожалуйста...

Но не пальцы Дина проникают в меня, когда Кейд раздвигает мои складочки сверху, его губы прижимаются к моему клитору, а язык скользит по нему. Это шахматная фигура, твёрдая и прохладная, быстро согревающаяся моим телом, когда моя киска сжимается вокруг неё, не заботясь о том, что у меня внутри, главное, чтобы было что-то, что поможет унять внутреннюю боль.

— Такая нуждающаяся, — бормочет Дин, но это не та насмешка, которую я ожидала услышать. Кейд раскрывает меня пальцами, чтобы они могли прикоснуться ко мне одновременно. Он кружит языком вокруг моего клитора, посасывая губами чувствительную, пульсирующую плоть, в то время как Дин начинает вводить шахматную фигурку в мою сжавшуюся киску и вынимать её, его рука покоится на внутренней стороне моего бедра.

— О боже. О, мой грёбаный бог... — стону я, беспомощная перед лицом своего желания, слегка смущённая тем, что позволяю ему делать, и такая чертовски возбуждённая. Я чувствую жар камина на своей коже, от чего вспыхиваю ещё сильнее, разгораясь изнутри и снаружи. Мои бёдра прижимаются к ним обоим, язык Кейда и пальцы Дина держат шахматную фигуру внутри меня, двигая её, пока он трахает меня ею. Ничто не могло подготовить меня к этому, к тому, каково это — чувствовать, как Кейд лижет меня, а Дин прикасается ко мне, осознавать, что это для них обоих так же эротично, как и сам акт.

Кейд сильнее прижимается ртом к моей пульсирующей киске, проводя языком по моему клитору, слизывая моё возбуждение, в то время как Дин всё сильнее трахает меня шахматной фигурой, пока я не чувствую, что вот-вот лопну по швам.

— Тебе нравится, когда тебя трахает король? — Спрашивает Дин с ухмылкой на лице, и я понимаю, что он говорит о себе, о Кейде, о них двоих, которые почти наверняка будут править этим городом. И все же, я внезапно представляю Джексона здесь, с нами, обнажённого и красивого, и у меня щемит в груди, когда я понимаю, что хотела бы, чтобы это был он.

Он — та часть, которой не хватает, и он всегда будет отсутствовать, если только что-то не изменится.

Я слишком переполнена удовольствием, чтобы долго думать об этом. Рот Кейда посасывает мою киску, его горячий, влажный и твёрдый язык касается моего клитора, потирая, облизывая и кружась, и я снова стону, чувствуя, как внутренняя поверхность моих бёдер начинает дрожать, моя киска сжимает гладкую поверхность шахматной фигуры, и я чувствую, как удовольствие начинает выплёскиваться наружу и я теряю контроль.

— Я... о боже, я сейчас кончу... — я почти кричу, когда моя спина выгибается дугой, бёдра раздвигаются ещё шире, когда я поворачиваюсь в сторону, оргазм обрушивается на меня с внезапной, головокружительной силой, которая вырывает из меня ещё один стон удовольствия. Я чувствую, как толкаюсь в руку Дина, желая большего, а он не останавливается. Дин вытаскивает шахматную фигурку из моей киски, засовывая вместо неё два пальца, лаская мою точку G, пока они двигаются внутри меня, быстро и жёстко. Кейд все ещё посасывает мой пульсирующий клитор своим ртом, как будто хочет, чтобы я кончала вечно, и они оба, похоже, стараются продлить это как можно дольше.

Я откидываюсь на ковёр, когда последние волны омывают меня, и Кейд отодвигается, в последний раз нежно облизывая мой клитор и проводя рукой по моему бедру. Он облизывает губы, и я смотрю на него затуманенными глазами, всё ещё чувствуя, как меня захлёстывают последние волны удовольствия, когда Дин опускается на колени между моих ног, опуская руку, чтобы обхватить свой всё ещё твёрдый член.

Они такие чертовски горячие, смутно думаю я, на мгновение отвлекаясь от всего, что они сделали, и от всего, что они ещё могли бы сделать со мной, чтобы просто посмотреть на них — на Дина, высокого, худощавого и мускулистого, на этот глубокий v-образный вырез, спускающийся по его бёдрам к великолепному длинному члену, набухшему и истекающий вожделением ко мне. И Кейда, который сложен так, словно кто-то высек его из камня, толстые мускулы пронизывают каждый дюйм его тела, выпуклые руки и бёдра, как стволы деревьев, обхватывают его, а его широкая, тяжёлая эрекция направлена прямо на меня, оба этих парня готовы поклоняться мне своими телами сегодня вечером, как богине, в честь которой меня назвали.

Что ж, Афина, богиня, осталась девственницей. Я никогда не узнаю, как это могло случиться со всеми этими великолепными греческими мужчинами. Но у меня не будет никаких проблем с тем, чтобы позволить этим двоим овладеть мной сегодня вечером.

— Пожалуйста, — шепчу я, и меня захлёстывает новый прилив желания, и Кейд улыбается. Он медленно поглаживает свой член по всей длине, сжимая его кончик, когда доходит до конца, чтобы я могла увидеть жемчужинки, оставшиеся после спермы.

— Это то, чего ты хочешь? — Спрашивает он, проводя по нему большим пальцем. — Я и Дин, внутри тебя?

— Да. — Я облизываю пересохшие губы, глядя на него, позволяя ему увидеть желание в моих глазах. — Пожалуйста.

— Что, если бы один из нас лизал твой клитор, пока другой трахал тебя? Тебе бы это понравилось?

Мои глаза расширяются.

— Я... — Я даже не могу вымолвить ни слова, но моё тело говорит за меня, мои бедра выгибаются при этой мысли. Кейд смеётся, снова поглаживая себя. — Твоя очередь попробовать её на вкус, Дин?

— Конечно, — рычит Дин, тоже кладя руку на свой член и лихорадочно потирая его, прежде чем снова замедлить движение. В мгновение ока они с Кейдом меняются местами. Внезапно член Кейда оказывается у меня между ног, его руки раздвигают мои бедра, а Дин подкладывает подушку под мою попку, приподнимая её, когда набухший член Кейда прижимается к моим складочкам, растягивая меня своей толщиной.

Он входит в меня на первый дюйм, когда Дин наклоняется, его член тяжело свисает вниз, когда он раздвигает мои складочки пальцами, постанывая от похотливого зрелища того, как Кейд растягивает мою влажную розовую киску, а мой клитор пульсирует и выставлен на всеобщее обозрение.

Когда он проводит по нему языком, ощущения смешиваются с тем, что член Кейда погружается в меня ещё на дюйм, и я кричу. Я ничего не могу с собой поделать, удовольствие слишком велико, слишком чертовски приятно. Я слышу, как Дин стонет от моего вкуса, и по моей коже пробегают мурашки. Я снова задыхаюсь, извиваясь, когда Дин внезапно оказывается надо мной, обхватывает мою голову и прижимается ртом к моему клитору. В то же время Кейд проникает ещё глубже в мою киску.

Мне не нужно спрашивать, чего он хочет. Его член шлёпает меня по щеке, и я тянусь к нему, зажимая его между губами, солоноватый вкус его спермы покрывает мой язык, когда его длина заполняет мой рот, я обхватываю его рукой, чтобы он не вошёл слишком глубоко, и стону рядом с ним. Моё тело сжимается вокруг Кейда, всё ощущения смешиваются, Кейд наполняет меня, а язык Дина ласкает мой клитор, и член Дина оказывается у меня во рту одновременно. Я никогда бы не подумала, что они будут делать это, рот Дина находится в опасной близости от члена Кейда. Тем не менее, они полностью сосредоточены на мне, прикасаются к каждой частичке моего тела, пока я не начинаю чувствовать, что таю от одного этого ощущения.

— Блядь, — стонет Кейд, погружаясь в меня по самую рукоятку, а затем начинает толкаться.

Я стону вокруг члена Дина, чувствуя, что вот-вот задохнусь. Член Кейда входит и выходит из меня, язык Дина обводит мой клитор, всё это так близко к тому, чтобы заставить меня кончить во второй раз. Мои бёдра выгибаются, дыхание учащается вокруг члена Дина, и я почти боюсь, что не смогу дышать, когда достигну грани очередного оргазма. Мои пальцы впиваются в ковёр, всё тело напрягается, крики удовольствия заглушаются набухшей длиной Дина, когда мои бедра прижимаются к Кейду, спина выгибается, и всё вокруг расплывается. Я хочу кричать от удовольствия, моя киска сжимает Кейда до тех пор, пока он почти не перестаёт двигаться внутри меня, ощущения почти невыносимые, и я выгибаюсь и извиваюсь под ними, почти сбрасывая Дина, когда кончаю сильнее, чем когда-либо прежде за всю свою жизнь.

Дин выскальзывает у меня изо рта, оставляя меня задыхаться, когда он отодвигается в сторону, сжимая член рукой и облизывая свои блестящие губы.

— Ты чертовски восхитительна на вкус, — рычит он, поглаживая рукой мою грудь и пощипывая сосок, отчего у меня по спине пробегает ещё одна дрожь.

— Ты хочешь кончить ей в задницу или в киску? — Затаив дыхание, спрашивает Кейд, замедляя свои движения. — Или в рот?

— Ты выиграл свою игру, выбирай сам, — говорит Дин. — Возьми ту дырочку, которую захочешь.

Они снова доминируют надо мной, и это так чертовски приятно, доводя меня до нового пика возбуждения, когда Кейд тянется ко мне, приподнимает, когда он встречает меня на ковре, перекатывается на спину и тянет меня на себя, чтобы я оседлала его.

— Я хочу кончить в её киску, — говорит Кейд. — Остальное зависит от тебя.

Дин улыбается, и я задыхаюсь, опускаясь на член Кейда, мои бёдра раздвинуты по обе стороны от него, а Дин опускается на колени между ног Кейда, его руки сжимают мою задницу. Его пальцы скользят вниз, впитывая немного моей влаги между моих ягодиц. Я стону, когда чувствую, как толстая, горячая, скользкая головка его члена прижимается к моему узкому отверстию, когда Кейд хватает меня за бёдра, насаживая на свой член.

Другой рукой он обнимает меня за шею, притягивая к себе для поцелуя, а Дин прижимается к нему тесным кольцом. Я вскрикиваю, когда головка оказывается внутри, острое жжение быстро сменяется удовольствием, когда губы Кейда овладевают моими. Я чувствую, как они вдвоём наполняют меня, их члены разделяет лишь тонкая стенка, и Дин начинает толкаться.

Кейд становится твёрже, чем когда-либо, когда я извиваюсь на его длине, двигаясь навстречу ему, когда мои груди прижимаются к его груди, его рука запутывается в моих волосах, когда его бедра поднимаются вверх. Они с Дином находят ритм, каждый из них двигается вместе с другим, так что я чувствую себя более наполненной, чем когда-либо, и мне вдруг становится интересно, каково это — взять их обоих в свою киску, чтобы их члены тёрлись друг о друга…

Я чувствую, что нахожусь на гребне очередного оргазма, моё сердце бьётся в груди так сильно, что это почти причиняет боль, и Дин толкается в мою задницу сильнее, они оба интенсивно трахают меня, а я чувствую, что всё ближе и ближе подхожу к третьей кульминации, моё тело доведено до предела.

Я не совсем понимала, что произойдёт, когда предлагала сыграть в шахматы на раздевание, и все же…

Я определенно не разочарована результатом.

Я хочу их обоих, больше, всего этого, и я выдыхаю прямо в рот Кейду:

— Я собираюсь кончить снова, — мои бёдра изгибаются, когда я насаживаюсь на его пульсирующую длину. Я хочу большего, я хочу продолжать делать это вечно, и у меня кружится голова от мысли, что, если бы только мы могли найти способ жить всем вместе в мире, я бы осталась здесь, придумывая бесконечные способы, как эти двое мужчин доставляют мне удовольствие своими толстыми, длинными, твёрдыми членами, снова и снова.

— Я тоже, — стонет Дин, сильнее вгоняясь в мою задницу. — Блядь, я больше не могу, я не могу...

— Я тоже не могу, — стонет Кейд, и в один ослепительный момент абсолютного наслаждения я чувствую, как мы все извергаемся одновременно. Я запрокидываю голову, испытывая острое наслаждение, когда чувствую, как член Дина и Кейда набухают одновременно, пульсируя, пока я не начинаю чувствовать их обоих так отчётливо, каждый бугорок и жилку, когда они выстреливают внутри меня, первые горячие струи спермы наполняют мою киску и задницу. Они продолжают кончать, пока я содрогаюсь на Кейде, моё тело сжимает их, выдавливая каждую каплю, пока они кончают и кончают, наполняя меня горячим потоком, пока я не чувствую, что они уже начинают вытекать из меня, капая мне на бёдра, когда оба мужчины громко стонут, продолжая толкаться опустошаясь.

В течение короткого, вызывающего дрожь мгновения никто из нас не двигается. Удовольствие от совместного оргазма всё ещё захватывает нас. Я дрожу, постанывая от толчков, когда падаю на широкую грудь Кейда, руки Дина всё ещё сжимают мои бёдра, а его член всё ещё погружен в мою задницу.

В этот момент всё, что я слышу, это их тяжёлое дыхание и потрескивание огня, пока, наконец, Дин не соскальзывает с моей задницы и не заваливается набок, всё ещё тяжело дыша. Кейд тоже выходит из меня, его рука всё ещё у меня под головой, и я оказываюсь между двумя мужчинами, расслабленная и довольная, лежу на ковре, пока мы все пытаемся отдышаться.

— Нам нужно привести себя в порядок, — наконец удаётся выдавить из себя Дину. — Пока Джексон не вошёл и не увидел нас в таком виде.

— Он был бы в ужасе, — бормочет Кейд. Наконец он поднимается и берёт в руки шахматную фигуру. — Я забираю, — говорит он с ухмылкой, вертя её в пальцах. — Маленький сувенир.

Я начинаю что-то говорить, но Дин удивляет меня, наклоняясь, чтобы поцеловать. Он целует меня в первый раз за этот вечер, и я поражена тем, насколько это обыденно, простой поцелуй, который любой парень мог бы подарить девушке, которую он только что оттрахал до самозабвения.

— Я хочу, чтобы Афина сегодня спала со мной, — внезапно говорит он. — В прошлый раз она была с тобой.

— Хорошо. — Кейд пожимает плечами. — Это справедливо.

Я смотрю на них обоих. Неужели я попала в какое-то альтернативное измерение? Они прекрасно ладят, легко решая, с кем я разделю постель сегодня вечером, и даже если они не спросили меня, что я предпочитаю, я всё равно должна отдать им должное за то, что они так легко это поняли.

В мгновение ока Дин затаскивает меня наверх, к себе в душ. Я прислоняюсь к стене, вдыхая пар и страстно желая, чтобы мы оба поскорее закончили и смогли лечь, мои колени и бёдра всё ещё слабы и трясутся от оргазма. Дин не моет меня так, как это делал Кейд. Тем не менее, он, кажется, не может оторвать от меня своих рук, его пальцы постоянно касаются моей груди, талии или бедра, когда мы двигаемся друг вокруг друга в душе, смывая с себя следы секса, прежде чем он выключает воду и бросает мне полотенце, а сам вытирает свои волосы до тех пор, пока они не встанут дыбом, что будет выглядеть очень непринуждённо и совсем не похоже на то, каким он был обычно.

Он почти ничего не говорит мне, пока мы не ложимся в постель, свет выключен, и единственный слабый свет проникает через окна снаружи.

— Как ты себя чувствуешь? — Спрашивает он, и его голос доносится до меня сквозь темноту.

— Устала, — отвечаю я с лёгким смешком. — Немного болит.

— Нет. — Он переворачивается на бок, чтобы оказаться лицом ко мне. — Я имею в виду, как ты себя чувствуешь… в целом. О... ну, ты понимаешь.

— О... — я надолго замолкаю. — А что?

— Разве я не могу поинтересоваться твоим самочувствием?

Я облизываю губы, не зная, что ответить. Я решаю быть честной, в конце концов, в последнее время всё шло хорошо.

— Я в замешательстве, это совершенно на тебя не похоже. Так же, как и на Кейда, если не больше.

— Мы стараемся, Афина. — Я слышу в его тоне едва уловимую нотку разочарования. — Нас не учили хорошо обращаться с женщинами. Для нас с Кейдом это новая территория. Учитывать твои чувства. Устраивать тебе свидания, я полагаю.

— Свидания со мной? — Я сдерживаю смех. — Это и есть твоё представление о свиданиях?

— Что это должно быть? Кино? Мы можем это сделать, если хочешь.

О боже, он действительно старается. Не знаю, что страшнее, чем тот факт, что они с Кейдом буквально пытаются быть порядочными людьми и насколько непривычной для них является эта новая территория.

— Я не знаю, — честно говорю я. — Я никогда не думала о о свиданиях с кем-то из вас. И я никогда не ходила на них до вас. — Я замолкаю, поворачиваясь к нему. Я могу различить очертания его лица в темноте, но борюсь с желанием протянуть руку и прикоснуться к нему. — Я стараюсь не думать об этом. Пытаюсь справиться изо всех сил… ну ты понимаешь. Вот почему я попросилась драться.

Дин на мгновение замолкает.

— Ты хочешь отомстить?

Этот вопрос удивляет меня ещё больше.

— Конечно, — отвечаю я, не задумываясь. — Конечно, хочу. Но мы не знаем, кто это сделал.

— Я думаю, — медленно произносит он, — что тот, кто это сделал, возможно, работал с семьями более тесно, чем я думал раньше. Я думаю, что, возможно, они сожалеют о том, что выбрали тебя, и они хотят избавиться от тебя. Или, по крайней мере, сломить тебя, чтобы ты сдалась. Перестала создавать проблемы. — Затем он протягивает руку и проводит большим пальцем по моей скуле. — Но я не думаю, что ты знаешь, как это делать.

— И что? — Я пристально смотрю на него в темноте. — Ты думаешь, это начали ваши отцы? Они пытались причинить мне боль?

— Может быть, — осторожно произносит Дин. — Или, может быть, кто-то другой. Уинтер, может быть, или её отец, или кто-то ещё, кто предан нашим традициям и недоволен тем, как обстоят дела. Я не могу быть уверен. Но у меня есть идея. Для начала, как отомстить им.

— О? — Я не могу сдержать любопытства, которое окрашивает мой тон. — Что это?

— Я пока не могу тебе сказать. Ты просто должна довериться мне. — Даже в темноте, я вижу, как Дин улыбается. — Но мы сделаем это на Хэллоуин, если хочешь. Этой ночью будет столько всего происходить, что нас, скорее всего, никто даже не заметит. Но ты должна согласиться на это.

— Согласиться на что-то, о чем я даже не знаю, что это такое?

— Да. Но я обещаю, что тебе это понравится. И Афина, я уже знаю тебя, даже если тебе хочется верить, что это не так.

Эти последние слова заставляют меня замолчать. Но что потрясает меня ещё больше, так это то, что его рука обхватывает меня за талию, притягивая в свои объятия.

— Просто поспи, Афина, — мягко говорит он. — Мы поговорим об этом позже.

А потом так тихо, что я даже не уверена, что расслышала это…

— Ты получишь свою месть. Мы все её получим.

ДЖЕКСОН

Я дерусь сегодня вечером. Афины не будет в заявке, но она пойдёт со мной. Дин и Кейд согласились на это на удивление легко, в основном, я думаю потому, что надеялись, что её увлечение отпугнёт её от боёв, когда она увидит, насколько грубо это может быть на самом деле.

Я не думаю, что это произойдёт. Они знают, что Афина жёсткая, но, я думаю, они недооценивают, насколько она жёсткая на самом деле. Я, с другой стороны, никогда этого не недооценивал.

Из-за этого мне гораздо труднее не поддаваться тому, как сильно я её хочу.

Мне становится ещё хуже, когда я вижу, как легко, кажется, стало между ними. С тех пор как Дин и Кейд решили объединить усилия, вместо того чтобы играть в дурацкую игру, в которую втянули нас наши отцы, как это делали их отцы до них, в доме воцарился условный мир, который кажется ещё более неестественным, чем то, что происходило раньше. Два дня назад, вернувшись домой, я услышал их шум в гостиной: прерывистые вздохи Афины и мужественное ворчание, которое могло исходить от любого из двух моих «лучших друзей». Это одновременно взбесило и возбудило меня, конфликт эмоций, с которым я, черт возьми, знаком гораздо лучше, чем хотелось бы.

Если бы я знал, что есть возможность просто послать к черту наших отцов и городские традиции, я бы, возможно, принял предложение Афины подарить мне свою девственность с самого начала. Кроме…

Я бы этого не сделал, потому что знаю, какой опасности она себя подвергает. Опасность, о которой она теперь тоже знает слишком хорошо. И всё же, она всё равно решает идти вперёд, даже после жестокого предупреждения, которое едва не стоило ей жизни. Это невероятно глупо и в то же время достойно восхищения. Но как бы я ни уважал её за то, что она не поддалась страху перед всем этим, я также не собираюсь позволять своим чувствам быть привязанными к другой женщине, которая в конечном итоге покончит с собой.

Однако это легче сказать, чем сделать. Особенно когда Афина спускается по лестнице, чтобы встретить меня, чтобы мы могли отправиться на бои, одетая идеально для этого случая. На ней обтягивающие рваные черные джинсы, черные туфли-лодочки, обтягивающая черная майка и черная кожаная куртка, накинутая поверх неё, а под глазами у неё густые, сердитые черные полосы. Её обычно распущенные черные волосы заплетены на затылке в тугую французскую косу, как будто сегодня вечером она собирается драться, но я знаю, что это не так.

Я просто надеюсь, что она это понимает.

— Ты же знаешь, что тебя сегодня нет в списке приглашённых, верно? — Спрашиваю я, приподнимая бровь, когда она спускается по ступенькам. Я заставляю себя не думать о том, как всего несколько ночей назад она стояла здесь, так близко от меня, вызывающе вздёрнув подбородок и положив руку мне на плечо, и о том, как я мог бы заключить её в объятия и поцеловать, провести руками по её телу и затащить обратно в свою комнату чтобы попробовать на вкус каждый его дюйм.

Она бы позволила мне. Я знаю, что она бы позволила. И это труднее всего пережить каждый раз, когда я заставляю себя сопротивляться ей или отказывать.

— Я знаю, — говорит Афина, перекидывая косу через плечо. — Но я подумала, что должна выглядеть соответственно.

— Что ж, у тебя это получилось. — Я стараюсь, чтобы мой голос звучал ровно, не подавая виду, как сильно на меня действует её вид, или как сильно я хочу прекратить ссору, затащить её наверх в свою постель и держать там, пока не доставлю ей удовольствие более полное, что с Дином или Кейдом о таком ей можно было только мечтать. Мой член уже пытается подняться, несмотря на мои боксеры и обтягивающие джинсы, но я прогоняю эту мысль прочь. Попытка покататься на мотоцикле со стояком — это не шутка.

— Пошли. — Я киваю головой в сторону двери. — Давай уйдём, пока Дин или Кейд не передумали насчёт твоего присутствия.

Мне не нужно повторять дважды. Она молча следует за мной, пока мы не добираемся до моего байка, и я протягиваю ей запасной шлем.

— Придётся немного повозиться, — предупреждаю я её. — Похлопай меня по плечу, если я буду ехать слишком быстро.

Афина ухмыляется мне, застёгивая шлем под подбородком.

— Не волнуйся. Для меня не существует такого понятия, как «слишком быстро».

Я верю ей. До сих пор Афина показывала, что в основе своей бесстрашна, даже когда, может быть, даже особенно когда, противостоит тем, кто хочет причинить ей боль.

Ощущение её рук, обнимающих меня, когда я включаю передачу, приятнее, чем могло бы быть. Я стараюсь не думать о том, как они сжимаются, когда мотоцикл набирает скорость, или о том, как я чувствую её тёплое дыхание у себя на затылке. Я говорю себе, что это просто ветер, но ветер холодный, и это тёплое дуновение воздуха заставляет меня думать о том, как близко её губы к моей шее. Как будто, если бы она чуть наклонилась вперёд, они могли бы коснуться моего затылка, отчего мягкие волосы на нём встали дыбом.

Прошло так много времени с тех пор, как я прикасался к кому-то, кто был мне небезразличен, или с тех пор, как я хотел, чтобы кто-то прикасался ко мне. Это похоже на нечто большее, чем простое возбуждение, на похоть. Это боль, которую я долгое время пытался не чувствовать, притворяясь, что не чувствую, но, когда Афина здесь, её руки обвиваются вокруг моей талии, а её вес прижимается к моей спине, это чувство почти невозможно отрицать.

Мне было бы нетрудно найти девушку для секса, если бы это было всё, чего я хотел. Я мог бы пойти в университетский городок и найти кого-нибудь, это несложно. Но мне этого уже недостаточно. Особенно после встречи с Афиной. Не после того, как узнал, каково это хотеть её.

Обычно от такой поездки у меня прояснялось в голове, холодный ветер обдувал мой шлем и проникал внутрь, тёмная ночь окутывала меня, асфальт ускользал из-под моих колёс с опасной скоростью. Но Афина, которая так близко от меня, заставляет меня думать только о том, как сильно я хотел бы, чтобы она была моей, и как сильно я скучаю по той женщине, которая была когда-то, по той, которая вот так обнимала меня, хотя и клялась, что ненавидит мотоциклы, которая визжала от страха и цеплялась за меня, когда в первый раз мы катались на одном из них, которая позже запрокидывала голову и выла на луну, как девочка, превратившаяся в волчицу, смеясь от восторга, когда мы огибали повороты по дороге к нашему месту.

Это из-за неё, из-за того факта, что я никогда больше её не увижу, из-за того, что меня преследует её бледное лицо и окровавленный асфальт под ней, я не могу заставить себя прикоснуться к Афине.

Я паркуюсь немного в стороне от склада, где сегодня вечером проходят бои. Обычно все немного расходятся, чтобы никто, слоняющийся поблизости, не заметил скопления припаркованных поблизости мотоциклов и транспортных средств и не заподозрил, что что-то происходит. Фонари на фасаде не горят, поэтому вокруг темно. Осенний ветер завывает и гонит листья по тротуару, ночь кажется близкой и жутковатой, как будто надвигается что-то зловещее.

Даже Афина держится ближе ко мне, чем обычно, когда мы пересекаем парковку, её губы сжаты в тонкую линию, когда мы подходим к двери. Я стучу в неё один раз, а затем три раза подряд, и после короткой паузы дверь со скрипом открывается.

— Это Джексон, — говорю я тихим голосом. — И я привёл друга.

Дверь открывается чуть шире, и стоящий там дородный мужчина прищуривает глаза, пока, конечно, не видит Афину. Затем его глаза расширяются, светясь признательностью, и я испытываю собственническое желание врезать ему прямо в челюсть, когда его взгляд опускается к её сиськам.

— Она моя, — рычу я. — Не для того, чтобы её лапали.

Афина издаёт недовольный звук, но я скашиваю на неё глаза, бросая на неё острый взгляд, который ясно говорит: «Позволь мне разобраться с этим».

Как только мы оказываемся внутри, я хватаю её за локоть и притягиваю к себе.

— Мне плевать, как ты относишься к «принадлежности» мне или кому-то ещё, — говорю я ей, низко наклоняясь, чтобы прошептать ей на ухо. — Но это для твоей же безопасности. Ты новичок, и если они уловят малейший намёк на слабость или на то, что ты можешь стать их мишенью, у тебя будут проблемы, и я, возможно, не смогу тебе помочь, — я делаю паузу, наклоняясь ближе. — И что бы ты, черт возьми, ни делала, не называй им своё настоящее имя.

Афина кивает, вырываясь из моих объятий.

— Я могу постоять за себя, — натянуто произносит она, избегая встречаться со мной взглядом.

— Я уверен, что ты сможешь. Но я отвечаю за тебя. Дин и Кейд сняли бы с меня шкуру, если бы с тобой что-нибудь случилось.

Склад постепенно заполняется. Несколько байкеров установили импровизированный ринг, вокруг уже собралась толпа зрителей. Свет исходит от пары голых лампочек, висящих над рингом, из-за чего большая часть помещения слабо освещена, а воздух уже пропитан запахом дрожжевого пива и густым сигаретным дымом. Вскоре, как только начнутся схватки, к ним примешается запах разгорячённой плоти и пота, наполняя и без того спёртый воздух. Окон здесь нет, а дверь плотно закрыта, так что внутри на добрых двадцать градусов жарче, чем снаружи, и температура постоянно повышается.

— Уф. — Афина проводит рукой по носу. — Это тяжело.

— Дальше будет только больше. — Я удивлённо смотрю на неё. — Ты уверена, что все ещё хочешь драться здесь?

Она сердито смотрит на меня.

— Не волнуйся. Я бы сказала тебе, если бы передумала.

— Ты же знаешь, что здесь только пара других девушек, которые дерутся. И они идут против мужчин. Это не совсем честно…

— В моей жизни не было ничего справедливого, — перебивает меня Афина, не сводя с меня глаз. — Так что не волнуйся. Сейчас ничего не изменилось.

Её голос срывается, и я хочу возразить, но я знаю, что сейчас это никому из нас не поможет. Я говорил себе, что на самом деле мне наплевать на Афину, что бы с ней ни случилось, это не моя проблема, и что я присматриваю за ней здесь только потому, что мне приказали Дин и Кейд. По крайней мере, прямо сейчас я всё ещё должен следовать этим приказам.

Но, видя её здесь, выглядящую маленькой рядом со всеми этими большими, мускулистыми и крепкими мужчинами, думая о том, как она противостоит им на ринге, я чувствую, как у меня сжимается желудок, и это только усиливается из-за охватившего меня желания защитить её.

Я не допущу, чтобы с ней что-то случилось. Что бы ни сделала она, или Дин, или Кейд, как бы мне ни хотелось притвориться, что мне всё равно, это не так. И я собираюсь обеспечить её безопасность. То, что случилось с ней месяц назад, больше никогда не повторится, по крайней мере, под моим присмотром. И я не допущу, чтобы то, что случилось с Натали, повторилось.

Если они попытаются, я буду тем, кто сожжёт это грёбаное место дотла.

— Джексон! — Высокий, долговязый мужчина шагает ко мне, обнажая в зубастой улыбке пару отсутствующих зубов и несколько золотых пломб. — Сегодня ты третий в карде. Ты выходишь против Калеба, так что приготовь свои кулаки.

— Понял. — Я натянуто улыбаюсь ему. — Я готов снести пару голов и провести сегодня не один раунд, если останется место.

Афина открывает рот, как будто хочет что-то сказать, но также быстро закрывает его.

— Пытаешься произвести впечатление на свою новую даму, да?

Я пожимаю плечами, улыбаясь ему.

— Ты же знаешь, мне не нужно особо стараться.

Он разражается громким смехом и хлопает меня по плечу с такой силой, что я чуть не падаю вперёд.

— Ты прав насчёт этого, чувак. Знаешь — говорит он, склонив голову набок и задумчиво глядя на Афину. — Я никогда не видел, чтобы ты приводил с собой девушку. На самом деле, я вообще никогда не видел, чтобы ты разговаривал с девушками, за исключением тех случаев, когда Пикси уделяла тебе внимание несколько драк назад.

Блядь. Я сжимаю губы и, прищурившись, смотрю на него.

— Ну, тогда Пикси меня не особо интересовала, да и сейчас тоже.

Губы Афины подёргиваются, и я не уверен, от сдерживаемого гнева это или от веселья. Какой-то части меня нравится мысль, что она может быть расстроена из-за того, что другая девушка проявила интерес, и что Афина может ревновать. И другая часть меня знает, что это опасный путь. То, что я позволяю себе думать о том, как было бы здорово, если бы Афина действительно была моей девушкой, иметь на неё какие-то реальные права, а не то, что я притворяюсь, что хочу обеспечить её безопасность сегодня вечером, ставит нас обоих на путь, который может привести в никуда.

Зик, парень, который со мной разговаривает, по выражению моего лица, кажется, понимает, что мне не нравится, когда он говорит о других девушках в присутствии моей нынешней.

— В любом случае, приготовься, — говорит он, пожимая плечами и оглядываясь на ринг. — Калеб рвётся в бой, так как на прошлой неделе его не было в карде.

— Я дам ему то, что он ищет. Но прямо сейчас мне нужно найти, эм… Розе подходящее место, чтобы посмотреть, как я хорошенько надаю ему по ушам.

Афина смотрит на меня, когда Зик уходит.

— Сегодня я твоя Розочка? — Нагло улыбается она, и я закатываю глаза, но она тут же идёт в атаку. — Так значит, Пикси, да?

— Она просто девушка, которой я понравился некоторое время назад. Это было больше месяца назад. Я бы сказал, почти два. Она хотела пригласить меня к себе.

— И она это сделала? — Лицо Афины старательно остаётся непроницаемым, ничего не выдавая, и я колеблюсь. Я не обязан говорить ей правду. Я могу солгать, сказать, что между мной и Пикси ничего не произошло, что я просто отмахнулась от неё и пошёл своей дорогой. Но, конечно, это неправда. Я позволил событиям зайти дальше, чем следовало, прежде чем вышел из этой ситуации. И даже если бы мне стало легче, я не хочу лгать Афине. Я никогда этого не делал.

— Да, — говорю я наконец, глубоко вздыхая. — Я пошёл с ней домой. Она подлатала меня после драки. Но дальше этого дело не зашло. Она попыталась наброситься на меня, и я оттолкнул её. Ушёл и вернулся домой.

Афина не отрывает от меня пристального взгляда.

— И ты не жалел, что не остался?

Что-то в этом вопросе кажется странным, как будто мой ответ на него имеет значение.

— Нет, — честно отвечаю я. — Я не хотел оставаться. На самом деле я с самого начала не хотел идти с ней, но она меня уговорила. Наверное, какая-то часть меня просто подумала, что я... не знаю, посмотрю, что будет. Я чувствовал себя одиноко. — Тут я замолкаю, понимая, что признался в том, в чём никогда не собирался признаваться.

Глаза Афины на мгновение расширяются, а затем она отводит взгляд.

— Тебе не нужно было чувствовать себя одиноко. Тебе не нужно было идти к кому-то ещё.

— У неё не было таких обязательств, как у тебя. Я думал... — я делаю паузу. — Я не остался, Афина. Я ушёл. На самом деле ничего не произошло. — На самом деле мне даже не нужно оправдываться перед ней, но часть меня чувствует, что я это делаю. Часть меня чувствует, что, если я сейчас же не исправлю это, не дам понять, что мне больше никто не нужен, между нами что-то будет безвозвратно разрушено. И даже если бы это было к лучшему, это не то, чего я хочу.

Афина по-прежнему не смотрит на меня.

— Всё изменилось, — тихо говорит она. — Всё это дерьмо с городом, оно уже не то, что было...

— Так и есть. — Я качаю головой, чувствуя, как у меня внутри всё переворачивается. — Вы с Дином и Кейдом, возможно, думаете, что можете что-то изменить, но вы ошибаетесь. Это будет взрыв...

— Нет. — Афина прерывает меня, её голос неожиданно резкий. — Ты ошибаешься.

Она начинает уходить, и я хватаю её за локоть. Я не позволю ей блуждать в этой толпе, не зная точно, где она находится, нравится ей это или нет. Но мне не пришлось одёргивать её, потому что она внезапно замерла, её лицо побледнело, а губы задрожали.

Она вся дрожит, руки сжимаются в кулаки, и в этот момент я понимаю, что что-то очень, очень не так.

— Афина? — Я пристально смотрю на неё. — Афина, что происходит?

Она делает глубокий, прерывистый вдох.

— Девушка, — шепчет она. — Та, что преследовала меня. Та, что помогла меня похитить. Она, она...

— Что?

Голос Афины срывается, всё её тело внезапно напрягается.

— Она здесь.

— Где?

Она медленно поднимает руку, незаметно указывая влево от себя. И тут я вижу на что, или, скорее, на кого она указывает, и моё сердце чуть не останавливается.

Афина указывает на высокую черноволосую девушку, стоящую в стороне от толпы, в крошечных шортах, которые слишком короткие для такой погоды, и фланелевой мужской рубашке, расстёгнутой так, что виден её плоский живот под укороченным топом. Но это не просто девушка.

Это Пикси.

АФИНА

Я не могу дышать. У меня такое чувство, что сердце вот-вот выскочит из груди. Я не знаю, хочу ли я броситься прямо к ней и избить её до полусмерти, или развернуться на каблуках и выбежать со склада, не останавливаясь, пока не вернусь в поместье, подальше от неё и всех тех ужасных чувств, которые возникают при виде её лица.

У меня кружится голова, как будто я могу потерять сознание. Я не сопротивляюсь, когда Джексон начинает тянуть меня к двери, его рука крепко держит меня за локоть, когда он ведёт меня мимо других групп зрителей на быстро остывающий ночной воздух. Всё, что я могу видеть, это её лицо, смотрящее на меня, когда бриллиантовое кольцо в её носу блеснуло в свете голой лампочки, качающейся над головой, возвращая меня в ту ночь и в то, как оно сверкало в наступающей темноте.

Это была не грёбаная звезда. Я видела её чёртов пирсинг в носу.

Я дрожу, когда мы выходим на улицу. Джексон не отпускает мою руку, и когда мы, наконец, оказываемся вне пределов слышимости кого-либо внутри, он смотрит на меня сверху вниз, его лицо напряжено и свирепо.

— Что ты имеешь в виду? — Требовательно спрашивает он грубым голосом. — Это та девушка?

— Да. — Я пытаюсь унять дрожь в губах, но чувствую, что могу упасть в любой момент. Внезапно я радуюсь, что он держит меня за руку, потому что, возможно, это единственное, что удерживает меня на ногах. — Черноволосая девушка с кольцом в носу. Это та, что преследовала меня. Та, что помогла меня похитить.

Джексон, наконец, отпускает меня и почти отшатывается, проводя обеими руками по волосам и оглядываясь по сторонам, словно желая убедиться, что за нами никто не следил.

— Блядь!

— Что? — Я чувствую, как моё сердце подпрыгивает в груди, а горло сжимается. — Что не так?

Он сжимает челюсти, как будто пытается подобрать слова.

— Эта девушка, — выдавливает он наконец, — та, которая отвезла меня домой после драки. Блядь! Я не могу поверить, что это та же самая чёртова девчонка. Дерьмо. Должно быть, она пыталась как-то использовать меня, чтобы...

Гнев на его лице поражает и даже немного пугает меня. Я не уверена, что когда-либо видела его таким злым.

— Я хочу убить ее нахуй, — рычит он, скрежеща зубами. — Но я должен вытащить тебя отсюда.

— А как же бой? — Я нервно бросаю взгляд на дверь. Готова поспорить, что этим парням не понравится, что Джексон уйдёт, не заняв своё место в карточке. Но я также не могу представить, что вернусь туда. Не рядом с ней, не задаваясь вопросом, находятся ли там те же мужчины, которые изнасиловали меня, являются ли они частью…

Я резко разворачиваюсь, сгибаюсь пополам, задыхаясь, и пытаюсь не упасть на колени на тротуар.

— Боже мой, — шепчу я, хватаясь за живот. — Мужчины, которые причинили мне боль. Они были частью... о боже. Нет. Нет.

— Мы так и думали, что они могут быть. — У меня за спиной звучит мрачный голос Джексона. — Но президент поклялся нам, что они не имеют к этому никакого отношения. Мы ходили в клуб, прежде чем нашли тебя.

— Я не могу... — Я снова задыхаюсь, чувствуя, как мир кружится вокруг меня. Я хочу сказать, что не могу в это поверить. Но, конечно, я могу. Главная причина, по которой я осталась в поместье, вместо того чтобы попытаться сбежать, заключается в том, что «Сыны дьявола» хотят заставить меня и мою мать заплатить за то, что сделал мой отец. Но я думала, что у меня есть защита. Я думала, что, принадлежа Кейду и Дину, я буду в безопасности, и моя мать тоже. И даже если бы они добрались до нас, я бы никогда не позволила себе представить, что они сделают то, что сделали со мной. Убить нас — это одно. Но они причиняют мне дикую боль...

Я должна перестать думать об этом, иначе я сойду с ума.

Джексон, кажется, тоже это понимает. Он снова хватает меня за локоть и мягко уводит от склада туда, где он припарковал мотоцикл.

— Не беспокойся о бое, — спокойно говорит он. — Другой парень победит по умолчанию. Он будет зол, что не получил боя, но, по крайней мере, он сможет уйти чистым. И если нужно будет заплатить деньги, чтобы избавить меня от каких-либо неприятностей, я их заплачу.

Это того стоит, чтобы обезопасить тебя. Он не произносит этого вслух, но ему и не нужно. Я знаю, что он так думает, и от этого у меня внутри всё трепещет, несмотря на панику и страх. Обычно я бы отмахнулась от него, настояла на возвращении, не желая терять лицо. Но быть сильной — значит знать, когда что-то становится невыносимым, и прямо сейчас я не могу вынести её выражения лица. Даже на мгновение.

Итак, я забираюсь на заднее сиденье мотоцикла рядом с Джексоном, прижимаюсь к нему, когда он заводит двигатель, вдыхаю запах кожи и тепло его кожи, когда он включает фары и выезжает на улицу, чтобы увезти нас со склада. Я не знаю, куда он направляется, и не спрашиваю. Но по мере того, как дорога уходит под нами, я могу сказать, что мы всё ближе и ближе подъезжаем к окраине Блэкмура. Мой пульс подскакивает к горлу, заставляя меня задыхаться от беспокойства, когда Джексон ускоряет ход ещё больше.

Я никогда не выезжала за пределы Блэкмура, ни разу в жизни. Даже мысль об этом кажется ужасающей, хотя я мечтала уехать, потому что знаю о возможных последствиях. И то, что Джексон взял меня, только усиливает это, как для него, так и для меня.

Но он останавливается как раз перед тем, как мы въезжаем в городскую черту. Я чувствую, что снова могу дышать, когда он сворачивает на боковую дорогу, ведущую к тому, что выглядит как обшарпанный жилой район, расположенный очень близко к окраине города. Мотоцикл замедляет ход, и он сворачивает на узкую улочку, останавливаясь перед каменным зданием, которое, судя по неоновым вывескам в окнах, похоже на бар. Тем не менее, здесь довольно тихо, и я нервно смотрю на Джексона, когда он выключает фары и двигатель, паркуясь на обочине.

— Что мы здесь делаем? Я прикусываю нижнюю губу, глядя на него. — Джексон, я...

Он качает головой.

— Давай зайдём внутрь.

Я не уверена, что это хорошая идея, но всё равно следую за ним. Несмотря на все взлёты и падения между нами, я верю, что Джексон не допустит, чтобы со мной что-нибудь случилось. И я верю, что, что бы мы здесь ни делали, у него есть на это какая-то причина.

Внутри бара темно, он слабо освещён парой ламп, висящих над бильярдными столами в глубине зала, и светильником над стойкой бара. Бармен протирает стаканы, стоя к нам спиной, и Джексон едва замечает его, когда ведёт меня в угол, подальше от окна, где мы почти полностью погружены в темноту. Никто даже не удосуживается посмотреть в нашу сторону, что странно успокаивает, и я подозреваю, что это, по крайней мере, одна из причин, по которой Джексон привёл меня сюда.

— Подожди здесь. — Он бросает на меня взгляд, когда я сажусь на один из высоких стульев. — Пива?

— Что-нибудь покрепче. Мне всё равно, что. — Моё сердце немного успокоилось, но нервы всё ещё на пределе, а желудок скручивается в узел. Я действительно не знаю, зачем мы здесь, но я рада быть подальше от склада, подальше от той девушки, хоть как-то отделяющей меня от худшей ночи в моей жизни. Это место на самом деле даже не похоже на Блэкмур, и я рада этому, потому что сейчас мне меньше всего хочется быть там.

Джексон возвращается с двумя бутылками пива и двумя бокалами, до краёв наполненными какой-то темной жидкостью.

— Это всего лишь «Джеймсон», но этого будет достаточно, — говорит он, пододвигая стакан ко мне. — Выпей это, это поможет.

Обжигающий вкус виски, попадающего мне в горло, напоминает о той вечеринке, и я чуть не захлёбываюсь, кашляя, когда проглатываю его. Оно обжигает мой желудок, и я тянусь за пивом, делаю большой глоток и ощущаю на языке дрожжевую сладость, скрывающую жгучий вкус напитка.

— Почему мы здесь? — Спрашиваю я, когда делаю ещё один глоток пива. Джексон тоже выпил свою порцию виски и теперь небрежно держит бутылку пива за горлышко, оглядывая комнату. Будучи одним из наследников Блэкмура, он, как ни странно, выглядит так, словно вписывается сюда больше, чем где-либо ещё, кого я когда-либо видела. Он, кажется, создан для тёмных углов баров, прокуренных комнат для того, чтобы наклоняться над бильярдными столами и пить виски, с тёмными глазами, кожаной курткой и острыми чертами лица.

Я хочу его. Алкоголь начинает смягчать чувство паники во мне, и я остаюсь с отчаянной потребностью почувствовать что-то другое, что-то лучшее. Что-то хорошее. Что-то, что заставит меня забыть всю боль и весь страх.

Джексон, кажется, этого не замечает.

— Я подумал, что мы могли бы уединиться и поговорить, — медленно произносит он, делая глоток пива. — Где-нибудь, где нас никто не побеспокоит. На самом деле сюда никто не приходит. Честно говоря, я даже не совсем уверен, как это место до сих пор остаётся открытым.

Я ковыряю этикетку на своей бутылке.

— О чем ты хочешь поговорить?

Он медленно выдыхает.

— Я не хочу давить на тебя, Афина. Но если тебя похитили «Сыны Дьявола», то всё ещё хуже, чем мы думали. Ты живёшь в доме Блэкмур, находишься под защитой семей, это должно было работать именно так... защищать тебя. Происходит что-то более глубокое, если они осмелились напасть на тебя.

— Я знаю, — мой голос звучит напряженно и приглушённо. Я делаю ещё один большой глоток пива не потому, что мне это нравится, а скорее потому, что это вызывает у меня приятные ощущения. — Эта девушка, Джексон, что с ней на самом деле произошло? Что она сделала? Или сказала?

— Её зовут Пикси. — Джексон, кажется, избегает встречаться со мной взглядом, когда произносит это.

— Пикси. Чертовски глупое имя, — выпаливаю я, и его рот дёргается от смеха, больше похожего на короткое, резкое фырканье, чем на что-либо ещё.

— Да, это так, — соглашается он, а затем вздыхает, допивая пиво. — Я сказал тебе правду, Афина. Она попросила меня пойти к ней, сказала, что поможет мне оправиться после драки. Я согласился, потому что мне было одиноко, а она была симпатичной, и я хотел отвлечься. Я не собирался ничего с ней делать. Мы просто выпили, покурили травки, и на этом всё должно было закончиться. А когда она попыталась перейти к чему-то большему, я буквально оттолкнул её от себя и ушёл. Она разозлилась из-за этого.

— Так вы, ребята, ничего не делали?

Выражение лица Джексона подсказывает мне, что что-то случилось. У меня внутри всё переворачивается от приступа ревности, на который, я знаю, я не имею права.

— Она сняла с меня полотенце и взяла в рот мой член, — наконец неохотно произносит он. — Она как бы вцепилась в меня, прежде чем я смог её остановить. Но я не позволил этому продолжаться слишком долго, — быстро добавляет Джексон. — Как только я пришёл в себя, я ушёл оттуда.

У меня нет причин так себя чувствовать. Нет причин смаргивать слёзы, которые жгут мне веки. Джексон не мой. У меня нет на него ни малейшего права. И он никак не мог знать, что именно Пикси преследовала меня.

Но всё равно — это причиняет боль.

Дьявол приближается, а он любит хорошие жертвы.

Я хотела верить, что та записка была не настоящей. Что это был просто кто-то, кто знал о моей связи с клубом и использовал это, чтобы напугать меня. Я не хотела верить, что они способны на что-то настолько ужасное. Я знаю, что мне пора смириться с тем, что клуб больше не тот, в котором я выросла. Что многие люди там сейчас даже не помнят меня. Не имеют ко мне никакого отношения. Но некоторые всё ещё помнят. Президент. Его сын. Горстка других людей, которые знали моего отца, которые должны были защитить меня и мою мать, а не пытаться наказать нас за то, к чему мы даже не имели никакого отношения. Это была даже не наша вина.

— Прости, — беспомощно произносит Джексон, и я вскидываю голову. Я никогда раньше не слышала, чтобы кто-то из парней так передо мной извинялся.

Я имею в виду, что Дин и Кейд извинились передо мной за кое-что. Вроде они признали, что недостаточно хорошо справились с моей защитой, что они были так поглощены игрой, что забыли, что я человек с потребностями и эмоциями и это достаточно дерьмово, чтобы признать это с самого начала. Но извинения, хотя я и чувствовала, что они были искренними, звучали совсем не так.

В голосе Джексона слышится неприкрытая боль, которую я не совсем понимаю, и когда я поднимаю на него взгляд, его тёмные глаза кажутся печальными, а рука проводит по волосам.

— Я собираюсь принести нам ещё выпить, — говорит он, отодвигая свой высокий табурет и направляясь к бару.

Ты не можешь вести себя так, будто он тебе изменил, твёрдо говорю я себе, допивая пиво и продолжая ковырять этикетку, наблюдая, как Джексон стоит у стойки бара и разговаривает с неопрятным худым мужчиной за стойкой. Он этого не делал. Он не твой. Но меня задевает то, что он позволил другой женщине прикоснуться к нему после того, как так резко отверг меня. И ещё больше меня задевает то, что это была она.

Он не знал. И он ушёл. Глупо, что я даже мысленно веду этот спор сама с собой. На самом деле всё это не имеет значения. Джексон не мой и никогда не будет моим. Я даже не знаю, почему мы сидим в этом баре и разговариваем, когда он мог бы просто отвезти меня обратно в поместье и оставить на попечение Дина и Кейда.

Во мне бушуют эмоции, паника, которую я испытывала ранее, уступает место приступам ревности и внезапному, иррациональному, нарастающему гневу из-за того, что он снова ведёт себя так, будто заботится обо мне, хотя так долго игнорировал меня. Часть меня хочет уйти, найти дорогу домой и оставить его переживать, но я не настолько глупа, чтобы после того, что случилось, бродить в темноте Блэкмура в одиночку. Я чувствую, что почти дрожу от переполняющих меня эмоций. Когда Джексон возвращается к нашему столику и ставит перед нами ещё два пива, бросив на меня небрежный взгляд:

— Я сейчас вернусь, пойду отолью, — я чувствую, что теряю голову.

Как он может так спокойно относиться ко всему этому? Как он может не видеть, что я здесь разваливаюсь на части?

Я отодвигаю свой стул и иду за ним через тёмный бар. Я чувствую на себе взгляды нескольких посетителей, которые, наконец, обращают внимание на то, кто ещё находится в их убежище, но я не обращаю на это внимания. Мне всё равно, что я иду за ним в мужской туалет. Я просто чертовски устала от того, что он уходит от меня, чертовски устала от того, что он ведёт себя так, будто мир не разваливается на куски. Мой мир, который начал рушиться с той минуты, как я взглянула на всё ещё дымящееся пепелище моего дома, и, чёрт возьми, это не прекратилось.

Джексон поворачивается, когда слышит стук открывающейся двери, и на его лице появляется удивление и насмешка одновременно, когда он видит меня, что выводит меня из себя ещё больше.

— Ты собираешься и дальше следовать за мной в места, где тебе не место? — Спрашивает он хриплым голосом, уголки его рта подёргиваются.

— Я не принадлежу этому грёбаному городу, — шиплю я. — И байкеры, и ваши семьи, все, блядь, в этом убедились. Но я знаю, что чертовски устала от того, что ты просто наблюдаешь, как будто всё это не имеет для тебя значения, как будто это не затрагивает и твою жизнь тоже.

Его плечи напрягаются, и он приближается ко мне, его тёмные глаза сужаются, когда он смотрит вниз.

— Я очень хорошо знаю, как происходящее в этом городе влияет на мою жизнь, — говорит он, и я снова слышу в его голосе боль, глубина которой поражает меня. — Ты продолжаешь преследовать меня, Афина. Я продолжаю говорить тебе, чтобы ты ушла, продолжаю пытаться оттолкнуть тебя, а ты продолжаешь преследовать меня. Сколько раз мне ещё повторять тебе, что я опасен? Что я вреден для тебя, а ты вредна для меня? Что из этого не выйдет ничего хорошего?

Когда я думала о том, что Джексон снова поцелует меня, это определенно было не в мужском туалете в более чем сомнительном баре. Пол под моими туфлями липкий, воздух спёртый, и я действительно не хочу прикасаться здесь ни к одной поверхности. На самом деле, я даже не уверена, что захотела бы здесь пописать. Но всё это забывается, когда руки Джексона обхватывают моё лицо с обеих сторон, притягивая мой рот к своему, его грубые ладони прижимаются к нежной коже моего лица, когда его твёрдые губы прижимаются к моим, и я чувствую, как всё, что было запутано внутри меня, вырывается на свободу. Сразу же.

Потребность, которую я чувствовала ранее, захлёстывает меня, мои руки бездумно обвиваются вокруг его шеи, и всё, о чем я могу думать, это о том, каким твёрдым он ощущается рядом со мной, о том, как мои груди прижимаются к его твёрдой груди, о тёплом аромате его кожи и насыщенном запахе кожи, о том, как длинные тёмные волосы скользят вбок, задевая моё лицо, когда его рот наклоняется к моему, и его язык проскальзывает в мой рот. На вкус он кисло-сладкий, как пиво, а пахнет выхлопными газами. Моё тело трепещет от желания, настолько сильного, что, когда его руки обхватывают меня за талию и приподнимают, усаживая на край одной из раковин, чтобы он мог раздвинуть мои ноги и встать между ними, я не сопротивляюсь.

Вместо этого я обхватываю его ногами за талию, притягивая ближе. Я вдыхаю его, потому что он безумно приятно пахнет, вкусный на вкус, потому что он кажется мне связующим звеном между моим старым миром и тем, в который меня загнали насильно, потому что я хочу его, и я так устала от того, что мне отказывают в том, чего я хочу, — в свободе, свободе воли, в грёбаной правде.

Я провожу руками по его голове, запускаю кончики пальцев в длинные тёмные волосы на макушке, прижимаю их к его затылку. Когда он подаётся вперёд, одной рукой опираясь на грязное зеркало позади меня, и прижимается ко мне бёдрами, его твёрдый член горячо прижимается к моим бёдрам, я прикусываю его нижнюю губу, прикусывая мягкую плоть, пока не ощущаю вкус крови.

Джексон издаёт глубокий горловой рык, и я чувствую, как он пульсирует, чувствую, как его рука сжимается на моём бедре, когда он прикусывает меня в ответ, втягивая мою нижнюю губу в свой рот и слизывая боль от укуса. Поцелуи — это почти битва, зубы и языки, хватающие и перемалывающие друг друга, языки, переплетённые друг с другом. Я слышу, как он стонет, когда сильнее прижимает меня к себе, его толстый и твёрдый член прижимается ко мне, и я так отчаянно хочу, чтобы он был внутри меня, что в этот момент чувствую, что готова на всё, чтобы получить это.

Но, конечно, Джексон отстраняется первым. Но не до конца. Он остаётся у меня между ног, прижавшись лбом к моему лбу, тяжело дыша, пытаясь отдышаться.

— Не здесь, — говорит он между вдохами, протягивая руку и проводя по моим волосам. — Мы не будем делать этого здесь.

Он не говорит, что мы вообще не будем этого делать, это первая мысль, которая приходит мне в голову. Я чувствую жар, и хотя грязный мужской туалет в захолустном баре, это не то место, где я бы предпочла провести своё первое свидание с Джексоном, я не совсем логически мыслю прямо сейчас.

— Давай. — Он хватает меня за талию, оттаскивая от раковины, и снова ставит на ноги, его тело всё ещё касается моего. Такое чувство, что он не совсем хочет отпускать меня, и, по правде говоря, я тоже этого не хочу. Если бы мы были в другом месте, я думаю, мы бы сейчас были обнажены, а губы и руки Джексона скользили по моему телу. — Давай вернёмся и допьём наши напитки.

Я почти забыла, о чем мы говорили, но, когда мы возвращаемся в прокуренную темноту бара, всё возвращается на круги своя. Клуб, Пикси, то, что произошло между ней и Джексоном, и я снова чувствую, как у меня в животе всё сжимается, предчувствие чего-то плохого, что должно произойти.

Я хочу верить, что всё наладится. Я хочу верить, что решение Дина и Кейда не играть в игру своих отцов так, как от них ожидают, действительно изменит ситуацию. Но сегодня вечером, когда я увидела Пикси, узнала, что она из клуба, и у меня не остаётся никаких сомнений в том, что они стоят за моим похищением и жестоким обращением, я задаюсь вопросом, есть ли смысл бороться с этим.

Может быть, было бы лучше, если бы я просто позволила Дину забрать свой приз, женится на Уинтер и править городом. Следовала правилам, традициям, устроилась бы экономкой в поместье и благополучно прожила свою жизнь со своей матерью. Я не могу отделаться от мысли, что всё происходящее сейчас — это своего рода наказание за то, что я осмелилась нарушить эти правила, за то, что дала отпор.

Но для кого же это лучше? Если бы я сделала это, если бы я просто позволила событиям развиваться так, как они задуманы, сын Дина и Уинтер, если бы он у них был, а я не сомневаюсь, что традиции их семьи таковы, что от невесты требуется как можно больше детей, пока она не родит сына, был бы в конце концов, и тоже играл в эту игру. Его бы воспитали в вере в то, чего всегда придерживался Дин: что город и тело другого человека принадлежат ему по праву рождения. Их сын и его друзья мучили бы какую-нибудь другую девушку, пока она не сдалась бы и не выбрала кого-нибудь другого, и весь этот грёбаный ужасный цикл начался бы снова.

Это должно прекратиться.

— Ты не можешь это остановить, — тихо произносит Джексон, и только тогда я понимаю, что произнесла последнюю часть вслух, тихо, себе под нос, но он всё равно услышал меня. — Ты действительно не можешь, Афина. Они будут продолжать пытаться навредить тебе и людям, которые тебе дороги.

— А если я не буду пытаться? Они причинят боль и другим тоже. Я не принадлежу ни вашим отцам, ни другим сварливым старикам, которые правят этим городом. Я даже не принадлежу тебе, или Дину, или Кейду, как бы вам всем ни хотелось в это верить...

— Я не думаю, что ты принадлежишь мне. — Джексон отводит взгляд, делая большой глоток пива.

Я слышу тоску в его голосе, и это пугает меня. До этого момента, несмотря на все наши встречи, я не осознавала, что он, похоже, хочет меня так же сильно, как я его. И я знаю, что после того, что только что произошло между нами, он очень близок к тому, чтобы потерять контроль. Это волнующе и пугающе одновременно. И у меня есть выбор — воспользоваться этим и продолжать давить на него, пока он не сломается и не сдастся, или отступить, и позволить тому, что есть между нами, продолжать существовать, пока это либо не взорвётся само по себе, либо не исчезнет.

Мысль о том, что мы никогда не будем с Джексоном, о том, что то, что между нами, умрёт, ранит сильнее, чем следовало бы. Намного сильнее. И я пытаюсь игнорировать это, но не могу.

— Мы не можем бороться с ними, — тихо говорит Джексон. — Ты... Афина, я не могу спокойно смотреть на то, что с тобой будет. Ты ведь знаешь, почему я так старался держаться от тебя подальше, верно? Почему я избегал тебя после похищения, почему я развлекался с Пикси хоть и минуту, почему мне сейчас так тяжело. Я не могу...

Он замолкает, и на этот раз я не настаиваю. Я знаю, что это как-то связано с девушкой из его бумажника, девушкой, которую он когда-то любил, и я снова чувствую ту смесь ревности и грусти, которая скручивает мои внутренности.

— Я не могу сдаться, — тихо говорю я. — Если это означает, что тебе нужно отдалиться от меня, то я понимаю. Но я не могу просто позволить всему этому продолжаться, ничего не предпринимая. Так что ты делай любой выбор, который тебе нужен. Я свой сделала.

Я снова отодвигаю свой стул, но на этот раз, вставая, ухожу от Джексона. Я направляюсь к двери, внезапно испытывая отчаянное желание выбраться из сумрачного тепла бара на прохладный ночной воздух. От чего у меня проясняется голова, но ненадолго. Я едва успеваю сделать два шага, как слышу за спиной звук тяжёлых шагов Джексона по бетону и в миллионный раз за этот вечер чувствую его руку на своей.

— Куда, по-твоему, ты идёшь? — Требовательно спрашивает он, и в его голосе снова слышатся нотки раздражения. — Ты ещё не поняла, что это опасно? Ты не можешь...

— Перестань указывать мне, что делать! — Я пытаюсь стряхнуть его, но он сжимает мою руку ещё крепче. Когда я поворачиваюсь, чтобы крикнуть ему, чтобы он, блядь, перестал меня трогать, он хватает меня за плечи, прижимает спиной к стене бара и прижимает своим твёрдым телом, его грудь вздымается напротив моей, а губы срываются вниз.

Сила этого поцелуя возвращает меня к действительности, заставляет мою кровь снова нестись по венам с головокружительным жаром, и я чувствую, что тону, меня толкают и затягивают волны, которым я бессильна противостоять. Он хочет меня и в то же время не хочет. Я хочу его для своих собственных нужд и просто потому, что хочу, и прямо сейчас, как всегда, его руки и рот на мне ощущаются так чертовски хорошо, так правильно, что я не могу с этим бороться, даже если бы захотела.

Его ладони скользят по моим рукам, опускаются к талии, бёдрам, он сам втирается в меня, и я чувствую, как он снова становится твёрдым. Я беспомощно стону ему в рот, желая большего.

Я не могу удержаться и провожу рукой между нами, по его джинсам спереди, чувствуя, как его толстая эрекция почти прорывается сквозь ширинку. Джексон стонет даже от этого прикосновения, его бёдра дёргаются под моей ладонью, и что-то безрассудное охватывает меня от ощущения этого отчаянного движения, от того, как его тело в нужде прижимается к моей руке.

Мои пальцы расстёгивают молнию на его джинсах, чтобы я могла просунуть руку ему под джинсы и почувствовать тепло его обнажённой кожи на своей. Он снова стонет, когда кончики моих пальцев скользят по его длине, и это заставляет меня хотеть его ещё больше. Я хочу обхватить его пальцами, вытащить из джинсов и взять в свою руку.

Я не знаю, что на меня нашло. Я провожу большим пальцем по его головке, покрывая её скользкой спермой, дразня пирсинг, поглаживая его взад-вперёд, пока Джексон не издаёт ещё один стон удовольствия, прижимаясь к моей руке, его тело напрягается, когда я обхватываю его рукой и медленно провожу кулаком вниз.

Я хочу больше. Я хочу опуститься на колени и прижаться к нему губами, я хочу обхватить его ногами за талию и притянуть к себе, но здесь это невозможно. Мне даже не следовало этого делать, но я теряюсь в удовольствии от прикосновения его губ к моим, его языка, скользящего в мой рот, его члена, пульсирующего в моем кулаке, когда я поглаживаю его, дразня пирсинг на кончике каждым движением. Звук его вздохов, его тело напрягается, когда я провожу пальцами по его стволу, то, как он двигается вместе со мной, заводит меня ещё больше, пока я не осознаю, что вся мокрая, жаждущая его. Всё, чего я хочу, — это заставить его кончить, почувствовать, как он содрогается от удовольствия, прижимаясь ко мне.

Это может быть хорошо, хочу прошептать я ему на ухо. У нас всё может быть хорошо. Не обязательно, чтобы это были боль и страх.

— Блядь, Афина, — он рычит моё имя мне на ухо, прерывая поцелуй и прикусывая мочку, одной рукой упираясь в стену, а его бедра прижимаются к моей ладони. — Мы должны остановиться...

— Ты хочешь, чтобы я остановилась? — Я поднимаю голову, продолжая водить пальцами по его длине, задерживаясь на кончике, чтобы подвигать его пирсинг взад и вперёд, проводя большим пальцем по гладкому месту, чтобы снова провести им по всей длине его члена.

— Нет, — стонет он. — Чёрт, мне так сильно нужно кончить, но мы...

При этих словах моя рука сжимается вокруг него, хотя я даже не осознаю, и я провожу рукой по всей его длине быстрее, наслаждаясь его теплом в своей ладони, тем, как он пульсирует. Я чувствую себя сильной, держа его вот так, поглаживая, зная, что могу заставить его кончить или остановиться и оставить его мучиться, как это было со мной так долго. Часть меня почти хочет помучить его так, как это было со мной. Потом я вспоминаю, что это Джексон, который пытался защитить меня, даже если ему это не удалось, который был рядом со мной в одну из худших ночей, даже если его не было рядом в худшую из них.

Ни один из парней Блэкмура не идеален. Это далеко не так. Но Джексон лучший из них и всегда им был.

— Афина, пожалуйста... — Его бёдра снова дёргаются, его член набухает в моем кулаке, и я знаю, что он близок. Я продолжаю поглаживать, теперь уже быстрее, с каждым движением моя ладонь скользит по пирсингу, пока он внезапно не прижимается ко мне, его член пульсирует, и он издаёт почти болезненный стон, крепко целуя меня, чтобы заглушить этот звук.

Он отклоняет бёдра, чтобы не кончить мне на джинсы — то, что Кейд не потрудился сделать той ночью в коридоре, с усмешкой думаю я, и вздрагивает, прижимаясь ко мне, ещё один стон срывается с моих губ, когда я чувствую пульсацию его члена в своей руке, когда он выгибается всем телом в меня, получая от этого удовольствие.

Это кажется почти сюрреалистичным — прижиматься к нему, вдыхать запах его кожи, ощущать, как пульсирует его твёрдый член, когда его сперма выплёскивается на тротуар, и я отчаянно хочу, чтобы это было у меня во рту, внутри меня, чтобы я могла почувствовать и попробовать на вкус его горячий прилив так же, как я сделала это той ночью на утёсе. Я мокрая и изнываю от желания, но я знаю, что, когда он закончит, мы вернёмся в поместье и притворимся, что этого никогда не было.

На секунду, когда он отстраняется, дотягивается до своего размякшего члена и снова засовывает его в джинсы, я думаю, что именно это и произойдёт. Он скажет мне, что нам нужно идти домой, покажет дорогу к мотоциклу, и мы молча поедем обратно в город. Но вместо этого он смотрит на меня сверху вниз, в его глазах что-то горячее и тёмное, его рука всё ещё находится у меня над головой, его тело всё ещё прижимает меня к стене.

— Мне это было нужно, — говорит он низким и хриплым голосом. — Чтобы ты заставила меня кончить, мне это было чертовски нужно, — он проводит языком по нижней губе, не сводя с меня глаз, и я подавляю дрожь, пробегающую по моему телу, покалывание, которое, кажется, связано непосредственно с моим клитором.

— Что тебе нужно, Афина?

На этот вопрос, честно говоря, могут быть самые разные ответы. Но всё, что я могу выдавить из себя, это стон, когда Джексон, очевидно, точно зная, что мне нужно, опускает руку и запускает её мне в джинсы.

Я задыхаюсь, когда его пальцы касаются моего клитора, и слышу, как он стонет, его губы накрывают мои.

— Чёрт, ты такая мокрая, — бормочет он, медленно водя указательным пальцем по моему ноющему клитору, обхватывая рукой мою киску, когда наклоняется ко мне. — Тебе нравилось играть с моим членом вот так, на открытом месте, где нас могли застукать? Тебе нравилось чувствовать, как я кончаю, слышать это? Это то, чего ты хотела?

Я снова всхлипываю, извиваясь в его объятиях, желая большего. Желая, чтобы его пальцы были на моем клиторе, внутри меня, его язык, я слишком хорошо помню, как приятно было, когда он опускался на меня, каким горячим, мягким и совершенным казался его язык, массирующий мою киску, подводя меня всё ближе и ближе к краю.

— Тебе нравится, когда за тобой наблюдают, не так ли? — Шепчет он мне на ухо, касаясь губами раковины. — Тебе нравилось, что все смотрели на тебя на вечеринке. Тебе нравилось бороться с собой, чтобы не кончить, пока я лизал твою киску. Тебе нравилось, что Кейд и Дин наблюдали за тем, как я порол тебя. Тебе нравится, что нас могут застукать здесь, когда я засовываю руку тебе в джинсы и тру твой клитор.

Я хочу сказать ему «нет», конечно, нет. Что мне это не нравится, что я не получаю от этого удовольствия, но это было бы ложью. Мысль о том, что кто-то может в любой момент выйти или пройти по переулку и увидеть меня здесь, прижатую к стене и задыхающуюся, возбуждает. Больше, чем я когда-либо хотела бы признать. Мой клитор пульсирует под его пальцами, моя рука сжимает его плечо, и я так близка к оргазму.

Затем он целует меня, крепко и горячо, его язык проникает в мой рот, а пальцы быстро-быстро водят кругами по моему клитору, заставляя меня стонать. Теперь моя очередь дёргать бёдрами под его рукой, отчаянно желая большего. И он даёт мне это, покусывая мою нижнюю губу и безжалостно играя с моим клитором, пощипывая и перекатывая его пальцами, пока я не выгибаюсь навстречу его руке, тепло его ладони прижимается к моей влажной киске, а его язык не проникает в мой рот. Я чувствую, что срываюсь с катушек, мой крик удовольствия заглушается и поглощается его поцелуем, когда он с силой прижимает меня к стене, его рука яростно движется внутри моих джинсов, когда его пальцы впитывают моё возбуждение, моя киска сжимается, когда оргазм накатывает на меня волнами.

Он не отстраняется ни на мгновение, даже когда кульминация отступает, не оставляет меня с ослабевшими коленями и тяжело дышащей у стены. Его лоб остаётся прижатым к моему, его губы касаются моих, глаза закрыты, он крепко прижимает меня к себе. Это был бы чудесный момент, если бы мой предательский мозг не выбрал именно эту секунду, чтобы заговорить и задаться вопросом: думает ли он о ней? О девушке на той фотографии? Неужели я для него просто воспоминание о ком-то другом?

Мой желудок сжимается, когда он отстраняется, и от потери его прикосновений мне на мгновение становится больно, хотя я знаю, что этого не должно быть. Меня это не должно так сильно волновать. На краткий, безумный миг мне хочется попросить его увезти меня подальше от всего этого. Просто сесть на мотоцикл и уехать как можно дальше и как можно быстрее. Но я знаю, что он этого не сделает, и я знаю, что даже если бы он это сделал, это ничего бы не изменило.

Поэтому, когда он отстраняется, кивает в сторону мотоцикла и спрашивает, готова ли я ехать домой, я просто киваю в ответ и следую за ним. Я перекидываю ногу через борт и обнимаю его за талию, зная, что, когда мы вернёмся, всё будет так, как будто ничего этого не было. Мне придётся продолжать играть в свою игру и надеяться, что в конце концов я одержу победу.

Если я чему-то и научилась после смерти моего отца, так это тому, что в мире, в котором я родилась, есть только два варианта. Сражаться или бежать.

И сейчас у меня есть только один вариант — сражаться.

АФИНА

Я так устала после ночной прогулки с Джексоном, что на следующий день проспала даже звонок будильника. В полдень стук в дверь вырывает меня из глубокого, к счастью, без сновидений, сна, в котором я находилась. Я сонно моргаю, облизываю пересохшие губы и бросаю взгляд на часы, только чтобы тут же почувствовать укол вины. Я никогда не была из тех, кто спит целыми днями, даже когда училась в старших классах.

— Афина? — Я слышу голос Кейда из-за двери. — Ты в порядке? Джексон не позволил тебе драться прошлой ночью, не так ли?

На мне только майка и трусики, но это не имеет значения, они всё равно видели меня в гораздо меньшем виде. Я спускаю ноги с кровати и направляюсь к двери, открываю её и вижу красивое, но хмурое лицо Кейда с другой стороны.

— Знаешь, у нас были планы на сегодня, — невозмутимо говорит он. — Ты в порядке?

Я замолкаю, на мгновение сбитая с толку двумя вещами: во-первых, он намекает, что либо у нас с ним были планы, о которых я не знала, либо у них с Дином были планы, которые должны были включать меня, и, во-вторых, он на самом деле почти сразу спрашивает, как я.

— Я не знала. И честно? — Я язвительно замечаю, прищурив на него свои затуманенные глаза: — Я не знаю, применимо ли ко мне хрестоматийное определение «нормально» ещё когда-нибудь.

— Достаточно справедливо. Кейд прислоняется к дверному косяку. — Ну, наши планы начинаются не раньше раннего вечера. Но, судя по тому, как развивались события, ты могла проспать так долго.

— Я и сама бы проснулась довольно скоро, — оправдываюсь я. — Я бы не проспала весь день.

— Как скажешь, Спящая красавица. — Кейд улыбается, но в его глазах всё ещё читается беспокойство, когда он оглядывает меня с ног до головы. — Ты не ответила на мой предыдущий вопрос. Джексон не позволил тебе драться прошлой ночью, не так ли? Мы же договорились…

— Я не дралась, — перебила я его. Я не упоминаю о том, что Джексон тоже этого не делал, или о Пикси, или о том, куда мы пошли потом. И уж точно не о том, что произошло у стены бара. — Я просто смотрела.

— Итак, — Кейд хмурится, заглядывая в комнату. — Ты просто без причины проспала на пять часов позже обычного?

— Может быть, я заболеваю. — Я пожимаю плечами. — Я просто устала, вот и всё.

Он втягивает носом воздух и, прищурившись, смотрит на меня.

— Ты пила вчера вечером?

Хорошо. Хватит уже. Я едва проснулась, и у меня нет настроения устраивать грёбаный допрос этим утром, даже не выпив кофе.

— Ну и что? — Огрызаюсь я. — Может, я и являюсь твоей «собственностью», но я, по крайней мере, могу принимать собственные решения, пока меня нет дома. Я думала, в этом весь смысл того, чтобы дать мне телефон и кредитную карту.

— При условии, что ты не злоупотребляешь этим, — отмечает Кейд. — Кто-то мог подсыпать наркотик в твой напиток...

— Я была не одна, — снова перебиваю я. Чёрт возьми, если он хочет наказать меня за то, что я пила, я разберусь с этим позже. Может, сейчас и полдень, но для этого дерьма ещё слишком раннее утро. — Джексон был со мной. Разве этого недостаточно?

Кейд вздыхает, проводя рукой по волосам.

— Честно говоря, я пришёл не для того, чтобы ссориться с тобой, Афина. Я пришёл сказать тебе, что мы с Дином хотим пригласить тебя на свидание сегодня вечером.

Я ошеломлённо молчу несколько секунд, мои глаза расширяются, когда я всё ещё ошеломлённо смотрю на него.

— Вы… что? — Выдавливаю я, когда, наконец, снова могу говорить.

— Свидание, — медленно произносит Кейд, как будто я немного глуповата. Обычно я бы разозлилась на него за то, что он так со мной разговаривает, но в этот конкретный момент, когда я наполовину проснулась и смотрю на него, я чувствую себя немного глупо. — Знаешь, то, что парни делают с девушками, которые им нравятся...

— Ты когда-нибудь приглашал кого-нибудь на свидание? — Выпаливаю я. — А Дин? — Я ни за что на свете не смогу представить, как кто-то из них ведёт девушку в кинотеатр, покупает молочные батончики и попкорн, как Кейд пытается обнять какую-нибудь девушку за плечи, чтобы она не пожаловалась. Эти парни не ходят на свидания, они берут. Им не нужно за кем-то ухаживать, они просто требуют, и иногда даже без этого. Зачем им утруждать себя заказом ужина, когда девушка уже склонилась над их кроватью, умоляя об этом?

Кейд ухмыляется.

— Нет, — признается он. — Никто из нас этого не делал. А это значит, что самое время, тебе так не кажется?

Я никак не могу взять в толк, почему он вдруг так решил и что, чёрт возьми, на них нашло, так что в конце концов я просто пожимаю плечами и смеюсь. И как только я начинаю, то, кажется, уже не могу остановиться. Я не могу вспомнить, когда в последний раз так сильно смеялась, почти задыхаясь, когда хватала ртом воздух, смех шёл откуда-то из глубины моего нутра. Я замечаю проблеск беспокойства на лице Кейда, когда обхватываю себя руками за талию, пытаясь отдышаться и перестать смеяться достаточно долго, чтобы ответить.

Когда мне, наконец, удаётся выпрямиться, он выглядит скорее рассерженным, чем что-либо ещё.

— Ты закончила? — Он прищуривает глаза. — Я всё ещё могу передумать.

— Нет, — я качаю головой, подавляя новый приступ смеха. — Нет, это звучит забавно. Но я имею в виду… почему?

Кейд долго смотрит на меня.

— Потому что мы стараемся, Афина. Мы действительно чертовски стараемся. — Затем он отталкивается от дверного косяка, поворачивается и идёт обратно по коридору. — Я попрошу Блэр принести тебе что-нибудь поесть. Будь готова к шести. Надень что-нибудь повседневное.

— О-окей. — Я смотрю, как он уходит, всё ещё обхватив себя руками за талию.

Я совершенно не представляю, что мы делаем, и, честно говоря, в этом есть что-то волнующее. Я не знаю, с какой стати Кейд и Дин вдруг решили пригласить меня на свидание, и часть меня знает, что я должна быть подозрительной, а не взволнованной. Но в данный конкретный момент всё, что я чувствую, — это порхание бабочек.

Свидание. Я никогда не ходила на свидания. Когда я училась в государственной средней школе, все мальчики либо слишком боялись банды, к которой принадлежал мой отец, либо меня. Они не подходили ко мне с десятифутовым шестом, если только не издевались надо мной или не отпускали отвратительных сексуальных комментариев, за которые получали скейтбордом по лицу. В подготовительной школе Кейд позаботился о том, чтобы я была персоной нон грата на всё время моего пребывания там, после инцидента в библиотеке. И в течение короткого промежутка времени после окончания школы, перед тем как я оказалась здесь, я была слишком занята, помогая матери по хозяйству и думая о своём предстоящем поступлении в колледж, чтобы всерьёз задумываться о свиданиях.

А потом, конечно, я оказалась в своей спальне, под замком, в собственности трёх мужчин, которые с первого дня знакомства только и делали, что мучили меня. И вот двое из них приглашают меня на моё первое в жизни свидание. После того, как лишили всех моих девственных мест, которые у меня были, самыми разными творческими способами.

Всё в моей жизни пошло наперекосяк.

Мне трудно сосредоточиться на чем-либо до конца дня. Я делаю кое-какую домашнюю работу, с трудом решаю алгебру и ищу источники для работы по английскому, которую мне нужно написать, а в какой-то момент спускаюсь вниз за сэндвичем. В доме тихо для субботнего дня, и я гадаю, где же мальчики, но не иду их искать. Я всё равно проведу с ними вечер, и я разрываюсь между волнением и тревогой.

Вечер не по сезону, но приятно тёплый, поэтому я надеваю рваные джинсовые шорты с манжетами чуть ниже задницы, черный хлопковый топ в рубчик и свои DrMartens, а также черную кожаную куртку, если позже станет прохладно. Я понятия не имею, что мы собираемся делать, и часть меня надеется, что это будет что-то простое, например, поход в кино. Каким, по мнению Кейда или Дина, должно быть «нормальное свидание»? Честно говоря, я не имею ни малейшего понятия.

Они оба уже внизу, когда я спускаюсь чуть раньше шести. Кейд, как обычно, в джоггерах и яркой футболке, на этот раз с выцветшим изображением классической машины. На Дине светлые джинсы в обтяжку и свитер с манжетами с нарочито выцветшим синим круглым вырезом с карманом — самый повседневный костюм, который я когда-либо у него видела. Кейд всегда ходит в спортивных штанах или джоггерах, но я никогда не видела Дина ни в чем, кроме школьной формы, парадного костюма или хороших джинсов.

Я вижу признательность на их лицах, когда они смотрят на меня, их взгляды скользят по моим шортам и укороченному топу, который демонстрирует мой недавно появившийся пресс, благодаря тренировкам, которым я отдаю все силы.

Кейд обнимает меня за талию, когда Дин выходит из дома, наклоняясь так, что его губы оказываются у моего уха, когда он говорит, его дыхание согревает моё ухо.

— Ты выглядишь сексуально, — бормочет он, и я чувствую, как меня накрывает волна удовольствия.

Не забивай себе этим голову, напоминаю я себе, но не могу унять волнение в животе. Дин подогнал свой «Мазерати» к парадному входу в дом, и я не могу удержаться от смеха, когда вижу его.

— Это не совсем обычно, — говорю я, когда Кейд открывает дверь, чтобы я могла сесть на пассажирское сиденье.

— Ты что, ожидала, что я повезу нас куда-нибудь на «Форде Фокусе»? — Дин ухмыляется. — Это самое обычное, на что я способен, детка.

Кожа тёплая и маслянисто-мягкая на ощупь, когда я сажусь в машину, и я вздыхаю, когда Кейд садится за мной и закрывает дверцу.

— Выдвигаемся. — Дин заводит машину, сворачивает на круговую подъездную дорожку и выезжает на шоссе. — Можешь опустить окна, если хочешь. Сегодня хорошая ночь.

Я нажимаю на кнопку, чувствуя, как ветер треплет мои волосы, когда они проникают в салон машины, и на мгновение закрываю глаза, отдаваясь ощущению того, что в кои-то веки я счастлива. Я давно не чувствовала себя так. Свободной, счастливой, предвкушающей, что может принести эта ночь. Если честно, я не была уверена, что у меня когда-нибудь ещё будет такая ночь, правда. Я знаю, что тот факт, что это будет с Кейдом и Дином, означает, что я не должна доверять этому, но я хочу. Я хочу провести эту ночь, быть счастливой, хотя бы ненадолго.

Ведя машину, Дин проводит рукой по центральной консоли, кладя её на моё обнажённое бедро, и я чувствую, как от его прикосновения по моей коже разливается тепло. Я почти ожидаю, что он зайдёт ещё дальше, просунет руку мне под шорты и начнёт водить по мне пальцем в машине или что-то в этом роде, но он этого не делает. Он просто прижимает её ко мне, его тёплая тяжесть как-то успокаивает, и он продолжает ехать, пока не сворачивает на боковую дорогу поменьше, и я не вижу вдалеке огни.

— Что … о… боже мой!

Сразу за высокими деревьями, растущими по обеим сторонам дороги, я вижу, что она ведёт к выставочному комплексу Блэкмур, месту, которое я любила, когда была ребёнком, но не была там так давно, что почти забыла о нём. Он сверкает огнями, осенняя ярмарка в самом разгаре. Когда мы подъезжаем к парковке, я вижу, что она забита людьми, воздух наполнен звуками аттракционов, карнавальной музыкой и запахами жирной жареной пищи и сахара.

Это так хорошо, что мне почти хочется плакать, у меня перехватывает горло от ностальгии. Ни один из них не мог знать, что в детстве это было одно из моих любимых мест, но всё равно это была их идея для свидания, и от этого у меня перехватывает дыхание, пока я не начинаю думать, что не смогу говорить без слёз.

Я чувствую, как рушится вся моя решимость возводить стены и дистанцироваться от них. Вместо этого я снова ощущаю трепет бабочек в животе, когда Дин подходит, чтобы открыть дверцу моей машины. Кейд тоже выходит, они оба стоят там с таким непринуждённым видом, как будто то, что они взяли меня на ярмарку, не было самым странным поступком, который они когда-либо совершали с тех пор, как я очнулась в этом доме.

— Мы подумали, что это будет весёлое свидание, — говорит Кейд, прищуриваясь, когда замечает моё лицо. — Подожди, что-то не так?

— Нет. Вовсе нет. — Я быстро качаю головой, заставляя себя не расплакаться. — Это идеально.

Дин и Кейд обмениваются взглядами, а затем пожимают плечами, протягивая мне руки.

— Давай. Тогда пошли.

Я иду между ними, держась за руки, и мне кажется, что я в какой-то альтернативной реальности, иду в морозную осеннюю ночь навстречу огням и музыке ярмарки со своими... парнями? Я никогда раньше не думала о Кейде и Дине с такой точки зрения, но, может быть, только на сегодняшний вечер. Они мои парни. В этом есть что-то, что мне нравится.

— Вы когда-нибудь были на ярмарке? — Я перевожу взгляд с одного на другого. Это определенно не похоже на то место, куда кто-то из них пошёл бы на самом деле.

— Нет, — говорит Кейд, и Дин качает головой. — Это было не совсем то место, куда наши семьи водили нас, когда мы были детьми.

Меня это почти не удивляет.

— Ну, это был мой билет, — говорю я, когда мы подходим к выходу, и Дин достаёт свой бумажник, чтобы заплатить за три билета, ещё кое-что, что меня шокирует. Я бы предположила, что они просто потребуют, чтобы их впустили, как наследников или что-то в этом роде, и Дин мельком замечает выражение моего лица, когда мы проходим через проволочные ворота.

— Я возвращаю деньги обществу, — говорит он с ухмылкой, снова убирая в карман свой тонкий кожаный бумажник. — Что? Ты что, ожидала, что я просто скажу им пропустить нас, ведь я наследник Блэкмура?

— Это именно то, чего я ожидала, — говорю я ему с ухмылкой на лице, когда смотрю на его красивое лицо, его губы приподнимаются, когда он смотрит на меня сверху вниз. — Скажи честно, Дин, ты впервые платишь за что-то в этом городе?

— Возможно. — Он смотрит на меня. — Пойдём, поедим чего-нибудь, о чём потом будем жалеть.

— Мы молоды, — говорит Кейд, бросая взгляд на один из бело-голубых грузовиков с едой, на крыше которого сияют огни, освещая огромный круг вокруг. — Мы ещё ни о чем не жалеем из того, что съели.

— Значит, ты часто приходила сюда в детстве? — Спрашивает Дин, когда мы встаём в очередь, я уверена, что это ещё один новый опыт для него и Кейда. — Полагаю, тебя привозили родители?

— Моя мама. — Я переминаюсь с ноги на ногу, чувствуя, как сжимается мой желудок при мысли об этом. Интересно, будет ли когда-нибудь легче думать об этом, будут ли эти воспоминания когда-нибудь просто приятными, а не такими, от которых у меня кости и зубы ноют от горя. Если я когда-нибудь смогу думать о маминой руке в моей, когда она подсаживала меня на аттракционы, не чувствуя, как сжимается моё сердце, или вспоминать безудержный смех моего отца, когда мы бросали дротики в шарики с водой, не желая плакать.

Возможно, это была плохая идея. Я знаю, Дин и Кейд хотели, чтобы это был весёлый вечер, они даже не подозревали, что я часто бывала здесь в детстве. Я не могу не задаться вопросом, что бы подумали мои родители, если бы увидели меня прямо сейчас, между этими двумя мальчиками, Блэкмуром и Сент-Винсентом.

Хотя, на самом деле, я уже знаю. Мой отец отнёсся бы к этому с недоверием. Он сказал бы, что у меня нет ничего общего с этими мальчиками, и он был бы прав, на самом деле. Он бы сказал, что мы работаем на благо семей, мы не общаемся с ними, и в этом он тоже был бы прав. Моя мать была бы тихой, но обеспокоенной, её брови хмурились бы при виде них, и она не сказала бы мне держаться подальше, потому что в глубине души она надеялась бы, что любовь к одному или обоим этим мальчикам поможет мне выбраться из нищеты, в которой я выросла. Мой отец увидел бы только их высокомерие и самонадеянность. Тем не менее, моя мама хотела бы видеть мою жизнь такой, в которой мне никогда не приходилось бы задаваться вопросом, будет ли оплачен счёт за электричество, или подсчитывать стоимость продуктов, когда я кладу их в тележку, чтобы убедиться, что я смогу их себе позволить при оформлении заказа.

Честно говоря, даже сейчас я не уверена, что моя мама сказала бы мне уйти. Если бы она узнала интимные подробности того, что они заставляли меня делать и что я делала с ними и, пожалуйста, боже, не дай ей никогда узнать, она была бы в ужасе, но, на первый взгляд, моя мать, возможно, не считала бы это соглашение таким уж плохим. «Любовь не заполняет все шкафы», — не раз говорила она, когда я спрашивала её, почему она так расстроена, когда они с моим отцом были так счастливы. «Я люблю его, но мне ещё нужно готовить ужин».

Я перевожу взгляд с Дина на Кейда, которые изучают меню так, словно оно написано на иностранном языке, а не просто предлагает гамбургеры и итальянские сосиски, набранные ярким шрифтом, и чувствую себя ещё более раздосадованной, чем когда-либо. Мне больше некому помочь принять решение. Моего отца больше нет, он умер по собственному желанию. Моя мать — служанка в поместье Блэкмур, и её жизнь в такой же опасности, как и моя. А Мия, моя лучшая и единственная подруга, считает, что я не должна доверять никому из наследников. Ни Кейду, ни Дину, ни Джексону.

Однако сегодняшний вечер заставляет меня думать, что она неправа. Как будто есть шанс, что я могу доверять им, что, возможно, они действительно хотят измениться. Поступить по-другому. В конце концов, они стоят со мной в очереди в дешёвом продуктовом киоске, заказывают корн-доги и бургеры, а Кейд просит ещё горчицы. Дин с тревогой смотрит на колесо обозрения, и на сердце у меня становится легче, чем за последние дни, недели или, может быть, даже месяцы, как будто оно вот-вот выпрыгнет из груди.

Я не знаю, как буду чувствовать себя завтра.

Но прямо сейчас я бы предпочла быть только здесь.

АФИНА

— Я сто лет не ел корн-доги, — говорит Кейд, намазывая свой корн-дог горчицей и кетчупом в картонном контейнере, когда мы отходим от фургона с едой к столу для пикника. — Я помню, как иногда тайком покупал их на заправке. А потом каким-то образом мой отец узнал об этом, и у меня начались неприятности. Еда для меня «неподходящая».

— Потому что ты богатый? — Я смотрю на него, откусывая большой кусок от своего бургера и смакуя его по краям булочки. Мне всегда больше нравились приправы в бургерах, чем настоящие солёные огурцы.

— Это, и ещё из-за занятий спортом. — Кейд пожимает плечами. — На самом деле для наращивания мышечной массы требуется просто больше калорий, чем вы сжигаете. Но у моего отца были другие идеи. Курица и коричневый рис… много лет.

В его тоне слышится горечь, которая заставляет меня вспомнить о шрамах на его спине. В глубине души мне хочется спросить, не появились ли эти шрамы из-за того, что отец застукал его за поеданием корн-догов вместо органической запечённой курицы. Но я этого не делаю, потому что не хочу портить вечер.

Это прекрасная ночь с полной луной над головой, свежим ветерком и летящими повсюду листьями, такую осеннюю ночь можно увидеть в кино, и так легко забыть всё плохое об этих парнях, о времени, проведённом с ними, и просто быть счастливой. И я позволяю себе это, потому что прошло слишком много времени с тех пор, как я испытывала хотя бы проблеск этого.

— Я схожу за ещё одним, — объявляет Кейд, вставая из-за стола для пикника и оставляя нас с Дином вдвоём. Дин пробует итальянскую колбаску на булочке с луком и перцем на вкус. Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться, потому что совершенно очевидно, что он выбрал это блюдо не потому, что оно ему обязательно нравится, а потому, что оно показалось ему самым изысканным блюдом в меню.

— Как это вообще можно назвать настоящей едой? — Спрашивает Дин, откусывая ещё один маленький кусочек. — Почему люди это едят?

— Потому что это вкусно, — сообщаю я ему, откусывая ещё кусочек от приготовленного на гриле гамбургера. — Не всё, знаешь ли, сводится к круассанам и фуа-гра.

— Да будет тебе известно, я терпеть не могу фуа-гра, — говорит Дин, на этот раз откусывая от сосиски чуть больше. — А это... неплохо. Но это так вредно для здоровья. Как можно постоянно есть такую пищу?

— Не каждый может позволить себе три идеально сбалансированных приёма пищи в день, — говорю я ему, отправляя в рот последний кусочек своего бургера. — Не то, чтобы вы, ребята, всегда питались идеально. Я видела, как вы все трое ели вредную пищу. Это просто изысканная вредная пища. Трюфели с лесными орехами, пицца с прошутто и тому подобное.

Дин хмурится.

— А ты бы не предпочла пиццу с прошутто, чем, ну, не знаю, запеканку с тунцом или что там ещё едят бедняки?

Я указываю на него, качая головой.

— Именно из-за такого отношения ты не нравишься людям. Но, конечно, иногда. И иногда я скучаю по маминой стряпне, хотя всё это было дёшево и вредно для здоровья. У нас никогда не было запеканки из тунца, но, черт возьми, иногда я скучаю по гамбургерам и бефстроганову.

— Звучит отвратительно, — говорит Дин, доедая сосиску. — А что будет дальше? Покатушки? — Он смотрит на колесо обозрения. — Оно выглядят устрашающе.

Я не могу удержаться от смеха.

— Вообще-то, в этом я с тобой соглашусь. Моя мама разрешала мне кататься на нём, когда я была ребёнком. Мой отец считал, что это плохая идея, его просто снимают и ставят обратно на ярмарках, переносят с места на место, но «сыны» всегда следили за этим. Так что оно работало, а моя мама уступала и разрешала мне кататься. Выглядит оно опасно, да. Но дети его обожают. Как и все остальные аттракционы здесь. — Кейд подходит с ещё двумя корн-догами как раз вовремя, чтобы услышать окончание нашего разговора.

— Посмотрите на этих орущих маленьких засранцев. Они отлично проводят время.

Мы как раз находимся достаточно близко от аттракциона на качающейся лодке, который бывает на каждой ярмарке, чтобы услышать крики и смех, и он абсолютно прав. Дети всех возрастов, просто в восторге.

— Когда-нибудь вам стоит привести сюда своих детей, — импульсивно говорю я. — Им это понравится. Им будет полезно увидеть что-то за пределами поместья и подготовительной школы.

На мгновение за столом воцаряется тишина, и Кейд смотрит на меня, оставив свой корн-дог в луже горчицы. Я слишком поздно осознаю, что, вероятно, затронула больную тему, не говоря уже о том, что я сказала «ваших детей», а это значит, что меня с ними больше не будет. Не будет в их постелях, может быть, даже в их жизни, возможно, даже здесь, если у меня будет право голоса.

— Странно думать об этом с такой точки зрения, — наконец говорит Дин, тыча пальцем в картонную упаковку, в которой лежала его итальянская сосиска. — Я имею в виду, я всегда знал, что у меня будут дети, семейное происхождение и всё такое, но я никогда не думал о том, чтобы на самом деле завести их, понимаешь? Растить их? Что с ними делать? Наверное, я просто предположил, что их будет растить няня или что-то в этом роде.

— То же самое. — Кейд снова берет свой корн-дог. — Но кто знает? Может быть, это ещё что-то, что мы можем изменить. Мы можем завести детей, если захотим, или нет, если не хотим. А если мы этого не сделаем, то город может перейти... ну, я не знаю, к чьим-то другим детям. Или вообще ни к кому.

Дин пристально смотрит на него, и его лицо напрягается.

— Это значит, что мы отбрасываем многовековые традиции, Кейд. Всё это, если мы избавимся от рода.

Кейд машет рукой.

— Я не говорю, что мы должны это делать. Я просто говорю, что, если мы будем выбирать, как управлять этим местом, у нас будет больше возможностей, чем когда-либо.

Повисает тяжёлое молчание, и я задаюсь вопросом, не испортила ли я весь вечер, может, мне стоило подумать, прежде чем говорить. И тут я слышу тяжёлые шаги позади себя и голос, который говорит мне, что теперь вечер действительно может быть испорчен.

— Ушли, не пригласив меня? — Джексон обходит стол и плюхается рядом с Кейдом. — Грубо говоря, у меня даже не было никаких планов на вечер.

По выражению лиц Дина и Кейда я вижу, что они совсем не рады его видеть.

— Мы не пригласили тебя специально, — натянуто произносит Дин. — Мы пригласили Афину на свидание.

— Вы оба? — Джексон ухмыляется. — Кажется, это немного необычно.

— Всё в этом деле необычно, — перебиваю я. — Тебе что-то нужно?

Джексон пожимает плечами.

— Я не знал, что меня специально не приглашали. Увидел вас, ребята, и решил поздороваться.

Кейд прищуривается.

— Значит, ты просто случайно решил прийти на ярмарку? Нет. Ты никогда не был здесь раньше, так же, как и мы. У тебя нет причин просто так здесь оказаться.

— Вообще-то, я был. — По лицу Джексона пробегает тень. — Я был здесь пару раз. Со своей... — он прочищает горло. — Ну, ты знаешь.

— Ой. — Кейд отводит взгляд. — Слушай, чувак, если ты хочешь с нами, я думаю, это нормально, если Афина не против.

— Я не хочу, чтобы он помешал нашему свиданию, — протестует Дин, но Кейд бросает на него острый взгляд. — Хорошо. — Дин хватает наш мусор, встаёт со скамейки и направляется к ближайшему мусорному баку.

— Я и не подозревал, что отвлекаю вас от свидания, — говорит Джексон ровным голосом. — Я могу уйти, если хотите. Я знаю, что в значительной степени отказался от всех своих прав на «свидание» с Афиной.

— Нет, — перебиваю я, прежде чем Кейд успевает что-либо сказать. — Я не против, если ты останешься.

Кейд выглядит слегка раздражённым, и я знаю, что Дин будет раздражён гораздо больше, но мне всё равно. Было мило с их стороны пригласить меня на свидание, но появление Джексона напомнило мне, что я не могу позволить себе расслабляться. Любые мои фантазии об обычных свиданиях с этими парнями, бургерах за столиками для пикника и будущих детях, орущих на карнавальных аттракционах, всего лишь фантазии. Фантазии. Не моя реальность.

Губы Дина сжаты в тонкую линию, когда он возвращается и видит, что мы все трое готовы идти, но он ничего не говорит.

— Пойдём поиграем, — говорит Кейд, нарушая неловкое молчание, и мы вчетвером отправляемся через ярмарочную площадь к длинным игровым рядам.

Джексон следует за нами по пятам, как своего рода молчаливая охрана, и я не могу не задаться вопросом, что было бы, если бы он пригласил меня вместо того, чтобы просто вмешиваться. Если бы он действительно был частью этого вместо того, чтобы самоустраниться.

— Похоже, это весело. Кейд останавливается перед прилавком с водяными шариками и дартсом, и у меня снова сжимается грудь, но я встаю между ним и Дином, Джексоном, по другую сторону от Кейда.

Кейд бросает первый дротик, попадая точно в цель, и, к моему удивлению, Джексон подбадривает его, крича:

— Да, чёрт возьми! — Когда Кейд попадает и во второй шар. Кейда подбадривает Дин, а потом все трое начинают подбадривать меня, пока я готовлюсь метать свои собственные дротики, Кейд упирает руки мне в бока, когда я готовлюсь метнуть первый дротик. Я снова испытываю всепоглощающее желание забыть обо всем, кроме этого момента, ощущения рук Кейда на мне совершенно несексуальным образом, от которого я до сих пор ощущаю тепло и покалывание во всём теле, так непринуждённо, как будто мы делаем это постоянно, каждую субботу вечером.

Я давно не чувствовала себя такой нормальной. Даже несмотря на сохраняющееся напряжение между тремя парнями, когда я бросаю дротики, попадая в один шар и промахиваясь по трём следующим, я чувствую себя хорошо. Обычно. И мне нравится, когда они все тут присутствуют. Мне нравится чувствовать руки Кейда на себе, и то, что Дин рядом со мной, и даже видеть лицо Джексона, когда он начинает расслабляться и по-настоящему веселиться.

Кейд метнул больше всех дротиков, так что главный приз достанется ему.

— Выбери что-нибудь, — говорит он мне, обнимая меня сзади за талию и целуя в шею, и я чувствую, как по спине пробегает тёплая дрожь, когда показываю на плюшевую голубую панду.

— Вот её, — говорю я худощавому, седеющему мужчине, управляющему киоском, и он взбирается на стремянку, чтобы достать её для меня, и протягивает мне панду.

— Разве здесь не продают пиво? — Спрашивает Джексон, когда мы уходим, я всё ещё зажата между Кейдом и Дином, пока мы идём вдоль ряда игровых автоматов.

— Это место для семейного отдыха, — сухо говорит Дин. — Так что нет, я так не думаю.

— Чертовски жаль. — Джексон бросает взгляд на один из фургончиков с едой, когда мы проходим мимо. — Хотя я бы предпочёл сладкую вату.

Мы снова стоим в очереди, каждый из нас получает вату разного цвета, и, к моему удивлению, Джексон отрывает кусочек от своего пушистого голубого рожка и подносит его к моим губам. Когда я ем с его пальцев, я вижу жар в его глазах и чувствую, как ответное тепло разливается у меня в животе, а по телу разливается приятная боль.

Я всё ещё хочу его, независимо от того, что происходит между мной и двумя другими мальчиками, независимо от того, насколько всё сложно между нами.

Меня удивляет, насколько решительно Кейд и Дин настроены на то, чтобы ничто не испортило вечер. Мы переходим от игр к еде, выигрываем небольшие призы и объедаемся жареным мясом и сахаром, пока я не чувствую только сладость на языке. На сердце у меня становится легче, чем когда-либо за последние годы, тёплая осенняя ночь сгущается вокруг нас, и я чуть не плачу от счастья.

Я знаю, что они тоже это видят. Когда у нас не остаётся других дел, мы долго сидим, наблюдая за колесом обозрения и другими аттракционами, никто из нас не испытывает особого желания на них садиться, но нам нравится наблюдать за людьми, которые всё равно это делают. Когда Джексон уходит в туалет, Кейд поворачивается ко мне и приподнимает мой подбородок, чтобы поцеловать. На вкус он как корица из того торта, который мы ели вместе, и я чувствую, как руки Дина обхватывают мою талию, и тепло его дыхания, когда он прижимается носом к моей шее. Это пронзает меня волной вожделения, и внезапно я чувствую, что готова вернуться домой, чтобы они оба оказались в моей постели, или в чьей-нибудь постели.

— Я знаю, что это первое свидание, — шепчу я, затаив дыхание, прямо в губы Кейду, положив одну руку ему на грудь, а другой обхватывая Дина за пояс. — Но я думаю, что хочу пойти домой с вами обоими.

Я чувствую улыбку Кейда на своих губах и знаю, что именно к этому мы и направимся дальше.

АФИНА

Веселье начинается ещё до того, как мы возвращаемся домой.

Тёмной ночью Дин едет по просёлочным дорогам быстрее, чем следовало бы, его рука прижимает мою к его джинсам спереди, и я начинаю играть с ним, потирая его толстый член через ткань, пока он громко не застонет.

— Это нечестно, — говорит Кейд, наклоняясь вперёд, чтобы убрать волосы с моей шеи, его пальцы на моём затылке вызывают дрожь по спине. — Я ведь здесь сзади.

Я чувствую, как моё возбуждение растёт по мере того, как мы едем, и Дин с напряжением делает каждый поворот, возвращаясь к поместью. Джексон, конечно, на своём байке, и я не могу не задаться вопросом, куда он делся, направляется ли он тоже домой, и может ли он быть частью этого?

Я хочу, чтобы он был. Но в последнее время всё указывает на то, что этого не произойдёт.

Кейд крепко держит меня за задницу, когда мы заходим внутрь. В тот момент, когда мы достигаем основания лестницы, он внезапно подхватывает меня, перекидывает через плечо с такой лёгкостью, как будто я вообще ничего не вешу, и начинает подниматься, Дин следует за ним.

Я вижу лукавый блеск в глазах Дина, когда Кейд идёт, и я небрежно отворачиваюсь просто потому, что знаю, что Кейду это понравится, но правда в том, что сейчас меня вполне устраивает, когда Кейд несёт меня по лестнице на плече. Ни одна частичка меня не хочет быть где-то ещё, и есть несколько частей меня, которые очень рады быть прямо здесь, прямо сейчас.

Кейд несёт меня в свою комнату, и, к моему удивлению, Дин не спорит. Вместо этого он просто заходит за нами, закрывает за собой дверь и лениво прислоняется к ней, пока Кейд ставит меня рядом с кроватью.

У меня нет возможности что-либо сказать. Кейд хватает меня за подбородок и, к моему удивлению, прижимается губами к моим губам в горячем, грубом поцелуе, который поражает меня своей силой. Я ожидала требований, приказов, порки, может быть, просто так, ради забавы, а не потому, что на самом деле сделала что-то, что требовало наказания. Но вместо этого Кейд целует меня как любовник, как бойфренд, его язык лениво обводит контур моих губ, прежде чем проникнуть внутрь, вызывая во мне прилив вожделения, когда я думаю о том, что ещё он мог бы вот так засунуть в меня, обо всех творческих способах, которыми они с Дином могли бы использовать меня.

О чем ты думаешь? Мой разум кричит мне, когда я открываю рот под губами Кейда, моя рука поднимается, чтобы обхватить его широкую челюсть, когда он прикусывает мою нижнюю губу, и я стону, отвечая на его поцелуй так же яростно, как он это делает.

Мой разум и моё тело находятся в полном противоречии друг с другом, и прямо сейчас я не знаю, что надо мной возьмёт верх.

— Я хочу тебя, — задыхаясь, стону я ему в губы, мои руки скользят по его мускулистым плечам, по его твёрдой, податливой спине. — Я хочу вас обоих.

Я мельком замечаю, как Дин небрежно прислоняется к двери, на его губах играет надменная ухмылка, когда он расстёгивает ремень, на мгновение запуская руку в карман джинсов, прежде чем расстегнуть молнию. Однако я не вижу, как он вытаскивает свой член, потому что Кейд притягивает мой рот к своему. Он хватает меня за руку, когда его язык снова проникает в мой рот, прижимая её к твёрдому бугру своего члена в трусах.

— Ты хочешь этого? — Стонет он у моих губ. — Скажи мне, что ты этого хочешь, детка...

Я вздрагиваю от неожиданности. Кейд никогда не называл меня ласкательным именем, кроме как «малышка Сейнт» или, в буквальном смысле, «питомец». Дин тоже. Деткой не называют женщину, которую, как тебе кажется, ты имеешь в собственности, которой хочешь владеть, командовать и наказывать. Детка — это ласкательное имя девушки, которая приходит на ужин и знакомится с родителями своего парня.

Я встречалась с родителями Кейда и Дина, и они меня не впечатлили.

Я должна отстраниться. Я должна закрыться, заставить их забрать это у меня, если они этого хотят. Но я хочу этого. Я хочу продолжать, оставаться в плену волшебства сегодняшнего вечера, ощущать вкус сахара на их языках и запахи ярмарочных площадей на их коже, позволять им заставлять меня кричать от удовольствия и уступать всем их требованиям.

Дело в том, что, возможно, я и не создана для той жизни, которую они для меня запланировали, но моё тело было создано для них и для всего, что они хотят с ним делать.

— Да, — шепчу я, прежде чем успеваю остановиться, прижимаясь к нему. Он такой толстый, такой твёрдый, обтягивает переднюю часть своих джоггеров и прижимается к моей ладони, когда я обхватываю его пальцами через ткань. — Я хочу этого. Я хочу тебя… о боже, Кейд, я хочу этого…

Я чувствую, как моё тело пульсирует от желания, как будто в моих венах бьётся второй пульс, тяжёлый и болезненный. Я хочу их обоих, потому что одного никогда не будет достаточно, они никогда не смогут наполнить меня так, как могут они оба. И если бы Джексон просто сдался, о боже, иметь их всех троих…

Я стону, когда рука Кейда скользит под мой короткий топ. Он издаёт очень похожий звук, но более глубокий, когда обнаруживает, что под ним на мне нет лифчика, что вся полнота моей груди и мой твёрдый, как алмаз, сосок обнажены для его ладони, когда он скользит ладонью по чувствительной плоти, сжимая её, когда касается губами моих губ.

Из-за двери доносится звук, и я оборачиваюсь, чтобы увидеть, что Дин наблюдает за нами, его ухмылка сменяется голодом в глазах, когда он медленно поглаживает себя, небрежно сжимая свой член в кулаке и играя с ним.

— Продолжай, — говорит он с ухмылкой. — Я хочу посмотреть, как она сосёт у тебя, Кейд.

— Я не вижу, с чем тут можно поспорить. — Кейд приспускает пояс своих джоггеров, его твёрдый член выскальзывает наружу и чуть не бьёт меня по лицу, когда я одновременно опускаюсь на колени, его рука обхватывает его большие, тугие яйца, когда он наклоняет свой член к моему лицу. — Хочешь пососать, Афина?

— Да, — шепчу я, и Кейд, обхватив себя руками, чмокает меня в щёку скользкой головкой.

— Громче, малышка Сейнт, — говорит он с ухмылкой, и я прикусываю нижнюю губу, чувствуя, как от нового прилива возбуждения мои трусики становятся влажными.

— Да, — я стону снова, громче, и Кейд улыбается.

— Хорошая девочка, — бормочет он низким и грубым голосом и прижимает головку члена к моим губам, издавая стон, когда мой язык выскальзывает наружу, потирая кончик, когда он проникает в мой рот.

Я чувствую, что постепенно становлюсь зависимой от этого, от ощущения большой руки Кейда на моём затылке, прижимающейся к моим губам, пока я борюсь за то, чтобы обхватить его губами, вобрать его всего в своё горло. Это совсем не похоже на то, когда я блевала на него в библиотеке, чтобы избежать именно этого. Я знаю, что мне это не должно нравиться, что я не должна этого хотеть, но я хочу. Он выглядит чертовски сексуально, возвышаясь надо мной, его широкая челюсть сжата, когда он смотрит на меня сверху вниз, его зелёные глаза темнеют от вожделения, когда он наблюдает, как его член исчезает у меня во рту.

Когда он полностью забивает мне горло, перекрывая доступ воздуха, когда он прижимает мой нос к своему паху, я прижимаюсь к его бёдрам, ожидая, когда он меня отпустит. Наконец он это делает, его рука все ещё скользит по моим волосам, когда я отрываюсь от его члена, хватая ртом воздух.

— Моя очередь, — говорит Дин, делая шаг вперёд с собственным членом в руке. У меня есть всего мгновение, чтобы перевести дыхание, прежде чем он оказывается рядом с Кейдом, его рука на удивление нежно касается моего лица, когда он поворачивает её к своему ожидающему члену.

Я слышу шлепки плоти о плоть, когда Кейд ласкает себя, наблюдая за мной, его член смазывается моей слюной, и он позволяет мне пососать Дина несколько мгновений, прежде чем снова придвинуться к моему лицу, требуя моего внимания.

Обычно, когда такое случается, меня связывают или как-то наказывают, но сегодня всё на удивление нормально. Если бы не тот факт, что их двое, я могла бы быть любой студенткой колледжа, которая отсасывает своему парню в общежитии после свидания. И я ни в малейшей степени не возражаю против того, что их двое. До Кейда и Дина я никогда бы не подумала, что буду из тех девушек, которые хотят больше одного мужчины одновременно. Но теперь я не уверена, смогу ли когда-нибудь вернуться к себе прежней.

Они тоже такие разные: Дин с его холодной, высокомерной властностью, стройным, красивым телом и лицом и бледно-голубыми глазами, Кейд с его атлетическим телосложением и выпуклыми мышцами, сильный и полный гнева, который, кажется, только в последнее время укрощается, когда он внутри меня. Кейд очень контрастирует с его глазами цвета морской волны, светлыми волосами, и грубоватостью рядом с элегантностью Дина.

Они греховны, неправильны и вредны для меня во всех возможных смыслах, но я, кажется, не могу остановиться. Не от желания их заполучить, не от того, что я сжимаю одного, пока посасываю другого, невероятно возбуждаясь от ощущения их в своей руке и во рту, поглаживая, посасывая и облизывая, пока они вдвоём внезапно не поднимают меня на ноги.

— Я, блядь, сейчас кончу, если мы не сделаем перерыв, — рычит Кейд, прижимая меня к краю кровати так, что мои ноги натыкаются на него, и я падаю назад, приземляясь задницей на матрас, когда он хватает меня за подбородок, приподнимая его так, что он можешь снова поцеловать меня.

Я чувствую, как пальцы теребят мои шнурки, и, вздрогнув, понимаю, что Дин снимает с меня ботинки, а Кейд тянется к молнии на моих шортах. Мысль о том, что Дин, Дин Блэкмур, лорд и распорядитель Блэкмурского дома, снимает с меня ботинки, кажется мне самой нелепой вещью, которую я когда-либо слышала. Но он делает именно это, отбрасывая их в сторону, прежде чем встать и начать раздеваться сам, в то время как Кейд стягивает мои шорты и трусики с бёдер.

Он чертовски красив. Я наблюдаю, как перекатываются мышцы его груди и пресса, когда он снимает рубашку, отбрасывает её в сторону и начинает снимать джинсы. Я облизываю губы, чувствуя, как пульсация между моих бёдер усиливается, моя киска и бёдра уже пропитаны моим возбуждением. Я так сильно нуждаюсь в прикосновениях, и когда Дин делает шаг вперёд, наклоняясь, чтобы поцеловать меня, а Кейд отступает, я громко стону и тянусь к его члену.

Я хочу прикоснуться к ним обоим. Я смотрю, как Кейд снимает футболку и спортивные штаны, его мощное обнажённое тело так же великолепно, как у Дина, и я чувствую, что схожу с ума от желания. Я задыхаюсь, когда Кейд скользит руками по моим бёдрам, разводя мои ноги и опускаясь на колени между ними. Я уже готова умолять, когда чувствую, как его палец скользит вверх по складочке моей мокрой киски, кожа такая чувствительная, что я вскрикиваю от удовольствия от одного этого лёгкого прикосновения, запрокидывая голову.

— Положи её на кровать, — говорит Кейд, и Дин тянется ко мне, оттаскивая назад, так что я лежу, вытянувшись на спине, боком на кровати. На мгновение я теряюсь в догадках, а затем замечаю ухмылку на лице Дина, когда он садится верхом на моё лицо, его член касается моих губ и проникает в мой рот, когда он наклоняется вперёд, чтобы прижаться губами к моей киске.

Его губы касаются моего клитора в тот самый момент, когда головка члена Кейда проскальзывает в мой вход, и я мгновенно кончаю.

Я никогда не испытывала ничего подобного. Моя киска сильно сжимается вокруг члена Кейда, когда он одним толчком проникает глубоко внутрь, и с его губ срывается почти болезненный стон.

— Блядь, ты такая чертовски тугая, — рычит он. Я вскрикиваю, член Дина душит меня и заглушает звуки, которые я издаю, когда сильно кончаю, мои пальцы цепляются за простыни, и я изо всех сил стараюсь случайно не укусить Дина. Я чувствую, что схожу с ума от удовольствия, оргазм затягивается настолько, что я и представить себе не могла, когда Дин засасывает мой клитор в рот, его язык ласкает его, а Кейд жёстко трахает меня, его член входит и выходит из моей содрогающейся киски, как будто я не сжимаю каждый дюйм его тела изо всех сил.

Он выходит, задыхаясь, когда моя кульминация начинает отступать. Дин делает глубокий вдох, его член оказывается у меня во рту, а Кейд скользит своим членом к моему клитору, упираясь кончиком во всё ещё пульсирующий бугорок плоти, пока я изо всех сил пытаюсь пососать член Дина, всё моё тело всё ещё дрожит от удовольствия.

Я никогда не испытывала ничего подобного. Я с трудом могу сосредоточиться на Дине у себя во рту. Меня захлёстывает столько ощущений. Дин наклоняется, чтобы облизать мой клитор, каждый раз, когда Кейд снова входит в меня только для того, чтобы через несколько минут подняться и позволить Кейду потереть мой клитор головкой члена, пока я не начинаю дрожать на грани второго оргазма. Я такая мокрая, что чувствую, как вода стекает на простыни. Я слышу, как Кейд трахает меня и скользит своим членом по моей киске, но я слишком возбуждена, чтобы смущаться этого. Каждый раз, когда Кейд стонет, входя в меня, или я слышу, как Дин стонет, ощущая мой вкус, когда он проводит языком по моему клитору, это заводит меня ещё больше.

— Ты чертовски хороша на вкус, — рычит Дин, прежде чем взять мой клитор в рот, и Кейд снова полностью входит в меня, и всё…

Я кончаю во второй раз, член Дина выскальзывает у меня изо рта и трётся о щёку, когда я чуть не кричу от удовольствия, всё моё тело содрогается от того, как чертовски приятно это ощущается. И затем, как раз, когда я думаю, что закончила, Дин соскальзывает с меня, заставляя Кейда вынуть свой член из моей киски и начать трахать мои складочки своей толстой длиной, его головка натыкается на мой клитор с каждым толчком. Я смотрю вниз и вижу, как он сжимает свой член, трахая себя мастурбацией моей киски, и в моём диком, возбуждённом состоянии это самый горячий секс, который я когда-либо видела.

Я перестала различать, где заканчивается один оргазм и начинается другой. Я чувствую себя так, словно нахожусь на пике оргазма, всё моё тело переполняет наслаждение, и мой стон превращается в пронзительный вой, когда Кейд трётся своим членом о мой клитор, как секс-игрушкой. Я чувствую, что вот-вот кончу снова, поднимусь на гребень волны, и слышу, как я стону, выпаливая:

— Это так приятно, боже мой, не останавливайся, пожалуйста, не останавливайся, я...

Я вскрикиваю, когда меня охватывает ещё один спазм удовольствия, мой клитор пульсирует напротив головки члена Кейда, биение моего сердца так громко отдаётся в ушах, что я почти не слышу, как Кейд рычит от собственного удовольствия, но я чувствую это. Я чувствую горячий прилив спермы, когда он извергается на мой клитор, на мою киску, пропитывая мои складочки своей спермой, когда он трахает меня вот так, а затем снова вводит в меня свой член, сильно толкаясь в последних толчках своего собственного оргазма.

Как только Кейд заканчивает, Дин тянется ко мне, сажает меня на себя верхом и откидывается на подушки. Я в очередной раз испытываю шок от того, насколько все это нормально: никаких наручников, галстуков, игрушек или плетей, просто я собираюсь оседлать одного из парней, с которыми трахаюсь, моё тело всё ещё сотрясается от удовольствия от оргазмов, которые я уже испытала. И в данный момент меня даже не волнует, что это странно. Всё, что меня волнует, это сильные руки Дина с длинными пальцами на моей талии, поднимающие меня на себя, его член прижимается к моему пропитанному спермой входу, и, похоже, ему наплевать, что его лучший друг только что облил меня своей спермой. И, в конце концов, с чего бы ему это делать? Они оба делили меня раньше, оба обливали меня своей спермой раньше. Это всего лишь крошечный шаг вперёд.

Так приятно трахаться с Дином вот так. Оседлать его, прижав руки к его гладкой груди, заглянуть в его светлые глаза, не видя в них ни высокомерия, ни гнева, ни самодовольства, а только удовольствие, почувствовать, как его рука скользит по моей щеке и зарывается в волосы, когда мои бедра двигаются навстречу ему. Слышать, как он стонет моё имя, когда я снова и снова опускаюсь на него, наклоняюсь вперёд и целую его.

Все это чертовски приятно.

Я вижу, как Кейд снова поглаживает себя, его член твердеет, когда он скользит рукой по изгибу моей задницы, дразня пальцами мои ягодицы, когда он смазывает меня там моим собственным возбуждением и своей спермой, его палец скользит внутрь. Он несколько раз вводит палец в меня и выводит из меня, его член становится твёрдым, как камень, при звуке моих стонов, а затем он скользит на кровать, заменяя палец головкой члена, и садится верхом на ноги Дина, готовясь войти в мою задницу, пока Дин продолжает толкаться вверх, в мою киску, чтобы заполнить меня полностью.

И тут раздаётся щелчок открывающейся двери, и мы все одновременно поворачиваемся, чтобы увидеть Джексона, стоящего там, с противоречивым выражением лица, когда он смотрит на нас троих на кровати.

Меня захлёстывает волна вожделения, возникает ощущение, что меня поймали, что за мной наблюдают, и внезапно я хочу, чтобы он был частью этого, больше всего на свете.

— Вы трое выглядите так, будто вам весело, — невозмутимо говорит он, и я запрокидываю голову, улыбаясь ему.

— Да, — уверенно отвечаю я, прижимаясь бёдрами к Дину и чувствуя, как Кейд прижимается к моей упругой заднице. — Ты должен присоединиться к нам. У меня всё ещё есть свободное место для тебя.

ДЖЕКСОН

Я должен был сказать «нет». Мне, блядь, следовало развернуться и уйти. Я не знаю, что вообще заставило меня открыть дверь, это даже не моя грёбаная комната. Но что-то в звуках, доносившихся изнутри, заставило меня почувствовать, как внутри всё сжалось, возбуждение охватило меня одновременно с чувством тошнотворного страха.

Я хочу её и в то же время не хочу.

Я возбуждён, когда вижу её с ними, и мне это противно.

Я, чёрт возьми, больше не знаю, как я ко всему этому отношусь и что чувствую.

То, что я вижу её с ними, говорит мне всё, что мне нужно знать о состоянии предполагаемой «игры». Дин и Кейд явно объединили усилия. Здесь не происходит никакого наказания, никакого совместного порабощения питомца Дина. Они делятся ею, просто и ясно, как мы привыкли делать с девушками в колледже.

Но Афина — это не просто девушка.

У меня всё ещё есть место для тебя.

Дин по самые яйца в её киске, а Кейд вот-вот войдёт в её задницу, так что это означает только одно. Рот Афины обхватывает мой член, её широко раскрытые глаза смотрят на меня снизу вверх, когда она сосёт меня, стонет по всей длине, подпрыгивая на их членах. Это звучит так чертовски соблазнительно. Мой член такой твёрдый, что причиняет боль. И даже когда я говорю себе развернуться и уйти, мои ноги сами несут меня в комнату.

Афина улыбается мне, когда я делаю шаг вперёд, и я чувствую знакомую смесь похоти и гнева, желания и обиды. Я хочу её больше, чем могу дышать, и в то же время я не хочу ничего ей давать. Я не хочу отдавать ей часть себя, потому что боюсь того, что может случиться, с ней и со мной, если я это сделаю. Я не раздеваюсь перед ней, как Дин и Кейд. Я ничего не делаю, только расстёгиваю молнию, пока она смотрит, как я достаю свой твёрдый член из джинсов. Я вижу, как в её глазах вспыхивает желание, когда она наклоняется вперёд, чтобы взять меня в рот.

Тепло её губ опьяняет. Для той, кто не так давно была девственницей, она знает, как сосать член. Того, как она обхватывает меня губами, достаточно, чтобы я забыл о своих сомнениях. Скольжения её языка по нижней стороне моего члена достаточно, чтобы заставить меня пожалеть, что я не трахнул её давным-давно. Я почти не замечаю, что происходит: руки Дина на её талии, когда он входит в неё, а Кейда на её бёдрах, когда он входит в её попку. Я чувствую, как её губы сжимаются вокруг меня, когда Кейд входит в неё, раздвигая её упругую попку. Я чувствую электрический разряд удовольствия от паха до кончика члена от ощущения, как её губы и горло сжимают мою длину.

Я хочу трахнуть её в рот. Я хочу кончить ей в него же, поэтому провожу рукой по её волосам, притягивая её ещё ближе к себе, так чертовски возбуждённый видом того, как её насаживают во все места, Дин, Кейд и я берём её все сразу… И тут я внезапно вспоминаю, как она лежала со мной на утёсе, как её губы обхватывали мой член, испуганно и неуверенно. Вспоминаю её до того, как её отравили, до того, как отняли то, что я мог бы иметь.

Если бы только я не был грёбаным идиотом.

Воспоминание об Афине той ночью расплывается перед Натали, и я дёргаюсь в ответ, мой член всё ещё пульсирует, когда он выскальзывает из её губ. Не знаю, как мне удаётся остановиться, но где-то глубоко внутри я понимаю, что не могу этого сделать, не с Дином и Кейдом, не в то время, когда я думаю о своей бывшей. Я не могу кончить в рот Афине, представляя мёртвую женщину.

Мне едва удаётся снова натянуть джинсы, прежде чем я выбегаю из комнаты.

Мой разум затуманен, грудь ноет, сердце бешено колотится. Я чувствую себя пойманной в ловушку водоворота похоти, смятения и боли. Спотыкаясь, я иду обратно по коридору в свою комнату, стараясь не обращать внимания на звуки их продолжающегося секса, часть меня желает, чтобы Афина пошла за мной, а часть рада, что этого не происходит.

Это лишь подтверждает то, что я и так знаю: она принадлежит им. Не моя.

Никогда не будет моей.

Как только я оказываюсь в своей комнате, я захлопываю дверь, прислоняюсь к ней спиной и со стоном засовываю руку обратно в расстёгнутые джинсы, сильно и быстро сжимая свой ноющий член. Дело не в удовольствии или наслаждении самим процессом самоудовлетворения: это не что иное, как средство достижения цели, способ остановить ноющую потребность, которая распространяется во мне подобно какой-то злокачественной опухоли.

Я поклялся себе, что не стану одержим ею, как Кейд. Как они оба сейчас. Но всё, о чём я могу думать, — это её горячий рот, когда я яростно поглаживаю свой член, её слюна всё ещё на моей коже, когда я подхожу к краю и перехожу через него, извергаясь в свою ладонь горячим потоком, от которого я почти сгибаюсь пополам от его силы.

Как всегда, я чувствую себя немного неуютно, когда всё заканчивается. Когда я снова немного прихожу в себя. Звуки, доносящиеся из коридора, не вызывают во мне странной смеси вожделения и замешательства, только раздражение и что-то похожее на гнев. Я надеваю наушники, чтобы не слышать этого, и включаю самую громкую и агрессивную музыку, какую только могу, когда иду мыться и ложусь в постель.

Мне требуется много времени, чтобы заснуть. В конце концов, я вынимаю наушники, надеясь, что в доме наконец-то воцарится тишина, и так оно и есть. Но даже тогда, когда я закрываю глаза, мой сон никак нельзя назвать спокойным.

Это все сны о ней, сны о той последней ночи, о криках и крови на асфальте, смешанные со снами об Афине, которая приходит ко мне в постель, забирается под одеяло и прижимается к моей спине. Во сне я чувствую её губы у себя на затылке, её голос шепчет моё имя, её рука скользит по моему бедру, обхватывая мой член. Я громко стону, прижимаясь бёдрами к её ладони, и во сне не возникает вопроса, продолжим ли мы это, если я позволю ей прикасаться ко мне вот так. Я позволяю ей ласкать меня до тех пор, пока не чувствую, что больше не могу этого выносить. Затем я переворачиваюсь, прижимая её к кровати в темноте, когда её ноги раздвигаются для меня, а её милое бледное обнажённое тело выгибается навстречу моему. Когда я вонзаюсь в неё, это лучшее, что я когда-либо, чёрт возьми, испытывал, но где-то в моей голове срабатывает сигнал тревоги, кричащий мне, что я не знаю, как ощущается Афина, что я никогда не был внутри неё, что это кто-то другой. Не Афина, а женщина, которая никогда больше не должна быть в моей постели.

Но я не могу остановиться. Я так давно не был внутри женщины. Во сне я продолжаю двигаться, продолжаю погружаться в её сладкое, тёплое тело снова и снова, пока не начинаю дрожать на грани оргазма, вцепившись руками в подушку по обе стороны от её головы. А потом, когда мой член набухает, а тело выгибается от глубокого, пульсирующего удовольствия, мои глаза привыкают к темноте.

Женщина подо мной вовсе не Афина.

Это Натали, её лицо перекошено, череп в крови, и она улыбается своей кровавой улыбкой, обвивая руками мою шею и шепча моё имя.

Я с криком отшатываюсь назад, но уже слишком поздно. Моё тело бьётся в конвульсиях, выгибается, толкается, и я отшатываюсь назад, отползая от неё, а она садится, всё ещё тянется ко мне, ползёт ко мне…

Я резко открываю глаза и просыпаюсь от резкого толчка, в голове стучит, а бёдра липкие. Я весь в поту и смутно осознаю, что кончил во сне, чего со мной не случалось с тех пор, как я был подростком.

Я отбрасываю одеяло, вскакиваю с кровати и мчусь в ванную, включая свет в надежде, что он прогонит остатки сна. Часть меня хочет вернуться в это состояние, каким бы ужасным оно ни было, просто чтобы снова услышать, как она шепчет моё имя, почувствовать, как её руки обвиваются вокруг моей шеи. Но я знаю, что то, что я увижу, будет той версией её, которую я так отчаянно хочу забыть.

Больше всего на свете я хотел бы увидеть её во сне такой, какой она была при жизни, чтобы я снова увидел её прекрасное лицо, целое, улыбающееся и смотрящее на меня снизу вверх. Но где-то в глубине души я знаю, что больше никогда этого не сделаю. Я никогда не увижу её такой, какой она была в ту последнюю ночь, потому что чувство вины за то, что я мог бы поступить по-другому, съедает меня заживо, и это, чёрт возьми, никогда не прекратится.

Если бы я никогда не прикасался к ней, никогда не любил её, она была бы всё ещё жива.

Сейчас я не могу этого изменить. Но я могу предотвратить повторение этого.

Вот почему я должен держаться подальше от Афины.

АФИНА

Я просыпаюсь, зажатая подмышкой Кейда, и, честно говоря, это странное место для меня. Не так давно я и представить себе не могла, что буду обниматься с Кейдом Сент-Винсентом. Но сейчас его рука у меня под головой, и, вероятно, он спит так же крепко, как и всё остальное. Он тихо похрапывает, и это кажется мне странно интимным знакомством с человеком, которого я не так давно боялась и от которого изо всех сил старалась держаться, как можно дальше.

Кейд храпит. Теперь я знаю о нем кое-что новое.

Дин вернулся в свою комнату после того, как мы закончили прошлой ночью, утверждая, что для него слишком, спать в постели с другим мужчиной, что, по-моему, было очень странно, когда он трахал меня прошлой ночью, пока я была полна спермы Кейда. Кровать Кейда достаточно большая для троих, но он не стал спорить, вероятно потому, что ему нравится спать посередине, так что места остаётся только для меня.

Ещё одна интимная вещь, которую я теперь знаю о нем.

Я осторожно выскальзываю из постели, чтобы не разбудить его, и тихо пробираюсь по полу в ванную. Я отчаянно хочу принять душ, но прошлой ночью я была слишком уставшей, чтобы вставать с постели после того, как мы втроём свалились в обморок. Я снова была оттрахана настолько, что моё тело не выдержало, и всё, чего я хотела, это заснуть, что я и сделала почти сразу.

Сейчас, стоя под горячей водой, которая смывает следы того, чем мы занимались прошлой ночью, я чувствую, как ко мне возвращается острое чувство вины. Чувство вины, потому что, во-первых, я знаю, что не должна наслаждаться Кейдом и Дином так, как наслаждаюсь сейчас. Мия сказала бы, что я теряю из виду цель, и она была бы права. Но в последнее время я каждый день борюсь с этим, разрываясь между желанием сжечь всё это дотла и желанием остаться в центре событий и позволить пламени поглотить меня.

Другая причина, по которой я чувствую себя виноватой, — это Джексон.

Я должна была последовать за ним вчера вечером. Я чувствую, что должна была извиниться перед ним, хотя за что именно, я не совсем уверена. Всё, что я знаю, это то, что я чувствую, что было что-то неправильное в том, чтобы продолжать, как ни в чем не бывало, когда он оторвался от моего рта и практически выбежал из комнаты. Но что мне оставалось делать? Я была сверху на Дине, его член был погружен в меня. В то же время Кейд трахал меня в задницу сзади, на полпути к очередному оргазму, и они оба вонзались в меня, приближаясь к своей собственной кульминации. Должна ли я была спрыгнуть с них обоих, оставив их на полпути к оргазму, и побежать за кем-то, кто явно не хотел быть там с нами?

Это не имело бы никакого смысла. Но всё, что я знаю, это то, что прошлой ночью я чувствовала себя виноватой, когда сразу же после того, как за ним захлопнулась дверь, снова переключила своё внимание на них, и мы продолжали вести себя так, как будто ничего не случилось. И сейчас я чувствую себя виноватой, представляя его одного в постели, возбуждённого, страдающего и одинокого.

Джексон — это проблема, с которой я не знаю, что делать. Я больше не уверена, что мне нужно соблазнять его, чтобы добиться того, что я пытаюсь сделать. Одержимость Дина и Кейда мной и растущий бунт против того, что им приказывали делать всю их жизнь, могут привести к тому, что всё это произойдёт само по себе. Джексона просто унесёт течением событий, и если я правильно разыграю свои карты, то в конце концов буду свободна. Мы с мамой сможем уехать, и эти безумные месяцы превратятся в нечто похожее на очень странный сон.

Но при этом игнорируются две вещи.

Во-первых, я не совсем уверена, что хочу уезжать. И, во-вторых, даже если мне не придётся спать с Джексоном, чтобы разрушить игру и разрушить иерархию в этом городе, я хочу этого. Я хочу его. И, кажется, я не могу остановиться.

Он — моя собственная навязчивая идея, такой же, какой я была для Кейда. Но он, кажется, убеждён, что это смертельно опасно для нас обоих.

Я неохотно выхожу из душа. Горячая вода приятна на ощупь, и часть меня хочет остаться там, окутанная паром и прячущаяся от всего, что находится снаружи. Но в конце концов мои пальцы начинают морщиться, и вода начинает остывать. Я выключаю воду, выхожу и тянусь за пушистым полотенцем, чтобы вытереться.

Когда я захожу в спальню, Кейд уже проснулся, лежит в постели, обложившись подушками, и листает что-то в своём телефоне. Он оглядывается, замечает меня, завёрнутую в полотенце, с мокрыми волосами, рассыпавшимися по плечам, и улыбается, когда я подхожу к кровати.

Это кажется нормальным. Слишком нормальным.

Я забираюсь на кровать, всё ещё в полотенце, и смотрю на его телефон.

— Что ты делаешь? — Небрежно спрашиваю я, откидываясь на подушки. Я почти ожидаю, что он набросится на меня или скажет что-нибудь резкое о том, что это не моё дело, может быть, отправит меня обратно в мою комнату, чтобы он мог побыть один, но вместо этого он просто смотрит на меня.

— Планирую вечеринку братства на Хэллоуин, — говорит он, листая страницы в телефоне. — Блэкмур всегда устраивает грандиозные вечеринки в кампусе. И Дин определенно не собирается тратить время на планирование вечеринки. — Он ухмыляется, и я тоже не могу удержаться от смеха. Идея о том, что Дин планирует вечеринку братства, более чем нелепа.

— Ты уверен, что тебе стоит устраивать вечеринку? — Спрашиваю я со смехом. — Предыдущая вечеринка прошла не очень хорошо. — Я чувствую, как у меня сжимается сердце, вспоминая, насколько плохо прошла предыдущая вечеринка, но я заставляю себя не думать об этом. Всё, что я могу сделать, чтобы развеять эти воспоминания, это пошутить по этому поводу, что я и делаю.

Кейд смотрит на меня, откладывая свой телефон в сторону. Я замечаю что-то в его глазах, почти сочувствие, как будто он видит боль, скрывающуюся за юмором.

— Я думаю, мне очень понравилась последняя вечеринка, — говорит он, его голос понижается на октаву, когда он поворачивается ко мне, и в этот момент меня переполняют воспоминания о том, как Кейд трахал меня на столе перед Дином и большей частью кампуса, о том, как моё тело извивалось от невообразимого удовольствия когда он в первый раз насаживался на меня своим толстым членом, и плохие воспоминания улетучивались внезапным приливом возбуждения.

Он наклоняется вперёд, вдавливая меня обратно в подушки, мои мокрые волосы рассыпаются по ним, когда его кулак оборачивается вокруг моего полотенца. Одним резким движением он сдёргивает его, бросая на пол, так что я остаюсь полностью обнажённой, моё тело прижато к нему, когда он раздвигает мои бедра, его и без того твёрдый, как камень, член проталкивается между моих бёдер, а его рот прижимается к моему.

Я стону, когда он целует меня, горячо и крепко, его член входит в меня одним долгим толчком, от которого я становлюсь влажной и задыхаюсь, выгибаясь под ним. Он берет меня за запястья и, подняв их над моей головой, начинает двигаться. Я обхватываю его ногами, не задумываясь, прижимаюсь к его бёдрам, когда он входит в меня снова и снова, его невероятно толстый член посылает волны удовольствия по моей коже, возбуждая мои нервы, пока я не чувствую, что начинаю распадаться на части под ним, мой оргазм поднимается откуда-то из глубины меня и растекается по моей коже. Я стону и извиваюсь под ним, и он сильно толкается, его рот скользит к моей шее, покусывая и посасывая её, пока он замедляется, его член проникает в меня долгими, медленными скольжениями по горячей влажной плоти, заставляя меня дрожать под ним.

— Боже, ты такая охуительная, — стонет он, содрогаясь, когда снова полностью входит в меня, его яйца ударяются об изгиб моей задницы, когда он входит в меня так глубоко, как только может. — Чёрт, Афина, я никогда не перестану трахать тебя...

Я резко вдыхаю, чувствуя, как напрягаюсь от этого признания. Но он воспринимает это как очередную вспышку удовольствия и начинает трахать меня снова, на этот раз жёстче, впиваясь зубами в мою шею, проводя языком по покрытой синяками коже после каждого укуса. Я чувствую, как растворяюсь в этом удовольствии, теряю себя. Он так чертовски хорош, его тяжёлое, мускулистое тело прижимается ко мне, его толстый член наполняет меня так, как никогда, и я слышу, как шепчу и умоляюще охаю:

— Не останавливайся, Кейд, пожалуйста, не останавливайся, никогда, блядь, не останавливайся...

Он крепко целует меня, обхватывая ладонью моё лицо, большим пальцем придерживая мой подбородок, прижимая мой рот к своему, пока он входит в меня сильнее, чем раньше, оставляя синяки на моей и без того воспалённой киске от силы своих толчков. Но это приятно, мой клитор пульсирует, когда его таз трётся о него, его бедра двигаются навстречу мне каждый раз, когда его тело врезается в моё, и я слышу, как он громко стонет:

— О, черт, Афина, я сейчас кончу, я… блядь... — Я знаю, что тоже снова на грани срыва.

Я чувствую, как его член набухает, пульсирует, когда он снова входит в меня, сперма заливает меня, вырываясь из него горячим потоком. Я цепляюсь за него, мои ногти впиваются в его плечи, когда я тоже начинаю кончать, мой стон превращается в пронзительный крик, когда он продолжает входить в меня, его сперма уже капает из моей киски, пока он жёстко трахает меня до самого оргазма.

— Боже мой. — Кейд откатывается от меня в ту же секунду, как его оргазм начинает отступать, сперма всё ещё стекает по головке и стекает по его стволу. Он сжимает свой член, поглаживая его пару раз, когда он начинает опадать, а затем смотрит на меня, всё ещё лежащую там, тяжело дыша и снова всю липкую.

— Мне нужно ещё раз принять душ, — бормочу я, отводя от него взгляд. Я не хочу говорить о том, что только что произошло.

Я никогда не перестану трахать тебя.

Пожалуйста, никогда, блядь, не останавливайся.

Для нас, таких испорченных, как мы, это практически признание в любви. Это определенно признание в чувствах, в которых я не нуждаюсь. Это только усложнит ситуацию ещё больше.

Я выскальзываю из постели, не глядя на него, хватаю полотенце и направляюсь к двери. Я притворяюсь, что не слышу, как он зовёт меня, если он захочет наказать меня за это позже, прекрасно. Прямо сейчас мне нужно быть, где угодно, только не в этой комнате.

Я почти ожидаю, что он последует за мной в ванную, но он этого не делает. Я вхожу в душ одна, и снаружи не слышно шагов. В глубине души мне почти грустно, что их нет.

Предполагалось, что я просто затащу Кейда в постель. Но я постепенно втягиваюсь в это вопреки собственному здравому смыслу. И у меня такое чувство, что с ним происходит то же самое.

Сегодня я должна встретиться с Мией в библиотеке, и я опаздываю всего на несколько минут. Она уже сидит за одним из длинных столов, в окружении книг, очки сползают с её носа, а вьющиеся волосы выбиваются из пучка на макушке, закреплённого бархатной резинкой для волос.

— Ты выглядишь как ботаник, — ласково говорю я ей, садясь на скамейку напротив неё, ставлю чашку кофе и пододвигаю её к ней.

— Ты опоздала, — говорит она, морща нос, и я указываю на кофе.

— Я опоздала, потому что захватила тебе кофе. — Я не упоминаю, что я также частично опоздала, потому что Кейд снова трахнул меня этим утром, и мне пришлось дважды принимать душ. Или что я проспала допоздна, потому что они с Дином трахали меня во все возможные отверстия до поздней ночи.

Кажется, эти подробности я могла бы опустить.

— Большая часть истории Блэкмура, как ни странно, переделана, — говорит Мия, протягивая мне несколько новых книг. — По крайней мере, те, что были опубликованы совсем недавно. Там нет упоминаний об игре или системе, в которой «жертва-девственница» выбирает наследника, или о какой-либо другой архаичной ерунде. Много говорится о благотворительных взносах семей основателей, особенно Филипа Сент-Винсента.

— Моя семья, безусловно, была одним из его благотворительных проектов, — раздражённо бормочу я. — Очевидно, ценой этой благотворительности было то, что он думал, что сможет просто отдать меня своему сыну.

— На самом деле ни в одной из книг, вышедших несколько десятилетий назад, нет упоминания о том, как решается, кто унаследует город. Читая их, можно подумать, что они просто менялись местами или что-то в этом роде. Блэкмур описывается как очаровательный маленький городок в Новой Англии, где почти нет бедности и практически нет преступности, просто милое маленькое сообщество «Степфорда». В нём подчёркнуто нет упоминаний о «Сынах дьявола» и уж точно нет упоминаний об играх или странных культовых ритуалах.

Мия пододвигает ко мне ещё одну книгу по истории.

— Эта, правда, постарше. Она больше посвящена ранним дням Блэкмура, что-то вроде колониальной эпохи. И здесь чертовски тёмная история. — Она открывает книгу на старом рисунке, изображающем девушку в белом одеянии, прикованную наручниками к алтарю, её горло перерезано украшенным драгоценными камнями кинжалом, острие которого всё ещё прижато к нему. Её кровь льётся в кувшин, установленный внизу, как у забитого кабана на рисунке. — Это ещё не всё, — говорит Мия, видя моё испуганное лицо. Она переворачивает страницу к другому рисунку, на этот раз на нём изображены старейшины деревни, собравшиеся на городской площади и разбрызгивающие кровь по земле. На следующей странице они льют капли крови в колодец, который в описании обозначен как городской источник водоснабжения, а затем ещё один из них разбрызгивает кровь по кукурузному полю.

— Боже мой, — шепчу я. Я переворачиваю страницы обратно к рисунку девушки, прикованной к алтарю. Я протягиваю руку и провожу по линиям её лица. — На её месте могла быть я.

— Могла бы быть, — мрачно говорит Мия. — Если бы не тот факт, что городу пришлось, э-э-э, обновить свой имидж в начале 20-х годов. Похоже, что они продолжали нести эту чушь о жертвоприношении девственниц на протяжении всего индустриального века, вполне возможно. Но потом...

Она достаёт стопку газет и книгу со сканами ранних газетных вырезок.

— На самом деле, мы должны поблагодарить здешних библиотекарей. Как им удалось всё это здесь сохранить? Они, должно быть, хотят от этого избавиться.

— Может быть, так, а может, и нет. — Я открываю книгу на странице, которую она отметила стикером. — Я не думаю, что их что-то смущает. Насколько я знаю, они на самом деле не пытаются это скрыть. Ни от кого из присутствующих. Может быть от кого-то, из внешнего мира.

— В начале 20х годов была статья именно об этом, о внешнем мире. Ричард Блэкмур, тогдашний городской голова, был арестован в связи с убийством Элис Плимут, девочки, которая пропала без вести и чьи родители очевидно, не разделявшие городских ритуалов, вызвали полицию в пригороде Блэкмура. Конечно, он вышел сухим из воды, — говорит Мия, указывая на другую статью. — Они ни за что не хотели, чтобы это сохранилось. Но потом... — она переворачивает страницу. — Посмотри на это.

Семья из Плимута найдена мёртвой в результате очевидного убийства-самоубийства на могиле дочери.

— Не может быть, чтобы это было на самом деле убийство-самоубийство. — Я смотрю на неё, чувствуя, как по телу пробегает холодок, когда приходит осознание. — Он приказал убить их за то, что они вынесли всё за пределы города.

— Конечно. Но после этого, похоже, ритуал изменился. Должно быть, именно тогда они начали приносить в жертву девственность, а не самих девственниц. Та черно-белая фотография в пачке, которую ты нашла, относится к 20-м годам, не так ли?

— Да. — Я провожу пальцами по фотографии Элис Плимут в одной из статей. Она выглядит симпатичной, у неё короткие волосы в стиле «флейппер», губы накрашены губной помадой в форме бантика, которая была популярна в то время. — Должно быть, это была девушка, которая пришла за ней.

— Они, вероятно, переделали ритуал, чтобы скрыть это и убедиться, что между ними нет никакой связи.

Меня слегка подташнивает. Одно дело — представлять жертвоприношения сотни лет назад, во времена, которые даже не кажутся реальными. Другое дело — увидеть газетную статью десятилетней давности, кажется, что это было не так уж и давно, и осознать, что девушка, о которой идёт речь, умерла насильственной смертью, убитая во время ритуала, жертвой которого я стала не так давно.

Ещё одна причина чувствовать себя виноватой в том, что я жива, а она нет. Что моей «жертвой» было просто желание заняться сексом с парой хулиганов, с которыми, кстати, мне сейчас очень нравится заниматься сексом.

Я представляю Элис, связанную и напуганную, без тени сомнения знающую, что она умрёт, когда они приставили кинжал к её горлу. Я представляю, как прадеды Кейда, Дина и Джексона прикасаются губами к её крови, разбрызгивая её по земле. Я представляю, как жители Блэкмура соглашались с этим ужасным ритуалом, почему-то полагая, что это оправдано тем, насколько процветающим продолжал оставаться Блэкмур, насколько безопасным и предположительно свободным от преступности городом.

Но безопасным именно для кого?

Конечно, это небезопасно для Элис Плимут или безымянной девушки, которая последовала за ней, первой, отданной их сыновьям в качестве игрушки, её девственность была предложена в качестве альтернативы пролитию всей крови девственницы. Определенно, это было небезопасно и для меня, которая провела свои первые недели в доме Блэкмур в ужасе, которую похитили с той же территории, похитили, избили, изнасиловали и оставили умирать те же самые люди, которые должны были защищать наследников и их питомцев.

— Я собираюсь сжечь это грёбаное место дотла, — выдавливаю я сквозь зубы, закрываю книгу и тянусь за пачкой газет. Часть меня не хочет знать больше, чем я уже знаю, но я знаю, что не могу остановиться сейчас. Я чувствую, как меня гложет чувство вины, потому что прошлую ночь я провела, испытывая оргазм за оргазмом между потомками мужчин, которые совершали эти ужасные вещи. Потому что сегодня утром я снова легла в постель с одним из их сыновей. Потому что в глубине души мне нравятся унижения, наказания и нагоняи, но даже если бы я этого не делала, у меня никогда не было выбора. Ни у одной из этих девушек не было выбора.

Тот факт, что мне это нравится сейчас, не меняет того факта, что это рабство во всем, кроме названия, — обязательное сексуальное рабство без даты окончания контракта. И скольким девушкам на этих фотографиях это понравилось или пришло в голову? Всем? Почти наверняка нет. По крайней мере, некоторые из них, вероятно, обнаружили какие-то скрытые, тёмные желания, которые иначе никогда бы не были обнаружены, как это сделала я.

Но это не оправдание. И я снова чувствую, как сгораю от стыда за то, что мне это нравилось так сильно, как сейчас.

Я пролистываю газеты, но почти не вижу заметок. Не похоже, что игра получила широкое освещение в прессе, это уж точно. Но тут Мия ахает, и я испуганно поднимаю глаза.

— Боже мой. — Она пододвигает ко мне газету пятилетней давности. Заголовок статьи на первой полосе сразу же привлекает моё внимание.

Старший сын и наследник Сент-Винсента погиб в автокатастрофе.

Моё сердце чуть не останавливается в груди.

— Ты знала, что у Кейда был старший брат?

Я качаю головой, с трудом сглатывая. Там есть цветная фотография старшего Сент-Винсента, фотография из ежегодника. Он очень красивый, с аккуратной стрижкой и более светлыми волосами, чем у Кейда, одет в поло и широко улыбается. У него такие же зелёные глаза, но они не злые, как у Кейда, какими они почти всегда бывают. Он выглядит довольно милым парнем, хотя я не могу толком понять его характер по сохранившейся фотографии.

— Дин и Джексон не говорили тебе?

Я снова качаю головой, с трудом подбирая слова.

— Нет, — говорю я наконец.

— Так что же происходит, если один из них старше любого из детей в других семьях? — Мия заглядывает в статью. — Игра все ещё существует? Ждут ли, пока другие мальчики подрастут? Как это вообще работает?

— Чёрт меня побери, если я знаю. — Я снова смотрю на фотографию. Даниэля Сент-Винсента. Я действительно понятия не имею, что произошло бы с городом, если бы он остался жив, если бы он просто унаследовал его как старший ребёнок во всех трёх семьях, если бы у этого поколения никогда не было игры, моя жизнь могла бы сложиться совершенно по-другому. Я даже не знаю, что я чувствую по этому поводу. Мне бы хотелось, чтобы моя жизнь никогда не заканчивалась в руках Дина, Кейда или Джексона, но я не уверена, что смогу это сделать. Я не уверена, что изменила бы это, и осознание этого ощущается как удар под дых, когда я смотрю на газету.

Это что, какой-то грёбаный Стокгольмский синдром, или я действительно влюбляюсь в них?

— Афина? — Мия с тревогой смотрит на меня. — Ты в порядке?

Я молча киваю. Я думаю о том, каким всегда злым бывает Кейд, о кипящей ярости, которая скрывается под его взглядом. Я думаю о шрамах на его спине, о слоях заживающих и вновь открывающихся ран, и снова чувствую, как глубоко в животе у меня все переворачивается. Это как-то связано со смертью его брата. Я просто знаю это. Как-то связано с тем фактом, что ему никогда не суждено было стать наследником Сент-Винсента.

Я пролистываю газеты в поисках чего-нибудь ещё.

— Чёрт, — шепчу я, натыкаясь на следующий жирный заголовок: «Водитель, виновный в аварии Сент-Винсента со смертельным исходом, найден мёртвым в результате очевидного самоубийства».

— На самом деле это не могло быть самоубийством, так же, как и убийство/суицид родителей Элис, — шепчет Мия. — Должно быть, Филип Сент-Винсент приказал его убить.

— Да. — Я просматриваю статью. — Его нашли на чердаке. Но это не значит, что кто-то его туда не затащил.

— Я имею в виду... — Мия хмурится, покусывая нижнюю губу. — Мне неприятно это говорить, но трудно винить его, когда дело доходит до этого. С такой властью, которой он обладает? Если бы кто-то убил моего ребёнка, я не знаю, что бы я чувствовала.

— Да. — Я пролистываю газету в поисках дополнительной информации. — Но всё же...

Все, о чём я могу думать, хотя и не могу произнести это вслух, это то, что я очень сомневаюсь в том, что Филип Сент-Винсент сам завязал петлю. Вероятно, кто-то из «сынов», а то и несколько, сделали за него грязную работу. И, учитывая время… Я не могу не задаться вопросом, был ли там мой отец. Возможно, это преступление было частью того, что привело его к доносительству. Если он имел к этому какое-то отношение.

Вдруг Кейд был там и наблюдал, как они убивали человека, ответственного за смерть его брата.

— Чем дальше мы заходим в кроличью нору, тем хуже становится, — бормочу я.

— Этот город серьёзно испорчен, — соглашается Мия. — Всё намного хуже, чем мы думали.

— Это действительно так. Я…

Я останавливаюсь как вкопанная, переворачивая стопку и обнаруживая газету, датированную гораздо более свежим изданием. На мгновение мне кажется, что меня сейчас стошнит.

«В результате наезда погибла выпускница академии Блэкмур».

На фотографии рядом со статьёй очень красивая девушка с тёмными волосами и большими голубыми глазами, ухмыляющаяся в камеру, как будто она знает что-то, чего не знает фотограф. Девушка, которая кажется мне очень знакомой.

Мне требуется всего секунда, чтобы узнать её.

Это девушка с фотографии, которая выпала из бумажника Джексона.

Его бывшая девушка.

И тут я вижу её имя, напечатанное жирным шрифтом под фотографией.

Натали Браунинг.

Мой желудок переворачивается, и я думаю, что меня действительно может стошнить всем кофе, который я выпила за последний час.

— Что не так? — Мия смотрит на меня с беспокойством на лице. — Что ты увидела?

Я протягиваю ей статью.

— Эта девушка. У неё фамилия моего отца.

Мия смотрит на неё, а затем в замешательстве переводит взгляд на меня.

— Подожди, твоя фамилия Сейнт.

— Да.

— Так... твоего отца зовут? Не так?

— Мои родители не были женаты, когда я родилась. Поэтому они могли вписывать в свидетельство о рождении любое имя. Фамилия моей мамы — Сейнт, и они согласились использовать её, потому что это звучало круче, чем Браунинг. — Я смеюсь, но смех выходит сдавленным. — Тогда моя мама была гораздо более непокорной. Когда она была молода и влюблена в моего отца, они были просто бунтарями, живущими в составе банды байкеров, а не настоящими взрослыми, пытающимися растить ребёнка, поддерживать порядок и служить семьям. Она так и не сменила моего имени, даже после того, как они поженились, а меня всегда звали Сейнт. Я тоже всегда была рада, потому что Браунинг — скучное имя.

— Афина Сейнт звучит намного лучше, чем Афина Браунинг, — соглашается Мия. — Но... — она хмурится, её губы кривятся, когда она смотрит на статью. — Это не такое уж редкое имя, Афина. Наверняка есть ещё одна семья Браунингов...

— В Блэкмуре? — Я качаю головой. — И, кроме того, посмотри на неё. — Я тычу пальцем в фотографию. — Мия, она очень похожа на меня.

У меня сжимается грудь, когда я внезапно вспоминаю все те разы, когда Джексон прикасался ко мне, все те разы, когда он целовал меня, его губы касались всего моего тела там, на утёсе, между моих ног на вечеринке. Он прижал меня к своей двери, его лицо было почти отчаянным, когда он смотрел на меня, желая и в то же время отвергая.

Он сказал, что всё дело в городе, но внезапно у меня возникло чувство, что это что-то ещё. Что он хочет меня, потому что я напоминаю ему женщину, которую он когда-то любил, и в то же время не хочет меня по той же причине. Что он чувствует себя виноватым.

Я думала, что она просто порвала с ним. Возможно, уехала. Что они были школьными друзьями, которые расстались, первая любовь, первое разбитое сердце и всё такое.

Но, видимо, всё гораздо хуже.

Она его не бросала. Она погибла.

Я переворачиваю газету обратно к себе, изучая фотографию аварии. Она тёмная и зернистая, но машина почему-то кажется мне знакомой.

— Очевидно, никто так и не узнал, кто её сбил, — говорит Мия. — Это был просто наезд и бегство. Трагедия.

— Просто наезд и бегство? — Я хмурюсь. — Ты действительно думаешь, что это был несчастный случай?

— Разве этого не могло быть?

— Здесь что-то случается случайно? — Я указываю на кучу исследований, которые мы провели сегодня. — Подумай об этом, Мия. Обо всём этом. О жертвах. Элис Плимут. Её родители. Даниэль Сент-Винсент и водитель, который его сбил, и его смерть. А теперь ещё и это — первая девушка Джексона погибла при загадочных обстоятельствах, и никто не знает, кто это сделал.

— Но зачем им было убивать ее?

Я пожимаю плечами.

— Может быть, она знала что-то, чего не должна была знать. Может быть, она должна была стать жертвой, и ей каким-то образом удалось скрыться. Может быть... — Я не могу думать ни о чем другом прямо сейчас. Но внезапно вина и горе, которые я всегда вижу на лице Джексона, приобретают гораздо больший смысл, так же, как и гнев Кейда.

Внезапно, парни становятся для меня намного более понятными. Их травма. Их боль, огорчение и страдание. Это не оправдывает то, что они сделали, но это значит, что это нечто большее, чем просто парни, которым нравится издеваться над девушкой, находящейся в их власти.

— Я забираю это с собой. — Я вырываю статью о смерти Натали, сворачиваю её и засовываю в карман, не обращая внимания на протестующий вопль Мии.

— Что ты собираешься с этим делать? Она удивлённо смотрит на меня.

Я стискиваю зубы, вставая. На сегодня достаточно исследований.

— Я собираюсь поговорить со своей матерью.

АФИНА

Кажется, что почти невозможно дождаться выходных, когда я смогу поехать домой, чтобы повидаться с мамой. Мне не терпится задать ей вопросы о Натали, которые вертятся у меня в голове, практически вибрируя в ней. К моему удивлению, Кейд и Дин оба замечают это и расспрашивают меня о том, почему я такая нервная и рассеянная. Лучшее оправдание, которое я могу придумать, это то, что я нервничаю из-за промежуточных экзаменов, что, полагаю, имеет смысл. С момента моего похищения я старалась уделять как можно больше времени учёбе в университете. Тем не менее, это всё равно похоже на постоянную борьбу, особенно из-за всех этих... отвлекающих факторов, которые есть у меня дома. У меня такое чувство, что я всегда отстаю, и только потому, что Кейд и Дин должны хотя бы что-то делать сами, я могу чувствовать себя спокойно. Кейду особенно важно получать хорошие оценки, поскольку он играет в команде по регби. Но, в конце концов, никого из них не выгонят из университета и вообще ни от чего не отстранят из-за того, кто они такие.

И меня тоже не отстранят, потому что я «принадлежу» им. Но я твёрдо намерена не полагаться на это, и сама получать свои оценки. Это позволяет отвлечься от свёрнутой газетной статьи, которая прожигает дыру в моём рюкзаке, хотя я не могу перестать думать об этом. Каждый вечер мне хочется позвонить маме и выпалить все вопросы, которые у меня в голове, но я заставляю себя подождать. Я знаю, что нам нужно поговорить с глазу на глаз, и я всё равно давненько её не видела. Особенно после того, как меня похитили, я не осмелилась вернуться домой в таком состоянии, хотя отдала бы всё на свете, чтобы моя мама позаботилась обо мне.

Это вызвало бы слишком много вопросов, на которые я не смогла бы ответить.

Вместо этого мне пришлось остаться здесь, под присмотром Кейда и Дина. Что, на удивление, было не самым худшим в мире. И ещё более удивительно то, как они реагировали на моё настроение в последнее время — замечали его, во-первых. Беспокоились обо мне, во-вторых. И в-третьих, нет и намёка на протест, когда я говорю, что хочу поехать домой на выходные и повидаться с мамой.

— Я думаю, это хорошая идея, — говорит Кейд, заставив меня замолчать после того, как я высказала это предложение за ужином. — Ты давно её не видела.

— Это пойдёт тебе на пользу, — соглашается Дин, и я прищуриваюсь.

— Это как-то связано с желанием... о, я не знаю, напомнить мне о причинах, по которым я должна остаться здесь, с вами обоими? Напомнить мне о моей ответственности за безопасность моей матери или что-то в этом роде?

— Разве мы не можем просто позволить тебе провести выходные наедине со своей мамой? — Невинно спрашивает Дин, и я качаю головой.

— Ничто из того, что ты делаешь, не бывает без скрытого мотива, — замечаю я, и Кейд вздыхает, поглядывая на Дина. Джексон заметно отсутствует за обеденным столом, занятый бог знает чем, и я знаю, что мне не стоит беспокоиться о нём. Но то, что я теперь знаю о Натали, раскрывает всё в Джексоне в совершенно новом свете. То же самое касается Кейда, зная историю о его старшем брате. А что касается Дина? Возможно, у него и нет трагической предыстории, но я могу только представить, под каким давлением он находился всю свою жизнь, зная, что его отец ожидал, что он возьмёт власть в свои руки, чего бы это ни стоило. Я знала, что их отцы были безжалостными людьми, но, читая историю того, что они и их предки делали на протяжении десятилетий и столетий, я осознала это так, как раньше не осознавала.

— Мы просто советуем тебе посвятить выходные себе, — просто говорит Кейд. — Не беспокойся об этом. Езжай домой, повидайся со своей матерью. Расслабься. У меня всё равно важная игра, и... Ну, я уверен, что и у Дина что-то намечается.

— Ужин с моим отцом в загородном клубе. — Дин скорчил гримасу.

Будет ли там Уинтер? Я почти хочу спросить, но не делаю этого. На самом деле я не хочу знать ответ или испытывать вспышку ревности, которую испытываю при этой мысли. Я знаю, что Дин не хочет жениться на Уинтер, и я знаю, что он ясно дал ей это понять. Я также знаю, что меня это не должно волновать. Предполагалось, что моя главная цель — убраться к чёртовой матери из этого города, а не строить длительные отношения со своими мучителями.

Но, похоже, именно это я и делаю.

— Желаю хорошо провести время, — ободряюще говорит Дин. — Просто возвращайся к вечеру воскресенья.

Это должна быть тонко завуалированная угроза, острое напоминание о наказании, которое меня ждёт, если я опоздаю, но на самом деле это звучит не так. В его словах нет колкостей, просто напоминание.

— В любом случае, в понедельник у меня занятия. Так что к тому времени я вернусь.

И вот, в пятницу после занятий я возвращаюсь в поместье Блэкмур, чтобы неожиданно навестить маму, а газетная статья всё ещё лежит у меня в рюкзаке. Я больше не доставала её с тех пор, как засунула в библиотеку, больше всего на свете боясь, что если я это сделаю, то не смогу остановиться, пока не получу ответы на свои вопросы.

Выражение лица моей матери, когда я стучу в дверь и она открывает, делает поездку домой стоящей, даже если бы у меня не было другой причины прийти, кроме как просто повидаться с ней. И это почти заставляет меня пожалеть, что мне придётся задавать ей трудные вопросы.

— Афина! — Она бросается ко мне и крепко обнимает. — Я понятия не имела, что ты приедешь. Я бы прибралась…

— Ты тратишь всё своё время на уборку, мама, — твёрдо говорю я ей, обнимая в ответ. — У тебя нет причин делать это из-за меня. Я уверена, что дома всё в порядке.

Когда я была ребёнком, моя мать всегда была сторонницей чистоты в доме, но с тех пор, как она стала работать в поместье, она стала ещё более придирчивой к этому. Я уверена, что какой бы «беспорядок» ни был внутри, на самом деле это вовсе не беспорядок, и это подтверждается, когда я захожу и не вижу ничего, кроме стопки книг у дивана, использованной кофейной чашки и пледа, небрежно перекинутого через подлокотник дивана.

— Я помешала твоему чтению? — Я беру одну из книг, прежде чем она успевает её отобрать, и громко смеюсь, увидев обложку и название в стиле арлекина. — «Дева пирата»? Серьёзно, мам?

— Не смейся надо мной! — Она пытается выхватить её у меня из рук, и я вижу, как она краснеет, уверена, впервые в жизни. — Я же говорила тебе, что у меня не было времени прибраться.

— Ой. Я понимаю. Единственное, что здесь грязное, — это твои книги. — Я кладу её поверх стопки, улыбаясь ей. — Я просто дразню тебя, мам. Я рада, что у тебя есть чем развлечься в свободное время. Хотя, знаешь, я слышала, что настоящие свидания могут быть намного лучше, чем книги...

— Я не собираюсь обсуждать с тобой свою личную жизнь, — многозначительно говорит моя мама, садясь на диван рядом со мной. — Хотя... я не думаю, что когда-нибудь смогу снова ходить на свидания. Твой отец был для меня всем. — Она задумчиво вздыхает, глядя на меня с печальной улыбкой. — Фантазии в книгах — это хорошо, и всё такое. Но я не думаю, что я когда-нибудь снова смогу влюбиться или что-то ещё.

Я долго смотрю на неё в лёгком шоке. Моя мать эмоционально замкнулась после смерти моего отца. Она никогда не говорила о своём горе, или о том, как она пережила его, или о чем-либо, что с этим связано. Я всегда предполагала, что она не ходит на свидания из-за того, что слишком занята, или слишком устала, или из-за затянувшихся проблем с «Сынами дьявола». На самом деле я не задумывалась об этом, как сильно она любила моего отца, что не могла представить, что может быть с кем-то другим.

У меня немного разрывается сердце, когда я думаю о своей маме в таком состоянии. А ещё я чувствую себя ещё хуже из-за того, что пришла поговорить с ней.

— Я так рада, что ты здесь, — радостно говорит она. — Знаешь, теперь, когда ты уехала в университет, мне стало одиноко. Но я не хочу, чтобы ты была там, беспокоясь обо мне. Я хочу, чтобы ты жила своей жизнью и веселилась, а не тратила всё своё время на мысли обо мне, или почти всё время, на самом деле. Я хочу, чтобы у тебя были свои приключения. Но я действительно скучаю по тебе, и это очень приятный сюрприз.

У меня определенно были кое-какие приключения, это точно. Я никогда, ни за что на свете не хочу, чтобы моя мама узнала, что случилось со мной в ту ночь на вечеринке, когда меня похитили. Это разобьёт ей сердце, и мне невыносима мысль о том, что она узнает о тех ужасных событиях, которые произошли, вдали от того места, где она могла бы защитить меня от них, как будто она вообще могла это сделать. Я не могу не задаться вопросом, что бы она подумала обо всём остальном, если бы узнала правду о том, как я оказалась в Блэкмуре, о тайном ритуале, о Дине, Кейде и Джексоне. Интересно, что бы она подумала о том, что я была с тремя мужчинами вместо одного, об их предполагаемой власти надо мной, об их удовольствиях и наказаниях. Очевидно, что я никогда не смогла бы поговорить об этом со своей матерью. Но мне интересно, что бы она подумала о том, что я буду с людьми, которые обладают такой властью в этом городе, или когда-нибудь будут обладать.

Байкеры называют своих женщин «старушками», и в этом есть элемент собственности. Но я никогда не видела и намёка на то, что связывает меня с Дином и Кейдом, как моих родителей. Она уступала ему в общении с другими членами клуба, была покорной и тихой, но дома я никогда не замечала такой динамики. Я полагала, что такими должны быть все супружеские пары, может быть, даже лучше, потому что они явно любили друг друга.

— Давай закажем пиццу, — говорит она, отвлекая меня от моих мыслей. — Это будет здорово. Мы могли бы перекусить и пообщаться, может быть, посмотреть фильм позже? Я хочу услышать всё о твоих занятиях.

— Конечно. — Я чувствую, как у меня перехватывает дыхание. Я хочу, чтобы настроение было таким же, как после того, как я поговорю с ней о статье. Но у меня такое чувство, что этого не произойдёт. После того, как я закончу копаться в прошлом, о котором она, конечно же, никогда не рассказывала, у нас не будет сладкого, уютного вечера матери и дочери.

Но я должна знать — по многим своим собственным причинам.

Тем не менее, именно из-за того, что я знаю, что это испортит настроение, я продолжаю откладывать это. Моя мама заказывает нашу любимую пиццу — половину пепперони, с грибами и маслинами для себя, половину по-гавайски для меня, и мы сидим за маленьким столиком на кухне и едим её прямо из коробки, запивая газировкой из холодильника, пока мама засыпает меня вопросами о занятиях.

— Как дела на уроках? — Она приподнимает бровь. — Хорошие оценки?

Я ненавижу, когда в моих ответах столько пробелов.

— Да, конечно, — уклончиво отвечаю я, откусывая большой кусок от своего ломтика. — У меня есть и пятёрки, и четвёрки. — И это правда. Я просто опускаю, что эти пятёрки и четвёрки немного преувеличены из-за моего положения в кампусе в качестве игрушки для наследников. И что я изо всех сил стараюсь быть достойной этих оценок с тех пор, как чуть не умерла.

— Встретила какого-нибудь хорошего парня?

Я чувствую, что слишком близка к тому, чтобы солгать, когда говорю ей «нет», но я оправдываюсь тем, что Дин, Кейд и даже Джексон не совсем приятные парни. На самом деле, они чертовски далеки от приятных. Несмотря на свидание, которое они мне устроили на ярмарке, и внимательный секс, в глубине души они всё ещё контролируют меня и являются собственниками, и я не думаю, что кто-то назвал бы их милыми в их лучшие дни.

— Ну, в любом случае, сейчас тебе лучше сосредоточиться на учёбе. — Она похлопывает меня по руке. — Я очень горжусь тобой, Афина, за то, что ты извлекла максимум пользы из этой стипендии, хотя я знаю, что этот университет на самом деле не то, чего ты хотела. Я знаю, ты бы предпочла поступить в государственный колледж, может быть, завела бы больше друзей. Но в долгосрочной перспективе это пойдёт тебе на пользу.

— Я знаю. — Я проглатываю кусочек сырной корочки, внезапно чувствуя, что чуть не плачу из-за грёбаной пиццы. Просто так приятно сидеть на маленькой, простой кухне, сверкающей чистотой и пахнущей мамиными лимонными чистящими средствами, а не в огромной столовой, слишком большой даже для нас четверых. Эта пицца вкуснее, чем любая из чёртовых пятизвёздочных кухонь, которые я пробовала в доме Блэкмур. В конце концов, моя мама заказала её, точно зная, что мне нравится, добавляя халапеньо к моему гавайскому гарниру, и вишнёвую колу, а не ванильную из ассортимента, который есть у неё в холодильнике, потому что она меня знает. Здесь я чувствую себя в тепле, безопасности и любимой, и мне вдруг отчаянно не хочется возвращаться. Я хочу остаться здесь, а ещё лучше — забрать маму и уехать куда-нибудь совсем в другое место. Куда-нибудь, где мы сможем найти крошечную квартирку, наполненную лимонными чистящими средствами, любовью и тёплым сырно-томатным запахом пиццы, где мы сможем оберегать друг друга, а моя мама сможет читать свои непристойные любовные романы. Я могу найти работу и попытаться забыть о диком, опасном и тёмном мире, в который парни из Блэкмура с каждым днём затягивают меня всё глубже и глубже, как в яму со смолой, из которой, кажется, не выбраться.

Но это невозможно. Они всегда будут преследовать меня, и они всегда найдут меня. Насколько я знаю, от них никуда не деться, если только я не уговорю их отпустить меня. Я думала, что унизить Дина, взломав игру, и трахнуть Кейда — этого будет достаточно. Вместо этого они просто согласились поделиться, и каким-то образом в процессе мне стало ещё труднее освободиться. Я не знаю, исправит ли это добавление Джексона, но я должна попытаться.

Я больше ничего не знаю. Но я знаю, что некоторые ответы находятся прямо здесь, в этом доме. Ответы, которые есть у моей матери. Я просто не могу заставить себя задать эти вопросы сегодня вечером.

Это слишком хорошо, слишком безопасно, слишком навевает ностальгию. Так что вместо этого я выкидываю статью из головы и с удовольствием валяюсь на диване с пирожными, горячим кофе с пряностями и дрянными фильмами о привидениях, такими старыми, как «Битлджус» и «Крафт», которые нравятся моей маме. Всё, что произошло после смерти моего отца, казалось, ужасно состарило её. Хотя сегодня вечером, она снова кажется моложе, больше похожа на весёлую, моложавую маму, которую я помню по своему детству. Ту, которая никогда не мешала мне быть собой.

Я ложусь спать в комнате, где провела последние годы учёбы в старшей школе, и уже давно сплю лучше, чем когда-либо, на большой кровати с простынями, пахнущими свежим бельём. Мне нужно будет показать статью утром и задать вопросы, ради которых я сюда пришла. Но только на этот вечер я хочу притвориться, что я снова дома просто потому, что хочу быть здесь, и, самое главное потому, что мне не придётся уезжать.

От меня не ускользает ирония того, что я чувствую себя как дома в доме для прислуги в поместье Блэкмур. Это не наш дом, от нашего настоящего дома теперь осталась только пыль, возможно, на его месте построили что-то новое. Но это самое близкое, что у меня есть. И, кроме того, здесь моя мама, и это делает это место более похожим на дом, чем что-либо другое.

АФИНА

Впрочем, и в субботу я не могу заставить себя сказать что-нибудь об этом, потому что мама будит меня запахами полноценного завтрака, доносящимися из коридора — бекон, яйца, блинчики, апельсиновый сок- и объявлением о том, что мы отправляемся за антикварной продукцией в центр Блэкмура. Она выглядит такой взволнованной, что я снова не могу заставить себя испортить ей настроение. Она выглядит более нарядной и энергичной, чем я когда-либо видела за долгое время до моего отъезда: в джинсах и красивом блузке в цветочек, волосы собраны в высокий девичий хвост, макияж закончен. Я не взяла с собой много красивой одежды. Тем не менее, я надела джинсы, на которых было всего несколько дырок, и симпатичную облегающую голубую футболку, а после завтрака ещё и накрасилась, прежде чем отправиться в центр города.

Это было совсем не то, чего я ожидала от выходных. Я представляла себе слезливый разговор, за которым последуют неловкие полтора дня, проведённые дома у моей мамы... или то, что я уеду пораньше, потому что это меня слишком расстроит, и она попросит меня уйти. Это ещё может случиться, но не сейчас. Я в очередной раз не могу испортить ей настроение, не сейчас, когда она так искренне рада моему присутствию.

Так что вместо того, чтобы копаться в трагическом прошлом моей возможной сводной сестры, я оказываюсь с мамой в центре Блэкмура свежим октябрьским днём, прогуливаясь по антикварным магазинам и небольшим конторам, торгующим безделушками, произведениями местного искусства, мылом и прочей ерундой, которую так любят туристы. Моей маме, по общему признанию, тоже это нравится, и она берет немного мыла из козьего молока с ароматом розмарина и горсть травяных бомбочек для ванны.

Мы заходим в маленький книжный магазин, где моя мама демонстративно игнорирует раздел любовных романов, пока я не говорю ей, чтобы она бросила это занятие и просто пошла купить то, что она хочет, а затем обедаем в маленьком бистро с абсурдно дорогой, изысканной французской кухней.

— Мне не на что тратить свою зарплату, — объясняет моя мама, когда я говорю ей, что обед слишком дорогой, и пытаюсь расплатиться своей безлимитной кредитной картой, которую мне дали мальчики, хотя я позволяю ей считать, что она моя собственная, а не безлимитная. Я не знаю, как бы я это объяснила. — У меня есть комната и питание, и мистер Сент-Винсент платит мне довольно хорошо, учитывая, что арендная плата является частью моей зарплаты. Так что многое из этого просто накапливается. По крайней мере, я могу сводить свою дочь куда-нибудь пообедать. Компенсируя все те лишения, которые были у тебя в детстве.

— Я никогда не думала, что мне чего-то не хватает, — твёрдо говорю я ей, и в основном это правда. Став старше, я, конечно, осознала некоторые вещи. Но я никогда не чувствовала себя обделённой, на самом деле. Многие другие ребята в государственной средней школе были в похожих обстоятельствах, и те, кто смотрел на меня свысока, просто не обращая на это внимания. Меня не волновало, что мы были бедными. Во всяком случае, я думаю, что тогда я была счастливее, чем когда-либо за все те годы, что я провела в частных академиях, не заботясь о деньгах, питаясь лучшей едой и спя на простынях пятизвёздочного отеля.

— Я рада, что ты считаешь, что у тебя было хорошее детство, — с тоской говорит моя мама, когда мы уходим, направляясь обратно в дом. — Я всегда беспокоилась, что тебе этого не хватает. Я пыталась. Мне жаль, что теперь у меня есть больше, чем когда-либо, когда мы растили тебя.

— Вы с папой любили меня, и этого было достаточно, — твёрдо говорю я ей. — Вы были лучшими родителями. — За исключением того момента, когда папа настучал на кого-то, и его убили, а наш дом сгорел дотла. О, и ещё о том, что у меня, возможно, есть незаконнорождённая сводная сестра, которую тоже убили. Кстати, нам ещё нужно поговорить об этом…

На обратном пути мы покупаем десерт в пекарне, и с каждым шагом я всё больше и больше склоняюсь к мысли просто похоронить прошлое. В конце концов, я могла бы это сделать. Я могла бы оставить прошлое в прошлом, но я знаю, что это будет терзать меня. И более того, мне нужно знать всё, что я могу, что может помочь положить конец всему этому. Понимание связи между Натали Браунинг и мной, бывшей девушкой Джексона, станет частью этой головоломки. Я просто знаю это.

Остаток вечера мы едим остатки еды и чизкейк из пекарни и смотрим ещё больше жутких фильмов, при свете камина и запахе маминых свечей с яблочным сидром, наполняющих комнату. Я не могу заставить слова слететь с моих губ или заставить свои ноги пойти и достать статью из рюкзака.

Я просто не могу этого сделать. Но на следующее утро я понимаю, что у меня нет выбора. Сегодня вечером я должна вернуться в кампус, и я не могу вернуться, не получив ответов, за которыми пришла сюда. Мне нужно знать. Мия должна знать. Мы должны составить план, и для этого нам нужна вся информация, которую мы можем получить.

Поэтому, когда я сажусь за стол, я раскладываю статью перед собой, чтобы моя мама могла её увидеть, когда тоже сядет за стол со своей тарелкой.

— Я приехала повидаться с тобой, — мягко говорю я ей. — Но и ещё и потому, что нашла это. И у меня есть вопросы.

Она непонимающе смотрит на меня.

— Статья о девушке, которая умерла? Почему я должна что-то знать об этом, Афина?

Её голос спокоен и уравновешен. Я бы почти поверила, что она ничего не знала об этом, если бы не её нарочито отсутствующее выражение лица и то, как она произносит моё имя. В этот момент я понимаю, что на что-то наткнулась, и я не просто придумала всё это в своей голове.

— Мам, — тихо говорю я, мой завтрак остывает рядом со мной. — Я знаю, в этом что-то есть, и я знаю, что у тебя должны быть хоть какие-то ответы. У этой девушки, Натали Браунинг, фамилия папы. И она очень похожа на меня. Ты не можешь сказать, что и то, и другое — совпадения. — Я делаю глубокий вдох. — Я знаю, что она примерно моего возраста, или была моей ровесницей. Поэтому я понимаю, что здесь, должно быть, что-то болезненное. Но мне нужно знать. Пожалуйста, я знаю, тебе не нравится говорить о таких вещах, но, если у меня умерла сводная сестра, разве я не должна знать правду?

Моя мама прикусывает нижнюю губу, откидываясь на спинку стула. На её лице появляется что-то жёсткое, и на мгновение мне кажется, что она на самом деле откажется рассказывать мне что-либо об этом и о Натали. Но затем её лицо слегка морщится, становится мягким и снова выглядит старше своих лет, и она испускает долгий вздох.

— Я действительно надеялась, что ты никогда не узнаешь о ней, — тихо говорит она. — По крайней мере, до тех пор, пока вы обе не станете взрослыми. А потом, конечно, она умерла, и я подумала, что ты, возможно, никогда не узнаешь. Что она, возможно, навсегда останется маленькой грязной тайной твоего отца.

Звучит жестоко так говорить о девушке, которая уже мертва, думаю я про себя, но не произношу этого вслух. По выражению лица моей матери я могу сказать, что в этом есть что-то, что глубоко ранит её, и я не могу винить её за то, что она так себя чувствует, по крайней мере, пока я не узнаю всего.

— Просто расскажи мне, мама. Пожалуйста? Я смогу это вынести.

Она кивает.

— Ладно. Я думаю, ты всегда собиралась как-нибудь это выяснить, в конце концов.

И вот, забыв о нашем завтраке, она начинает говорить.

— Есть причина, по которой мы с твоим отцом не были женаты, когда ты родилась, — медленно произносит моя мать. — Когда мы ещё встречались, когда он впервые был посвящён в «Сынов дьявола», он совершил то, что он назвал ошибкой. Я назвала это тем, чем оно было на самом деле — изменой мне. У него, конечно, были оправдания. Они отправились в сестринское отделение, и парни заставили его переспать с одной из девушек, которые крутились поблизости. Он сказал, что на самом деле не мог сказать «нет», что они бы подумали, что он «слабак», — губы моей матери поджимаются при этом слове, и на её лице появляется выражение боли и отвращения при воспоминании об этом столько лет спустя. Мне стыдно за то, что я вытягиваю из неё это, и я хотела бы, чтобы мне не нужно было знать, чтобы я могла притвориться, что всё это не имеет значения.

—...и поэтому он не мог не переспать с ней. Конечно, мысль о том, чтобы отвести её в какую-нибудь комнату и притвориться, а потом подкупить, чтобы она держала рот на замке, ему в голову не приходила. В любом случае, когда он вернулся, он был так виноват, что признался мне в этом. Мы не совсем расстались, но на какое-то время разошлись. Я остановилась в городском мотеле для длительного проживания, и он умолял меня вернуться домой, снова и снова. Думаю, я всегда знала, что вернусь к нему, но я хотела, чтобы он пресмыкался. И он пресмыкался. Снова и снова, пока, наконец, однажды ночью он не пробрался в мой гостиничный номер, и мы... ну, мы помирились. Несколько раз.

— Фу, мам. — Я свирепо смотрю на неё. — Ты смутилась, когда я увидела твои любовные романы, а теперь рассказываешь мне об этом!

— Это о твоём отце, — говорит она, как будто это как-то облегчает ситуацию. — В любом случае. Пару недель спустя, когда я уже переехала обратно, эта женщина появилась на пороге нашего дома с положительным тестом на беременность. Оказалось, что твой отец обрюхатил её. Тогда я действительно была готова уйти от него, но было уже слишком поздно. Я тоже была беременна.

Дерьмо. Я смотрю на свою мать, потеряв дар речи. Я ожидала чего-то плохого, но не такого драматичного, как это. Мне неприятно слышать такое о моём отце, и в то же время мне внезапно становится очень грустно. У меня была сестра, но я никогда об этом не знала. На самом деле я не была единственным ребёнком в семье.

— Твой отец умолял меня остаться. Он сказал мне, что не будет иметь с ней ничего общего, что я и ты — единственные, кто имеет для него значение. Я, конечно, сказала ему «нет», что он не может игнорировать и другого своего ребёнка. После долгих ссор и слёз я сказала ему, что мы найдём способ всё уладить. Твой отец был в панике из-за меня, из-за того, что у него скоро будет двое детей, из-за того, как за всё это платить. Но, как оказалось, у Кристалл — женщины, которую он обрюхатил, — были другие планы.

— Что ты имеешь в виду? — Моё сердце бешено колотится в груди. Мы ещё даже не добрались до той части, где рассказывается об аварии, а эта история уже кажется безумной. — Что она сделала?

— Она соблазнила одного из богатых парней в городе. Это не заняло много времени, — вздыхает моя мать с раздражённым видом. — Она была великолепна, и от этого всё стало только хуже. Она сошлась с Брайсом Сент-Винсентом, троюродным братом Филипа. Затащила его в постель так быстро, что смогла попытаться выдать свою беременность за его. Она попросила кого-то подделать её документы и всё такое, изменив своё имя на Сара, и придумала себе целое прошлое, в которое он поверил, — крючок и грузило.

Моя мать глубоко вздыхает.

— Кристалл пришла навестить твоего отца ещё раз, чтобы дать ему понять, что она устроила жизнь своей дочери, и что ему здесь не рады. Что если он что-нибудь скажет, если попытается стать частью жизни девушки или раскроет легенду Кристалл, она разрушит его жизнь и нашу. Это разбило сердце твоего отца, потому что, хотя ему было наплевать на Кристалл, он заботился о своём ребёнке. О вас обеих. Но он знал, что она ни в чем не будет нуждаться, ведь родится в семье Сент-Винсентов. Он должен был защитить нас. Поэтому он согласился оставить всё как есть, и Кристалл вернулась к своей притворной жизни.

— И это сработало? — Я недоверчиво смотрю на маму. Чёрт возьми, я знаю, что мужчин, особенно богатых, легко одурачить, но, боже мой...

— Ну, ненадолго. Я не знаю всех подробностей, но примерно в то время, когда вам обеим, девочки, было по десять лет, Кристалл изменила Брайсу. — Моя мать печально смеётся. — Я думаю, что та, что когда-то была леди-байкершей, всегда будет леди-байкершей. Она переспала с одним из парней из «Сынов», и их поймали. Её муж начал копаться в её прошлом, и ему не понравилось то, что он узнал. Он потребовал провести тест на отцовство для Натали.

— Вот дерьмо.

Моя мать даже не утруждает себя выговором за сквернословие.

— Да. Вскоре после этого Кристалл исчезла. Все говорили, что она сбежала, но кто знает. Особенно после того, как... — она колеблется.

— Подожди, — я прикусываю губу, хмурясь. — Итак, если Натали была моего возраста, почему я никогда не видела её в школе? Или не встречалась с ней? Мы бы учились в одном классе...

— Она всегда ходила в Академию Блэкмур. Подготовительную школу, в которую ты в итоге поступила. Даже после того, как ложь Кристалл раскрылась, и она сбежала, её «отец» не смог просто так вышвырнуть её. В конце концов, он растил её с самого рождения. Он изменил её фамилию — семья не позволила ей сохранить его. Но ему удалось удержать её в Блэкмурской академии. Он хотел, насколько мог, уберечь её от «дурного влияния», частью которого, я полагаю, была её мать.

Мне становится холодно, и я обхватываю себя руками, пытаясь придумать, что ещё сказать. Такое чувство, что прямо у меня под носом происходила целая жизнь, которую я даже не видела. Я никогда ничего об этом не знала.

Впервые я вижу трудности, которые испытывали мои мать и отец, и которые не имели никакого отношения к тому, что они были моими родителями. Обиды, ссоры и борьба, которые происходили, пока они растили меня, я никогда не видела. Это заставляет меня увидеть их обоих в совершенно новом свете, но особенно моего отца. И я ненавижу это, потому что я так сильно любила его. Я и сейчас люблю, но я никогда больше не забуду, что он изменял моей матери, что у него была дочь, которую он был готов бросить, чтобы завоевать её любовь, что он отказался от неё — да, чтобы защитить нас, но всё же от ребёнка, к которому он повернулся спиной. Внезапно у человека, от которого пахло табаком и машинным маслом, который рассказывал мне истории на ночь и готовил лучшие в мире бургеры на гриле, появилась сторона, о которой я никогда не подозревала, и это причиняет боль.

Я знаю, что моей матери, должно быть, было гораздо больнее. И тогда, и сейчас, когда я вспоминаю об этом.

— Я не понимаю, как вы не столкнулись друг с другом в Академии Блэкмур. Но, с другой стороны, я думаю, ты не общалась со многими детьми, кроме Мии. И потом...

Я не хотела иметь ничего общего с ребятами из Академии Блэкмур, кроме Мии, конечно, которая как-то неловко ворвалась в мою жизнь в первый же день и просто не уходила. Но сейчас, оглядываясь назад, я смутно припоминаю, что слышала о какой-то девушке, погибшей в автомобильной катастрофе незадолго до окончания школы. Я чувствую острую волну вины, вспоминая, как мало меня это тогда волновало.

Однако в то время я была заперта в адской дыре Кейда и Дина, и, в меньшей степени, Джексона, но в основном Кейда, что превратило мои последние школьные годы в сплошные страдания. Всё, о чём я думала, — это окончить школу и свалить отсюда к чёртовой матери, а не о какой-то девушке, о которой я даже не подозревала, что она имеет ко мне какое-то отношение.

Но теперь я не могу не задаться вопросом, училась ли я когда-нибудь с ней в одном классе, игнорировала ли я её, потому что считала одной из всех остальных сопливых учениц подготовительной школы, и всё время, пока я была там, моя сводная сестра училась со мной в одном классе, возможно, на расстоянии вытянутой руки, а я потеряла возможность познакомиться с ней.

Я никак не могла знать, и никак не могла повлиять, чтобы всё сложилось по-другому. Но при этой мысли я чувствую, как слёзы наворачиваются на глаза, а в груди щемит. Я прожила всю свою жизнь, так и не узнав, что у меня есть сестра, что она всё это время была рядом, и она ушла прежде, чем я об этом узнала.

— Прости, что не рассказала тебе о ней, — мягко говорит мама, как будто читает мои мысли. — Думаю, после смерти твоего отца я могла бы это сделать, особенно учитывая, что ты училась в Блэкмурской академии. Но я была потеряна сразу после того, как твой отец... — она делает глубокий, прерывистый вдох. — Наверное, я не хотела снова ворошить всё это. Но также... я не уверена, что вообще задумывалась об этом. Я ненадолго задумывалась о том, стоило ли ей знать, что её отец, её настоящий отец… умер. Но она даже не догадывалась о его существовании. И сразу после этого мы с тобой оказались в такой опасности, что я поняла: если мы будем копаться в прошлом, то только усугубим наше положение. Семья Сент-Винсент была единственной, кто заботился о нас после того, как Филип приютил нас и дал мне эту работу. Если бы мы подняли старый скандал, в котором были замешаны, и предоставили Натали информацию, которая, несомненно, заставила бы её обратиться к Брайсу с вопросами, и вовлекли бы тебя в это...

Моя мать покачала головой, и я увидела в её глазах слёзы.

— Твой отец отпустил её, чтобы защитить нас обоих, и я не видела причин, почему я должна была это менять, когда её появление в нашей жизни только ухудшило бы ситуацию, — сказала она.

— А потом она умерла. — Я чувствую себя ошеломлённой и измученной. Не знаю, чего именно я ожидала, когда пришла сюда, чтобы найти ответы на вопросы о статье, но точно не этого. Это не из-за того, что я узнала, что мой отец был одновременно тем, кем я всегда его считала, и тем, кем он не был. И не из-за того, что я ходила в школу вместе со своей сестрой и никогда не знала её. У меня были самые разные идеи: что она была плодом давней дружбы, которая приехала, чтобы найти его, и увлеклась тем, что Джексон был на переднем крае, но то, что всё это будет так близко к дому, никогда не входило в их число.

Всё это происходило очень близко. А я никогда ни о чём таком не знала.

— После этого... я не знала, какой смысл рассказывать тебе, — говорит моя мама беспомощно. — Поэтому я просто держала это в секрете. Я думала, что ты, возможно, когда-нибудь узнаешь. Но я... я надеялась, что ты этого не сделаешь. Что это будет похоронено.

— Как и она.

Она печально опускает глаза, а затем снова поднимает их на меня.

— Да, я полагаю, что так, — говорит она.

Последние два дня напомнили мне о моей матери в более счастливые времена, когда я была моложе, и весь её мир вращался вокруг меня. Но теперь всё изменилось. Наступили дни после смерти моего отца, когда тёмные уголки нашего мира вновь открылись и угрожали поглотить нас обоих. Я думаю, что отец не одобрял, что творят «сыны» по приказу Блэкмуров, поэтому и предал их, не желая смириться.

Я уже некоторое время живу в этих тёмных уголках, и можно подумать, что я привыкла к этому.

Но я думаю, что нет.

В груди у меня всё сжимается, глаза горят, когда я думаю о сестре, которую так и не узнала, но которая, как я узнала только сегодня, действительно была у меня. И всё же, следующее, о чём я думаю, — это Джексон.

Должна ли я рассказать ему об этом?

Это открывает новые горизонты в наших отношениях. С самого начала они были непростыми, и с тех пор, как я увидела ту фотографию, у меня возникло неприятное чувство, что я привлекаю его во многом потому, что напоминаю ему девушку, чью фотографию он всё ещё носит в своём бумажнике. Мне кажется, он хочет меня и хочет защитить, потому что я напоминаю ему о ней.

Но теперь я знаю, что я её сестра, а он — нет.

Если я расскажу ему правду о своём родстве с Натали, не будет ли это означать, что у нас больше нет никаких шансов?

— Может быть, это и к лучшему, — говорю я себе. Это может привести к полному разрыву между нами, закрытию дверей перед любой возможностью чего-то большего... или, возможно, чего-то вообще. Джексон, вероятно, больше никогда не захочет прикасаться ко мне, и, честно говоря, так будет лучше для нас обоих.

Но если это действительно так, то почему мысль об этом вызывает такую боль?

АФИНА

Позже тем же вечером я возвращаюсь в дом Блэкмур с покрасневшими глазами и бурей эмоций, бушующих у меня внутри. Я никому ничего не могу сказать. Я это знаю, даже Джексону, пока не решу, что делать. Мне удавалось не плакать, пока я не покинула мамин дом, но всю обратную дорогу слёзы текли по моему лицу, и я прокручивала всю историю в голове снова и снова.

Теперь я на мгновение останавливаюсь на улице, чтобы взять себя в руки, прежде чем войти внутрь. Но когда я открываю дверь, то обнаруживаю Кейда, ожидающего меня.

— О, привет. — Я заставляю себя улыбнуться, но в глубине души чувствую, как у меня замирает сердце. Конечно, он, или Дин, или оба захотят затащить меня в постель. Меня не было все выходные. — Я правда устала, я...

— У нас для тебя сюрприз, — говорит Кейд, глядя на меня с почти застенчивым выражением лица. — Мы действительно не знали, во сколько ты вернёшься, поэтому мы просто немного подождали.

Я смотрю на него, широко раскрыв рот от удивления. Я совсем забыла написать ему или Дину и предупредить о своём возвращении, что в обычной ситуации привело бы к наказанию. Осознание этого, а также то, что они, по-видимому, подготовили для меня какой-то сюрприз, лишает меня дара речи.

Это не первый раз, когда они делают что-то приятное для меня с тех пор, как спасли меня. Но я думала, что, возможно, свидание и последовавший за ним секс были чем-то особенным, способом для них избавиться от чувства вины за произошедшее. Однако теперь они снова делают что-то хорошее. Что-то милое. Что-то, что мог бы сделать парень.

Кейд улыбается, видя моё выражение лица.

— Кстати, не волнуйся, — добавляет он, жестом приглашая меня следовать за ним. — Я не забыл, что ты не написала нам о своём возвращении. Мы действительно очень переживали. Но сегодня вечером у нас запланировано для тебя другое наказание.

О, боже! Моё сердце бешено колотится в груди, когда я думаю, что сюрприз, который меня ждёт, не будет приятным. На самом деле, он может быть ужасным. Я чувствую, как тошнота подступает к горлу. После разговора с мамой я и так была взволнована весь день, а теперь моё беспокойство только усиливается. Я начинаю дрожать от волнения, пока мы идём в кинозал.

Я была здесь всего пару раз, но это было самое удивительное место, которое я когда-либо видела. Экран занимал большую часть стены, и изображение было настолько чётким, что можно было разглядеть отдельные поры — что-то вроде UHD 4K или даже лучше. Я не очень хорошо разбираюсь в телевизорах и игровых системах, но я была впечатлена. Здесь было несколько консолей, а по обеим сторонам от большого экрана располагались «поменьше» — для многопользовательских игр, как я полагаю. Также было множество других контроллеров, технологий и аксессуаров.

На полках можно было найти фильмы и игры, и я всегда боялась прикоснуться к чему-либо здесь, чтобы не испортить что-нибудь.

Но когда я вхожу в этот раз, моё внимание привлекает не только это. Кто-то переставил регулируемые диваны, превратив их в один огромный уютный диван-кровать, на котором могли бы поместиться шесть человек, не говоря уже о троих. Вокруг разбросаны толстые пушистые одеяла и подушки, коробки с конфетами, большое ведро попкорна и стаканчики с газировкой в стиле кино.

— В газировке немного алкоголя, — Ухмыляется Дин, прислонившись к спинке дивана, в пижаме. Пижама! Кейд же одет в свои обычные черные спортивные штаны, которые отвлекают внимание, и обтягивающую белую футболку. На Дине же клетчатая пижама, которая должна была бы выглядеть на каком-нибудь богатом шестидесятилетнем мужчине, но почему-то она смотрится на нём сексуально. Я даже хочу расстегнуть каждую пуговицу на его рубашке и провести языком по его груди, что, конечно, не имеет абсолютно никакого смысла.

— Это и есть тот самый сюрприз? — Выпаливаю я. — Серьёзно? Вечер кино?

— Тебе не нравится? — В голосе Кейда слышится почти беспокойство, и я, шокированная, поворачиваюсь к нему.

— Я просто... не ожидала...

Дин пожимает плечами.

— Видишь? Это и был наш скрытый мотив. Мы хотели, чтобы ты уехала на выходные, чтобы мы могли всё организовать.

Часть меня просто не может в это поверить. Я не могу осознать, что это реально, что они приложили столько усилий, или кто-то приложил столько усилий, всё ради меня. И что они действительно заботятся обо мне и что это не какая-то ловушка.

— Иди переоденься во что-нибудь удобное, — с ухмылкой говорит Кейд. — Я серьёзно, на самом деле удобное. Мы выберем фильм. Сейчас октябрь, так что мы можем посмотреть старые фильмы ужасов или что-то в этом роде.

— Старый страшный фильм, вроде «Кошмара на улице Вязов» или «Хэллоуина», или что-то подобное. — Мы с мамой провели выходные за просмотром «дрянного ужастика», и мне не хочется повторять этот опыт снова. Но у меня также нет желания смотреть на настоящую тёмную кровь прямо сейчас. Что-то с плохой компьютерной графикой и боязнью прыжков, так сказать, больше похоже на то, что нужно.

Когда я возвращаюсь, мне кажется, что я нахожусь в какой-то альтернативной реальности. Дин уже выбрал «Хэллоуин», и я устраиваюсь между ними на диване, уютно устроившись под одеялом. Мы едим попкорн и киношные конфеты и смотрим «такой-плохой-на-самом-деле-хороший» слэшер.

Это слишком приятно. Я забываю обо всех секретах, которые мы с Мией узнали, обо всём, что Кейд и Дин сделали со мной в прошлом, обо всех причинах, по которым я хочу покинуть Блэкмур. Вместо этого я наслаждаюсь их теплом, которое ощущается по обе стороны от меня.

Смех Кейда и глубокий стон Дина вызывают у меня мурашки по коже, даже если это не связано с сексуальными мыслями. Я растворяюсь в аромате дезодоранта Кейда и стойком одеколоне Дина, и мне хочется, чтобы Джексон тоже был здесь, чтобы отпускать свои сухие и саркастические комментарии о качестве фильма, который мы смотрим.

Я хочу, чтобы всё это было по-настоящему. Я хочу, чтобы всё было нормально. Я хочу, чтобы все причины, по которым я не должна этого желать, исчезли. И больше всего, как в ту ночь свидания, я не хочу, чтобы это заканчивалось и мне приходилось возвращаться к реальности.

Мы примерно на середине второго фильма, когда они начинают меня касаться. Рука Дина нежно скользит вверх по моему бедру, а Кейд убирает волосы с моего лица, нежно пробегая пальцами по краю уха и вниз по шее. Это не сексуальное прикосновение, совсем нет, но пока они продолжают нежно гладить мою руку, запястье, бедро и талию, я чувствую, как у меня перехватывает дыхание, а кожа начинает гореть. Я знаю, на что они оба способны, и помню предупреждение Кейда: «Мы не забыли о твоём наказании».

Однако это длится недолго. Я совсем забыла о том, что они собирались меня наказать. Теперь я даже не могу представить, каким оно могло бы быть в такой обстановке. Всё кажется таким уютным и романтичным, совсем не похожим на порку, ремни и трости.

Однако, когда начались титры второго фильма, я заметила, как Дин и Кейд обменялись взглядами. Прежде чем я успела что-либо сказать, Дин схватил меня за руки и развернул на диване так, что я оказалась лежащей спиной у него на коленях. Он скрестил ноги и повернулся лицом к Кейду.

Дин взял меня за руки, медленно проведя ладонями вверх, согнул их и удерживал мои запястья над головой своими длинными пальцами. В этот момент я увидела ухмылку на лице Кейда, когда он посмотрел на Дина.

— Отдай мне её трусики, как только снимешь их с неё, — сказал Дин, и Кейд кивнул, прежде чем откинуть в сторону одеяло, которым я укрылась.

Я осознаю, что он намерен раздеть меня, ещё до того, как его пальцы скользят под резинку моих пижамных штанов и начинают скользить вниз по бёдрам. Я вздрагиваю, понимая, что он заметит мокрое пятно на трусиках, которое уже появилось. Это явный признак того, что его нежные прикосновения уже возбудили меня, и мы ещё не дошли до самого главного. Его взгляд почти сразу же выдаёт осознание этого факта.

Кейд прижался ко мне между бёдер, с ухмылкой касаясь влажного места на моей киске.

— Нам уже хорошо и горячо, не так ли? — Произнёс он, и его слова прозвучали как у прежнего Кейда, но на этот раз в них не было ни тени насмешки или жестокости. Только удовольствие от того, как легко я становлюсь влажной для них, и от смущённого румянца на моих щеках, когда он с силой прижимает палец к моей всё ещё прикрытой киске. Я не могу удержаться и слегка извиваюсь, чувствуя, как по моей коже пробегает волна наслаждения.

Дин наклоняется, чтобы обхватить мою грудь другой рукой, и медленно задирает мою майку, пока Кейд снимает с меня трусики, открывая мою кожу прохладному воздуху комнаты. Мои соски становятся ещё твёрже, и Дин, посмеиваясь, сжимает один из них кончиками пальцев, заставляя меня задыхаться и извиваться от его прикосновений.

Я ощущаю, как моё лицо заливается краской, когда Кейд наклоняется надо мной и протягивает Дину мои трусики. К своему ужасу, я чувствую, как Дин начинает связывать меня ими, обматывая мои запястья.

Затем он отстраняется от меня и встаёт с озорным блеском в глазах. Его эрекция отчётливо проявляется сквозь клетчатые брюки, и он начинает медленно расстёгивать рубашку, одну пуговицу за другой, как я и представляла.

— Мы собираемся наказать тебя сейчас, Афина, потому что ты заставила нас волноваться. Но не переживай. Тебе это, должно понравиться, — говорит он.

И вот Кейд раздвигает мои ноги, а я смотрю на него сверху вниз, мои руки связаны эластичными стрингами над головой. Он прижимается губами к моей киске, и я чувствую его тёплое дыхание на своём самом сокровенном месте. В начале это не было медленным и нежным. Оно было горячим и неожиданным. Его язык прижался к моему клитору, вбирая в себя возбуждение, которое уже наполняло мои набухшие складки. Я начала задыхаться, и мои бедра раздвинулись сами собой.

Затем Кейд погрузил мой клитор в свой рот, одновременно введя два толстых пальца в мою киску. Он надавливал на них, прижимаясь к моей точке G, сосал и проводил языком по моему клитору, словно стремясь побить мировой рекорд по тому, как быстро он может довести меня до оргазма.

И вот, когда я почувствовала, как маленькие мышцы моих бёдер начинают дрожать, а тело напрягается в предвкушении кульминации, он отстранился. Его губы блестели от моих соков, и он откинулся назад с довольной улыбкой на лице.

Ой. Теперь я понимаю, в чём заключается наказание.

Они будут мучить меня до тех пор, пока я не начну умолять их позволить мне кончить, пока я буду связана своими собственными трусиками. И я уже чувствую, как сильно хочу этого, просто от мысли об этом. Я одновременно взбешена и возбуждена больше, чем когда-либо в жизни.

Кейд снимает рубашку, а затем запускает руку в спортивные штаны и стягивает их вниз, чтобы освободить свою твёрдую, толстую и увесистую эрекцию. Она кажется огромной даже в его руке, и когда он откидывается назад, лениво поглаживая её от основания до кончика, а другой рукой обхватывает и перекатывает свои яйца, Дин опускается на диван рядом с ним, повторяя его движения.

— Раздвинь свои ножки пошире, малышка Сейнт, — говорит Кейд, облизывая губы, и меня пронзает волна возбуждения, когда я осознаю, что он всё ещё ощущает мой вкус на них. — Я хочу видеть твою влажную, розовую маленькую киску, пока буду играть с собой, пока ты немного не остынешь.

— Я думаю, сейчас она стала более красной, — непринуждённо говорит Дин, нежно поглаживая большим пальцем головку своего члена, распределяя скопившуюся там сперму по пульсирующей жилке на нижней стороне. Внезапно я чувствую непреодолимое желание почувствовать их в себе, больше, чем что-либо в моей жизни. Моя киска сжимается от страсти, а клитор пульсирует от желания вновь ощутить губы и язык Кейда на себе. — Она такая чертовски возбуждённая, просто посмотри на неё. Такая возбуждённая малышка, — шепчет Дин.

Я издаю стон, запрокидывая голову. Они выглядят невероятно сексуально, когда сидят рядом: Дин — элегантный и стройный, его мускулы напрягаются, когда он медленно поглаживает себя. Кейд же более крупный и грубый, его рука сжимает член, а взгляд жадно устремляется на мою киску. Я так сильно желаю, чтобы они овладели мной, и в этот момент я почти уверена, что, что бы ни произошло дальше, они будут любить меня всю жизнь. Никто другой никогда не сможет сравниться с теми чувствами, которые вызывают у меня «три наследника Блэкмура». Это просто невозможно.

— Думаю, теперь моя очередь попробовать, — говорит Дин, отпуская свой член и придвигаясь ближе ко мне на диване. Я замечаю, как Кейд всё ещё лениво ласкает себя, но затем Дин закрывает мне обзор, наклоняясь надо мной, чтобы провести языком по моему ноющему клитору.

Я ощущаю, как по телу пробегает дрожь, и сжимаю руки в кулаки, выгибая спину. Он медленно ласкает меня языком, нежно обводя контуры, пока я не становлюсь настолько влажной, что чувствую, как пропитываю диван под собой. Моя киска ритмично сжимается, желая ощутить его внутри.

Он полная противоположность Кейду, который всегда ласкал меня грубо и настойчиво. Этот же человек действует медленно и нежно, его язык обводит мой клитор и ласкает складки, пока я не начинаю думать, что вот-вот потеряю рассудок от удовольствия.

Он медленно подводит меня к краю, дразня, облизывая и играя, пока мне не хочется умолять его о большем, о более сильных ощущениях, но я стискиваю зубы. Я знаю, что могу играть в эту игру так же хорошо, как и в любую другую, и часть меня пока не хочет сдаваться. Я хочу достичь кульминации, но также хочу, чтобы это бесконечное, восхитительное поддразнивание продолжалось как можно дольше. Может быть, не вечно, но хотя бы ещё какое-то время.

Я ощущаю его стоны, касающиеся моей кожи, его язык, ласкающий меня. С каждым движением его языка по моему клитору, я чувствую, как нарастает оргазм, моя спина выгибается, бедра напрягаются, и я вот-вот кончу.

Но, как я и ожидала, он останавливается.

Они продолжают чередовать свои действия, и я теряю счёт времени. Кейд зарывается лицом между моих бёдер, облизывая меня с силой и скоростью, покусывая и посасывая мои складочки, втягивая мой клитор в рот, пока я не буду готова закричать от взрывного оргазма. Затем они будут дразнить свои члены, а я буду смотреть на них, тяжело дыша и дрожа, пока не успокоюсь настолько, что Дин, в свою очередь, сможет нежно лизать мой клитор, пока я не почувствую, что вот-вот лопну по швам.

И тогда они вновь начинают воспламенять огонь.

Я уже потеряла счёт тому, сколько раз они делали это, когда оба одновременно склонились ко мне. Кейд наклонился и начал облизывать мои складки, дразня вход кончиками пальцев, а Дин внезапно тоже наклонился и обвёл языком мой клитор.

Отчаянный, беспомощный стон вырвался из моих губ, мои бёдра прижались к ним, я извивалась и кричала, нуждаясь в оргазме больше, чем когда-либо в своей жизни. Даже одного из них было почти слишком много, но теперь они оба, два языка, их пальцы, дразнили, облизывали, посасывали и играли со мной, сводя меня с ума от желания кончить.

Дин посасывал мой клитор, твёрдый кончик его языка двигал и скользил по обнажённому, пульсирующему комочку нервов, а Кейд проводил языком по моим складочкам, его пальцы проникали внутрь меня, поглаживая, в то время как рука Дина скользила под мою попку, сжимая и возбуждая меня. Интересно, собирается ли он в следующий раз прикоснуться ко мне там?

Я не могу остановиться. Я чувствую, что вот-вот кончу, и знаю, что должна молчать, надеясь, что это произойдёт незаметно, прежде чем они успеют остановить меня. Но я всё равно слышу свой крик, наполняющий комнату удовольствием.

— Я собираюсь кончить, о… Боже, я собираюсь, я...

Они оба отшатнулись, словно обожглись, и внезапно Дин протянул руку и ущипнул меня за клитор. От резкой боли я снова испытала оргазм и вскрикнула.

— Попроси об этом, малышка, — говорит он с довольной улыбкой на лице. — Попроси нас позволить тебе кончить, и, возможно, мы так и сделаем. Или, может быть, если мы не будем уверены, что ты усвоила урок, мы просто понаблюдаем, как ты извиваешься, пока мы будем дрочить на тебя, и оставим тебя в таком виде.

Что-то в этом конкретном образе заставляет меня снова застонать, заставляя тяжело дышать и извиваться именно так, как он предлагал, когда я смотрю на них обоих. Я испытываю смешанные чувства: одновременно и ненавижу, и люблю. Мне не нравится, что они заставляют меня чувствовать себя неловко, просить их и нуждаться в них. Они могут довести меня до такого состояния, что я готова почти на всё ради удовольствия, которое они обещают.

Однако я обожаю это удовольствие. Мне нравится, как боль разливается по моему телу, как дрожь охватывает меня, когда я вижу их возбуждение. Это заставляет меня желать их ещё сильнее. Мысль о том, что они оставляют меня неудовлетворённой, покрывая меня своей спермой, заводит меня по какой-то причине, которую я даже не могу объяснить.

В то же время я чувствую, что вот-вот начну умолять, потому что знаю, что не смогу вынести, если они оставят меня в таком состоянии.

— Нет? — Ухмыляется Кейд. — Ты не собираешься умолять? — Он пожимает плечами, и его рука снова начинает двигаться вниз по его внушительному члену. Головка члена такая красная, набухшая, и с неё капает его сперма, что я понимаю, что он, должно быть, тоже близок к концу. — Ну, тогда, я думаю, пришло время использовать её как наше полотенце для спермы, Дин.

Они оба делают шаг ко мне, их твёрдые члены возвышаются над моим обнажённым распростёртым телом. Они прижимаются друг к другу и начинают поглаживать, и я уже достаточно хорошо их знаю, чтобы понимать признаки их возбуждения. Я знаю, что в любой момент они могут закончить, и я останусь в таком состоянии — разгорячённая, ноющая, мокрая и забрызганная спермой, без всякой надежды в глазах. И если я попытаюсь уйти от них, они это заметят.

— Мы собираемся оставить тебя связанной, вот так, — говорит Дин, поглаживая меня, как будто точно знает, о чем я думаю. — Так что у тебя нет ни малейшего шанса удовлетворить эту сладкую, влажную киску самостоятельно. Кто знает, может быть, утром мы снова придём, чтобы попробовать, и заставим тебя пойти на урок насквозь мокрой.

— Пожалуйста! — Я слышу, как выдыхаю это, прежде чем успеваю остановиться, всё моё тело напрягается и дрожит от желания кончить. — Пожалуйста, заставьте меня кончить, пожалуйста, пожалуйста, мне так чертовски сильно нужно кончить, пожалуйста...

— Хмм. — Рука Дина немного замедляется на его члене, и он бросает взгляд на Кейда. — Этого достаточно?

— Нет, я думаю, ты можешь просить и лучше, — усмехается Кейд. — Я знаю, что ты можешь.

— Пожалуйста, трахните меня, как хотите. Вы можете делать всё, что пожелаете. Мне просто необходимо кончить. Не оставляйте меня в таком состоянии на всю ночь... — я извиваюсь, когда капля спермы Дина падает мне на грудь и стекает к соску. Я знаю, что он вот-вот достигнет кульминации. — Пожалуйста, можете кончить на меня, когда закончите, просто, пожалуйста...

— Ладно, малышка Сейнт, не стоит так волноваться, — ухмыляется Кейд. — Мы позаботимся о тебе.

— Столько раз, сколько сможешь выдержать, — добавляет Дин, опускается на колени, а Кейд возвращается на диван.

Когда их губы касаются меня, я чуть не кричу от наслаждения. Каждый нерв в моём теле кажется напряжённым и обнажённым, а удовольствие, когда я так близко к краю, почти неописуемо. Кейд погружает свои пальцы в меня, медленно погружая их в мою сжимающуюся киску, как будто это его член. Дин проводит языком по моему клитору, и их языки двигаются по мне в приступе тёплого, влажного, мягкого блаженства, которое удерживает меня на краю в течение нескольких секунд, прежде чем я падаю.

Я слышу, как кричу от оргазма, и чувствую, как моё тело выгибается дугой, напрягается, наталкиваясь на их пальцы и языки, и мне кажется, что это длится вечно. Я ворочаюсь взад-вперёд на диване, и все эти накопившиеся ощущения захлёстывают меня. Даже когда они начинают отступать, они не прекращаются.

Я чувствую, как пальцы Дина переплетаются с пальцами Кейда, проникая в меня одновременно, пока они оба ласкают меня. Меня накрывает новый оргазм, а затем ещё один, когда Дин вводит палец мне в задний проход, наполняя меня, пока я кончаю снова и снова. Довольно скоро это становится просто волной удовольствия, прокатывающейся по моей коже, пока я не чувствую, что вот-вот потеряю сознание. Мой клитор возбуждён и чувствителен, и я знаю, что они будут продолжать, пока не устанут.

Я знаю, что это вторая часть моего наказания. Я хотела кончить, и они, чёрт возьми, заставят меня кончить. И они будут делать это до тех пор, пока мои глаза не начнут стекленеть, а тело не начнёт дрожать.

Когда они отстраняются, как и всегда, Кейд становится на колени между моих ног и начинает быстро дрочить, его член набухает и становится толстым. Даже сейчас я хочу, чтобы он был внутри меня, и поворачиваю голову, когда Дин прижимается к моим губам, вставляя свой член мне в рот.

Я усердно сосу его, чувствуя, как он запускает руку в мои волосы, наслаждаясь его бормотанием о том, какой я хороший питомец. Я лихорадочно облизываю и сосу его длинный член, который, хоть и не такой толстый, как у Кейда, всё равно чертовски приятен. Я чувствую, что парю.

— Черт, я сейчас кончу, — стонет Кейд. — Я кончу на эту горячую... маленькую... киску...

Он издаёт звук, похожий на рычание, когда его бёдра подаются вперёд, и головка его члена прижимается к моему клитору. Его горячая сперма брызгает на чувствительную плоть, заставляя меня вскрикнуть. В этот момент Дин отрывается от моего рта, лихорадочно растирая себя, когда тоже начинает кончать, и первая горячая струя покрывает мои губы.

— Высунь свой язычок, да, моя хорошая... — стонет он, сжимая свой член. Я послушно высовываю свой язычок, и следующая струя спермы покрывает его, наполняя мой рот своим вкусом. В это время я чувствую, как Кейд увлажняет мою киску, его член трётся о мой клитор, пока я не ощущаю капли спермы. Небольшой оргазм прокатывается по мне, моё тело слишком перегружено, чтобы снова кончить по-настоящему.

Дин наполняет мой рот своей спермой, проталкивая головку члена обратно внутрь, пока не закончатся последние капли. Я провожу по нему языком, слизывая всю сперму, пока он, наконец, не отстраняется, задыхаясь.

— Боже мой, Афина, — он смотрит на меня сверху вниз, натягивая пижамные штаны. А затем, к моему удивлению, делает то, чего никогда раньше не делал.

Хотя он только что кончил мне в рот, и я всё ещё ощущаю его вкус на своём языке, он хватает меня за волосы и наклоняется, чтобы поцеловать. В этот момент я чувствую, как Кейд входит в меня своим всё ещё твёрдым, пульсирующим членом, и последняя волна оргазма проходит через него.

Моё тело выгибается дугой, а Кейд проникает в меня. В это же время Дин нежно целует меня, и его язык проникает в мой рот, вызывая новый прилив наслаждения. Я ловлю себя на том, что отвечаю на поцелуй Дина, моя рука тянется вверх, чтобы провести по его волосам, пока я выгибаюсь навстречу члену Кейда. Мои бёдра медленно двигаются, ощущая его внутри.

— Чёрт, я хочу кончить снова, — стонет Кейд. — Я не могу удержаться, эта киска чертовски хороша. Блядь, ты такая тугая, малышка Сейнт... — он хватает меня за бёдра, пока Дин продолжает целовать меня. И вот, я чувствую, как он начинает трахать меня всерьёз, жёстко входя в меня, словно он не кончил всего несколько секунд назад, а его сперма уже не покрывала мою кожу. Ощущение его твёрдого и плотного члена внутри заставляет моё тело снова напрячься, и я издаю стон, когда Дин наклоняется, не обращая внимания на то, что я липкая от спермы Кейда, и начинает нежно теребить мой клитор.

— О боже, я чувствую... — простонала я прямо в рот Дину, моё тело изгибалось, прижимаясь к члену Кейда, и я ощущала приближение нового оргазма. Мурашки пробегали по моей коже, когда он входил в меня с силой, его пальцы почти болезненно впивались в мои бёдра. Когда моя киска сильно сжалась вокруг него в очередном оргазме, я почувствовала, как его член набухает и пульсирует, и услышала его удовлетворённый рёв, когда он наполнил меня своей спермой.

— Теперь моя очередь, — произнёс Дин грубым голосом, и Кейд едва успел выскользнуть из меня, как Дин занял его место. Теперь его член входил в меня немного легче, моя киска была всё ещё влажной от моего собственного возбуждения и наполнена освобождением Кейда. Он схватил меня за ноги, закинул их себе на плечи и отвёл назад, а Кейд опустился на колени рядом с моим лицом, сжимая в кулаке свой наполовину твёрдый член.

— Вылижи меня, пока он будет тебя трахать, малышка, — рычит он. Я подчиняюсь без колебаний, нежно проводя по нему языком, в то время как Дин входит в меня и выходит из меня долгими, медленными движениями, которые заставляют меня тяжело дышать и постанывать. По моей коже пробегает дрожь удовольствия, когда он со стоном проникает глубоко внутрь.

— Я собираюсь кончить, — задыхается Дин. — Я собираюсь наполнять эту киску, пока она не переполнится, чёрт возьми, я собираюсь кончить блядь...

Я чувствую, как он напрягается, ощущаю прилив жара, когда он снова входит в меня, его сперма смешивается со спермой Кейда, наполняя меня. В этот момент Кейд отступает, надевает спортивные штаны и наблюдает, как Дин трахает меня, его голова запрокидывается от удовольствия, а он сжимает мои икры.

Кейд и Дин падают обратно на диван, и я понимаю, что они не спешат меня развязывать. Я осознаю, что им нравится наблюдать за мной в таком виде, наслаждаясь зрелищем моей раскрасневшейся, хорошо удовлетворённой киски, моей пылающей кожи, вздымающейся груди, а также их спермой, окрасившей моё лицо и грудь.

— Ты выглядишь чертовски сексуально, — говорит Кейд, качая головой, словно не в силах поверить в то, что видит. — Она действительно хороша, не так ли?

Дин улыбается.

— Да, я думаю, она идеально нам подходит.

Мне следовало бы обидеться на то, что они говорят обо мне, будто меня здесь нет, но я не могу заставить себя обратить на это внимание. Я словно теряюсь в тумане удовольствия, и проходит несколько мгновений, прежде чем я наконец поднимаю голову и смотрю на них обоих с прищуренными глазами.

— Эм, ребята, могу я теперь принять душ?

ДЖЕКСОН

Я, блядь, жду не дождусь, когда съеду из этого дома. В последнее время, когда я прихожу домой, мне кажется, что я, блядь, не могу пройти мимо, чтобы не услышать, как Афина кричит от удовольствия, потому что Кейд и/или Дин что-то с ней делают. Я рад, что её больше не принуждают. Тем не менее, всё, что это делает, — это оставляет меня в постоянном замешательстве от разочарования, гнева и возбуждения, которые медленно приближают меня к грани того, что кажется безумием.

В последнее время я стал чаще драться, просто чтобы избавиться от всего этого, если не от чего-то другого. Я не хочу трахаться ни с кем, кроме Афины, чёрт, я даже не уверен, что смог бы сделать это с кем-то ещё, но я знаю, что это не вариант. Так что подпольная тусовка и насилие, это, по сути, мой единственный выбор, это и дальние поездки на мотоцикле, просто чтобы я мог убраться отсюда к чёртовой матери.

К счастью, когда я возвращаюсь, в доме в основном тихо. Я слышу, как где-то в доме работает душ, но я просто иду в свою комнату и принимаю душ, чтобы смыть пот и пятна крови после драки. Я надеюсь, что достаточно вымотался, чтобы нормально выспаться сегодня ночью, но я знаю, что это маловероятно. Мне кажется, что я не высыпался по ночам уже несколько месяцев или, во всяком случае, с тех пор, как здесь появилась Афина.

И сегодняшняя ночь не стала исключением. Я, наконец, засыпаю, но, как и в любую другую ночь в последнее время, мне снится Натали — те же кровавые, душераздирающие сны, от которых я, кажется, не могу избавиться. Больше всего на свете я хочу проснуться, но не делаю этого, пока не слышу звук, похожий на открывающуюся дверь, и что-то похожее на шаги, от чего я просыпаюсь.

В темноте ко мне приближается женская фигура, и я не уверен, сплю я всё ещё или нет.

— Натали? — Сонно шепчу я и вижу, как фигура отшатывается, но продолжает приближаться ко мне.

На мгновение мне хочется вскочить с кровати и спрятаться, как маленькому ребёнку, потому что я в ужасе от того, что, когда я увижу лицо этой фигуры, это будет Натали, такой, какой я видел её в последний раз, как и каждый раз, когда я видел её лицо в своих снах в последнее время.

Но когда слабый свет из окна и мои глаза привыкают к темноте, я вижу, кто это, и понимаю, что это вовсе не Натали.

Это Афина.

Они так похожи, что было бы легко ошибиться, особенно в темноте. Но когда она начинает забираться в постель, я понимаю, что это Афина, и чувствую волну вины, как из-за того, что вообще не понял, кто это, так и из-за того, что отчасти я разочарован. Это то же чувство вины, которое я испытывал всё это время, потому что не знаю, насколько сильно я хочу Афину для себя, а насколько сильно я хочу её, потому что она напоминает мне девушку, которую я когда-то любил.

— Нет, — с трудом выдавливаю я. — Что ты делаешь? Какого черта ты здесь делаешь, Афина?

Что-то обиженное промелькнуло на её лице, как будто я задел её чувства.

— Ты кричал, — тихо говорит она. — Я слышала тебя из коридора. Я пришла посмотреть, что случилось, это напугало меня. Тебе, должно быть, приснился кошмар.

— Или тебе это приснилось, — огрызаюсь я, и чувствую прилив смущения от того, что Дин или Кейд могли услышать, что я разбудил кого-то ещё из-за своих кошмаров о Натали. — Возвращайся в постель, Афина.

Но она всё равно забирается на кровать, и я протягиваю руку, прежде чем она успевает приблизиться ко мне.

— Ты что, блядь не слышишь? Я сказал, отвали. Ты мне здесь не нужна. — Слова звучат жёстче, чем я хотел, но я всё ещё едва проснулся, мою кожу все ещё покалывает после сна, в груди тяжёлая боль. И вот теперь Афина здесь, и это пробуждает во мне самые разные чувства, желания и эмоции, с которыми я сейчас не в состоянии справиться. Не знаю, смог бы я остановиться, если бы…

Её рука тянется ко мне из темноты, касается моей, её пальцы скользят по моим, вверх по руке, и дрожь желания, тёмного и ядовитого, проходит сквозь меня и направляется прямо к моему члену.

— Ты уверен? — Шепчет она. — Я могу остаться, Джексон, если ты не хочешь оставаться один. Я никому не скажу, но если тебе кто-то нужен...

Я поворачиваюсь к ней так стремительно, что почти не осознаю, что делаю, хватаю её за плечи и прижимаю к кровати, прижимаясь к ней всем телом, моя грудь вздымается, когда я смотрю на неё в темноте.

— Кто просил тебя приходить сюда, Афина? Кто тебя просил обращать на это внимание? — Мой голос сочится гневом, ненавистью, и я не знаю, на кого я злюсь: на себя, или на Кейда, или на Дина, или на неё, или на Натали, или, может быть, на наших отцов, как бы банально это ни звучало. Но я чертовски зол на кого-то, а может быть, и на всех сразу. Внезапно я чувствую, как по моим мышцам пробегает напряжение, как перед боем. Мой член стал твёрдым, как камень, и пульсирует в боксерах, упираясь в ширинку в попытке вырваться, пока я прижимаю Афину к себе. Она не хрупкая, я знаю это по нашим занятиям в спортзале. Она совсем не хрупкая. Однако в этот момент, когда я сжимаю её запястья, а её тело сжимается под моим весом, она ощущается хрупкой. Она такая мягкая и податливая, и прошло так чертовски много времени с тех пор, как я был внутри кого-либо, но я хочу её больше, чем кого-либо за последние годы.

— Мне никто не нужен, Афина, — шиплю я. — Я никогда не нуждался. Я прекрасно справляюсь сам. — Я чувствую, как она вздрагивает от рычания в моём голосе. Внезапно я подаюсь вперёд, давая ей почувствовать, какой я твёрдый, горячая головка моего члена прижимается к её длинной футболке, под которой, вероятно, надеты тонкие трусики. Я чувствую, как пульсирую при одной мысли об этом, и внезапно я хочу её так сильно, что мне становится трудно дышать.

Она напрягается, когда я прижимаюсь к ней, и я чувствую, как волна желания проходит по её телу.

— Я думаю, ты пришла сюда, потому что тебе что-то нужно, — мрачно поддразниваю я её. — Я думаю, ты пришла сюда в надежде что-то получить от меня. — Моя рука скользит вверх по её бедру, задирая футболку, и я ощущаю мягкий хлопок её трусиков на гладкой поверхности бедра. — Чего ты хочешь, Афина?

— Я просто хотела узнать, всё ли с тобой в порядке, — настаивает она. — У тебя был такой голос, как будто тебе было больно.

Как всегда. Каждый день. Каждую минуту. Но я разрываюсь на части с тех пор, как ты здесь, и всё стало только хуже.

— Ты лжёшь. — Я сжимаю её трусики в пальцах, сворачивая их. — Если я прикоснусь к тебе, ты будешь влажной для меня?

Афина качает головой.

— Я здесь не для этого...

Я сжимаю тонкую ткань в кулак, а затем так резко отдёргиваю руку, что она рвётся. Афина визжит, когда я срываю их с неё, стягивая материал вниз по бёдрам, когда я отпускаю их и протягиваю руку ей между бёдер.

И, как я и предполагал, когда кончики моих пальцев скользят между её мягкими, набухшими складками, она, чёрт возьми, истекает соком.

— Лживая девочка, — усмехаюсь я, с силой погружая в неё пальцы. — Это то, чего ты хотела. Ты хотела, чтобы я... что? Трогал тебя пальцами? Вылизывал тебя? Трахал?

— Я не лгу, — настаивает Афина, но, когда я провожу пальцами внутри и снаружи, я чувствую, как она извивается. Её бёдра выгибаются в такт движениям моей руки, и я чувствую, как её возбуждение струится по моим пальцам, а её киска сжимается с каждым толчком.

Она так чертовски хороша на ощупь, горячая и тугая даже под моими пальцами, и я могу только представить, что бы я почувствовал, если бы мой член наконец вошёл в неё. Она такая нежная, такая нуждающаяся, и жар её киски, сжатой вокруг моих пальцев, возбуждает меня до чёртиков и переполняет желанием, в то время как её лживый ротик злит меня ещё больше.

— Значит, если я вылижу эту киску, ты не кончишь? — Я свирепо смотрю на неё сверху вниз. — Тебе это не понравится? Тебе, черт возьми, нравилось каждый раз, когда я тебя лизал. Маленькая шлюшка. — Я снова погружаю в неё пальцы, и Афина издаёт пронзительный мяукающий звук, прикусывая нижнюю губу.

— Джексон, пожалуйста, я просто…

— Ты что? Ты действительно думала, что нужна мне? — Я вытаскиваю из неё пальцы, подношу их к губам и слизываю с них влагу. Она такая чертовски сладкая на вкус, такая вкусная, что мой член болит от того, какой я твёрдый, и я так сильно хочу трахнуть её.

Но я не могу. Я просто, чёрт возьми, не могу.

Но могу сделать кое-что ещё.

Я опускаю руку, задирая футболку у неё на бёдрах, и, возможно, она говорила правду о том, зачем пришла сюда, но она меня не останавливает. Она не останавливает меня, когда я раздвигаю её бедра и проскальзываю между ними, раздвигая её пальцами. Она мягкая и набухшая, и я слышу, как она шипит, когда я касаюсь её пальцами, как будто она в синяках.

Меня охватывает приступ ревности.

— Что, Кейд и Дин уже трахнули тебя сегодня вечером? Ты уже кончила? У тебя на киске синяки, потому что они оба трахали тебя так сильно, что было больно?

Афина кивает, и даже в темноте, я вижу, как вспыхивают её щёки.

— Да, — шепчет она. — видишь? Я говорю правду.

Я стискиваю зубы, чувствуя, как меня переполняет горячий собственнический гнев. Я знаю, что у них есть все права на неё, но мысль о том, что они будут трахать её, заставляя кончить, в то время как я не прикасался к ней с вечеринки и мне даже не разрешили довести её до оргазма в прошлый раз, заставляет меня чувствовать, что я почти разрываюсь от ярости. Я сжимаю бёдра Афины, пока она не начинает хныкать, раздвигаю их шире, вдыхая её запах и страстно желая снова попробовать её на вкус.

— Я заставлю тебя кончить ещё сильнее, — шиплю я, обдавая её киску своим горячим дыханием, пока она не извивается, выгибая бедра навстречу моему рту. — Я заставлю тебя кричать, Афина.

Я знаю, что это опасно, что это ведёт по пути, который ни к чему хорошему не приведёт. Но я так чертовски сильно хочу её. Я не могу остановиться, не могу заставить себя не высунуть язык и не попробовать её на вкус, почувствовать, как она подёргивается под моим языком, как её киска трепещет под моими пальцами, как её тело выгибается навстречу моему, когда я начинаю лизать её. Она такая чертовски сладкая на вкус, и мне нравится всё, что касается того, как я опускаюсь на неё: её реакции и тихие, хриплые стоны, и то, как её руки зарываются в мои волосы, а пальцы скользят по выбритым вискам. Я никогда не набрасывался на неё вот так, наедине в своей комнате, без наказаний или кого-либо ещё. Здесь только она и я в темноте, и единственное, что было похоже на это, это когда мы были на утёсе. Тогда я боялся, что вспомню о Натали, и в конце концов вспомнил, выкрикивая её имя, когда кончил Афине в рот. С тех пор я был в ужасе от того, что больше не смогу прикасаться к Афине наедине, не думая о ней. И все же сейчас я думаю только об Афине, о том, как она хороша на вкус и на ощупь, как сильно я хочу заставить её кончить.

Теперь она задыхается, её пальцы теребят мои длинные волосы, и я лижу её быстрее, трахаю её пальцами так, как хотел бы, чтобы мог делать это своим членом, посасываю её клитор, покусываю его, ласкаю её языком, и я чувствую, как мои собственные бедра прижимаются к кровати мой член набух, отяжелел и выпирает из боксеров, и я хочу трахнуть её больше, чем дышать, больше, чем…

— Джексон! — Афина выкрикивает моё имя, когда кончает, и на какую-то долю секунды мне кажется, что я тоже сейчас кончу, прямо на простыни, потому что, чёрт возьми, она покрывает мой рот, её соки на моих губах, языке и подбородке, её киска сжимается вокруг моих пальцев, её бедра трутся о моё лицо, когда она она впивается пальцами в мою кожу головы, полностью отдаваясь наслаждению от своего оргазма.

Она так чертовски красива, когда запрокидывает голову, выгибает спину, почти дикая в своём удовольствии, и я продолжаю лизать её, пока она не начинает дёргаться, задыхаться, её тело сотрясается, когда она кончает от этого.

Я хочу заключить её в объятия и погрузить в неё свой член, трахать её, пока не наполню до краёв, схватить её, забросить на свой мотоцикл и умчаться с ней в темноту. Но я знаю, что должен сделать.

— Ты получила, что хотела, — холодно говорю я, отстраняясь. — Так что убирайся нахуй. Я устал.

Афина замирает. И затем, прежде чем я успеваю сбросить её со своей кровати или накричать на неё, она приподнимается, обхватывает меня рукой за шею, а ногой за бёдра и, используя мой вес, отбрасывает в сторону, на спину.

На секунду я остолбенел, отчасти гордясь ею, и мне было чертовски тяжело. Я хорошо учил её в спортзале, это точно, и я собираюсь сказать ей именно это, когда она прижимает ладони по обе стороны от моего лица, садится на меня верхом и крепко целует.

Кажется, её не волнует, что у меня такой же вкус, как у неё, что мои губы всё ещё липкие от её киски. Её язык проникает между моими губами, её рот накрывает мой, её руки скользят по моим волосам и лицу, её обнажённая киска трётся о выступающую головку моего члена, её влага скользит по моему горячему, пульсирующему стволу, пока я не начинаю думать, что либо сойду с ума от желания, либо кончу в свои боксеры, как грёбанный подросток.

— Скажи мне, что ты не хочешь, чтобы я пососала твой член, — шепчет она мне в губы, её глаза сверкают в моих глазах. — Скажи мне, что ты этого не хочешь, Джексон.

В этот момент я понимаю, что она делает. Это её месть за то, что я вёл себя с ней как придурок, и, честно говоря, я это заслужил. Я тоже чертовски сильно хочу, чтобы мой член был у неё во рту.

— Нет, — шепчу я ей в губы. — Это не то, чего я хочу.

— Ты лжёшь. — Губы Афины изгибаются в улыбке. — Ты хочешь, чтобы я сосала его. Тебе понравилось, когда я сосала его в прошлый раз. — Она протягивает руку между нами, снимая с меня боксеры, и обхватывает рукой мой член. Я так близко к её киске, что она могла бы прямо сейчас ввести меня в себя, но она этого не делает. Вместо этого она медленно поглаживает меня, глядя мне в глаза со свирепостью, которая почти пугает, потому что я знаю этот взгляд.

Я видел его на своём собственном лице… И ещё чьём-то.

— Я хочу заставить тебя кончить, Джексон, — шепчет она, снова целуя меня. — Позволь мне заставить тебя кончить сильно. Ты будешь лучше спать. Ты можешь наполнить мой рот, и я проглочу всё это.

Мой член пульсирует в её руке, и я хочу выгнуться, войти в неё, но не делаю этого. Вместо этого я просто киваю, потеряв дар речи, у меня пересыхает во рту, когда она двигается вниз по моему телу, её тёмные волосы падают мне на грудь, когда она опускает руки, чтобы полностью стянуть мои боксеры с бёдер.

— Я хочу его видеть, — бормочет она, её руки скользят по моим бёдрам. — У тебя такой классный член, Джексон.

Звуки грязных слов, слетающих с её губ, доводят меня до исступления, предварительная сперма стекает по моему члену и яйцам так туго, что становится больно. Когда её язычок высовывается, чтобы поиграть с моим пирсингом, проводя им по кончику, прежде чем она проводит по нему кончиком языка, задевая его как раз под моим, я громко стону, свежая струйка предварительной спермы покрывает её язык, когда она обхватывает меня губами.

Она не торопится. Я бы не подумал, что продержусь долго, но она двигается так чертовски медленно, и в то же время это прекрасно. Кажется, ей нравится играть с моим пирсингом, водить по нему языком, перекатывать его, когда она сосёт меня, и чувствовать, как он трётся о её рот, когда она погружает меня всё глубже в своё горло, заставляя меня содрогаться от удовольствия, вцепляясь пальцами в простыни.

Я и забыл, как это было чертовски приятно. Как же приятно было ощущать прикосновение губ Афины ко мне, так же хорошо, как и в первый раз, хотя она и не понимала, что делает. Она опускается всё ниже, пока её нос не оказывается прижат к моему паху, её язык скользит по основанию и дразнит мои яйца. Я слышу, как тяжело дышу и постанываю, а она продолжает двигаться, посасывая и поглаживая меня, пока я не понимаю, что вот-вот кончу, и не могу больше сдерживаться.

— Чёрт... Афина... — я тянусь к ней, перебирая пальцами её волосы. — Я сейчас кончу, я...

Она не останавливается. Я ожидал, что она отстранится, подрочит мне или что-то в этом роде. Тем не менее, она продолжает сосать меня, заглатывая до конца, а затем снова, посасывая головку, пока мне не начинает казаться, что я вот-вот взорвусь от удовольствия. Когда она снова прижимается языком к моему пирсингу, её язычок скользит по моему чувствительному кончику, я теряю самообладание.

— Блядь, Афина, о, мой гребаный бог, я...чёрт... — Я стону, ругаюсь, извиваюсь на кровати, когда начинаю кончать, первая струя, горячая и густая, заполняет её рот, и даже я чувствую, что это чертовски много. Я просто продолжаю кончать, и она начинает сглатывать, её горло сжимает меня, когда она скользит вниз, пока я кончаю, всасывая меня до конца, пока у меня не сужается зрение, и я думаю, что могу потерять сознание от чистого удовольствия.

— Прекрати, я... — я толкаю её в плечо, отстраняя от своего члена, и она отстраняется, на её лице появляется боль, которую я вижу даже в тусклом свете. — Это чертовски охуительно, — выдавливаю я из себя, не желая, чтобы она подумала, что мне это не понравилось. — Слишком чувствительно, черт возьми, Афина. — Мой член всё ещё подёргивается, наполовину вставший, несмотря на то, как сильно я только что кончил, и мне никогда так ещё не отсасывали за всю мою жизнь.

Она медленно подползает и ложится на бок рядом со мной, натягивая футболку.

— Я могу уйти, если хочешь, — тихо говорит она. — Я действительно пришла сюда, просто чтобы убедиться, что с тобой всё в порядке. Но если ты не хочешь, чтобы я была здесь, я вернусь в свою комнату.

Я не проводил ночь с женщиной после Натали. Последний раз я спал, и она была в моих объятиях, и это был последний раз, когда я испытывал такое. Я знаю, что оставлять Афину у себя опасно, даже слишком, учитывая, как сильно я хочу её. Насколько я знаю, я всё ещё буду хотеть её утром. Но мне также невыносима мысль о том, чтобы отправить её обратно в её комнату прямо сейчас. И кто знает? Может быть, её присутствие прогонит ночные кошмары.

— Нет, — бормочу я, качая головой. — Ты можешь остаться. Может быть, я буду лучше спать.

Афина ничего не говорит. Но когда я смотрю на неё, пока она забирается под одеяло, то замечаю на её лице едва заметный проблеск улыбки.

АФИНА

Когда я просыпаюсь, Джексона уже нет. Я не могу перестать думать о том, что произошло прошлой ночью. Все это похоже на какой-то лихорадочный сон, от того, как я просыпаюсь, слыша, как Джексон кричит во сне, до того, как я иду в его комнату и оказываюсь прижатой к нему, запах его мыла и кожи наполняет мой нос в темноте, когда он прижимается ко мне.

Я могла бы трахнуть его прошлой ночью. Он был прямо здесь, так близко, что я могла бы просто немного подвинуться, и его головка оказалась бы во мне, и тогда, я думаю, мы бы не остановились. Но я знаю, как Джексон относится к тому, что мы спим вместе. Если мы это сделаем, я не хочу, чтобы я воспользовалась напряженной ситуацией поздней ночью. Я хочу знать, что он тоже этого хочет.

После всего, что ребята со мной сделали, кажется немного нелепым спорить о том, согласен ли Джексон с чем-то подобным или нет. Но я не собираюсь опускаться до их уровня. Даже если мы с Джексоном никогда не окажемся в постели, я всё равно смогу найти выход из этого.

Я обещала встретиться с Мией в кафе, и я немного боюсь этого. Не потому, что я не хочу её видеть, а потому, что мне вдруг стало страшно повторять историю о Натали, теперь, когда я знаю, что это на самом деле. Когда она была просто умершей девушкой, которая могла иметь какое-то отношение ко мне, это было одно. Мне нужны были ответы, и, что ж, я их нашла. Теперь при мысли о повторении всей этой истории снова у меня болит грудь и тошнотворно сжимается желудок.

— На этот раз я взяла кофе, — радостно сообщает Мия, когда я вхожу. Она пододвинула наши обычные угловые стулья, подальше от любопытных ушей, и на столе уже стоят две чашки кофе и имбирное печенье. На коленях у неё лежит раскрытая тетрадь, исписанная математическими задачками, над которыми она, должно быть, работала, пока ждала меня. — Ты повидалась с мамой?

— Да. — Я тянусь за кофе и делаю большой глоток, чтобы оттянуть неизбежное.

— И? — Мия нетерпеливо наклоняется вперёд, явно не собираясь отпускать меня от себя. — Ты что-нибудь выяснила?

— Да. — Я вздыхаю, ставлю кофе обратно на стол и тянусь за печеньем. — Она, эм... ну, она была моей сводной сестрой. Как я и думала.

При этих словах у Мии слегка приоткрывается рот.

— Подожди… правда?

Я рассказываю ей всю историю, от начала до конца. Нет смысла что-то упускать, и, кроме того, моя мама не просила меня держать это в секрете. Даже если бы я чувствовала, что так и должно быть, Мия никому не расскажет. Она — лучший человек на земле, которому можно доверить свой секрет.

Когда я заканчиваю, Мия вся ещё смотрит на меня, теперь её лицо мягкое и печальное.

— Боже мой, — шепчет она. — Это ужасно. И никто не знает, кто был за рулём машины?

Я отрицательно качаю головой.

— Нет. Но сейчас это кажется ещё более подозрительным. Думаю, папа хотел и её защитить, начав говорить с полицией. У семьи была причина захотеть избавиться от неё. Они бы не хотели, чтобы она была с Джексоном, если учитывать кто её настоящий отец. Если бы их отношения стали серьёзными, это поставило бы под угрозу игру. Она не могла быть игроком в этой игре. К тому времени они с Джексоном почти наверняка переспали, и в любом случае он бы этого не потерпел. Это бы всё испортило. Так что, я полагаю, они сделали единственное, что могли.

— Они убили её. — Мия побледнела. — Афина, всё становится только хуже. Тебе не кажется…

— Что я должна убедить свою маму поехать со мной и свалить нахуй? — Я вздыхаю, проводя пальцами по волосам. — Конечно, кажется. Но это невозможно. Она бы мне не поверила, а я не хочу рассказывать ей и половины из того, что здесь произошло. И, кроме того, они не могут и дальше оставаться безнаказанными. Они просто не могут.

Я спокойно смотрю на Мию, и мой желудок снова сжимается от гнева после пересказа этой истории.

— Игра, в которую я играла с Дином, Кейдом и Джексоном, станет последней, в которую когда-либо сыграют в этом городе.

Когда я возвращаюсь в дом Блэкмур, я чувствую себя не в своей тарелке. Мой разговор с Мией зашёл в тупик, мы обе согласны, что это нужно прекратить. Тем не менее, никто из нас не имеет ни малейшего представления о том, как это сделать, кроме того, что я уже делаю, саботируя это изнутри. Я знаю, что на Хэллоуин будет какой-то ритуал, и если от меня ожидают, что я буду присутствовать, то, возможно, сейчас самое время сделать то, что я задумала. Но для полного успеха мне понадобятся парни на моей стороне. И хотя Дин и Кейд, похоже, не против поделиться мной и готовы поделиться городом, я пока не совсем уверена, насколько далеко это зашло. Будут ли они полностью игнорировать свои семьи? Пообещают ли, что в эту игру больше никогда не будут играть? Отстранят ли своих отцов от власти и захватят власть, привлекая их к ответственности за их преступления? И самое главное, если я захочу уйти… позволят ли они мне?

Я знаю, что рассказать Джексону всё, что я знаю о Натали и моих подозрениях по поводу её смерти, может оказаться достаточным, чтобы довести его до крайности. Всё, начиная с того, как он выкрикивал её имя в ту ночь, когда мы переспали на утёсе, и заканчивая тем, как он кричал в своих ночных кошмарах прошлой ночью, говорит мне о том, что он совсем не забыл её, и как кто-то может его винить? У меня такое чувство, что, если бы он знал всё, даже просто подозревал, он бы сжёг весь этот гребаный город дотла.

А это значит, что он идеально мне подходит. Идеально подходит для того, что мне нужно сделать. Но сейчас я в тупике.

Каждый шаг на этом пути с ребятами превращал меня в другого человека. Сначала я была хорошей, невинной, может быть, немного испорченной, но всё равно крепким орешком. И с тех пор, как я с ними, я начала хотеть того, о чём и не подозревала. Я начала строить козни, интриговать и чувствую, что с каждым шагом всё больше и больше растворяюсь в их тьме.

С Джексоном у меня есть выбор — оставить его в покое или преследовать до тех пор, пока он, наконец, не сдастся. Держать свои подозрения относительно Натали в секрете или рассказать ему. И если я трахну его, зная то, что знаю, и не скажу ему, на мой взгляд, это будет довольно дерьмовый поступок. Но если я расскажу ему, он почти наверняка не ляжет со мной в постель. На самом деле, он, вероятно, сделает всё, что в его силах, чтобы держаться от меня как можно дальше.

Попытки придумать, что делать, поглощают меня на протяжении всего ужина. Я почти ничего не слышу из того, что они говорят, за исключением того, что Кейд хочет, чтобы я пришла к нему в комнату позже. «Чтобы помочь с дополнительным домашним заданием по математике», сказал он, но я прекрасно понимаю, что единственное дополнение, которое он будет делать, — это его тело и моё.

Мне не особенно хочется секса, но кто знает. Может быть, Кейд сможет отвлечь меня от всего этого. Я знаю, что каждая ночь, которую я провожу с ним и с Дином, это просто отвлечение, просто оттягивание неизбежного. Но я чувствую, что тоже начинаю становиться зависимой от того кайфа, который они заставляют меня испытывать, от удовольствия, которое они мне дарят, и от того, что они оба получают от меня. И я продолжаю придумывать оправдания, почему я должна позволить этой зависимости продолжаться. Почему это нормально — получать от этого удовольствие, даже когда мне следовало бы думать о других вещах.

Это не имеет значения, говорю я себе, идя по коридору. Ты должна пойти, если он попросил, независимо от того, как ты к этому относишься. Так что просто используй это как оправдание.

— Афина.

Я останавливаюсь как вкопанная на полпути к комнате Кейда, моё сердце замирает в груди, когда я слышу голос Джексона позади себя. Он глубокий и грубый, почти полный боли, и я чувствую, как по коже пробегает электрический разряд, когда медленно поворачиваюсь.

— Куда ты идёшь? — Он окидывает меня взглядом, и я задаюсь вопросом, думает ли он о прошлой ночи. Конечно, думает. Просто глядя на его точёное лицо, эти тёмные глаза, эти полные губы, я вспоминаю ощущение его губ у себя между ног прошлой ночью, звуки, которые он издавал, когда я прижимала его к себе.

— В комнату Кейда. — Я неуверенно смотрю на него, недоумевая, почему он спрашивает. В последнее время его не особо волновали мои приезды и отъезды, это точно. И из всех парней его это всегда волновало меньше всего, по крайней мере, в том, что касается контроля надо мной. — Разве ты не слышал, как он сказал за ужином...

— Я прекрасно его слышал. — Челюсть Джексона напрягается, и он начинает двигаться ко мне со всей присущей ему кошачьей грацией. Я делаю шаг назад, внезапно насторожившись, но он слишком быстр. Он хватает меня, его рука опускается мне на плечо, и, прежде чем я успеваю среагировать, он использует мой вес, чтобы оттолкнуть меня назад, к стене, с глухим стуком, от которого у меня перехватывает дыхание. — Я думал, что научил тебя большему, чем это, — рычит он, наклоняясь ко мне, его нога оказывается между моими ногами, а другая его рука опускается на моё предплечье, эффективно прижимая меня к стене.

— Джексон, что ты делаешь? Мой голос переходит в шёпот, и я поднимаю на него взгляд, моё сердце внезапно начинает бешено колотиться в груди. — Джексон...

— Я не хочу, чтобы ты отправлялась к Кейду. — Его голос обжигает мне кожу, причиняя невыносимую боль. — Я хочу... Боже, Афина, я чертовски сильно хочу тебя.

Когда его рот накрывает мой, у меня перехватывает дыхание совсем по другой причине. Его поцелуй жёсткий и наказывающий, грубее, чем когда-либо, его язык прокладывает себе путь между моими губами и проникает в мой рот, собственнически проникая внутрь, извиваясь на моём. Такое чувство, что каждый нерв в моём теле оживает, когда он целует меня, как будто я чувствую, как кровь бежит по моим венам, а волоски на руках встают дыбом.

Я должна сказать ему. Я чувствую, что балансирую на грани чего-то опасного, чего-то, куда я могу упасть, чего-то, что может причинить настоящую боль, когда это неизбежно закончится. Что-то, чего я не должна была делать, не сказав ему, по крайней мере, что девушка, в которую он был безумно влюблён, была моей сводной сестрой.

Но я не хочу останавливаться. Теперь он прижимается ко мне, его член вот-вот вырвется из тесных джинсов. Он такой твёрдый, его жар проникает сквозь слои ткани под мою кожу, как будто он хочет поджечь меня. Я чувствую, что уже готова, моя кожа пылает, и я выгибаюсь навстречу ему, желая большего. Ещё больше его твёрдого тела, ещё больше его сильных рук, ещё больше его свирепых губ на моих губах, как будто он хочет поглотить меня, точно так же, как он делал это прошлой ночью. Я хочу всего этого, и я хочу, чтобы он продолжал в том же духе.

— Я хочу... — он шипит сквозь зубы, и я чувствую, как он вздрагивает. — Я хочу тебя. В моей постели, подо мной, я хочу трахнуть тебя безумно сильно. Я должен был...

Он обрывает слова на полуслове, его рука покидает моё предплечье и скользит вверх по моим волосам, сжимая в кулаке длинные тёмные пряди, пока он не откидывает мою голову назад, обнажая для него горло. Его губы отрываются от моих, оставляя дорожку жгучих поцелуев на моём горле, и я слышу свой стон, тихий нуждающийся звук, от которого меня охватывает смущение.

— Я никогда ни к чему тебя не принуждал, Афина, — шепчет Джексон, его губы всё ещё прижаты к моему горлу, а язык выводит круги на моей чувствительной коже. — Но я прошу тебя пойти со мной, сейчас.

Вот оно. Оправдание, которое мне нужно. Он приказал мне сделать это, пойти с ним в его комнату, и я не могу ослушаться приказа одного из наследников. Это прописано в моём контракте. Я должна делать всё, что они говорят, и я делала это, позволяя Кейду и Дину приказывать мне, обращаться со мной грубо, наказывать меня и трахать меня с самого начала семестра.

Но поначалу я сопротивлялась им. Я бросила им вызов, и с тех пор я бросаю им вызов и борюсь с ними, вплоть до той судьбоносной вечеринки. И с тех пор… С тех пор всё изменилось.

В глубине души я понимаю, что статус Джексона как наследника и его приказы на самом деле не имеют значения. Я могла бы сразиться с ним. Я могла бы бросить ему вызов. И если бы я это сделала, он, вероятно, отпустил бы меня. Я уже знаю, что вкусы Джексон не склоняются к принуждению. Но мне нужно оправдание. Я хочу притвориться, что у меня есть веская причина не открывать рот прямо сейчас, когда он тянет меня по коридору в свою комнату, что у меня есть веская причина трахнуть его с теми секретами, которые всё ещё горят у меня на языке.

Как только мы оказываемся в его комнате с закрытой дверью, он снова прижимает меня к ней, но на этот раз не использует руки, чтобы прижать меня к твёрдой поверхности.

На этот раз меня удерживает его тело, прижатое к моему, так что я чувствую каждый изгиб мускула, твёрдую выпуклость его члена, как вздымается его грудь, когда он собирает мои волосы в ладони и снова страстно целует, как будто умирает с голоду.

— Я больше не могу этого выносить, — выдыхает он. — Каждый день видеть тебя, желать тебя, я, чёрт возьми, не могу этого выносить. — Он прерывает поцелуй, его глаза ищут мои. Они такие тёмные, что трудно отличить зрачок от радужки. Ночные глаза. Глаза демона. Все они демоны, но Джексон всегда был наименьшим из них. И даже сейчас, в его комнате, с безумными глазами и прижимающимся ко мне телом, я не боюсь его.

Я никогда по-настоящему не боялась его.

— Я должен обладать тобой, — стонет он, снова касаясь губами моего рта, моей челюсти, моего горла, одной рукой убирая волосы с моей головы, чтобы обхватить грудь через тонкую хлопковую рубашку, которая на мне надета. — Я дрочу каждую ночь, думая о тебе, Афина. Каждую гребаную ночь. Я кончаю, выкрикивая твоё имя. Я больше так не могу.

Его глаза снова встречаются с моими, дикие и голодные.

— Сегодня ночью я собираюсь кончить в тебя.

От этих слов у меня по спине пробегает восхитительная дрожь, и я понимаю, что не в силах это остановить. Это похоже на поезд, который сорвался с рельсов и уже слишком далеко, чтобы что-то изменить. Освободив руки, я тянусь к нему, провожу пальцами по выбритой голове, по более длинным волосам на макушке, вдыхая аромат его мыльной, тёплой, чистой кожи. От него всегда так чертовски хорошо пахнет, как от улицы, как от открытых дорог и свободы, и я вдыхаю его запах, приподнимаю подбородок, чтобы поцеловать его, и провожу руками по его плечам, спине, дотрагиваясь до подола его футболки.

Я хочу увидеть его обнажённым. Я хочу снять с него одежду, да и с себя тоже, почувствовать его кожу на своей. Я задираю его футболку, мои руки скользят по мышцам его спины, к рельефному прессу, ногти скользят по выступам, когда я натягиваю её ему на грудь. Я заставляю его прервать поцелуй ровно настолько, чтобы я могла оторваться от него, а затем прижимаю ладони к его груди, касаясь ими его кожи, и наклоняюсь, чтобы снова поцеловать его.

— Я собираюсь трахнуть тебя сегодня так много раз, — рычит Джексон мне в рот, его руки теребят пуговицу на моих джинсах. — Я надеюсь, ты готова пропустить завтрашние занятия, потому что не выспишься.

— Звучит заманчиво. — Я расстёгиваю его ремень, расстёгиваю молнию и достаю длинный, толстый член, который мне так нравится сосать. Я начинаю опускаться на колени, желая снова взять его в рот, поиграть с пирсингом и послушать, как он стонет, когда я облизываю его яйца, но Джексон качает головой.

— Нет, — шепчет он, умудряясь расстегнуть мои джинсы и спустить их с бёдер. — Я слишком долго ждал, чтобы трахнуть тебя, Афина. Я хочу, чтобы твоя киска обхватила мой член, и я хочу этого сейчас.

О Боже. От этих слов по мне пробегает волна вожделения, и когда он просовывает руку мне между ног, обхватывая меня ладонью, а его средний палец проникает в мои складочки и касается моего входа, он стонет.

— Ты такая чертовски влажная для меня, — бормочет Джексон. — Чертовски промокшая. Ты хочешь мой член, детка? Ты хочешь, чтобы я трахнул тебя прямо здесь? Прямо напротив этой двери, где любой проходящий мимо может услышать?

— Да. О боже, да. — Мне больше нечего сказать. Я ни за что на свете не выйду из этой комнаты, пока он не трахнет меня. Я слишком сильно этого хочу, и он тоже. Всё напряжение, существовавшее между нами, до этого момента, накаляется, когда он хватает меня за бёдра и приподнимает, не утруждая себя дальнейшим раздеванием. Мои джинсы сползают с одной лодыжки, когда я обхватываю его ногами за талию, но никого из нас это не волнует. Всё, чего я хочу прямо сейчас, это чтобы он был внутри меня, и я знаю, что он чувствует то же самое.

Он опускает руку, направляя свой член в меня. Я вскрикиваю, когда чувствую, как металл его пирсинга трётся о мой клитор, когда он наклоняется вниз, посылая по мне волну удовольствия, которая заставляет меня крепче сжать головку его члена в тот момент, когда он проскальзывает внутрь.

— Боже мой, Афина, — стонет Джексон, напрягаясь, когда его бёдра дёргаются. — Ты такая чертовски тугая, такая горячая, черт возьми, с тобой так чертовски хорошо...

Я чувствую, как он вздрагивает, а затем он прижимает меня спиной к двери, его тело прижимается к моему, когда он полностью входит в меня одним долгим, сильным толчком, от которого его яйца остаются глубоко внутри меня, а я прижимаюсь к нему, дрожа от волны удовольствия, которая захлёстывает меня. Он крепко целует меня, его язык проникает в мой рот, в то время как его член погружается в моё тело, а затем он трахает меня, жёстко и быстро, весь его тщательный самоконтроль улетучивается. И он так чертовски приятен во мне. Он длинный, как Дин, и толстый, как Кейд, и я чувствую, как его пирсинг царапает мою точку G с каждым толчком, его член наполняет меня до предела, и я не хочу, чтобы он останавливался. Я не хочу, чтобы он когда-нибудь останавливался.

Он прижимается ко мне, его руки на моем лице, большие пальцы прижимаются к моим скулам, когда он поднимает моё лицо для поцелуя, жёсткого и грубоватого. Этот поцелуй доводит меня до предела, жар губ Джексона, соприкасающихся с моими, сочетается с толчками его члена внутри меня, растирая каждое местечко, о существовании которого я и не подозревала. Я кричу ему в рот, когда оргазм обрушивается на меня.

Я чувствую, как сжимаюсь вокруг него, сжимаю его так сильно, что ему трудно отстраниться. И тогда он просто прижимается ко мне бёдрами, раскачиваясь так, что его член погружается в меня ещё глубже, пронзая меня до глубины души. Кажется, что оргазм никогда не кончится, моё тело так сильно содрогается от волны удовольствия, что я прижимаюсь к Джексону и слышу, как он стонет, когда моя киска снова и снова сжимается вокруг его члена. Я хочу, чтобы он продолжал делать это вечно, заставлял меня кончать, трахал жёстко и быстро, пока я не забуду обо всем остальном, кроме того, как приятно чувствовать его тело, наполняющее моё.

— Блядь, Афина, я долго не выдержу, — бормочет он, всё ещё прижимаясь ко мне. — Я собираюсь трахнуть тебя ещё много раз этой ночью. Ты будешь полна моей гребаной спермы. Когда я закончу, ты можешь сосать меня, пока я снова не встану, а потом я наклоню тебя над гребаной кроватью и возьму твою киску и задницу. Я собираюсь трахать тебя во все дырки этой ночью, пока не получу всё, что было у них, всё, что, блядь, могло быть у меня всё это время… о, черт, Афина!

Он вскрикивает, содрогаясь, когда его член внутри меня твердеет ещё больше, и я знаю, что он вот-вот кончит. Он просовывает руку между нашими телами, его большой палец прижимается к моему клитору, и его член начинает пульсировать. С первым горячим потоком его спермы внутри меня я чувствую, что снова начинаю кончать, так сильно, что прижимаюсь ртом к его плечу, прикусывая его, когда он с силой толкается в меня, прижимая к двери, и рычит моё имя.

Я думаю, никогда ещё не чувствовала себя так хорошо, как с Джексоном внутри, который жёстко кончает с моим именем на губах. Я уже хочу большего, хочу, чтобы он продолжал, продолжал трахать меня, продолжал заниматься этим всю ночь, как он и обещал. Я чувствую, что ждала этого почти так же долго, как и он, может быть, не с самого первого дня, но, по крайней мере, с той ночи на утёсе, с той ночи, когда он повёл меня в закусочную, с той ночи, когда я поняла, что он больше, чем просто безжалостный мальчик, за которого себя выдавал.

Но опять же, ни один из этих мальчиков не является тем, во что меня заставляли верить. Эти мальчики не родились жестокими, дикарями и беспощадными. Кто-то сделал их такими. Каждого из них. И прямо сейчас, обнимая Джексона, когда его член погружен в меня, я хочу это изменить. Я хочу, чтобы они все были только моими.... Мои лорды. Мои дикие мальчики.

Я не должна этого хотеть. Я должна покинуть это место. Но прямо сейчас я не могу представить, где бы ещё я хотела быть.

Джексон наваливается на меня, прижимая к двери, его член всё ещё пульсирует, всё ещё извергает в меня сперму, когда он прижимается ртом к моей шее, постанывая от удовольствия. Он поднимает голову, чтобы снова поцеловать меня, и тут меня внезапно толкает вперёд сильный, настойчивый стук в дверь.

— Что за хрень? — Рычит Джексон, отступая назад. Я выскальзываю из его объятий, почти падая от слабости в коленях, всё ещё дрожа от того, как сильно он меня трахал. Стук раздаётся снова, на этот раз более настойчивый, но прежде, чем Джексон успевает спросить, кто это, дверь внезапно распахивается.

В дверях стоят Кейд и Дин. Мгновение они оба в шоке смотрят на нас. Я понимаю, какое мы, вероятно, представляем собой зрелище — Джексон без рубашки, с его наполовину твёрдым членом, всё ещё торчащим из джинсов и липким от спермы, я в джинсах, запутавшихся вокруг лодыжки, без трусиков и в футболке, с волосами в диком беспорядке.

И тут я понимаю, что они оба бледные, как привидения. Я никогда не видела ни одного из них таким. Я никогда не видела, чтобы кто-то из них был напуган. У меня осталось смутное воспоминание о чем-то подобном, когда они принесли меня домой, найдя в канаве. Я вспоминаю выражение лица Дина после того, как я подралась с Пикси в кампусе. Но, просто глядя на их лица, я понимаю, что произошло что-то ужасное. Мои мысли путаются, я шокирована сексом и тем, что мне помешали, и я не могу понять, что это могло быть.

— Что за хрень? — Орёт Джексон, на этот раз громче. — Слушай, братан, если ты собираешься прийти сюда и разозлиться на нас с Афиной после всего этого гребаного времени, давай выйдем на улицу. Я достаточно долго ждал своего произведения. Теперь вы оба делите её, и у меня такое же право, как и у любого из вас, трахнуть её...

— Дело не в этом, — голос Дина убийственно тих, и когда он переводит взгляд на меня, я вижу в его бледно-голубых глазах нечто такое, что потрясает меня до глубины души.

— Тогда в чём, блядь, дело? — Требовательно спрашивает Джексон, но Дин всё ещё смотрит на меня.

— Афина, одевайся. — Его голос звучит повелительно, но совсем не так, как в прошлом. Это не высокомерный лорд. За ним скрывается искренняя озабоченность, даже страх. — Афина!

Я смотрю на него, чувствуя неуверенность.

— Что-то случилось?

Он кивает, с трудом сглатывая. Рядом с ним Кейд стоит совершенно неподвижно, его лицо белое, как кость, он безмолвен, как могила. При этой мысли меня охватывает дрожь, пробирающая до глубины души. За прошедшие годы в Блэкмуре появилось слишком много людей, которые стали именно такими.

— Дин, — мой голос звучит глухо и испуганно, и я чувствую на себе взгляд Джексона, который внезапно становится обеспокоенным, а не злым. Но я не могу на него посмотреть. Я не могу смотреть ни на кого, кроме как на бледное лицо Дина, на котором написано что-то, чего, я знаю, я не хочу слышать. — Просто скажи мне. Что происходит?

— Афина, — медленно произносит он. — Это твоя мама. Нам нужно идти. Сейчас.