КЕЙД

Солнце палит прямо в лицо. Жарко, я весь горю, обливаясь потом.

Жестокий, безжалостный. Прямо как мой отец.

Это не прекращается. Это никогда не прекращается. Каждый чёртов день после школы он приводит меня сюда. Бег, отжимания, приседания, бокс, поднятие тяжестей. Кричит, чтобы я бил сильнее, бегал быстрее, вставал на ноги, когда я падаю без сил. Какое-то время у меня был тренер, но мой отец сказал, что он недостаточно сильно на меня давил. И вот вместо этого он здесь, кричит на меня, проклинает, заставляет моё тело выходить за пределы того, что оно может вынести.

Кто бы мог подумать, что глава семьи Сент-Винсент может быть таким грёбаным сержантом по строевой подготовке?

Не я, ещё полгода назад.

Это даже не заканчивается, когда он наконец разрешает мне зайти в дом, чтобы привести себя в порядок. За ужином повар получает указание положить в мою тарелку двойную порцию мясных блюд с белковой начинкой и углеводами, которые я с трудом перевариваю, потому что мне уже сказали выпить протеиновый коктейль после тренировки. Утром на завтрак будет ещё один. Я пытался выбрасывать свои обеды, потому что не мог больше есть, но каким-то образом мой отец узнавал об этом. Я не знаю как, но он узнавал.

Это было первое избиение.

В первый раз я понял, что, если я переступлю черту, он всегда узнает об этом.

Он говорит мне, что пытается сделать меня большим и сильным, и что только так можно нарастить мускулы. Вот так ты становишься лучшим, самым выносливым, тем, с кем никто не будет связываться. Если бы я не знал его лучше, то подумал бы, что он делает из меня левую руку следующего правителя Блэкмура, силовика. За шесть месяцев у меня уже стало больше мускулов, чем у любого другого парня в команде. Надо мной смеются из-за этого, но мой отец говорит, что это тоже хорошо. Он говорит, что это закаляет характер. Люди запугивают других, потому что хотят того, чего не могут получить, и потому что они знают, что никогда не будут достаточно хороши, поэтому и унижают других.

Чего мой отец не понимает, так это того, как легко те, над кем издеваются, сами становятся хулиганами. И как сильно я хочу выместить свою боль на других. Сколько ярости накапливается во мне день за днём, каждый раз, когда он кричит, чтобы я вставал, каждый раз, когда он называет меня грёбаным идиотом, потому что я не могу пересказать урок английского или решить математические задачи, поднимая тяжести, нанося апперкот по мешку выполняя свой сотый удар или отжимание от пола за день. Каждый раз, когда он опускает ремень на мою спину, задницу, бедра, потому что я получил двойку за тест или задание, или потому что не смог закончить упражнение.

Каждый раз он говорит мне, что это я должен был умереть, а не мой брат.

Как будто я, черт возьми, этого ещё не знаю.

— Ты не должен был быть наследником! — Кричит он мне сегодня. — Чёртов Принц. Кейд «Принц Блэкмура». Какое, блядь, идиотское имя. Я позволил твоей матери назвать тебя в честь этой ёбаной рок-звезды только потому, что ты был вторым сыном. Для меня это не более чем будущий винтик в колесе. Маменькин сынок. Она могла бы нянчиться с тобой сколько душе угодно, сделать из тебя грёбаную дочь, которую она не смогла родить, но мне, блядь, было всё равно.

Я не должен был быть наследником. Это вдалбливается в меня по дюжине раз на дню, пока я не слышу это во сне. Недостаточно хорош. Мой брат был всем. Выше меня, быстрее, сильнее, хорош во всех видах спорта и по всем предметам в школе. Предан семье. Готов был стать настоящим принцем с тех пор, как научился ходить. Несчастный случай произошёл даже не по его вине.

Пьяный водитель. Чья-то ошибка. Водитель не погиб в аварии, но я знаю, что сейчас он мёртв. Его нашли мёртвым на чердаке несколько месяцев назад. В новостях сообщили, что это самоубийство. Он даже оставил записку, в которой писал, что не может вынести чувства вины, что на нем лежит ответственность за то, что невинная жизнь оборвалась в самом расцвете сил.

Я знаю, что это не так. Я знаю, что он не убивал себя.

Я знаю, потому что мой отец сказал мне. Потому что он взял меня с собой. Он заставил меня смотреть, как один из его головорезов-байкеров вздёрнул этого человека. Пока он говорил этому человеку, как ему повезло, что он умер быстро, что, если бы это не выглядело как законное самоубийство, он бы попросил «Сыновей дьявола» убить его медленно. Отрывал бы кусочки, по одному за каждый год, который Даниэль не проживёт, пока от человека не остались бы одни разорванные части, разбросанные по грязному полу склада.

Но вместо этого он получил петлю. Быстро и просто. Мой отец заставил его написать записку самому. Он сказал, что этот почерк очень нужен. Они проверят его, чтобы убедиться, что всё совпадает. Была продумана каждая мелочь. Я наблюдал за этим и думал о том, каким холодным и расчётливым был мой отец. Как тщательно он позаботился о том, чтобы его месть была осуществлена таким образом, чтобы никто не смог проследить за ним. Я видел, как этот человек умолял, молил о пощаде, говорил, как ему жаль, обещал моему отцу всё, что угодно, в обмен на его жизнь, но это никогда не имело значения. Он мог бы отдать ему всё: свои деньги, свой дом, своего грёбаного первенца, если бы он у него был, и мой отец всё равно велел бы своему парню вздёрнуть его.

Мне пришлось наблюдать, как мужчина брыкался, кричал и царапал себе шею, пока, наконец, это не прекратилось. А потом он просто повис с багровым лицом, свисая со стропил чердака.

После этого меня несколько недель мучили кошмары. Мой отец избил меня и за это тоже, за то, что я разбудил его однажды ночью, потому что мои крики были слышны по всему дому. Дошло до того, что я не мог переодеться в раздевалке, потому что все видели мою спину и бедра в полосах от ремня, красные, ободранные и местами мокнущие. Мой отец старался не задевать те места, которые были видны. Это были только те места, которые можно было спрятать. Но, конечно, надо мной издевались и за это, за то, что я прятался в туалетной кабинке, чтобы переодеться.

Я понял, что нет ничего такого, за что дети не стали бы тебя задирать. Так что к тому времени, когда в следующем году я пошёл в старшую школу, я пообещал себе одну вещь: я стану тем, кто будет их запугивать. С двумя другими наследниками на моей стороне, я позаботился о том, чтобы никто не захотел перейти мне дорогу. А если бы кто-нибудь захотел? Я бы сделал их жизнь такой невыносимой, что они пожалели бы, что родились на свет. Точно так же, как, вероятно, желал тот человек, висящий у себя на чердаке, потому что, по крайней мере, если бы он никогда не родился, ему не пришлось бы умирать таким образом, испуганным и обоссавшимся в конце.

Старшеклассников не волнуют власть, деньги и то, кто твои родители, им всё равно. Всё, что их волнует, это внешний вид, завести нужных друзей, чтобы их видели с нужными людьми, и трахающимися с нужными людьми. И вот сегодня, когда мой отец кричит на меня в один из последних дней лета между окончанием восьмого класса и моим первым днём в подготовительной Академии Блэкмур, у меня есть план, как сделать эту школу своей.

Возможно, я никогда не смогу так же хорошо отомстить холодным способом, как мой отец, медленно и расчётливо, но сейчас во мне кипит столько ярости, что мне это и не нужно.

Если кто-нибудь встанет у меня на пути, я просто сожгу этого ублюдка заживо.

Я сажусь в постели, хватая ртом воздух и зажимая рот кулаком, чтобы не закричать от кошмара. Ещё один трюк, которому я научился, рефлекс, выработанный тем, сколько раз отец бил меня за то, что я кричал по ночам. Прошло много времени с тех пор, как мне в последний раз располосовали поясницу. Тем не менее, я всё ещё чувствую фантомные боли, огонь, пробегающий по моему позвоночнику, ягодицам и бёдрам, боль на следующий день, ощущение отёчности и стянутости кожи после ушибов и зуд после заживления. Я точно знаю, каково это, когда тебя бьют, и отчасти из-за этого было так чертовски приятно наблюдать, как Джексон бьёт Афину, потому что я знал, каково это — чувствовать каждый удар. Мне следовало бы заставить его использовать ремень, но от трости больнее. Позже я узнал об этом несколько раз.

Я так много раз дрочил, думая о рубцах на её заднице, о распухшей, красной, кровоточащей плоти. Я хотел лишить её девственности раком, чтобы как следует рассмотреть их, пока буду трахать её, услышать, как она вскрикивает, когда я прижимаюсь бёдрами к её сладкой попке и прижимаюсь к заживающим рубцам.

Но вместо этого она пошла к Дину.

Поправка. Она пошла к Джексону.

Грёбаная сука.

Джексон отказал ей, а это значит, что он ещё больший грёбаный идиот, чем я думал. Но это даёт мне аргумент в пользу того, почему победа Дина недействительна. Правила гласят, что наследник, который лишит питомца девственности с её разрешения, становится следующим правителем города. Окровавленная простыня показывается на следующем ритуале. Если питомец уступит до этого, титул официально переходит к нему после окончания университета.

Но Афина не выбирала Дина. Она выбрала Джексона. Она пошла к Дину только потому, что он отверг её. Что, в некотором роде, означает, что она не выбирала его.

Дин, конечно, будет бороться с этим до самого гребаного конца. Но и я тоже.

Потому что не он провёл все свои подростковые годы, работая и избивая себя до полусмерти, поглощая протеиновые коктейли и картофельное пюре, чтобы соответствовать извращённым представлениям своего отца о том, как должен выглядеть мужчина, хотя сам он так не выглядит. А ведь на самом деле, как я понимаю, судя по отцу Дина Блэкмура, у мужчины может быть большой живот, и это не обязательно связано с тем, что он не может вернуть город своей высокомерной семье.

И не он будет проводить все оставшиеся годы, мечтая о том дне, когда отомстит Афине Сейнт за то, что она проводит ночи в постели Дина. Именно там, как я предполагаю, она сейчас и находится.

Это чёртова пытка — думать о ней с ним. Думать о том, что он забирает то, чем я так долго был одержим. Даже если бы я трахнул её сейчас, это было бы не то же самое. Я бы не был первым. Я бы не смог испортить ей всё, заставить её умолять и плакать, заставить её умолять, чтобы я был помягче, только для того, чтобы я в первый раз разорвал её на своём толстом члене. Теперь у неё использованная киска. Но это не значит, что я всё ещё не хочу её. Мне просто нужно придумать какой-нибудь другой способ, который удовлетворил бы меня. Какой-нибудь способ, который подпитает месть, о которой я так долго мечтал.

С тех пор, как мой брат погиб в той грёбаной аварии, мне приходится быть лучшим во всем. Иногда, в самые мрачные моменты, я ненавижу его за то, что он умер, хотя и знаю, что он предпочёл бы быть на моем месте и живым. Интересно, как бы он отнёсся к Афине, как бы он отнёсся ко всему этому. Я помню, он всегда был странно мил с девушками. У него была постоянная девушка с первого курса. Продолжали бы они встречаться в колледже? Как бы она отнеслась к тому, что от него потребовали трахнуть питомца? Согласился бы он с этим или стал бы сопротивляться, как Джексон? Спорил бы о том, почему всё обстоит так, как оно есть?

Никто, блядь, никогда не узнает ответа на этот вопрос. Всё, что я знаю, это то, что есть два места, где я чувствовал себя не в тени своего брата: на поле для регби и когда я преследовал Афину. Потому что и то, и другое он никогда бы не захотел делать. Он занимался спортом, но футболом, гольфом, теннисом — приятными видами спорта. Он был джентльменом по отношению к женщинам, и я думаю, что он действительно это имел в виду. Не так, как мой отец, который выставляет это напоказ, но в глубине души, вероятно, любил унижать мою мать, когда они были дома. Черт, может быть, он всё ещё это делает.

С тех пор как умер Даниэль, на меня оказывалось всё большее давление, чтобы оградить город от Блэкмуров. Кинги — это чёртова шутка, нам никогда не нужно было беспокоиться о них. Но Дин Блэкмур всегда был настоящим соперником. И теперь у него есть то, что может преподнести ему это на блюдечке с голубой каёмочкой.

Девственность Афины.

Если бы я остался вторым сыном, лишним, я мог бы делать всё, что захочу, в пределах разумного. Возможно, играл в национальной команде по регби. Мой отец позволил бы мне заниматься этим какое-то время, пока ему не понадобилось бы вернуть меня обратно и устроить в какую-нибудь дурацкую компанию. Но даже тогда это была бы лёгкая работа. Не слишком ответственная. Просто появлялся бы на заседаниях правления и говорил пару слов, а потом наслаждался бы своими деньгами и кисками, в которых я бы утонул. Я мог бы делать в постели всё, что захочу, с кем захочу.

Вместо этого я здесь, в этом доме, думаю о члене другого парня в девушке, которая должна была стать моей. И это приводит меня в бешенство.

Из-за этого мне хочется отомстить им обоим. И это меня тоже бесит.

Дин и Джексон — самые близкие люди, которые у меня когда-либо были, как братья. Я уже потерял одного брата. И теперь между мной и теми, кто у меня остался, вбит клин. Не братья по крови, но, черт возьми, достаточно близки. Что снова и снова напоминает мне, почему я не могу сблизиться с Афиной. Почему моё влечение к ней, моя потребность в ней должны быть связаны с местью и обладанием, и ничем иным.

Потому что я никогда не позволю чему-то подобному подобраться так близко, чтобы было больно снова это терять.

АФИНА

Дин, как обычно, отправил меня в свою комнату после того, как мы закончили. Этой ночью всё было особенно тяжело. Он взял меня сзади, и я схватилась за спинку кровати, когда он вошёл в меня. Мои бёдра стали чувствительными и покрылись синяками. Внизу живота было ещё хуже, как будто он мог разорвать меня снова. После первого раза у меня пошла кровь, как у заколотой свиньи. Он был рад этому и сказал, что это хорошее доказательство. Тогда я не поняла, что он имел в виду, но теперь понимаю.

Доказательство того, что он победил. Что город принадлежит ему, и всё это благодаря тому, что он засунул свой член в меня. Как это похоже на мужчин — думать, что их члены могут так сильно повлиять на будущее стольких людей.

Если бы я знала, то сделала бы другой выбор. Черт возьми, мой первый выбор был лучше. Джексон, может быть, и придурок, но он был бы гораздо лучшим руководителем, чем любой из двух других. Но он не дал мне такой возможности, и теперь я тоже знаю, почему.

Потому что он, как и я, не хочет участвовать в этом «шоу собак и пони».

Этого было бы почти достаточно, чтобы я снова прониклась к нему теплотой, если бы я всё ещё не злилась на него за то, что он меня избил, и за то, что он получал от этого удовольствие, как и за то, что он мне лгал. Если бы мне всё ещё не было так больно.

Но гнев — это более лёгкая эмоция, которую я могу почувствовать.

После первой же ночи я поняла, что Дин невероятно крепко спит. Подслушав, как парни ссорятся, я прокралась обратно, чтобы просто посмотреть на него и подумать о том, что узнала в кабинете. Подумать о последствиях и о том, что, чёрт возьми, я могу с этим поделать.

Я помню, что подумала про себя тогда:

Я не чья-то игрушка.

Я никогда не стану ничьей жертвой.

Я собираюсь отнять это у них у всех.

Всё это так, но в ту ночь мне всё равно пришлось лечь в постель к Дину, как послушной маленькой собачке. Я не хотела, чтобы он заметил бунт в моих глазах и догадался о планах, которые роились в моей голове. Мне пришлось встать на колени и назвать его «господин», хотя на самом деле мне было очень горько. Я взяла его в рот и слушала, как он насмехается надо мной за то, какой влажной я была. Когда он наконец уложил меня на кровать, я почувствовала, как он погружает пальцы в мою киску и обводит ими мою попку, пока трахает меня.

— Когда я устану от двух других твоих дырочек, мне придётся заняться этой, — сказал он так уверенно и высокомерно, словно не было никаких сомнений в том, что он возьмёт меня туда. Он был уверен, что я позволю ему и даже попрошу об этом. Он настолько уверен, что у меня больше нет выбора, когда речь заходит о моём собственном теле. Но, насколько я понимаю, игра ещё не закончена. Я всё ещё играю.

И теперь я пытаюсь придумать, как бы мне победить.

Сегодня вечером он хотел, чтобы я была сверху. Он сказал, что хочет смотреть на меня и видеть, как я кончаю на его член. Он убедил меня, что я обязательно кончу, играя с моим клитором, пока я не перестала понимать, смогу ли я сдержать оргазм. И я знаю, что именно этого он и хотел.

Он хотел увидеть, как я покраснею от стыда и унижения, зная, что не смогу сдержаться и кончу на его толстый член. Он хотел увидеть, как мои бедра будут двигаться вперёд, а голова запрокинется назад, пока я буду тяжело дышать и умолять его продолжать. Он хотел увидеть, как я снова сломаюсь, зная, что не смогу устоять перед его желаниями и получу удовольствие от собственной деградации.

И все это время в моем животе рос твёрдый и злобный узел ненависти, который становился всё туже, даже когда я кончила на него сверху и почувствовала, как через несколько секунд он наполнил меня своей спермой.

Тогда он выгнал меня из постели, взяв с меня обещание не принимать душ до утра. Он сказал, что узнает, если я приведу себя в порядок раньше. Ему нравится, когда я засыпаю, всё ещё чувствуя его присутствие, напоминая мне о том, кому я теперь принадлежу, как он любит говорить.

Сейчас, стоя рядом с его кроватью и стягивая с него одеяло и простыню, я всё ещё ощущаю его. Мои трусики пропитаны им. Сперма высохла на моих бёдрах, но всё ещё стекает с меня, и я знаю, что он был бы невероятно возбуждён, если бы узнал об этом прямо сейчас. На самом деле…

Когда я откидываю одеяло, открывая его стройное, мускулистое тело в черных шёлковых боксерах, я вижу, что он твёрд, как скала, его член торчит из щели. Он снова готов для меня. Я не хочу, чтобы он просыпался, потому что знаю, что он окажется во мне быстрее, чем я успею моргнуть, если он это сделает. Но я не думаю, что он проснётся. Прошлой ночью он не проснулся. Он спит крепче, чем его гребаный член сейчас.

Как бы это выглядело, если бы Дин стал мэром города?

Он не собирается жениться на мне, как отец Кейда поступил со своим питомцем. Он женится на какой-нибудь светской даме и будет держать меня при себе как игрушку, пока не надоест меня использовать, а потом сделает экономкой или кем-то вроде моей матери. Это не самая худшая участь. По правилам, он должен обеспечивать меня до конца моей жизни: он может причинять мне боль до определенного предела, использовать меня так, как ему вздумается. Тем не менее, я должна быть накормлена, одета, иметь жилье и определенный уровень комфорта.

Совсем как любая другая домашняя кошка.

Это почти кажется привлекательным, особенно учитывая возможные последствия в ином случае, что я перейду черту, или их отцы узнают об этом и решат, что в этом году с питомцем Блэкмурского дома должен произойти несчастный случай. Возможно, даже с моей матерью, хотя я сомневаюсь, что они пойдут на это. Она им безразлична, и они больше не могут использовать её как инструмент контроля надо мной.

Если я хочу продолжать играть в эту игру, мне нужно заняться сексом с другими парнями. По крайней мере, с одним из них, если не с обоими.

Я не хочу спать с Кейдом. Я не стремлюсь соблазнять его или убеждать продолжить игру, хотя я не думаю, что это займёт много времени. Я могла бы соблазнить Джексона, чтобы Дин «не выиграл», но это не изменит ситуацию. Джексон всё равно не собирается захватывать город, даже если займётся со мной сексом. Единственное реальное решение — это переспать с кем-то, кому, в общем-то, не всё равно.

Джексону всё равно на это. Я уважаю его мнение, но сейчас оно не приносит мне никакой пользы.

Кейд будет отстаивать своё право на этот город. И, по крайней мере, его семья оказала мне помощь. Его отец, вероятно, высокомерный человек, учитывая его роль в этой ситуации. Однако он дал моей матери работу, а мне стипендию в Блэкмурской академии, хотя мог бы просто позволить «Сынам Дьявола» изнасиловать и убить нас обоих в отместку за то, что сделал мой отец.

Дин всегда был холоден ко мне. Его семья никогда не проявляла никакого участия в моей судьбе. Возможно, Кейд и хочет отомстить мне, но, по крайней мере, он проявляет ко мне интерес. Для Дина же я всего лишь пустое место.

Я протягиваю руку и осторожно касаюсь члена Дина. Он слегка дёргается, и я замираю, но вскоре понимаю, что он не собирается просыпаться. Я провожу пальцами по бархатистой головке и вниз по толстому стволу, вспоминая, как он лишил меня девственности в ту первую ночь. Я думаю о том, как долго и упорно я боролась с собой, не желая делать этот последний шаг.

Теперь я рада, что всё это позади. Я нежно обхватываю его член пальцами, слегка поглаживая его, ровно настолько, чтобы ему приснилось, будто кто-то прикасается к нему, но не настолько, чтобы разбудить его, и улыбаюсь про себя.

Наконец-то я могу начать делать свой собственный выбор.

Утром я отправлюсь к Кейду и начну воплощать в жизнь свой план, сталкивая одного брата с другим, словно Каина и Авеля.

Я заставлю их пожалеть о том дне, когда они выбрали меня своим питомцем.

Дин стонет во сне, и я отдёргиваю руку. Я замечаю каплю спермы, сверкающую на кончике его члена, и она скатывается по его стволу, когда он дёргается, словно желая, чтобы я коснулась его. Я едва сдерживаю смех.

Мужчины считают себя сильными, выносливыми и жестокими, но всё, что нужно — это знать, как расположить шесть дюймов плоти у себя между ног, и внезапно они становятся твоими, даже если не хотят этого признавать.

Конечно, в случае с Дином это, скорее, восемь дюймов, а у Джексона, вероятно, больше девяти. Но суть остаётся той же.

То, что находится между их ног, у всех, даже у Джексона, станет ключом к тому, чтобы я освободилась от всего этого. Ключом к тому, чтобы получить то, что я хочу.

Свободу от всех этих людей навсегда.

Я даже не знаю, куда я пойду после того, как разрушу их планы и превращу их глупое маленькое королевство в пепел, точно так же, как «Сыновья дьявола» разрушили дом моего детства.

Но одно я знаю наверняка: я намерена держаться подальше от Кейда, Дина и Джексона.

КЕЙД

Когда я просыпаюсь на следующее утро, мне кажется, что я вообще ни хрена не спал. И это дерьмово, потому что у меня сегодня тренировка, и тренер заметит, если я буду не в форме.

Афина сейчас занимает мои мысли даже чаще, чем обычно. Она все портит, не только то, что я удерживаю город ради своей семьи, но и то, что теперь действительно важно для меня. Мне нравится моё место в команде. Моё место непобеждённого чемпиона. Если мы проиграем игру, это звание исчезнет.

Что мне нужно сделать, так это просто смириться с тем, что я проиграл. Смириться с тем, что мой отец будет видеть во мне разочарование до конца моей гребаной жизни, но на самом деле, когда он этого не делал? Я никогда не был бы Даниэлем. Я всегда был лишь слабой попыткой подражать сыну, который должен был все это делать. Смириться с тем, что Дин будет главным, а я буду его помощником. Это не самая плохая работа. Это будет сопряжено с меньшей ответственностью, и, возможно, все эти тренировки и протеиновые коктейли пойдут на пользу не только на поле для регби.

Мне просто нужно забыть, что это означает, что я никогда не смогу трахнуть Афину. Что она всегда будет рядом, на периферии моего внимания, но будет принимать член Дина, пока он от неё не устанет. Может, мне повезёт, и он отдаст её нам, как только закончит, но я в этом сомневаюсь. Ему нравится знать, что её киска предназначена только для него, даже если он этого не хочет.

Жаль, что такую девушку, как она, никто больше не трахнет. Но скоро она ему надоест, потому что она не в его вкусе. Она в моём и Джексона. Пылкая, опасная, с острыми чертами лица и притягательным ртом, дерзкая, с полными губами, так и просящая, чтобы в неё всунули член. Девушки такого типа, которые сражаются с тобой до конца, никогда не дают тебе понять наверняка, победил ли ты.

Дину бы понравилась такая девушка, как Уинтер. Элегантная, хорошо воспитанная, немного распутная в нужное время и стремящаяся понравиться. Черт, может, он уже рассматривает её кандидатуру.

Афина была создана, чтобы быть моей. Но теперь, когда Дин получила приз, эта одержимость ею вполне может разрушить мою жизнь. Мне нужно как-то обуздать это. Что должно быть достаточно просто, учитывая, что она меня терпеть не может. Она будет рада найти повод послать меня на хуй, чтобы я больше не мог прикасаться к ней, дразнить её, заставлять её что-то делать со мной.

Самое трудное, что я могу контролировать, — это свою ярость по поводу всей этой ситуации.

Я всегда знал, что так и будет. Джексон, Дин и я были как братья, лучшие друзья. Они были моими закадычными друзьями, но только одному из нас суждено было в конце концов взять верх. Я просто не знал, что именно киска будет использована для того, чтобы вбить клин, между нами.

Другая половина меня, та, что не столь рассудительна, хочет ударить Дина по лицу за каждый раз, когда он входил в киску Афины. Сломать кость за каждый раз, когда он погружал свой член в то, что должно было принадлежать мне. Я должен был просто трахнуть её в старшей школе. Я должен был перегнуть её через парту в той библиотеке, когда она на меня наблевала, и взять её сзади. Я должен был сорвать эту вишенку и отбросить её в сторону, как байкерскую шлюху, которой она была и остаётся.

Если бы я сделал это, я бы до сих пор не был одержим ею. Она не была бы выбрана в качестве жертвы. Это был бы кто-то другой, кто-то простой, податливый, кто-то, кто умолял бы меня трахнуть её в обмен на то, что я прекращу её мучения. Кто-то, от кого я не получил бы и близко такого удовольствия, но кто был бы сейчас в моей постели и неторопливо сосал бы мой член, чтобы разбудить меня, а не в постели Дина, пока я с пеной у рта обдумываю всю ситуацию.

Мой отец будет чертовски зол. Я слишком силен, чтобы он мог меня победить, но он всё равно может попытаться. Или, что ещё хуже, он будет угрожать чем-то ещё. Моими деньгами. Моим трастовым фондом. Любое будущее, которое у меня может быть, связано со всем этим.

Вся наша жизнь вот-вот перевернётся с ног на голову из-за одной глупой девчонки. Я буду закадычным другом Дина, а не наоборот.

Я не знаю, как не быть тем, перед кем все преклоняются.

Я стискиваю зубы, встаю с кровати и снимаю боксеры, чтобы отправиться в душ. Мой член твёрд, как скала, утренний стояк в полном разгаре, не говоря уже о том, что я думаю об Афине и о том, как бы я хотел, чтобы она отсосала мне прямо сейчас. Мне требуется всё моё самообладание, чтобы не дрочить, когда я иду в душ, не представить ещё раз её полные губы и дерзкий взгляд. Выражение её лица прошлой ночью, когда я кончил на её джинсы. Я хочу погрузиться в каждую частичку её тела, заполнить каждую дырочку…

Блядь!

Я должен как-то остановиться. Я сойду с ума, если не сделаю этого. Все кончено, Кейд, говорю я себе, изо всех сил игнорируя пульсирующую эрекцию и протягивая руку за шампунем. Всё кончено. Найди какую-нибудь новую киску, на которой можно было бы зациклиться, которую ты действительно мог бы заполучить. Не губи свою жизнь из-за какой-то чёртовой цыпочки.

Это легче сказать, чем сделать. Но я могу это сделать. Я знаю, что могу. В своей жизни я делал вещи и посложнее. Я видел, как умирал человек, убил человека собственными руками, сносил побои своего отца, даже не всхлипнув. Я могу забыть об одной глупой девчонке.

Даже о той, которая бросила мне вызов так, как это сделала она, и которой это, черт возьми, сошло с рук. Я просто буду игнорировать её, насколько смогу. Буду стараться не попадаться ей на глаза. Я…

Дверь в душевую распахивается, и я подпрыгиваю, чуть не поскальзываясь и не падая, когда поворачиваюсь, чтобы посмотреть, кто, черт возьми, находится в моей ванной.

— Что за чёрт...

Слова замирают у меня на губах, когда я вижу, кто стоит там, окидывая взглядом мою обнажённую, намыленную грудь.

Моя маленькая Святая.

АФИНА

Пришло время привести мой план в действие. И это начинается с того, что мы меняемся ролями с Кейдом. С тех пор, как я столкнулась с ним на ступеньках в тот первый день в Академии Блэкмур, он стал моим ночным кошмаром. Он мучил меня, издевался надо мной, изводил меня. Он требовал, чтобы я давала ему то, что я не хотела давать никому. Он отнял у меня то, от чего я никогда бы по доброй воле не отказалась.

Во всяком случае, я так себе говорю. Я не обращаю внимания на те части себя, которые трепетали от того, как он проникал в мой рот, от того, какой влажной я становилась, ощущая его вкус на своём языке, зная, что он наблюдает, трогает себя, доставляет себе удовольствие, в то время как меня унижают снова и снова. Я цепляюсь за это воспоминание о библиотеке, когда я сказала ему «нет», и использую его как доказательство того, что я никогда не хотела бы сказать ему «да».

Всегда есть шанс, что он планировал просто позволить Дину забрать свой приз. Что он будет считать игру выигранной и займёт своё новое место в качестве лакея Дина, а не наоборот.

Но я не позволю этому случиться.

Всё это время разворачивался целый заговор, в центре которого была я, а я и понятия не имела. Будущее всего этого города зависело от выбора моего первого любовника, и никто, блядь, не удосужился сказать мне об этом. Что, на мой взгляд, означает, что я на самом деле не выбирала. Как определить победителя в игре, о которой вы даже не подозревали?

Так что я собираюсь убедиться, что они продолжат играть. Я не позволю Кейду отказаться от меня. Я собираюсь убедиться, что он продолжит делать то, что несколько дней назад я больше всего на свете желала, чтобы он прекратил.

Пытался трахнуть меня.

Прямо сейчас он в шоке смотрит на меня из-за двери душа, и вид у него почти комичный: плечи и волосы песочного цвета, намокшие от воды, облепили его лицо. Но в остальном он далёк от чувства юмора.

Кейд Сент-Винсент самый крупный из трёх парней, может быть, не по размеру члена, но по всему остальному. Он сложен как культурист, как гребаный танк, но в нем нет ни грамма жира. Он весь из себя мускулы, от выпуклых рук до точёной груди и рельефного пресса, вплоть до глубоких морщин, сбегающих к его упругому шестидюймовому члену. Бёдра, обрамляющие этот конкретный инструмент, толстые, как стволы деревьев, спускаются к икрам, которые выглядят как грёбаная скульптура греческого атлета.

Короче говоря, Кейд выглядит так, будто он только и делает, что глотает протеин и ходит в спортзал.

Я думаю, именно поэтому он так хорош в регби, он несётся по полю, как чёртов Джаггернаут, сметая все на своём пути. Я понятия не имею, какие у него оценки, но, если кто и силен в этом заведении, так это Кейд.

Честно говоря, я не знаю, что я чувствую по этому поводу. Лично мне всегда больше нравились мужчины, сложенные как Дин или Джексон. Теперь я хорошо знаю тело Дина, он тоже мускулистый, с рельефным прессом и этими восхитительными линиями, спускающимися к его не менее великолепному члену. У него изящная мускулатура, длинная и стройная, как у олимпийского бегуна или пловца. Его тело излучает благородство и утончённость.

В теле Кейда нет ничего благородного или утончённого. Это тело создано для того, чтобы ломать вещи, наводить страх, сокрушать и ужасать всё на своём пути. Но в глубине души я чувствую, как что-то во мне вспыхивает желанием при виде этого, своего рода похоть, смешанная со здоровым страхом, который кажется сладко запретным, как если бы я съела что-то, что, как ты знаешь, может тебя убить.

Прежде чем он успевает оправиться от шока, я стягиваю через голову майку и, пока его взгляд всё ещё прикован к моим сиськам, снимаю трусики и захожу в душ, закрывая за собой дверь.

Кейд мгновенно приходит в себя.

— Какого хрена ты здесь делаешь? — Огрызается он, его лоб сильно хмурится, а зелёные глаза темнеют от гнева. — Какого черта, по-твоему, ты делаешь, Афина?

Сейчас или никогда. Я нагло протягиваю руку и хватаю его прямо между ног. Он уже наполовину возбуждён, его член набух от горячей воды и вида того, как я раздеваюсь, и в тот момент, когда я прикасаюсь к нему, он становится твёрдым, как скала, а его обхват увеличивается настолько, что мои пальцы не могут обхватить его.

— На что это похоже, что я делаю? — Спрашиваю я, и хитрая усмешка изгибает уголки моего рта, когда я медленно поглаживаю его, проводя рукой вниз до основания, а затем обратно вверх, поглаживая большим пальцем гладкую, бархатистую головку.

Его челюсть сильно сжимается, стон срывается с его полных губ, он сильно сжимается от желания, которое, как я вижу, нарастает в нем. Его пресс напрягается, мощные бедра изгибаются. Я знаю, что он хочет вцепиться в мою руку, заставить меня опуститься на колени, согнуть меня так, чтобы он мог, наконец, войти в меня и взять то, чего всегда хотел. Я знаю, какой пыткой для него, должно быть, является видеть меня здесь, перед собой, мокрую и обнажённую, которую легко взять, и зная, что он не должен прикасаться ко мне.

Это моя сладкая месть, и я собираюсь насладиться каждой её секундой.

Тем, что, должно быть, требует огромного самообладания, на самом деле большего, чем я думала, он обладает, он хватает меня за руку и отдёргивает её.

— Ты не можешь этого делать, — сухо говорит он. — Теперь ты принадлежишь Дину. Убирайся.

О, так вот как он собирается действовать. Так будет ещё веселее.

— Дин, возможно, лишил меня девственности, — медленно произношу я низким и страстным голосом. — И, возможно, мне даже не положено ни с кем спать. Возможно, моя сладкая, влажная, использованная киска предназначена только для Дина…

Я вижу, как Кейд сжимает челюсти, как напрягаются мышцы, когда он стискивает зубы. О да, думаю я, заставляя себя не ухмыляться, когда снова беру его член и провожу рукой по всей его пульсирующей длине. Это будет чертовски весело.

— Но, может быть, — добавляю я, как будто только что подумала об этом, — всё остальное нам не запрещено. Никто ничего об этом не говорил. В конце концов, только моя киска решает, кто победит, верно?

Я чувствую себя лучше, чем могла себе представить, говоря ему такие вещи, позволяя этим грязным словам слетать с моих губ. Они говорили мне это, как мне кажется, целую вечность, пока я не начала чувствовать, что весь мой день был просто чередой оскорблений, что я шлюха, членов, секса, игрушек, ротиков, дырочек, спермы на мне, в меня и повсюду. Мне это чертовски надоело, надоело быть подавленной их постоянным желанием.

Но теперь это я использую это против него. Позволяю ему слышать мои непристойности, пока держу его в своих ладонях, охотно поглаживаю его, прикасаюсь к нему, заставляя его чувствовать, что я хочу его. Мучая его тем, чего у него не должно быть после того, как он так долго пытался навязать это мне.

— Ты хочешь мой рот? — Спрашиваю я, наклоняясь к нему, касаясь губами его уха и ускоряя движения. — Я знаю, как сильно тебе нравится, когда я отсасываю тебе...

Он двигается так быстро, что я не успеваю этого заметить. В одну секунду я прислоняюсь к его твёрдой, влажной груди, мои груди прижимаются к его крепким мышцам, а в следующую он прижимает меня к стенке душа, его рука прижимается к моему горлу, а его зелёные глаза мрачно сверлят мои.

Он выглядит почти обезумевшим, его бедра прижимаются ко мне, а член прижимается к моему животу, моя рука зажата между нами, я не могу пошевелиться. Я не отпускаю его, но он прижимает меня к стене слишком крепко, чтобы я могла его погладить, из-за его мускулистой массы мне трудно дышать.

— Ты, маленькая шлюшка, — бормочет он, его губы всего в дюйме от моих. — Маленькая... чёртова... шлюшка. — Его другая рука скользит вниз по моему бедру, скользит по бедру между ног, лаская внешние складки моей мягкой, обнажённой киски. — Что я здесь найду, а? Моей малышке Сейнт понравилось, когда к ней прикасались? Возбуждаю ли я её теперь?

Я сдерживаю стон, когда его пальцы проникают внутрь меня, нежно касаясь моего влажного входа и пульсирующего клитора. Да, это заводит меня. Я чувствую себя невероятно возбуждённой, адреналин переполняет меня от осознания того, что я снова вовлекаю Кейда в игру. Часть меня шепчет, что, возможно, именно это он и чувствовал всё это время, и что я ничем не лучше его, если получаю удовольствие, принимая брошенную им перчатку.

— Ты такая мокрая, — шепчет он, его глаза блестят от возбуждения. — Что за чёртова шлюха. Ты вся мокрая, и от чего? От того, что видишь меня голым? От того, что прикасаешься к моему члену? Я думал, ты не хочешь меня, маленькая Святая. Но ты не святая. У маленьких святых не становятся мокрыми киски от прикосновений к членам, которые, по их словам, им не нравятся.

Его пальцы грубо проникают в меня, резко двигаясь внутрь, раз, другой, третий. Он прижимает свой член к моему животу, вдавливая его в меня.

— Это то, чего ты хочешь? Чтобы я был внутри тебя? Ты могла бы получить это, моя маленькая Сейнт. Ты могла бы принять весь этот член целиком. Я столько раз пытался дать тебе это, но ты не хотела. Тебе нравилось изображать застенчивую маленькую девственницу. И что теперь? Теперь, когда твоя вишенка на торте лопнула, ты собираешься вести себя как шлюха перед всеми нами?

Я не могу контролировать свои чувства. Его большой палец скользит по моему клитору, а широкие пальцы проникают в мою мокрую киску. Я издаю стон, выгибая бедра навстречу его руке. Я чувствую приближение оргазма, моё тело жаждет большего, умоляя об этом. И каким-то образом давление его руки на моё горло, угрожающее перекрыть мне доступ воздуха, только усиливает удовольствие от этого.

— Боже, ты действительно шлюха, — выдохнул Кейд. — Посмотри на себя, извиваешься, пока я ласкаю тебя пальцами. Бьюсь об заклад, ты бы умоляла о большем, если бы могла говорить.

Он вытащил из меня свои пальцы, и я протестующе вскрикнула. Однако какая-то часть моего сознания предупредила меня, что, даже когда я это делаю, я теряю контроль над ситуацией.

— Ты хочешь моей спермы? Я, черт возьми, дам тебе её. — Кейд опустился между нами, отвёл мои бедра и прижал меня к стене своей сильной мускулистой рукой. Он начал сжимать свой член в кулак, и его головка коснулась моего живота, когда он резко и быстро задвигался.

Я услышала влажный шлепок, почувствовала, как напряглось его тело, и моё тело тоже сжалось от предвкушения, хотя я и пыталась это отрицать. Я ощущала, как внутри меня всё ноет, как я хочу, чтобы он вернулся ко мне и дал мне освобождение, которого я так жажду.

Но вместо этого он просто удерживает меня, крепко зажмурив глаза и стиснув зубы. Его движения становятся всё более интенсивными, и я чувствую, как первая горячая струя его семени попадает мне на живот, растекаясь по коже. Его бёдра дёргаются, а тело изгибается навстречу оргазму, и я осознаю, как сжимаюсь в ответ, желая получить собственное освобождение, в котором он мне отказал.

Я ощущаю, как он вытирает головку своего члена о мой живот, а затем Кейд хватает меня за руку, распахивает дверь душа и буквально выбрасывает меня наружу с такой силой, что я падаю на четвереньки на кафельный пол.

— Ползи к чёртовой двери, шлюха, — рычит он. — Собирай свои вещи и ползи отсюда.

Я издаю тихий всхлип, потянувшись за своей майкой и трусиками. Когда я отворачиваюсь от него, не могу сдержать улыбку. Я ощущаю его ярость, словно она давит на меня, как нечто осязаемое. Я повинуюсь ему и начинаю ползти к двери ванной комнаты на своих коленях, которые уже покрыты синяками. Но я больше не боюсь.

Я буду давить на него, пока он не сломается, пока ему не станет не в силах терпеть. Я уже на пути к этому. Он пытался остановить себя от того, чтобы использовать меня для своего удовольствия, но не смог. Он не может контролировать себя рядом со мной. И я собираюсь использовать это, чтобы вернуть себе свою силу вместе с его яростью.

Гнев Кейда — это всего лишь оружие, которое я могу использовать против него, как и его похоть.

Оружие, которое, если я смогу взять под свой контроль, я смогу направить на других людей.

Пока они все не уничтожат друг друга.

КЕЙД

К тому времени, как я выхожу из душа, настойчивая, сердитая пульсация в моем теле утихает, и я немного более способен ясно мыслить. Но я всё ещё чертовски возбуждён.

Даже мой оргазм не уменьшил моего желания к ней. Она почти как ведьма в своей способности заставлять меня желать её несмотря на то, что Дин уже взял то, чего я хотел больше всего. Быстрой дрочки в душе, когда я пачкал её кожу своей спермой, уже недостаточно. Я делал это уже столько раз. Это потеряло свою остроту, и, что ещё хуже, она, похоже, сама этого хотела. Как будто она дразнила меня, чтобы я кончил на неё, пытаясь довести моё желание до такой степени, что я уже не мог сопротивляться.

И теперь я просто хочу большего.

Блядь.

Мой план игнорировать её и сосредоточиться на будущем мужчины, состоящего на службе у Блэкмуров, а не наследника, явно не сработает. Как будто она знала, чего я пытаюсь достичь, и намеренно саботировала меня. Как будто она учится играть в ту же игру, в которую мы все играли с ней.

Трудно поверить, что моя малышка Сейнт, испуганная дерзкая девочка, которую втянули во всё это, достаточно хитра, чтобы научиться менять ситуацию к лучшему. Одурачить нас. Наследников Блэкмура. Её хозяев.

Я стискиваю зубы, натягивая черные спортивные штаны и белую футболку, чувствуя, как возвращается знакомый, едва сдерживаемый гнев. В этот момент это почти успокаивает. Ей нужно напомнить, где её место здесь. Она должна помнить, кто здесь главный. Она не может просто так врываться ко мне в душ и оставаться безнаказанной. Если Дин не хочет держать свою питомицу в узде, то, возможно, он её не заслуживает. А если он не может, что ж, тогда, возможно, ему вообще не стоит заводить её.

Я шагаю по коридору к комнате Афины, всё ещё кипя от злости, намереваясь схватить её и утащить вниз для какого-нибудь наказания. Я пока не уверен, какого именно, но подумаю об этом по пути или, может быть, выбор должен быть за Дином… Да, это звучит примерно так. В конце концов, он ее хозяин.

Когда я спускаюсь в комнату Афины, я вижу, что её дверь приоткрыта, и это заставляет меня рассмеяться про себя. Она явно сошла с ума, если даже больше не закрывает за собой дверь. Кем она себя возомнила, киплю я, распахивая дверь до конца, как раз в тот момент, когда слышу тихий стон, и…

Я останавливаюсь как вкопанный, разинув рот от шока при виде того, что вижу на кровати.

Афина лежит там с голой задницей поверх пухового одеяла, ей рука зажата между ног, пальцы яростно теребят клитор, одна рука играет соском, и она снова тихо стонет, её красивые, полные губы приоткрыты, когда она задыхается от удовольствия.

Этого достаточно, чтобы даже мой недавно опустошённый член снова встал во весь рост.

Я стону, поправляя свой уже ноющий член в спортивных штанах, и Афина снова вздыхает, её бедра приподнимаются над кроватью, когда она быстрее трёт свой клитор. Это напомнило мне о более насущной проблеме: во-первых, я пришёл сюда, чтобы схватить её и наказать, а во-вторых, ей ни хрена не позволено кончать самой.

— Что, черт возьми, ты делаешь? — Рычу я, осознавая, что задаю ей этот вопрос уже второй раз менее чем за час, и она замирает, всё ещё держа руку между бёдер.

Это что, чёртова улыбка, которую я вижу на её губах? Конечно же, я почти уверен, что вижу, как слегка подёргиваются уголки её рта, как будто она сделала это нарочно. И, думая об этом сейчас, я вижу признаки, указывающие на это: дверь оставлена открытой, она обнажена на кровати, играет сама с собой, просто ждёт, когда кто-нибудь из нас подойдёт и застанет её за бунтом.

— Что? — Спрашивает она почти невинно, её глаза широко раскрыты и всё ещё слегка затуманены желанием.

— В контракте сказано, что тебе не разрешается этого делать, — резко говорю я ей. — Я знаю, ты читала это, Афина, не прикидывайся дурочкой.

Она смеётся. Она на самом деле чёрт возьми смеётся.

— Контракта больше нет, — говорит она, лениво водя пальцем по своему клитору. — Дин выиграл, помнишь? А если он выиграл, то нет ни контракта, ни игры. И он лично не говорил мне, что я не могу мастурбировать, так что... — она пожимает плечами. — Я возбуждена. И я хочу кончить?

Я смотрю на неё, не веря своим ушам.

— Что, черт возьми, на тебя нашло? — Требую я. Я думал, что потеря её девственности, особенно с Дином или со мной, сломает её. Сделает её более кроткой, более послушной, как только одному из нас удастся вставить в неё свой член, потому что нам удалось забрать последнее, что принадлежало ей.

Но теперь я вижу изъян в игре. Мы её не взяли. Она сама выбрала, кому её отдать, и это дало ей завышенное представление о своей власти в этом доме.

— Точно не ты, — говорит она, и теперь даже не пытается скрыть улыбку. Она скользит пальцами по бокам своей киски, раздвигая складочки. — Но тебе бы этого хотелось, не так ли, Кейд? Ты бы хотел быть внутри меня прямо сейчас. Я вижу, какой ты возбуждённый, хотя ты кончил на меня всего пятнадцать минут назад. Должна ли я сказать об этом Дину? Должна ли я рассказать ему, как ты дрочил на его маленького питомца?

Её рука замирает, и она снова смеётся.

— Если ты хочешь сохранить тот старый контракт, Кейд, то это, должно быть, означает, что ты не принимаешь победу Дина. Это, должно быть, означает, что ты хочешь продолжать играть в эту игру.

Я так зол, что всё, что я вижу, — это красный цвет.

— Убери свои грёбаные руки от себя, малышка, — рычу я. — Тебе запрещено получать удовольствие, которое мы не хотим тебе доставлять.

К моему удивлению, она подчиняется. Но она всё ещё чертовски улыбается.

— Это, должно быть, означает, что игра всё ещё продолжается, — говорит она, пожимая плечами. — Если ты думаешь, что можешь мной командовать, значит, я не принадлежу Дину.

Я в два прыжка пересекаю комнату, перегибаюсь через кровать и хватаю ее за плечи. Афина издаёт тихий, удовлетворённый вскрик, когда я тащу её обнажённую по кровати, заламываю ей запястья за спину, и в том одеянии, как в тот день, когда она родилась, направляюсь к лестнице таща её. Джексон выходит из своей комнаты как раз вовремя, чтобы посмотреть шоу, и замирает, уставившись широко раскрытыми глазами на нас с Афиной.

— Кейди, какого хрена...

— Позови Дина, и встретимся в кабинете, — рычу я. — Сейчас же!

— Ладно, ладно. — Джексон поднимает руки вверх. — Чёрт возьми, у всех сегодня грёбаное плохое настроение.

Афина не издаёт ни звука протеста, пока я тащу её вниз по лестнице, распахиваю двери кабинета и втаскиваю её внутрь. Она приземляется на четвереньки во второй раз за это утро. У меня перед глазами внезапно возникла картина, как я стою на коленях позади неё, опускаю её на дорогой ковёр и вгоняю свой член в её раскрасневшуюся, набухшую киску. Я вижу, как её губы выглядывают между бёдер, розовые и влажные от возбуждения, и у меня так болезненно встаёт, что я едва могу ясно мыслить.

Мне нужно, черт возьми, потрахаться. Но после той маленькой стычки с Уинтер, когда я даже не смог удержать член в её гребаной заднице, я не знал, что делать. Уинтер следовало бы держать язык за зубами, но не каждая девушка в этом кампусе так хорошо знакома с могуществом древних семей Блэкмура, как она. Её семья была одной из первых, кто поселился здесь после основания города. Они хорошо осведомлены об иерархии и о том, как следует обращаться с сыновьями-потомками основателей.

Позади меня открывается дверь, и я слышу, как входят Дин и Джексон. Джексон сразу же направляется к дивану и плюхается на него с чертовски скучающим видом, но Дин останавливается рядом со мной, глядя на Афину, стоящую на коленях на полу.

— Я полагаю, есть какая-то причина, по которой ты притащил сюда моего питомца? — Его голос холоден, властен, и если у меня когда-либо и была причина сопротивляться, утверждать, что его победа была незаконной, то он дал её мне.

Потому что я, чёрт возьми, не хочу всю оставшуюся жизнь слушать, как Дин Блэкмур разговаривает со мной в таком тоне.

— До сих пор не ясно, твоя она на самом деле или нет, — спокойно говорю я. — Но она здесь, потому что я застукал её, когда она играла сама с собой в своей спальне.

— О? — Голос Дина звучит почти скучающе. — Это нарушение её контракта.

— Да. И она хотела, чтобы её поймали. — Я толкаю Афину вперёд ногой, чтобы она снова встала на четвереньки, вместо того чтобы опуститься на пятки. — Посмотри на эту мокрую киску. Маленькая шлюшка этого хочет.

— Может, тогда нам не стоит давать ей это? — Дин обошёл вокруг неё, присел на корточки, взял за подбородок и приподнял её лицо так, чтобы они встретились взглядами. — Хочешь, чтобы я тебя выпорол, Афина? Хочешь, чтобы я отхлестал тебя ремнём по заднице? Поэтому ты позволила Кейду застукать тебя за игрой с тем, что тебе не принадлежит?

Она облизывает губы, и я вижу, как по её телу пробегает дрожь, когда она жалобно шепчет:

— Нет.

Дин хватает её за волосы и запрокидывает голову назад.

— Нет, что, Афина?

— Нет, господин, — шепчет она.

Мой член такой твёрдый, что им, блядь, можно резать стекло. Эта дрочка в душе ничего мне не дала, мои яйца напряжены и болят, и я отчаянно хочу кончить. И всё, что мне нужно сделать, это чтобы Афина не покинула эту комнату без моего семени где-то или в её теле. Чёртова шлюха должна знать своё место, и мы как раз те парни, которые могут научить её этому. Но я всё больше и больше убеждаюсь, что она не должна принадлежать только Дину.

— Я позабочусь об этом, — говорит Дин, отпуская её волосы и вставая. — Двадцати ударов моим ремнём должно хватить. Вставай, Афина.

Она не двигается, и я снова пихаю её ногой в зад, опрокидывая на ковёр.

— Твой хозяин сказал вставай!

Она медленно поднимается на ноги. Её щёки пылают, то ли от стыда, то ли от вызова. Я не могу сказать, от чего именно.

— Перегнись через край дивана, — твёрдо говорит ей Дин, его голос такой же властный и высокомерный, как и всегда. — Джексон, держи её за запястья.

Афина выпрямляется, вздёргивает подбородок и откидывает волосы назад, и я вижу, как взгляд Дина скользит по её телу. Даже обнажённая и раскрасневшаяся от смущения, она выглядит как всегда великолепно, и мне приходится наклониться, чтобы поправить свою эрекцию. Это всё, что я могу сделать, чтобы убрать от этого свою руку.

На секунду мне кажется, что она собирается возразить, попытается бросить ему вызов. Вместо этого она просто подходит к кожаному дивану и наклоняется над ним, вытягивая руки перед собой, так что её соски соприкасаются с холодной кожей, а зад приподнимается над подлокотником.

Это самая горячая штучка, которую я когда-либо видел.

Старые шрамы от моих собственных побоев словно пульсируют, когда я смотрю, как Дин расстёгивает ремень, и мой член пульсирует в такт этому, а сердцебиение разносится по моим венам. Ничто не возбуждает меня так сильно, как наблюдение за тем, как Афину шлёпают тростью, ремнём, рукой или хлыстом. Это не имеет значения. Звук удара плетью по чужой плоти возбуждает меня больше, чем что-либо другое.

— Считай, — мрачно говорит Дин.

На этот раз её голос не дрожит, как в тот раз, когда Джексон ударил её тростью. Дин не сдерживается и с силой опускает сложенный кожаный ремень на её задницу, но она лишь слегка вздрагивает каждый раз, её голос отчётливо выкрикивает счёт.

Руки Джексона обхватывают её запястья, его лицо старательно ничего не выражает, но я вижу, что он тоже возбуждён. И я знаю, что Афина влажная. Я мельком вижу внутреннюю сторону её бедра, когда Дин снова приподнимается, и вижу, как блестит кожа. Просто осознание того, что её сладкие соки стекают по этой нежной плоти, почти заставляет меня кончить в штаны, и я стискиваю зубы, отчаянно пытаясь удержать свой груз, пока не смогу снова разрисовать им её кожу или вогнать его в её напряженное горло.

Она вздрагивает, когда Дин наносит десятый удар, и вскрикивает, а я сжимаю руки в кулаки, жалея, что на его месте не могу быть я. Жаль, что я не могу смотреть на её сладкую попку и набухшую киску, пока не заставлю её подчиниться.

Я не могу отдать её Дину.

Я просто, чёрт возьми, не могу!

АФИНА

Эти парни такие предсказуемые. Конечно, я оставила дверь открытой нарочно. Конечно, я позволила Кейду застать меня за игрой с собой. Признаюсь, я хотела этого, я была настолько возбуждена, что дразнила его в душе, и от его близости, когда он прижал меня к стене, пока сам наслаждался. Я так сильно хотела достичь кульминации, что едва могла ясно мыслить.

Но самое главное, я сохраняла спокойствие. Я понимала, что Кейд не сможет оставить меня в покое после того, как я так открыто вторглась в его пространство и насмехалась над ним. Я знала, что он придёт, чтобы наказать меня. Я планировала использовать наш теперь недействительный контракт, чтобы спровоцировать его на ответные действия и заставить его отплатить мне за мою несанкционированную мастурбацию.

И, конечно, это должно было стать поркой. Я оказала необходимое сопротивление, потому что не могу просто так сдаться, иначе они поймут, что я их раскусила. Однако вряд ли кого-то удивило, что мне велели перегнуться через диван и получить двадцать ударов ремнём Дина по заднице. Я уверена, что после этого они заставят меня кончить, дроча мне на лицо, или сделают что-нибудь столь же скучное.

Я говорю себе, что мне скучно, что, когда я заканчиваю каждое движение, я издаю стон, что моя киска на самом деле не горит, что с моих бёдер не стекает влага, что моё сердце не колотится в груди, потому что Джексон держит меня за запястья. Я не могу смотреть на него. Он единственный, кто может по-настоящему сломить меня, тот, кому я больше всего хочу причинить боль, и кого я не могу уничтожить.

Он единственный, кто заставляет меня чувствовать что-то, кроме ненависти или отвратительного вожделения.

Я ненавижу то, как это меня возбуждает. Я ненавижу, что с каждым прикосновением ремня к моей заднице, я чувствую, как моя киска пылает в ответ, требуя большего. Мой клитор набух, затвердел и пульсирует. Мне приходится заставлять себя не тереться бёдрами о кожаную обивку, не пытаться освободиться, пока Дин шлёпает меня. Я знаю, что он заметит это и использует против меня.

Но, черт возьми, я хочу кончить.

— Двадцать! — Выдыхаю я, когда Дин наносит последний удар и отступает назад, роняя ремень на пол.

— Срань господня, — присвистывает он, и я опускаю голову, чувствуя, как мои щёки вспыхивают от смущения, потому что я знаю, что он видит.

— Подойди, посмотри на это, Кейд, — говорит он. — Ты когда-нибудь видел, чтобы девушка была настолько мокрой от порки?

— Я нечасто видел, чтобы девушек так шлёпали, — сухо говорит Кейд. — Но она, черт возьми, просто фонтанирует.

Я ощущаю, как длинные пальцы Дина нежно гладят мои половые губы, и не могу сдержать стон. Когда он бесцеремонно проникает в меня двумя пальцами, моя попка выгибается, а киска сжимается вокруг него, и он смеётся.

— Боже, она такая развратная, — говорит он. — Там так жарко, как в печи. Он вставляет и вытаскивает пальцы, дважды, а затем трижды, и я снова всхлипываю, чувствуя, как слёзы разочарования застилают глаза.

Прямо сейчас я чувствую себя очень уязвимой. Я ощущаю унижение, смущение, обиду и невероятное возбуждение. Я понимаю, что готова сделать почти всё, лишь бы он позволил мне достичь пика.

И он это знает.

— Вставай, Афина, — говорит Дин тем же властным и надменным голосом, что и всегда. — Иди, сядь на край стола и раздвинь ноги для нас.

Свежие рубцы на моей заднице начинают гореть, стоит мне только подумать о том, чтобы сесть на край этого стола. Но я поднимаюсь с дивана, освобождаю свои запястья из рук Джексона и встаю, вызывающе вздёрнув подбородок. Я чувствую, как все они смотрят на меня, пока я иду к столу, не обращая внимания на то, как пылают мои ягодицы и бедра, как их взгляды следуют за мной через всю комнату. Во всяком случае, я стараюсь это сделать.

Однако реальность такова, что я чувствую себя настолько возбуждённой, что едва могу вынести это. Когда я поворачиваюсь и сажусь на край стола, прохладное дерево словно бальзам для моей разгорячённой кожи. Меня охватывает новая решимость.

Я не позволю им использовать это, чтобы унизить меня. Я знаю, что будет дальше.

И я намерена наслаждаться каждым моментом.

— Раздвинь ноги, Афина, — приказывает Дин. — Раздвинь их для своего хозяина.

Я подчиняюсь. Или, по крайней мере, так он думает. Но я делаю это не ради него. Я делаю это для себя. Потому что я хочу большего. Я хочу испытать оргазм. Я хочу доказать им, что они не смогут сломить меня, если я сама этого не захочу.

Поэтому я отодвигаюсь немного дальше на стол и широко раздвигаю свои длинные, бледные ноги. На самом деле, даже шире, чем они просили. Настолько широко, что они могут видеть меня всю: мою раскрасневшуюся, набухшую киску, мой маленький твёрдый клитор, возбуждение, стекающее по моим бёдрам.

— Чего вы хотите сейчас, хозяин? — Спрашиваю я тихим, невинным голосом. И я вижу, как Кейд с трудом сглатывает, его член вздымается в спортивных штанах, когда он смотрит на меня.

— Теперь, Афина, раз уж ты так отчаянно хочешь кончить, ты будешь мастурбировать для нас. А мы будем наслаждаться, глядя на тебя.

Боже мой, они такие предсказуемые! Конечно, именно это Дин и собирался мне приказать. И им это так нравится. Кейд мгновенно снимает спортивные штаны, сжимает в руке свой толстый член и начинает поглаживать себя, направляясь ко мне. Дин расстёгивает джинсы, его рука лениво скользит по ним, когда он вытаскивает член. Он не может быть таким возбуждённым, ведь он только что трахал меня. А Джексон…

Я моргаю, глядя на Джексона, который все ещё сидит на диване.

— Давай, чувак, присоединяйся к веселью, — говорит Кейд.

— Я просто посмотрю, — лениво отвечает Джексон. — Я в порядке.

Кейд пожимает плечами:

— Поступай как знаешь.

Я не могу оторвать взгляд от Джексона достаточно быстро, чтобы его взгляд не встретился с моим. Он чертовски твёрдый, я это вижу, но, когда мои пальцы опускаются к клитору, он не двигается, чтобы расстегнуть молнию, и даже не проводит рукой по внешней стороне своих обтягивающих черных джинсов.

Что это значит? Это наказание за то, что он делал в прошлый раз?

Я поворачиваюсь к двум другим, решив не обращать внимания на выходки Джексона или на их отсутствие, на самом деле, и начинаю тереть свой клитор. Но я не чувствую себя застенчивой или смущённой, как в прошлый раз, когда Джексон ударил меня тростью. Вместо этого я поднимаю подбородок, откидываю волосы назад и начинаю мастурбировать так же, как сделала бы это, лёжа в постели.

Я ласкаю свой клитор, медленно проводя по нему пальцами, а затем начинаю тереть его двумя пальцами, тихо вздыхая и постанывая от наслаждения, которое стремительно нарастает, заставляя мои мышцы напрягаться. Кейд смотрит на меня широко раскрытыми глазами, его рука двигается быстрее, а левая обхватывает его яйца, лаская их, пока он яростно дрочит. Дин продолжает медленно поглаживать, но его глаза сужаются, когда мои пальцы ускоряют движение, и я чувствую, как волна возбуждения поднимается по моей груди и шее, окрашивая кожу в розовый цвет.

— Тебе это нравится, Афина? — Спрашивает он с опасной хрипотцой в голосе. — Тебе не противно делать это для нас? Тебе не стыдно? Неужели тебе совсем не стыдно, маленькая шлюшка?

Вот он, этот мой момент. Я просто улыбаюсь ему, откидываясь назад, чтобы он мог ещё лучше рассмотреть мою набухшую, сочащуюся влагой киску. Я быстрее обвожу пальцем клитор, подводя себя к грани оргазма.

— Нет, — шепчу я, мой голос дрожит от желания. — Меня это нисколько не смущает, Дин. На самом деле, это чертовски приятно. Я не могу ждать... чтобы, чёрт возьми... кончить. Мне это нужно... так чертовски сильно... после того, как ты отшлёпал... О боже!

Оргазм обрушивается на меня, как товарный поезд. Потрясённое выражение на лицах Дина и Кейда доводит меня до предела, и всё моё тело напрягается от удовольствия. Но они не те, на кого я хочу смотреть, когда кончаю.

Я поворачиваю голову, лихорадочно тру свой клитор, оттягивая оргазм как можно дольше, и смотрю прямо на Джексона.

Он по-прежнему даже не прикоснулся к себе, хотя я вижу, какой он чертовски твёрдый, выпуклость его члена достаточно убедительно натягивает джинсы. Но он улыбается мне так, словно наслаждается каждой секундой моего выступления.

— Ты, чёртова шлюха! — Рычит Дин, отвлекая моё внимание от Джексона и возвращая его к себе. — Ты сделала это нарочно. Ты хотела устроить нам представление. Что ж, вот то, что ты, блядь, получишь!

В два шага он оказывается передо мной, между моих раздвинутых ног, и хватает меня за плечи, сдёргивая со стола так быстро, что моя больная задница ударяется о его край, и я вскрикиваю.

— Шлюх трахают, — рычит он и разворачивает меня, наклоняя над столом и крепко упираясь рукой мне в спину. Прежде чем я успеваю издать хоть звук, он раздвигает мои лодыжки, разводя мои ноги достаточно широко, чтобы он мог прижать свой член прямо ко входу в мою влажную киску, всё ещё сжимающуюся от желания быть заполненной после моего оргазма.

В этот момент, когда я чувствую, как его обтянутые джинсами бедра прижимаются к моим, а его член вот-вот войдёт в меня на глазах у всех в комнате, я ненавижу его больше, чем когда-либо.

И я, чёрт возьми, тоже хочу его.

Я не ожидала, что меня будут трахать на глазах у Кейда и Джексона этим утром, когда я планировала свою маленькую игру. Но теперь, когда это происходит, я не уверена, что мне это не нравится. Что это не заводит меня ещё больше.

— Трахни её в глотку, Кейд, пока я буду таранить её киску, — огрызается Дин. — И сделай так, чтобы ей было чертовски больно.

— О, черт возьми, да. — Кейд обходит вокруг стола, хватает меня за запястья и притягивает к себе так, что моё тело оказывается растянутым на нем, пальцы ног едва касаются пола, а киска все ещё на идеальном уровне для того, чтобы Дин мог войти в неё, а мой рот — с другой стороны. Сбоку. Кейд хватает меня за волосы и запрокидывает голову назад. — Открой свой грёбаный рот, — говорит он, сжимая свой член другой рукой, и по какой-то причине, которую я не совсем понимаю... я открываю.

Что-то овладело мной. Что-то, что заставляет меня кричать от удовольствия, а не протестовать, когда они вонзаются в меня одновременно, Дин в мою киску, а Кейд в мой рот, пронзая меня с обоих концов. Кейд хватает меня за лицо, полностью погружаясь в меня, его рука обхватывает мой подбородок, когда он хватает меня за волосы, его бёдра сильно дёргаются, когда он погружает свой толстый член мне в горло.

— Возьми, черт возьми, всё, — рычит он, и Дин стонет позади меня, его бедра двигаются быстро и жёстко, когда он насаживается на меня своим членом.

— Боже, она такая чертовски мокрая, — говорит он хриплым от похоти голосом, и, несмотря на всё это, я вспоминаю, что Джексон всё ещё на диване, просто сидит там и смотрит, как меня насаживают на члены его друзей, и мне интересно, о чём он думает. Я не слышу никаких звуков, когда он прикасается к себе.

И тут, словно прочитав мои мысли, я слышу скрип дивана и шаги.

Сначала я подумала, что он подходит, чтобы присоединиться к веселью. Но затем шаги удаляются в другую сторону, и следующий звук, который я слышу, — это хлопанье двери за его спиной.

— Это его потеря, — смеётся Кейд, снова погружаясь в моё горло и удерживая мой рот у основания своего члена, пока я не начинаю давиться, а по моему лицу не текут слёзы. Он высвобождается, берет свой член в одну руку и хлопает им по обеим сторонам моего лица, проводя головкой по моим щекам так, что остатки спермы и слюны размазываются по моей коже. — Боже, ты выглядишь такой чертовски горячей, набитая членами, маленькая Святая. Кто бы, блядь, мог подумать, что ты такая грешница? — Он наклоняется, приподнимает свои яйца и подносит их к моему рту. — Твой рот чертовски приятен. Лижи мои яйца, пока я немного не успокоюсь. Я не хочу выбрасывать свой груз слишком рано.

Слёзы стекают по моему лицу и подбородку, когда я подчиняюсь, провожу языком по упругой морщинистой плоти и чувствую, как Дин замедляет движения, каждый толчок становится неожиданно долгим и глубоким. Я должна ненавидеть это, я должна чувствовать себя униженной, что я и делаю. В то же время я так близка к тому, чтобы кончить снова, всё моё тело горит от вожделения, истекает возбуждением, и часть меня ничего так не хочет, как почувствовать, как Кейд снова проникает мне в глотку, пока Дин трахает меня, чтобы я могла кричать от оргазма вокруг их обоих членов.

И вот тогда я осознаю, на этот раз более полно, что это и есть та сила, которой я обладаю. Мне это нравится. И это будет совсем не так весело, если я захочу этого. Я не буду просить об этом, я буду требовать.

Поэтому я поднимаю глаза на Кейда, всё ещё проводя языком по его тяжёлым яйцам, и улыбаюсь:

— Ещё, — стону я. — Я хочу большего.

Глаза Кейда чуть не вылезают из орбит.

— О? — Рычит он, и внезапно его рука обхватывает моё горло. — Хочешь ещё? Что ж, держи, малышка Сейнт. Забирай, чёрт возьми, всё.

Когда его член снова проникает в моё горло, я кончаю. Я кончаю сильно. Я кричу, звук заглушается его толстой длиной, растягивающей мои губы. Дин просто продолжает двигаться, вбиваясь в меня, пока я сжимаюсь вокруг него, как влитая, мои ноги раздвинуты, а задница выгибается, мои руки сжимают край стола, пока я переживаю оргазм, постанывая и вскрикивая от удовольствия.

— Чёрт возьми, она кончает жёстко, — произносит Дин почти благоговейным голосом, а затем, мгновение спустя, добавляет: — Блядь, братан, я тоже вот-вот кончу. Кончи со мной, чувак, прямо на неё, блядь...

Мне хочется рассмеяться, потому что никогда ещё его голос не звучал так поражённо, как в этот момент. Его высокомерный вид аристократа, который лучше тебя, пропал в тот момент, когда он обдумывал, как излить сперму на девушку, которую он трахается со своим лучшим другом, ставшим соперником. Но затем я чувствую, как он выходит из меня, и Кейд делает то же самое, они оба яростно сжимают свои члены в кулаках. Я чувствую, как первые горячие всплески оргазма Дина покрывают заднюю поверхность моих бёдер и разбрызгиваются по моей киске, в то же мгновение сперма Кейда попадает мне на лицо, на нос и щёки и стекает по губам. Я держу глаза закрытыми, пока он кончает на меня, но я открываю рот, высовываю язык, ожидая его спермы, и слышу его отчаянный, восторженный стон.

— Срань господня, чувак, она хочет моей гребаной спермы, чёрт возьми... — последнее слово он произносит с трудом, когда ещё одна струя попадает на мой язык и губы, и я стону, прижимаясь бёдрами к столу, чувствуя, как дрожь третьего, небольшого оргазма пробегает по моему телу от этого ощущения. от их спермы на мне, от её вкуса на моих губах, но более того, от силы, которой, я знаю, я обладаю прямо сейчас.

Когда я борюсь с тем фактом, что хочу их, они обретают надо мной власть. Они могут сломить меня, использовать, принудить. Они могут унизить меня всеми возможными способами. Но если я тоже этого захочу, то их власть надо мной исчезнет. И в глубине души я была возбуждена этим с того самого первого дня, когда Дин поставил меня на колени в ванной и кончил мне на язык.

Просто до сих пор я не могла себе в этом признаться.

Когда я открываю глаза, передо мной стоит Кейд, держа в руке свой наполовину твёрдый член и глядя на меня сверху вниз.

— Блядь, — выдыхает он. — Ты действительно не святая. Посмотри на себя, вся в сперме, как какая-нибудь шлюха.

Я просто улыбаюсь ему, слизывая его с губ.

— Ммм. — усмехаюсь я. — Мы будем делать это каждый день перед занятиями? Потому что мне всё равно нужно время, чтобы по-настоящему позавтракать. Я знаю, что в этом есть белок, но...

Я вскрикиваю, когда Дин внезапно хватает меня за волосы и оттаскивает от стола. Он держит меня перед собой, словно показывая Кейду.

— Я не знаю, в какую игру ты играешь, малышка, — шипит он мне на ухо. — А это? — Он обхватывает мою киску между ног, размазывая свою сперму по моим губам, просовывая пальцы между ними так, что немного её проникает внутрь меня. Он сует пальцы туда-сюда, и Кейд начинает поворачиваться к двери, но Дин выкрикивает его имя.

— Кейд! Не двигайся, чёрт возьми.

Кейд поворачивается к нему, и я узнаю гнев, вспыхивающий на его лице. Но на этот раз он направлен не на меня.

— Ты не имеешь права так со мной разговаривать, Блэкмур, — рычит он. А за моей спиной я слышу смех Дина, хотя его пальцы всё ещё проникают в мою киску и выходят из неё, теперь его большой палец прижимается к моему клитору.

— О, да, могу, — говорит он. — Потому что эта маленькая шлюшка, она моя. Эта киска? Моя. И в результате весь этот гребаный город? — Он с силой вонзает в меня пальцы, и я вскрикиваю, чувствуя, как моё тело начинает содрогаться в очередном оргазме. — Мой.

— Нет, — Кейд произносит это слово так громко, что оно эхом разносится по комнате, даже когда я сильно сжимаю руку Дина, стоны срываются с моих губ, когда я вздрагиваю в его объятиях. — Нет, — повторяет он. — Это, чёрт возьми, ещё не конец, Блэкмур. Она выбрала не тебя. И я не сдамся. Я не уступлю. Я говорю, что игра ещё не закончена. — Он ухмыляется. — Так что это чёрт возьми, не так.

И с этими словами он вылетает из комнаты, хлопнув за собой дверью.

Дин отшвыривает меня, как мешок с картошкой, вытирает руку о джинсы, словно я вызываю у него отвращение, и, оставив меня там, выходит из комнаты, даже не оглянувшись. Теперь я ему ни к чему. Но это не имеет значения. Я не могу избавиться от улыбки на своём лице. Потому что всё идёт именно так, как надо.

Так, как я и надеялась.

КЕЙД

Я, чёрт возьми, не знаю, что чувствовать. Меня трясёт от ярости, когда я выхожу из дома, но я не иду на занятия. Я слишком зол. Поэтому вместо этого я пропускаю занятия, по крайней мере, на утро, и направляюсь в спортзал.

Я думал, что, если я Афине испачкал всё лицо своей спермой, это позволило выпустить пар, и в обычной ситуации так бы и было. Но блядь Дину пришлось всё испортить. Он не смог вынести её неповиновения. И меня это тоже разозлило. Но он вывел это на другой уровень.

Наблюдать, как он держит её там, доводит до очередного оргазма на своей ладони, в то время как с её лица всё ещё стекает моя сперма, как он говорит мне, что она принадлежит ему, что этот город принадлежит ему, — это было уже слишком. Я потерял контроль. И я сделал то, чего ещё сегодня утром обещал не делать.

Отказался уступать в игре.

Я уверен, что мой отец будет доволен, если узнает о том, что происходит. Если бы он знал, что я проиграл, его ярость была бы безмерной. Но я не рад. Я устал от этого дерьма. Я устал от этого с тех пор, как умер Даниэль.

Я даже больше этого не хочу.

Я, конечно, хочу власти. Денег. Киски. Беспредельного страха и пресмыкательства окружающих. Но чего я не хочу, так это гребаных ожиданий. Настойчивых требований, чтобы я поступал определенным образом. Чтобы я вёл себя определенным образом, а не был тем, кто я есть на самом деле, и пряча это за фасадом, который мой отец заставил меня создать физически, умственно и эмоционально.

Один только запах спортзала, застарелого пота, резиновых ковриков, металла и чистящего спрея напоминает мне об этом, обо всех тех жарких, потных часах, проведённых за тем, чтобы превратить себя в кого-то, кем я даже не хотел быть. А может, и стал бы, если бы был предоставлен самому себе. Кто, чёрт возьми, знает? Но у меня не было такого выбора.

Самое хреновое, что теперь это стало образом жизни. Теперь я чувствую, что это необходимая часть моего дня, как есть, срать или дрочить, если я не трахаюсь. Теперь это помогает мне избавиться от энергии разочарования, возникающей из-за того, что я живу в доме с двумя другими парнями, которые раньше были моими лучшими друзьями, а теперь стали моими соперниками, сражающимися со мной за город и девушку, которую мы все хотим трахнуть, девушку, которая сначала сопротивлялась мне, а теперь, похоже намерена бросить мне вызов.

Афина Сейнт. Она преследует меня так долго, что её присутствие в моей голове, под моей кожей больше не ощущается как зуд, который я не могу почесать. Теперь она больше похожа на часть меня, на навязчивую идею, на то, с чем я живу и от чего не могу освободиться. И что бы я больше ни делал, это чувство не удовлетворяет.

Ничего не изменится, кроме того, что я наконец-то смогу трахнуть её. Наконец-то я научу её, где ей самое место, извиваясь на конце моего члена, пока она кричит от удовольствия. Меня бесит, что сегодня она кончала на член Дина, а не на мой. Неважно, что мой член был у неё во рту, что я слышал её стоны. Я должен был быть тем, кто стоял позади неё, кто владел ею, трахал её. Я. А не он.

А Джексон? Он выводит меня из себя ещё больше, потому что, кажется, думает, что теперь он выше всего этого. Для него игра окончена, так что ему даже не обязательно в ней участвовать. То, как он ушёл, пока мы её трахали, как будто ему было на всё наплевать, как будто у него не стоял как камень от всего этого, как будто он отчаянно не хочет войти в неё, как все остальные, до трясучки раздражает.

Если он хочет играть в эту игру, пусть, думаю поднимая штангу над своей головой. В любом случае, он бы никогда не выиграл. Но он почти добился своего. Если бы он не отказал ей…

Я со стоном опускаю вес, и меня пронзает другая боль, когда я вспоминаю те дни, когда мы могли заниматься этим вместе, тренируясь в спортзале средней школы. Эта грёбаная игра, этот поход за властью, который затеяли наши отцы, и их отцы, и их отцы до них, отнял у меня больше, чем просто наследство. Это отняло у меня друзей. После всего этого мои отношения с Джексоном и Дином уже никогда не будут прежними. И я знаю, почему так происходит, почему несмотря на то, что мы всю жизнь росли вместе, между нами возникло это разделение.

Наши отцы относятся к тому типу мужчин, которые верят, что любовь к чему-либо делает тебя слабым. Не имеет значения, женщина это, или друг, или брат, или собака. Дисциплина делает тебя сильным. Гнев. Ненависть. Определение. Любовь — удел слабых, недалёких. Любовь заставляет тебя разрываться на части. Она вынуждает тебя принимать решения, которые не имеют хорошего исхода.

Это разрушает твою гребаную жизнь.

Просто посмотрите на Каина и Авеля.

Я не прекращаю тренироваться до тех пор, пока моя футболка не пропитывается потом, всё тело болит, а мышцы буквально кричат, требуя, чтобы я остановился. Это боль, которую я понимаю, боль, которую я знаю. Боль, которая имеет для меня смысл.

В регби всё так. Удары, схватки, погоня, всё это успокаивает, как будто это единственное время, когда моя голова по-настоящему затыкается. Там, на поле, я не думаю ни о своём отце, ни о том, чего от меня ждут, ни о моих друзьях, ни о городе, ни об Афине. Все, о чем я думаю, это о том, чтобы бить, а не о том, чтобы меня били, о кожаном мяче в моих руках, о медном привкусе во рту, когда я принимаю удар. О боли в ногах, запахе травы и пота и о предвкушении победы. На какое-то время все остальное исчезает.

Для меня секс был таким же. Пока не появилась Афина.

Пока это не превратилось в навязчивую идею заполучить её. На самом деле я не получал удовольствия от того, как трахал женскую киску, даже не знаю, как давно… С того дня, как увидел её на лестнице.

Иногда я думаю, что если бы я мог заполучить её, то мне было бы наплевать на этот грёбаный город. Дин мог бы заполучить его. Я был бы даже его левой рукой, его мускулом, если бы каждую ночь возвращался к этим надутым губкам, тёмно-синим глазам и полной груди, к её лицу, умоляющему меня, бросающему мне вызов, когда я вгоняюсь в неё снова и снова.

Блядь, у меня снова встал.

Я не утруждаю себя попытками позаботиться об этом, когда принимаю душ. Это не имеет значения. В последнее время дрочка для меня ничего не значит. Есть только одна вещь, которая может помочь, и прямо сейчас она под запретом.

Но если я добьюсь своего, это ненадолго.

АФИНА

Я встречаю Мию в нашем обычном кафе на ланч. Кроме того, как обычно, она купила мне кофе и кусочек лимонно-макового торта, который я люблю, хотя я всегда говорю ей не делать этого, но она всё равно делает. В последнее время у меня нет собственных денег, так что я не могу купить что-то сама.

— Тебе действительно нужно сказать этим парням, чтобы они давали тебе карманные деньги, — говорит Мия, ухмыляясь. — Я имею в виду, что они не заботятся о тебе. Не то чтобы ты заботилась и о них или хотела чего-то большего, но ты понимаешь, что я имею в виду...

— Вообще-то, — перебиваю я, чувствуя, как моё сердце бьётся немного быстрее от признания, которое я собираюсь сделать.

— Да.

— Что? — Глаза Мии округляются, и она чуть не роняет свой кофе. — Который? Когда? Черт возьми, Афина, расскажи мне всё, расскажи, каково это, боже мой...

— Ну, во-первых, я думаю, что было бы лучше с кем-то, кто тебе действительно нравится, — мрачно говорю я, садясь напротив неё. — Но это был Дин.

Признание, сказанное без обиняков, повисает между нами, и Мия пристально смотрит на меня.

— В самом деле? Я думала...

— Я пыталась выбрать Джексона. — Я вдыхаю, и острая боль в груди напоминает мне, что всё это ранит меня сильнее, чем я думала. — Он мне отказал.

— Что? Почему...

Тогда я всё ей рассказываю. Об игре, о городе, о том, что Джексон не хочет в этом участвовать, и, очевидно, именно поэтому он отверг меня. О том, что я не знала, а если бы знала, то не пошла бы к Дину. Я рассказываю ей несколько подробностей о той первой ночи, не слишком много кровавых, я не хочу её пугать, учитывая, что она ещё этого не делала, и у неё действительно может быть шанс оторваться с приличным парнем, но достаточно, чтобы удовлетворить её любопытство.

— Он не был нежен, — говорю я с усмешкой. — Ни в ту ночь, ни в любую из последующих.

А потом, когда Мия внимательно слушает, я рассказываю ей о своём плане и о том, как всё продвигается на данный момент.

— Я не знаю, — нерешительно произносит она, когда я заканчиваю. — Это звучит опасно, Афина. Знаешь, это больше не просто ты и трое парней. Теперь это касается и их семей. Их отцов. Это серьёзное дерьмо, в которое ты вляпалась. И если ты попытаешься вмешаться, это может навредить тебе.

— Ты имеешь в виду, больше, чем есть сейчас?

— А что насчёт тех фотографий? — Мия хмурится, на её бледном лбу появляются тонкие морщинки. — Эти девушки. Как ты думаешь, они были частью игры? Если так, то почему мы никогда никого из них не видели?

— Сейчас мы бы их вряд ли узнали. Половина из них была скрючена в порнографической позе, и сейчас они всё равно были бы намного старше. На этих фотографиях они были нашего возраста. Сейчас им было бы сорок, пятьдесят, шестьдесят лет. Они выглядели бы совсем по-другому.

— В чем-то ты права. — Мия хмурится. — Мы могли пройти мимо них в любое время и не заметить этого. Чёрт, это безумие.

— Что самое безумное, так это ситуация, в которой я оказалась, — резко говорю я, пытаясь вернуть её к самой насущной теме. — Я вернула весь этот город семье Блэкмур, и я, черт возьми, даже не понимала, что делаю. Возможно, я совершила ошибку. Кто знает, на что способен Дин? Он определенно считает, что заслуживает этого. Он собирается править этим местом, как... ну, как грёбаный лорд. Ему нравится напоминать нам об этом дурацком титуле.

— И, если он сохранит это... — Мия прикусывает нижнюю губу. — Что с тобой будет?

Я пожимаю плечами.

— Он потрахает меня какое-то время, а потом заставит работать домработницей или ещё кем-нибудь, как только я ему надоем. На самом деле ничего плохого, но это не то, чего я хочу. И я не собираюсь брать на себя ответственность за то, о чём я даже не подозревала. Я собираюсь это исправить. Я собираюсь натравить их друг на друга и позволить им продолжать борьбу, пока я не придумаю, что ещё можно сделать.

— Что ты можешь ещё сделать?

— Я не знаю, — признаюсь я. — Но я собираюсь попробовать что-нибудь придумать. — Я ковыряю в куске торта, снимаю с него глазурь из сливочного сыра и слизываю её с кончика пальца. — Я не могу позволить им победить. Я не собираюсь быть их тупой грёбаной жертвой.

— Может, тебе стоит просто уехать, — нерешительно предлагает Мия. — Позови свою маму, убеди её как-нибудь, если не хочешь рассказывать ей о том, что произошло, и вы обе просто уедете из города. Конечно, они не будут преследовать вас вечно. Просто бегите. — Она печально смотрит на меня. — Я буду скучать по тебе. Но это было бы лучше, чем если бы эти придурки постоянно издевались над тобой. Даже если тебе, эм... вроде как это нравится.

Мия — единственный человек, которому, как мне кажется, я могла бы рассказать о своих запутанных чувствах и не быть осужденной за это. Вместо этого, она, похоже, считает, что это довольно интересно, что я получаю удовольствие от того, как обращаются со мной мои мучители. Как будто я — особенно интересный вид насекомых, который нужно препарировать, или отрывок из книги, который она не может до конца понять.

Другими словами, она — лучшая подруга, о которой я только могла мечтать. Но я не могу последовать её совету. Не сейчас. Не тогда, когда я уже привела всё в движение.

Я качаю головой, с аппетитом откусывая кусочек торта. Я и так потратила слишком много энергии этим утром для человека, который даже не позавтракал.

— Я не собираюсь отступать, — твёрдо говорю я. — Эти ублюдки слишком долго всем заправляли. Моя мать была храброй после того, как мой отец был убит после того, как наш дом сгорел дотла. Она нашла способ продолжать жить, не дать им победить себя, и я собираюсь сделать то же самое. Я тоже собираюсь быть жёсткой, такой, какой она меня вырастила, — я отодвигаю тарелку в сторону, твёрдо глядя на Мию. — Я заставлю этих людей пожалеть о том, что они вообще связались со мной.

Поскольку мой план в значительной степени основан на том, чтобы заставить Кейда нарушить правила и продолжить играть за меня, следующий шаг — сделать что-то, что привлечёт его внимание, чего я обычно не делаю, что-то, что застанет его врасплох, что, честно говоря, возможность увидеть Кейда Сент-Винсента застигнутым врасплох, стоит того, чтобы видеть его раздражённым из-за того, что я собираюсь сделать.

Я собираюсь пойти на его тренировку по регби.

Большая часть практики на самом деле ничего для меня не значит. Я не знаю, как играют в эту игру, и у меня нет особого интереса к обучению. Но даже я могу сказать, что Кейд сегодня полностью отдаётся тренировкам, мчится как грузовой поезд, играет так, словно это настоящая игра. Это заставляет меня слегка усмехнуться про себя, потому что я знаю, почему он так взвинчен. Это из-за меня, из-за того, что я сделала сегодня утром, из-за того, что произошло в душе, из-за того, что произошло потом в кабинете.

Я свожу его с ума, и теперь, когда я знаю, что поставлено на карту, это даже забавно. Пока он не бросает взгляд в сторону и не видит меня.

На полсекунды выражение крайнего удивления на его лице вызывает во мне прилив удовлетворения. И тут я чувствую себя худшим человеком в мире, потому что в этот момент он отвлекается, и другой игрок врезается в него, его локоть поднимается и попадает Кейду в лицо.

Когда Кейд опускается на колени, наклоняясь вперёд на поле, я понимаю, что это, должно быть, плохо.

Моя реакция удивляет меня саму. Не задумываясь, я перепрыгиваю через канат, отделяющий боковую линию от поля, и на полном ходу устремляюсь к Кейду. Я не знаю почему, в этом нет ничего просчитанного или запланированного. Я просто рванулась вперёд и, не успев опомниться, уже присела на корточки рядом с ним, протягивая руку, чтобы коснуться его плеча.

— Эй! — Один из игроков хватает меня за локоть и поднимает на ноги. — Зрителям вход на поле запрещён.

Я бросаю на него свой самый холодный, самый пронзительный взгляд и выдёргиваю руку.

— Я его соседка по комнате, — огрызаюсь я. — И мне не насрать ранен он или нет. Так что отвали.

Кейд поднимает на меня взгляд, и я вижу ухмылку на его лице несмотря на то, что кровь сочится у него между пальцами, там, где он зажимает нос.

— Я могу вернуться в раздевалку, — говорит он, поднимаясь на ноги. — Я попрошу врача приехать к нам домой и посмотреть на это.

Тренер спешит через поле к кучке игроков, но Кейд направляется обратно к раздевалкам, игнорируя их всех и меня тоже, а я бегу трусцой, чтобы не отстать, пытаясь помочь ему.

— Притормози, — шиплю я на него. — Ты ранен.

— Отвали, — рычит Кейд, когда я хватаю его за локоть и тормошу, отталкивая назад. — Я бы даже не пострадал, если бы ты не болталась поблизости и не отвлекала меня.

— Я просто пришла посмотреть, как ты тренируешься. — Чёрт, я не в форме. Я уже несколько недель не была в спортзале, не занималась, как обычно, силовыми упражнениями или боксом, и я чувствую это, когда, пыхтя, иду рядом с ним, следуя за ним в раздевалку, прежде чем он успевает захлопнуть дверь у меня перед носом.

— Какого хрена ты делаешь? — Огрызается Кейд. — Это мужская раздевалка.

— Ну, ты здесь единственный мужчина, и я уже видела всё, что можно было увидеть, — говорю я ему, закатывая глаза. — Сядь и дай мне взглянуть на твой нос.

Кейд кипит от злости, я привыкла не замечать, когда его ярость достигает точки кипения, но сегодня я не собираюсь играть в его глупые игры. Ему действительно больно, и где-то в глубине души я понимаю, что мне на самом деле не всё равно. Почему, я не уверена. Может быть, это Стокгольмский синдром. Может быть, я просто тоже не в себе, и та безумная страсть, которую я вижу в его глазах, когда он рядом со мной, взывает к чему-то глубокому и тёмному внутри меня. Может быть, мне нравятся наши ссоры, наши разногласия, каким бы вредным он ни был.

Всегда есть вероятность, что я не такая уж хорошая девочка, запертая в поместье со своими похитителями. Может быть, я такая же плохая, как и они. Может быть, мне просто нужно было, чтобы они вытащили это из меня.

— Позволь мне помочь тебе, — настаиваю я, беря его за руку и отводя её от лица, чтобы увидеть рану.

Прежде чем я успеваю что-либо понять, Кейд бросается ко мне с рычанием на лице, хватает меня за плечи и, развернув, с силой прижимает спиной к шкафчикам. Я чувствую, как тёплая, липкая кровь с его пальцев размазывается по моей коже. Что-то в этом возбуждает меня, тёплое волнение, смешанное с адреналином и страхом, захлёстывает меня, когда Кейд прижимает меня к шкафчику, нависая надо мной со знакомым мрачным взглядом своих глаз цвета морской волны.

— Ты ещё пожалеешь, что играла со мной, малышка Сейнт.

КЕЙД

Я так чертовски зол, что едва могу нормально видеть. Я злюсь на себя за то, что получил травму, за то, что позволил себе отвлечься достаточно надолго, чтобы получить локтем по ебучему носу, как какой-нибудь глупый мальчишка, только что вышедший на поле. Я зол на Афину за то, что она вообще была там, за то, что вела себя так, будто ей не наплевать на любого из нас и на то, что мы делаем, за то, что она видит меня раненым и уязвимым.

Каждая деталь всей этой гребаной затеи выводит меня из себя. Всё сходит с ума, начиная с моих планов насчёт Афины и «победы» Дина в игре и заканчивая тем, что я сегодня утром проявил твёрдость, хотя собирался поступить с точностью до наоборот. Все это дерьмо должно было происходить совсем не так. Предполагалось, что у нас будет милая, податливая девушка, которую мы будем мучить и дразнить, пока кто-нибудь из нас, наконец, не сломает её настолько, чтобы трахнуть. А потом все остальные ушли бы и наслаждались бы перепихоном до конца нашего пребывания здесь, до окончания школы.

Но нет, мой отец должен был понять, что я зациклился на Афине, и принести её в жертву, чтобы подтолкнуть меня к тому, чтобы я старался изо всех сил, чтобы победить. И теперь Афина и моя грёбаная одержимость ею проникают во все сферы моей жизни.

Регби — это моё спасение, то, в чём я преуспеваю, то, что я выбрал для себя. Это единственное, что заставляет меня чувствовать, что я контролирую ситуацию в жизни, в которой у меня ничего нет. И сегодня я потерял контроль.

Из-за неё.

И теперь она хочет последовать за мной сюда и вести себя так, будто я ей не безразличен, пытается смотреть мне в лицо и притворяться, что ей не всё равно? Я почти уверен, что она пытается манипулировать мной, а также и другими парнями в доме. В то время как часть меня, как ни странно, гордится ею, остальная часть просто чертовски зла, устала и покончила со всем этим дерьмом.

Я не люблю, когда мне врут. Я не люблю, когда меня используют. И если Афина попытается проделать это со мной, она пожалеет об этом.

Её глаза округляются, когда я прижимаю её спиной к шкафчикам. Что-то в ощущении моих окровавленных пальцев на её коже заставляет меня вздрогнуть, мой член наполовину твердеет, когда я прижимаю её к себе и смотрю на неё сверху вниз с усмешкой, скривившей верхнюю губу, несмотря на боль, исходящую от моего всё ещё кровоточащего носа.

— Ты ещё пожалеешь, что играла со мной, малышка Сейнт, — рычу я, сузив глаза. — Это всё твоя вина! — Я провожу ладонями по её предплечьям и вижу, как она дрожит, и это вызывает во мне ещё один пульсирующий прилив вожделения, когда я наклоняюсь к ней, позволяя ей почувствовать тяжесть моей эрекции, прижимающейся к ней, когда я втираю свою кровь и пот в её кожу. — Тебе это нравится, малышка? — Шиплю я, наклоняясь к ней почти вплотную, чтобы поцеловать. — Тебе нравится, когда моя кровь на тебе, мой пот также, как тебе нравится, когда я покрываю тебя спермой? Что ещё тебе нравится? — Я ухмыляюсь и понимаю, что это, должно быть, выглядит ужасно, моё лицо перепачкано грязью и кровью, а губы кривятся в злой улыбке. — Может, тебе понравится, если я плюну на твою киску, прежде чем трахнуть тебя. Прямо на твой маленький пульсирующий клитор и потрусь о него кончиком своего члена. Ты этого хочешь?

— Нет, — шепчет Афина, но я вижу румянец на её скулах, чувствую, как она извивается подо мной, несмотря ни на что.

— Это ты виновата в том, что у меня сломан чёртов нос. Тебя вообще не должно было там быть. Ты, блядь, отвлекла меня, и теперь я расплачиваюсь за это! — Рычу я на неё, и во мне закипает ярость. — Это блядь чушь собачья какая-то!

Афина отступает назад, вызывающе вздёргивает подбородок и смотрит на меня, в её глазах вспыхивает огонь.

— Я, черт возьми, не просила об этом! — Кричит она в ответ, пугая меня. — Я ни о чём таком не просила. Я не просила приносить себя в жертву ради твоей маленькой игры, я не просила, чтобы твой отец накачивал меня наркотиками и тащил в свой шикарный подвал, чтобы плеснуть мне в лицо вином, и я устала терпеть всё это ваше дерьмо… вас всех троих, спокойно лёжа, в буквальном смысле!

Я горько смеюсь.

— У тебя нет выбора, Афина. — На этот раз я называю её по имени, глядя на её бледное красивое лицо, на щеках которого выступили красные пятна гнева. — Ни у кого из нас нет выбора.

— Если ты хочешь меня, просто возьми меня, — шипит Афина. — К чёрту дурацкие правила и ритуалы твоей семьи. Просто сделай то, что ты, блядь, хочешь, хоть раз в жизни, Кейд Сент-Винсент.

— О? — Я скорчил гримасу, глядя на неё сверху вниз, и сильно вжался в неё бёдрами, чтобы она почувствовала, насколько я возбуждён, а мой толстый член выпирает из-под моих тренировочных шорт. — Значит, ты этого хочешь? Ты хочешь трахнуть меня, всего в грязи и крови, в мужской раздевалке. Я знал, что ты шлюха, малышка Сейнт, но это зашло слишком далеко.

— Ты мне не нужен, — огрызается Афина. — Но и Дин мне тоже не нужен. И если дело дойдёт до вас двоих...

— Нет. — Я усмехаюсь, качая головой. — Так дело не пойдёт, Афина. Если Дин не может победить, будучи выбором по умолчанию, то и я не смогу. Ты должна сама попросить об этом, если хочешь, чтобы я тебя трахнул. Умолять об этом. Показать мне, насколько сильно тебе это нужно. Потому что пока ты этого не сделаешь, я просто играю, а Дин — явный фаворит. Учитывая, что он уже трахнул тебя.

Афина горько смеётся.

— Ты действительно не можешь думать самостоятельно, не так ли? — Теперь она дышит тяжелее, и, боже, как же мне хочется стянуть с неё джинсы и овладеть ею прямо здесь, прижав к шкафчикам, обхватив её ногами свою талию, пока я буду входить в неё снова и снова. Это было бы чертовски приятно, но, когда я возьму её, у меня не останется ни малейших сомнений в том, что она хочет меня. Я собираюсь стать явным победителем, потому что она будет умолять, чёрт возьми.

Я слишком долго ждал, чтобы соглашаться на что-то меньшее.

— Так это делалось веками, — спокойно говорю я ей, всё ещё прижимая её тёплое, мягкое, извивающееся тело к шкафчику. — Наши отцы, наши деды и те, кто был до них. Так ты думаешь, я буду тем, кто изменит это, сделает всё по-другому? Вряд ли. — Я качаю головой, скривив губы, и резко отхожу от неё, позволяя ей упасть, а сам тянусь за подолом своей футболки и стягиваю её через голову, отворачиваюсь от неё и прижимаю её к носу, чтобы вытереть кровь.

— О, боже мой, Кейд.

Тихий вздох Афины, раздающийся у меня за спиной, пугает и сбивает с толку. И тут я с неприятным ощущением внутри понимаю, что она видит. То, чего я никогда не хотел, чтобы она как следует разглядела. Я никогда не собирался быть с ней таким уязвимым. Я никогда не собирался показывать ей эти шрамы на моей спине.

Я могу мысленно представить себе то, что видит она, я достаточно часто смотрел на них. Тонкие, неровные линии рубцовой ткани пересекали мою спину в тех местах, где отец так часто бил меня ремнём, что моя спина была рассечена и кровоточила, рубцы набухали до тех пор, пока кожа больше не могла растягиваться. Места с более толстыми шрамами, где он избивал меня поверх старых незаживших, за какой-то проступок, который я сейчас даже не могу вспомнить. Двойка по тесту, провал последних нескольких отжиманий, опоздание на работу, просто я не был своим покойным братом, с которым я никогда не смог бы сравниться, как бы сильно ни старался.

Нет, я не хочу, чтобы Афина видела всё это. Если она поймёт, на что смотрит, всю ту боль, через которую я прошёл, всё то, как я был сломлен, прежде чем снова смог собраться, она начнёт видеть во мне просто мужчину. Человека. Того, кого можно пожалеть…

Я бы предпочёл, чтобы она просто считала меня чудовищем.

— Кейд, что случилось...

— Убирайся нахуй! — Кричу я, не оборачиваясь, но слова заглушаются футболкой, прижатой к носу. Я не хочу, чтобы она видела выражение моих глаз или безумное выражение моего лица. Я просто хочу, чтобы она ушла, чтобы я мог перестать думать о ней хоть на одну чёртову секунду.

— Убирайся, Афина!

Её торопливые шаги и хлопанье двери за спиной говорят мне о том, что впервые в жизни она беспрекословно подчинилась. Это необычно для нашей маленькой питомицы, но, по крайней мере, показывает, что она учится.

Я должен быть счастлив, что она подчинилась.

Так почему же я вдруг почувствовал себя таким чертовски одиноким?

АФИНА

На следующее утро я просыпаюсь все ещё потрясённая. Прошлой ночью я спала в своей комнате, на этот раз Дин не настаивал на том, чтобы трахнуть меня, и я рада, потому что не могу перестать думать о том, что произошло в раздевалке, и, что более важно, о том, что я видела.

Я до сих пор не могу до конца поверить, что мне это не померещилось. Но я бы не смогла не разглядеть эту паутину пересекающихся рубцов, некоторые из которых тонкие, как вены, а другие толстые и выпуклые, невозможно было бы придумать себе такое самостоятельно. Из всех людей у меня не было бы причин представлять что-то подобное на Кейде Сент-Винсенте.

Кто-то избивал его до полусмерти. И не один раз. И не кулаками. Эти отметины остались от чего-то, что рассекало его, возможно, ремень — однажды я видела похожие отметины на верхней части бёдер у женщины, шлюхи, которая любила околачиваться в клубе байкеров. Но кто осмелился бы сделать такое с Кейдом?

Что ещё важнее, почему?

Очевидный ответ — его отец. На самом деле, это многое объяснило бы о Кейде. Но как бы мне ни был безразличен Филип Сент-Винсент, мне трудно представить человека, который приютил нас с мамой, избивающим своего сына ремнём… А ещё я здесь из-за него. Он накачал меня наркотиками и отдал трём парням, чтобы они издевались надо мной, мучили меня и заставляли делать всевозможные извращённые сексуальные вещи. Похоже ли это на парня, который не стал бы бить ремнём собственного сына?

Правда в том, что мне кажется, что я больше никого не знаю, кроме, может быть, Мии. Даже моя мама уговорила меня остаться здесь несмотря на то, что она, очевидно, видела, что я несчастлива, хотя и не знала, насколько всё плохо.

Одеваясь, я чувствую себя как в тумане. Вчерашний вид Кейда потряс меня по-настоящему, и не только из-за моей внутренней реакции на то, что он прижал меня к шкафчикам, но и из-за вида этих шрамов. Я никогда не представляла обнажённую спину Кейда иначе, как гладкой и мускулистой, и уж точно не представляла себе паутину шрамов, которую увидела вчера.

Это так поразило меня, что, когда он закричал, чтобы я уходила, я даже не стала с ним спорить. Я ушла.

Когда я вхожу, ни Кейда, ни Джексона в столовой нет. Это всего лишь Дин, который отрывается от своего завтрака, чтобы одарить меня своей мягкой, довольной улыбкой, он проводит рукой по своим темным волосам, откидывается на спинку стула и окидывает меня своим властным взглядом.

— Мой милый маленький питомец, — говорит он. — Наконец-то ты проснулась. Давай завтракать. Пока он ещё тёплый.

— Я не твоя, — автоматически отвечаю я, направляясь к столу.

— О? Я выиграл, помнишь? Я лишил тебя девственности, как бы сильно вы с Кейдом ни спорили по этому поводу.

— Я помню, — огрызаюсь я в ответ, протягивая руку за тарелкой. — В конце концов, я была там.

— Ты, конечно, была. — Дин откусывает кусочек тоста. — Жаль, правда, что я смог сделать это только один раз. Ты была такой тугой, что я почти не мог войти в тебя. Это было так чертовски приятно. И звуки, которые ты издавала…

— Я помню. Моя девственность возбуждала тебя. — Я закатываю глаза. — Тогда, наверное, тебе просто придётся перестать трахать меня, теперь, когда всё кончено, если это то, что тебя действительно заводит.

— В последнее время у тебя очень болтливый рот. Даже больше, чем когда ты впервые пришла сюда. — Дин смотрит на меня через стол, постукивая пальцами по дереву. — Я думал, что преподал тебе много уроков о том, для чего нужен этот рот.

Я пожимаю плечами.

— Может, я просто медленно учусь.

Его взгляд темнеет.

— Афина, ты должна помнить, что ты не в безопасности только потому, что игра окончена. Ты всё ещё принадлежишь мне. И я могу делать с тобой всё, что захочу. Тебе следует помнить об этом, когда у тебя возникнет желание использовать свой шикарный ротик для чего-то другого, кроме как сосать мой член.

— Как насчёт того, чтобы пососать член Кейда? — Я медленно слизываю джем с ножа для масла. — Игра ещё не закончена, Дин. Он сказал это вчера, помнишь? По его словам, ты не можешь выиграть по умолчанию. Я не испытывала особого энтузиазма, когда Джексон мне отказал. Так что это всё ещё продолжается. Наверное, как и твой член прямо сейчас.

Взгляд Дина разгорается.

— Хочешь узнать?

— Не особо. — Я тянусь за бутылочкой с кетчупом, выдавливаю немного на яичницу и наслаждаюсь тем, как губы Дина в ужасе поджимаются.

— Это отвратительно, Афина.

— Думаю, после этого ты просто не сможешь меня поцеловать. Какая жалость.

— Знаешь, — вкрадчиво произносит Дин, — я думаю, что всё это из-за того, что леди слишком сильно протестует.

— Что ты имеешь в виду? — Я накалываю яичницу вилкой, наблюдая, как он медленно встаёт и обходит вокруг стола, направляясь ко мне.

— Я думаю, тебе нравится то, что мы с тобой делаем, — бормочет он, подходя и становясь позади моего стула. Я чувствую, как он убирает волосы с моей шеи, его пальцы скользят вниз по затылку. — Я думаю, тебе нравилось, что мы все трое преследовали тебя, мучили, дразнили, заставляли кончать разными способами. А теперь ты хочешь большего. Поэтому ты натравливаешь нас друг на друга.

— Нет, мне просто не нравится, когда мной манипулируют, заставляя вручить кому-то выигрышный приз, когда я даже не знала, что идёт игра, — огрызаюсь я. И всё же я не могу подавить дрожь, которая пробегает по моему телу от ощущения его пальцев на моей шее, спускающихся по изгибу плеча.

Что, если он прав? Что, если в глубине души мне нравится, что за мной охотятся трое мужчин, возбуждённых и сексуально неудовлетворенных из-за меня, дерущихся из-за меня? Что, если это я хочу поиграть в эту игру?

— Я не уверен насчёт этого, Сейнт, — говорит Дин, наклоняясь, чтобы поцеловать меня в шею. Это самое нежное прикосновение, которое он когда-либо дарил мне, его губы тёплые, полные и мягкие на моей коже. Я чувствую жар между ног, несмотря ни на что, и растущую влажность, когда отчаянно пытаюсь не ёрзать на стуле. — Я думаю, тебе это нравится. Я думаю, ты начинаешь жаждать этого. Опасности, тьмы, которую мы пробуждаем в тебе. Желания, которые ты никогда бы не реализовала сама.

— Так вот почему я оказалась в душе с Кейдом вчера утром? Или прижалась к шкафчикам после его тренировки? — Спрашиваю я, поднимая голову, чтобы посмотреть на него. — Потому что мне это нравится? Потому что я хочу трахнуть Кейда, который вёл себя со мной хуже всех с тех пор, как я попала сюда? — Я качаю головой, ухмыляясь ему. — Я думаю, это просто потому, что я, блядь, не хочу, чтобы ты выигрывал.

Рука Дина скользит вверх, сжимая мою челюсть, когда его рот обрушивается на мой, его губы твёрдые и наказывающие, когда он прикусывает мою нижнюю губу, поцелуй резко контрастирует с нежными ласками моей шеи несколько мгновений назад.

— Это очень плохо, Афина, — шепчет он мне в губы. — Потому что я собираюсь это сделать, чего бы ты ни хотела. Продолжишь ты эту глупую игру или нет, в конце концов, я в ней выиграю. — Его рот снова прижимается к моему, его язык скользит между моими губами, горячий и требовательный, и мне приходится бороться с собой, чтобы не ответить, не выгнуться, не потянуться к нему. Хладнокровное, изящное, утончённое поведение Дина заставляет меня задуматься, каким бы он был, если бы сломался, если бы его разорвало на части, если бы кто-то довёл его до самого края и заставил этот тщательно скрываемый фасад треснуть и разбиться вдребезги.

Он всегда был тем, кого мне было труднее всего определить, понять. Он не похож на Джексона, который угрюм и непокорен до невозможности, или на Кейда, который всегда лезет в драку. Что касается Джексона и Кейда, я знаю, чего они хотят: Джексон хочет быть свободным от всего этого, не иметь к этому никакого отношения. Кейд хочет победить, трахнуть меня, вернуть свою силу, что становится ещё более очевидным после того, как я увидела шрамы на его спине. Но Дин?

Я не могу понять его. В нём есть что-то сексуальное, таинственное, как будто он хозяин поместья, который держит меня под замком, и я не могу раскрыть его секреты. Это хорошо сочетается с его тёмными задумчивыми глазами, идеально уложенными волосами, аккуратной одеждой и стройной мускулистой фигурой. Высокий, темноволосый и красивый, Дин прекрасно подытожил это. Джексон дуется, Дин задумчив, Кейд злится. Это работает, и пока я борюсь с желанием поцеловать Дина в ответ, запустить руки в его густые шелковистые тёмные волосы и прижаться к нему, я задаюсь вопросом, не заподозрил ли он чего-нибудь раньше.

Вдруг я просто затягиваю дело, потому что мне не нужен кто-то один, и я хочу всех сразу. Это нелепо. Если уж на то пошло, мне нужен только Джексон, говорю я себе, но даже для меня это звучит как слабый протест.

Дин слегка отстраняется, его большой палец скользит по моей скуле, а губы застывают над моими. Внезапно он резко отодвигает мой стул назад, разворачивая его так, что я оказываюсь лицом к нему, и, прежде чем я успеваю подумать, вздохнуть или вообще что-либо сделать, он опускается передо мной на колени.

— Мне нравится это платье, — бормочет он, проводя руками по моим коленям.

Ничего особенного, чуть не говорю я, но от жара в его взгляде слова застывают у меня на языке. На самом деле это не так: чёрное облегающее платье в стиле 90-х, и бархатный чокер на шее. Это самая близкая к моей одежде вещь, которая понравилась бы кому-либо, кроме Джексона, честно говоря, Джексону, вероятно, нравится половина моего гардероба. Я не ожидала, что Дину это понравится, я думала, что он сочтёт это слишком скромным, слишком повседневным. Но вместо этого его руки скользят вверх по моим бёдрам, и когда он медленно раздвигает их, я чувствую, как у меня перехватывает дыхание при виде того, как он опускается передо мной на колени.

Я не знаю, чего он этим добивается, но я впервые чувствую себя по-настоящему чертовски сильной. Тёмные волосы Дина падают ему на лоб, когда его руки скользят вверх по моим бёдрам, пальцы цепляются за края моих трусиков, и он начинает стягивать их вниз. И я не останавливаю его. Вместо этого я слегка приподнимаюсь, позволяя ему сделать это, и не знаю почему, почему я не спорю, не сопротивляюсь, за исключением того, что в кои-то веки жар в его глазах не связан с его собственным удовольствием. Всё дело в том, что он хочет со мной сделать. И мне так чертовски приятно видеть, как он стоит на коленях, его руки на мне, раздвигают мои ноги, он наклоняется вперёд, подтягивает мою задницу к краю стула и прижимается ртом к моей киске, его язык скользит по моим складочкам, и я задыхаюсь от удовольствия.

Дин знает, как расположить к себе девушку, это точно. Его язык скользит по моему клитору, кружа, пощёлкивая, посасывая и облизывая, его пальцы скользят по бокам, руки ласкают внутреннюю поверхность моих бёдер, пока я не начинаю задыхаться, запрокидываю голову и вдруг чувствую что-то липкое на своей влажной плоти, когда его большой палец проводит по моему клитору.

— Мм, — стонет Дин, проводя языком по тому же месту. — Я действительно люблю клубнику. По-моему, она лучше, чем вишня, — и я задыхаюсь, когда он протягивает руку, чтобы провести большим пальцем по лезвию ножа, которым я намазывала джем на тост, и снова проводит тем же большим пальцем между моими складочками, слизывая сладость, которую он намазал между моих бёдер.

Я так возбуждена, что с трудом могу мыслить здраво. Крошечная часть моего мозга кричит, что это безумие, что я лежу, распластавшись, в столовой, с перемазанной джемом киской, и меня ест мужчина, которого я, готова поклясться, ненавижу. Тем не менее, всё, о чем я могу думать, это о том, как это чертовски приятно, когда его губы посасывают мои складочки, его язык проникает внутрь меня, а затем поднимается, чтобы снова обвести мой клитор. Когда он вводит в меня два пальца, я знаю, что сейчас кончу, и кончу сильно.

— О боже, Дин, — выдыхаю я, протягивая руку, чтобы зарыться в его волосы, царапая ногтями его кожу головы, в то время как другой рукой я хватаюсь за край стула, мои бедра приподнимаются, когда он уже по-настоящему ласкает мой клитор, облизывая и посасывая, пока Мне кажется, я вот-вот сойду с ума от того, как это чертовски приятно. Он выглядит чертовски сексуально, полностью одетый, стоящий на коленях у меня между ног и посасывающий мою киску, как будто его жизнь зависит от моего оргазма. Я задыхаюсь, когда он всё быстрее погружает в меня пальцы.

— Я, я собираюсь... о боже, я... — слова обрываются, когда наслаждение пронзает меня, как электрический разряд, прямо по венам. Моя голова запрокидывается, мои стоны переходят в пронзительный визг, когда моё тело сжимается вокруг его пальцев, мой клитор пульсирует под его языком, когда я сильно кончаю, продолжая тереться о его лицо, выгибаясь и постанывая. Дин не останавливается, его пальцы и язык по-прежнему вытягивают из меня всю возможную порцию удовольствия, пока я, наконец, не откидываюсь на спинку стула, задыхаясь.

Он поднимает взгляд от моих ног, на его лице довольная улыбка, и он протягивает руку, чтобы поднять мои трусики с пола, когда встаёт.

— Я думаю, тебе это понравилось, Афина. Ты не можешь сказать мне, что тебе это не понравилось. Мой рот был полон свидетельств того, как много ты сделала секунду назад.

— Я... — я смотрю на него, затаив дыхание, протягивая руку, чтобы забрать свои трусики, но он отдёргивает руку и отступает назад с ухмылкой на лице.

— Сегодня тебе это не понадобится, — говорит он со смехом. — На самом деле, тебе нужно полностью переодеться, так как то, что на тебе надето, может подойти для быстрого перекуса в столовой, но совсем не для загородного клуба моего отца.

Я смотрю на него, и у меня отвисает челюсть.

— Что? Куда мы едем?

Если и есть в моей жизни место, куда я твёрдо решила никогда не заходить, так это загородный клуб, какой бы он ни был. Думаю, я бы действительно загорелась, если бы зашла в такой.

— Что, чёрт возьми, я должна надеть в этот грёбаный загородный клуб? Что? — Спрашиваю я, снова хватаясь за трусики, которые Дин всё ещё держит в руке, но он просто комкает их в кулаке и засовывает в карман. Тут я понимаю, что он уже одет для этого: в облегающие темно-коричневые брюки от костюма, которые почти не скрывают его стояк, и черную рубашку на пуговицах с закатанными рукавами. Я была так увлечена нашим подшучиванием, а затем тем, что он делал со мной всего несколько минут назад, что даже не заметила, что он был одет более нарядно, чем обычно.

— Я попросил Брук разложить для тебя одежду наверху, пока мы были заняты другими делами, — с ухмылкой говорит Дин. — Так что ты можешь просто подняться наверх, смыть с лица всю эту косметику и одеться. Немного туши для ресниц и блеска для губ прекрасно подойдут для макияжа, а волосы останутся распущенными.

Я свирепо смотрю на него.

— Я думала, что ясно дала понять, что больше не позволю собой командовать или указывать, что мне надевать...

Дин в мгновение ока оказывается передо мной, его рука сжимает спинку моего стула, и он нависает надо мной.

— Не испытывай меня, Афина, — предупреждает он. — Если мне придётся связать тебя и нести на обед на плече, я это сделаю. Но поскольку другим посетителям клуба это может показаться немного неприятным, я бы предпочёл, чтобы мы поступили проще.

— Проще для кого? — Я стискиваю зубы. — Я не хочу, чтобы меня выставляли напоказ перед... кем бы ты ни планировал выставить меня напоказ сегодня!

— Для меня, конечно. — Он угрожающе улыбается. — Ты можешь сопротивляться этому сколько угодно, Афина, но ты моя. Ты можешь сколько угодно хотеть принадлежать Кейду и Джексону, ты можешь продолжать пытаться играть в эту игру, но, как я уже говорил, конечный результат всегда будет одним и тем же. Ты будешь моей, и этот город будет моим, и ничто из того, что ты можешь сделать, этого не изменит. Сегодня мы узнаем, почему.

Тогда он выпрямляется, и я вижу, какой он всё ещё твёрдый, его член упирается в ширинку брюк. Но он не утруждает себя прикосновениями к себе, не поправляет его и не пытается подтолкнуть меня к тому, чтобы я как-то его облегчила. Вместо этого Дин просто обходит стол, садится на своё место и берет вилку.

— Доедай свой завтрак, Афина, и готовься. У нас ещё есть несколько часов.

Но у меня совершенно пропал аппетит.

Одежда, которую Дин попросил Брук доставить для меня, является классическим примером того, что я надеялась больше никогда не надевать. Это милое голубое платье-сарафан длиной чуть выше колен с пышными рукавами и глубоким вырезом, белые соломенные туфли на танкетке, жемчужные серьги-капли и браслет-манжета из жемчуга и серебра. Я беру в руки украшения, смотрю на них и думаю, каково это — жить такой жизнью, когда ты можешь купить девушке жемчуг только для того, чтобы сходить днём пообедать.

Однако я в точности следую его указаниям, в основном потому, что не могу найти достаточно веской причины для отпора, кроме как просто из злости. И есть вероятность, что, если мы пообедаем с его отцом, я смогу узнать что-нибудь интересное о том, что происходит. По крайней мере, я не могу представить себе ничего плохого, что могло бы из этого получиться, кроме того, что мне придётся надеть это дурацкое платье и терпеть обед в гребаном загородном клубе.

Дин ждёт меня, когда я наконец спущусь, но он не единственный. Джексон сидит с ним в гостиной, и мой желудок сжимается, когда я вхожу, а ноги внезапно подкашиваются, когда я замечаю выражение лица Джексона, когда он видит меня в сарафане.

— Это платье выглядит чертовски глупо, — говорит Джексон, скривив верхнюю губу. — Что, это твой новый господин велел тебе надеть его?

— Вообще-то, я так и сделал, — говорит Дин, бросая на него предупреждающий взгляд. — Не всем из нас нравится, когда наши женщины выглядят как байкерские шлюхи.

Байкерское шлюхи. Эти слова прозвучали так, как никогда не звучали раньше, когда ребята из моей старой средней школы называли меня так. Что-то в том, как это звучит в устах Дина, ещё хуже, то, как отвратительно он это произносит, как будто мой обычный вид напоминает ему о чем-то, что он может обнаружить у себя на ботинке.

— Осторожно, — огрызаюсь я, и мои щёки внезапно вспыхивают. — Ты засовывал свой член в эту байкерскую шлюху.

Джексон смеётся, издавая резкий лающий звук, но Дин просто встаёт со стула, грациозно, как кошка, и скользит через комнату ко мне. Его рука скользит по моему подбородку, приподнимая моё лицо к себе, и он окидывает меня оценивающим взглядом, словно подтверждая, что я одета и накрашена так, как ему нравится.

— Нет, — говорит он тихо, но достаточно громко, чтобы Джексон услышал. — Я потребовал свой приз. Не важно, что скажут по этому поводу другие.

У меня внутри всё переворачивается, и я пытаюсь высвободить подбородок из его хватки, но он держит меня слишком крепко.

— У Кейда, возможно, есть что сказать по этому поводу, — снова смеётся Джексон. — Он очень взвинчен после того, что произошло вчера утром.

Дин игнорирует его, но я скашиваю взгляд и встречаюсь с тёмными глазами Джексона.

— Тебе что, насрать на всё это? Спрашиваю я, хотя уже знаю ответ.

Джексон пожимает плечами.

— Я планировал просто посидеть и посмотреть, как вы трое будете рвать друг друга на части. Это кажется... забавным.

Я не хочу, чтобы он видел, как мне больно от этого утверждения. Я не прикусываю губу и не позволяю слезам навернуться на глаза, потому что не хочу, чтобы он догадывался о моих чувствах. О том, как всего на несколько минут в траве под ночным небом он заставил меня задуматься, что я, возможно, не совсем одинока здесь, а затем разбил все эти надежды вдребезги.

Он сказал тебе, Афина, напоминаю я себе. Он с самого начала говорил тебе не полагаться на него. Никто, кроме тебя, не виноват в том, что ты начала испытывать чувства. И почему? Потому что он напоминает тебе о доме?

На этот вопрос у меня нет подходящего ответа.

— Пойдём, — сухо произносит Дин, беря меня за руку. — Время для нашего первого свидания, Афина.

Я не смотрю на лицо Джексона, пока мы идём. Я боюсь, правда, боюсь того, что я там увижу. Будет ли это обида или беспечное пренебрежение, всё равно будет больно.

Хотя этого и не должно быть.

Я выдёргиваю свою руку из руки Дина, как только мы выходим из дома.

— Это не свидание, — огрызаюсь я. — Это ты тащишь меня туда, куда у меня нет ни малейшего желания идти.

— Разве в глубине души не все свидания такие же? — Ухмыляясь, Дин ведёт меня к ожидающей его машине, черному «Мазерати», сверкающему в лучах раннего послеполуденного солнца. — Если бы я получал пять центов за каждый раз, когда девушка заставляла меня заниматься какой-нибудь глупой деятельностью, к которой у меня не было никакого интереса только для того, чтобы потом потрахаться… на самом деле, неважно. Не думаю, что я когда-либо видел пять центов вживую. Я даже не уверен, что когда-либо держал в руках наличные. — Он одаривает меня улыбкой. — Преимущества богатства, Афина. Никакой мелочи.

Я просто качаю головой, садясь в машину, а он придерживает для меня дверцу, и я не перестаю замечать иронию происходящего. Тот самый мужчина, который прижимал меня к кровати, пока трахает, который приказал мне высунуть язык, чтобы он кончил, в тот самый день, когда я проснулась в его доме, не понимая, где нахожусь, который отхлестал меня ремнём и называл шлюхой, придерживает для меня дверцу машины, как идеальный джентльмен, стоящий там и вежливо улыбающийся со своей внешностью кинозвезды.

Это действительно может свести девушку с ума, если она будет думать об этом слишком долго.

В машине пахнет новой кожей, внутри прохладно и темно, сиденья мягкие, как масло, под моими руками. Я практически ощущаю роскошь на вкус. Я никогда не ездила на такой машине, как эта, и не могу сдержать лёгкого волнения в животе, хотя предпочла бы оказаться на заднем сиденье мотоцикла Джексона.

Двигатель урчит, когда Дин заводит его, и это совсем не похоже на ворчливый рёв мотоцикла или урчание старого грузовика, на котором ездила моя мама, пока он не сгорел в пожаре, охватившем наш дом.

Иногда мне кажется, что я никогда не избавлюсь от этого запаха горящих шин.

— Итак, где находится этот загородный клуб? — Спрашиваю я, откидываясь назад и глядя на Дина, который заводит машину и плавно выезжает с подъездной дорожки к особняку.

— На берегу, — холодно отвечает Дин. — Но мы туда пока не поедем.

— О? — Моё сердце бешено колотится в груди. — Так куда же мы направляемся?

— На небольшую экскурсию.

Он ещё не выехал из кампуса и медленно едет по главной дороге, которая проходит через него, указывая на величественное здание впереди нас. Оно построено из тёмного камня, с башней и колоколом в готическом стиле, тяжёлой, окованной железом дверью и широкими каменными ступенями, ведущими к нему.

— Видишь это? Арчер-холл. Здесь проводятся выпускные вечера, концерты, спектакли. Центр кампуса.

— Я думала, это библиотека. Или, может быть, кафетерий.

Дин игнорирует мой сарказм.

— Видишь эту статую? Это мой пра-пра-пра-прадедушка. Библиотека названа в его честь. Здание Сойера названо в честь Сойера Блэкмура.

— Я должна впечатлиться?

— Нет, Афина, ты должна быть внимательна. — Затем он выезжает с территории кампуса на главную дорогу, которая ведёт нас через деловую часть Блэкмура к скалистому побережью Новой Англии.

Городок по-салемски необычен — это отели типа «постель и завтрак», тихое уединение, своего рода эстетика. Дома в колониальном стиле, здания из камня, кирпича или вагонки, остроконечные крыши, защищающие от снега, который выпадает зимой. Сейчас на улице светло и солнечно, и, когда мы проезжаем по городу, я вижу множество туристов, прогуливающихся со своими чашками кофе, детьми и домашними животными.

Интересно, что бы подумали они или кто-нибудь из жителей Блэкмура, если бы узнали об этой маленькой игре, в которую они играют. Стали бы они штурмовать поместье с вилами и факелами, требуя, чтобы принцессу в башне, то есть меня, освободили? Или они просто пожмут плечами и продолжат жить своей жизнью, либо, не веря в это, либо полагая, что если сейчас всё в порядке с тем, как было раньше, то так может продолжаться и дальше?

Я подозреваю, что это последнее. Что ещё больше, чем когда-либо, заставляет меня чувствовать, что, кроме Мии, я сама по себе никто. Если я не хочу быть пешкой в этой безумной игре, мне придётся самой найти выход.

— Аптека прямо там. — Дин указал на неё. — Мой пра-пра-пра-дядя с женой держали её. И этот книжный магазин? Её кузен — сказал он. — Паб. Его троюродный брат.

Я закатываю глаза.

— Я понимаю, Дин, твоя семья здесь влиятельна. Нет ничего такого, чего бы я не знала. В чем смысл этого урока истории? Потому что это скучнее, чем лекции моего профессора по гражданскому праву.

У Дина слегка подёргивается челюсть, как будто он пытается сдержать растущее раздражение.

— Моя семья не просто влиятельна, Афина. Они построили всё это. Моя семья, а не Сент-Винсенты, не Кинги. Они помогли, конечно. Они привезли с собой рабочую силу, деньги и семьи и были на стороне Ричарда Блэкмура, когда он основывал этот город. Но не они были инициаторами идеи, не они строили все это, не они основали это, когда это было всего лишь несколько каменных зданий и мечта. Моя семья это сделала. Всё это принадлежит мне по праву рождения, Афина. И ты — метафорическая жертва, которая поможет сохранить этот город для следующего поколения, на этот раз под законным руководством.

Я ничего не говорю. Я не знаю, что, черт возьми, на это сказать, потому что всё это так невероятно архаично и нелепо — город, переданный по наследству группе семей, основанных на какой-то дерьмовой патриархальной родословной, и всё это стало возможным благодаря принесению в жертву девушки... метафорически выражаясь, конечно.

Но разве так не бывает всегда? С горечью думаю я, откидываясь на сиденье и наблюдая, как мимо проплывает город, пока мы едем дальше. Женщинами всегда жертвовали ради продвижения мужчин, и так было всегда. Иногда буквально, иногда метафорически, иногда просто потому, что мы совершаем ошибку, любя не тех мужчин, желая не тех, кого нужно.

Я не собираюсь совершать эту ошибку, говорю я себе. Не имеет значения, может ли Дин заставить меня кончить своим языком быстрее, чем кто-либо другой, или Кейд, прижимающий меня к разным стенам, делает меня более влажной, чем я когда-либо думала, или моё сердце тайно жаждет Джексона, хотя бы потому, что он единственный, кто, кажется, не хочет меня, все же он единственный, кто кажется мне знакомым. Я не собираюсь позволять им управлять мной.

Я не собираюсь позволять им владеть мной.

Я собираюсь стать той, кто разрушит их прежние жизни.

АФИНА

Загородный клуб расположен прямо на воде, прижатый к скалистому берегу, с задней террасой, простирающейся над плещущимися о берег небольшими волнами залива. Он весь из побеленного камня, с куполом на крыше и передним балконом, и я вижу, как несколько состоятельных членов клуба выпивают там, греясь на послеполуденном солнце. Круговая подъездная дорожка заставлена роскошными автомобилями, которые передают парковщику, и я чувствую, как у меня внутри всё переворачивается от волнения, когда Дин заезжает в очередь и глушит двигатель.

Мне здесь не место. Я знаю, что это так. Это совсем не моё место и не мои люди, и они все поймут это, как только я войду. Всё повторяется, как в тот первый день в Академии Блэкмур, только на этот раз моя форма не была бунтарски изменена, чтобы выглядеть так, как я хочу. Я одета в неудобную одежду и обувь, наряжена так, чтобы выглядеть как девушка, которая ходит в подобные заведения, но они всё равно узнают, что я мошенница.

Обычно мне было бы всё равно. Но сегодня я чувствую, как внутри у меня скручивается от беспокойства, когда Дин отдаёт ключи парковщику и, как истинный джентльмен, обходит вокруг, чтобы открыть мне дверь. Что ж, если он может притворяться, то и я тоже смогу. Я делаю глубокий вдох, беру его за руку и, нацепив на лицо милую улыбку, выхожу из машины, стараясь ничего не засветить.

Мне даже кажется, что в этом месте странно пахнет духами «олд леди», средством для чистки ковров и запахом сигарного дыма, который, кажется, пропитывает всех мужчин. Здесь пахнет людьми, которым нечем заняться, кроме как сидеть и считать свои деньги, что, вероятно, довольно точно.

Дин крепко держит меня за руку, пока мы проходим в столовую, вероятно, чтобы убедиться, что я не убегу.

— Говори только тогда, когда к тебе обращаются, — шипит он сквозь зубы, подводя меня к круглому столу, за которым уже сидят четверо пожилых мужчин.

— Я не могу представить, что они скажут что-то настолько интересное, чтобы я захотела ответить.

Его рука крепче сжимает мой локоть.

— Я предупреждаю тебя, Афина. Нет, если только ты не хочешь, чтобы я засунул тебя под стол и заткнул тебе рот чем-нибудь таким, что не даст тебе говорить. И ты знаешь, что я это сделаю, а если ты этого не сделаешь, я накажу тебя прямо на глазах у всех в этом зале. Ты этого хочешь?

— Да, — шепчу я, и это правда. Я чувствую ответную пульсацию между ног, трепещущее тепло при мысли о том, что Дин заставит меня отсасывать ему под скатертью, пока он говорит о делах. О том, как он наклоняет меня над одним из этих круглых столов, задирает мне платье, жёстко трахает и заставляет кончать, пока все эти старые, набитые до отказа рубашки, скучные мужчины и их высохшие, скучные жены в ужасе смотрят на это. Они бы все так завидовали мне, завидовали тому, что я наполняюсь толстым членом, в то время как всё, что они могут делать, это мечтать о том, как это было раньше. Они бы посмотрели на Дина и увидели, какой он молодой и красивый, и пожалели бы, что они не я, даже если бы для этого им пришлось трахаться на глазах у пары десятков членов загородного клуба, выставляя их на всеобщее обозрение.

Что, черт возьми, со мной не так? Я этого не хочу. Мои щёки вспыхивают от смущения при одной мысли об этом. Я тоже мокрая и крепко сжимаю бедра, в панике вспоминая, что на мне нет трусиков, как велел Дин. Я чуть было не ослушалась его, но решила, что ничего страшного не случится, и я также знала, что в какой-то момент, когда мы вернёмся домой, он начнёт проверять.

Но теперь я очень беспокоюсь, что могу оставить мокрое пятно на сиденье или на своей юбке. Дин никогда не даст мне дослушать это до конца, если я это сделаю.

— Вот и ты, Дин. — При нашем приближении один из мужчин встаёт, вероятно, отец Дина. В нём есть определенное сходство. Отец Дина по-прежнему красив лицом, у него седые волосы и та же сильная челюсть, что и у его сына, но он набрал по меньшей мере фунтов тридцать лишнего веса, что немного портит впечатление. Это ещё более очевидно, когда Дин стоит рядом с ним, все шесть футов пять дюймов поджарого тела с крепкими мышцами. — Я вижу, ты привёл питомца.

— Ты сам попросил меня об этом, — пожимает плечами Дин. — Я подумал, что это хороший шанс для неё выйти на прогулку из клетки. — Он ухмыляется, выдвигая для меня стул. — Присаживайся, Афина.

Меньше всего мне хочется подчиняться ему, когда пять пар снисходительных глаз смотрят на меня так, словно я какое-то животное, которое может показывать трюки, если его хорошенько выдрессировать. Но я также не хочу проверять, выполнит ли Дин на самом деле свои угрозы о том, что он сделает, если я отвечу.

И я сажусь.

— Она хорошо обучена. — Отец Дина ухмыляется, и меня бросает в дрожь, потому что я уже видела эту ухмылку на лице его сына. — Значит, ты хорошо стараешься, чтобы она знала своё место.

— У меня есть для неё местечко, — посмеиваясь, говорит один из мужчин. — Но я полагаю, что Дин не даёт ей скучать, не так ли, сынок?

Дин напрягается рядом со мной.

— Нам не нужно об этом говорить, — резко говорит он. — Мы здесь, чтобы пообедать, верно?

Интересно. Очевидно, Дину не нравится, что другие мужчины отпускают непристойные комментарии в мой адрес. Я слегка сдвигаюсь на стуле, позволяя вырезу моего платья немного раздвинуться, чтобы было лучше видно моё декольте. Если другие мужчины за столом, пристающие ко мне, выведут Дина из себя, и его самообладание даст трещину, тогда я хочу это увидеть.

— Не из тех, кто трахается и рассказывает, а? Уверен, что он твой сын?

Дин не обращает внимания на подколки.

— Афина, это мой отец, Марк Блэкмур, — говорит он, кивая на мужчину, сидящего слева от него. — А это Джейкоб Вудрафф, Алан Босворт и Джек Ромеро. — Дин жестом указывает на каждого из мужчин. — Вы, джентльмены, все знаете, кто это.

— Питомец Блэкмурского дома, — с ухмылкой говорит мужчина, который комментирует, Алан Босворт, как я теперь знаю, его зовут. — Афина Сейнт.

— Дочь экономки, верно? Самая похожая история о Золушке, которую я когда-либо слышал, — ухмыляется Джек Ромеро.

— Она не принцесса, — говорит отец Дина. — И никогда ею не будет, потому что Дин не совершит ошибку, которую совершил Филип Сент-Винсент.

Я пристально смотрю на него. О чем он говорит?

Дин прочищает горло.

— Будем заказывать?

— Мы ждём ещё одно человека, — говорит Ромеро. — О, вот и она. — Он встаёт, и я вытягиваю шею, чтобы посмотреть, кто к нам направляется. — Уинтер, милая! Сюда.

Уинтер. Девушка, идущая нам навстречу, кажется знакомой, как будто я где-то видела её раньше. Потом я вспоминаю — Мия познакомила меня с ней на игре в регби у Кейда. Уинтер Ромеро. Высокая, великолепная и рыжеволосая, и когда она подходит к столу, то смотрит прямо на Дина. Это похоже на то, как она смотрела на него и Джексона во время игры, и это вызвало у меня странную ревность, но на этот раз в этом есть что-то большее. Что-то надменное и собственническое, как будто у неё есть о нём секрет, которого больше никто не знает.

Меня это чертовски бесит, а она даже слова ещё не сказала.

Почему меня это вообще волнует? Я была бы рада, если бы она захотела забрать его у меня. Но по какой-то причине мысль о том, что Дин смотрит на Уинтер также, как на меня, прикасается к ней, целует её, слизывает с неё клубничный джем за завтраком, заставляет мой желудок сжиматься от тошнотворной ревности, которая мне совершенно незнакома.

Что, черт возьми, со мной не так?

— Извините за опоздание, — говорит она, лучезарно улыбаясь и усаживаясь на стул, который выдвинул для неё отец. На ней приталенное розовое платье с запахом, узкими короткими рукавами и длиной до середины бедра, немного коротковатое для этого места. Я предполагаю, что мистер Ромеро достаточно важная персона, чтобы никто не сказал его дочери, что она не соблюдает дресс-код.

Я также предполагаю, что глубокий вырез и короткий подол — это для Дина.

— Где ты была? — Спрашивает мистер Ромеро, в его тоне слышится лёгкий упрёк. — Мы ждали тебя.

— Я была в салоне. — Она встряхивает своими густыми, блестящими рыжими волосами, глядя на отца из-под длинных накладных ресниц. — Прости, папочка.

Что-то в том, что девочка студенческого возраста произносит слово «папочка», заставляет меня потерять аппетит.

— Кто это? — Она смотрит на меня через стол. — Дин, я не слышала, что у тебя есть девушка. — Она мило надувает губки, выпячивая свою полную, накрашенную нижнюю губу. Я вдруг возненавидела свой дурацкий наряд, который на мне надет, из-за того, что я выгляжу как точная копия этой девушки, а не как та, кто я есть на самом деле. Если бы я сидела здесь в джинсах, армейских ботинках и кожаной куртке, накрашенная, я бы чувствовала себя намного увереннее в себе. Но сейчас я чувствую себя маленькой и неуверенной, и мне это совсем не нравится.

Особенно, когда великолепная девушка, сидящая напротив меня, явно хочет мужчину, с которым я здесь.

— Это Афина, — холодно произносит Дин. — Мой питомец.

Я не твоя, я хочу огрызнуться, но не делаю этого. Я плотно сжимаю губы, потому что внезапно мне больше, чем когда-либо, захотелось, чтобы Дин выполнил свои угрозы. Я не хочу, чтобы меня унижали перед этой девушкой, и чтобы она видела моё бессилие. Я не бессильная, говорю я себе, но здесь я почти уверена, что бессильна.

— Ой! Я помню её, — говорит Уинтер, даже не потрудившись взглянуть на меня, как будто меня здесь нет. — Я познакомилась с ней на игре Кейда в регби. Она живёт в доме с тобой, Кейдом и Джексоном, верно?

— Да. Но теперь она моя. — Рука Дина опускается на моё бедро. — Как и весь город, как только на следующей встрече будут представлены доказательства.

— Ты отлично справился, сынок, — говорит Марк, и на его лице появляется намёк на гордость, когда он смотрит на Дина. — У тебя есть немного времени, прежде чем начнётся настоящая ответственность. Но пока ты делаешь свою работу так, как мы тебя просили.

— Наслаждайся оставшимся временем, трахая эту милашку, — со смехом говорит Босворт. — Мне интересно, Дин, ты уже поимел её задницу? Я случайно взглянул на неё, когда она входила. Это хороший вид. Бьюсь об заклад, сзади открывается отличный вид...

— Хватит! — Резко говорит Марк, заметив сердитое выражение на лице Дина. — Здесь леди, так что давайте вести себя как джентльмены.

— Она не леди. Она просто чёртов питомец, — ухмыляется Джейкоб Вудрафф. — Ничего, кроме трёх дырок на теле.

— Я говорил о Уинтер, — сухо отвечает Марк.

Уинтер мило улыбается ему, накручивая прядь волос на палец.

— Всё в порядке, — говорит она сладким голосом. — В конце концов, она ведь не совсем человек, не так ли? Просто хорошо выдрессированный домашний питомец. Я удивлена, что Дин вообще взял её с собой.

— Мы попросили его об этом, — говорит Марк. — Мы хотели посмотреть, как он с ней справляется. И пока я доволен. Она вела себя очень хорошо.

Моя спина так выпрямлена, что позвоночник болит, руки сцеплены на коленях. Это всё, что я могу сделать, чтобы не задрожать от усилий не сказать что-нибудь в ответ, промолчать, опустить глаза. И я знаю, что Дин это чувствует, потому что его рука сжимается на моём бедре, на дюйм забираясь под подол моей юбки.

Когда официантка подходит, чтобы принять наши заказы, он наклоняется ко мне.

— Осторожно, Афина, — шепчет он. — Я вижу, что тебе хочется открыть свой прелестный ротик. Но ты поступила мудро, не делая этого. — Его рука поднимается ещё на дюйм, кончики пальцев прижимаются к внутренней стороне моего бедра. — Я могу делать с тобой всё, что захочу, и никто меня не остановит. Я мог бы трахнуть тебя прямо за этим столом, пока они едят свои закуски. Я мог бы отдать тебя всем здешним мужчинам, позволить им делать с тобой всё, что им заблагорассудится. Я мог бы посоветовать тебе залезть под стол и отсосать у всех, включая моего отца. Либо ты сделаешь это, либо я позабочусь о том, чтобы порка, которую ты получила на днях, не шла ни в какое сравнение с той, которую ты получишь, когда мы вернёмся домой. И все они будут рады накормить тебя по полной программе. Ты ничто, Афина, — шипит он. — Ты всего лишь мой питомец. Ты только та, кем я тебя называю, и ничего больше.

Я чувствую, как горячие слёзы застилают мне веки, но я не даю им пролиться. Нет, думаю я, когда его рука скользит вверх по внутренней стороне моего бедра, его пальцы дразнят мою обнажённую киску, и я вздрагиваю, когда кончики его пальцев скользят между моими складочками, задевая мой клитор и спускаясь к моему входу.

— Чёрт, ты промокла, — рычит Дин мне на ухо, всё ещё достаточно тихо, чтобы никто не услышал. — Это из-за того, что я раньше говорил о том, чтобы трахнуть тебя за столом, или из-за того, что сказал, что могу заставить тебя сосать у всех? Что, если я дотронусь до тебя пальцем и заставлю кончить на глазах у всех? Они все будут знать, что я делаю, но будут притворяться, что не знают.

О Боже. Я чувствую, как пальцы Дина пропитываются новой волной возбуждения, но стискиваю зубы, отказываясь поддаваться ему. Когда я успела стать такой развратной? Мысль о том, чтобы позволить Дину трахать меня пальцами здесь, посреди всех этих людей, делая что-то настолько запретное, настолько неправильное, заставляет мою киску пульсировать и сжиматься от желания. Но я знаю, что чем больше я поддаюсь желаниям, которые он во мне пробуждает, желаниям, которые пробуждают во мне Кейд и Джексон, тем больше я принадлежу ему. Тем меньше у меня власти. И я не могу этого допустить. Я должна вернуть себе свою силу, а не поддаваться им.

Так что я собираю все остатки самообладания, которые у меня есть, и протягиваю руку, накрывая его ладонь своей и отводя её вниз, от моей ноющей киски. Глаза Дина расширяются, и я испытываю внезапный приступ страха, понимая, что бросила ему вызов. Он может привести в исполнение свои угрозы, он может приказать мне лечь под стол прямо сейчас, он может…

— Сэр? Мэм? Могу я принять ваш заказ?

Официантка стоит прямо перед ним, прерывая всё, что Дин собирается сказать или сделать. Я облегчённо вздыхаю, хотя моё лицо вспыхивает от смущения, когда я думаю, что она, возможно, увидела руку Дина у меня под платьем. Я даже не слышу, что заказывает Дин, потому что его рука сжимает моё бедро так сильно, что это почти причиняет боль. Когда я, наконец, поднимаю глаза, я вижу, что Уинтер смотрит на меня через стол, и в её глазах есть что-то, что потрясает меня почти также сильно, как шрамы, которые я увидела на спине Кейда.

Выражение её лица не просто ревнивое. Оно злое. Искажённое. Как будто я забрала что-то, принадлежащее ей.

Я не могу перестать видеть это выражение на лице Уинтер, даже когда оно исчезает, и она изящно ковыряется в еде на своей тарелке. Я почти не слушаю, что говорят другие, моё сердце бешено колотится в груди, когда рука Дина крепко сжимает моё бедро, предупреждая, чтобы я не давила на него слишком сильно.

Всё, чего я хочу, — это чтобы обед поскорее закончился. Я едва ощущаю вкус той малости еды, которую мне удаётся съесть, я не смогла бы сказать, что на самом деле у меня на тарелке. Я чувствую на себе взгляды Уинтер, взгляды других мужчин, которые разбирают меня на части, представляют, чтобы они со мной делали, и мне хочется закричать, наорать на них, послать их всех к чёрту.

Но если я это сделаю, то попаду в ад. И даже малая часть меня не хочет того, чем угрожал Дин.

Я хотела попытаться раздобыть какую-нибудь информацию, послушать, о чём они говорят, и использовать её, чтобы собрать воедино больше информации о том, что здесь происходит. Но каждый раз, когда я пытаюсь прислушаться, всё, что я слышу, это то, что они говорят обо мне, как будто я всего лишь вещь. Если я поднимаю взгляд хотя бы на секунду, я вижу, как зелёные глаза Уинтер прищуриваются, глядя на меня так, словно она желает мне смерти. Как будто я отняла у неё что-то, что принадлежит ей.

Всё, что я вынесла из этого обеда, — это странный комментарий о Филипе Сент-Винсенте и его питомце. Хотя это, безусловно, вызвало у меня интерес, это мало о чём мне говорит.

Я вижу, как напряженно сжимается челюсть Дина, когда мы уходим, его рука снова сжимает мой локоть, когда он прощается. Уинтер прямо здесь, смотрит на него своими большими зелёными глазами, и я стискиваю зубы, чтобы не сказать всего, что хочу.

— Пока, Дин, — мурлычет она. — Увидимся в университете в понедельник?

— Конечно, — небрежно говорит он, глядя на неё сверху вниз.

— Намечается благотворительное мероприятие, на которое я должна пойти, — продолжает она, дотрагиваясь до его руки. — Если бы ты захотел пойти со мной, это было бы здорово. Мне бы очень хотелось, чтобы ты составил мне компанию.

Дин колеблется, и у меня внутри всё сжимается от выражения его лица. Он неохотно смотрит на неё, но и не говорит «нет», что говорит мне о том, что здесь происходит что-то ещё. Что-то большее, чем просто её флирт с ним.

Он открывает рот, чтобы сказать «нет», когда его отец откашливается, и я ловлю взгляд, которым он обменивается с мистером Ромеро.

— Дин будет рад пойти с тобой, — говорит Марк, и я чувствую, как Дин снова напрягается, его рука сжимает мой локоть, словно говоря мне держать рот на замке.

— Возможно, у меня есть планы на тот вечер, — говорит Дин, и его отец хмурится, морщинки вокруг его рта становятся глубже.

— Нет, никаких планов, — твёрдо говорит он. — Уинтер, сообщи Дину подробности, как только они у тебя будут. Я позвоню тебе позже, сынок.

Это явный приказ, и я вижу, как у Дина заходили желваки на скулах. Впервые я чувствую что-то вроде родства с ним, потому что вижу, что он также, как и я, старается сдержать то, что на самом деле хочет сказать.

Он выводит меня из столовой и не произносит ни слова, пока мы не возвращаемся в машину. На самом деле, он не издаёт ни звука, когда жмёт на газ, шины «Мазерати» скрипят по гравию, и моё сердце начинает бешено колотиться, когда он выезжает на дорогу и сбавляет газ.

Мне следовало бы бояться. Дин ведёт машину слишком быстро, направляясь не обратно в город, а дальше по дороге, идущей вдоль побережья. Я вижу, как справа от меня бурлят волны, разбиваясь о скалы, и я знаю, что стук в моей груди должен быть вызван страхом, а не восторгом. Но это то, чего я хотела, — увидеть, что скрывается за холодной внешностью Дина, увидеть, кто он такой в глубине души. Теперь, я вижу, когда ветер, задувающий в окно, треплет его волосы, делая его более резким и опасным, чем обычно. Его руки сжимают руль так, что костяшки пальцев побелели, и я чувствую, как что-то внутри меня трепещет при виде того, как он с огромным усилием держит себя в руках.

Я сжимаю бедра вместе, когда машина поворачивает на повороте, чувствуя, как усиливается боль желания, как адреналин, разливающийся по моему телу, превращается во что-то другое, во что-то более настоятельное и нуждающееся.

Моя рука, кажется, сама по себе тянется к его бедру, скользит к паху, и я чувствую, как он напрягается в брюках, твёрдый и горячий, ощущаемый моей ладонью сквозь ткань. Дин стонет, когда я провожу по нему рукой, и когда я чувствую, как он пульсирует под моей рукой, на меня накатывает что-то такое, чего я никогда раньше с ним не испытывала.

Я расстёгиваю его молнию, просовываю руку внутрь, пока не ощущаю горячую бархатистую плоть его напряженной эрекции под своей ладонью.

— Афина... — выдавливает Дин сквозь стиснутые зубы. Я знаю, что не должна этого делать. Мы едем слишком быстро по дорогам, которые не предназначены для такой скорости. Всё, что я сдерживала в загородном клубе, кажется, сейчас выплёскивается наружу. Весь мой гнев и досада превращаются в страсть, подпитываемую адреналином, и я не могу остановиться. Я обхватываю рукой его ствол, вытаскивая его так, что его обнажённый член торчит у него из-под колен, головка красная и набухшая, и я безрассудно расстёгиваю ремень безопасности, скользя по центру.

— Черт, Афина! — Дин стонет, когда мой рот скользит по его головке, втягивая её в рот, слизывая влагу с кончика и ощущая его вкус на языке, тёплый и солёный. Я чувствую, как напрягаются мышцы его бёдер, слышу его стон, когда он пытается удержать контроль над машиной. В то же время я начинаю опускаться на него, скользя губами по всей длине его члена, пока он не оказывается глубоко в моем горле. На какую-то безумную секунду я думаю, что, может быть, было бы лучше, если бы он действительно потерял контроль над машиной, если бы это просто закончилось здесь, в этой глупой игре, в которую нас обоих заставили играть.

Дин, может, и не был бы недоволен тем, что стал частью этого, но я не думаю, что у него был выбор в этом вопросе, как и у всех нас.

— Боже, Афина, что на тебя нашло? — Машина немного замедляет ход, и я ускоряюсь, обхватывая языком его член и покачиваясь вверх-вниз, немного задыхаясь от его длины. Что-то в этом есть приятное, мощное, когда эта его интимная часть так глубоко погружается в мой рот, между зубами, в горло, мы оба на грани опасности, когда Дин делает очередной поворот, резко дёргая руль в сторону.

— Боже мой! — Член Дина пульсирует у меня во рту, предварительная сперма покрывает мой язык, и когда он снова поворачивается, то хватает меня за волосы одной рукой, отрывает от себя и бесцеремонно усаживает обратно на моё место. Его член сердито дёргается, ствол блестит от его возбуждения и моей слюны, и я тянусь к нему, но он отталкивает мою руку. — Из-за тебя мы разобьёмся на хрен.

Я открываю рот, не уверенная в том, что на самом деле собираюсь сказать, но прежде, чем что-либо успеваю произнести, Дин сворачивает на узкую боковую дорогу, заезжает в рощу и глушит двигатель и фары. Он расстёгивает ремень безопасности, поворачиваясь ко мне. Одним быстрым движением его руки оказываются на моих бёдрах, и он сажает меня к себе на колени, его руки задирают мою юбку так, что горячая, влажная головка его члена прижимается к моей обнажённой киске.

Дин наклоняется, отодвигая своё кресло, и сильнее прижимает меня к себе, зарываясь одной рукой в мои волосы. Я чувствую, как его член втискивается между моими складками, когда он притягивает мой рот к своему, его твёрдая головка трётся о мой клитор, кончик упирается в мой вход, когда я без раздумий насаживаюсь на него, забывая, что он тот, кого я должна ненавидеть, забывая обо всем ужасном, что он со мной сделал, и делаю это в порыве жгучего желания, которое переполняет меня.

Он целует меня жадно, по-собственнически, его рука запутывается в моих волосах, когда я сажусь на его член, потираясь о него, и меня захлёстывает глубокое, интенсивное наслаждение.

— Ты моя, — рычит Дин мне в рот, прикусывая нижнюю губу так сильно, что почти до крови. — Моя, Афина.

Я смеюсь, чувствуя, как в груди у меня почти маниакально бурлит смех. Я сильнее прижимаюсь к нему, чувствуя, как нарастает мой оргазм, когда я наклоняюсь и обхватываю его лицо руками, ощущая сильную линию его подбородка, прижимающуюся к моим ладоням.

— Ты не хочешь меня, — шепчу я, двигая бёдрами. — Ты хочешь власти, которую я могу тебе дать. Тебе нужен весь город, и если бы это была любая другая девушка, которая могла бы тебе это дать, ты бы трахнул её вместо меня. Я для тебя никто, всего лишь средство для достижения цели. Тебе нужна не я. Это просто власть.

Когда последние слова срываются с моего языка, я чувствую, как мои бёдра дрожат, оргазм захлёстывает меня, когда я отчаянно трусь о член Дина, отклоняя бедра назад, так что головка трётся о мой нежный, пульсирующий клитор, и я вскрикиваю, когда он снова крепко целует меня его рука скользит вниз, чтобы обхватить мою задницу, когда он втягивает мои губы в свой рот, его нос прижимается к моему, когда он пожирает меня.

— Это одно и то же, — рычит он. — Ты, власть, город, я заберу всё это. Мне всё равно. Я хочу всего этого, и я это получу.

Я опускаю руку, обхватываю его, и он стонет, когда я сжимаю его пульсирующий член, поворачивая его так, что головка его члена прижимается к моему влажному входу, всё ещё трепещущему от толчков моего короткого, интенсивного оргазма.

— Это не то же самое, — выдыхаю я, опускаясь на него, чувствуя, как он растягивает меня, наполняет меня, длинный, толстый и невероятно твёрдый.

— Это так, — настаивает Дин глубоким и хриплым голосом. — Это то же самое, чёрт возьми.

— Нет. — Я качаю головой. — И знаешь почему?

Рука Дина сжимает мои волосы в кулак.

— Нет.

Я беру его лицо в свои ладони, заглядывая в его льдисто-голубые глаза.

— Потому что, если я могу дать тебе эту силу, я могу и забрать её.

Затем я начинаю двигаться на нём жёстко и неистово, врезаясь в него с каждым ударом, моё тело сжимается вокруг него, когда его бедра приподнимаются мне навстречу. Я слышу его рычание, когда его рука с силой запутывается в моих волосах, запрокидывая мою голову назад, его рот приближается к моему горлу, чтобы пососать и прикусить его, вонзая зубы, чтобы я знала, что он оставит след. Я знаю, он хочет пометить меня, показать другим, что я снова в его власти, заявить свои права, и я набрасываюсь на него, крепко сжимая его волосы и запрокидывая его голову назад, его зубы прокусывают кожу на моей шее, когда я заставляю его отпустить меня.

Я всё ещё трахаю его также сильно, как и он меня, когда прижимаю его голову к сиденью, даже когда он пытается вывернуться из моих объятий. Я обхватываю его шею, впиваюсь губами в кожу и усердно посасываю, намереваясь оставить такой же дерзкий укус, как тот, который я ощущаю пульсирующим на своём собственном горле.

— Блядь! — Дин рычит, его руки сжимают мои бёдра так сильно, что остаются синяки, его пальцы впиваются в мою кожу, и я чувствую, как ещё один оргазм приближается, как товарный поезд, мой клитор трётся о его таз, когда я двигаюсь на нем быстрее и жёстче, чем когда-либо могла себе представить, а другая моя рука сжимает в кулаке его рубашку когда я впиваюсь зубами в его шею.

Он отстраняется от меня, и я смотрю ему в глаза, понимая, что мои собственные, должно быть, полубезумные, остекленевшие от удовольствия и желания. Я тоже вижу в глазах Дина что-то дикое, то, что я хотела вытянуть из него, увидеть, что скрывается под его величественной внешностью.

— Пошли со мной, — шепчу я, с силой прижимаясь к нему бёдрами. — Я собираюсь кончить, Дин, так что, чёрт возьми, кончи со мной. — Я хочу всего этого. Я чувствую, как он пульсирует внутри меня, и моё тело начинает пульсировать и содрогаться, спина выгибается, когда я запрокидываю голову. — Да, чёрт возьми, дай мне кончить, о боже мой, о боже мой, Дин!

Я ненавижу себя за то, что выкрикиваю его имя, едва оно слетает с моих губ, но это так чертовски приятно. С ним так хорошо. Он вонзается в меня, а затем удерживает себя там, его член пульсирует, когда он начинает выстреливать внутри меня, такой горячий поток спермы, что я уже чувствую, как она вытекает из меня, липкая на моих бёдрах, и его руки обнимают меня, его губы тоже стонут моё имя, его пальцы сжимают мои плечи, когда его бедра беспомощно приподнимаются, прижимаясь ко мне, Мы оба настолько потерялись в нашем удовольствии, что перестали беспокоиться о том, зачем мы это делаем или что мы должны чувствовать, только о том, что в этот момент я нужна ему, а он нужен мне, потому что мы хотим друг друга, и мы хотим, черт возьми, кончить одновременно.

— Черт, — выдыхает Дин, когда я чувствую, что его хватка начинает ослабевать, и я знаю, что завтра у меня все будет чертовски болеть, но какой-то части меня это просто безразлично. Это было так чертовски здорово, и даже сейчас мне тяжело вспомнить, что я должна была работать против Дина, выбрать кого-то другого, не давать ему стать моим настоящим выбором.

Но только что я сделала выбор. Он ни к чему меня не принуждал. Я хотела этого, всего этого, чтобы он был в моих руках, во рту и внутри меня, и я не хотела останавливаться. Я просто хотела его, хотела оседлать его, смотреть в эти великолепные голубые глаза и видеть, как он распадается на части.

— Да, — дрожащим голосом шепчу я. Мгновение я не двигаюсь, всё ещё замерев у него на коленях, не понимая, что это значит для меня, для него, для чего бы то ни было. Я хочу притвориться, что ничего не произошло, но я не знаю, сможем ли мы это сделать.

Я просто знаю, что всё ещё злюсь из-за того, что меня использовали как пешку. И я всё ещё не готова полностью принадлежать Дину, что бы это ни значило. Я не знаю, что он чувствует ко мне, если вообще что-то чувствует. И я не собираюсь отдаваться мужчине или давать ему власть, когда он просто отбросит меня в сторону, как только получит то, что хочет.

Я быстро соскальзываю с его колен, сжимая бедра вместе.

— Ты испачкаешь мне сиденье, — говорит Дин, но на самом деле это звучит так, будто его это не волнует.

В машине повисает напряженная тишина. В темноте моё лицо пылает, когда возбуждение от того, что мы только что сделали, начинает спадать. Я слышу, как Дин застёгивает молнию на одежде, и урчание заводящегося двигателя.

На этот раз он не насмехается надо мной. Он не делает никаких замечаний по поводу того, что мы только что сделали, как сильно я этого хотела или какая я шлюха, что хочу этого. Он просто едет, как обычно, беззвёздной ночью до самого дома в кампусе.

Когда мы подъезжаем к дому, он заглушает мотор, и на мгновение снова воцаряется тишина, более громкая, чем всё, что мы могли бы сказать друг другу. Он открывает дверцу и обходит вокруг, чтобы открыть мою. Когда я выхожу, прохладный ночной ветерок треплет мою юбку и волосы, внутренняя сторона бёдер слипается, напоминая о том, что произошло всего полчаса назад, Дин просто смотрит на меня с непроницаемым выражением в его льдисто-голубых глазах.

— Спокойной ночи, — наконец говорит он. А затем поворачивается и быстро поднимается по ступенькам впереди меня, не потрудившись оглянуться.

В кои-то веки я не могу придумать, что сказать в ответ.

ДЖЕКСОН

Я чертовски люблю драться.

Давненько я здесь не был. Воздух пропитан запахами крови, пота и сигаретного дыма, крики толпы заглушают стоны бойцов на ринге и тяжёлые удары плоти о плоть. Это опьяняет, бодрит, и будь моя воля, я бы, наверное, никогда отсюда не уезжал.

Мой мир — это ложь. Он фальшивый, в нём полно людей, которые притворяются, что хотят того, чего на самом деле не хотят, заставляют себя делать то, чего не хотят, остаются теми, кем они не являются, пока, наконец, не достигают того, чего им велели желать. Всю свою жизнь я был окружён людьми, которых интересовали только три вещи — деньги, власть и секс. Здесь нет места свободе воли, нет места мечтам, выходящим за рамки того, что нам внушали.

Нет места любви.

Я убедился в этом на собственном горьком опыте.

Меня никогда особо не волновали деньги. Всё, чего я когда-либо хотел, я мог бы получить сам, если бы усердно трудился ради этого. Власть развращает только тех, у кого она есть. Я убедился в этом на собственном опыте. А что касается секса? Прошло чертовски много времени с тех пор, как это что-то давало мне. С тех пор, как я получал от этого настоящее удовольствие. Физическая разрядка не так уж и хороша, когда за ней ничего не стоит, когда женщина, в которую ты засовываешь свой член, ничего для тебя не значит, кроме того, что она тёплая, влажная дырочка. Долгое время секс был для меня ничем иным, как удовольствием чуть более приятным, чем моя собственная рука, и необходимой частью того, чтобы быть в толпе, с которой я общаюсь.

Пока не появилась она.

Одной мысли об Афине достаточно, чтобы вызвать у меня неистовую эрекцию, которая не проходит. Поначалу я изо всех сил старался не обращать на неё внимания. Я всегда знал, что мне не суждено победить в этой игре, и я этого не хотел. Я знал, что в конечном итоге она достанется Кейду или Дину. Так что не было смысла желать её. Нет смысла вкладываться в результат того, в чем я вряд ли смогу победить.

Но потом я пошёл за ней той ночью, после того гребаного ритуала дедовщины для новичков, и что-то изменилось. Сидя с ней в той забегаловке, я почувствовал то, чего не чувствовал годами. Что-то, что, как я знаю, опасно, из-за чего люди страдают, а то и хуже.

Настоящее, глубокое, осмысленное влечение. Я хотел её не просто трахнуть, но и поговорить с ней. Проводить с ней время. Держать её в безопасности.

Хотя я знаю, что это чертовски невозможно.

Я понял, что попал в беду после того, что мы сделали той ночью. Я знал, что её тоже тянет ко мне, что я тот, в кого она действительно может влюбиться, также, как и я в неё. И я знал, что должен положить этому конец, и быстро.

Вот почему я сделал прямо противоположное тому, что обещал ей.

Я наказал её. Я получил удовольствие от этого. И я бы солгал, если бы сказал, что сам вызвал это возбуждение, если бы не был твёрже, чем когда-либо в своей грёбаной жизни, наблюдая, как она извивается, плачет и стонет от удовольствия, когда я опускал трость на её маленький пульсирующий клитор.

Я никогда не забуду этот оргазм. С тех пор я вспоминал его десятки раз.

Я думал, этого будет достаточно, чтобы предостеречь её от меня. Чтобы заставить её возненавидеть меня, чтобы лишить её всякого шанса добиться меня, а не одного из парней, которые всегда будут побеждать, несмотря ни на что, даже если это зайдёт слишком далеко, причинит ей боль, сломает её.

Но это было не так. Она хотела меня. Достаточно, чтобы предложить мне свою девственность и, сама того не желая, ключи от королевства.

Боже, помоги мне, я, блядь, почти сделал это. Сказать Афине, нет, знать, что я отправляю её в чужую постель, было больнее, чем я мог себе представить. Той ночью я лежал в постели, твёрдый, как скала, и изнывал от желания подрочить, но отказывался, потому что знал, что это не поможет. В некотором смысле, я хотел наказать себя за то, что сделал с ней. Послал её к дьяволу, когда мог бы заполучить её сам.

Я всё ещё чертовски хочу её. И я всё ещё наказываю себя. Я мог бы выйти из комнаты несколько дней назад, когда Дин и Кейд растянули её на столе. Но вместо этого я просто сидел и смотрел, с пульсирующим членом и ноющими яйцами, пока они использовали её. Я вижу, что они с ней делают. Превращая её во что-то развратное, пробуждая в ней желания, о которых она и не подозревала, но не заботясь о том, чтобы облегчить ей это. Не заботясь о том, чтобы позаботиться о ней потом. Просто используют её, а затем отбрасывают в сторону, пока она им снова не понадобится.

Я провёл всю свою жизнь с этими двумя мужчинами, рос рядом с ними, практически был их братом. Я знаю, через что прошёл Кейд. Я знаю, какие ожидания возлагаются на Дина. Но это не оправдывает того, что они делают. И я знаю, что, просто стоя в стороне и наблюдая, ничего не предпринимая, я всё ещё остаюсь участником этого. Я по-прежнему помогаю им, вместо того чтобы пытаться остановить это, потому что как бы я мог? Я не могу остановить многовековую традицию в одиночку.

Или, может быть, мне просто всё равно.

Вот почему я вернулся сюда сегодня вечером, стою в сторонке в одних боксёрских трусах и больше ни в чем, ожидая своей очереди на ринг. Здесь жарко и влажно от стольких, тесно прижатых друг к другу тел. В этих подпольных боях, которые устраивают банды байкеров, нет ничего санкционированного или законного. Нет никаких реальных правил, кроме «не убивайте друг друга», или, по крайней мере, старайтесь этого не делать. И именно поэтому мне это нравится, потому что здесь я могу отбросить все правила, ответственность и оковы респектабельности и просто быть тем, кто я есть в глубине души.

Первобытный, инстинктивный зверь. Тот, кто хочет драться, трахаться и побеждать. Кто-то, кто хотел бы избить каждого из присутствующих здесь мужчин до полусмерти, а потом сесть на свой мотоцикл, вернуться домой и забрать Афину, уехать с ней так далеко, что никто никогда нас не найдёт, лишь останавливаться по дороге, раздевать её и трахать, пока она не начнёт выкрикивать моё имя снова и снова. Но если бы я это сделал, мы бы никогда не смогли уйти достаточно далеко, прежде чем они пришли бы за нами. Подобное предательство семей, побег, кража питомца, нарушение правил, отказ от победы — всё это влечёт за собой серьёзные последствия.

Я уже видел, что происходит, когда кто-то пытается бросить им вызов.

Я занимаюсь боксом и драками с тех пор, как был подростком. Но в последнее время я увлекаюсь этим всё больше и больше, пытаясь изгнать всех своих демонов, всю свою боль, непреодолимую страсть к Афине, которая, кажется, преследует меня днём и ночью. И это заметно. Я вижу одну девушку с краю толпы, высокую девушку с крашеными черными волосами и пронзительными зелёными глазами, с бриллиантовым пирсингом в носовой перегородке, поблёскивающим в свете голых лампочек над рингом, одетую в ажурный топ, под которым нет ничего, кроме черных крестиков-ноликов, и рваные джинсы с низкой посадкой, наблюдающую за мной. Её взгляд скользит по мне, вниз по рельефной линии моей груди и пресса, по напряженным мышцам моих рук, и я понимаю, что она моя, и я могу взять её, если захочу.

Может быть, так оно и будет.

Я мог бы трахнуть её сзади, схватить за прядь этих шелковистых черных волос и представить, что она Афина. Если я не увижу её лица, если я скажу ей заткнуться на хрен, я могу закрыть глаза и представить, как Афина извивается подо мной, умоляя меня заставить её кончить, принимая каждый дюйм моего твёрдого, как камень, члена.

Она подмигивает мне, и я чувствую, как пульсирует мой член, когда провожу пальцами по волосам, завязывая длинную прядь на макушке сзади, чтобы она не мешала мне во время схватки. Я вижу, как её взгляд скользит по моим волосам, и на её лице легко читается желание. С ней было бы легко, если бы я решил овладеть ею.

После Натали секс помог мне не сойти с ума от желания. Мне девятнадцать, и я возбуждён не меньше любого мужчины моего возраста, возможно, даже больше. Дело не в любви, а в первобытном, инстинктивном вожделении, движущей силе, которая, кажется, иногда поглощает все мои мысли наяву.

Так почему же мысль о том, чтобы трахнуть девушку в сетчатом топе и с кольцом в носовой перегородке, заставляет меня чувствовать, что я предаю Афину?

— Джексон Кинг! — Я слышу, как выкрикивают моё имя, когда победитель последнего боя покидает ринг, а его соперник повержен. Я вижу, как девушка засовывает два пальца в рот и громко свистит, перекрывая крики толпы, когда я вхожу, размахивая кулаками над головой, когда толпа выкрикивает моё имя.

Мой противник, высокий, мускулистый мужчина с татуированным лицом по имени Маркус, улыбается мне, демонстрируя золотой зуб, сверкающий на свету.

— Джекс Кинг. Давненько мы не виделись, брат. Он со смехом хлопает меня по плечу. — Готов принять удар на себя?

Я ухмыляюсь в ответ.

— Я как раз собирался задать тебе тот же вопрос. Пошли, чёрт возьми.

Это то, что мне нужно, думаю я, когда мы начинаем кружить друг вокруг друга, оба уже блестящие от пота. Весь остальной мир начинает исчезать, когда я сосредотачиваюсь на Маркусе, на предстоящей мне битве, на том, что мне нужно сделать, чтобы выйти из неё не просто победителем, но и с целыми костями и зубами. Может, мы с Маркусом и спокойны за пределами ринга, но я не питаю иллюзий, что он будет снисходителен ко мне. Он изобьёт меня до полусмерти, если я не буду следить за собой.

Я не ищу девушку в сетчатом одеянии. Я не могу позволить себе отвлекаться, особенно когда она заставляет меня думать об Афине. И не только Афине, но и о другой девушке с черными волосами и пирсингом в носу, девушке, которая не носила чулки в сеточку, но которая приходила и смотрела мои бои, стоя с краю толпы, к которой она не принадлежала, игнорируя комментарии и насмешки, брошенные в её сторону.

Это была моя девочка. Моя Натали. Теперь её нет, и она больше никогда не посмотрит ни один из моих боев, никогда не бросится в мои объятия и не поцелует меня снова после победы, игнорируя кровь и пот ради вкуса моих губ. Она никогда больше не позволит мне отвести её на то место на утёсе, уложить на одеяло и трахнуть с торжеством мужчины, который только что что-то выиграл. Она ушла навсегда.

Я не допущу, чтобы с Афиной случилось то, что случилось с ней. Я этого не сделаю.

Моё преимущество перед Маркусом в том, что, хотя он тяжёлый и наносит сильные удары, я легче и быстрее. Он сложен как пауэрлифтер, а я весь из крепких мышц, с очень небольшим количеством жира в теле. Я не хочу принимать от него ни единого удара, но я знаю, что сделаю это. Это неизбежно. Я просто должен держаться подальше от канатов и не позволить ему повалить меня на землю, где я не смогу выбраться из-под его массы, пока он не отправит меня в нокаут.

Удар в живот заставляет меня отшатнуться, острая боль пронзает меня насквозь, подсказывая, что он задел ребро. Я не игнорирую это, но и не позволяю этому сбить меня с толку. Вместо этого я беру боль, горячую пульсацию, которая распространяется по моей груди, и превращаю её во что-то другое. Боль, гнев, похоть, нужда, негодование, я беру всё это и направляю в нужное русло, чувствуя, как оно течёт сквозь меня, в мои мышцы, в мои кулаки, и когда я бью Маркуса в подбородок, я вижу, как течёт кровь.

После этого всё как в тумане. Быстрый и гибкий, я двигаюсь как кошка, отбивая его удары, а затем нанося их с удвоенной силой. Я чувствую, как под повязкой на костяшках пальцев остаются синяки, они кровоточат сквозь ткань, но мне всё равно. Физическая боль ощущается почти приятно, лучше, чем та внутренняя боль, которая, кажется, никогда не проходит, ни когда я бодрствую, ни когда сплю, ни на какое другое мгновение в течение дня, за исключением тех случаев, когда я борюсь сам с собой или, в данном случае, с другим человеком.

Маркус хрюкает и отшатывается назад, когда я наношу удар по почкам, и я делаю выпад вперёд, нанося ему удар в подбородок. Его голова откидывается назад, зубы скрежещут, и я наношу ещё один удар в челюсть, заставляя его завалиться набок на землю, а изо рта хлещет кровь.

Он опускается на четвереньки, и я слышу, как начинается отсчёт. На секунду мне кажется, что он собирается встать, но затем он опускается, и я понимаю, что победил.

Победа кажется пустой. Дело было не в победе, а в борьбе, и теперь, когда всё закончилось, я чувствую, как в моём животе снова разверзается пропасть, угрожая затянуть меня вниз.

— Тебе стоит прийти на афтепати, — слышу я голос позади себя, когда выхожу с ринга, беру мокрое полотенце и вытираю им своё окровавленное лицо. — Я буду там.

Я понимаю, что это девушка в сеточке, ещё до того, как оборачиваюсь. Вблизи, она кажется ещё красивее, у неё острое, угловатое лицо, которое совсем не похоже на Афину или Натали, теперь, когда я рассмотрел её получше. У неё прямые волосы, и она убирает их с лица, улыбаясь мне.

— Джексон? Тебя ведь так зовут, верно? — Она протягивает руку. — Я Пикси.

Не может быть, чтобы это было её настоящее имя, но я не собираюсь спорить.

— Приятно познакомиться, Пикси. — Я начинаю разматывать руки, морщась, когда ткань отрывается от синяков и ссадин на коже. — Не знаю, готов ли я к вечеринкам. Это была утомительная драка.

Она опускает взгляд на мои руки.

— Как насчёт того, чтобы пойти ко мне? У меня есть кое-что для твоих рук. — Её взгляд скользит по мне. — А потом, может быть, что-нибудь и для тебя, если ты правильно разыграешь свои карты.

Правильно? Я её не хочу. Но у моего тела другие планы. Мой член уже твердеет, выпирая из-под боксёрских трусов, когда я смотрю на её милое личико, ярко-зелёные глаза, черную помаду, маленькие груди с черными крестиками на сосках. С ней было бы хорошо трахаться, я уже могу это сказать. Она, наверное, делает глубокую глотку, и вероятно крикунья, скачущая на члене всю ночь. Я мог бы трахать её столько раз, сколько захочу. Чёрт, она, наверное, и в задницу принимает с удовольствием.

Но она не та, кого я хочу. Она могла быть лишь бледной тенью, заменой, и, честно говоря, несмотря на то, что я привык относиться к женщинам как к одноразовым вещам, я знаю, что она заслуживает лучшего, чем это. Лучше, чем моя беспечная жестокость, а это всё, что я могу предложить.

— Я не должен, — начинаю я говорить. Внезапно она оказывается напротив меня, приподнимается на цыпочки, её рука прижимается к моей гладкой, вспотевшей груди, а рот прижимается к моему, её язык облизывает колечки на моей губе, в то время как другая её рука скользит между нами, чтобы сжать мой ноющий член.

— Я думаю, должен, — говорит она, её губы всё ещё очень близко к моим. — Давай, я отвезу тебя.

Только когда мы садимся в её машину, маленький и тесный хэтчбек, она снова заговаривает, заводя двигатель, который всё время жалуется.

— Джексон Кинг, да?

— Да. — Я не вдаюсь в подробности. Теперь, когда я нахожусь вдали от ринга и в машине, физическая боль ощущается гораздо сильнее, и я почти уверен, что Маркус сломал мне одно из рёбер.

— Насколько я слышала, семья Кингов играет здесь довольно важную роль. Так что же сын Кингов делает в подпольном бойцовском клубе, обмениваясь ударами с байкерами?

— Почему тебя это волнует?

Она пожимает плечами.

— На самом деле, это не так. Мне просто любопытно.

— Это не твоё дело.

— Вполне справедливо. — Пикси поворачивает налево, сворачивая в жилой район, который выглядит довольно запущенным, на самой окраине Блэкмура. — Не из тех, кто делится. Я могу это понять.

Я откидываюсь на спинку сиденья, закрываю глаза и мечтаю о сне. Я уже знал, что мой приезд сюда был ошибкой. Я чертовски возбуждён, не поймите меня неправильно, но я не хочу Пикси. Я хочу Афину, и если я не могу заполучить её, что ж, тогда я хочу выпить чего-нибудь покрепче, чтобы снять напряжение, и свою собственную постель. Не чужую квартиру и девушку, которая рассчитывает на приятное времяпрепровождение.

— Послушай, Пикси, с твоей стороны было мило пригласить меня сюда, но, наверное, было бы лучше, если бы ты просто отвезла меня обратно.

— Мы на месте. — Она заглушает двигатель. — Просто пошли и позволь мне поухаживать за твоими руками. Или ты собираешься сказать мне, что у тебя дома есть кто-то, кто сделает это за тебя?

Я сдерживаю смешок. На это нет ни малейшего шанса. Дин, вероятно, сейчас трахает Афину. Кейд не стал бы мне помогать, даже если бы я попросил его об этом по-хорошему, и, вероятно, ещё меньше шансов, что я это сделаю, а больше здесь нет никого, кто мог бы мне помочь. Может, только Брук, но я ещё не пал так низко, чтобы умолять горничную помочь мне перевязать рану.

— Хорошо, — коротко отвечаю я. — Но я ненадолго.

Пикси пожимает плечами.

— Как хочешь.

ДЖЕКСОН

Её квартирка маленькая, но аккуратная, в воздухе всё ещё витает слабый запах травки, одно окно приоткрыто. Я вижу окурок косяка в пепельнице на подоконнике и киваю в его сторону.

— Что-нибудь осталось?

Она смеётся.

— Я заверну тебе свежую, как насчёт этого? Иди прими душ, а потом я приведу в порядок твои руки.

Прошло много времени с тех пор, как я принимал душ где-либо, кроме своей собственной ванной комнаты или спортзала. Ванная комната Пикси даёт понять, что она живёт одна: на столешнице разбросаны кисточки и контейнеры для макияжа, развешаны свежие полотенца, всё чисто, даже если и немного бардака, и это трудно оспорить, учитывая, насколько это крошечное помещение. Душ наполнен различными видами мыла и шампуней с ароматами клубники и миндаля в меду, и я морщу нос, зная, что выйду отсюда пахнущий, как чёртова девчонка.

Но я чувствую, как пот и кровь начинают высыхать на мне и на моих волосах, которые стали достаточно жёсткими, чтобы не только выбиваться из узла, в который я их завязал, но и неуклюже торчать на затылке, и поэтому идея о горячем душе внезапно становится достаточно чтобы мне было всё равно, выйду ли я оттуда пахнущим, как фруктовый коктейль.

Я задерживаюсь в душе дольше, чем на самом деле намеревался, старательно избегая, насколько это возможно, намыливать руки в синяках и ссадинах, морщась, когда горячая вода стекает по ним, и вспоминая другие травмы, полученные в драке: разбитую губу, возможно, сломанное ребро, ссадину на моей скуле, которая завтра будет в синяках и опухнет. Горячая вода доставляет мне чертовски приятные ощущения, и более того, она позволяет мне на минуту собраться с мыслями.

Просто войти в эту квартиру было достаточно, чтобы пробудить во мне глубокую тоску, которую я большую часть времени стараюсь игнорировать, это чувство, что мне не место там, где я обычно нахожусь. Это напоминает мне о мечтах, в которые я когда-то почти верил, что они могут стать реальностью — жизнь, свободная от моей семьи, жизнь в маленьком тесном домике, таком же, как этот, с женщиной, которая помогла бы собрать меня по кусочкам, когда я был сломлен. Мои мечты никогда не были грандиозными, как у Дина, или мстительными, как у Кейда. Я просто хотел простых вещей, но на самом деле всё оказалось не так просто. И всё сводилось к тому, чего у меня на самом деле никогда не будет.

Свободы.

Я стискиваю зубы, запускаю руки в свои намыленные волосы, не обращая внимания на то, как они жгут, и радуюсь новой боли. Я думаю о Пикси, ждущей меня там, снаружи, о том, как она целовала меня, и мой член снова набухает, твердея до тех пор, пока головка почти не прижимается к точёным выпуклостям моего живота. Этого почти достаточно, чтобы заставить меня задуматься о том, чтобы подрочить прямо здесь, в душе, где я мог бы представить Афину, представить, что это наше место, что она ждёт меня там, что мы сбежали от всего, что ждёт нас в поместье.

Но я этого не делаю. Я обхватываю член рукой, сжимаю его, позволяя себе одно долгое, приятное поглаживание, морщась от боли в руке, когда сжимаю его по всей длине. А потом я расслабляюсь, собираясь с духом, чтобы пойти туда и позволить Пикси перевязать меня, а потом уйти.

Когда я выхожу из ванной, обернув полотенце вокруг талии, Пикси ждёт меня за крошечным круглым столиком в своей маленькой кухне, перед ней лежит открытая аптечка первой помощи, в дешёвых стаканах два напитка, в пепельнице лежит зажжённый косяк, струйка дыма вьётся в потолок.

— Это тебе. — Она пододвигает один из бокалов, в котором около дюйма коричневой жидкости и один кубик льда. — Это не дорогой бурбон, но он смягчит остроту. — Её собственный стакан полон и тёмен, вероятно, виски с колой, и мой член пульсирует при мысли о том, как я поцелую её и почувствую вкус виски на её губах.

Пикси берет косяк, делает затяжку и протягивает мне.

— Как ты и просил.

Я никогда не был из тех, кто часто курит, но в этом определенно есть что-то такое, что помогает снять напряжение. Я делаю глубокую затяжку, втягивая дым и чувствуя, как он заполняет мои лёгкие, а затем выдыхаю его, возвращая ей косяк, прежде чем взять стакан и залпом допить бурбон. Она права, это дёшево и обжигает насквозь, но притупляет острую боль, пульсирующую во мне во многих местах.

Она берет меня за руку, когда я сажусь. Её прикосновения нежнее, чем я ожидал, они прохладные, когда она свободной рукой наливает ещё немного бурбона в мой стакан, а затем отрывает тампон со спиртом и прикладывает его к повреждённой коже на моих костяшках пальцев.

— Я не ожидала увидеть кого-то вроде тебя, когда пришла туда сегодня вечером, — говорит она, откладывая использованный тампон и открывая другой. — Ты не похож на обычных парней, которые там дерутся.

— Нет? А какие они?

Она пожимает плечами.

— Ты знаешь. Крутые парни. Парни, которым есть что доказывать. Парни с маленькими членами, которым нужно чувствовать себя большими. Парни, которые думают, что женщины — это приз, который нужно завоевать.

Последнее действительно ранит, гораздо сильнее, чем алкоголь, просачивающийся сквозь мою повреждённую кожу и в горло. Я отдёргиваю руку, свирепо глядя на неё.

— Что, чёрт возьми, это должно значить?

Пикси хмурится, берёт меня за руку и крепко сжимает её в своей.

— Что? Я не права?

Я морщусь. На секунду я подумал, что, возможно, она знает обо мне больше, чем показывает, что она явно намекает на то, кто я такой, что я должен был делать, что сейчас происходит с Афиной. Но, похоже, это был просто неудачный комментарий. Нет причин терять форму.

— Ну, мне нравится думать, что я крутой, — говорю я ей с ухмылкой, допивая остатки виски. — И, наверное, мне есть что доказывать. Больше, чем ты думаешь. Но что касается члена, уверяю тебя, он не маленький.

Пикси ухмыляется, кладёт марлевый тампон на мои костяшки пальцев и начинает обматывать их бинтом.

— Ой? Я так не думала, основываясь на том, что чувствовала раньше. Её взгляд скользит вниз, к полотенцу, обёрнутому вокруг моей талии. — Но я была бы не прочь рассмотреть его поближе.

— Я пришёл сюда не за этим, — предупреждаю я её, наливая себе ещё виски и снова протягивая руку за косяком.

— Ты хочешь сказать, что тебе не нравится трахаться после боя? Ты, наверное, единственный парень, который испытывает подобные чувства.

Я глубоко вздыхаю, глядя на неё.

— Ты ужасно знакома для того, кто только что познакомился со мной.

Пикси пожимает плечами.

— Что я могу сказать? Я быстро двигаюсь.

— А может, и нет.

Она замолкает, смотрит на меня снизу вверх и тянется к моей другой руке.

— Отлично. Поступай как знаешь.

Когда она заканчивает с моими обеими руками, я делаю ещё одну затяжку, вставая. Мы ближе, чем я предполагал, и её рот оказывается на одном уровне с моим членом, который, несмотря на мягкое прикосновение к полотенцу, довольно заметно прижимается.

— О, — тихо произносит Пикси, и прежде, чем я успеваю пошевелиться, она тянется к поясу моего полотенца, притягивая меня ближе.

Блядь. Её руки стягивают его прежде, чем я успеваю сказать хоть слово, и она улыбается, когда мой член сразу же напрягается, длинный и толстый, головка задевает её губы, когда он вытягивается по стойке смирно.

Она даже ничего не говорит. Она просто открывает рот, когда моя головка члена касается её рта, и внезапно она окутывает меня, тёплая, мягкая и влажная, и это так чертовски приятно. Её язык трётся о мой пирсинг, когда она стонет, играя с ним, и я, черт возьми, на седьмом небе от счастья.

Я люблю, когда мне сосут член. Иногда мне кажется, что это нравится мне больше, чем настоящий секс. Определенно, когда в этом нет никаких эмоций, только удовольствие. Есть что-то такое в этом горячем всасывании, в ощущении, как язык ласкает меня вверх и вниз по всей длине, в том, как сжимаются мышцы горла, когда я опускаюсь вниз, что возбуждает меня как ничто другое. Когда я вижу, как зелёные глаза Пикси смотрят на меня, когда она обхватывает губами мой член, оставляя на моей коже следы своей черной помады, мне хочется схватить её за волосы и погрузиться в её рот до упора, трахая её лицом, пока я не извергну свою сперму на её милое личико.

Она бы позволила мне это сделать. Готов поспорить, она позволила бы мне делать всё, что угодно. Её рука уже тянется к пуговице джинсов, скользит вниз, в трусики, и она стонет, когда начинает тереть свой клитор, её рот сильно и быстро скользит вверх и вниз по моему члену.

Христос. Я чертовски сильно хочу кончить. Мои яйца напряжены и набухли, всё тело напрягается от желания, но не так сильно. Я не хочу её. Не с ней, не здесь, не в этом месте, таком месте, которое я мог бы представить себе с девушкой, которую я действительно хотел, любил, или с той, которую я хочу сейчас и мог бы полюбить, если бы позволил себе поддаться этому чувству.

Чего я не могу. Никогда. Последствия могут быть слишком тяжёлыми.

Я хватаю её за волосы, и мне требуется вся моя сила воли, чтобы оторвать её рот от моей пульсирующей, ноющей плоти, вместо того чтобы погрузиться глубже.

— Нет, — с трудом выдавливаю я, и Пикси облизывает губы, её глаза блестят от желания.

— Ты можешь делать всё, что захочешь, — шепчет она. — Кончить мне на лицо, трахнуть меня в задницу. Ты такой чертовски горячий. Я просто хочу провести ночь. Ничего серьёзного. Просто марафон на всю ночь.

Я просто хочу провести ночь.

Она не могла этого знать, но эти слова убивают моё желание быстрее, чем что-либо другое. Потому что я помню, как другая девушка, темноволосая и с розовыми губами, смотрела на меня снизу вверх и шептала, что ей нужна всего одна ночь. Ночь, которая переросла в другую, и ещё в одну, и ещё в одну, пока мы не влюбились друг в друга так сильно, что почти ничто не могло нас разлучить.

— Нет, — повторяю я, отступая назад. Я хватаю полотенце и снова заворачиваюсь в него, хотя это не очень помогает скрыть мой неистовый стояк. — Я ухожу.

— Какого хрена? — Пикси сердито смотрит на меня. — Серьёзно? Ты что, слишком хорош для меня? Только потому, что ты гребаный Кинг?

— Вовсе нет, — заверяю я её. — Я просто не хочу тебя трахать.

На её лице такое изумление, что я почти смеюсь, хватаю свой рюкзак и убегаю оттуда к чёртовой матери.

До того места, где припаркован мой мотоцикл, чертовски долго идти пешком. Я одеваюсь на улице, бросаю боксёрские трусы в рюкзак и отправляюсь в долгий путь. Пока я иду, боль в боку только усиливается, кратковременный кайф от травки и притупление от алкоголя проходят. Но когда я возвращаюсь к своему мотоциклу, я всё ещё не готов ехать домой. Не готов встретиться лицом к лицу со всем, что ждёт меня там.

Вместо этого я еду по городу, наслаждаясь его тёмной тишиной, все магазины закрыты на ночь, и никого нет на улице. В Блэкмуре не так много баров или клубов, только один паб, который всё ещё открыт, если вы хотите повеселиться, вам придётся проехать пару городов. Так и подмывает зайти в паб и пропустить по стаканчику. Люди там узнают меня, будут задавать вопросы о моем разбитом лице и костяшках пальцев, а потом сплетничать об этом. Я не хочу иметь дело ни с чем из этого. Поэтому вместо этого я просто медленно еду по городу, рёв моего мотоцикла наполняет ночной воздух, и все, о чём я могу думать, — это о том, как чертовски неуместно я себя здесь чувствую. Я бы чувствовал себя более комфортно, если бы принадлежал к «Сынам дьявола» или к одной из других байкерских банд, а не к одной из семей-основателей.

Это ноющее, зудящее чувство снова охватывает меня, отчаянная потребность уехать, просто продолжать ехать. И на минуту я задумываюсь. Может быть, никто не придёт за мной, может быть, я смогу скрыться от них, если сделаю это. Но даже когда я представляю, как еду дальше, миную границы Блэкмура и выезжаю на свободное шоссе, пока больше не смогу вести, может быть, отправляясь аж в гребаную Калифорнию, где пальмы, пляжи и девушки в бикини, я знаю, что не смогу.

Она удерживает меня здесь. Они обе. Девушка, которую я не смог спасти, и та, которую я всё ещё не могу, но, возможно, я смогу помочь защитить. Если Дин будет слишком груб с ней, если он отбросит её в сторону, если он будет плохо с ней обращаться, я смогу присмотреть. В конце концов, я буду его правой рукой и смогу как-то помочь Афине.

Уйти сейчас — всё равно что бросить её.

Блядь.

Мне кажется, что ничто из этого не должно принадлежать мне, и никогда не будет принадлежать. Ничто никогда не будет принадлежать мне, кроме мотоцикла, на котором я езжу, и тех немногих вещей, которые мне дороги, и я чертовски хочу просто взять их и уехать. Забрать её и уехать.

Я еду так долго, как только могу, пока у меня не заканчивается бак и боль в рёбрах не становится невыносимой, а затем я направляюсь обратно к особняку.

Здесь тоже темно и тихо, когда я вхожу, держа шлем под мышкой и на ходу расстёгивая кожаную куртку. Я готовлюсь к звукам того, как Дин трахается наверху, к ворчанию и стонам, которые мне теперь приходится выслушивать почти каждую ночь, но, к моему облегчению, ничего этого нет, когда я поднимаюсь на второй этаж.

Я предполагаю, что Афина спит в комнате Дина, где он держал её большую часть прошлой недели, но вместо этого, проходя мимо её двери, я слышу тихое сопение, когда останавливаюсь перед ней. Я понимаю, что она там, и моё сердце бешено колотится в груди, когда я поворачиваюсь к ней, кладу руку на дверь и приказываю себе не делать того, что я собираюсь сделать дальше.

Афине запрещено запирать дверь. Это прописано в правилах того гребаного контракта, который они заставили её подписать. И вот, когда я поворачиваю ручку, она легко поддаётся, дверь распахивается на хорошо смазанных петлях, которые не издают ни звука.

Она лежит в постели и крепко спит, свернувшись калачиком на боку и обернув талию одеялом, обнажая плечи и предплечья под майкой, в которой она спит. Я никогда не знал, в чем она спала, я никогда не видел её в постели, и мне кажется, что это своего рода интимное знание, которое мне не должно быть позволено знать.

Что произойдёт, если я заберусь к ней в постель прямо сейчас? Проснётся ли она? И что произойдёт после этого, если она это сделает? Разозлится ли она из-за того, что я без разрешения забрался в её комнату и в её постель? Или она сонно повернулась бы в моих объятиях, подставила бы подбородок для поцелуя, прижалась бы ко мне всем своим мягким телом и закинула бы свою ногу на мою? Я так легко могу себе это представить, как я мог бы просунуться между её ног, без раздумий скользнуть в неё, двигаясь вместе медленными, ленивыми движениями, держа её в своих объятиях.

Блядь. Это не то, что я должен думать о ней. Это романтическая хрень, любовные отношения, то, чем я раньше занимался с Натали. Не так я должен думать о нашем питомце, теперь питомце Дина — девушке, которую мне запрещено любить и которую я не могу взять себе в жёны. Не без того, чтобы поступиться всеми своими принципами.

Я думаю, Афина — слабость для всех нас, но особенно для меня. Она бросает вызов чувству собственного достоинства Дина, она сводит Кейда с ума, и она заставляет меня хотеть того, чего, как я думал, я перестал хотеть, что, как я думал, давным-давно умерло.

Каким-то образом она нашла брешь в нашей броне, и это опасно. Она может так или иначе сломить каждого из нас, если продолжит свои попытки.

Иногда я хочу её больше, чем хочу дышать. Но для всех нас было бы лучше, если бы она ушла.

Я смотрю на её нежную кожу, на её полные губы, слегка приоткрытые, когда она дышит, и мне так сильно, до боли, хочется прикоснуться к ней. Мой член снова возбуждён, он твёрдый, как камень, и джинсы становятся неудобно тесными. Я думаю о том, каково это было бы, если бы она снова пососала его, почувствовать, как она с любопытством играет с моим пирсингом, изо всех сил стараясь взять меня в рот целиком. Я хочу снова попробовать её на вкус, услышать её тихие стоны, заставить её кончить.

Стиснув зубы, я отворачиваюсь от неё, тихо выхожу из её комнаты обратно в коридор. Вопрос уже не в том, кому она должна принадлежать. Правда в том, что она не должна принадлежать никому из нас.

Афина никогда не должна была быть жертвой.

АФИНА

Самое странное во всей этой хреновой ситуации то, насколько я к ней привыкла. Мне стало легче с тех пор, как у меня появилась своя одежда и кое-что из моих вещей здесь: несколько книг на полке в моей комнате, одежда, в которой я чувствую себя знакомой и удобной. Но я также привыкла к рутине, даже несмотря на то, что парни подвергают меня всякому дерьму, она всё равно есть. Я спускаюсь вниз на завтрак, а они сидят за столом, шутят и смеются, как, я думаю, делают все остальные ребята в колледже. Они даже не останавливаются, когда я вхожу в комнату, они просто продолжают болтать о спорте, вечеринках или о чём-то ещё, о чём им есть поговорить, пока я беру тарелку и накладываю себе завтрак.

Я должна напомнить себе, что дни, когда меня заставляли есть с тарелки, стоящей на полу, не так уж и далеки в прошлом, даже если мне кажется, что это так. Всего пару дней назад Дин отхлестал меня ремнём по заднице, Кейд прижал меня к шкафчику, Дин отвёз меня в загородный клуб и пригрозил, что отдаст меня друзьям своего отца на весь день. Я не чувствую себя в безопасности, даже если в это конкретное утро в столовой царит весёлое настроение, и ни у кого из парней, похоже, на сегодня для меня ничего не запланировано, по крайней мере, пока.

Я украдкой поглядываю на них, накладывая себе на тарелку яичницу с беконом: Дин, как обычно, не обращает на меня внимания, поглощая свой завтрак, Кейд поглощает свой так, словно ему нужна каждая унция, а Джексон лениво поигрывает кусочком тоста.

Первое, что я замечаю, когда смотрю на него, — это его лицо. У него багровый синяк на скуле, которая рассечена и распухла, и ещё один синяк на челюсти. Когда он тянется за джемом, отчего мои щёки заливает румянец, я с трудом сдерживаю вздох.

Костяшки его пальцев разбиты, опухли и покрыты синяками, как будто он всю ночь дрался.

Я почти ловлю его взгляд, но он тут же отводит глаза.

— Я ухожу, — внезапно говорит Джексон, откусывая кусочек тоста. — Увидимся после урока, ребята. — Он проходит мимо меня, засунув руки в карманы, и я чувствую, как моё сердце бешено колотится в груди, когда я улавливаю запах его мыла. Я хочу протянуть руку и схватить его, остановить, спросить, что, черт возьми, происходит, но он выходит из комнаты прежде, чем я успеваю сказать хоть слово.

— Что с ним случилось? — Прямо спрашиваю я, глядя на двух других. — Какого черта он весь избитый?

Дин пожимает плечами.

— Я думаю, он ввязался в драку.

— Тебе всё равно? — Я пристально смотрю на него. — А как насчёт тебя, Кейд? Ты знаешь, что произошло?

Кейд поднимает на меня взгляд, и его зелёные глаза темнеют.

— Я бы сказал, что это дело Джексона, и если он захочет, чтобы ты знала, он тебе расскажет.

— Ты серьёзно? Какого черта Джексон полез в драку?

— Я сказал, что это его дело. — Кейд свирепо смотрит на меня. — Я не в настроении наказывать тебя этим утром, Афина, но всё же могу.

— Нет, ты не можешь, — перебивает Дин. — Она моя, помнишь?

— Это не так. Я сказал...

Я глубоко вздыхаю и встаю так быстро, что чуть не опрокидываю свой стул.

— Да заткнитесь вы оба! Я не принадлежу тебе, Дин, до тех пор, пока Кейд не уступит. Так что просто ешь свой чёртов завтрак, раз уж тебе явно наплевать на своего друга!

Я выбегаю из дома, надеясь догнать Джексона до того, как он уйдёт, но его мотоцикл уже исчез. Несколько минут спустя двое других парней протискиваются мимо меня, Дин направляется к своему «Мазерати».

— Давай, Кейд, — говорит он, игнорируя меня. — Я тебя подвезу.

Я ни капли не сомневаюсь, что позже они придумают для меня какое-нибудь наказание, но сейчас мне всё равно. Я беспокоюсь о Джексоне, и это не выходит у меня из головы, когда я проверяю почтовый ящик, достаю конверты, адресованные парням, и возвращаюсь в дом, чтобы положить их на столик у входа. Я уже собираюсь развернуться и уйти, когда замечаю, что на одном из них нет ни домашнего, ни обратного адреса, просто что-то нацарапано спереди.

Моё сердце замирает, когда я достаю его и вижу, что это моё имя, написанное размазанной шариковой ручкой.

Афине.

Дрожащими пальцами я вскрываю конверт и достаю лист линованной бумаги. Там всего несколько строк, написанных всё тем же неряшливым почерком, но от них моё сердце на мгновение замирает в груди.

Убирайся, малышка.

Убирайся, пока не пожалела об этом.

Грядёт дьявол, и он любит хорошие жертвы.

Я роняю листок, как будто он обжёг меня, мои руки внезапно начинают трястись так сильно, что я даже не могу его удержать. Тот, кто прислал это, знает моё имя, знает, как меня здесь называют — жертва, малышка. Но это не самое худшее. Я смотрю на листок на полу и вижу, как одно и то же слово выскакивает у меня из головы снова и снова.

Дьявол.

Дьявол.

Дьявол.

«Сыны дьявола». Охранники семей-основателей. Банда, к которой принадлежал мой отец. Банда, на которую он настучал. Которая сожгла мой дом. Которая хочет моей маме и мне смерти.

Мне хочется буквально рухнуть на пол и разрыдаться. Я не испытывала такого страха с того дня, как наш дом сгорел дотла, ни тогда, когда я проснулась здесь, понятия не имея, где нахожусь, ни тогда, когда Кейд раздел меня на глазах у остальных в мой первый день, ни в подвале во время той ужасной травли новичков. Не тогда, когда Джексон избил меня тростью, и не тогда, когда Дин отхлестал меня ремнём. Ни один из этих моментов не шёл ни в какое сравнение с тем, что я чувствую сейчас.

Мне хочется кричать.

Я хочу плакать.

Я хочу убежать.

Кого я хочу сейчас больше всего на свете, так это Джексона. Я хочу забраться на заднее сиденье его мотоцикла и сказать ему, чтобы он ехал как можно дальше и быстрее. Но я также хочу, чтобы Кейд был рядом, потому что кто мог бы причинить мне боль, когда Кейд стоит рядом со мной, большой, широкоплечий, мускулистый и злой? А ещё лучше, кто причинит мне боль, когда Джексон и Кейд, и Дин играют в хозяина поместья, приказывая тому, кто прислал мне это ужасное письмо, покинуть его владения, потому что, конечно, Дин верит, что это действительно его собственность, также, как он верит, что я действительно принадлежу ему, и всё остальное в этом городе.

Я хочу, чтобы все трое были рядом со мной в этот момент, чтобы каждый из них предлагал мне что-то своё в качестве защиты. Это потрясает меня почти также сильно, как и содержание письма, потому что я понимаю, что где-то на этом пути они показали мне, что, как бы сильно они меня ни мучили, они также могут обеспечить мою безопасность.

После этого мне совсем не хочется идти на занятия, но, наверное, это безопаснее, чем оставаться здесь, в этом доме, только с Джеффри и Брук. Поэтому я заставляю себя взять сумку и выйти из дома. Тем не менее, всю дорогу я верчу головой по сторонам, высматривая кого-нибудь необычного, любого, кто мог бы следить за мной.

Моё сердце не перестаёт колотиться весь день. Я чувствую, что нахожусь в постоянном состоянии паники, в животе зияет яма беспокойства, горло сжимается, пульс учащается, я готов выпрыгнуть из кожи. Мии нет на занятиях, что заставляет меня волноваться ещё больше, но я надеюсь, что она просто заболела. Я никогда так сильно не скучала по своему телефону, как в этот момент.

Но ничто из этого не сравнится с тем, когда я выхожу с последнего урока в этот день и вижу девушку, стоящую на другой стороне дороги.

В какую-то долю секунды я понимаю, что это не просто девушка. Это та, которую я видела на игре, которая наблюдала за мной, Мией, Уинтер и другими парнями, с длинными вьющимися темными волосами. Я не могу как следует разглядеть её лицо, но она явно наблюдает за мной, переминаясь с ноги на ногу, пока ждёт на обочине дороги.

Я застываю на месте, не в силах пошевелиться. Я, блядь, не собираюсь переходить дорогу, когда она там стоит, но я не знаю, что делать. Бежать обратно в дом? Звать на помощь? На самом деле она не делает ничего плохого, она просто стоит там и ведёт себя странно, а я, возможно, просто полный параноик.

Прежде чем я успеваю решить, что делать, с дороги доносится звук мотора мотоцикла. Моё сердце подскакивает к горлу, и на долю секунды я думаю, что это может быть Джексон. Я надеюсь, что это Джексон. Но в то же мгновение я понимаю, что это не так. Мотоцикл Джексона меньше того, что приближается к нам.

Двигатель мотоцикла, появляющегося из-за поворота, становится громче. Когда он появляется в поле зрения, он сбавляет скорость ровно настолько, чтобы девушка могла броситься вперёд, запрыгнуть на него сзади и обхватить руками за талию коренастого мужчину на «Харлее». Мне также не удаётся как следует разглядеть его лицо, за исключением того, что я вижу, что у него длинная борода, но я мельком вижу нашивку на тыльной стороне его стрижки.

Сыны Дьявола MК Блэкмур.

У меня снова кружится голова, я почти теряю сознание. Они идут за мной. Неважно, что я теперь живу в поместье, что я часть семейной игры, кажется, даже не имеет значения, что Дин заявил на меня права. Они всё ещё хотят получить от меня свой кусок мяса, и, возможно, от моей матери тоже.

Я с трудом сглатываю. Я не могу положиться на парней. Как бы сильно я ни хотела, чтобы они были моим щитом прямо сейчас, я не могу забыть, что они тоже мучили меня. И, в конце концов, они не всегда могут быть рядом, чтобы защитить меня, даже если бы захотели.

Мне нужно уметь защитить себя.

В старших классах я много занималась спортом. Я посещала занятия по боевым искусствам, боксировала, поднимала тяжести. Мне нужно было быть самой крутой девчонкой в округе, и у меня были мускулы, чтобы это поддерживать. Тот парень, который получил скейтбордом по лицу, на собственном горьком опыте убедился в этом.

Но после окончания школы я забыла об этом. С тех пор как я пришла сюда, я действительно перестала заниматься спортом. Я кое-как тренировалась на пресс и отжималась от пола, но это ничто по сравнению с тем, что я делала раньше. И теперь я сожалею об этом.

Это значит, что независимо от того, как ребята отнесутся к тому, что я вернусь домой позже, я не собираюсь возвращаться прямо сейчас.

Я иду в грёбаный спортзал.

Я знаю, где он находится на территории кампуса, даже если я там никогда не была. Я направляюсь прямиком туда, радуясь, что сегодня выбрала штаны для йоги и майку под толстовкой с Vans вместо своих обычных джинсов и DrMartens. В этом, по крайней мере, я могу тренироваться.

В тренажёрном зале освежающе пахнет чем-то знакомым, потными матами и металлом, и я чувствую, как напряжение понемногу покидает меня, когда я вхожу внутрь. Я ещё даже не начала, но уже чувствую, что понемногу возвращаю себе контроль над собой. Здесь, по крайней мере, я могу принимать собственные решения.

По крайней мере, я так думаю, пока не вхожу и не вижу, что все трое парней стоят прямо там, вокруг стойки для приседаний, и разговаривают между собой.

Блядь.

АФИНА

Все трое поднимают головы, когда я вхожу.

— Афина? — Дин смотрит на меня недоверчиво. — Какого чёрта ты здесь делаешь?

С таким же успехом можно просто встретиться с этим лицом к лицу. Я надеялась, что не увижу их здесь, чтобы единственное, что я могла сделать, чтобы позаботиться о себе, не превратилось для них в ссору или ещё одну возможность наказать меня. Но теперь я здесь, и они тоже, и мне действительно ничего не остаётся, кроме как постоять за себя и объяснить, почему я здесь.

— Зачем кто-то ходит в спортзал? — Я сбрасываю рюкзак и расстёгиваю толстовку, снимаю её и бросаю поверх сумки. — Я здесь, чтобы позаниматься спортом.

— Нет. — Дин качает головой. — Иди займись пилатесом или чем-то ещё дома, Афина. Это наше место.

Я стискиваю зубы, заставляя себя сохранять спокойствие.

— У тебя нет тренажёрного зала. Я могу позаниматься здесь, если захочу.

— Здесь нет учителя йоги, — ухмыляется Кейд. — Так что я не думаю, что ты сможешь здесь чем-то заняться.

Я свирепо смотрю на него.

— До того, как вы трое меня практически похитили, я не занималась йогой.

— И чем же ты занималась? — Дин скрещивает руки на груди.

Я замечаю, что Джексон не присоединяется к разговору. Он просто стоит и наблюдает, как и за многими другими разговорами, которые происходят в последнее время. Я не могу смотреть прямо на него, не уставившись на синяки на его лице, не понимая, откуда они взялись, поэтому вместо этого я отвожу взгляд и смотрю на Дина и Кейда.

— Вероятно, многим, — вызывающе говорю я, скрещивая руки на груди в отражении Дина. — Я поднимала тяжести, занималась боевыми искусствами, ходила на занятия по боксу. Тренировалась на тренажёре для кардио.

— Ага, блядь. — Кейд ухмыляется. — Ни за что на свете не поверю. Ты ни хрена подобного не делала.

— Хочешь, я покажу? — Вызывающе смотрю на него в ответ. — Я ничего не выдумываю.

— Нет, я хочу, чтобы ты убралась нахуй из нашего спортзала, — огрызается он.

— Позвольте ей остаться, — перебивает Джексон, и я поворачиваю голову в его сторону, удивляясь, что он вообще ввязался в спор.

— Что? — Дин поднимает бровь. — Ты хочешь, чтобы она была здесь, отнимала у нас время, нарушала нашу атмосферу?

Джексон пожимает плечами.

— Я не вижу в этом ничего плохого, правда. Она просто потерпит неудачу. И на это будет забавно посмотреть, верно? Она не собирается поднимать больше, чем сколько? В лучшем случае, десятифунтовые гири?

Кейд ухмыляется.

— Тогда ладно. Давай посмотрим, что у тебя есть, маленькая Сейнт. Детские утяжелители там, на конце.

Это заставляет меня пожалеть, что я позволяла себе расслабляться, потому что когда-то давно я, вероятно, действительно впечатлила бы их тем, что умею делать. Но я не настолько не в форме, чтобы не поднимать приличный вес.

Я более чем раздосадована, тем, что меня, по сути, заставляют проходить прослушивание, чтобы получить место в тренажёрном зале, когда всё, чего я действительно хотела, — это прийти, позаниматься и прочистить мозги. Но если это то, что я должна сделать, то так тому и быть.

— Она просто собирается сесть на штангу, — бормочет Дин себе под нос, когда я направляюсь к тренажёрам. Я не обращаю на него внимания, укладываю тарелки на штангу для жима лёжа, располагаю руки и делаю глубокий вдох.

Честно говоря, мне всё равно, впечатлятся ли они тем, сколько я могу поднять. Я просто не хочу, чтобы они меня выгнали. Впервые с тех пор, как я проснулась в своей постели в доме Блэкмур, я чувствую, что, возможно, у меня есть способ вернуть себе свободу воли. Поэтому вместо того, чтобы выпендриваться перед ними, я просто сосредотачиваюсь на своей тренировке, как если бы я была одна. Я делаю несколько повторений для жима лёжа, перехожу к тренажёру для приседаний и жима ногами, а затем перехожу к упражнениям со свободными весами, делая несколько махов и сгибаний. Когда я чувствую, что мои мышцы горят, я переключаюсь на мешки, ускоряя сердцебиение и нанося серию ударов руками и ногами, напрягая память в поисках подходящих комбинаций.

Когда я делаю шаг назад и смотрю на них троих, это, пожалуй, самое приятное, что случилось со мной с тех пор, как я попала сюда, — видеть удивление на лицах всех троих. Может быть, даже лучше, чем оргазм, если быть честной.

— Кто из вас выйдет со мной на ринг? — Я бросаю вызов, уперев руки в бока и смахивая прядь волос с лица

— О, нет. Нет. — Говорит Кейд, качая головой. — Ты не будешь драться.

— Чёрта с два, это не так. — Я свирепо смотрю на него. — Это одна из причин, по которой я пришла сюда. Я хочу быть в состоянии защитить себя. И раньше я так и делала. Как я уже сказала, я занималась боевыми искусствами и боксом. Не то чтобы я была новичком в этом деле. — Я скрещиваю руки на груди, полностью готовая к тому, что это будет холм, на которой я умру. — Кроме того, в контракте нет ничего, что запрещало бы мне тренироваться или драться.

— Этого нет в контракте, — соглашается Кейд. — Но я вношу поправку. Я не думаю, что тебе следует делать что-либо, что может привести к удару или травме. У тебя симпатичное личико, и я хочу, чтобы так оно и оставалось. И в остальном ты тоже не так уж плоха, — добавляет он с ухмылкой. — Так что, я не думаю, что у тебя есть какие-то причины подвергать себя опасности. Верно, ребята? — Он смотрит на двух других, ожидая, что они его поддержат.

— Согласен, — говорит Дин, пристально глядя на меня. — Абсолютно нет причины.

Они оба смотрят на Джексона, который, что характерно, пожимает плечами.

— Я думаю, это здорово, что она хочет драться, на самом деле. — Он бросает взгляд на меня. — Я думаю, мы должны позволить ей потренироваться. Чёрт возьми, пусть тренируется, если хочет. Чему, чёрт возьми, это может навредить?

— Ей, — недоверчиво говорит Дин. — Это может причинить ей боль. Ты что, совсем спятил? Посмотри на себя!

— Я чертовски хороший боец, — небрежно говорит Джексон. — Так что я буду тренироваться с ней. Я прослежу, чтобы с ней ничего не случилось, чтобы она не пострадала или, по крайней мере, не получила серьёзных повреждений. — Он улыбается мне. — Нет ничего плохого в девушке, которая знает, как нанести пару ударов.

— Если только эти удары не направлены на нас, — бормочет Кейд.

Конечно. Не имеет значения, насколько я хороша, у меня нет ни единого шанса победить Кейда в бою. Он, наверное, весит вдвое больше меня, я в лучшем случае легковес, но я ценю комплимент.

— Да или нет, — говорит Джексон, потянувшись к подолу своей футболки и снимая её. — Но я выйду с тобой на ринг, Афина.

Я смотрю на него, но не из-за его обнажённой груди, хотя это впечатляет. Он худощавый, но в то же время очень подтянутый, на груди и животе сплошные мышцы, а не жир, руки крепкие и жилистые. Он выглядит опасным, с зачёсанными назад волосами и двумя пирсингами в нижней губе, его тёмные глаза устремлены на меня, когда он кивает головой в сторону ринга. — Сначала дамы.

Я смотрю на его синяк на боку, который расползается по нижним рёбрам, весь черно-фиолетовый. В остальном он весь в ссадинах, но это конкретное место выглядит ужасно.

— Ты уверен, что тебе стоит делать это сегодня, после... — Я беспомощно указываю в его сторону, не зная, что сказать, что он сделал на самом деле. — Ты выглядишь так, будто тебе нужно сходить к врачу, а не тренироваться со мной.

— Я в порядке, — резко отвечает Джексон. — И не будь со мной так снисходительна, Афина, я буду знать. И я не собираюсь уступать.

— Хорошо. — Я делаю глубокий вдох. Я не хочу причинять ему ещё больше боли, но, если он и дальше будет продолжать вести себя глупо, я не смогу его остановить. — У нас будут зрители?

— Черт возьми, нет. — Дин закатывает глаза. — У меня есть дела поважнее, чем смотреть, как Джексон наносит удары, а ты пытаешься от них увернуться. Увидимся дома, ребята.

Кейд колеблется, его глаза устремлены на Джексона с какой-то жгучей ревностью, как будто он жалеет, что не вызвался добровольцем.

— Я тоже ухожу, — наконец говорит он. — Не причиняй себе вреда, Афина. Я накажу вас обоих, ублюдки, если что-нибудь случится с её лицом.

Я смеюсь.

— Это моё лицо, Кейд. Я решаю, что с ним делать.

Его взгляд темнеет.

— Чёрта с два.

Я не думала о том, каково это остаться наедине с Джексоном на ринге. В зале становится пугающе тихо, когда он бинтует руки, протягивая мне рулон бинтов.

— Есть перчатки, — добавляет он. — Тебе, наверное, стоит тренироваться не только с бинтами.

— Ты дерёшься в перчатках? — Я киваю на костяшки его пальцев, когда он начинает наматывать боксёрские повязки на руки. — Мне так не кажется.

— Не имеет значения, что я делаю. Используй перчатки, Афина. — Голос Джексона твёрд. — По крайней мере, пока ты не попрактикуешься.

Это справедливо. Как бы сильно я ни хотела быть жёсткой, я также не хочу сильно спорить с тем, что он не хочет тренироваться со мной. Тренировка на мешке — это одно, но есть большая разница между этим и спаррингом с реальным человеком. Так что я иду за перчатками.

— Ты подрался? — Спрашиваю я, надевая их на руку. — Или ты пошёл и специально подрался? Есть разница.

— Я знаю разницу, — коротко говорит Джексон. — А почему я должен тебе это говорить? — Он хватает пару перчаток и садится в центре, наблюдая за мной. — Это не твоё дело.

Я пожимаю плечами.

— Я не знаю. Просто веду светскую беседу, я полагаю.

— Ты же знаешь, я не люблю светские беседы.

— Отлично. Не говори мне. — Я следую за ним к центру ринга, принимая боксёрскую стойку. — Ты прав, это не имеет значения.

— Я подрался, — наконец уступает Джексон. — Специально. — Он поднимает перчатки. — Давай, начинай тренироваться. Ты знаешь, что ты должна делать.

Я делаю это и почти сразу же чувствую, что возвращаюсь к привычке, что старая мышечная память берёт верх. Я даже не могу сосчитать, сколько часов я проводила за тренировками с моим тренером, старым седым боксёром, который был одним из охранников у «Сынов дьявола» и другом моего отца.

Больше он ему не друг. Ни один мужчина не поддержал моего отца после того, что он сделал. Это сделала только моя мама, и мы с ней всё равно что в бегах от своих бывших «братьев».

Приятно размять эти мышцы, снова войти в ритм, все мои мысли сосредоточены на центрах этих перчаток, на том, чтобы предугадать, какой удар Джексон нанесёт следующим: левой, правой, левой, апперкот, выпад, снова левой, теперь перчатка движется вниз, затем снова вверх, и я чувствую, как моё тело кружится в этом старом знакомом танце, как мои мышцы с радостью откликаются на команды, которые отдаёт им мой мозг.

Это даёт мне ощущение, что, возможно, я смогу постоять за себя, если что-то случится, что, если на меня нападут, я не буду просто сбита с толку. По крайней мере, я смогу дать отпор.

— Готова к настоящему спаррингу? — Спрашивает Джексон, снимая перчатки, когда я, наконец, начинаю задыхаться, а мои руки ноют от постоянных тычков, апперкотов и выпадов.

— Конечно, — отвечаю я ему, хотя в глубине души мне хотелось бы присесть, хотя бы на секунду. Вместо этого я довольствуюсь глотком воды, не желая показывать ему свою слабость. Если он может провести спарринг с разбитыми костяшками пальцев и ушибленным ребром или с чем-то похуже, и я смогу не отставать, когда устану.

Я возвращаюсь в центр ринга, вытираю пот с лица и одариваю его дерзкой улыбкой, под стать любой из его ухмылок.

— Начинаем, чёрт возьми.

ДЖЕКСОН

У меня чертовски большие неприятности. Мне не следовало соглашаться на это добровольно. Не знаю, о чём я думал. Зрелище того, как Афина поднимает тяжести, не говоря уже о том, что тренируется на мешке, было достаточно возбуждающим. Быть с ней на ринге, наблюдать, как она сосредоточенно работает перчатками, как напрягаются мышцы её плеч, рук и пресса, когда она танцует взад-вперёд и наносит практически каждый удар?

Господи, всё, чего я хочу, — это трахнуть её прямо здесь и сейчас.

Я не должен был с ней драться. Ничего хорошего из этого не выйдет. В какой-то момент она завязала свою майку узлом прямо под грудью, так что я могу видеть бледную поверхность её пресса, как и пот, блестящий на её коже и стекающий на пояс её штанов для йоги. Её задница в них выглядит так чертовски привлекательно, когда она подходит, чтобы взять свою бутылку с водой, и мне хочется сказать ей, чтобы она взялась за верёвки, наклонилась, а я тем временем сдёрну их и погружусь в неё по самую рукоятку.

Я мог бы сказать ей сделать это. И я уверен, что она бы так и сделала.

Я выкидываю эту мысль из головы. Я здесь не для того, чтобы трахать её. Я здесь для того, чтобы научить её драться, чтобы другие парни заткнулись. Нет абсолютно никаких причин не пускать Афину в спортзал, кроме как просто перечить ей, что, как я знаю, ребята и делают.

— Какими боевыми искусствами ты занималась? — Спрашиваю я, наблюдая, как она снова подходит ко мне в центре ринга. Этот дерзкий блеск в её глазах, усмешка, когда она говорит: «Давай, черт возьми, начнём», — всё это сводит меня с ума. Афина — это всё, что я мог бы пожелать в девушке, за исключением того, что обладать ею, значит обладать и городом тоже.

— Крав, немного муай-тай, немного БЖЖ. — На последних словах она улыбается, и я знаю, что она ждёт от меня какой-нибудь остроты по поводу БЖЖ, но это ещё не всё, так что я оставляю эту тему. Я не собираюсь ввязываться во что-то настолько лёгкое.

— Хорошо. Мы разучим несколько приёмов Крава. — Я сожалею об этом, как только это слетает с моих губ. В Краве много борьбы. В любом виде боя всегда присутствует элемент полного контакта, и я быстро добавляю: — Мы начнём с ударов. — Это, по крайней мере, касания на расстоянии.

Я выбрасываю руку, и Афина блокирует её без каких-либо проблем. То же самое слева, то же самое, когда я наношу удар левой ногой по её ноге. Мы занимаемся этим некоторое время, перемешивая, я переключаюсь слева направо и обратно, иногда дважды в одном направлении, и Афина каждый раз это улавливает. Она блокирует плавно и легко, и я могу сказать, что она не лгала, когда говорила, что раньше тренировалась в этом и у неё хорошо получалось.

Она могла бы стать отличным бойцом, и это интригует меня не только в сексуальном плане. Это заставляет меня задуматься, какой бы она была в реальном бою, в паре с какой-нибудь другой задиристой девчонкой, чьё имя значилось бы на карточке для участия в подпольных боях. От одной этой мысли у меня по спине пробегает дрожь возбуждения.

— Ты готова к большему? — Спрашиваю я её, и она с энтузиазмом кивает.

— Конечно. Давай. — Она одаривает меня ещё одной из своих улыбок, поднимает кулаки, и я вижу, что ей весело. Такой расслабленной я Афину никогда не видел, и такой счастливой, за исключением, может быть, тех случаев, когда я отвозил её на занятия на своём мотоцикле или когда мы вместе отправлялись в долгую поездку. Прошло много времени с тех пор, как я в последний раз подвозил её, и я с острой болью понимаю, что скучаю по этому.

Хорошо, что я держался на расстоянии, напоминаю я себе. Так будет лучше и для неё, и для меня, и для всех остальных.

Я мгновенно подхожу к ней, обвиваю рукой её шею и разворачиваю к себе, прежде чем она успевает среагировать, так что Афина оказывается спиной ко мне, а я притягиваю её к себе, хватаю за руку и выворачиваю её за спину.

Блядь. Так близко от меня она кажется слишком приятной. Мягкая и тёплая, её упругая попка прижимается к моему паху, и я чувствую запах её шампуня, аромат тёплой мыльной кожи, смешанный с солью её пота. Её тело такое же податливое, как моё твёрдое, даже когда она напряжена и изгибается вот так. На краткий, безумный миг всё, чего я хочу, — это схватить её за бёдра и вжаться в неё, повалить на пол и делать с ней все, что захочу.

Но тут Афина изворачивается, уворачиваясь от моей руки и разрывая хватку. В мгновение ока она хватает меня за запястье, заламывает руку за спину и пытается обхватить мои ноги. Я обхожу её, и вот мы уже в деле, исполняем слишком знакомый танец схватки, уворачиваясь и перехватывая, крутясь и пинаясь. На мгновение я перехватываю Афину за голову, но она извивается, скользкая, как угорь. Я думаю, что она никак не сможет победить меня — тренированная или нет, у неё нет практики, но она также достаточно отвлекает, чтобы использовать это в своих интересах. Она кружит вокруг меня, и когда я пытаюсь схватить и закружить её снова, ей вместо этого удаётся проскользнуть мимо меня, и на этот раз, когда она замахивается на мои ноги, она застаёт меня врасплох.

Удар о маты с треснувшим ребром причиняет чертовски сильную боль. В обычной ситуации из меня вышибло бы весь воздух. И всё же, пронзающей меня боли достаточно, чтобы на секунду перехватило дыхание, а потом и ещё немного. Прежде чем я успеваю опомниться, Афина внезапно оказывается надо мной, прижимает меня к мату, оседлав мои бедра, хватает за запястья и прижимает их к мату над моей головой.

От этого у меня перехватывает дыхание совсем по другой причине.

— Я выиграла? — Спрашивает она с ухмылкой, сжимая меня бёдрами, но я замечаю, что она старается не давить на меня.

— Пока нет. Ты же знаешь, я смогу выпутаться из этого. Я смотрю на неё снизу вверх, и меня снова поражает, насколько она красива. Пряди её волос распущены, они падают на потное лицо, и несмотря на то, что она раскраснелась, я думаю, что она самая великолепная девушка, которую я когда-либо видел.

Может быть, даже особенная.

— Давай, попробуй, — легко говорит Афина, и, клянусь грёбаным богом, она покачивает бёдрами на мне, насаживаясь на мой наполовину твёрдый член, как будто нарочно дразнит меня.

Что-то вспыхивает у меня в мозгу, может быть, короткое замыкание, потому что мне чертовски трудно вспомнить, почему я не должен этого делать. Её бедра снова покачиваются, её руки сжимают мои запястья, когда она прижимает их к полу, а я никогда не был в рабстве. На какую-то жаркую секунду мне показалось, что я мог бы позволить Афине прижать меня к себе в любое время или даже связать, если бы это означало, что она продолжала бы также раскачиваться на моём члене.

— По-моему, тебе это слишком нравится, — говорит Афина с ухмылкой, и теперь я знаю, что она делает это намеренно. Теперь я твёрд, как скала, мой толстый член заполняет мои тренировочные шорты и прижимается к теплу между её бёдер, тонкий материал её штанов для йоги не мешает мне чувствовать жар её киски напротив моего члена.

— Может быть. — Я смотрю на неё с вызовом в глазах. — Ты собираешься что-то с этим делать?

Афина не отводит от меня взгляда.

— А ты?

— Можешь не сомневаться, что да.

Мне не требуется много усилий, чтобы перевернуть её. В этот момент она отвлекается, и я легко приподнимаюсь, несмотря на её хватку на моих запястьях, мой пресс напрягается, когда я переношу вес своего тела в сторону и переворачиваю её на спину. Через полсекунды я склоняюсь над ней, становясь на колени между её ног. Затем я высвобождаю свои запястья, мои руки внезапно обхватывают её голову, и я смотрю на её широко раскрытые глаза и приоткрытый, тяжело дышащий рот.

— Я мог бы трахнуть тебя прямо сейчас, — бормочу я, и мой голос превращается в низкое рычание. Мои бёдра подаются вперёд, проталкивая мой твёрдый член между её ног, и я чувствую, как она задыхается. Я слегка опускаюсь, ровно настолько, чтобы она почувствовала мою твёрдость у своего клитора, как хорошо было бы, если бы мы были обнажены, кожа к коже. — Я мог бы стянуть эти штаны для йоги и войти прямо в тебя. Как бы тебе это понравилось, Афина? Ты бы попыталась остановить меня? Я гарантирую, что это единственный бой, который ты бы не выиграла.

Это всё бахвальство, и у меня такое чувство, что она это знает, я бы никогда не стал принуждать её так, как это делают другие, и, думаю, Афина это понимает. Она смотрит на меня снизу вверх, вздёргивая изящный подбородок.

— Что, теперь, когда я уже не девственница, ты бы предпочёл заполучить меня? — Саркастически спрашивает она. — Если ты не собирался трахнуть меня той ночью, когда я просила, Джексон, я не думаю, что ты сделаешь это сейчас.

— Возможно, я потерял самоконтроль. — Это опасно близко к истине. Она выглядит чертовски привлекательно, её полные груди прижимаются к обтягивающей майке, губы приоткрыты, глаза широко раскрыты, грудь вздымается, когда она пытается отдышаться. — Может быть, я так отчаялся, что мне уже всё равно.

— Не думаю, что это правда, — шепчет Афина. — Почему сейчас? Почему не тогда, когда я просила? Почему не тогда, когда Дин и Кейд распластали меня на столе? Ты даже не подрочил, наблюдая, как они меня используют. Что происходит, Джексон? У тебя есть кто-то ещё?

Я смеюсь над этим, и резкий лай пугает её, когда я вспоминаю Пикси, её рот, обхватывающий мой член, её язык, играющий с моим пирсингом, то, как она целовала меня за кольцо. Я буквально вытащил свой член изо рта другой девушки, потому что мне невыносима мысль о том, чтобы ублажать себя с кем-то, кто не Афина, но я не могу сказать ей об этом. Я не могу дать ей понять, что не могу перестать думать о ней, что я одновременно сожалею о каждой секунде, проведённой ею в чьих-то объятиях, кроме моих, и понимаю, что сразу же поступил правильно. Это слишком большая власть, чтобы давать ей власть надо мной, но я начинаю задаваться вопросом, а может, она просто знает, в любом случае.

— Так ты позволишь мне трахнуть тебя? — Шепчу я, снова прижимаясь к ней бёдрами. — Ты позволишь мне отведать то, что получил Дин? Попросишь меня об этом? Будешь умолять меня об этом?

— Не думаю, что мне пришлось бы умолять, — шепчет Афина, и что-то в этих словах, в том, как она их произносит с придыханием, в том, как слегка выгибается её тело, сводит меня с ума.

Я не буду её трахать. Я не могу. Но я могу попробовать. Что-нибудь, что поможет мне. Я не могу уйти отсюда ни с чем. Это разорвёт меня на части.

Она целует меня в ответ, когда я завладеваю её ртом. Мои губы приникают к её губам, горячие и голодные, и на вкус она как соль и мёд. Я просовываю свой язык ей в рот, облизываю её губы, моё тело прижимается к ней, когда я целую её так, словно, возможно, никогда больше не поцелую её и, возможно, я этого не сделаю. Я не могу знать, учитывая, как обстоят дела сейчас. Возможно, мне больше никогда не доведётся поцеловать её, и я хочу запомнить каждый поцелуй, который получу.

Она так чертовски хороша на вкус, так чертовски приятна на ощупь, так чертовски приятно звучит, когда она издаёт этот тихий стон с придыханием, который говорит мне, что она этого хочет. В сто раз лучше, когда она этого хочет, в тысячу, когда я знаю, что ни к чему её не принуждаю. Её глаза, великолепные тёмно-синие, которые напоминают мне о воде на скалистых берегах, распахиваются всего на секунду. К моему величайшему изумлению, я чувствую, как она обхватывает ногами мои бёдра, руками мою шею и отвечает на страстный поцелуй.

Я не знаю, что, чёрт возьми, с ней не так. Она должна ненавидеть меня, она должна ненавидеть всех нас, и всё же она обвивается вокруг меня, как виноградная лоза, её язык переплетается с моим, её сладкий вкус и запах обволакивают меня, жар её тела, обжигает мой член… и это всё, что я могу сделать, чтобы остановить себя от того, чтобы трахнуть её, от того, чтобы сделать то, чего я поклялся не делать. Но этого почти достаточно, чтобы просто поцеловать её. На ощупь она такая мягкая, такая приятная, и я стону, когда вжимаюсь в неё, прижимаясь к ней на коврике, как будто мы пара грёбаных старшеклассников, а не взрослые, которые могут делать всё, что захотят.

За исключением того, что ты никогда не мог делать то, что, чёрт возьми, хотел. В этом-то и проблема, вся эта чёртова проблема. Если бы я мог делать всё, что захочу, мы с Афиной сейчас были бы на полпути к Калифорнии на моём мотоцикле.

— Я хочу тебя, — шепчет она. — Я всё ещё хочу тебя, Джексон. Ты единственный, кого я действительно хочу. Имеет ли это значение сейчас, после Дина? Мы могли бы просто заняться сексом. Это не обязательно должно что-то значить...

Этого достаточно, чтобы разрушить чары и почти свести меня с ума от желания, и всё это одновременно.

— Так и есть, — говорю я ей, отстраняясь и садясь на корточки. — Не имеет значения, была ли ты с Дином. В доме идёт спор о том, законно ли это, и ты это знаешь. Ты пыталась выбрать меня. Если мы займёмся сексом, это будет более законно, чем всё, что ты делала с Дином. А что касается твоего желания... — Я качаю головой. — Не имеет значения, чего мы хотим, Афина. Я думал, ты уже должна была это понять.

Она тянется ко мне, слегка приподнимаясь, и обхватывает ладонью мой член, её рука скользит по моим шортам.

— Мы могли бы заняться чем-нибудь другим, кроме секса. — Её щёки пылают, грудь вздымается. — Это считается?

Я стискиваю зубы, сдерживая стон, когда её ладонь гладит головку моего члена. Боже, я чертовски хочу её.

— Я не уверен, что смогу остановиться, Афина, — говорю я ей категорично, и это правда. — Мне не следовало даже делать этого с тобой. Мне не следовало оставаться, чтобы тренировать тебя. Я...

— Все так плохо, да? — Афина пристально смотрит на меня. — Знаешь, ты единственный, кого я просила об этом. Единственный, кого я просто хочу, без каких-либо оговорок или смешанных чувств.

— Потому что ты проецируешь на меня дерьмо, которым я не являюсь. — Я с некоторым трудом встаю, протягивая ей руку, чтобы помочь подняться, но она игнорирует это и просто поднимается на ноги самостоятельно. — Я не твоё безопасное место, Афина. Я не твой герой, не спаситель и не защитник. Только потому, что я езжу на мотоцикле и выгляжу в твоём вкусе, это не значит, что ты должна возлагать на меня какие-то надежды.

Она сердито смотрит на меня.

— Может, это просто потому, что я, блядь, считаю тебя сексуальным. Ты когда-нибудь задумывался об этом? Или у тебя всегда должно быть что-то важное? Какая-то проекция?

Я скептически смотрю на неё.

— Ты не похожа на человека, который выбирает парня для того, чтобы отдать ему свою девственность, основываясь на чем-то таком поверхностном, как сексуальность.

Афина пожимает плечами.

— Ты не настолько хорошо меня знаешь.

— Конечно, знаю. — Я делаю шаг вперёд, не в силах сопротивляться желанию снова вдохнуть её аромат, почувствовать её ближе к себе, даже если я не прикасаюсь к ней. — Я знаю, ты любишь добавлять в кофе овсяное молоко, а не сливки, хотя и жалеешь, что не можешь пить его черным. Я знаю, ты ненавидишь обувь с открытым носком. Я знаю, что без плотной подводки ты чувствуешь себя обнажённой, и с сегодняшнего дня я знаю, что ты можешь уложить взрослого мужчину одним точным ударом. Возможно, есть и ещё кое-что, если подумать.

Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами, и я провожу пальцем по её подбородку. Мне нравится, как она вздрагивает, когда я прикасаюсь к ней, нравится и в то же время ненавистно, потому что я хочу её так сильно, что это причиняет боль.

Я чуть не сказал ей, что прошлой ночью был близок к тому, чтобы уехать из города, что единственная причина, по которой я этого не сделал, заключалась в том, что я не мог оставить её здесь, что я чувствую, что должен присматривать за ней. Но я не могу сказать этого также, как не могу сказать ей, что прошлой ночью помешал девушке отсосать мне. Кроме того, что-то подсказывает мне, что она была бы не в восторге от того, что за ней присматривают, даже если бы она в этом нуждалась.

— Джексон... — Афина начинает что-то говорить, но затем качает головой. — Не бери в голову.

— Что? — Я всё ещё прикасаюсь к ней, касаюсь пальцами её подбородка, но она только прикусывает нижнюю губу и снова качает головой.

— Ничего.

Значит, наша маленькая Афина тоже хранит секреты.

— Ладно, — говорю я, пожимая плечами. — Ты хочешь повторить это? Я имею в виду, завтра.

— Спарринг или поцелуи?

И то, и другое, хочу сказать я, но просто ухмыляюсь ей.

— Спарринг, — отвечаю я ей небрежно, как будто для меня это не имеет ни малейшего значения. — Ты ведь хочешь стать лучше, верно?

— Конечно.

— Тогда до завтра. — Я отстраняюсь от неё, быстро выскальзывая из-под канатов вокруг ринга.

Афина не смотрит на меня, когда идёт собирать свои вещи. Я уже видел это у неё раньше, когда она замыкалась в себе после того, как занималась чем-то сексуальным с кем-то из нас, как будто стыдилась своего собственного желания. Это одна из тех вещей, которые бесят меня в двух других, они поощряют это, потому что им нравится её смущение, её стыд. Мне нет. Я не хочу, чтобы она стыдилась того, кто она есть. Я хочу, чтобы она приняла это. Была дикой, красивой, опасной, сексуальной женщиной, в которую она могла бы превратиться.

Я хочу, чтобы она была такой со мной. Но это невозможно.

Сегодня я не в первый раз целовался с девушкой на коврах боксёрского ринга. Однажды я уговорил свою бывшую, Натали, выйти со мной на ринг. Она не была бойцом, она была как раз из тех девушек, которые занимаются пилатесом и йогой, над которыми ранее смеялся Кейд, так что я был с ней помягче. Дело было не в тренировке, а в сексе, в том, чтобы прижать её к себе, дать ей почувствовать, как напрягаются мои мышцы, твёрдые и потные. Мы занимались чем-то большим, чем просто целовались на матах. Мы трахались, я прижимал её к полу, держа её запястья над головой, и входил в неё снова и снова, а её ноги были сомкнуты вокруг меня. Она наслаждалась каждой секундой, тем, как всё было быстро и спонтанно, сексуально, потно и необузданно. Но мы занимались этим только один раз.

Всё началось не с секса с Афиной. Это была настоящая тренировка, настоящий спарринг. Афина — грозный противник, и это было чертовски весело. Но именно из-за этого с ней было так жарко. С Натали это была просто сексуальная игра, и это было совсем по-другому. С Афиной всё было по-другому. Мы бы всё равно спорили, даже когда трахались.

Я знаю, что именно это притягивает её и Кейда друг к другу, или, скорее, притягивает их друг к другу, как два магнита. Они оба борцы и, вероятно, убили бы друг друга, если бы когда-нибудь уступили. Но я знаю, что такое этот огонь в ней — вот почему Кейд так сильно хочет сломить её и почему Афина никогда не будет сломлена по-настоящему.

Афина — это вызов, равный нам по силе. Она не боится нас, на самом деле. И это могло бы иметь большое значение, если бы другие парни перестали видеть в ней домашнюю зверюшку и начали видеть в ней женщину. Но всё это не моё дело. Я слишком увлекаюсь ею, слишком привязан к ней, несмотря на все мои усилия быть другим. Мне было больно прекращать прикасаться к ней сегодня, точно также, как больно вспоминать, как мы обнимались с Натали на полу старого школьного спортзала. Дело не в том, что я хочу заменить Натали Афиной, а в том, что я наконец-то нашёл кого-то, ради кого стоило бы снова открыться такой боли.

Но ради неё и ради себя я не могу этого сделать. Мне нужно оставаться отстранённым. Мне нужно быть безразличным. Позволить Дину и Кейду делать то, что они хотят, бороться, выяснять отношения.

Когда-то этот город отнял у меня всё. И я дал клятву, ещё тогда, когда был подростком с разбитым сердцем и злой душой:

Я никогда не отдам этому месту то, что оно может у меня украсть.

АФИНА

Я думала, что у меня будет сон без сновидений. Дин не просил меня прийти к нему в комнату после ужина, а я не настаивала на этом. Так что я легла спать в своей постели, чему в обычной ситуации была бы рада, если бы не это чёртово письмо.

Я не положила его обратно в стопку других конвертов. Я не хочу, чтобы ребята его увидели, не хочу, чтобы они знали, что за мной могут охотиться. Я не хочу, чтобы они считали меня слабее, чем я есть на самом деле, и чтобы я нуждалась в их защите, даже если это так. Так что я засунула его в рюкзак и попыталась забыть о нём, но это оказалось невозможным, особенно после того, как я сегодня снова увидела эту девушку. Я не могу перестать думать о ней, длинноволосой и немного жутковатой, похожей на ту девушку, которая появляется на телеэкранах в одном из фильмов ужасов.

Вот такой кошмар мне и снится. И даже несмотря на то, что я совершенно выжата и измотана после тренировки, настолько, что засыпаю, как только моя голова касается подушки, она мне снится.

В кошмарном сне я открываю глаза и вижу, что она стоит в дверях моего дома. Вокруг её лодыжек вьётся дым, и я чувствую запах гари, как будто дом охвачен пожаром, хотя я не вижу никакого пламени. Я кричу ей, чтобы она уходила, и она исчезает, но потом оказывается в ногах моей кровати. Она множится, снова в дверях, стоит у изголовья моей кровати в нескольких дюймах от моего лица, пролезает в окно, пока её не становится четыре, пять, шесть, и все эти разные девушки с вьющимися волосами прижимают меня к матрасу за запястья и лодыжки, пока я кричу. Я по-прежнему не вижу огня, но чувствую, как горит моё тело там, где она прикасается ко мне, когда всё в моей комнате начинает превращаться в пепел.

Я резко сажусь в постели, хватая ртом воздух, прижимая руку к груди и пытаясь отдышаться. Моё сердце болит от того, как сильно оно бьётся. Я немедленно включаю лампу рядом с кроватью и дико озираюсь по сторонам, словно ожидая, что она в любую секунду может выползти ко мне через окно или из-под дверцы шкафа.

Порыв ветра снаружи заставляет ветки задеть моё окно, и я, подавив крик, подскакиваю, вцепившись в одеяло. Я чувствую себя совершенно глупо, как только понимаю, в чём дело, но мой пульс всё ещё учащается, и я чувствую, что вот-вот разрыдаюсь.

Я не смогу заснуть здесь одна этой ночью. Эта мысль настолько очевидна, что я знаю, что это правда, что я никогда больше не засну, а даже если и смогу, меня будет мучить тот же кошмар. В кои-то веки я не хочу быть одна в постели, и ирония настолько очевидна, что я чувствую её на вкус. Мне придётся пойти посмотреть, смогу ли я провести ночь с кем-нибудь из парней, если я хочу, чёрт возьми, получить шанс ещё немного поспать этой ночью, но с кем?

Дин ясно дал понять, что ему не нравится, когда я остаюсь ночевать в его постели, и, если я пойду к нему в комнату, я почти уверена, что он подтолкнёт меня к сексу, а это последнее, чего я сейчас хочу. Кровать, в которую я действительно хочу забраться, принадлежит Джексону, но после разговора, который состоялся у нас в спортзале сегодня днём, я не уверена, что мне будут рады. И я также не уверена, что мои эмоции смогут справиться с его потенциальным отказом прямо сейчас. Он может посмеяться надо мной, как только позволит мне спать с ним в одной постели, и, если быть честной, продолжение того, что сближает нас, не принесёт пользы ни одному из нас. Он ясно дал понять, что не собирается спать со мной, и на данный момент мы просто мучаем друг друга.

Остаётся Кейд.

Я тоже понятия не имею, как Кейд относится к ночным гостям. Я также не знаю, означает ли то, что я отправлюсь к нему в постель, секс, но, по крайней мере, если он меня трахнет, это послужит продвижению нашего общего плана. И если я смогу найти какой-нибудь способ преодолеть неприязнь между нами, заключить своего рода перемирие, это может быть даже лучше. Он, конечно, устроит мне разнос за это, но для меня это явно лучший вариант.

Я выскальзываю из постели и тихо иду по коридору к его комнате. Я понятия не имею, спит он или нет, поэтому тихонько стучу и одновременно удивляюсь и совсем не шокируюсь, услышав отрывистое «кто это, чёрт возьми?» с другой стороны двери.

— Это Афина, — тихо говорю я. — Могу я войти?

Я слышу шаги, и секунду спустя Кейд рывком открывает дверь. На нём серые спортивные штаны и ничего больше, его гладкая мускулистая грудь полностью обнажена, и он скрещивает на груди свои мускулистые руки, глядя на меня сверху вниз.

— Какого хрена ты здесь делаешь в такое время? Дин прислал тебя пропустить стаканчик на ночь глядя? Его член сегодня не работает?

Я делаю глубокий вдох. Сейчас или никогда, и если он собирается надо мной насмехаться, то лучше покончить с этим поскорее.

— Мне приснился кошмар, — решительно заявляю я. — Плохой сон. И я не хочу оставаться одна. Дин ненавидит людей в своей постели кроме как ради секса, а Джексон... — Я замолкаю. — Можно мне просто войти?

Кейд фыркает.

— Ночной кошмар? Тебе пять лет что ли? — Он смеётся, но открывает дверь шире для меня. — Заходи.

Я вхожу, всё ещё немного колеблясь, но последнее, что я хочу сделать, это вернуться в свою комнату. Кейд закрывает за мной дверь, приподняв бровь.

— Так ты сказала, что Дин пускает тебя в свою постель только для секса, — ухмыляется Кейд. — Почему ты решила, что со мной будет по-другому?

Я пожимаю плечами.

— Я не знаю. Но я знала, что не смогу пойти ни к одному из них.

— Значит, я — твоя последняя надежда. — Кейд театрально прижимает руку к обнажённой груди. — Это способ заставить парня почувствовать себя особенным, малышка Сейнт.

— Я стараюсь поступать с точностью до наоборот, когда дело касается тебя, — огрызаюсь я в ответ и тут же чувствую себя немного неловко из-за этого, учитывая тот факт, что Кейд позволил мне войти. Совсем чуть-чуть. Он был слишком большим ослом, чтобы я могла чувствовать себя так ужасно из-за того, что дала ему попробовать его собственное лекарство.

Кейд хмуро смотрит на меня, пока я неловко стою посреди комнаты, не совсем уверенная, куда идти. Я вдруг начинаю стесняться своих клетчатых пижамных шорт и черной майки, которые на мне надеты, зная, что Кейд может видеть меня так хорошо. В его комнате прохладно, и мои соски натирают тонкую ткань майки, отчего я неловко краснею и переминаюсь с ноги на ногу.

Он прочищает горло и указывает на кровать и своё рабочее кресло.

— Что ж, выбери место, где можно присесть. Я просто работаю над домашним заданием.

По какой-то причине мысль о том, что Кейд делает что-то такое обычное, как домашнее задание, кажется мне странной. Я не знаю, что именно, он здесь делал. Тем не менее, мысль о том, что он просматривает статьи, пишет реферат или решает математические задачи, кажется мне совершенно нелепой.

— Над каким предметом ты работаешь? — Мне удаётся это сказать, когда я осторожно сажусь на край кровати, боясь отодвинуться слишком далеко и высказать ему свои идеи, понимая, если я останусь, мы будем спать в одной постели.

Я не позволяла себе слишком много думать об этом или о том, что бы я сделала, если бы Кейд решил, что я молчаливо соглашаюсь переспать с ним. Учитывая, что в прошлом он говорил, что хотел бы, чтобы я умоляла его об этом, прежде чем он это сделает, я была готова рискнуть. Но я также знаю, что многое из того, чего хочет Кейд, зависит от его настроения.

— Английский. — Кейд морщится. — Я должен сравнивать и противопоставлять поэтов. На самом деле это чушь собачья.

— Я люблю поэзию, — решаюсь я. — Я могла бы помочь.

— Конечно. — Кейд закатывает глаза. — Кто твой любимый поэт? Роберт Фрост, верно? «Неизбранная дорога» и всё такое дерьмо?

Лично я впечатлена, что он вообще знал так много. Но я просто качаю головой.

— Нет. Пабло Неруда.

— Я ни хрена не знаю, кто это такой.

Я хочу сказать, что ты мог бы, если бы был внимателен на уроке, но молчу. Вместо этого я просто пожимаю плечами.

— И все же, я могу помочь, если хочешь.

— Нет. — Кейд выключает свой ноутбук. — Я всё равно уже почти закончил на сегодня. Но ты можешь сказать мне, почему маленькая суровая Афина Сейнт съёжилась в своей постели из-за ночного кошмара?

Я колеблюсь, и он тут же замечает это.

— Я тебя выгоню, — предупреждает он. — Отправлю прямиком обратно в твою комнату или к кому-нибудь из парней, если захочешь рискнуть. Я не играю, Афина.

Я не сомневаюсь, что он говорит правду. И я не особенно хочу проверять его на прочность. Последний человек в этом грёбаном мире, с которым я хотела бы быть уязвимой, это Кейд Сент-Винсент, но какие у меня есть варианты? Рассказать Дину, который, вероятно, найдёт способ использовать это против меня или сделает меня ещё более узницей? Джексону, который, вероятно, отнесётся с пониманием, но который разрывает мне сердце при каждом удобном случае? Или вообще ничего не говорить и вернуться в свою комнату в одиночестве, чтобы никто не знал, что кто-то, кажется, очень-очень хочет причинить мне чёртову боль?

Я действительно не чувствую, что у меня есть какой-то другой выбор. Поэтому я делаю глубокий вдох и открываюсь последнему человеку в мире, о котором я когда-либо думала, что смогу это сделать.

— Сегодня утром на почту пришло письмо, адресованное мне, — тихо говорю я, зажав руки между коленями. — Ну, на конверте было написано моё имя. Ни адреса, ни обратного адреса. И это даже не было похоже на настоящее письмо, просто разлинованный лист бумаги, исписанный каким-то неряшливым почерком.

Кейд хмурится, его губы плотно сжаты, и на этот раз он обращается ко мне как к нормальному человеку, его голос пугающе спокоен и ровен.

— Ты помнишь, что там было написано?

— Я, блядь, буквально не могу забыть, — признаюсь я, желая, чтобы мой голос звучал хотя бы также спокойно, как у него. Я нервно облизываю пересохшие губы и пересказываю то, что было написано на разлинованном листе бумаги.

Убирайся, малышка.

Убирайся, пока не пожалела об этом.

Грядёт дьявол, а он любит хорошие жертвы.

Кейд приподнимает бровь.

— Ну, они такие же никудышные поэты, как и я. Дьявол, а? Ты думаешь, это как-то связано с бандой байкеров?

«Сыны дьявола». От одной мысли об их названии у меня мурашки бегут по спине, это так отличается от тех дней, когда я зависала в их клубе, приходила с мамой, чтобы принести отцу упакованный ланч или ужин, или просто чтобы она могла повидаться с ним на несколько минут, или на мероприятия, которые они иногда устраивали, во всяком случае, те, что подходят для детей. В некотором смысле, они были для меня как семья: грубая, неподходящая, проблемная семья. Тем не менее, они были тем, что у меня было, наряду с моими родителями. Я бы никогда не поверила, что что-то может измениться.

Но это произошло, и теперь те же самые парни, которые в детстве ерошили мне волосы, а позже отпускали неуместные замечания и пытались свести меня со своими сыновьями, хотят меня убить. Даже не просто убить меня быстро, но, вероятно, сотворить со мной самые ужасные вещи, которые только можно вообразить. По сравнению с которыми то, что я пережила в доме Блэкмур, покажется детской забавой.

Я стараюсь не думать об этом слишком много, потому что, если я буду думать, это будет чертовски больно. А с меня уже было достаточно боли.

— Да, — тихо отвечаю я. — Я не хочу так думать, но это так. Я действительно не понимаю, кто ещё это может быть.

— Кто-то, кто вычислил твою связь с ними, пытается напугать тебя, — пожимает плечами Кейд. — Послушай, Афина, я знаю, ты не хочешь во всем этом участвовать и считаешь, что ты слишком хороша для нашей игры, но есть много девушек, которые отдали бы все свои силы, чтобы оказаться на твоём месте. Они сделают всё, что мы попросим, и они, наверное, чертовски завидуют тому факту, что ты здесь, а они нет. Так что, скорее всего, это просто какая-то ревнивая сучка пытается тебя напугать.

Но даже я вижу беспокойство на его лице. Едва заметное, но оно есть. Он тоже волнуется, и мне от этого должно быть легче, вероятно, я всё это выдумываю в своей голове, но этого не происходит. Всё, о чем я могу думать, это то, что, если Кейд беспокоится об этом, обо мне, может быть, это значит, что все действительно чертовски плохо.

— Да ладно, — говорит он, и это самое нежное, что я когда-либо слышала, чтобы он говорил со мной. — Давай спать, чтобы завтра ты не была такой уставшей. Я, блядь, не обнимаюсь, — предупреждает он, глядя на меня. — Оставайся на своей стороне кровати, и ты можешь остаться.

Я киваю, просто радуясь, что нахожусь в комнате с кем-то ещё, где каждое царапанье в окно и скрип этого старого дома не заставляют меня думать, что кто-то прокрадывается, чтобы убить меня, а если и прокрадывается, то, по крайней мере, я не одна в комнате.

Я убеждаюсь, что мне удобно на своей половине кровати. Тем не менее, я всё ещё остро ощущаю тяжёлое, мускулистое тело Кейда, когда он забирается в постель на свою половину, матрас сдвигается, и от него исходит тепло, исходящее из-под одеяла. Я чувствую запах его мыла, лёгкий запах пота из корзины для белья, запах свежего стирального порошка от простыней, и внезапно чувствую, как на меня накатывает волна усталости, заставляя опустить веки. Я никогда бы не подумала, что буду чувствовать себя в безопасности в постели с Кейдом Сент-Винсентом, но вот мы здесь.

Он почти такой тихий, что я думаю, мне это показалось. Но я почти уверена, что слышу, как он говорит, когда я уже засыпаю:

— Я никому не позволю причинить тебе боль, малышка Сейнт.

Кроме тебя, думаю я.

АФИНА

Следующие пару дней всё шло довольно гладко. Ну, настолько гладко, насколько это возможно, учитывая, что я всё ещё живу в грёбаном Блэкмурском доме, и я всё ещё… ну, в общем, принадлежу грёбанному Дину Блэкмуру. Я не знаю, что произойдёт, если я проведу ещё одну ночь в постели Кейда, потому что следующие пару ночей Дин будет держать меня в своей, поворачивая во всевозможных позах, пока он будет входить в мой рот и мою киску. Он ещё не пытался трахнуть меня в задницу, но у меня такое чувство, что это только вопрос времени. Я чувствовала, как его пальцы приближались к этому месту, когда он наклонял меня над кроватью, сжимая мои ягодицы, а кончики его пальцев скользили между ними. Я напряглась, ожидая первого намёка на проникновение, но он просто продолжал толкаться.

Когда я не нужна Дину, я всё остальное время провожу на занятиях или в спортзале. Я пропускаю свои встречи с Мией за чашкой кофе после школы, чтобы сразу же отправиться туда, поднимать тяжести и тренироваться с Джексоном. И это последнее вот-вот расшатает мои последние нервы.

Я не знаю, почему я вообще согласилась на это, кроме того факта, что это был единственный способ заставить кого-то тренироваться со мной. Но каждая минута, которую я провожу с ним на ринге, — это попытка сосредоточиться на том, что я должна делать, а именно оттачивать навыки, которые у меня были раньше, и изучать новые, которые обеспечат мне безопасность.

Если я когда-нибудь захочу освободиться от Блэкмуров, Сент-Винсентов и Кингов, освободиться от всего этого патриархального дерьма и жить самостоятельно, если я хочу обезопасить себя и свою мать, тогда я не могу зависеть ни от кого другого. Даже если Кейд имел в виду то, что сказал прошлой ночью, и он никому не позволил бы причинить мне боль, это не имеет значения. Моя мать зависела от мужчины — хорошего человека, который любил её и которого она любила в ответ, и посмотрите, что произошло. Я не могу положиться на трёх мужчин, которые видят во мне не что иное, как собственность, не что иное, как игрушку, с которой можно поиграть, жертву, которую нужно принести, питомца, которого нужно содержать и баловать, когда он хороший, и наказывать, когда плохой.

Так что я работаю над тем, чтобы вернуться в форму, тренируясь с Джексоном, хотя половину времени он резок и угрюм, а другую половину времени я чувствую напряжение в его теле и вижу огонь в его глазах. Он хочет трахнуть меня также сильно, как я хочу трахнуть его, я знаю это, но он не сдаётся. И, думаю, я не могу его винить. Если он не может заставить себя уехать, что ж… Я бы тоже не хотела этого грёбаного города.

Как обычно, я задерживаюсь после ухода Джексона, прибираюсь и, в основном, просто не хочу возвращаться в поместье. Он, вероятно, подвёз бы меня обратно на мотоцикле, если бы я попросила. Разумнее всего было бы поступить именно так, а не идти домой одной ранним вечером, когда уже темнеет. Но разве не в этом весь смысл всего этого — сделать так, чтобы мне не было страшно идти домой одной? Я не хочу бояться и не хочу чувствовать себя слабой. Я хочу чувствовать себя Афиной Сейнт, какой была раньше, королевой школы, крутой сучкой, с которой никто не связывался. А не девчонкой, которая боится за свою жизнь, полагаясь на трёх придурков, образующих вокруг неё щит.

Поэтому я жду, пока звук мотоцикла не затихнет вдали и не затихнет надолго. Затем я хватаю свой рюкзак, перекидываю его через плечо и выхожу из спортзала, направляясь «домой». Мне неприятно даже думать об этом в таком ключе, но это самое близкое к дому место, которое у меня есть. Маленький домик на территории поместья Сент-Винсента, который принадлежит старшей экономке и её семье, домом не является. Это просто место, где мог бы жить любой, кто занимал такую должность.

Правда в том, что на самом деле у меня больше нет дома. У меня есть только места, которые мне разрешено занимать, места, предоставленные мне кем-то другим, с условиями, которые я должна выполнять. Места, из которых меня могут выгнать в любой момент, и это одна из самых одиноких мыслей, которые у меня когда-либо возникали.

Я настолько погружена в эти мысли, в ноющее чувство пустоты в груди, которое грозит опустить меня так низко, как я никогда не чувствовала раньше, что не слышу шагов позади себя. Я даже не знала, что там кто-то есть, пока чья-то рука не схватила меня за волосы, собранные в хвост, и не потащила назад, заставляя споткнуться и упасть в траву у тротуара. Я всего на дюйм промахнулась, ударившись головой о бетон.

И тут кто-то наваливается на меня, царапает моё лицо, тянет за одежду, рука, слишком тонкая для мужской, обхватывает моё горло.

Я заставляю себя открыть глаза, пытаясь разглядеть, что за человек, на самом деле, существо, сидит на мне. В сгущающейся темноте она выглядит как горгулья, склонившаяся надо мной, как будто оживает одно из зданий кампуса, но это не так. Это девушка, которую я видела наблюдающей за мной раньше, её длинные черные волосы упали ей на лицо, когда она пыталась задушить меня.

Может, она и набросилась на меня, но я сильнее её. Я хватаю её за руку, отрывая её от своего горла, и чувствую, как её ногти царапают мою кожу, когда я сжимаю её тонкое запястье в своей руке и отбрасываю её в сторону, перекатывая на спину и прижимая к себе.

В ту секунду, когда её ноги обхватывают мою талию, а одна обхватывает меня сзади за шею, когда она обхватывает меня ногами, выворачиваясь из-под меня и извиваясь, я понимаю, что недооценила её. Эта девушка тоже умеет драться.

— Кто ты, черт возьми, такая? — Кричу я, схватив её, и успеваю заметить яркие, дикие зелёные глаза, когда волосы падают ей на лицо. На ней черные джинсы и свободная черная футболка, что вряд ли можно назвать одеждой для занятий спортом или борьбой, но она всё равно отлично справляется с борьбой. — Почему ты следишь за мной? Ты оставила письмо?

Девушка издаёт пронзительный звук, когда я хватаю её за волосы, и она наносит удар кулаком в челюсть, пока ей удаётся выбраться из-под меня и отползти назад. Мы обе поднимаемся на ноги, кружим друг вокруг друга, тяжело дыша, и она качает головой.

— Это не имеет значения, Афина Сейнт, — шипит она. — Тебе нужно уйти, пока всё не стало ещё хуже. Ради тебя и твоей матери.

— О чем, чёрт возьми, ты говоришь? — Требую я. — Скажи мне, кто ты такая! Почему ты преследуешь меня?

— Дьявол приближается, — шипит она, и её лицо в темноте искажается в отвратительной усмешке, отчего её когда-то красивое, угловатое лицо становится уродливым и заострённым. — Прекрати эти игры, Афина, или ты умрёшь.

— Я не люблю загадки, — огрызаюсь я на неё. — И никогда не любила. Какое, чёрт возьми, ты имеешь ко всему этому отношение?

— Они идут, — шепчет она, широко улыбаясь в темноте. — Они идут за тобой и твоей матерью-шлюхой Афина. Ты не богиня. Ты просто жертва, как и любая другая женщина, которая когда-либо играла в эту игру.

И тут она бросается на меня, скрючив руки, и я автоматически поднимаю кулаки, встречая её лицом к лицу.

Она крепче, чем кажется. Но она не пытается драться, как на ринге. Её ногти снова царапают моё лицо, и я отшатываюсь, чувствуя, как горячая кровь стекает по щеке и капает с подбородка, когда она снова бросается на меня. Я реагирую автоматически, делаю шаг в сторону и наотмашь бью её по ногам. Мне удаётся выбить их у неё из-под ног, и она тяжело падает.

— Убирайся отсюда на хрен, — выдыхаю я. — Я просто хочу домой.

— Это не твой дом. — Она с трудом поднимается на ноги, на этот раз отступая, вместо того чтобы подойти ко мне, и я слышу, как она кашляет, прижимая руку к боку, куда я успела нанести удар чуть раньше. — Беги, Афина, и, может быть, они тебя не поймают.

Я снова бросаюсь к ней, планируя схватить её и выбить из неё реальный ответ, но она быстра. Она срывается с места, и я бросаюсь за ней, но боль в моём лице проникает сквозь мои чувства, и берет верх. Я осторожно дотрагиваюсь до щеки, и моя рука становится мокрой от крови.

Блядь.

Когда я, наконец, возвращаюсь в дом, там почти тихо. Я направляюсь к лестнице, больше всего на свете желая погрузиться в горячую ванну. Всё моё тело пульсирует от боли, и я внутренне стону, когда преодолеваю половину пути, всё время прихрамывая, и вижу Дина, спускающегося ко мне по лестнице.

Чёрт возьми. У меня и так всё болело после тренировки, а потом из-за драки, и теперь вдобавок ко всему я должна иметь дело с ним?

Я стискиваю зубы, глядя на него снизу вверх и гадая, с каким дерьмом мне теперь придётся мириться, прежде чем я смогу принять ванну и привести себя в порядок после драки. Но вместо раздражения или высокомерия на лице Дина, когда я поднимаю на него взгляд, когда он замечает меня, я вижу только удивление и что-то очень похожее на ужас в его глазах.

— Боже, Афина, — выдыхает он, увидев моё лицо. — Что, чёрт возьми, с тобой случилось? — Его лицо внезапно застывает, челюсти сжимаются. — Джексон сделал это с тобой, когда ты тренировалась? Если это так, то, клянусь богом...

Я осторожно касаюсь края своей щеки, морщась.

— Ну, я ввязалась в драку. Но нет, это был не Джексон. Он бы никогда.

Дин нервно двигает челюстью, когда делает ещё один шаг вниз, его пальцы скользят по моей неповреждённой части подбородка, когда он поворачивает моё израненное лицо к свету.

— Чёрт, — бормочет он. — Что ж, давай поднимемся наверх и примем ванну. А потом ты расскажешь мне, что произошло.

Я не должна стесняться залезать в ванну на ножках в своей ванной на глазах у Дина, в конце концов, он уже видел меня обнажённой больше раз, чем я могу сосчитать, но почему-то это кажется более интимным, чем наказания, которые я вынесла, или грубый секс, который у нас был в его постели.

Вот он помогает мне снять рубашку, когда мне слишком больно поднимать руки над головой, вот он греет воду в ванне, когда я снимаю штаны для йоги, вот он маячит рядом, чтобы убедиться, что я не поскользнусь, когда погружаюсь в горячую воду, и стону от смешанной боли и удовольствия, когда я смотрю на него и погружаюсь в неё.

— Я принесу что-нибудь, чтобы промыть царапины у тебя на лице, — говорит Дин, направляясь к аптечке над раковиной. — С кем ты подралась?

Я колеблюсь, не зная, стоит ли мне рассказывать ему правду о том, что происходит. Я рассказала Кейду, и он, казалось, был обеспокоен, но я не знаю, как отреагирует Дин.

— Просто какая-то ревнивая девчонка, — говорю я наконец, пожимая плечами и откидываясь на спинку ванны. — Она ждала меня, когда я вышла из спортзала. — На самом деле, это не ложь, я не знаю, каковы были мотивы темноволосой девушки, отправившей мне это письмо, если это действительно была она, или преследовавшей меня.

— Это довольно жестоко для того, кто просто ревнует. — Дин хмурится, поворачивая моё лицо к себе. — Ты уверена, что больше ничего не случилось? — Он замолкает, разрывая тампон со спиртом. — Будет больно, — предупреждает он, прежде чем начать промывать царапины на моем лице и шее.

Он прав. Это действительно чертовски больно. Я втягиваю воздух сквозь зубы, сжимая губы, пока он вытирает кровь.

— Некоторые раны довольно глубокие, — говорит Дин, и я слышу в его голосе неподдельное беспокойство. — Недостаточно глубокие, чтобы накладывать швы, но всё равно, тебе, наверное, стоит отдохнуть пару дней. Никаких драк. В спортзале или вне его, — добавляет он с иронией.

— Я не искала драки. — Свирепо смотрю на него, пока он наносит на пальцы какую-то мазь с антибиотиком, размазывая её по царапинам на моей щеке. На ощупь она приятная, прохладная и густая, и я невольно поддаюсь его прикосновению.

— Я этого и не говорил. — Голос Дина ровный, когда он смазывает той же мазью царапины на моей шее. — Но ты должна быть осторожна, Афина. Мне не нравится, когда кто-то портит то, что принадлежит мне.

И в этот момент я чувствую, как захлопывается дверь, и во мне закипает обида. На самом деле я тебе безразлична, мне хочется огрызнуться. Тебя просто волнует, что кто-то осмелился прикоснуться к твоей маленькой собственности. Мне хочется отстраниться, но вместо этого я просто сижу в горячей воде, чувствуя, как она успокаивает мою боль, пока Дин накладывает плоскую повязку на мою щёку и ещё одну на мою шею.

— Я думаю, ты можешь спать в своей постели, пока всё не заживёт, — говорит он небрежно, как будто разрешает мне что-то. — Я не хочу рисковать и усугублять ситуацию.

— Почему ты так себя ведёшь? — Внезапно спрашиваю я, и слова сами вырываются из меня. Я не знаю почему, может быть, это из-за боли, разливающейся по моему телу, теперь уже тупой, может быть, из-за того, что я не уверена, насколько всё может стать ещё хуже, может быть, я просто устала от его высокомерия. — Почему ты так уверен, что победил?

— Потому что так и есть. — Дин пожимает плечами, откладывая мазь и пустую упаковку. — Ты можешь продолжать натравливать Кейда сколько угодно, ты можешь пытаться продолжать игру, или он может. Это не имеет значения. В конце концов, я выиграю, несмотря ни на что. У меня есть твоя девственность. У меня есть доказательства. Вы с Кейдом или даже Джексоном можете сколько угодно спорить, что это был ненастоящий выбор, если ты не знала, что на кону, или что на самом деле ты выбрала не меня, а Джексона, а он тебе отказал. Но, в конце концов, ты пришла ко мне, в мою постель. Я не принуждал тебя. И это делает меня победителем.

Я хочу подтолкнуть его, сказать ему, что он единственный, кто так уверен в этом, что Кейд, по крайней мере, собирается бороться с этим. Но я этого не делаю, потому что это будет бесконечный спор по кругу, который ни к чему нас не приведёт. Поэтому вместо этого я задаю ему вопрос, который будет иметь значение только в том случае, если, в конце концов, он победит.

— Если ты победишь, что будет со мной? Я имею в виду, после. После окончания университета после того, как ты вступишь во владение.

Дин замолкает, с любопытством глядя на меня, а затем, наконец, пожимает плечами.

— Кое-что зависит от тебя. Я не буду заставлять тебя продолжать спать со мной. Но я хотел бы, чтобы ты бала моей любовницей, удовлетворяла мои тёмные желания, позволяла мне делать с тобой всё, что я захочу, я вознагражу тебя за это, как могущественные мужчины всегда вознаграждают своих любовниц.

— А твоя жена, кем бы она ни оказалась, не рассердится из-за этого?

Дин смеётся.

— Афина, неужели ты ещё ничего не понимаешь в этой жизни? У неё не будет права голоса. Она будет идеальной женой из высшего общества и будет служить своему предназначению, как ты служила и будешь продолжать служить своему. И я буду трахать, кого захочу и когда захочу. Если я захочу связать её и трахнуть в зад, пока ты смотришь, я это сделаю. Если я захочу увидеть вас двоих вместе, я это сделаю. Если я захочу, чтобы она смотрела, как я беру тебя во все дырки, я с удовольствием потребую этого. Или если я захочу прикасаться к ней только тогда, когда это необходимо, а в остальное время трахать тебя всеми развратными способами, какие только смогу придумать, тогда я так и сделаю. Я лорд, Афина, по титулу, а теперь и по правде, как только займу своё законное место.

— Но ты не станешь заставлять меня, если я не захочу?

— Нет. — Дин смотрит на меня холодным и невозмутимым взглядом. — Меня это не интересует, Афина.

— А что, если я скажу тебе, что как только ты официально «выиграешь», я больше не захочу с тобой трахаться? Что со мной будет? — Я прищуриваюсь. — Что ты со мной сделаешь?

— Я ничего тебе не сделаю, Афина. Можешь работать по дому, если не хочешь согревать мою постель. Прямо как твоя мать. — Он ухмыляется. — Я уверен, что от тебя будет какая-то польза. Может быть, если ты будешь усердно работать, то однажды даже сможешь стать управляющей домом и выполнять больше административной работы, чем уборки, присматривать за происходящим.

Я уставилась на него.

— Ты, блядь, издеваешься надо мной? Значит, у меня есть только два варианта — шлюха или домработница?

Дин смеётся.

— Я думаю, если хочешь так выразиться. Ты была выбрана, чтобы служить, Афина. Это твоя судьба в жизни.

— Значит, я не могу просто уйти? Я не могу выбрать другое место, уехать из Блэкмура, жить своей собственной жизнью, когда все это закончится?

— Нет. — Тон Дина ровный и окончательный. — Ты слишком много знаешь о нас, Афина, о том, что здесь происходит. Нам не нравятся незнакомцы в Блэкмуре, и мы не любим, когда уезжают близкие семьи. Мы ценим верность превыше всего. Если ты не будешь лояльна... — он пожимает плечами. — Я не могу обещать твою безопасность, если ты попытаешься покинуть Блэкмур.

Я прекрасно понимаю, что это значит.

— Значит, я не буду ни любовницей, ни служанкой, — огрызаюсь я, свирепо глядя на него. — Если я не могу уйти, значит, я ничем не лучше пленницы. Или рабыни.

Дин усмехается, пожимая плечами.

— Ты можешь смотреть на это и так, если хочешь быть негативной, Афина. Я вижу, что ты часто предпочитаешь смотреть на вещи в самом худшем свете, когда дело касается нас.

— А как ещё я должна смотреть на это? — Мой голос срывается, но я не могу остановиться. Я чувствую, как меня охватывает холодная паника, это чувство, что я в ловушке, из которой никогда не смогу выбраться.

— Ты могла бы смотреть на это как на то, что у тебя есть дом на всю оставшуюся жизнь, свободный от арендной платы, единственное требование — ты должна отрабатывать свою комнату и питание так, как тебе заблагорассудится, на спине и коленях или трудом. Ты будешь жить в комфорте и относительной роскоши, в гораздо лучшем положении, чем многие люди, с более красивыми вещами и большей безопасностью, чем у многих людей в мире, у которых есть свобода. Они работают, из кожи вон лезут, чтобы заработать на минимальную зарплату и неухоженные квартиры в опасных городах, тебе не придётся беспокоиться ни о чем из этого. Ты будешь жить в поместье, ты с матерью будете обеспечены до тех пор, пока будете выполнять свои обязанности. Всё, что вам нужно, будет вам предоставлено.

— А я могу ходить на свидания? Выйти замуж? Завести детей? — Я свирепо смотрю на него. — Встречаться? Заводить друзей? Вести свою жизнь?

— Ты моя, — решительно заявляет Дин. — Хочешь ты трахаться со мной или нет, Афина, единственный член, который ты когда-либо попробуешь, будет моим, если я не разрешу иначе. У тебя не будет детей, ни от меня, ни от кого другого. Теперь ты часть семьи Блэкмур. Тебе не нужны своя собственные.

Меня охватывает ужас, когда я смотрю на него.

— Значит, я рабыня.

— Питомец.

— Это, блядь, одно и то же! — Восклицаю я, отклоняясь назад в ванне так, что вода выплёскивается через край. — Люди не могут быть питомцами, Дин! Их нельзя держать в таком рабстве! То, что вы делаете, чертовски незаконно.

Он пожимает плечами.

— Может быть, в некоторых местах и так. Но в Блэкмуре всё по-другому.

— У тебя нет никакой реальной власти надо мной, — шиплю я. — Я не могу принадлежать тебе, по-настоящему. Если я захочу уйти, я уйду. Ты не можешь отнять у меня всё.

— Ты ошибаешься. — Дин встаёт. — Влияние семей распространяется не только на Блэкмур. Дом, работа, все атрибуты нормальной жизни, я мог бы лишить тебя всего этого. Я мог бы проследить за тобой, сделать так, чтобы ты никогда не сбежала, Афина, если бы ты зашла достаточно далеко. Но, вероятно, ты бы так далеко не зашла. Как только я отправлю за тобой своих собак, ты будешь мертва или вернёшься ко мне прежде, чем сможешь хотя бы мельком увидеть ту нормальную жизнь, которой, как тебе кажется, ты так сильно хочешь.

Я знаю, что он говорит не о настоящих собаках. Он имеет в виду охранников семей, «Сынов дьявола», ту самую банду, которая всё равно хочет моей смерти. Я не сомневаюсь, что, если бы они пришли за мной, это было бы не весело и не красиво. И что, чёрт возьми, он имел в виду, говоря о слежке за мной? Одна только мысль о том, что Дин каким-то образом может меня вычислить или отследить таким образом, что он может видеть каждое моё движение, вызывает у меня тошноту.

— Забудь, что я говорил минуту назад, — резко говорит Дин, вставая. Все следы заботы и нежности исчезли, сменившись суровой линией его лица и теми властными манерами, к которым я так привыкла. — Когда примешь ванну, приходи ко мне в комнату.

— Я...

— Не спорь, Афина. — Он наклоняется и почти нежно берёт меня за подбородок. — Или ты хочешь, чтобы тебя наказали? Как ты думаешь, твоё прелестное маленькое тело выдержит большее после того, что ты пережила сегодня вечером? Что, если я решу, что сегодня именно та ночь, когда я захочу взять твою задницу? Или позволю Кейду взять её после того, как я наполню её своей спермой? Возможно, я снова выпорю тебя, и тогда мы оба сможем заняться этим, один за другим.

Я вздрагиваю, думая о новой боли, о ремне поверх ушибленной раны, которая уже распространяется по всему телу, о горячем ожоге на щеке, который лишь частично смягчается мазью. Мысль о Дине в моей заднице сама по себе ужасает, но, если Кейд последует за ним, я представляю толстый-пребольшой член Кейда, более толстый, чем у кого-либо здесь. Одной мысли о том, как он безжалостно вонзается в мою задницу, достаточно, чтобы я почувствовала слабость.

Я с трудом сглатываю и киваю.

— Хорошо.

— Хорошая девочка. — Дин гладит меня по волосам. — Если ты будешь моей хорошей питомицей, Афина, с тобой больше никогда не случится ничего плохого.

Но это неправда. Я знаю, что он не может гарантировать этого больше, чем слова Кейда о том, что он никому не позволит причинить мне боль, можно положиться. Мне тоже интересно, что бы сказал Дин, если бы узнал о письме, если бы узнал, что за мной могут охотиться его собственные силовики.

Но, в конце концов, это не имеет значения. Я чувствую, как ловушка захлопывается вокруг меня, и задаюсь вопросом, стоит ли вообще с этим бороться. Может, мне просто сдаться и позволить Дину стать победителем? Смириться с полу-комфортной жизнью в качестве его экономки, зная, что я буду в безопасности, что моя мама будет в безопасности, даже если это не та жизнь, которую я хочу или которую она хотела бы для меня.

Ты просто сдашься? Просто так? Ты собираешься позволить ему победить всеми возможными способами?

Мне ненавистна сама мысль об этом. Каждая частичка меня восстаёт против этого. Но я больше не знаю, что, чёрт возьми, делать. Я лежу в ванне так долго, как только могу, пока вода не становится холодной, а кончики пальцев не морщатся, и я понимаю, что у меня нет другого выбора, кроме как вылезти, вытереться и направиться в комнату Дина.

Не буду наряжаться для него. Всё, что я надену, всё равно окажется на полу, и я не собираюсь заставлять его думать, что мне небезразлично его мнение. Я просто заворачиваюсь в полотенце, позволяя своим влажным волосам рассыпаться по спине, и морщусь, когда иду босиком по коридору к его комнате. Я почти ожидаю наткнуться на Кейда или Джексона, но этого не происходит, они либо уже устроились на ночь, либо заняты чем-то другим. Может быть, кем-то ещё, кто знает. Я должна быть верна мальчикам, но кто знает, верны ли они мне. Старые двойные стандарты живы и здоровы.

Дин ждёт меня на кровати, одетый только в черные шёлковые боксеры, и я вижу, что он уже наполовину возбуждён, ширинка расстёгнута, открывая гладкую, твёрдую линию его члена. Вопреки собственному желанию, я чувствую тепло между своих ног. Я хочу сказать Дину, нет, отказать ему, не получать никакого удовольствия от того, чтобы лечь с ним в постель, но я слишком хорошо знаю, как мне может быть хорошо, даже когда это сопряжено с болью. Моё тело, кажется, трепещет от этого каждый раз, даже когда я не уверена или даже откровенно зла на него. Он знает, как надавить на мои кнопки, и почему-то это ещё больше расстраивает меня.

Он улыбается мне, лениво запускает руку в трусы и вытаскивает член, обхватывая его своими длинными пальцами.

— Иди сюда и плюнь на него, Афина. Мне нужно немного смазки.

Я пристально смотрю на него.

— Что?

— Хочешь пососать его? Его взгляд встречается с моим, его тон вызывающий. — Я подумал, что стоит дать твоему рту передышку, учитывая, в каком состоянии твоё лицо. Но я всегда могу передумать.

— Нет, — быстро говорю я, качая головой. — Я... спасибо тебе, Дин.

На его лице появляется довольная улыбка.

— Хорошая девочка. Брось это полотенце и ложись на кровать.

Я не пытаюсь спорить. Я сбрасываю полотенце и вижу, как он окидывает меня взглядом, отмечая мои полные груди с треугольной чашечкой, плоский живот, изгиб бёдер, небольшую щель между ними, мою бритую киску. Я наблюдаю, как его член напрягается в его руке, как вздуваются вены, пульсируя от его вожделения, и меня снова охватывает дрожь, моё собственное возбуждение отвечает на его возбуждение, пока я не чувствую, как оно начинает скапливаться на внутренней стороне бёдер, а кожа становится липкой от него.

— Давай, — нетерпеливо говорит Дин. — Я хочу кончить, Афина. Мне завтра рано вставать, и я чертовски возбуждён. Так что иди сюда, чтобы я мог кончить и немного поспать.

Я киваю и так быстро, как только могу, направляюсь к кровати. Мои мышцы ноют, всё тело совершенно обессилено. Тем не менее, я всё равно забираюсь на кровать, усаживаюсь верхом на колени Дина и смотрю на набухшую, покрасневшую головку его члена.

— Плюнь на него, — снова приказывает Дин. — Давай, моя девочка.

— Да, сэр, — шепчу я. Меня снова охватывает дрожь, сопровождаемая приливом горячего смущения, когда я набираю влагу в рот и позволяю ей длинной струйкой стекать к головке его члена, наблюдая, как моя слюна стекает по стволу, и он начинает поглаживать себя. Влажный звук его ладони только усиливает моё возбуждение. Можно подумать, что это придаёт мне сил, плюнув на человека, который заставляет меня делать всё это, с сожалением думаю я про себя. Но это не так. Это смущает и почему-то возбуждает одновременно, когда Дин приказывает мне сделать это снова.

— Теперь откинься назад, — приказывает он. — Раздвинь ножки пошире, чтобы я мог посмотреть на твою прелестную киску.

Я подчиняюсь, раскрасневшаяся и разгорячённая, и заставляю себя опереться на локти, широко разводя бедра, чтобы ему было хорошо видно, что у меня между ног.

— Пальцами, — рычит он, его рука двигается быстрее. — Раздвинься, Афина. Потрогай себя другой рукой, если хочешь. Мне всё равно.

Я не собираюсь этого делать, говорю я себе, опуская левую руку и раздвигая половые губки, чтобы он мог меня хорошо видеть. Мне всё равно, как бы сильно я этого ни хотела. Я не доставлю ему удовольствия наблюдать, как я кончаю от этого.

— Ты такая влажная, — бормочет Дин, его голос теперь хриплый и глубокий, когда он проводит ладонью по головке члена, размазывая свою сперму по стволу, чтобы она смешалась с моей слюной. — Посмотри на свой твёрдый, красный маленький клитор. Я почти вижу, как он пульсирует. — Он ухмыляется. — Ты можешь сколько угодно притворяться, что тебе это не нужно, милая, но это не так. Ты чертовски сильно хочешь этот член. — Он сильно сжимает себя, поглаживая быстрее, в то время как другая его рука скользит между ног, обхватывая яйца и перекатывая их в ладони. — Чёрт, посмотри на эту мокрую маленькую киску. Ты хочешь, чтобы я тебя трахнул? Ты хочешь, чтобы этот твёрдый член полностью вошёл в твою влажную киску?

Теперь он тяжело дышит, и я качаю головой, хотя чувствую прилив возбуждения между бёдер. Дин отпускает свои яйца, опускает руку мне между ног, и я чувствую, как он проводит пальцами по моим складочкам, собирая влагу. Я задыхаюсь от удовольствия. Я ничего не могу с собой поделать, и когда он вводит в меня два пальца, сильно и глубоко вонзая их в мою сердцевину, я не могу удержаться от стона. Он протягивает руку, размазывая моё возбуждение по стволу своего члена, продолжая поглаживать, используя мою влагу в качестве смазки.

— Сегодня ты этого не получишь, — хрипит он, и моё тело сжимается, я уже начинаю скучать по вторжению его пальцев, несмотря ни на что. — Вместо этого я собираюсь кончить на всё это. Это моё, малышка, и я могу делать с этим, всё, что захочу. И я хочу отметить это своей спермой сегодня вечером.

О Боже. После этого я вся мокрая, с меня капает, и я чувствую, как слёзы стыда наполняют мои глаза, когда я теряю всякий самоконтроль, моя правая рука тянется к клитору, когда он начинает поглаживать меня быстрее, на его лице довольная улыбка.

— Да, Афина, — рычит он. — Ты не можешь остановиться, не так ли? Ты говоришь, что не хочешь меня, но ты такая похотливая малышка. Ты даже не можешь смотреть, как я дрочу, не поиграв со своим маленьким твёрдым клитором. Продолжай трогать его, Афина, продолжай, я собираюсь кончить прямо на него…

Он стонет, приподнимаясь на подушках, тянется ко мне, хватает за бёдра и притягивает ближе, так что головка его члена почти касается моего клитора, горячая плоть трётся о мои пальцы, а я продолжаю неистово ласкать себя. Я засовываю в себя два пальца левой руки, чувствуя, как мои горячие стенки сжимаются вокруг пальцев, когда я сую их внутрь и наружу. Дин отводит мою правую руку, заменяя мои пальцы набухшей, бархатистой головкой своего члена, и прижимает её к моему клитору, размазывая по мне вытекающую сперму, пока он дрочит сильно и быстро, его лицо покраснело.

— Я собираюсь кончить на тебя, — выдыхает он. — Скажи мне, что ты этого хочешь, Афина, скажи, чтобы я кончил на твой маленький клитор...

Я зашла слишком далеко, чтобы сопротивляться. Я чувствую, как внутри меня нарастает оргазм, мои мышцы подёргиваются, вся моя боль забывается в наслаждении от того, что мои пальцы находятся внутри меня, головка члена Дина трётся о мой клитор, и мысль о том, как его сперма, горячая и густая, извергается на мою кожу, приводит меня на самый край.

— Да! — Я всхлипываю, мои бёдра раздвигаются, пальцы сжимают точку G. — Пожалуйста, кончи на меня, Дин, разбрызгай свою сперму по всему моему клитору, по всей моей киске, пожалуйста, мне нужно кончить, черт возьми…

— О, черт, Афина, — он рычит моё имя, его рука сжимает его твёрдый член, вены проступают и пульсируют, когда я вижу, как вспыхивает его головка, а затем он прижимает её к моему клитору, маленький твёрдый бугорок трётся о пылающую дырочку, когда его сперма выплёскивается на меня. моя влажная розовая плоть, горячая и обжигающая. Я почти кричу от удовольствия, моя спина сильно выгибается, и моё тело падает обратно на кровать, когда мои бедра выгибаются вверх, и я с силой прижимаюсь к его члену, когда он трахает мой клитор. Я трусь о его член, чувствуя, как он крепко прижимает его ко мне, струя за струёй его сперма заливает меня, и, прежде чем он закончил, он толкает его внутрь меня, постанывая, когда он входит так глубоко, как только может, чтобы последний поток его спермы покрыл мои внутренности ею, двигая бёдрами, он хватает меня за бёдра и прижимает вплотную к себе, его рука обхватывает меня за талию, так что я оказываюсь у него на коленях.

— Вот где твоё место, — бормочет он, касаясь рукой моей невредимой щеки, в то время как его член всё ещё пульсирует внутри меня. — Голая, на моих коленях, покрытая моей спермой, наполненная моим членом. Вот где всегда должна быть моя маленькая любимая питомица.

Я не знаю, правда ли это. Но когда я сижу здесь, в его объятиях, когда он всё ещё внутри меня, переполненная удовольствием, с этим трудно спорить.

Мне не нравится мысль о жизни, которую он для меня запланировал. Но удовольствие, которое доставляют мне эти мужчины, вызывает у меня зависимость, и я не уверена, что смогу от этого отказаться.

ДИН

Кажется, что выбросить Афину из головы просто невозможно. Попытки сломить её были восхитительно приятными, начиная с наказаний перед тем, как она подарила мне свою девственность, и заканчивая всем, что произошло с тех пор, в переносном и буквальном смысле. Она ещё не сломлена, не совсем, у неё в голове всё ещё живёт нелепая идея, что она может помешать мне выиграть, но от этого становится только веселее. Особенно в такие моменты, как прошлой ночью, когда она потеряла контроль и умоляла меня доставить ей удовольствие, которое я мог бы ей доставить. Она хочет притвориться, что она выше этого, что она не хочет этого так, как мы, что она ненавидит наказания, секс и игры.

Но я знаю, как сильно она этого хочет. Она не может скрывать реакции своего тела и не может всё время притворяться. Видеть, как она теряет контроль, как разрушается её представление о том, кто она есть, и как она понимает, что в глубине души она на самом деле просто наш питомец, наша маленькая шлюшка, — это гораздо восхитительнее, чем я мог себе представить.

Однако сегодня у меня есть о чем подумать. Я хмурюсь, выходя с третьего урока за день, раздражённый напоминанием о том, что сегодня вечером мне нужно пойти на праздничный вечер с Уинтер Ромеро, хотя я бы предпочёл заняться чем-нибудь другим. В частности, я предпочёл бы остаться дома и найти какой-нибудь новый способ скрутить Афину в узел, возможно, в буквальном смысле этого слова…

А затем, когда я заворачиваю за угол холла… помянуть дьявола… Я вижу рыжие волосы Уинтер и сначала думаю, что это, возможно, какая-то другая рыжеволосая шлюха, потому что Уинтер, или кто бы это ни был, стоит слишком близко к Кейду, который стоит, прислонившись к каменной стене, и похотливо улыбается стройной, хорошо одетой девушке, почти прижатой к нему. Её рука лежит у него на груди, её стройные бледные бёдра видны под короткой розовой юбкой, которая на ней надета, её белый свитер с короткими рукавами — элегантный и сексуальный одновременно, потому что он облегает её узкую талию и маленькую грудь.

А потом я мельком вижу её профиль и понимаю, что это Уинтер.

Горячий гнев захлёстывает меня, но не потому, что я на самом деле забочусь о ней, а потому, что она, предположительно, так сильно хочет меня, что заманила меня на этот дурацкий благотворительный ужин сегодня вечером, потому что её отец и мой отец так решительно настроены на то, чтобы она стала моей женой после окончания школы, и всё же она здесь, чуть ли не трётся об Кейда, так, словно она не моя обещанная невеста.

— Что чёрт возьми, ты делаешь? — Рявкаю я, направляясь к ним обоим, и Уинтер отскакивает назад, как лопнувшая резинка, покачиваясь на своих босоножках с ремешками на красной подошве. Она — само воплощение богатства, именно таких девушек здесь пруд пруди, с бриллиантовыми серьгами в ушах и маленьким бриллиантовым пасьянсом на цепочке на шее, в дорогой элегантной одежде. Единственное, что не даёт ей раствориться в море ярких блондинок, — это её огненно-рыжие волосы, и я удивлён, что отец не заставил её их перекрасить. Это необычно, а ни одна из этих девушек меньше всего не хотела бы быть необычной или неповторимой.

Честно говоря, это самое привлекательное и в то же время, приводящее в бешенство в Афине. Она настаивает на том, чтобы быть самой собой, одеваться так, как ей хочется, поднимать тяжести в спортзале, быть темноволосой и сильно накрашенной, и вообще на всём, что идёт вразрез с тем, что женщины, которые общаются с нашим классом, должны делать, носить и как выглядеть.

— Я просто разговаривала с Кейдом, — невинно говорит Уинтер, и Кейд ухмыляется. Что бы она там ни говорила, от этого у Кейда сильно оттопырились спортивные штаны, и это меня чертовски раздражает. Он уже охотится за Афиной. Неужели ему обязательно нужно охотиться за обеими женщинами, которые должны принадлежать мне?

— Конечно. И именно поэтому у него такой гребаный стояк. — Я свирепо смотрю на них обоих. — Кейд, вали отсюда нахуй. Я хочу поговорить с Уинтер.

— Я пока не обязан тебе подчиняться, — рычит Кейд, выпрямляясь, и бросает косой взгляд на Уинтер. — Кроме того, я уже был внутри неё однажды, и это было не так уж чертовски здорово.

Я прищуриваюсь, глядя на неё, когда он уходит. Теперь она порозовела, и я ухмыляюсь, наслаждаясь её замешательством.

— Это правда? Он был внутри тебя? Потому что я не думаю, что хотел бы, и я уверен, что мой отец согласился бы, жениться на испорченном товаре.

— Нет! — Уинтер краснеет. — Он лжёт. Он просто мудак.

— Мудак, о которого ты практически тёрлась, как кошка во время течки. — Я хватаю её за локоть, разворачиваю и прижимаю к стене. — Может, тебе стоит попросить его пригласить тебя сегодня на ужин?

— Нет. — Уинтер приподнимает свой изящный заострённый подбородок, её зелёные глаза пристально смотрят на меня. — Наши отцы подыскали мне именно тебя. На самом деле, вчера вечером у нас с отцом состоялся интересный разговор…

— Мне, блядь, всё равно, — решительно заявляю я ей. — О чем бы вы двое ни говорили, если мне понадобится знать, я уверен, что получу ответ.

Уинтер поджимает губы.

— Ты будешь таким же придурком, когда мы поженимся?

Я не могу удержаться от смеха.

— Уинтер, я буду таким, каким, черт возьми, захочу быть. И если ты хочешь в конечном итоге стать моей женой, то перестань, блядь, бросаться на Кейда. Я знаю, что ты не девственница. Я уверен, что эту маленькую развратную дырочку со времён старшей школы растягивала половина футбольной команды. Если ты хочешь, чтобы эта помолвка состоялась, то будешь держать ноги сомкнутыми до тех пор, пока я не решу их раздвинуть, но не раньше. — Я беру её за прелестный маленький подбородок, приподнимаю её голову и сжимаю так, что она вынуждена смотреть на меня. — Я ясно выразился?

Уинтер отстраняется.

— Это нечестно, — надувает она губы. — Ты можешь трахать ту маленькую шлюшку-готку, которую выбрали в качестве питомца, а я просто должна ждать. У девушки есть потребности, знаешь ли.

— Меня не волнуют твои потребности. Купи гребаный вибратор.

— Я хотела, чтобы меня выбрали в качестве питомца. — Она смотрит на меня своими большими зелёными глазами. — Ты бы сразу победил, Дин. Я бы пошла прямо к тебе и попросила трахнуть меня. А не продолжала бы валять дурака, как это делает Афина, рискуя игрой.

— Ты должна была быть девственницей, чтобы стать жертвой, — сухо говорю я. — И, кроме того, Уинтер, быть питомцем — это больше, чем просто трахать меня. Афину били палками, пороли кнутом, раздевали догола, заставляли сосать наши члены и наклоняться, чтобы мы трахали её с обоих концов сразу, унижали и брили, а также заставляли мастурбировать для нашего удовольствия. — Блядь. Я чувствую, как возбуждаюсь, просто произнося это вслух, мой член напрягается в передней части штанов. Мне нужен рот Афины или её киска, но ни того, ни другого сейчас нет рядом. — Ты бы хотела этого, Уинтер? Чтобы тебя унижали перед Кейдом, Джексоном и мной? Чтобы тебя выставляли напоказ, наказывали, причиняли боль, трахали несколько мужчин одновременно? Заставляли сосать члены и получать сперму на лицо?

Мысль о том, что Уинтер подвергнется подобному унижению, что её надменное, чопорное лицо будет покрыто спермой нескольких мужчин, заводит меня больше, чем я думал. Но она энергично качает головой, её лицо вспыхивает.

— Нет! — Восклицает она, но я чувствую, как она прижимается к стене, и понимаю, что мои непристойные высказывания её завели. — Я этого не хочу. Я просто хочу тебя, Дин, — шепчет она, пытаясь быть соблазнительной, но мои мысли уже заняты другой.

— Я думаю, ты лжёшь. — Я провожу пальцем по её подбородку. — Может быть после того, как мы поженимся, я подожду, пока у нас будет какой-нибудь важный ужин в поместье Блэкмур, и тогда я заставлю тебя раздеться для моих коллег. Заставлю тебя отсосать у них под столом, принять всю их сперму сразу. Ты будешь моей женой, ты не сможешь сказать «нет». Тебе бы этого хотелось? Или ты бы предпочла, чтобы я дорожил тобой, хранил тебя всю для себя и использовал Афину для удовлетворения своих развратных желаний?

Уинтер отшатывается, уставившись на меня.

— Ты же не имеешь в виду... — она выглядит испуганной. — Ты собираешься продолжать трахать её? После того, как мы поженимся?

Теперь мы делаем успехи, и я холодно улыбаюсь ей сверху вниз.

— Вот к чему я стремлюсь, Уинтер. Даже когда мы поженимся, я буду продолжать делать всё, что захочу, чёрт возьми. — Я не упоминаю о нашем с Афиной вчерашнем разговоре о том, что она может сделать, если не захочет быть в моей постели, сейчас это было бы бесполезно. И, кроме того, если Афина мне откажет, я всегда могу найти другого питомца, если захочу. — Я буду трахаться с кем захочу и делать, что захочу, а ты будешь молчать об этом как моя жена, довольная тем, что вышла за меня замуж, несмотря ни на что. — Я улыбаюсь ей сверху вниз. — Или это не было частью соглашения, которое, как ты думала, дорогой папочка заключал для тебя?

Уинтер побледнела, отчего её рыжие волосы вокруг лица кажутся ещё более яркими, и я отступаю назад. Она слегка прислоняется к стене, с трудом сглатывая, но быстро приходит в себя.

— Ты увидишь, — резко говорит она, вздёргивая подбородок. — Ты увидишь истинное лицо этой маленькой сучки, и тогда она тебе больше не понадобится. Ты захочешь девушку, которая была создана для тебя.

— Ты имеешь в виду девушку, похожую на тебя.

— Именно так. — Уинтер немного взяла себя в руки и выпрямилась. — Увидимся вечером в семь, когда ты заедешь за мной, Дин. Не опаздывай.

Я смотрю, как она уходит, и киплю от злости. Я уже подумываю напомнить ей сегодня вечером, кто здесь главный, рассказать, что бывает с девушками, которые так со мной разговаривают, но у меня не хватает на это желания. Всё, о чем я могу думать, это Афина и мой неистовый стояк от описания всего того, что мы с ней делали.

Я хочу её, и немедленно.

И, о чудо, когда я оборачиваюсь, вижу её. Она стоит в нескольких шагах от меня со своей маленькой подружкой, похожей на мышку, прищурив глаза. Повязки на щеке и шее немного портят её привлекательную внешность, но она всё равно самая красивая, я бы даже сказал дьявольски красива, и к тому же выглядит раздражённой.

По какой-то причине меня бесит тот факт, что она только что видела нас с Уинтер так близко, что могла подумать, будто между нами что-то есть.

— Афина! — Я спешу за ней, когда она что-то говорит Мии, и они начинают уходить, хватая её за локоть, когда я догоняю её и разворачиваю лицом к себе.

— Что? — В её голосе слышится раздражение, и мой член пульсирует, когда я представляю себе все способы, которыми я мог бы наказать даже за эту маленькую дерзость.

— То, что ты только что видела, было совсем не тем, что ты подумала. Уинтер и я...

— Мне всё равно, кто вы с Уинтер. — Афина скрещивает руки на груди.

— Ты не понимаешь, что происходит.

— Я была в загородном клубе. Конечно, понимаю. — Афина пожимает плечами. — Но мне всё равно, блядь, всё равно, Дин. — Тут она ухмыляется мне. — Я всё ещё пытаюсь трахнуть Кейда, помнишь? Я говорю, что игра ещё не закончена, и он тоже. Так какое мне дело до того, что у тебя с Уинтер что-то происходит?

— Наши отцы пытаются заставить нас пожениться после окончания школы. — Я провожу рукой по волосам, продолжая, как будто она ничего не говорила. — Я не уверен, что она та жена, которую я хочу, но они очень настаивают...

— Дин. — Афина закатывает глаза, и я чувствую, как меня захлёстывает волна гнева. — Мне, блядь, всё равно. Прошлой ночью ты ясно дал понять, что у нас не будет таких отношений, и, честно говоря, я не хочу этого с тобой. К чёрту Уинтер, женись на ней, делай что угодно. Мне насрать.

Она снова начинает отворачиваться, и мой член сердито пульсирует в штанах, напоминая мне о том, как я чертовски возбуждён, как сильно меня возбудил этот разговор и как сильно меня сейчас заводит наглость Афины. Я крепче сжимаю её локоть и тащу в ближайший пустой, тёмный класс.

— Что ты делаешь?! — Кричит она, оглядываясь через плечо на Мию, которая стоит там с округлившимися от шока глазами застыв на месте.

— Ставлю тебя, мать твою, на твоё место, — огрызаюсь я, заталкиваю её в класс и захлопываю за нами дверь, запирая её на ключ. Классная комната тускло освещена из-за света, пробивающегося сквозь жалюзи, но я тянусь к своему ремню, расстёгиваю его и направляюсь к Афине. — Наклонись над партой. — Я киваю в сторону одной из ученических парт в середине первого ряда.

— Что? Кто-нибудь может войти, у кого есть ключ, и, кроме того...

— Заткнись на хрен, — рычу я, расстёгивая молнию. — Тебе нужно знать своё место, Афина. У меня эрекция, и я хочу кончить. Так что наклонись над столом, как миленькая, и раздвинь ноги. Слава богу, на тебе юбка.

Действительно, слава богу. На ней и чулки до бёдер, и у меня слюнки текут, когда я думаю, что же под юбкой.

— Наклонись, Афина, или я отшлёпаю тебя по заднице.

Я всё равно могу. Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами, но медленно подходит к столу, её руки дрожат, когда она перегибается через него и хватается за сиденье.

Видя, как она вот так наклоняется, послушно раздвигая для меня ноги, я так чертовски возбуждаюсь, что думаю, что могу кончить ещё до того, как войду в неё.

— Твоя работа — заботиться о моей эрекции, Афина, — огрызаюсь я. — Когда и где я захочу. Эта дырочка у тебя между ног предназначена для того, чтобы принимать мою сперму. — Я запускаю руку ей под юбку, задираю её и запускаю пальцы в хлопчатобумажную резинку её трусиков, оттягивая их в сторону, чтобы увидеть ту розовую дырочку, о которой я только что говорил. Я смеюсь, когда вижу и чувствую, что она влажная, её складочки уже набухли, когда я прижимаю головку члена к её входу. — Дело не в твоём удовольствии, — рычу я, погружая свой член в неё по самые яйца, и Афина вскрикивает от ощущения, что я растягиваю её. — Дело в том, что мои яйца нуждаются в опорожнении, а ты должна быть рядом в удобное для меня время.

Я начинаю толкаться, и сильно.

— Держись за сиденье, — приказываю я ей. — Не трогай свой клитор, даже не думай об этом, чёрт возьми. Ты не можешь кончить прямо сейчас. Твоя единственная задача — не двигаться и быть дырочкой для моего члена.

Афина всхлипывает, и я не могу сказать, настоящие ли это слёзы или всхлип удовольствия, но мне всё равно. Внутри она горячая, как печь, и мокрая, как грёбаная река, и я вгоняюсь в неё жёстко и глубоко, стол раскачивается под нами, когда я чувствую, как напрягаются мои яйца. На этот раз я не пытаюсь сдерживаться, я не шутил, когда говорил, что это всего лишь быстрая разрядка, но я чувствую, как её попка выгибается навстречу мне, как её стенки сжимаются вокруг меня.

— Не кончай, чёрт возьми, ты, маленькая кончающая шлюшка! — Я рычу на неё, откидываюсь назад и с силой вгоняю в неё свой член, шлёпая при этом по заднице. Сначала по одной стороне, потом по другой, я с силой опускаю ладонь на упругие округлые ягодицы, и она вскрикивает, широко раздвигая бёдра, когда я шлёпаю её и трахаю одновременно.

— Ты, чёртова... маленькая… шлюха. — Я чувствую, что начинаю кончать, мой член безумно пульсирует, и я начинаю смеяться, когда она вскрикивает. Я понимаю, что она тоже кончает, её киска сильно сжимается вокруг меня, когда она всхлипывает от удовольствия. Я вижу, как слёзы капают на сиденье, когда я снова сильно шлёпаю её по заднице, мой член пульсирует, когда я вгоняю свой заряд глубоко в неё. Я чувствую, как она кончает, хотя никто из нас даже не прикасается к её клитору, её спина сильно выгибается, а бёдра сокращаются, когда она жёстко насаживается на мой член, пока я кончаю в неё.

— О, мой гребаный бог. — Я выхожу, оставляя её юбку задранной, а трусики съехавшими в сторону, и смотрю, как моя сперма стекает из её розовой, измученной киски. Я засовываю в неё пальцы, и она вскрикивает, а когда я вытаскиваю их обратно, покрытые её и моими соками, я отступаю назад, всё ещё посмеиваясь. — Встань, малышка.

Афина подчиняется, с трудом встаёт и поворачивается, чтобы посмотреть на меня, её лицо красное и заплаканное. Её юбка снова спадает на бёдра, и я поднимаю пальцы, прижимая их к её губам.

— Оближи их дочиста, — резко говорю я ей. — Это сок твоей киски и моя сперма на моих пальцах, Афина. Ты была такой чертовски влажной, что промокла насквозь. Ты не можешь сказать мне, что не хотела этого, моя маленькая девочка... моя секс-игрушка.

Когда её розовый язычок высовывается, чтобы послушно облизать мои пальцы дочиста, я думаю, что у меня может начаться новая эрекция прямо здесь и сейчас. Но у меня нет времени трахать её снова.

— Моя сперма будет в тебе всю ночь, — предупреждаю я её. — Я ожидаю, что ты будешь ждать меня в моей постели, когда я вернусь с вечеринки, и я проверю, чтобы убедиться в этом. Сегодня никакого тренажёрного зала. Иди домой, поужинай и думай о том, как я выстрелю в тебя ещё одну порцию.

При этих словах Афина густо краснеет, вызывающе вздёргивает подбородок, но только с трудом сглатывает.

— И это всё, хозяин? — Огрызается она, и я ухмыляюсь.

Я собираюсь получать удовольствие, ломая её изо дня в день, неделю за неделей, месяц за месяцем, пока она полностью не уступит своим желаниям, пока не станет для меня всего лишь игрушкой, домашним питомцем. А потом? Ну, к тому времени я, вероятно, устану от неё.

Я игнорирую тот факт, что не мог перестать думать о ней сегодня, что от одного только разговора о ней у меня встаёт, что вид царапин на её лице и горле прошлой ночью разозлил меня больше, чем за долгое, чертовски долгое время. Я хотел убить любого, кто посмел поднять на неё руку не потому, что она моя, а потому, что в глубине души… Я начал заботиться о ней и о её чувствах.

Но это неприемлемо, и это, по крайней мере, одна из причин, по которой я притащил её сюда. Не только для того, чтобы напомнить ей о её месте, но и для того, чтобы напомнить себе об этом. Напомнить себе о том, что она для меня значит. Потому что в моём мире если есть такие вещи, как забота, эмоции и сближение с кем-то? Это каждый раз заканчивается катастрофой.

Джексон — прекрасный пример этого.

— Ты можешь идти, — говорю я ей категорично, не позволяя ей увидеть ни единой эмоции на своём лице.

Она расправляет плечи и выходит, высоко подняв голову, как королева, как будто в эту секунду моя сперма не покрывает её бедра.

Я не могу не восхищаться её выдержкой, даже если иногда это приводит меня в бешенство.

Я заезжаю в общежитие Уинтер ровно в семь, как и обещал. Я не кто иной, как джентльмен, во всех отношениях соответствующий своему титулу лорда, разодетый в пух и прах в чёрном смокинге и готовый сопровождать её на торжественный приём, как она того просит... даже если мне этого не особенно хочется.

Я всё ещё был чертовски возбуждён, даже после того, как трахнул Афину. Когда я пришёл домой, чтобы принять душ и подготовиться, я попытался подрочить в душе, пытаясь думать о Уинтер, а не об Афине. Я представлял, как унижаю её, унижаю до неприличия, заставляю опуститься на её стройные колени и ерошу её гладкие рыжие волосы, как беру избалованную принцессу Ромеро и делаю её своей сучкой. Но почему-то это не возымело того же эффекта. Мысль о том, чтобы покрыть своей спермой полные розовые губы Уинтер, не заставляла меня трепетать так, как это было при виде вызывающего лица Афины, с которого капала сперма, и до сих пор заставляет. Уинтер кажется мне пустой тратой времени, даже скучной, потому что, как бы сильно она ни ненавидела то, что я с ней делал, она всё равно была бы счастлива это сделать, просто ради возможности сменить свою фамилию на Блэкмур. Она коварная маленькая охотница, недовольная фамилией Ромеро, одной из самых богатых семей в городе после основателей.

Она безропотно бы выполняла всё, что я от неё требовал. Когда-то мне это нравилось. Раньше я любил девушек, которые послушно раздвигались, опускались на колени, не дожидаясь просьбы, открывались передо мной без вопросов. Я чувствовал себя счастливым, желанным, могущественным, зная, что мне даже не нужно приказывать им подставлять свои дырочки для моего удовольствия, вместо этого они будут умолять меня об этом.

Но Афина всё изменила. Её огонь, её искра, её упрямое стремление дать отпор, из-за всего этого такие девушки, как Уинтер, кажутся мне невероятно скучными, их слишком легко возбудить. Поэтому, когда Уинтер выходит из своего общежития в бледно-голубом атласном вечернем платье, её волосы уложены в идеальную огненную причёску, а кожа и фигура абсолютно безупречны, я ничего не чувствую. Даже намёка на возбуждение.

Я могу думать только об Афине. И это чертовски сводит меня с ума.

Гала-вечер — это одно из обычных скучных благотворительных мероприятий, проводимых в художественной галерее в центре города, за которым следует ужин и аукцион в пользу того фонда, в который они решили вложить деньги, возможно, кто-то из присутствующих здесь председательствует, чтобы они могли прикарманить изрядную часть денег. Я редко видел, чтобы эти фонды приносили какую-то пользу. В основном они существуют просто для того, чтобы с лёгкостью направлять больше средств в карманы тех, кто в них меньше всего нуждается, при этом заставляя всех остальных чувствовать себя хорошо, поскольку они притворяются, что не знают, что происходит на самом деле.

Когда мы входим, к нам спешит высокая симпатичная блондинка в изумрудно-зелёном платье, похожем на бледно-голубое, которое на Уинтер, и хватает её за руки.

— Боже мой, ты выглядишь великолепно, — восклицает она, мило надув розовые губки и с завистью оглядывая Уинтер. Она весит фунтов на двадцать больше, что объясняет её ревность, а Уинтер прихорашивается под её восхищением, что заставляет меня ненавидеть Уинтер ещё больше.

У меня возникает внезапное, сильное желание убраться к чёртовой матери из этого места, желание вернуться домой, в свою комнату, в свою постель, где меня будет ждать моя Афина. Это и выбивает меня из колеи, потому что это мой мир, моё место. Встречи, заседания совета директоров, благотворительные мероприятия, ужины в загородных клубах — всё это моё будущее. Место, о котором я мечтал с детства, вещи, которые я должен буду делать и посещать как наследник и лорд Блэкмура.

У меня нет причин внезапно чувствовать себя неуютно, и выбитым из колеи всем этим блеском, и ложью, которые окружают людей, среди которых я вырос, желать посмеяться над завистью блондинки или стереть самодовольную улыбку с лица Уинтер. Я не должен ненавидеть никого из этих людей, я такой, как они. Я один из них, лучший из них, их господь.

Впервые я задаюсь вопросом, не лучше ли было бы каким-то образом избавиться от Афины, отправить её обратно в дом её матери, предъявить доказательства того, что я завоевал её девственность, а затем отправить её на какую-нибудь тёмную должность служанки, где я буду видеть её как можно реже.

Она проникает в мою кровь, как болезнь, как яд, как наркотик. Заставляет меня смотреть на вещи по-другому, подвергать сомнению то, в чём я не хочу сомневаться. Я должен быть счастлив, если бы такая женщина, как Уинтер, стала моей будущей женой, даже если я не испытываю к ней особого желания или симпатии. Она именно такая жена, которая мне нужна. Всё становится на свои места, и всё же я чувствую себя более неуютно, чем когда-либо.

— Дин? — Уинтер тянет меня за локоть. — Пойдём, прогуляемся по галерее, прежде чем наступит время ужина.

Я беру бокал шампанского с подноса, проходящего мимо человека, и лениво потягиваю его, пока мы прогуливаемся по галерее, разглядывая различные картины и скульптуры, которые будут выставлены на «благотворительный аукцион». Ничто из этого не кажется мне особенно вдохновляющим, многое из этого, на мой взгляд, выглядит примерно также заумно, как лепка малыша из макарон. И все же Уинтер охает и ахает по этому поводу, как будто это Пикассо, Рембрандт и Ван Гог.

Неприязнь, которую я испытываю к ней, всё сильнее оседает у меня в животе, обжигая, как кислота, когда я допиваю остатки шампанского. Интересно, что бы сказал её отец и, что более важно, мой отец, если бы я сказал им, что не заинтересован в том, чтобы она была моей женой, что я предпочёл бы кого-нибудь другого.

Но на самом деле, какая разница? Любая из этих светских дам будет такой же — жаждущей богатства и статуса, натренированная быть нежным цветочком, который знает, как устроить званый ужин, управляться со слугами, спланировать торжественное мероприятие и выбрать няню для детей, которую с рождения учили, что тихий голос и отсутствие отстаивать своё мнение и делать так, чтобы твой муж был счастлив, — это самые важные вещи, особенно после того, как ты нашла богатого мужа.

По крайней мере, Уинтер действительно высказала своё несогласие с Афиной, а это значит, что я с ещё большим удовольствием заявлю ей в лицо, что трахаю её. По крайней мере, я могу получить от этого хоть какое-то удовольствие. В то время как одна из этих других «леди», вероятно, просто кивнула бы, улыбнулась и сказала мне: «Как пожелаешь, любовь моя», даже если бы я сказал ей, что хочу, чтобы она посмотрела, как я вылизываю задницу своему питомцу.

Здесь нет ничего реального. И именно это Афина сделала со мной — открыла мне глаза на это, заставила захотеть чего-то настоящего. Заставила меня захотеть её громкий, дерзкий голос, яркие взгляды, эпатажный макияж и байкерскую одежду в стиле трэш, её упрямый вызов, внешность и отношение крутой девчонки. Всё то, что, по моим словам, было отвратительным, абсолютно отталкивающим, не подобающим даже питомцу Блэкмура, не говоря уже о леди Блэкмур, Афина превратила в то, что вызывает у меня эрекцию, которая просто не проходит.

— Мы должны купить что-нибудь из этого, — мурлычет Уинтер. — Для поместья Блэкмур, когда оно будет твоим. Это может быть первой вещью, которую мы купим вместе.

— Конечно, — рассеянно отвечаю я, оглядывая комнату. Меня это не особенно волнует, ведь счета по моей кредитной карте оплачивает мой отец. Но Уинтер уже веселеет и оглядывает комнату, рассматривая различные произведения дерьмового искусства, чтобы выбрать то, которое ей больше всего нравится.

— Давай, помоги мне выбрать, — настаивает она, дёргая меня за локоть, и я вздыхаю, заставляя себя посмотреть на то, что висит на стене. Хотя здесь нет ничего новаторского, есть несколько достойных пейзажей, просто красивые луга и мерцающие горизонты, которые ничем не отличаются от любого другого пейзажа, который я когда-либо видел. Кроме того, есть абстрактное искусство, которое, по моему личному мнению, выглядит так, как будто кто-то просто вылил банки с краской на холст, а затем имел наглость запросить за него почти шестизначную сумму, и концептуальное искусство, в котором такие вещи, как грозовые облака, содержат негативные слова, а форма головы изображена пустой. Я не могу удержаться и закатываю глаза, увидев это, но, конечно же, Уинтер останавливается перед этим, склонив голову набок.

— Это действительно глубоко, — бормочет она. — Например, иногда в твоём мозгу происходят только плохие вещи, и если бы всё это исчезло...

Я хочу сказать, что в твоей голове и так чертовски пусто, но не делаю этого. Это не стоит того, чтобы затевать ссору. Я просто снова пожимаю плечами.

— Выбирай, что тебе нравится.

— Предполагается, что мы будем делать это вместе, — надувает губы Уинтер.

— Просто выбери что-нибудь. — Я отворачиваюсь, снова осматривая комнату в поисках кого-нибудь, с кем стоило бы поговорить. Она уже ведёт себя как моя девушка, нет, на самом деле, как моя невеста, и это чертовски раздражает, учитывая, что ещё ничего не подписано и не решено окончательно.

— Ты всё портишь. — Она отворачивается от картины, её лицо пылает. — Давай просто пойдём поужинаем.

Ужин — это одно из тех блюд по тысяче долларов за тарелку, которое начинается с супа и салата с трюфельным соусом и икрой на тостах, а это одно из тех блюд для богатых людей, которые мне всегда особенно не нравились, я не уверен, что особенно привлекательного в рыбной икре. Но Уинтер откусывает кусочек тоста с икрой, ведя себя так, словно это лучшее, что она когда-либо ела в своей жизни, и закусывает крекером, намазанным фуа-гра.

Разговор тоже ужасно скучный, мы сидим с двумя другими семьями, которых я смутно знаю, и Уинтер ведёт обычную беседу с женой и дочерью, в то время как муж, мистер Брэнсворт, как мне кажется, расспрашивает меня о моих занятиях и о том, как мне нравится в университете. Обычная болтовня, светская болтовня о пустяках, и я обнаруживаю, что это раздражает меня больше, чем когда-либо.

Остальная часть ужина очень вкусная, как я и ожидал за такую цену. Говядина Вагю с бархатистым картофелем, хрустящие запечённые овощи и необычный десерт из слоёного крема с фруктами, и, конечно, Уинтер просто набрасывается на него, откусывая маленькие кусочки и притворяясь, что не голодна. Это черта, которую я всегда ненавидел в некоторых девушках, они ведут себя так, будто им достаточно нескольких кусочков, чтобы поддерживать себя в форме, и всё это для того, чтобы оставаться стройными.

У Афины нет проблем с питанием. Но опять же, она занимается чем-то большим, чем просто занятия пилатесом здесь и там или лёгкой пробежкой трусцой.

Почему я продолжаю сравнивать её с Афиной, как будто Афина действительно та, с кем я мог бы быть? Я пытаюсь представить себе Афину здесь, в подобном месте, за этим ужином и попыткой завязать разговор с этими людьми. Она высмеивала бы всё, начиная с икры и заканчивая гостями за нашим столом и нелепыми картинами, и я вдруг, как ни странно, почувствовал тоску по ней.

Я не должен. Уинтер ведёт себя именно так, как и подобает леди нашего класса. Технически, она не делает ничего плохого. Но сегодня вечером мне кажется, что каждая мелочь, которую она говорит или делает, действует мне на нервы. Я изо всех сил стараюсь не обращать внимания ни на неё, ни на её птичью трапезу, ни на бессмысленные разговоры, пока не подадут последнее блюдо, не заиграет музыка и Уинтер не потянет меня за руку.

— Давай потанцуем, — говорит она, и я не могу придумать причину, чтобы отказать ей, поэтому неохотно встаю, беру её за руку и иду за ней на танцпол.

Когда я заключаю её в объятия, она обвивает мою шею, а мои руки ложатся ей на бёдра, я пытаюсь найти в ней хоть какое-то желание, хоть какую-то привлекательность. Она объективно красивая женщина, стройная, с прекрасным нежным лицом и роскошными густыми волосами, в которые я могу погрузить руки, когда трахаю её в любой позе. Она породистая, образованная, обученная всем способам стать идеальной женой. Любой мужчина захотел бы её.

Но пока мы кружимся по танцполу, она покачивается рядом со мной так, что, как я знаю, это должно быть соблазнительно, я ничего не чувствую. Никакого возбуждения, даже намёка на желание, не говоря уже об отчаянной, неистовой потребности, которую я испытываю всякий раз, когда нахожусь с Афиной, о вожделении, которое, кажется, я не могу сдержать, не могу удержаться от самых развратных, грязных вещей, которые только может вообразить мой разум. Если честно, я никогда не испытывал ничего подобного, когда был с ней и говорил то, что я говорю. Она сводит меня с ума, точно также, как, кажется, сводит с ума Кейда и Джексона, и единственная причина, о которой я могу думать, это то, что она так сильно отличается от всех других женщин, с которыми мы когда-либо были.

Если бы это было двести лет назад, она была бы уже мертва, её кровь впиталась бы в землю. Но вместо этого она жива, живёт в нашем доме, влияет на всё, что я думаю и делаю. И прямо сейчас я хочу, чтобы она была в моих объятиях, а не Уинтер.

Ночь тянется, как мне кажется, бесконечно. Уинтер задерживает меня на танцполе на некоторое время, и я почти чувствую себя виноватым, потому что она явно отлично проводит время, несмотря на моё отношение ко всему этому. Ясно, что она воспринимает это как что-то вроде свидания и наслаждается каждой секундой. Этого почти достаточно, чтобы я почувствовал себя виноватым, хотя и не совсем. Я не забыл, как она вела себя с Кейдом ранее, и я не совсем уверен, что не верю ему, когда он сказал, что трахал её. Хотя я удивлён, что он ничего не говорил об этом раньше.

Только когда ночь, наконец, заканчивается и мы направляемся к машине, Уинтер останавливается, тянет меня за локоть и смотрит на меня снизу вверх. Она выглядит ещё бледнее, почти неземной, пряди её рыжих волос распущены и развеваются вокруг лица на прибрежном ветру в свете уличного освещения.

— Тебе не понравилось, не так ли? — Она выглядит немного грустной. — Быть здесь, со мной.

Я поджимаю губы, не зная, что сказать. Должен ли я быть честен с ней? Узнает ли она, если я солгу? Афина узнала бы. Я не могу представить, чтобы этот вечер закончился также, как ланч в загородном клубе с Афиной, когда она дала мне успокоиться, когда я нёсся по дороге, не контролируя управление, и затем мы дико трахались после того. Я не могу представить, чтобы Уинтер когда-нибудь делала что-то подобное. Может быть, если бы я попросил её об этом, просто чтобы сделать меня счастливым, но что в этом весёлого? Именно спонтанность, необузданность этого, тот факт, что Афина одновременно и хотела, и не хотела этого, сделали это чертовски горячим.

— Нет, — отвечаю я наконец. — Мне не особенно нравишься ты, Уинтер и такие ночи, как эта, проведённые с тобой. — Я натянуто улыбаюсь. — Но разве не в этом суть светского брака? Брака для людей нашего класса? Мы выполняем свои роли и терпим друг к друга.

Уинтер стискивает зубы.

— И ты развлекаешься с Афиной. Или с кем-нибудь ещё, похожим на неё, когда она тебе надоест.

— А ты ожидала, что у меня с тобой всё получится?

Она облизывает губы, отводя взгляд.

— Я не знаю. Может быть.

— Твой отец предложил мне тебя не ради забавы. Он хочет получить власть, связанную с Блэкмурами, влияние, и он хочет этого через тебя. И ты это знаешь. Ты тоже этого хочешь, вот почему ты соглашаешься на это. Но в глубине души тебе этого недостаточно, хотя всю жизнь тебе говорили, что так и должно быть. Ты хочешь желания, секса, любви. Вот почему ты так разозлился из-за того, что я сказал тебе держать ноги задвинутыми, пока я не решу, что хочу тебя трахнуть, потому что до тех пор ты пыталась выбросить это из головы. Потому что ты знаешь, что я не хочу тебя, что я просто соглашусь жениться, потому что ты ничем не хуже других, и ты надеешься, что либо я передумаю, либо ты сможешь выбросить это из головы до нашей свадьбы. Но я этого не сделаю, а ты не можешь, так что тебе пора смириться с этим, Уинтер.

Она смотрит на меня с открытым ртом, её зелёные глаза полны слёз, и я знаю, что должен чувствовать себя виноватым, но я этого не чувствую. Меня внезапно охватывает чувство, что если я собираюсь жениться на Уинтер через четыре года, то хочу, чтобы наши отношения, по крайней мере, были честными, а не строились на лжи. Она может мне не нравиться, и я, возможно, не смогу дать ей то, чего она хочет, и она, возможно, никогда не будет счастлива со мной, но, по крайней мере, мы можем быть честны друг с другом.

Но Уинтер, похоже, не этого хочет. У неё такой вид, словно она вот-вот разрыдается, и я вздыхаю.

— Давай. — Я открываю перед ней дверцу машины. — Поехали. Я отвезу тебя домой.

Как бы сильно я ни хотел честности между нами, не думаю, что это то, чего хочет Уинтер. Всю дорогу до общежития она хранила угрюмое, несчастное молчание. Я подъезжаю к обочине и жду, когда она откроет дверь, но она ещё долго сидит, теребя пальцами атласную юбку своего платья.

— На следующей неделе состоится ещё один ужин, — говорит она наконец. — Тихий аукцион и торжественный ужин с вручением наград. Пойдёшь со мной на него?

Я долго и удивлённо смотрю на неё. Я думал, что, возможно, моя небольшая речь оттолкнёт её, но она, похоже, решила не обращать на это внимания, просто пройти мимо и продолжать в том же духе, чему, честно говоря, я не должен удивляться. Я видел, как это делала моя мать, мать Кейда, все женщины, которые выходили замуж за представителей того же класса общества, что и мы. Она сделает вид, что я ничего такого не говорил, скажет себе, что у меня просто было плохое настроение, может быть, и убедит себя, что я могу измениться.

Что в конце концов я в неё влюблюсь, хотя это и невозможно.

Что, если я уже влюблён?

В Афину?

Это слишком нелепо, чтобы даже всерьёз рассматривать. Афина — не та, в кого я мог бы влюбиться, что бы это ни значило. Я даже никогда не был влюблён. Так почему же мне так хочется, чтобы Уинтер заткнулась и вышла из машины, чтобы я мог быстрее добраться домой?

Я просто возбуждён, говорю я себе, но это не так. У меня нет ни малейшего намёка на возбуждение.

Я просто хочу увидеть Афину.

— Хорошо, — быстро говорю я Уинтер. — Я пойду.

— Хорошо. — Она одаривает меня ослепительной улыбкой, тянется к двери, и затем останавливается. На её лице появляется странное, почти обиженное выражение.

— Что? — Я смущённо смотрю на неё.

— Ты не собираешься меня поцеловать? — Её глаза слезятся, и мне требуется вся моя сила воли, чтобы не вздохнуть от разочарования.

Я предполагал, что она захочет, чтобы наш первый поцелуй был чем-то более романтичным, может быть, даже театральным, но по обиженному выражению её лица ясно, что она ожидала, что это произойдёт именно здесь и сейчас, что я не выпущу её из машины, не попросив поцеловать меня..

Также ясно, что она определенно не восприняла ни слова из того, что я сказал.

У меня возникает желание просто быстро чмокнуть её в губы и отослать восвояси, но какая-то часть меня, та часть, которая, полагаю, не совсем пресыщена и жестока, знает, что я не должен причинять боль женщине, на которой, как предполагается, женюсь, дважды за одну ночь.

Поэтому вместо этого я протягиваю руку, провожу ладонью по её подбородку и по причёске, слегка распуская волосы, и чувствую, как она наклоняется навстречу моим ласкам. Я притягиваю её к себе, её полные бледные губы прижимаются к моим, когда она выдыхает, и я чувствую, как от неё волнами исходит желание. Я чувствую, как сильно она хочет меня, и снова чувствую лёгкую волну вины за то, что у меня нет такого же желания.

Её губы мягкие и тёплые, и я ощущаю лёгкий укол желания, когда Уинтер тихо стонет, наклоняясь для поцелуя, её рот приоткрывается, когда она вдыхает, задыхается, когда она начинает двигаться ко мне, её рука скользит к моей ноге.

Я резко отстраняюсь, и всякий намёк на желание исчезает.

— Мне нужно вернуться, — говорю я прямо, и Уинтер отшатывается, как будто я дал ей пощёчину.

— Вернуться к ней?

— Вернуться домой.

— Это одно и то же, не так ли?

Мы смотрим друг на друга, и я стискиваю зубы, когда вижу, что её губа снова дрожит.

— Ты собираешься пойти домой и трахнуть ее?

Да. Вероятно. Почти наверняка. Я хочу сказать ей всё это, огрызнуться на неё и донести до неё, насколько мало я на самом деле хочу иметь что-то общее с ней или с нашим предполагаемым браком через много лет, что я просто хочу, чтобы она была именно такой, какой я её ожидал, — маленьким красивым трофеем для демонстрации, который всегда рядом и выставляет себя напоказ, когда это необходимо, а всё остальное время держится подальше.

— Я собираюсь пойти домой и лечь спать, — устало говорю я. — Это была долгая ночь, Уинтер. А завтра у меня другие дела.

Уинтер выглядит так, будто хочет поспорить или сказать что-то в ответ, и часть меня почти желает, чтобы она это сделала. Она могла бы нравиться мне больше, я бы хотел её больше, если бы она проявила твёрдость характера. Но вместо этого она просто открывает дверь и выскальзывает наружу, с силой захлопывая её, затем подбирает юбку и спешит по тротуару к своему общежитию.

У меня возникает странное желание поскорее вернуться домой, и я поддаюсь ему, давя на газ. Меньше, чем через десять минут я возвращаюсь домой, выхожу из машины, снимаю куртку и направляюсь к лестнице.

Когда я направляюсь в свою комнату, рядом никого нет, и я рад этому, потому что в данный момент всё, чего я хочу, — это увидеть Афину. Лучше бы ей быть в моей постели, где я ей и сказал, думаю я про себя. Когда я открываю дверь, меня захлёстывает волна удовлетворения, когда я вижу её в пижамных шортах и майке, свернувшуюся калачиком на моей кровати.

Сейчас она выглядит маленькой и изящной, как никогда, когда спит в моей огромной кровати с мягким и спокойным лицом. Часть меня почти хочет оставить её в таком состоянии, и у меня возникает желание, которого я никогда раньше не испытывал, забраться к ней в постель, свернуться вокруг неё клубочком и держать её в своих объятиях, пока я вот так засыпаю. Я никогда ни с кем не делил постель, честно говоря, никогда этого не хотел. Мне нравится моё личное пространство, чёткое разделение между тем, кто я такой, и тем, кто она такая, и она не из тех, кто проводит ночи в объятиях кого-то вроде меня.

Но, глядя на неё, желание становится почти непреодолимым. Настолько сильным, что я знаю только один способ напомнить себе, какова её истинная цель, почему я пригласил её в свою постель.

Хорошо, что у меня уже стоит.

Я снимаю смокинг, небрежно бросая его на спинку стула, и, обнажённый, забираюсь под одеяло рядом с Афиной. Она шевелится, когда я просовываю руку ей под майку, слегка сжимая её грудь, а другой рукой стягиваю с неё шорты, и я чувствую, что она все ещё влажная, моя сперма осталась на её бёдрах после вчерашнего.

— Хорошая девочка, — шепчу я, протягивая руку, чтобы убрать волосы с её лица. — Я думал о тебе всю ночь, Афина, — бормочу я, зная, что она меня не слышит. — Я ждал этого момента, ждал, когда смогу уйти с этого глупого, скучного ужина, чтобы вернуться к тебе в свою постель, ждущую меня вот также, как сейчас.

Я притягиваю её к себе, прижимаюсь к ней всем телом, просовывая свой член между её бёдер. Она тихо стонет во сне, начиная просыпаться. Я проталкиваю головку члена между её складок, прежде чем она успевает полностью проснуться, так что глубокий толчок моей длины в её тело заставляет её ахнуть, когда я глубоко погружаюсь в неё сзади по самые яйца, моя рука сжимает её грудь, а другая скользит вокруг, чтобы потереть её клитор.

— Дин, — сонно произносит она моё имя. Я чувствую, как что-то сжимается внутри меня при звуке моего имени, слетающего с её губ, вспышку эмоций, которую я с трудом подавляю, входя в неё, постанывая от удовольствия, ощущая, как её горячая, тугая киска сжимается вокруг меня. Полусонная, она даже не притворяется, что не хочет этого, её мягкая попка извивается подо мной, когда я прижимаю её к себе, и я знаю, что поза слишком интимная, что мне следовало бы уложить её на спину, на четвереньки, на живот, как-нибудь иначе, а не вот так, мягко и тихо, когда она прижималась ко мне. Но я не могу остановиться. Она ощущается чертовски хорошо, её маленький клитор трепещет под моими пальцами, когда я дразню её сосок, и она снова стонет, и я знаю, что она кончит вместе со мной, когда я это сделаю, когда я снова наполню её своей спермой, пока она всё ещё полна моей предыдущей нагрузки, и это мысль делает то, что слишком быстро выводит меня из себя. Я чувствую, как мой член набухает и твердеет внутри неё, всё моё тело напрягается от удовольствия. Я слышу тихие сонные стоны Афины, когда она тоже начинает кончать, её бедра толкаются в мою руку, когда она извивается подо мной, её тело полностью отдаётся собственному оргазму, когда она сжимает мой член.

Мне не следовало этого делать, и я это знаю. Я должен был сделать это безличным, должен был напомнить себе, что она для меня никто. Но это не то, чего я хотел.

Только на сегодня, говорю я себе, закрывая глаза, всё ещё наполовину возбуждённый внутри неё, моя рука обвивает её талию. Сегодня она может поспать здесь, в моих объятиях.

Никто не должен знать.

АФИНА

Победа.

Я могла бы громко рассмеяться, радуясь сегодняшнему поведению Дина, но я этого не делаю. Это испортило бы момент — для него, во всяком случае. Не для меня.

Я почувствовала, что он начал колебаться прошлой ночью, когда помогал перевязывать меня в ванной. Он стал мягче, чем раньше, добрее. Беспокоился обо мне. Конечно, когда я попыталась подтолкнуть его к тому, чтобы я уехала из Блэкмура, он сразу замкнулся, приказал мне лечь с ним в постель и продолжал вести себя как обычно.

Невозможно сказать себе, что на каком-то уровне мне всё это не нравится. Постоянные перепалки, драки, игры, наказания и горячий секс — всё это нажимает на кнопки, о существовании которых я даже не подозревала. Дело не только в том, что я наслаждаюсь грязным сексом с Дином, сегодня я кончила сильнее, чем когда-либо в своей жизни, просто из-за того, что он небрежно и быстро воспользовался мной, но я хочу большего, со всеми ними. Я не думаю, что это любовь, я даже не уверена, что на самом деле чувствую к ним половину времени, но я хочу больше того удовольствия, которое они мне доставляют. Ещё больше запутанных чувств, из-за которых мне кажется, что я теряю связь с реальностью.

Как я могу быть девушкой, которая хочет трёх парней одновременно? Которая на самом деле не хочет выбирать между ними, не из-за глупой архаичной игры, а потому, что в каждой из них есть что-то особенное, что меня интригует, и я не уверена, что хочу отдавать предпочтение одному из них.

Особенно, если нет возможности уйти. Если я не могу уйти, то мне остаётся только одно. Убедиться, что я та, кто выиграет игру.

Раньше я бы сказала, что Джексон был единственным, кто меня по-настоящему интересовал. Но мягкая сторона Дина заставила меня задуматься, насколько он на самом деле высокомерный и жестокий человек, которого я видела, и насколько он тот, кем его считают. А Кейд? Шрамы на его спине подсказали мне, что случилось что-то ужасное, что превратило его в того, кто он есть сейчас.

Сегодня вечером я планировала сделать в точности так, как просил Дин, для разнообразия, вместо того чтобы спорить с ним по этому поводу. Я подумала, что это немного выведет его из себя, но вместо нижнего белья, кричащего о сексе, я просто надела свою обычную одежду для сна, свернулась калачиком в его постели, как любая хорошая подружка, ожидающая возвращения своего парня домой, который пытается подавить те желания, которые, я знаю, он так старается подавлять. И это, черт возьми, сработало.

Он забрался в постель голым, и я не могу притворяться, что не стала мгновенно влажной, когда почувствовала гладкое, твёрдое скольжение его члена по моей заднице, но я продолжала притворяться спящей, издавая тихие звуки и стоны. Я могла сказать, что он был в восторге от этого. Ему нравилась мысль о том, что он трахал меня, пока я была без сознания, что я была влажной для него даже во сне, и что его жёсткий толчок в меня был тем, что разбудило меня.

Я почти ожидала, что он перевернёт меня и трахнет в своей обычной жёсткой, жестокой манере, но он этого не сделал. Вместо этого он обнял меня сзади, прижимая к себе, почти занимаясь со мной любовью, если бы мысль о том, что Дин Блэкмур с кем-то занимается любовью, не была такой чертовски весёлой. Он вёл себя так, как будто заботился о моем удовольствии, как будто хотел быть рядом со мной.

Это кажется полным безумием, но я видела, как он смотрел на Уинтер раньше, и я видела, как он смотрел на меня. Он может говорить себе, что хочет обладать мной, что я ничего не значу для него, кроме как как собственность, которую он может контролировать, но он одержим мной.

А сегодняшняя ночь только усугубила это наваждение.

Все доказательства, которые мне нужны, это то, что прямо сейчас он все ещё внутри меня, и я сплю в его объятиях.

Что это, если не дерьмо типа парень / девушка?

Чего Дин не знает, так это того, что наряд, в котором я была, когда он затащил меня в класс: юбка и чулки до бёдер, так отличающиеся от моей обычной одежды, — всё это было частью моего плана. Не обязательно для Дина, хотя всё получилось неплохо. Но и для Кейда и, в некотором смысле, для Джексона, хотя я почти уверена, что он на это не клюнул бы, и я начинаю злиться. Обтягивающие джинсы и укороченные топы, короткие юбки и чулки в университете, когда я могу натолкнуться на кого-нибудь из них, штаны для йоги или спортивные штаны с низкой посадкой и обтягивающими белыми майками, которые подчёркивают контуры моих сосков, дома, обтягивающие шорты, которые едва прикрывают мою задницу, и спортивные бюстгальтеры без верха дома и в спортзале.

Все трое парней замечают перемены в моем гардеробе, я вижу, как они провожают меня взглядами за завтраком, когда я сталкиваюсь с ними в кампусе или за ужином. Но больше всего Джексона бесит спортивная одежда, что доставляет мне определенное удовольствие, поскольку он так решительно отвергает мои ухаживания.

Тем не менее, я не могу винить его в тренировках. Я знаю, что наши занятия — это, по крайней мере, половина причин, по которым я смогла отбиться от своего преследователя, и я чувствую, что становлюсь сильнее с каждым днём. Я могу поднимать всё больше и больше тяжестей, у меня уже не перехватывает дыхание после кардио-тренировок, и с каждым спаррингом я всё лучше держусь на ринге против Джексона.

Я каждый раз чувствую напряжение между нами, по тому, как сжимаются его руки на мне, когда мы прикасаемся друг к другу, по тому, как он учащённо дышит, и я знаю, что это не имеет ничего общего с физической нагрузкой, а только с тем фактом, что я знаю, что он хочет меня.

В первый день, когда мы занимались вместе после моей драки, Джексон не мог не заметить бинты на моем лице и шее.

— Лучше бы Дин этого не делал, — прорычал он, глядя на меня с другого конца ринга, иронично повторяя то, что сказал Дин, когда я поднималась по лестнице. — Если я узнаю, что он причинил тебе боль...

— Он этого не делал, — резко говорю я. — По крайней мере, не так.

— Так кто же это сделал? — Джексон обошёл меня кругом, разглядывая бинты. — Кто это сделал с тобой, Афина?

Я подумывала солгать ему или сказать полуправду, по крайней мере, так, как я это сделала с Дином. Я всё ещё не собиралась рассказывать Джексону о письме, часть меня жалела, что я вообще рассказал Кейду. Я жалела, что не оставила это при себе.

— У меня есть преследователь, — просто сказала я. — И она последовала за мной сюда пару ночей назад и напала на меня. Я отбилась от неё.

Я увидела в лице Джексона то, чего не видела ни у Кейда, ни у Дина — гордость. Гордость за меня, за то, что я победила, за то, что я дала ей отпор. Гордость за его подготовку и за то, что я действительно могу её использовать.

Как всегда, я была поражена тем чувством, которое так часто возникает у меня с Джексоном, что при других обстоятельствах, в другой жизни, возможно, мы могли бы стать хорошими друзьями. Может быть, даже больше. В нём так много того, что мне нравится, и я думаю, что нравлюсь ему тоже. По крайней мере, больше, чем Дину или Кейду.

Но проходят дни, и я чувствую, как он замыкается, отгораживается от меня. Его ответы резкие, он больше тренируется, его тон резкий. Джексон всегда была немного придурковатым, как и любой из них, хотя и не настолько, как Дин или Кейд. Но я чувствую, как он злится всё больше и больше вымещает это на мне, кричит на меня, когда я пропускаю удар или проваливаю повторение, говорит мне, что я слабая, что я должна просто отказаться от того, что у меня в голове, и просто стать питомцем Дина.

Я всегда слышу едкую обиду в его голосе, когда он произносит последнюю фразу, потому что он знает, что если бы он не отверг меня, я бы сейчас лежала в его постели. И он также знает, что, если бы это было так, игра была бы окончена.

Именно поэтому он этого не сделал.

Но у меня из-за этого ужасное настроение. И это не улучшается из-за того, что Кейд хватает меня за локоть, как только я вхожу в дверь, его взгляд скользит по моему декольте, животу и бёдрам, когда он тянет меня в гостиную, прежде чем я успеваю подняться наверх и принять душ.

— Я только что закончила тренироваться, если у тебя есть идеи, — огрызаюсь я. — Мне бы не помешал душ. Я довольно вспотевшая.

— У меня нет идей. — Кейд закатывает глаза. — Я хочу, чтобы ты остановилась, Афина.

— Ты о чём? — Я скрещиваю руки на груди.

— Я не знаю… обо всём! — Кейд повышает голос, и я слышу в нём разочарование. — Разгуливаешь по этому грёбаному дому, как будто он твой, как будто ты не питомец нашего Дина, как будто ты отвечаешь буквально за всё. — Он приближается ко мне, его лицо жёсткое и сердитое, и я чувствую, как моё сердце бешено колотится в груди, когда он подталкивает меня к дивану так быстро, что я падаю на него навзничь.

Он нависает надо мной.

— Какого черта, по-твоему, ты делаешь, Афина? Продолжаешь настаивать на том, что Дин не выиграл, что игра всё ещё продолжается. Все здесь, все, кто имеет значение, знают, что ты была в постели Дина. Они знают, что он лишил тебя девственности. И даже если я трахну тебя, даже если я засниму это на грёбаную камеру, они скажут, что это как-то подстроено, что это подделка, что Дин всё равно выиграл. Всё, что ты делаешь, это усложняешь положение нас обоих. — Он машет мне в лицо, где на щеке всё ещё повязка. — Кто-то хочет причинить тебе боль, и ты могла бы легко рассчитывать на защиту Дина. Просто сдайся. Будь его послушным питомцем. Откажись от любых своих безумных планов и позволь ему делать то, что он хочет. Всегда найдётся победитель. С таким же успехом это может быть и он.

Но по тону его голоса я понимаю, что на самом деле он так не думает. Он хочет победы Дина не больше, чем я. Разница в том, что я не хочу, чтобы кто-то из них победил.

— Ну и что? Ты сдаёшься? — Я свирепо смотрю на него. — Никогда бы не подумала, что Кейд Сент-Винсент сдастся.

— Не с чем бороться! — Кейд в отчаянии ударяет кулаком по спинке дивана. — Хэллоуин через месяц, Афина, солнцестояние и всё такое.

— И что с того? — Я приподнимаю бровь. — Какое это имеет отношение к делу?

Кейд вздыхает.

— Состоится собрание общества. Дин представит доказательства, и его назовут следующим наследником города. Официально ты будешь принадлежать ему и только ему. Он может поселить тебя в своей комнате или сказать, чтобы ты оставалась в своей, как ему больше нравится. А когда мы закончим университет, он женится, и ты станешь его любовницей, или домработницей, или кем он там решит. Я буду его левой рукой, а Джексон — правой, и «Сыны дьявола» будут поддерживать его, и город будет жить так, как жил сотни лет, пока наши первенцы не достигнут совершеннолетия, а потом они начнут всё сначала. — Он качает головой. — На Хэллоуин всё придёт в движение, и семья Блэкмур снова будет править. И нам ничего не остаётся, как смириться с этим.

— Нет. — Я качаю головой. — У меня есть план, Кейд. Такой, чтобы не оставалось абсолютно никаких сомнений в том, что Дин не единственный, у кого я была. — Я мило улыбаюсь ему, давая понять, насколько искренними кажутся мои слова. — Я даже буду умолять тебя об этом, когда придёт время.

— Какой у тебя план? — Кейд приподнимает бровь, и я вижу, как на его лице появляется интерес.

— Пошли. — Я улыбаюсь ему. — И я расскажу тебе.

— Не приходи на вечеринку к Кейду в пятницу.

Я смотрю через стол на Мию в нашей маленькой кофейне, ковыряясь в тыквенно-банановом хлебе, лежащем передо мной. В кофейне прохладно, а на улице холодно, поэтому на мне куртка, в которой я чувствую себя в какой-то степени защищённой, кутаясь в шелковистую подкладку моей любимой черной кожаной куртки.

— Почему? — Мия подозрительно смотрит на меня. — Афина, что ты собираешься делать?

— Просто не делай этого. — Я неловко ёрзаю на стуле. — Я просто не хочу, чтобы ты видела, что произойдёт.

Мия хмурится, откусывая кусочек от своего пирога, какого-то осеннего маффина с глазурью, который выглядит чересчур сладким и у меня внутри всё переворачивается, от одного вида. — Ты же не собираешься никого обидеть, правда?

Я стараюсь выглядеть обиженной.

— За кого ты меня принимаешь? Конечно, я не собираюсь никому причинять вреда.

Мия пожимает плечами.

— Послушай, я слышала все истории о том, что происходило в нашей старой школе. Ты сама рассказывала мне некоторые из них. Так что я ничуть не удивлюсь, если в твои планы входит надрать кому-нибудь задницу. И все тренировки, которые ты проводила в последнее время? Чёрт возьми, если мне понадобится надрать кому-нибудь задницу, я обязательно позвоню тебе.

Я не могу удержаться от смеха.

— Что ж, я рада слышать, что это приносит свои плоды.

— Я имею в виду, ты выглядишь чертовски подтянутой. — Мия бросает взгляд на мои руки несмотря на то, что они скрыты рукавами куртки. — Но эта драка с девушкой, которая преследует тебя? Это пугает, Афина. Тебе нужно быть осторожной. Возможно, продолжать играть в эту игру — не такая уж хорошая идея.

— Я знаю, что делаю, — обещаю я ей.

— Итак, что ты делаешь? Я имею в виду, на вечеринке у Кейда. Что может быть такого плохого, что ты не хочешь, чтобы я это видела?

— Я просто хочу убедиться, что в этой игре нет явного победителя. — Я улыбаюсь ей, делая ещё один глоток своего латте.

Мия вздыхает.

— Только не обижайся, Афина, ладно? Я беспокоюсь о тебе. Я не уверена, что ты не наживаешь себе врагов. Я не пытаюсь быть злой. Я просто... волнуюсь.

— Я буду осторожна. — Ободряюще улыбаюсь ей.

— Ты могла бы просто сделать то, что написано в письме. — Мия поджимает губы. — Убедить свою маму как-нибудь, уйти...

— Ты уже пыталась убедить меня в этом однажды. — Я смеюсь. — Я не убегаю, Мия. Я собираюсь встретиться с этим лицом к лицу. Вот что говорил мой отец...

— Что бы он хотел, чтобы ты сделала? Афина, твой отец, поступил прямо противоположным образом! — Вспыхивает Мия. — Он сдал своих, и ты хотя бы знаешь почему? Это было что-то, что означало, что он должен был это сделать, чтобы спасти тебя и твою маму? Или он просто боялся попасть в тюрьму?

Между нами повисает долгое молчание.

— Прости, — шепчет Мия. — Я знаю, что, возможно, это было не по правилам. Я не имела в виду...

— Ты это сказала. Но всё в порядке. — Я ковыряюсь в банановом хлебе, но у меня пропал аппетит. — Я не знаю. И это одна из причин, почему я не хочу уходить, я хочу знать. Я хочу выяснить, что, черт возьми, на самом деле происходит в этом городе.

— Это действительно так? Или есть ещё какая-то причина?

Я прищуриваюсь, глядя на неё.

— Что ты имеешь в виду?

— Я просто хочу сказать, что, может быть, дело и в парнях тоже. Может быть, отчасти из-за них ты не хочешь уходить. Знаешь, если ты начинаешь понимать… — Мия пожимает плечами. — Чувства? К ним?

Я чуть не поперхнулась своим латте.

— Ты серьёзно? Чувства? К Кейду и Дину…

— И Джексону, — заканчивает Мия. — Особенно Джексону.

— Джексон солгал мне. А что касается двух других...

— Ты когда-нибудь задумывалась, что, возможно, Джексон просто делал то, что ему было нужно, чтобы защитить вас обоих? Что, возможно, он не мог отказать Кейду также, как и ты? Возможно, он пытался не стать мишенью ни для кого из вас, демонстрируя фаворитизм. — Мия качает головой. — И я видела твоё лицо, когда ты пошла в класс с Дином. Часть тебя хотела пойти. Возможно, ты чувствовала себя виноватой из-за этого, но ты с нетерпением ждала того, что он собирался с тобой сделать. И я тоже видела тебя с Кейдом, тебе нравится бороться с ним. Тебе нравится, когда они бросают тебе вызов.

Мои щёки вспыхивают, и я вдруг чувствую, что начинаю отчаянно защищаться.

— И что ты об этом знаешь? — Огрызаюсь я. — У тебя даже парня никогда не было. Ты ни с кем не встречалась. Так откуда, черт возьми, ты вообще знаешь, как я с этим справляюсь? У меня нет к ним чувств. Я пытаюсь сделать так, как лучше для всех, выясняя, во что они на самом деле играют, вместо того чтобы просто убегать!

— Для человека, лишённого чувств, ты слишком защищаешься, — тихо говорит Мия, пожимая плечами. — И вообще, Афина, никто не просил тебя быть спасительницей города. На самом деле, ты и твоя мама — единственные люди, о безопасности которых тебе следует беспокоиться. Все остальные могут сами разобраться в своём дерьме.

Я свирепо смотрю на неё.

— Что ж, я запомню это, когда буду пытаться придумать, как помешать Дину командовать всеми здесь присутствующими. Спасибо говорить, наверное, не за что. Просто не приходи на вечеринку.

Я хватаю свой рюкзак, вскакиваю с сиденья и выбегаю на свежий осенний воздух. Я чувствую холод на своих разгорячённых щеках и, опустив голову, бреду по тропинке. Часть меня надеется, что Мия побежит за мной, а часть меня не хочет, чтобы она это делала, потому что сейчас я больше не могу разбираться в своих чувствах.

Мы что, только что поссорились? Всё это дерьмо продолжается, и я только что впервые в жизни поссорилась со своей единственной подругой. Мы даже не ссорились друг с другом, когда учились в старших классах. С того дня, когда я внушила ей благоговейный трепет, заговорив с Кейдом Сент-Винсентом, ещё до того, как узнала, кто он такой, мы были неразлучны, что было ещё забавнее, потому что мы всегда были такими разными. Я всегда была смелой, жёстким, шумной, импульсивной. А Мия застенчивая и милая, начитанная и занудная, чрезмерно осторожная во всём. В этом смысле мы всегда дополняли друг друга.

Но сейчас мне нужно сделать что-то смелое, громкое и дерзновенное, и, конечно, Мия считает, что я должна бежать, что судьба других людей здесь — не моё дело. И, конечно, причина, по которой я разозлился на неё, в том, что я знаю, что она права. Никто не просил меня вмешиваться и исправлять то, что происходило сотни лет только потому, что я решила, что это неправильно, но это не так. Такие люди, как Дин и Кейд, и, да, даже Джексон, правили миром слишком долго.

Им пора понять, что не каждую женщину можно сломить. Не все из нас хотят, чтобы ими жертвовали, чтобы мужчины могли стать сильнее благодаря нашей крови, поту и слезам. У некоторых из нас есть свои планы, свои игры, в которые нужно играть. Но я не могу притворяться, что это не эгоистично, что я не хочу отомстить им за то, что они втянули меня в эту игру, что выяснение правды о том, почему мой отец предал свой клуб и свою семью, — это не только моя прерогатива. Это не какая-то история о происхождении супергероя. Меня выбрали не для того, чтобы спасать Блэкмур от махинаций богачей. Чёрт возьми, вероятно, по крайней мере треть Блэкмура хочет, чтобы эти богачи остались у власти, потому что это им на руку.

Я делаю это для себя, и Мия была права, заставив меня признать это.

Я знаю, что должна вернуться и извиниться перед ней. Но я уже довольно далеко от кафе, и мои эмоции переполнены. Я хочу пойти в спортзал и разобраться со своим разочарованием, но там могут быть ребята, а я не уверена, что смогу тренироваться с Джексоном прямо сейчас.

Лёгок на помине. Звук знакомого мотоцикла позади меня становится громче, и когда я оборачиваюсь, чтобы убедиться, что это не мой преследователь на заднем сиденье мотоцикла её парня? Я снова вижу, что это Джексон, как я и думала.

— Привет, Афина, — говорит он нейтральным тоном, старательно сохраняя бесстрастное выражение лица. — Тебя подвезти домой?

Так и хочется сказать «да». Давненько я не садилась на мотоцикл Джексона сзади. Я скучаю по этому, по запаху выхлопных газов двигателя и ощущению его мягкой, как масло, куртки под моими пальцами, по теплу его тела, прижимающегося к моему, и по вибрации сиденья подо мной, по раскачиванию байка и по тому, как мне хотелось крепко прижаться к нему, не признавая, что мне это нравится — запах его кожи и мыла и трепет его волос, задевающих мой нос из-под шлема.

Блядь. Это то, о чем говорила Мия. Чувства. Чувства, которых у меня не должно быть и от которых нужно избавиться как можно скорее. Дело не в эмоциях, а в том, чтобы разобраться во всем этом. И Джексон — последний, кому я должна позволить отвлекать меня. Он не хочет в этом участвовать. Сейчас я должна сосредоточиться на Кейде, а потом я подумаю, что делать с Джексоном.

— Нет, — говорю я ему, пытаясь скрыть сожаление в своём голосе. — Всё в порядке, мне бы не помешало размяться. Я прогуляюсь.

Я хочу, чтобы он спорил, настаивал, чтобы я села с ним на мотоцикл, даже приказывал мне, как это сделали бы Кейд или Дин. Но это не в стиле Джексона, поэтому я никогда до конца не пойму, что произошло между нами в библиотеке.

Объяснение Мии всплывает у меня в голове, но я прогоняю его прочь. Я не могу думать, что Джексон попытается защитить меня. В конце концов, это причинит мне ещё больше боли. Он с самого начала говорил мне не полагаться на него, а потом объяснил, почему. Я не могу позволить себе никаких других объяснений, иначе в конце концов будет слишком больно.

— Поступай как знаешь. — Джексон пожимает плечами. — Увидимся дома.

Видишь? Говорю я себе, пока иду, наблюдая, как он исчезает вдали. Ему всё равно. На самом деле ему всегда было всё равно. Он такой же мудак, как и все остальные.

Но от этой мысли у меня внутри все сжимается. Он будет на вечеринке, а это значит, что он не сможет пропустить то, что там будет происходить. И это причинит ему чертовскую боль. На самом деле, я абсолютно уверена, что он возненавидит меня после того, как всё закончится. Что бы ни случилось между нами, какими бы мы ни были в какой-то другой жизни, или что-то в этом роде, всё это исчезнет после этого. Джексон не простит меня, а даже если и простит, то не сможет выбросить это из головы. Он увидит меня по-другому.

Ему придётся.

Я всё ещё планирую соблазнить его, конечно, после того, как вычеркну Кейда из списка. Мне нужно заполучить всех троих парней, чтобы стало ясно, что победителя нет. Если они все меня заполучили, то игра должна быть полностью провалена. Особенно, если очевидно, что я решила трахнуть их всех, чтобы Дин не мог заявить, что это он «отдал» меня им, или ещё какую-нибудь чушь, чтобы сделать это своим выбором, а не моим, и укрепить свои притязания.

Но всё будет не так, как раньше. Когда я, наконец, затащу Джексона в постель, это не будет похоже на ту ночь, когда я пыталась подарить ему свою девственность. Ирония в том, что ничего из этого, чёрт возьми, не случилось бы, если бы он уступил, и он был бы тем единственным. В ту ночь было бы всё, на что я могла надеяться. Теперь это просто очередная махинация, манипуляция Джексоном для реализации моего собственного плана. Соблазнение — это средство достижения цели, а не просто попытка переспать с ним, потому что я хочу его.

И я хочу его. Боже, помоги мне, я всё ещё чертовски сильно хочу его, хотя и знаю, что не должна. Из них троих Джексон мог быть единственным, кто был мне по-настоящему дорог. Тот, кто заставил меня почувствовать то, что я не осмеливаюсь выразить словами. При любых других обстоятельствах, тот, который был бы моим, а я — его.

В данной ситуации, однако, так думать опасно. Это означает, что то, что должно произойти с Кейдом, в равной степени для моего же блага, как и для плана.

Мне нужно выкинуть из головы все мысли о том, чтобы влюбиться в этих парней. И какой лучший способ это сделать?

Трахнуть того, у которого не возникнет проблем с обращением со мной как со шлюхой.

АФИНА

Вечеринка, как обычно, проходит на ура.

Отлично, думаю я, спускаясь по лестнице, одетая в элегантную кожаную мини-юбку для скейтбординга, черный хлопковый топ в рубчик и голографическую жилетку поверх него, а мои густые черные волосы, завитые в беспорядке, обрамляют лицо. На мне те чулки до бедра, которые, кажется, сводят с ума всех парней, а также моя фирменная густая черная подводка для глаз и красная помада. Я одета соответственно случаю и готова к выходу. Я планирую устроить сцену, и на мне одежда, соответствующая случаю.

Впрочем, я не единственная такая. Я мельком вижу Уинтер, облачённую в бледно-розовое мини-платье из латекса, которое, похоже, больше подходит для фетиш-клуба, чем для студенческой вечеринки, хотя, наверное, мне трудно говорить, поскольку я выгляжу так, будто я из готического аниме, а не из студенческого братства. Она тоже выделяется своими огненно-рыжими волосами, обрамляющими лицо. В сочетании с розовым платьем она выглядит как распутная русалочка в свой первый день во дворце.

Если бы Ариэль надела это, она бы сразу завоевала принца, сухо думаю я. Не нужно слов, когда твои сиськи и задница говорят сами за себя. По тому, как она оглядывает толпу, я могу сказать, что Уинтер высматривает парней возможно Дина, в частности. Она ловит мой взгляд, и я вижу, как её блестящие губы изгибаются в язвительной усмешке, брошенной в мою сторону.

Я просто пожимаю плечами и продолжаю идти на кухню, где стоит спиртное. Я не планирую напиваться, даже близко не собираюсь, но рюмочка-другая не повредила бы, просто для храбрости. И я не собираюсь позволять Уинтер, кому бы то ни было, влиять на меня сегодня вечером. Я с удовольствием посмотрю на выражение её лица, когда она увидит шоу.

Однако нервы начинают сводить меня с ума. Как только я оказываюсь на кухне, я наливаю немного неразбавленного бурбона в ближайший стакан и опрокидываю его, наслаждаясь вкусом, который помогает мне отвлечься от всего, что сейчас произойдёт. Я могу быть смелой, жёсткой, шумной и импульсивной большую часть времени, но то, что я запланировала, так далеко выходит за рамки моей обычной жизни — за много лиг от той девушки, которой я была, когда приехала сюда.

Но эти мальчики многому научили меня, и пришло время вернуть им их уроки.

Я опрокидываю в себя ещё одну порцию бурбона, втягивая воздух сквозь зубы, а затем поворачиваюсь обратно к двери, оглядывая толпу людей, пытаясь увидеть, появились ли уже Кейд, Дин и Джексон, а также убедиться, что Мия послушала, и не появись. Не то чтобы я, вероятно, когда-нибудь найду её в таком беспорядке.

От меня не ускользает ирония того, что я на этой кухне пью виски перед тем, как отправиться на поиски Кейда. В конце концов, это было нечто очень похожее, что привело всё это в движение ещё в старших классах, когда я залпом выпила бутылку «Лафройга», а потом случайно забрела в библиотеку, где был он только для того, чтобы он попытался засунуть свой член мне в рот, и в итоге меня стошнило. Катализатор всего этого дерьма. А теперь я опрокидываю в себя бурбон и готовлюсь трахнуть самого мужчину.

Боже, как изменились времена. Как изменилась я.

Я не хотела этого. Я хотела совершенно другой жизни, отличной от этой. Ни одно из решений, которые я принимала с тех пор, не казался мне по-настоящему моим собственным, но это — подходит. Каким бы неловким и безумным это ни было, я чувствую, что возвращаю себе силу, по-настоящему, впервые с тех пор, как проснулась в той странной постели наверху.

Я не могу не вспоминать ту девушку, которой я была, когда столкнулась с тремя парнями на ступенях Академии Блэкмур. Тогда я думала, что моя жизнь была тяжёлой, так оно и было, но я понятия не имела, что меня ждёт. Понятия не имела, что моя заляпанная рвотой рубашка, прикреплённая скотчем к шкафчику, и то, что Кейд Сент-Винсент отчитывал меня на глазах у большинства студентов, было далеко не худшим, что мне придётся пережить.

Жаль, что я не могу вспомнить больше о том, что произошло со мной в ночь перед тем, как я оказалась здесь, больше о ритуале, который, по их словам, произошёл, больше буквально обо всем, что произошло до того, как я проснулась в той кровати наверху. Всё, что я могу уловить, это туманные обрывки воспоминаний, как будто пытаешься вспомнить сон, который твой разум хочет забыть, и правда в том, что, если бы я чувствовала, что могу позволить себе забыть это, я бы это сделала. Я бы просто позволила всему этому отойти на задний план, ускользнуть со временем, став с течением лет заметкой в моей жизни, как и многим другим плохим вещам.

Но я не могу. Потому что это не просто дурной сон, это происходит сейчас. Я всё ещё переживаю последствия этого, всё ещё пытаюсь избавиться от всего, что из-за этого произошло. Я не могу отделаться от чувства, что, может быть, только может быть, если бы я могла вспомнить это ясно, я смогла бы понять, как выбраться из этой гребаной передряги, в которой я оказалась.

Я опрокидываю ещё одну рюмку, чувствуя, как приятное тепло разливается по моим венам, притупляя нервозность при мысли о том, что будет дальше.

— Запиваешь свои печали?

Я оборачиваюсь и вижу, что Уинтер стоит передо мной, бледная и совершенная, облачённая в розовое платье из латекса, словно воплощённая в жизнь чья-то эротическая мечта. Её рыжие волосы блестят в свете кухонных ламп, а губы накрашены в идеальный розовый цвет Барби, в тон платью. Я сдерживаюсь, чтобы не возразить, просто глядя на неё. Вблизи она действительно похожа на ожившую распутную диснеевскую принцессу.

— Я не могу винить тебя, правда, — продолжает она с ухмылкой. — Посмотри на себя. Я полагаю, ты действительно выросла из дочери байкерского отребья в личную питомицу одного из наследников Блэкмуров. Тебе не стоит так сильно ругаться с Дином, правда. Это лучшее, что ты можешь получить в жизни. Тебе повезло, что он вообще хочет тебя. Он бы никогда не прикоснулся к кому-то вроде тебя, если бы ты не была его ключом к королевству. — Она мило улыбается мне, но это не отражается на её глазах, которые прищурены и сердиты. Они чем-то напоминают мне глаза Кейда, такие же зелёные, как берега моря, и такие же бурлящие. — Но подожди, Афина, пока я не стану его женой. Я превращу твою жизнь в сущий ад, если ты не будешь оставаться на своём месте. Только дай ему дотронуться до тебя пальцем, и ты пожалеешь, что не сгорела в этом чёртовом пожаре, где вы с матерью должны были сдохнуть.

Я слышу, как моё сердцебиение отдаётся у меня в ушах. Я собирался сказать что-нибудь остроумное о том, что она не хочет выходить замуж за Дина, о том, что, если бы она знала, что ему нравится, каких грязных вещей он от неё хочет, она бы убежала так далеко и быстро в другом направлении, что сломала бы свои тысячедолларовые каблуки. Но я не могу выдавить из себя ни слова, потому что, во-первых, кто знает? Может быть, Уинтер в глубине души испытывает те же тёмные желания, что и я. Возможно, она тоже стала бы влажной, почувствовав руку Дина на своём горле, его сперму на своих губах. Может быть, она жаждет того же самого, но просто не может это признать, также как я никогда не думала, что меня может так возбуждать унижение и использование моего тела, что я становлюсь мокрой от одной мысли об этом, что я ненавижу и жду этого в равной мере.

А во-вторых, потому что комментарий о байкерском мусоре был достаточно неприятным, но я ничего нового не услышала. Но когда я слышу, как она говорит, что моя мать должна была сгореть в том пожаре, во мне что-то ослабевает, какая-то нить гнева, которая тлела всё это время, и когда я вижу, как она ухмыляется мне, с её идеальным макияжем, идеальным лицом и идеальным, блядь, телом, мне хочется разбить ближайшую бутылку, и провести им по её тонкой бледной шее. При мысли о красной струйке крови, стекающей вниз, о цвете её крови, портящих этот розовый латекс, у меня пересыхает во рту.

Боже, эти парни сделали из меня просто сумасшедшую. Раньше я никогда не была такой жестокой. Но сейчас я чувствую, что вот-вот сорвусь. Поэтому вместо этого я просто бросаюсь к ней, не заботясь о том, что все собрались на кухне, готовят напитки и наблюдают за нашей перепалкой выпученными глазами, вместо этого я обхватываю её рукой за горло, прижимаю спиной к ближайшей стене и сжимаю. Глаза Уинтер округляются, она поднимает руки, чтобы схватить меня за запястье, но она чертовски хрупкая, типичная принцесса пилатеса, и ей не сравниться с теми тренировками, которые я проводила с Джексоном.

— Тебе это нравится? — Шиплю я. — Это то, что тебя ждёт с Дином. Ты хочешь почувствовать, как он душит тебя, пока засовывает в тебя свой член? Потому что ему это нравится. Ему нравится быть таким грубым, что он, наверное, сломал бы тебя. Но это не сломило меня. Мне это чертовски нравится. Он заставляет меня кончать так чертовски сильно и много.

Уинтер задыхается, извиваясь в моих объятиях, в её глазах ужас, когда я придвигаюсь к ней ближе, прижимая её к стене.

— Значит, ты думаешь об этом, когда мечтаешь о кольцах с бриллиантами, свадебных платьях и о том, чтобы стать хозяйкой поместья. Думаешь о его сперме на твоём лице и о его пальце в твоей заднице, когда он входит в тебя? Подумай обо всех унизительных вещах, которые он заставляет меня делать, и подумай, хочешь ли ты занять моё место.

Затем я отпускаю её, и Уинтер, кашляя, приваливается к стене. У неё на горле следы пальцев, и я уверена, что позже мне за это придётся заплатить. Я слышу, как кто-то в толпе позади меня говорит, что кто-то должен найти Кейда или Дина, и раздаются шаги, но мне всё равно. Я всё ещё смотрю на Уинтер, наслаждаясь страхом, волнами исходящим от неё, и тем, как она смотрит на меня, словно никогда раньше не видела.

— Может, подумаешь о том, что я только что сделала, прежде чем угрожать мне адом. — Я ухмыляюсь ей, зная, что выгляжу ненормальной, но меня это ни капельки не волнует. — Сука, я уже туда затянута.

— Ты ничего этого не хочешь, — задыхается Уинтер. — Ты не хочешь Дина. Ты не хочешь быть его питомцем, когда по всему кампусу полно девушек, которые убили бы за то, чтобы занять твоё место. Возможно, в буквальном смысле. Все об этом говорят. Так почему же ты так упорно борешься за то, чтобы сохранить то, что тебе даже не нужно?

— Включая тебя? — Я игнорирую её вопрос. — Ты бы убила, чтобы стать его питомцем, Уинтер?

Она насмехается надо мной.

— Я не собираюсь быть его питомцем. Я собираюсь стать его женой. Хозяйкой поместья, как ты и говорила. И как только я стану ею, ты, блядь, не сможешь меня тронуть, Афина. Я смогу делать с тобой всё, что захочу, и кто меня остановит? Дин? Ему на тебя насрать.

— Возможно, ты ошибаешься на этот счёт. — Ухмылка всё ещё не сошла с моего лица. — Не волнуйся, Уинтер, он мне на хрен не нужен, как ты и сказала. Я просто хочу, чтобы ты знала, во что ввязываешься. О том, чего он будет требовать от тебя. Он не будет просить. Он просто будет отдавать приказы, а ты будешь открывать рот и раздвигать ноги, или он пойдёт куда-нибудь ещё. Ко мне. А если ты попытаешься остановить его? — Я смеюсь, и этот звук напоминает хихиканье. — Ты не захочешь знать, какую боль он может заставить тебя испытать. — Я наклоняюсь к ней ближе, и она отшатывается, когда моя рука снова обхватывает её горло, на этот раз просто удерживая её на месте, а не сдавливая. — Боль и удовольствие одновременно. Удовольствие, за которое ты возненавидишь себя. Ты думаешь, что сможешь справиться с этим, когда не можешь справиться даже со мной?

Уинтер извивается в моих объятиях, открывает рот, чтобы ответить, но затем её глаза расширяются в ту же секунду, когда я чувствую, как пара жёстких рук оттаскивает меня от неё. Торжествующая улыбка на её лице подсказывает мне, кто это, ещё до того, как я слышу голос Дина.

Блядь. Вот и сработал мой тщательно продуманный план. И всё потому, что я позволила этой избалованной сучке взять надо мной верх. Я ругаю себя, когда глубокий, хорошо поставленный голос Дина наполняет комнату, и я чувствую, как все замирают, включая Уинтер, которая как раз приводила себя в порядок и отряхивалась.

— Все, идите в главную комнату, — говорит Дин. — Афина, ты идёшь со мной.

Он не отпускает моих запястий. Уинтер улыбается мне, смеясь и тыча пальцами в мою сторону.

— Прощай, сучка, — говорит она, и я бросаюсь в объятия Дина, меня снова захлёстывает горячая волна гнева. Я хочу стереть это выражение с её лица, выцарапать ей глаза прямо на месте.

Но именно из-за этого у меня и возникли проблемы.

Дин разворачивает меня, как только я оказываюсь в коридоре, хватает за подбородок и поднимает моё лицо кверху. Он наклоняется, чтобы понюхать моё дыхание, и моё лицо вспыхивает от смущения, потому что все, кто проходит мимо нас, чтобы направиться в главную комнату, могут это увидеть.

— Слишком много выпила? — Спрашивает он низким и угрожающим голосом. — Неужели ты думала, что тебе сойдёт с рук то, что ты ставишь меня в неловкое положение, Афина? Причинив боль женщине, которая, в конечном счёте, станет моей женой?

— Я выпила две рюмки, — выдавливаю я несмотря на то, что он крепко сжимает моё лицо. — И Уинтер сама во всём виновата. Если бы она не была такой чёртовой сучкой...

Другой кулак Дина вцепляется мне в волосы, и он резко разворачивает меня, прижимая к стене.

— Ты так ничему и не научилась, не так ли, малышка? Что ж, теперь ты научишься. Ты будешь наказана на глазах у всех присутствующих, и они увидят тебя также или даже больше, чем те новички видели той ночью в подвале. Ты, блядь, научишься подчиняться, или тебя посадят на цепь в том же подвале, как собаку, а не как избалованного домашнего питомца. Ты понимаешь меня, Афина?

На глаза наворачиваются слёзы, но это слёзы разочарования, злости, а не грусти.

— Делай со мной, что хочешь, — выплёвываю я. — Я не позволю тебе выиграть эту игру, Дин. Не важно, как сильно ты заставляешь меня кончать, не важно, насколько хорошо ты умеешь делать то, что делаешь со мной в постели, я ничего тебе не дам.

Дин жестоко улыбается мне.

— О, не волнуйся, малышка. Сегодня ты не кончишь.

Вот тут ты ошибаешься. Я пытаюсь придумать, как спасти свой план, когда он хватает меня за запястье, отрывает от стены и, спотыкаясь, тащит за собой в главную комнату. Кто-то уже убрал стол, который использовался для игры в пин-понг, думаю, даже на самых элитных вечеринках братства не обходится без этого, и я вижу брызги по бокам, когда Дин подводит меня к краю стола. Но это не складной стол, а тяжёлый деревянный обеденный стол, от которого мне хочется смеяться. Конечно, никто из присутствующих здесь не опустится до игры за грёбаным десятидолларовым карточным столом, вместо этого они готовы забрызгать пивом всю мебель, которая, вероятно, стоит тысячи долларов.

Комната забита до отказа. Здесь собрались все, кто хоть что-то собой представляет, каждый новичок, все члены студенческого братства и женского клуба, так много людей, что некоторые выбегают из дверей, все борются за место, пьяны и жаждут увидеть, как накажут питомца Блэкмурского дома.

На самом деле, давайте будем честны. Им просто не терпится увидеть полуголую девушку и то, что с ней собираются сделать, как в прямом эфире на порно-шоу.

Кейд стоит сбоку от стола с мрачным выражением лица и бросает на меня взгляд, который ясно говорит, что это не твой гребаный план. Ясно, что он взбешён, и на этот раз я не могу его винить, я заставила его поверить, что сегодня вечером он сможет заявить на меня свои права. Вместо этого Дин собирается закрепить это, наказав меня на глазах у всех. Если я не придумаю способ быстро осуществить свой план, это будет невозможно исправить. Если кто-нибудь из ребят не бросит вызов сегодня вечером, то завтра по всему кампусу будет известно, что девяносто процентов студентов стали свидетелями того, как Дин Блэкмур получил свой приз. После этого окровавленная простыня на ритуале в честь Хэллоуина станет просто формальностью, чем-то, что он должен сделать, чтобы соблюсти традицию. Все узнают.

Я думаю о том, что будет для меня, если я проиграю сегодня вечером. Если я не смогу осуществить свой план. Жизнь в качестве любовницы Дина или слуги в Блэкмуре — вот мои единственные два варианта, навсегда запертая в поместье, возможно, даже со следопытом внутри, как у настоящей домашней кошки. Теперь я знаю, что угрозы Дина игнорировать нельзя. Конечно, жизнь в относительном комфорте, жизнь, где мне не нужно беспокоиться о таких вещах, как счета и арендная плата, и я знаю, что многие люди променяли бы свободу на это.

Но не я. Я не собираюсь добровольно отдавать свою жизнь в руки этого высокомерного мудака только потому, что он думает, что заслуживает этого, что он может завоевать человека вместе со всем этим грёбаным городом.

Я пытаюсь думать о своей тёзке, о том, что сделала бы богиня Афина, если бы знала, что вот-вот проиграет не только битву, но и всю эту гребаную войну.

Проблема в том, что у меня почти не осталось времени.

Когда Дин велит мне снять трусики, в комнате становится тихо.

Я знаю, что время вышло.

АФИНА

— Снимай трусики.

Голос Дина звучит громко и повелительно, и в комнате становится тихо, все взгляды устремлены на меня. Они все с нетерпением ждут, что я буду делать, подчинюсь ли я, и я знаю, что должна, но я застыла на месте.

Черт, черт, черт. Я так облажалась.

Я не могу сказать «нет». Я знаю, что не могу.

— Если ты их не снимешь, — говорит Дин, его голос понижается на октаву и снова приобретает угрожающие нотки, — я попрошу кого-нибудь снять их с тебя. Тебе бы этого хотелось, малышка? Чтобы какой-нибудь незнакомец снял с тебя трусики? Хочешь от этого намочить их?

Я слышу, как по толпе прокатывается смешок, и моё лицо вспыхивает от смущения, жар проникает в грудь.

— Я сделаю это! — Кричит какой-то парень неподалёку, поднимая руку, как грёбаный идиот, и Дин резко поворачивает голову, замораживая его взглядом.

— Заткнись на хрен, — огрызается он. — Если мне понадобится помощь, я сам кого-нибудь выберу. — Взгляд Дина возвращается ко мне. — Выбор за тобой, Афина. Снимай их, или это сделает кто-нибудь другой.

Облизывая пересохшие губы, я опускаю руки, и они скользят под юбку к черным стрингам, которые были на мне. Я планировала, что Кейд снимет их позже, и когда мой взгляд скользит в его сторону, я вижу мрачное, сердитое выражение его лица. Моё сердце бешено колотится в груди по нескольким причинам: если я всё же смогу осуществить свой план, Кейд будет далеко не нежен со мной. Я никогда не думала, что он будет таким, а теперь… Теперь он сделает всё, что в его силах, чтобы причинить мне боль за то, что я заставила его пройти через это.

Так почему же эта мысль так сильно волнует меня?

Я чувствую вспышку жара между бёдер, мои складочки внезапно становятся влажными при мысли о том, как Кейд грубо наклоняет меня над столом, и его рука сжимает мою шею сзади, когда он вонзает в меня свой толстый член. Я сжимаю бедра вместе при этой мысли, заставляя себя больше не возбуждаться. Я не хочу, чтобы Дин объявил всем присутствующим, что я насквозь мокрая в начале моего наказания, а я знаю, что он так и сделает.

Когда я подцепляю большими пальцами стринги по бокам и начинаю стягивать их с бёдер, я вижу девушку, имени которой я не знаю, которая раздаёт толпе листочки бумаги.

— Все, запишите свои имена! — Кричит Дин. — Если Афина не пройдёт свой тест, я назову несколько имён, которым будет позволено делать с ней на этом столе всё, что захотите, кроме как трахнуть её в киску или задницу. Подарок от меня, в качестве урока моей питомице, если она не будет вести себя прилично во время этого наказания.

Раздаются восторженные вздохи, и, когда я снимаю трусики, я вижу, что в основном мужчины записывают свои имена. Несколько девушек с таким же энтузиазмом записывают свои имена, но большинство выглядят расстроенными, поглядывают на своих парней и надувают губы. Я даже вижу, как вспыхивает несколько пьяных ссор, и Дин ухмыляется.

— Успокойтесь все. Это шоу, так что наслаждайтесь ребята, и не нарывайтесь на неприятности из-за моей маленькой питомицы. Не волнуйтесь, самое большее, что вы можете сделать, это заставить её отсосать у вас или вылизать её. Всё остальное запрещено. Остальные дырочки мои. — Он ухмыляется и поворачивается ко мне. — Сними эти чёртовы трусики, Афина.

Я вижу, как один парень колеблется, стоит ли записывать своё имя, а его девушка, ухмыляясь, опирается на его руку.

— Напиши своё имя, — шипит она. — Я буду дрочить тебе, пока ты будешь кончать на лицо этой маленькой шлюшке.

Господи, что, чёрт возьми, не так с людьми? Мне было известно, как люди в средние века прибегали к таким вещам, как публичные наказания и экзекуции, но я вижу, что мало что изменилось. Все здесь буквально пускают слюни, ожидая увидеть, что Дин собирается со мной сделать, и не только мужчины. Девчонки тоже горят желанием, и я точно знаю, что это потому, что они чертовски ревнуют. Это чертовски глупо, но они все хотели бы быть там, где я сейчас.

От этой мысли я чувствую себя чуть-чуть сильнее. Но не настолько, чтобы, возможно, помочь мне справиться с тем, что запланировал Дин.

Дин приближается ко мне, протягивая руку.

— Твои трусики.

Я протягиваю их ему, и на меня накатывает воспоминание о том, как мы были на кухне, о джеме, липком на моей коже, и о том, как его язык скользил по моей самой чувствительной плоти. Это вызывает во мне трепет, и я с трудом сглатываю, чувствуя, как краска возбуждения заливает мою кожу.

Дин, ухмыляясь, поднимает стринги.

— Один из вас, счастливчиков, также выиграет это! — Он подносит их к носу и глубоко вдыхает. — Они пахнут, как её киска, это точно. И они влажные.

О Боже. Я чувствую, как горят мои щёки. Дин широко улыбается и кивает головой. — Наклоните её над столом, мальчики.

Джексон и Кейд надвигаются на меня. Первое, что я замечаю, это то, как сильно отличаются выражения их лиц — Кейд выглядит чертовски разъярённым. Джексон выглядит несчастным, на его лице застыли жёсткие, мрачные черты. Они оба хватают меня, и я не пытаюсь сопротивляться. Вместо этого я просто обмякаю, когда они разворачивают меня, Джексон толкает меня лицом на стол, а Кейд хватает меня за плечи и сдёргивает с меня жилет. Сквозь слёзы я вижу, как блестит голографическая ткань, когда он бросает её на пол. Затем Кейд срывает с меня топ, стягивает его через голову так грубо, что я слышу, как лопается одно из плечиков.

— Расстегни ей лифчик, Джексон, — рявкает Кейд, и я слышу гнев в его голосе. Я знаю почему — это их с Джексоном будущее в качестве лакеев Дина, которое разыгрывается прямо здесь, вынуждая подчиняться его приказам, несмотря ни на что. Кейд привык командовать, и я знаю, что сейчас ему больно осознавать, что он выполняет чьи-то приказы, особенно того, кто раньше подчинялся ему.

Я хочу сказать ему, что разберусь с этим, что это ещё не конец, что, когда Дин закончит своё наказание, я продолжу бороться, но я этого не делаю, потому что, честно говоря, не знаю как. Я не знаю, смогу ли я это исправить, и это чертовски пугает меня.

— Держите её крепче, — приказывает Дин, когда Джексон снимает с меня лифчик, оставляя меня лежать на столе лицом вниз с обнажённой грудью, а мои соски ощущают холод дерева. Я слышу, как по толпе проносятся в основном мужские возгласы одобрения, когда мой лифчик отбрасывается в сторону, и поворачиваю голову, пытаясь хоть мельком увидеть лицо Джексона, но выражение его лица невозможно прочесть. Я не могу сказать, хочет ли он этого, получает ли он какое-то нездоровое удовольствие, мстя мне за то, что я вынудила его отвергнуть меня, или же он ненавидит каждую секунду этого.

Я слышу звук кожи, скользящей по ткани, и знаю, что будет дальше. Я смутно слышу, как Дин приказывает Джексону задрать мне юбку, в то время как Кейд держит мои запястья над головой. Я слышу, как они встают так, чтобы толпа всё ещё могла хорошо видеть меня, топлесс, а теперь и с обнажённой задницей, когда Дин раздвигает мне ноги.

— Считай вслух, Афина, — предупреждает он, когда я слышу, как щёлкает его ремень, и треск кожи разносится по комнате. Что-то в этом заставляет мои бедра дрожать от возбуждения, и я крепко зажмуриваю глаза, моя кожа горит от унижения. Что, чёрт возьми, со мной не так? Я думаю о том, как я отреагировала на Уинтер, как я реагирую на это, о том, как моё тело, кажется, жаждет чего-то тёмного, вкусного, жестокого. Я хочу обвинить парней, сказать, что они заставили меня хотеть всего этого, что они каким-то образом сломали меня, но я знаю, что правда в том, что это, вероятно, всегда было внутри меня, в глубине души, и только ждало, когда меня разбудят. Ждало, когда кто-нибудь протянет мне твёрдую руку, которая откроет хранилище моих самых сокровенных, тёмных желаний.

Когда кожа опускается на мою задницу, я выдыхаю:

— Раз! — Мои глаза всё ещё плотно закрыты, но я слышу, как кто-то кричит:

— Посмотри, какая у неё чертовски влажная киска! — И я понимаю, что Дин, должно быть, отошёл в сторону, чтобы кто-то мог взглянуть, увидеть мои набухшие розовые складочки и понять, что даже это первое прикосновение кожи к моей коже было достаточно, чтобы с меня капало и всё болело.

Я чувствую, как руки Джексона сжимаются вокруг моих запястий, и открываю глаза, чтобы увидеть, как он смотрит на меня, и понимаю, что ему это не доставляет удовольствия. Я считаю второй и третий удары, когда мой взгляд встречается с его. Внезапно его лицо открывается передо мной, и я вижу всё в его глазах — страдание, желание и боль. Я знаю, что сейчас у него, наверное, стоит, как в тот день в кабинете, и он не хочет этого и готов на всё, чтобы не трахнуть меня прямо сейчас.

Всё, что угодно, только не делать этого со мной.

Вот почему именно Кейд, а не он, является частью моего плана на сегодняшний вечер. Если бы я думала, что смогу убедить Джексона согласиться, я бы раздвинула для него ноги перед всеми присутствующими в ту же секунду. В конце концов, я выбрала его первым. Но он не собирается этого делать, и я не могу рисковать, что он струсит в последнюю секунду, даже если он изначально каким-то образом согласился бы. Я знаю, что Кейд не отступит.

Это заставляет меня желать и ненавидеть его в равной мере, и какая-то больная часть меня рада, что он увидит, что я собираюсь сделать сегодня вечером, потому что, в некотором смысле, это будет моей местью. Местью за то, что он изначально отверг меня.

— Пять! — Крикнула я, а затем свирепо посмотрела на Джексона. — Я здесь из-за тебя, — шиплю я сквозь стиснутые зубы. — Пошёл ты. Если бы ты только...

— Тихо! — Орёт Дин, приостанавливая удары. — Ты можешь говорить только для того, чтобы объявить о своём счёте, малышка. За это я три раза ударю тебя по киске.

Низкий мужской стон предвкушения пронёсся по толпе, но, когда я снова посмотрела на Джексона, на его лице было написано страдание. Я отворачиваю голову в сторону, не в силах больше встречаться с ним взглядом, и считаю следующие удары. Я вижу парней, окруживших стол, их возбуждённые лица, их стояки в джинсах, некоторые из них уже потирают штаны спереди, наблюдая за моим наказанием и подбадривая его.

Я даже не знаю, сколько ударов запланировал Дин. Я вскрикиваю один за другим, моя задница горит, бедра мокрые и жгучие, мне одновременно больно и возбуждающе, Джексон крепко сжимает мои запястья, а Кейд крепко держит меня за спину, придерживая юбку.

Когда Дин наносит пятнадцатый удар, я чувствую прилив удовольствия, который подсказывает мне, что я перехожу грань, за которой боль переходит в чистое желание, и когда мои бедра прижимаются к столу, Дин начинает смеяться.

— Какая возбуждённая малышка. — Его рука опускается вниз, ложась на мою пылающую задницу, и я беспомощно стону. — Это следующая часть твоего наказания, Афина. Что бы я ни сказал, что бы ни случилось с тобой дальше, тебе нельзя кончать ни на секунду, пока твоё наказание не закончится. Если ты это сделаешь, я выберу имена, и к концу ночи ты будешь так покрыта спермой незнакомцев, что неделю не сможешь ни видеть, ни пробовать что-либо ещё. Ты отсосёшь у половины, а если кончишь больше одного раза, я заставлю тебя отсосать у остальных. Это понятно?

Я слабо киваю, не в силах вымолвить ни слова. Кожаный ремень давит на мою задницу сильнее, чем когда-либо прежде, так сильно, что я кричу от боли и жгучего желания, и голос Дина гремит в комнате.

— Ответь мне!

— Да, сэр, — выдавливаю я, раздвигая бёдра в знак капитуляции. Я слышу стоны, смех, одобрительные возгласы всех вокруг, кто наблюдает за моим унижением, которое только усугубляется тем фактом, что какой-то маленькой извращённой части меня это тоже нравится, нравится, что я на виду, что все это видят, что все эти парни будут неделями дрочить при виде моей полосатой красной задницы и мокрой киски, что, когда они будут трахать своих подружек, они будут наклонять их и притворяться, что трахают меня.

Когда количество ударов достигает двадцати, я перестаю сопротивляться, и Кейд грубо поднимает меня из-за стола, разворачивая так, что я оказываюсь лицом к другой стороне толпы. Он и Джексон поднимают меня так, что я оказываюсь сидящей на столе. Затем Кейд хватает меня за запястья и тянет назад, так что я лежу плашмя, задрав юбку до талии, а Кейд сжимает мои запястья над головой с такой силой, что я чувствую, как у меня прекращается кровообращение. Холодное дерево касается моей пылающей задницы, моя грудь теперь открыта для всеобщего обозрения, и я смутно слышу, как Дин велит мне раздвинуть ноги, а сам опускает ремень на мою киску.

— Запомни, Афина, — мрачно произносит он. — Если ты кончишь, то пожалеешь об этом.

АФИНА

— Если ты кончишь, то пожалеешь об этом.

Это не должно стать проблемой. Что, чёрт возьми, со мной не так, я снова задаюсь вопросом, что я дрожу от желания после того, как меня жестоко отшлёпали на глазах у толпы, и что теперь я беспокоюсь, что испытаю оргазм у них на глазах, когда ремень опустится на мою киску? Но я отчётливо помню, что произошло в кабинете, и боюсь, что не смогу остановиться.

Я слышу, как несколько девушек взволнованно перешёптываются. Я представляю, что они думают о том, каково было бы оказаться на моём месте, ожидая, когда кожа коснётся моей самой чувствительной плоти. От этой мысли по моему и без того ноющему телу пробегает новая дрожь.

Когда я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на Дина, я замечаю Уинтер на краю толпы. Её лицо слегка побледнело, выражение лица исказилось, как будто она не знает, радоваться ей или ужасаться, и я знаю, что её удовольствие от моего наказания омрачается воспоминаниями о том, что я сказала ей на кухне. Она определенно представляет себя распростёртой на этом столе прямо сейчас, прижатой Кейдом и Джексон, в то время как Дин готовится отхлестать её киску. Готова поспорить на все деньги, к которым у меня больше нет доступа, что она не знает, ужасаться ей или возбуждаться.

Первый удар приходится на меня, и я кричу.

По толпе проносится вздох. Мышцы моих бёдер дрожат, по лицу текут слёзы, руки Кейда сжимают мои запястья с такой силой, что становится больно. Я корчусь на столе, смешивая возбуждение и боль. Когда Дин снова опускает ремень, я чувствую возбуждение на своих бёдрах, моя киска такая влажная, что я знаю, что уже лужа на столе подо мной. Мой клитор пульсирует, когда Дин смеётся надо мной, глубоко и удовлетворённо.

— Раздвинь ноги пошире, малышка, — говорит он. — Я хочу быть уверен, что достану твой клитор при последнем ударе.

Я повинуюсь. Мои ноги словно подкашиваются, и я не могу мыслить достаточно ясно, чтобы пытаться бороться с ним. Кроме того, тёмная часть меня хочет этого, хочет почувствовать боль и удовольствие от того, как кожа шлёпает по моей влажной, набухшей плоти, почувствовать, как она жалит мой клитор.

— Не кончай, не кончай, — говорю я себе, потому что чувствую, как пульсирует мой клитор, как моё тело готовится к оргазму.

Звук, который вырывается из меня после третьего удара, это что-то среднее между криком и беспомощным стоном, моё тело дёргается, когда ремень опускается прямо на мой клитор, влажный звук наполняет комнату, когда ремень ударяет меня.

— Чёрт, она насквозь мокрая, — слышу я чьё-то бормотание.

— Что за чёртова шлюха. Она любит это дерьмо.

— Она кончит ещё до того, как всё закончится. Готов поспорить на что угодно.

— Я, блядь, надеюсь, что так и будет. Я хочу надавать по этому хорошенькому личику.

Я смутно слышу разговоры вокруг себя, и Дин отступает назад. Думаю, всё кончено. Всё кончено, и теперь мне просто нужно собраться с мыслями, чтобы сосредоточиться на своём плане.

Но тут Дин снова заговаривает.

— Это ещё не конец, Афина, — говорит он холодным и резким голосом. — Помни, что я сказал. Не смей кончать. Кейд, держи её за запястья. Джексон? Он поворачивается к тому месту, где рука Джексона лежит у меня на животе, задирая юбку, чтобы Дин мог ласкать мою киску. — Ложись туда и лижи её, пока я не скажу тебе остановиться. Постарайся, хорошо поработать. Заставь её захотеть кончить так сильно, что она заплачет.

О нет. Блядь. Нет, нет, нет. У меня сжимается грудь, когда я вижу, как что-то мятежное мелькает на лице Джексона, а затем его плечи опускаются, когда он делает движение, чтобы подчиниться. Я знаю, что делает Дин, демонстрируя свою власть, показывая всем, что я принадлежу ему, и он может использовать меня, как ему заблагорассудится. И он мучает меня, потому что знает, что я хочу Джексона. Он наказывает меня за то, что я изначально предпочла Джексона ему. Он знает, что я хочу ощутить губы Джексона на себе. Он знает, что я бы с трудом удержалась, чтобы не кончить с ним или с Кейдом, но будет чертовски трудно не кончить, когда Джексон кончит на меня.

Это разрывает моё сердце на части, потому что я хочу, чтобы всё произошло не так. Если Джексон когда-нибудь снова прикоснулся бы ко мне, я не хочу, чтобы это было так. Я хотела, чтобы всё было так, как в ту ночь, когда он катал меня на своём байке. Когда мы оба выбирали это.

Не перед аудиторией, полной парней из братства и девушек из женского клуба, которые радуются моему унижению. Но ни у кого из нас нет выбора.

— Чёрт, — слышу я, как Джексон бормочет, опускаясь на колени, и волна удовольствия пронзает меня, когда он скользит руками по внутренней стороне моих бёдер, разводя их шире. Он знает, что должен устроить шоу, и я не знаю, как, чёрт возьми, я могу удержаться от оргазма. От одного его горячего дыхания на моей коже мне хочется кончить, всё моё тело дрожит от возбуждения, каждое нервное окончание напряжено.

— Прости, Афина, — кажется, я слышу, как он говорит, но так тихо, что я не могу быть уверена. И я чувствую, как слёзы жгут мне веки. Я не плачу, пока нет. Но я знаю, что к концу всего этого я не буду в порядке.

Когда он нежно раздвигает пальцами мои измученные складочки, я задерживаю дыхание. И когда его язык слегка проводит по моему набухшему, покрытому синяками клитору, я издаю беспомощный, мучительный стон удовольствия. Его язык успокаивает и возбуждает одновременно, он массирует, прогоняя боль, лижет мою отшлёпанную киску, словно бальзам. Я чувствую, как напрягаются мои мышцы, как моё тело уже молит об оргазме, а прошло всего несколько секунд. Никто, кроме Джексона, никогда не ласкал мою киску так чувственно. И всё же я не могу представить, чтобы кто-то другой делал это также хорошо, как он. Это чертовски приятно.

Когда я оглядываюсь, то вижу, что к вечеринке присоединяются все остальные. Парни, которые до этого потирали штаны, теперь засунули руки в карманы джинсов. Один парень запустил руку под юбку своей девушки, когда она прижалась к его плечу, её бедра покачивались, когда она двигалась верхом на его руке. Другая девушка стоит на коленях, член её парня у неё во рту на глазах у всех, и он громко стонет, его глаза прикованы к моей киске, пока язык Джексона скользит по ней. Другая девушка крепко прижимается к своему парню, который сзади, её юбка задрана, и я знаю, что он внутри неё, по тому, как он двигается.

Они все пьяны, им наплевать, трахаются ли они на глазах у всех, им наплевать, что скажут в понедельник на уроке, все они просто возбуждены и отчаянно хотят разрядки. Было время, которое, кажется, прошло целую вечность, когда я пришла бы в ужас от того, что они делают, но теперь я это понимаю. Каждая клеточка моего тела кричит о том, чтобы я кончила, отчаянно желая оргазма. Язык Джексона скользит по моей киске, дразня мои складочки и кружась вокруг клитора, его прохладные, сильные руки на моей разгорячённой коже, раздвигающие мои бедра, — всё это лучше, чем что-либо, что я испытывала за всю свою грёбаную жизнь, и я хочу большего. Шум толпы вокруг меня превратился в глухой рёв. Сейчас я активно борюсь с оргазмом, потому что одно дело, когда парни используют меня — трое моих парней, смутно думаю я, и не знаю, откуда взялась эта мысль, но совсем другое, когда Дин отдаёт меня незнакомцам, каким-то придуркам с урока английского, чтобы те кончили мне на лицо, и я сделаю всё, чтобы этого не случилось. Всё, что угодно, даже если для этого придётся бороться с отчаянным желанием прокатиться на языке Джексона до кульминации, жёстко кончить ему на лицо, потому что это было бы чертовски приятно, лучший оргазм в моей жизни, который стал бы ещё лучше, если бы руки Кейда удерживали меня, а руки Джексона сжимали мои бёдра и тот факт, что я так стараюсь этого не допускать.

— Пожалуйста! — Я громко вздыхаю и слышу смех, но мне всё равно. — Пожалуйста, Дин, пожалуйста, позволь мне кончить, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, я так сильно этого хочу, это так приятно, пожалуйста...

Дин торжествующе ухмыляется.

— У тебя, должно быть, чертовски хорошо получается, Джексон. Жаль, что мне не нравятся мужчины, я бы сам попробовал этот язык. Может быть, однажды я так и сделаю, если ты когда-нибудь, чёрт возьми, меня ослушаешься. Я буду засовывать свой член тебе в глотку, пока ты не задохнёшься, и заставлю тебя проглотить мою сперму. Или, может быть, я заставлю тебя слизать её с неё, если ты забудешь своё место. — Он оглядывает комнату, и на его лице застывают надменные, властные черты, которые говорят мне о том, что он полностью вжился в свою роль и наслаждается каждой секундой. — Запомните это! Запомните, что происходит, когда вы перечите мне! Я буду хозяином этого города и буду делать всё, что захочу, чёрт возьми. — Он поворачивается ко мне с жестокой улыбкой на лице.

— Не смей, блядь, кончать, Афина.

— Нет, кончай! — Кричит один из парней. — Я хочу размазать свою сперму по твоему лицу! Кончай, Афина!

— Давай! Давай! Давай! — Толпа начинает скандировать, насмехаясь надо мной, как мужские, так и женские голоса, и мои руки сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони, когда я пытаюсь сопротивляться. Язык Джексона двигается медленнее, насколько это возможно незаметно для Дина, и я знаю, что он пытается помочь, пытается облегчить мне задачу по предотвращению приближающегося оргазма, но я зашла слишком далеко. Даже малейшее прикосновение его языка к моей киске ощущается лучше, чем всё, что я когда-либо испытывала раньше. Его язык, скользящий по моему клитору, вызывает чувство экстаза. Это так чертовски хорошо, и я чувствую, как слёзы текут по моим щекам, когда я начинаю всхлипывать от желания, моё тело сотрясается от напряжения. Я так сильно хочу кончить, что готова на всё.

Я не осознаю, что произнесла последнюю часть вслух, пока Дин не начинает смеяться.

— В самом деле? На всё? — Он машет рукой Джексону. — Теперь ты можешь остановиться.

— Нет! — Я вскрикиваю, уже полностью теряя контроль, но язык Джексона скользит по моему клитору в последний раз, его разочарованный стон отдаётся вибрацией на моей коже, и затем он встаёт. Своим затуманенным вожделением взором я вижу, что он твёрдый как скала под джинсами. Выпуклость массивная.

Я бы всё отдала за то, чтобы этот член был во мне прямо сейчас.

Дин подходит ко мне, встаёт между моих раздвинутых ног, и, прежде чем я успеваю перевести дух, он с силой засовывает три пальца в мою киску.

Я вскрикиваю, моё тело автоматически сжимается вокруг его пальцев, мои бедра приподнимаются навстречу его руке. Когда я поднимаю глаза, я вижу, что ярость Кейда сменилась выражением абсолютной похоти. Это пугает, когда я обдумываю свой план позже, потому что я никогда не видела его таким голодным. Он хочет поглотить меня, уничтожить, и чтобы мой план сработал?

Мне придётся ему это позволить.

— Это моя киска! — Громко говорит Дин, его пальцы всё ещё погружены в меня. — Я лишил её девственности несколько недель назад. Я победил, и жертва этой девушки означает, что я унаследую Блэкмур. Вы все этому свидетели! Ни у кого, кроме меня, не было её киски, и ни у кого не будет. Но сегодня вечером, в качестве окончательного наказания за её неподчинение и обращение с Уинтер Ромеро, которая была обещана мне, я собираюсь завершить то, что должен был сделать несколько недель назад. Я собираюсь заявить, что Афина принадлежит мне, безраздельно, как мой питомец и моя собственность, на глазах у всех вас. — Он смотрит на Кейда. — Держи её, черт возьми. И не отпускай её, что бы ни случилось.

Нет. Нет, нет, нет. В этот момент я понимаю, что он собирается сделать, и меня охватывает страх, когда Дин хватает меня и переворачивает почти без усилий. Когда я поднимаю взгляд, на лице Кейда отражается смесь голодной похоти и яростной ненависти.

— Лучше бы у тебя все-таки был грёбаный план, — бормочет он.

У меня есть, но прямо сейчас я не могу об этом думать. Я не могу справиться со страхом, не могу забыть, как Дин сжимает мою задницу в своих ладонях, раздвигая мои ноги, и я слышу звук расстёгивающейся молнии на его одежде.

— Дин, может, не надо... — Джексон начинает что-то говорить, но его внезапное молчание говорит мне о том, что Дин заткнул его одним лишь взглядом. Оглядев толпу, я вижу, что никто не собирается мне помогать. Они все жадно наблюдают, готовые увидеть моё окончательное унижение. Когда я чувствую, как головка члена Дина прижимается ко входу в мою киску, голая и горячая, я знаю, что последует за этим.

— Не кончай. — Дин толкается вперёд одним резким движением, погружая свой член по самые яйца в меня на глазах у всех присутствующих, и, несмотря ни на что, это всё, что я могу сделать, чтобы не кончить от его толстой, твёрдой длины. Это так чертовски приятно, когда он входит и выходит из меня одним, двумя, тремя резкими толчками, наполняя меня, и когда он высвобождается, моя киска крепко сжимается, желая вернуть эту полноту, страстно желая его.

И тут я чувствую, как он прижимается к моей ягодице, к той маленькой тугой дырочке, в которую я никогда даже не думала о том, чтобы позволить ему засунуть свой член внутрь. Но дело ведь не в том, чтобы позволить, не так ли? На самом деле это никогда не было так. Дин знал, что Джексон откажется, и он знал, что я не выберу Кейда первым. Он выиграл, просто потому что Кейд так ужасно обращаться со мной, что я не пошла бы к нему первому. Всё, что нужно было сделать Дину, — это не быть таким плохим, и всё это время я понятия не имела, что они делают.

Когда я чувствую, как головка члена Дина прижимается к моей заднице, смазанная только моим возбуждением, я поднимаю глаза на Кейда, встречаясь с ним взглядом.

— После, — произношу я одними губами и не знаю, понимает ли он, что я имею в виду, но он всего на секунду задерживает на мне взгляд, его руки крепче сжимают мои запястья.

— Хочешь кончить, Афина? — Дин хихикает у меня за спиной. — Тогда кончи, когда мой член будет в твоей заднице.

Я никогда не испытывала такой боли, как когда Дин входит в меня одним долгим, сильным толчком. Не тогда, когда я потеряла девственность, не тогда, когда меня били тростью или шлёпали по киске, не тогда, когда использовали любой из этих инструментов. Я думала, что удар тростью по моему клитору был самой сильной болью, которую я когда-либо испытывала, но я ошибалась. Ничто не могло подготовить меня к ощущению того, как толстый член Дина в первый раз быстро и жёстко раздвигает мою задницу.

В этом нет никакого удовольствия. Это просто жжение, просто ощущение наполненности, которое отличается от того, что испытываешь в киске, и он едва даёт мне секунду привыкнуть к ощущению его яиц глубоко в моей заднице, прежде чем он начинает толкаться, его член входит и выходит из моей только что взятой силой задницы, когда Кейд сжимает мои запястья. Даже он выглядит немного испуганным.

Но этого недостаточно.

— Да! — Кричит какой-то парень из толпы. — Трахни её в задницу! — Кажется, они все забыли, что Дин разрешил мне кончить прямо сейчас, если я смогу, и что их шанс утопить меня в своей сперме упущен. Они все подбадривают его, наслаждаясь зрелищем того, как их господин трахает своего питомца в задницу. Я вижу, как по крайней мере один парень делает то же самое со своей девушкой, засовывая свой член между ее ягодицами на виду у всех.

И в глубине души, когда я снова обретаю способность дышать после того, как внезапное вторжение Дина высосало весь воздух из моих лёгких, удовольствие начинает возвращаться. Не в моей заднице, которая всё ещё горит от его члена, а во всем остальном теле. Моя кожа горит, киска ноет, и я так отчаянно хочу кончить. Что угодно могло бы довести меня до оргазма — палец в киске, прикосновение к клитору, но я знаю, что не получу ничего из этого. У меня болит и пусто в том месте, где я больше всего нуждаюсь в том, чтобы меня заполнили, и в то же время единственное, что я ощущаю, это мучительная длина Дина внутри меня.

— Черт, ты такая тугая, — стонет он надо мной. — Боже, это чертовски хорошо. Я собираюсь кончить в твою задницу, Афина, наполнить её своей спермой, да, блядь…

И тут снова раздаются радостные крики.

— Трахни её в зад!

— Наполни её!

— Кончи ей в зад, Дин!

— Хорошенько оттрахай эту маленькую шлюшку!

Я всех люто ненавижу. В этот момент мне почти хочется отдать город Дину просто потому, что так, чёрт возьми, и будет правильно, если он будет править им всю оставшуюся жизнь. Если бы я думала, что смогу сбежать, я бы это сделала. Я бы отдала его им, а сама убежала бы как можно дальше и побыстрее, превратив всё это грёбаное место в пыль. Но дело уже не только в них. Дин меня не отпустит. Я должна победить, если хочу получить шанс на свободу. Я должна выиграть свою собственную игру. Если и есть что-то хорошее в боли от члена Дина в моей заднице, так это то, что она немного прочищает мне мозги. Я всё ещё отчаянно хочу кончить, но это сдерживается обжигающими толчками, и я поднимаю взгляд на Кейда и одними губами повторяю:

— После.

Он встречается со мной взглядом, но ничего не говорит и не делает.

Я просто надеюсь, что он поймёт.

— Это последний шанс кончить, Афина, — говорит Дин сквозь стиснутые зубы. — Я так близок, что собираюсь наполнить твою задницу спермой… о, блядь, о, чёрт...

Он издаёт последний почти болезненный стон, подаваясь вперёд так, что вся его длина прижимается к моей заднице, его яйца ударяются о мою киску, и этого почти достаточно, чтобы заставить меня кончить. Я так чертовски близко, но этого недостаточно. Этого недостаточно, и теперь я чувствую, как он кончает во мне, его руки сжимают мои бедра так сильно, что становится больно, он трётся об меня, изливая свою сперму в мою задницу, а я хнычу, постанываю и извиваюсь под ним.

Когда он выходит, я чувствую, как из меня всё вытекает. Кейд отпускает мои запястья, и, когда я слышу, как Дин застёгивает молнию, я чувствую покалывание в ладонях, говорящее о том, что кровь возвращается. Но я не двигаюсь. Я не могу, пока нет.

Мне нужно решить, каким будет мой следующий шаг.

Краем глаза я вижу, как к Кейду, спотыкаясь, подходит пьяная девушка, её светлые волосы падают ей на лицо. Она хватает его за промежность, где он, несомненно, твёрдый, и приподнимает подбородок для поцелуя.

— Позволь мне позаботиться об этом за тебя, — невнятно произносит она, и Кейд отталкивает её от себя, его лицо становится суровым.

— Отвали, шлюха, — рычит он, и её лицо искажается гримасой.

— Это нечестно! — Кричит она, оглядываясь по сторонам. Кое-кто из толпы пялится на меня, обнажённую до пояса, с задранной юбкой и только что оттраханной в задницу. Другие находятся на разных стадиях собственного веселья, целуются или теребят друг друга, или им сосут члены или дрочат, другие смотрят на неё, либо пристально смотрят, либо смеются. — Это нечестно, — повторяет она. — Эта трейлерная шлюха получает всех троих, хотя она явно принадлежит Дину! Они всё равно хотят её, хотя и не могут заполучить! Это, блядь, нечестно! — Она поворачивается к Кейду. — Что ты собираешься делать, никогда больше не трахаться? Она принадлежит Дину. Он только что трахнул её на глазах у всех. Ты даже не можешь её получить! — Она повторяет это невнятным голосом, и моё сердце начинает бешено колотиться, когда Кейд ухмыляется.

Эта девушка понятия не имеет, как идеально она только что разгадала мой план, даже не осознавая этого.

И выражение лица Кейда говорит мне, что он заглотил наживку.

КЕЙД

Последний час был чертовски мучительным. Ещё пять минут назад я мог думать только о том, каким же грёбаным идиотом я был, что доверял Афине. Верил, что она сможет осуществить свой безумный план. Какая-то часть меня почти хотела рассмеяться, потому что в итоге её всё равно трахнули на глазах у всех, и с иронией этого почти невозможно справиться. Но я слишком зол, чтобы меня это забавляло, и вдобавок ко всему чертовски возбуждён после шоу, которое устроил Дин.

И что это было за грёбаное шоу.

Удерживая Афину, чтобы он её отшлёпал, я уступаю только в том, что возбуждаюсь сам. Наблюдая, как она возбуждается всё больше и больше, наблюдая, как она кричит, визжит и извивается, пытаясь не кончить, я стал твёрдым, как чёртов камень. Я чертовски завидовал Джексону, который облизывал её сладкую киску, но смотреть, как она борется с оргазмом, было чертовски возбуждающе.

Но Дин, трахающий её в зад, привёл меня в ярость.

Во-первых, потому что я хочу эту задницу, это была единственная дырочка, которая могла принадлежать только мне. А во-вторых, потому что он, блядь, жестоко обращался с ней. Я думал, что был жесток, но то, что он с ней сделал, было дерьмом следующего уровня. Даже я бы немного согрел её. Может быть, даже позволил бы ей кончить, просто чтобы она расслабилась. Она была так напряжена, что я удивляюсь, как он вообще смог засунуть свой член ей в задницу.

Но, думаю, весь смысл был в том, чтобы наказать её, и он это сделал.

Я не знал, что произойдёт после этого. Афина выглядела ошеломлённой и по уши в дерьме, и я понятия не имел, как она собирается собраться с силами и осуществить свой план. Это был наш последний шанс. Мой последний шанс не подчиняться указаниям грёбаного Дина Блэкмура до конца моей гребаной жизни. При других обстоятельствах я бы просто пошёл и трахнул её. Она уже дала мне добро.

Но она дала мне согласие наедине. Это должно быть публично. Ей нужно попросить меня, даже умолять, трахнуть её публично, на глазах у всех так, чтобы не было сомнений, что Дин не может быть победителем. Что он не единственный, у кого она была. Мы должны всё испортить по-крупному, и единственный способ, которым я могу это сделать, это если Афина сможет взять себя в руки достаточно надолго, чтобы довести дело до конца.

А потом эта маленькая белокурая шлюшка преподнесла мне возможность на блюдечке с голубой каёмочкой.

— Это нечестно! Эта трейлерная шлюха получает всех троих, хотя она явно принадлежит Дину! Они всё ещё хотят её, хотя и не могут заполучить! Это, блядь, нечестно! — Она поворачивается ко мне. — Что ты собираешься делать, никогда больше не трахаться? Она принадлежит Дину. Он только что трахнул её на глазах у всех. Ты даже не можешь её получить! — Она повторяет это заплетающимся языком, и я ухмыляюсь, потому что она только что дала мне всё, что мне нужно.

— О? — Я приподнимаю бровь и поворачиваюсь к Афине, которая медленно поднимается со стола. — Я в этом не уверен.

А потом я поворачиваюсь к Афине, запускаю руку в её волосы и притягиваю её к себе для поцелуя.

Чёрт, это здорово. Каждый дюйм земли, который я завоёвывал с ней до этого, давался мне с трудом, она боролась со мной, царапалась и кричала всё время. Но на этот раз мы работаем вместе. На этот раз Афина хочет этого, и даже если это для её собственных целей, даже если она использует меня так же, как я когда-то использовал её, мне всё равно.

Я собираюсь трахнуть её. Я собираюсь сделать с ней всё, что захочу, и она наконец-то будет умолять меня об этом, спустя столько времени.

Это так чертовски вкусно, что я мог бы кончить прямо сейчас.

И я никогда не думал, что это будет так здорово — просто целовать её.

Афина стонет, её руки тянутся к моему лицу, её рот накрывает мой, когда её губы приоткрываются. Мой язык проникает внутрь, переплетаясь с её, и она выгибается навстречу мне, её руки хватаются за подол моей рубашки, а обнажённые груди прижимаются ко мне.

— Какого хрена ты творишь? — Я слышу позади себя разъярённый голос Дина и улыбаюсь Афине в губы, потому что знал, что так и будет. Я чувствую, как его рука крепко сжимает моё плечо, разворачивая меня, и я хватаю его за запястье, выкручивая его до тех пор, пока его лицо не морщится, и он не кричит от боли.

— Я возвращаюсь в игру, — говорю я ему с ухмылкой, а затем киваю головой, глядя на четверых моих приятелей по регби, которые всё это время стояли в стороне.

— Придержите его, — говорю я им.

Дин сопротивляется, но ему не справиться с четырьмя регбистами. Они хватают его за руки, талию и плечи и оттаскивают назад, всё ещё на виду у зрителей, но они ничего не могут с этим поделать. И затем я с улыбкой поворачиваюсь к Афине, наслаждаясь ощущением, что каждая пара глаз в комнате смотрит на меня… на нас.

— На чем мы остановились?

Она одаривает меня широкой улыбкой. Макияж на её глазах растёкся, губная помада размазалась, одежда наполовину разорвана. Но всё, о чем я могу думать, это о том, что она чертовски красива, что она моя, чтобы терзать, пожирать, разрушать, что она моя малышка, моя игрушка, и я буду трахать её, пока она не кончит, и будет кончать снова и снова, требуя большего. Она никогда не забудет эту ночь.

И я тоже.

Я прижимаю её спиной к столу, когда мои губы снова прижимаются к её губам, и я запускаю пальцы в её волосы, провожу языком по её губам и крепко целую её. Она целует меня в ответ, и, боже, я никогда не знал, насколько хорошей может быть Афина Сейнт, когда захочет. Принуждение меркнет по сравнению с тем, что я делаю сейчас, и, возможно, уже никогда не будет прежним. Она — огонь, когда борется, но она чёртова богиня, когда хочет этого, яростная и страстная, как её тёзка, а я такой твёрдый, что, кажется, вот-вот прорву перед своих джоггеров. Мой член пульсирует, болит, на боксерах мокрое пятно от моей спермы, и я прерываю поцелуй, задыхаясь, чтобы оглядеть толпу.

— Дин Блэкмур не победил, — твёрдо говорю я. — Он не был первым выбором нашего питомца, и он не является её выбором сейчас. Она хочет, чтобы я взял её во все её дырочки, и она будет умолять меня, и после этого эта игра не закончится. Вы всё увидите сами.

Я вижу, как меняется выражение лица Афины при упоминании всех её дырочек, потому что одна из них определенно не входила в соглашение. Но теперь у Дина были все, и я не собираюсь позволять ему оставить хоть одну её часть себе.

Толпа наблюдает, затаив дыхание. Даже те, кто дурачился, остановились. Для них это лучше секса, лучше любого реалити-шоу, любой драмы в социальных сетях. Это настоящая, хорошая драма, происходящая в реальной жизни, то, о чем они будут говорить неделями, и я смеюсь, когда слышу, как Дин кричит у меня за спиной.

— Прекрати, блядь, сейчас же, Кейд! Прекрати это дерьмо, и я забуду об этом! Не смей, блядь, трогать то, что принадлежит мне!

— Она не твоя. — Я оглядываюсь на Афину. — Ты?

Она облизывает губы и вызывающе вздёргивает подбородок, качая головой.

— Нет. Нет, я не его.

Я ухмыляюсь. У меня такое чувство, что я ждал этого момента всю свою грёбаную жизнь.

— Тогда скажи это, Афина. Скажи это достаточно громко, чтобы все услышали.

Она с трудом сглатывает.

— Кейд, — начинает она, и её голос на секунду дрожит, но она берет себя в руки. — Кейд, пожалуйста, позволь мне отсосать у тебя.

— Это ничего не значит! — Я слышу крик Дина у себя за спиной. — Она уже делала это раньше. Это имеет значение, только если ты...

— Заткните его, черт возьми, — бросаю я через плечо, и секундой позже слышу глухой удар кулака о плоть, и Дин замолкает.

— Тогда встань на колени, малышка Сейнт, и вытащи его.

Смотреть, как Афина по собственной воле опускается передо мной на колени, это, по-моему, самое горячее зрелище, которое я когда-либо видел. Она откидывает волосы с лица, тянется к поясу моих джоггеров, и я так возбуждён, что мой член почти ударяет её по лицу, когда она стягивает их. Но в ту секунду, когда я высвобождаюсь, её рука обхватывает мой член. В следующую секунду она высовывает свой прелестный розовый язычок и проводит им по всей длине моего члена, обводя его вокруг кончика, глядя на меня своими огромными тёмно-синими глазами цвета бушующего океана.

Блядь. Это всё, что я могу сделать, чтобы не кончить тут же. Она чертовски фантастическая, и когда её полные красные губы, неаккуратно размазанные её помадой, обхватывают головку моего члена, я стону от удовольствия, сжимая в кулаке её волосы.

— Возьми его весь, — стону я, и она подчиняется, опускаясь дюйм за дюймом, пока её губы не соприкасаются с кожей, а я не погружаюсь глубоко в её горло.

Это так чертовски хорошо. Ничто, никакое воображение не смогло бы подготовить меня к тому, что спустя столько лет Афина Сейнт добровольно встанет на колени и будет сосать мой член так, словно от этого зависит её жизнь. Это чертовски восхитительно, её губы плотно обхватывают мой член, её язык кружит вокруг моего кончика, слизывая мою предварительную сперму, как грёбаное мороженое, её голова качается вверх-вниз, когда она снова и снова глубоко заглатывает меня, мышцы её горла крепко сжимают меня.

Но это ничто по сравнению с тем, что будет дальше. Она сосала мой член и раньше, и даже если это, по большому счету, лучший минет, который она мне когда-либо делала, я не собираюсь долго ждать, прежде чем наконец узнаю, каково это — трахать мою маленькую Святую.

— Ты знаешь, что делать. — Я смотрю на неё сверху вниз, тяжело дыша. Господи, это всё, о чём я когда-либо мечтал, всё, на что я дрочил в уединении своей комнаты или в душе снова и снова. Всё, о чем я мечтал в старших классах, когда чуть не засунул свой член ей в глотку в библиотеке. Всё это время я этого добивался, и теперь она будет моей.

Афина смотрит на меня снизу вверх, широко раскрыв глаза. Её язык обвивается вокруг моего ствола, когда она проводит губами вверх, оставляя на моей коже полосы помады, когда её рот отрывается от головки моего члена. Она дуется на меня, играя свою роль так идеально, что я едва могу это выносить.

— Пожалуйста, Кейд, — бормочет она, а затем громче: — Пожалуйста, трахни меня, Кейд. Пожалуйста, я так чертовски возбуждена. Трахни мою маленькую тугую киску и заставь меня кончить.

Она говорит слишком откровенно наигранно, но мне всё равно. Мой член опасно пульсирует в её кулаке от этих грязных слов, слетающих с её языка. Я вижу, как моя сперма размазывается по её руке, когда наклоняюсь, ставлю её на ноги, тянусь к молнии на её юбке и дёргаю её, дёргая вниз и, вероятно, разрывая в процессе, но мне всё равно. Я слышу, как Дин снова кричит у меня за спиной, но меня это тоже не волнует. Я собираюсь трахнуть мою маленькую Святую, и я сделаю ей больно, но и хорошо. Она кончит на моем члене так, как никогда раньше.

Я смутно осознаю, что Джексон тоже наблюдает за мной, но я не смотрю на него. Я не хочу видеть его жалкое щенячье личико, его печальное выражение, когда он смотрит, как я трахаю девушку, которая должна была принадлежать ему. Это его собственная грёбаная вина. Он мог бы уже заполучить её, мог бы спасти её от всего этого, но он этого не сделал, потому что не хочет брать на себя ответственность за весь город. Он не может позволить себе расслабиться после того, что случилось с Натали, потому что боится снова любить или нести ответственность за что-либо.

На мой взгляд, Дину наплевать на Афину. Ему просто нужен город. А мне?

Я не знаю, что это такое. Кажется, любовь — неподходящее слово для обозначения чего-то столь всепоглощающего, столь разрушительного, чего-то, что вызывает у меня желание разорвать её на части, хотя я и не знаю, как бы я потом собрал её воедино. Всё, что я знаю, это то, что с того момента, как я увидел её на тех ступеньках, мне казалось, что я тону, а теперь я наконец-то смогу вынырнуть и глотнуть свежего воздуха.

Когда её юбка оказывается на полу, и она оказывается полностью обнажённой передо мной и всеми остальными ублюдочными людьми в комнате, я поднимаю её, сажаю на край стола, раздвигаю её ноги и встаю между ними, сжимая в кулаке её волосы так, что её голова откидывается назад, чтобы посмотреть на меня.

— Скажи это ещё раз, малышка Сейнт. — Я провожу указательным пальцем другой руки по её подбородку, прослеживая его, пока мой взгляд скользит по её лицу, по глазам, носу и идеальным губам. Я опускаю руку, сжимая в ладони её грудь, и встречаюсь с ней взглядом. — Скажи это ещё раз.

Она облизывает губы, с трудом сглатывая, и встречает мой пристальный взгляд, не дрогнув ни в выражении лица, ни в голосе, когда повторяет это, теперь уже своим собственным голосом, а не тем слегка писклявым, который она использовала для развлечения толпы.

— Пожалуйста, трахни меня, Кейд.

Всё вокруг меня, блядь, исчезает. Дин, Джексон, вся остальная толпа. Они могли бы делать что угодно — разговаривать, аплодировать, драться, трахаться, а я бы и не заметил. В этот момент комната сузилась до нас с Афиной, и мне кажется, что моё сердце вот-вот выпрыгнет из груди, когда я протягиваю руку, беру свой член и делаю шаг вперёд, прижимаясь им к её киске. Она набухла и раскрылась, как спелый персик, из неё сочится сок, и мне почти хочется опуститься на колени и съесть её, но это будет позже. Я зарылся бы лицом в эту сладкую киску в другую ночь, ел бы её, пока она не кончила бы с криком на моём языке, но прямо сейчас я должен быть внутри неё.

Мы собираемся разрушить всю эту игру вместе, и мы собираемся сделать это прямо сейчас. Но в данный момент я даже не думаю об этой поганой игре. Всё, о чем я могу думать, это о том, что это оно, кульминация всех желаний, всех фантазий, всех сражений и мучений, всех игр, в которые я играл только с ней, с ней и со мной, и всё это закончилось здесь, когда она, в конце концов, попросила мой член. Её безумные глаза смотрят на меня снизу вверх, пока я прижимаюсь головкой члена к её мягким складкам и делаю глубокий вдох, желая запомнить этот момент, момент, когда я впервые проникаю внутрь Афины Сейнт.

— Сделай это, Кейд, — шепчет она сквозь стиснутые зубы, и всё. Это то, чего я хочу.

Моя девочка. Мой «спитфайр». Может, она и питомец Дина, но она и моя чертовка, и эти три слова — то, что мне нужно, чтобы двигаться вперёд, двигать бёдрами, когда я погружаюсь в неё на первый дюйм, в первый раз.

Ощущение того, как она, горячая и влажная, сжимается вокруг головки моего члена, ни с чем не сравнимо. Она всё ещё тугая, как девственница, её киска вбирает меня, её горячее жаждущее тело хочет большего от меня, и я даю ей это. Я слышу, как Дин кричит у меня за спиной, слышу, как толпа подбадривает меня, слышу, как он борется. Это всего лишь слабый шум, просто жужжание у меня в ушах, когда я погружаюсь глубже в Афину, моя рука всё ещё в её волосах, мои глаза прикованы к её глазам, когда я беру её дюйм за дюймом, и я чувствую, как она изо всех сил пытается принять меня полностью, её киска растягивается вокруг меня, и это мне тоже приятно осознавать, что я намного толще Дина, что у меня самый крупный член, который она когда-либо принимала.

— Кейд... — она стонет моё имя, а затем подаётся вперёд, когда последний дюйм моего члена погружается в неё, и её руки обвиваются вокруг моей шеи, притягивая меня ближе, её рот накрывает мой.

Я не знаю, то ли это всё уловка, чтобы разыграть толпу, чтобы было яснее, чем когда-либо, что она выбирает это, что она хочет меня, то ли этот поцелуй настоящий. Но мне всё равно. Её губы на моих, её язык у меня во рту, её обнажённые груди прижимаются ко мне, а её обнажённое тело в моих объятиях, когда я вхожу в неё, и она кажется такой чертовски идеальной, тугой и горячей, лучше, чем любая девушка, в которой я когда-либо был раньше. Я обречён на гибель для всех других, смутно думаю я, но правда в том, что я уже погиб. Долгое время для меня не было никого, кроме Афины.

— Эй! Остановись! Ты, блядь, все портишь! Остановите это, кто-нибудь, остановите его! — Кричит Уинтер где-то слева от меня, и краем глаза я вижу, как ещё двое регбистов хватают её, один из них зажимает ей рот рукой, пока она извивается и хнычет. Я прерываю поцелуй ровно настолько, чтобы увидеть, как Афина одаривает её торжествующей улыбкой, прежде чем запустить руки в мои волосы и снова поцеловать, крепко и неистово.

А потом она трахает меня в ответ. Её бедра выгибаются навстречу мне, ноги обхватывают мою талию, когда она откидывается назад в моих объятиях, прижимаясь ко мне, и она тихо стонет мне в рот, издавая отчаянный стон желания.

— Я собираюсь кончить, Кейд, — шепчет она. — Блядь, скажи мне, что я могу кончить, мне это так нужно...

— Кончи, чёрт возьми, для меня, — рычу я. — Кончи на этот член, детка. Кончи, блядь, на меня.

Звук, который издаёт Афина, когда кончает, не похож ни на что, что я когда-либо слышал, и на то, какие это ощущения. Чёрт возьми, как же это приятно, когда её киска сжимается вокруг меня, сжимается и трепещет, когда она кричит мне в рот, издавая гортанный звук удовольствия, когда кульминация, к которой она так долго стремилась, захлёстывает её, сотрясая её тело волнами, которые сжимают мой член мёртвой хваткой, так сильно, что я не двигаюсь целую минуту, пока она держит меня глубоко внутри себя. Она беспомощно цепляется за меня, когда я выхожу из неё, стонет и извивается от удовольствия, когда я снова начинаю толкаться, и это всё, что я могу сделать, чтобы не кончить самому. Но я ещё не закончил с ней.

Но так же сильно, как я хочу её задницу, я так же сильно хочу остаться погруженным в её сладкую киску. Она такая приятная, горячая, влажная и тугая, и я хочу кончить глубоко в неё, хочу выплеснуть свою сперму, когда она сжимает меня, в то время как её захлёстывает очередная кульминация.

Но не в этом суть того, чем мы сейчас занимаемся.

Ещё одна ночь, говорю я себе. Ещё одна ночь терпения, и я буду делать всё, что хочу. Я буду ласкать её и кончать ей в киску, но сегодня главное — победить, а не просто получить удовольствие.

Поэтому я снова запускаю руку в её волосы, запрокидываю её голову назад и смотрю в её остекленевшие от удовольствия глаза, наслаждаясь видом того, как она тяжело дышит, всё ещё извиваясь на моём члене, когда я снова погружаюсь в неё по самую рукоятку.

— Ты готова закончить с этим, Афина?

АФИНА

Я наконец-то позволила Кейду трахнуть меня. В это почти трудно поверить. Я так долго сопротивлялась ему. Вначале всё это было показухой, вся эта игра, в которую я должна была играть, умолять его и опускаться перед ним на колени. Но когда он прижался ко мне, когда я наконец почувствовала горячую, бархатистую, влажную головку его члена, прижимающуюся к моим внутренним складкам, и поняла, что он вот-вот войдёт в меня в первый раз, в тот момент я поняла, что это было больше, чем игра.

Я хотела этого. Я хотела, чтобы он был внутри меня. Какая бы тёмная часть меня ни подчинялась Дину, я тоже хотела подчиниться ему, но по другой причине. Не только потому, что он знал, как играть на мне, как на музыкальном инструменте, как завести меня и заставить желать того, о чём я никогда не мечтала, но и потому, что в тот момент я посмотрела в его глаза и увидела кульминацию нашей долгой борьбы. Что-то щёлкнуло внутри меня, и я поняла, что наконец-то поступила правильно.

Я знаю, что у Кейда есть ещё кое-что, о чём он мне не говорит, я поняла это с тех пор, как увидела шрамы на его спине. Я знаю, именно поэтому он не снимает рубашку сейчас, перед всеми в этом зале. Я знаю, что его терзают демоны, о которых он никому не расскажет, возможно, даже самому себе, и на этот раз мы на одной стороне. Мы хотим одного и того же.

И я хочу его. Я хочу, чтобы наша борьба закончилась. Сейчас идёт борьба посерьёзнее, и я завязала с игрой, в которую мы с Кейдом играли всё это время. У меня есть своя игра, в которую я хочу играть, своя война, в которой я хочу победить.

Поэтому, когда я сказала Кейду сделать это, я не шутила. Я просто не представляла, что это будет так чертовски здорово.

Я думала, что Дин и Джексон большие, и я знала, какой большой Кейд, какой толстый, я держала его в руках и во рту, но я и представить себе не могла, как он будет ощущаться в моей киске, как он растянет меня, наполнит так, как я никогда не ощущала раньше. Я смутно помнила, что он собирался взять меня вовсе места, и от этого у меня по спине пробежала дрожь страха, но я отогнала её, сосредоточившись на настоящем моменте, на удовольствии от того, что он прижимается ко мне, толкается, берёт меня в первый раз. Разрушая все планы Дина. Разрушаю всю эту грёбаную игру.

Видеть, как Уинтер бесится, было просто вишенкой на торте.

Когда я поцеловала его, я это имела в виду. Когда я начала тереться о него, трахая его в ответ, я это имела в виду. И это было так чертовски хорошо. То, что парни добивались от меня того, чего хотели, всегда было своего рода удовольствием. И всё же ничто не может сравниться с тем, чтобы позволить себе расслабиться, отдаться этому, захотеть этого, сдаться, позволить себе чувствовать все это без борьбы.

Я тоже почувствовала, как что-то изменилось в Кейде, когда я отдалась этому, что-то в нем ослабло, его жестокость растворилась в простом удовольствии быть внутри меня, обнимая друг друга, и комната и толпа исчезли для меня, остался только глухой гул, когда я впервые погрузилась в удовольствие от секса с Кейдом. Я не думала, что мне это так понравится, но я была рада. Я слышала, как Дин кричит и борется на заднем плане, мельком увидела его сердитое выражение лица, но это не могло остановить прилив удовольствия, и я думала, что ничто не сможет. Особенно после того, как я жёстко кончила на член Кейда, оргазм, с которым я так долго боролась, наконец-то обрушился на меня, заставляя чувствовать себя так, словно я разрываюсь по швам от экстаза.

По крайней мере, до тех пор, пока я не увидела выражение лица Джексона.

Я мельком увидела это, когда Кейд вошёл в меня, и на мгновение почувствовала, как что-то раскололось у меня в груди, как будто моё сердце на самом деле разбилось. Я никогда раньше не видела на его лице такой боли. Я видела, как исказилось выражение его лица, когда он смотрел, как Кейд трахает меня, его глаза были тёмными и пустыми, рот плотно сжат, и я почувствовала, как меня пронзает боль, которая не имела ничего общего со всем, что моё тело пережило за всю ночь.

В тот момент я почти пожалела, что сделала это. Я почти пожалела, что сначала не спросила Джексона или не нашла какой-нибудь другой способ. Но я не смогла придумать ничего другого. В этом-то и была проблема. Не только ради города, до которого после этого, я не уверена, что мне есть дело, но и ради других девушек, которые могут последовать за мной. И мне не наплевать на себя, но не на свою мать, и Дин ясно дал понять, что у меня нет выхода.

Так что мне пришлось сделать это самой, и я не могла поступить иначе. Я не могла доверять Джексону в том, что он доведёт дело до конца.

Это должен был быть Кейд.

Теперь все будут знать. И это приятно, эмоционально и физически, как победа на вершине оргазма, кайф за кайфом, и вся боль и унижение последнего часа улетучиваются, когда Кейд входит в меня, моя израненная киска жадно принимает каждый толчок, моё тело отвечает ему тем же. Если бы я только никогда раньше не отбивалась от него…

Я не могу смотреть на Джексона, пока он это делает. Только не снова. Я не могу выносить это выражение его лица ни секунды дольше.

Я близка ко второму оргазму, когда Кейд снова запускает руку в мои волосы, запрокидывает мою голову назад, так что я смотрю на него снизу вверх, тяжело дыша, всё ещё извиваясь на его члене, когда он снова погружается в меня по самую рукоятку, трётся об меня, умудряясь говорить сквозь стиснутые зубы, его челюсть напряжена от усилия не кончить в меня.

— Ты готова закончить с этим, Афина?

Мой желудок сжимается. Я знаю, что это значит, и мысль о его огромном члене в моей измученной и ноющей заднице заставляет меня съёжиться. Но я не думаю, что Кейд причинит мне такую боль, как Дин — это будет больно, но он постарается всё исправить. Это странная мысль, потому что Кейд всегда причинял мне больше всего боли, но на этот раз я в это не верю. Не сейчас, не после того, каким он был с тех пор, как вытащил меня из-за стола.

В любом случае, у меня нет выбора. Если бы Дин не трахнул меня в задницу, возможно, мне бы это сошло с рук, я бы умоляла Кейда не делать этого, умоляла его кончить мне в киску, грязно довела бы его до оргазма. Было бы достаточно, если бы Дин этого не сделал. Но он это сделал, и Кейд не может оставить ни одну свою брешь незавершённой, если хочет выиграть эту битву.

Это грубо, но верно.

— Да, — выдыхаю я, и глаза Кейда расширяются, когда он ухмыляется. Думаю, он ожидал, что я буду сопротивляться, хотя бы немного, но я знаю, что должна сделать, и я, чёрт возьми, собираюсь это сделать. Я собираюсь доказать, какая я крутая, себе и всем остальным. Афина Сейнт раньше была грёбаной королевой, и намерена ею оставаться. Никто не собирается заманивать меня в ловушку, сажать в клетку, порабощать, особенно чёртов Дин Блэкмур, и если мне придётся за одну ночь засунуть себе в задницу два разных члена, чтобы победить, то это именно то, что я собираюсь сделать.

— Пожалуйста, трахни меня в задницу, Кейд, — стону я достаточно громко, чтобы все услышали. — Я хочу, чтобы твой толстый член был в моей заднице. Я хочу кончить, пока ты будешь трахать меня, пожалуйста.

— Ну, я, черт возьми, не могу сказать «нет» своей девочке, — Кейд улыбается мне и погружается в ещё один обжигающий поцелуй, прежде чем выйти из меня. Затем он хватает меня за бёдра, поднимает со стола и разворачивает, когда я наклоняюсь над столом, раздвигая ноги и готовясь принять член в свою задницу во второй раз за сегодняшний вечер.

Кейд слишком возбуждён, чтобы уделять мне много времени. Я чувствую, как головка его члена прижимается к моим ягодицам, когда он сжимает мою попку, а другой рукой направляет его к моей тугой, ноющей дырочке.

— Посмотри на эту охуительную задницу, — стонет он, и я чувствую, как он толкается у моего входа.

Но он не засовывает его так, как это делал Дин. Это уже легче, я мокрая от собственного возбуждения и спермы Дина, но Кейд протягивает руку, его пальцы поглаживают мой чувствительный, набухший клитор, и он начинает проталкивать свой член в мою задницу.

На этот раз не так больно, как раньше, я понимаю, вздрогнув, когда головка входит в кольцо мышц, и он продвигается вперёд на дюйм, его пальцы скользят по моему клитору. Я стараюсь не смотреть на Джексона, вместо этого смотрю прямо перед собой, на толпу по другую сторону стола, некоторые из них снова начали дрочить, наблюдая порнографическое зрелище, как Кейд трахает меня во все дырки. Девушка где-то поблизости вскрикивает, когда кончает, вздрагивая от руки своего парня, засунутой ей под юбку, когда Кейд наполовину засовывает свой член в мою задницу.

Я могу сказать, что ему приходится нелегко, вероятно, как для того, чтобы полностью погрузиться в меня, не кончая, так и для того, чтобы вообще это сделать. Он слишком большой для меня там, и я знаю, что он должен быть близко, он был чертовски твёрдым, когда я кончала, и он уже побывал у меня во рту и киске, заставил меня глубоко заглотить его и кончить на его член. Он, должно быть, борется со своим оргазмом, но в то же время снова подталкивает меня к нему. Я задыхаюсь, когда он входит в меня до конца, с содроганием удерживая себя там на мгновение... а затем начинает толкаться.

Я знаю, он долго не протянет. Его правая рука играет с моим клитором, в то время как он засовывает два пальца левой руки в мою киску, двигая ими туда-сюда, пока он вытаскивает свой член на несколько дюймов и засовывает его обратно в мою задницу.

— Кончи со мной, Афина, — выдыхает он, и я чувствую, как напрягаются мышцы его пресса, чувствую, как он изо всех сил старается сдержаться, слышу его стон, когда моя задница сжимается вокруг него ещё крепче. — Блядь, кончи для меня, моя малышка Сейнт.

Это доводит меня до крайности. Я не знаю почему, я не могу думать, не могу ничего делать, кроме как кончать, потому что я — сплошное удовольствие, сплошные ощущения, наполненная членом и пальцами Кейда, толкающимися, растирающими меня. Я кричу, хватаясь за край стола, моя спина выгибается, когда я чувствую, как Кейд снова с силой входит в мою задницу, и слышу его стон.

— Моя грёбаная киска, — рычит он, с силой погружая в меня пальцы, когда я сжимаюсь вокруг него. — Моя задница. Моя Сейнт.

Он снова стонет, содрогаясь всем телом.

— Блядь, я кончаю, я кончаю, мать твою, Афина...

Я чувствую, как он набухает и твердеет внутри меня, направляя свой заряд в мою задницу, чтобы присоединиться к Дину. Все его тело становится твёрдым, как скала, когда он подаётся вперёд, накрывая меня, его пальцы выскальзывают из моей сжимающейся, трепещущей киски. Тем не менее, пальцы его другой руки продолжают ласкать мой клитор, доводя меня до третьего оргазма, когда он трётся о мою задницу, извергая в меня свою сперму волнами, когда я широко раздвигаю ноги, чтобы прижаться к нему, выгибая спину. Его рот скользит по моей шее, покусывая и посасывая, и это только усиливает мой оргазм, когда мы жёстко кончаем, извиваясь друг против друга, вся кожа в поту и сперме, когда мы отрываемся друг от друга. Я забыла, что у нас есть зрители, забыла обо всем, кроме того, как это чертовски приятно. Я смутно думаю, что, если бы я знала, что долбанный Кейд будет таким, я бы, наверное, сделала это давным-давно.

Но, с другой стороны, возможно, это было так здорово, потому что я так долго боролась с этим.

Кейд задыхается, когда выходит из моей задницы, его сперма стекает по моим бёдрам, присоединяясь к сперме Дина, размазываясь по моей коже.

— Вы все это видели, — выдавливает он. — Она умоляла об этом, и я трахнул её во все дырки. Она, блядь, кончила, когда мой член был у неё в киске и в заднице. Вы тоже это видели. Она не кончила с Дином, ни разу. Она кончила, когда я, блядь, кончил ей в зад. А теперь посмотрите мне в глаза и скажите, что Дин Блэкмур выиграл эту гребаную игру.

В комнате воцаряется полная тишина. Я прислоняюсь к столу, и когда Кейд обнимает меня за талию, поднимая на ноги, я обмякаю в его объятиях, и все мои силы покидают меня.

Он одной рукой натягивает свои спортивные штаны.

— Я отведу своего питомца наверх, чтобы привести её в порядок, а потом мы вернёмся к вечеринке. А пока желаю вам хорошо провести время. — Он поворачивает голову и смотрит на Дина, который потрясённо стоит в руках приятелей Кейда по регби. — Не позволяйте ему, блядь, преследовать нас или создавать какие-то проблемы.

И с этими словами толпа расходится, а Кейд подхватывает меня на руки и несёт к лестнице.

АФИНА

Если бы мне сказали, что Кейд Сент-Винсент будет нести меня на руках и помогать мне принимать душ после того, как трахнет меня за столом на глазах у всей вечеринки в кульминации моего грандиозного плана, я бы подумала, что кто-то под кайфом. Кейд никогда не проявлял ни малейшего желания сделать что-то настолько приятное, как помочь мне привести себя в порядок после того, как оттрахал меня во все дырки.

Но это именно то, что он делает. Он несёт меня по лестнице, его руки держат моё обнажённое тело. В конце концов, после того, как меня трахнули на глазах у большинства студентов в кампусе, быть обнажённой уже не так приятно. Кейд несёт меня до ванной, плотно закрывает за нами дверь и усаживает на край ванны, а сам открывает краны для душа и снимает рубашку и спортивные штаны.

Я вымотана и знаю, что вечер ещё далёк от завершения. Он ждёт, что я вернусь на вечеринку, и я просто рада, что у меня есть небольшая передышка, возможность привести себя в порядок и переодеться. Но я не ожидала, что он поможет.

Когда вода нагрелась, он помог мне принять душ.

— Ты хорошо поработала, — говорит он, намыливая мочалку и медленно поворачивая меня, чтобы провести ею по моей коже. — Раздвинь, — добавляет он, похлопывая меня по внутренней стороне бедра. — Позволь мне привести тебя в порядок.

Я слишком устала, чтобы сопротивляться. То, что Кейд такой милый, совершенно неожиданно и слишком ошеломляет, чтобы рассматривать это внимательно. И мне приятно, когда он моет меня, тёплая мочалка просто скользит по моей коже, смывая пот и все следы спермы. Я шиплю сквозь зубы, когда он моет мне промежность, мыло жалит кожу, и Кейд хмурится. — Никому, блядь, лучше не прикасаться к тебе, пока ты не заживёшь, — говорит он с гримасой. — Ни мне, ни Дину.

Такая озабоченность тоже кажется мне нехарактерной, и я смотрю на него, прищурившись. Я предпочитаю не упоминать, насколько это странно, а вместо этого затронуть более важный момент.

— Итак, как это работает? Дину всё ещё разрешено прикасаться ко мне? — Конечно, у меня есть свои планы, как и дальше натравливать их друг на друга и заставить Джексона уступить, но я хочу знать, что, по мнению Кейда, произойдёт в его голове.

Кейд хмурится.

— Я не знаю, — честно признается он. — Игра пошла не по плану, так что посмотрим, что Дин будет делать дальше, я думаю, если он будет настаивать, что всё равно выиграл, потому что лишил тебя девственности... — он пожимает плечами. — Обычно, как только игра выиграна, никто не должен прикасаться к жертве без разрешения победителя. Он может отдать её, но она больше не может отдать себя или быть отнята. Но мы это сделали. — Его глаза встречаются с моими, потемневшими от воспоминаний о том, что мы только что сделали. — Ты и я, малышка Сейнт. Ты умоляла, а я взял. И я не знаю, случалось ли такое раньше. Так что теперь его ход.

— Мы могли сделать всё намного хуже, — тихо говорю я. — Отец Дина будет в ярости. Твой отец...

— Он будет рад, что я всё ещё играю, — резко говорит Кейд таким тоном, который говорит о том, что он больше не хочет говорить о своём отце. Я думаю о шрамах на его спине и не настаиваю. Однажды я захочу услышать историю, стоящую за этим, но не думаю, что получу её сегодня вечером, и, честно говоря, я не уверена, что смогу эмоционально справиться с этим.

— Вернуться на вечеринку будет нелегко, — говорю я с лёгкой улыбкой, когда он заканчивает меня отмывать и поворачивается к себе, смывая собственный пот и следы того, что мы только что делали на столе. — Будет много сплетен. Вопросы.

— Они все чертовски пьяны и будут ещё больше, — говорит Кейд. — А также многие тоже потрахались или будут трахаться. Так что… Просто выпей, когда мы спустимся, Афина, и пристегнись. Это был твой план, — напоминает он мне. — Так что доведи дело до конца.

— Я так и сделаю. — Я перевожу дыхание, когда он выключает воду и выходит, протягивая мне полотенце, чтобы вытереться. Я чувствую, как он напрягается, замыкается в себе, любая связь, которая была между нами, пока мы трахались, обрывается, когда он снова превращается в своего обычного мудака.

Но я знаю, что сейчас в нём есть что-то большее. И я не забуду этого, даже если мы снова станем врагами. В конце концов, цель Кейда — победить, а моя — сбежать. Я тоже не могу этого забыть, даже если секс был чертовски невероятным.

Даже если я вроде как уже хочу сделать это снова.

Я быстро переодеваюсь в своей комнате, натягиваю чистое нижнее белье, обтягивающие черные рваные джинсы и черную хлопковую футболку, которая завязывается выше пупка, открывая полоску моего плоского бледного живота. Я оставляю волосы распущенными и растрёпанными, быстро поправляю макияж перед зеркалом и надеваю пару больших серебряных серёжек-колец. Когда я выхожу, Кейд ждёт меня в холле, тоже в чистой одежде.

— Пошли, — говорит он, и я следую за ним, когда мы возвращаемся к лестнице.

Вечеринка всё ещё в самом разгаре, когда мы спускаемся вниз, как и предсказывал Кейд. Если уж на то пошло, все ещё пьянее, чем раньше. Я нигде не вижу ни Дина, ни Уинтер, ни Джексона, и что-то скручивается у меня внутри при мысли о том, что Уинтер может быть с Дином, может быть, утешая его каким-то образом. Я не знаю, почему именно, я должна ненавидеть Дина после того, через что он заставил меня пройти сегодня вечером. В каком-то смысле я это делаю, и в то же время нет.

Я никогда в жизни не была так сбита с толку. Эти парни умеют меня подкручивать, переворачивать с ног на голову, заставляя чувствовать то, что я и представить себе не могла. Я никогда не испытывала такой запутанной смеси гнева, ненависти, обиды, вожделения и… привязанности? Я не могу назвать это любовью, даже то, что я испытываю к Джексону, но то, что я чувствовала с Кейдом на том столе, было тем, чего я никогда не чувствовала к нему раньше, связью, которую я не могу игнорировать. И даже воспоминание Дине и о том, как он сидел на краю ванны и помогал перевязывать меня после драки, согревает что-то во мне, несмотря на совсем недавние воспоминания о том, что он сделал сегодня вечером.

Я хочу убежать. Я хочу уйти отсюда, освободиться от этих ожиданий, правил и наказаний, но часть меня так же хочет остаться. Если бы только всё могло быть по-другому. Если бы только мы все могли быть равны, играть в эти игры ради удовольствия, а не потому, что они владеют мной, я бы не хотела уходить. Это головоломка, с которой я понятия не имею, что делать.

Прямо сейчас мне нужно, черт возьми, выпить.

Когда я добираюсь до конца лестницы, а Кейд, не говоря ни слова, исчезает в толпе, я замечаю знакомое лицо, и моё сердце на секунду замирает в груди.

Это снова та девушка, моя преследовательница. Я знаю, что это она. Эти пряди темных волос на её лице, этот острый подбородок, всё это мне знакомо. Я замираю на месте, цепляясь за перила и наблюдая, как она пробирается сквозь толпу. На минуту я перестаю дышать, не могу думать, не могу делать ничего, кроме как стоять на месте, мой пульс снова учащается и бешено бьётся в горле.

— Привет. — Слева от меня, рядом с локтем, раздаётся голос, который я не узнаю. Я резко оборачиваюсь и вижу стоящего там красивого парня в кожаной куртке и рваных джинсах, его волосы зачёсаны на одну сторону так, что они лихо падают на лицо. — Хочешь чего-нибудь выпить?

Он протягивает мне стакан, наполненный какой-то прозрачной жидкостью, от которой исходит запах водки, и я слишком ошеломлена видом своей преследовательницы в толпе, чтобы ясно мыслить. Секунду я просто тупо смотрю на него, пока он не смеётся, подталкивая стакан в мою сторону.

— Вот, — настаивает он. — Ты с ребятами устроила настоящее шоу. После всего этого тебе, должно быть, хочется пить.

Я беру напиток, подношу его к губам и делаю большой глоток. Да, это водка, смешанная с лимонадом, но этого недостаточно, чтобы полностью заглушить жжение от спирта, который проникает в моё горло. Обычно я терпеть не могу водку, но сейчас мне кажется, что я выпила бы практически всё.

Парень выглядит так, будто собирается сказать что-то ещё, но я качаю головой, вспоминая правила, запрещающие мне «флиртовать» с другими парнями. Если Дин будет рядом, черт возьми, может быть, даже Джексон, после того, что я только что заставила его увидеть, я точно буду наказана даже за то, что заговорила с другим парнем. Я больше не готова терпеть наказание сегодня вечером, независимо от того, какое удовольствие это принесёт.

— Извини, — выдавливаю я из себя, проталкиваясь вперёд сквозь толпу и направляясь к боковой двери. С одной стороны дома есть сложный сад — лабиринт, что-то вроде того, что обычно пристраивается к этим старым домам по какой-то причине… из-за отсутствия развлечений? И прямо сейчас всё, чего я хочу, это раствориться в нём, подышать свежим воздухом, и побыть наедине, буквально скрываясь ото всех присутствующими, но особенно от трёх парней, которые заставляют меня чувствовать, что я схожу с ума.

Я делаю ещё один большой глоток напитка, проталкиваясь сквозь толпу пьяных, танцующих, лапающих друг друга людей, морща нос от запаха пролитого спиртного, пота и секса, который пропитывает комнату. Когда я врываюсь через двери в лабиринт, я делаю огромные глотки свежего воздуха, позволяя французским стеклянным дверям закрыться за мной, пока я иду по траве.

Великолепная ночь, ясное небо и звёзды, воздух свежий и прохладный, и я проглатываю ещё немного напитка, пока иду по лабиринту, целенаправленно теряясь в изгибах и поворотах, и чувствую, как моё сердцебиение начинает приходить в норму. Когда я удаляюсь достаточно далеко, чтобы звуки из дома стали не такими громкими, я останавливаюсь и прислоняюсь спиной к одной из изгородей, допиваю свой напиток и закрываю глаза, вдыхая прохладный воздух и аромат травы и цветов, чувствуя, как он разливается по моей крови, пока я от этого у меня почти кружится голова, мир кружится вокруг меня приятной спиралью.

Мои глаза распахиваются, и внезапно это становится не так приятно. Я чувствую, что наклоняюсь в сторону, но не двигаюсь, когда раскидываю руки, чтобы удержаться. Небо начинает кружиться надо мной, звезды превращаются в туманность из крошечных точек на тёмном небе, и мой желудок скручивает от приступа тошноты, когда я понимаю, что у меня кружится голова. Мир вращается вокруг меня, хотя я стою совершенно неподвижно. Затем я наклоняюсь вперёд, чашка выпадает из моих пальцев, и я падаю на колени.

Я хочу, чтобы меня вырвало, но не могу. Внезапно мне кажется, что моя голова весит сто фунтов, и я переворачиваюсь на бок, ощущая прохладную траву под щекой, и смотрю на лабиринт. Я слышу шорох, но уже не совсем уверена, что реально, а что нет. Когда я вижу туфли, направляющиеся в моем направлении, длинные ноги в джинсах, звук мужского голоса и более высокий женский тембр, я не знаю, реально ли это или просто часть той странной, вращающейся галлюцинации, которая, кажется, у меня возникает.

И тут я вспоминаю парня у подножия лестницы и выпивку, которую он протянул мне, выпивку, которую я выпила, не задумываясь, потому что была застигнута врасплох видом преследовательницы, пробиравшейся сквозь толпу. Той самой преследовательницы, которую сейчас, когда я переворачиваюсь на спину и смотрю вверх, я смутно вижу над собой, её волосы зачёсаны назад, так что я могу видеть её острое лицо и зелёные глаза, и что-то мерцающее у неё над губой, похожее на звезду.

Я долбанная идиотка.

Какое правило знает каждая женщина?

Никогда не берите выпивку у незнакомца.

— У тебя на лице звезда, — невнятно бормочу я, когда девушка наклоняется надо мной и начинает смеяться.

— Господи, Блейк, она чертовски не в себе. Сколько ты ей дал? Я не хочу, чтобы она умерла до того, как мы немного повеселимся.

— Хватит, — рычит парень. — Она не доставит нам никаких хлопот со своими взбалмошными мозгами.

Что-то в этом заставляет меня разозлиться настолько, что на долю секунды туман рассеивается, и я бросаюсь вверх, хватаю его за ногу и дёргаю изо всех сил, что в моем нынешнем состоянии не так уж и много. Но это застаёт его врасплох настолько, что он с воплем отшатывается в сторону.

— Блядская сука! — Он отшатывается, сильно ударяя меня ногой по рёбрам, и мир снова плывёт у меня перед глазами. Девушка опускается на колени рядом со мной, её рука сжимает в кулаке мои волосы и скручивает их так сильно, что у меня слезятся глаза, когда она поворачивает мою голову к себе.

— Тебе лучше, черт возьми, успокоиться, Сейнт, — шипит она. — У Блейка не так много терпения, как у меня.

Я издаю сдавленный звук, похожий на кошачье шипение, плюю ей в лицо и чувствую, как мой желудок снова сжимается. У меня на мгновение всплывает воспоминание о той ночи в библиотеке, когда меня вырвало на Кейда, и если когда-нибудь и было время, когда я хотела бы это повторить, то именно сейчас. Но вместо этого я просто чувствую, как рука девушки ударяет меня по щеке, и это жалящая пощёчина, от которой я отшатываюсь.

— Мне будет чертовски весело резать тебя, — шипит она в ответ, а затем кивает Блейку. — Давай. Помоги мне дотащить её до чёртова грузовика.

Нет. нет, нет. Это следующее правило, известное каждой женщине, — никогда не позволяй им затащить тебя в машину. Как только ты окажешься в машине, твои шансы выжить снизятся по какой-то статистике, которую я сейчас не могу вспомнить, но знаю, что это нехорошо. Но я не совсем уверена, что мне следует с этим делать. Они наполовину поднимают меня, наполовину волокут, и мои конечности кажутся тяжёлыми и вялыми, как будто я не могу пошевелиться. Только усилием воли я ещё не потеряла сознание. Моё тело хочет погрузиться в эту сладкую густую тьму, которая, как я чувствую, сгущается где-то на краю моего зрения. Но это приближается, я знаю, что это так. Моё тело тяжелеет с каждой секундой, когда они тащат меня в дальний конец лабиринта, и я вижу свет фар. Там ждёт грузовик, и моё сердце подскакивает к горлу, когда я вижу, что ещё там есть.

Мотоциклы, их много, и на них сидят мужчины, одетые в кожаные куртки, на которых я не могу разглядеть нашивки, но мне это и не нужно. Есть только одна банда байкеров, которая только и ждёт, чтобы похитить меня.

«Сыны дьявола». Они здесь, чтобы закончить то, что они начали, когда убили моего отца и сожгли мой дом дотла.

Мама. Слёзы наворачиваются на глаза, когда я думаю, жива ли она ещё, забрали ли её тоже, будет ли она ждать, куда бы они меня ни отвезли. Я чувствую, как слёзы стекают по моим щекам, собираются в уголках губ, но, кажется, я не могу пошевелиться, чтобы слизать их или хотя бы по-настоящему сопротивляться. Я хочу, каждая частичка меня хочет сделать последнее отважное усилие, чтобы побороться, прежде чем они запихнут меня в этот грузовик, но я не могу пошевелиться. Я словно парализована, наблюдая за всем происходящим, в то время как я полностью осознаю происходящее. Это самая ужасная вещь, которая когда-либо случалась со мной.

— Помогите мне с ней, — слышу я голос Блейка, и двое парней помоложе слезают со своих мотоциклов и с важным видом направляются ко мне. Я чувствую на себе чужие руки, хватающие и ощупывающие меня, когда они поднимают меня, в то время как кто-то другой опускает задний борт грузовика, и меня швыряют внутрь, как мешок с кормом, ударяя подбородком о половицу с такой силой, что я чувствую вкус крови.

— Свяжите её, — раздаётся откуда-то голос, и я начинаю вырываться, пытаясь пошевелить руками, приподняться, но не могу. Я, черт возьми, не могу пошевелиться и даже закричать, мои голосовые связки словно парализованы, как и всё остальное во мне. Всё, что я могу, — это беспомощно хныкать и скрючивать пальцы, тщетно пытаясь оцарапать руки, которые связывают мои запястья и лодыжки.

Я слышу звук захлопывающейся двери багажника и крепко зажмуриваю глаза. Я больше не чувствую запаха травы или цветов. Я чувствую только выхлопные газы двигателя и шершавую поверхность поддона под своей щекой. Здесь так же пахнет маслом и смазкой, как будто кто-то перевозил в нем автомобильные или мотоциклетные запчасти, прежде чем меня бесцеремонно сюда забросили. Мне становится немного грустно от того, что теперь мои воспоминания об этих запахах будут другими, что я буду вспоминать не о моем отце или поездках на мотоцикле Джексона, а о том времени, когда меня похитила банда, которая раньше была для меня как часть семьи.

Если я вообще проживу достаточно долго, чтобы это осталось в памяти.

От этой мысли у меня перехватывает дыхание, и мне снова становится дурно. Я думала, что живу по наихудшему из возможных сценариев, но теперь я столкнулась с очень реальной возможностью того, что могу умереть этой ночью. По крайней мере, они не планируют ничего хорошего. Ничего такого, что могло бы мне понравиться.

Они определенно не прилагают никаких усилий для того, чтобы поездка была комфортной. Клянусь, они специально наезжают на каждую кочку так сильно, как только могут, и после того, как мне показалось, что мы ехали очень долго, я начала мечтать о том, чтобы отключиться, просто чтобы не чувствовать постоянных кренов и толчков грузовика. Я могу сказать, что мы едем куда-то на окраину города, когда более обычные улицы превращаются в обсаженные деревьями просёлочные дороги, и запах сосен наполняет мой нос вместе с машинным маслом.

Такое чувство, что поездка длится вечно. Это даёт мне достаточно времени, чтобы продумать все наихудшие сценарии, все ужасные вещи, которые они могли бы для меня спланировать. Уйма времени, чтобы побеспокоиться о моей матери и о том, втянута ли она в это тоже, или дело только во мне. Я надеюсь, что она в безопасности, и чувствую, как слёзы снова начинают течь по моему лицу, когда я опускаюсь на пол, больше всего на свете желая, чтобы это поскорее закончилось. Просто наконец-то уже узнать, что произойдёт, чтобы собраться с духом пройти через это и смириться со своей судьбой.

Однако, когда грузовик резко останавливается, я вдруг начинаю сомневаться, что готова узнать, что произойдёт дальше.

Я теряю сознание, когда за мной опускается задняя дверь, и я снова чувствую на себе грубые руки, бесцеремонно вытаскивающие меня наружу.

— Отнесите её в одну из дальних спален, — глухо произносит кто-то, и я хочу сказать «нет», не бросайте меня никуда, особенно в спальню, но больше ничего не получается. Я совсем не могу пошевелиться. Я могу только смотреть на вращающееся небо, чувствуя, как плыву к дому, принадлежащему мужчинам, которые тайком приносили мне печенье, когда я была ребёнком, которые наблюдали, как я росла, и с некоторыми из которых я росла бок о бок. Мужчин, которые иногда отпускали замечания, которые им не следовало бы делать в адрес девочки-подростка, или которые смотрели на меня, когда я стала старше, так, что моему отцу становилось не по себе, которые были грубыми, громкими и часто пьяными, но которые, как я никогда бы не поверила, могли причинить мне боль. Когда-то, в старших классах, я думала, что когда-нибудь смогу встречаться с кем-то из них, но помоложе.

И теперь они несут меня, как отбивную, в хижину, которую я смутно вижу впереди, где скорее всего меня и разделают.

Внутри хижины пахнет дровами и табаком, ароматы, которые заставляют моё сердце сжиматься от болезненной ностальгии, когда я чувствую, как все мои счастливые воспоминания о детстве стираются одно за другим, заменяясь ужасным парализующим ужасом этой ночи. Это не заканчивается до тех пор, пока они не укладывают меня на матрас в одной из комнат, где больше пахнет потом, чем чем-либо ещё, всё ещё связанную и обездвиженную.

Я вижу, как они нависают надо мной, но внезапно их голоса искажаются, когда усталость и наркотики смешиваются в моей голове, чтобы окончательно затянуть меня ещё глубже в эту тьму, ближе к сладкому освобождению от небытия.

Часть меня хочет бороться с этим, потому что я понятия не имею, с чем я проснусь. Но я больше не могу. Я просто хочу, чтобы это прекратилось, сейчас, и это желание сильнее всего остального.

Поэтому я закрываю глаза и позволяю темноте поглотить меня.

ДЖЕКСОН

— Где, черт возьми, Афина?

Дин и Кейд перестают орать друг на друга ровно настолько, чтобы повернуться и посмотреть на меня, а затем снова друг на друга.

— Я думал, она с тобой, — произносят они одновременно.

Уже далеко за полночь, приближается так называемый час ведьм, и вечеринка наконец-то, черт возьми, закончилась. Все разбрелись по своим комнатам, оставив после себя настоящую свалку из оброненных стаканчиков, пролитого ликёра, липких полов и поверхностей, для уборки которых завтра потребуется целая команда горничных. Но это последнее, о чём я сейчас думаю.

Во-первых, я обшарил весь этот грёбаный дом и всё снаружи сверху донизу и не могу найти Афину.

Во-вторых, как только я узнаю, где она, я всерьёз подумаю о том, чтобы убить Дина и Кейда за то, через что они заставили её пройти сегодня ночью.

И тогда я больше никогда не буду говорить с Афиной, после того, через что она заставила меня пройти.

Это доказательство того, как, блядь, далеко она зашла в моей голове, что я даже хочу найти её после этого. У меня было такое чувство, будто в груди что-то треснуло, после того как я наблюдал, что с ней делал Дин, а она, блядь, потом текла, умоляя Кейда дать ей его член, после всего, что он с ней сделал. И это было не просто шоу. Я знаю, она хотела, чтобы все, включая нас с Дином, поверили в это. Но я лучше знаю нашу маленькую девочку. Я видел её, когда она этого хотела, и я знаю выражение её лица, звуки, которые она издаёт, то, как двигается её тело. Я знаю, что какая-то часть её хотела всего, что у неё было с Кейдом, и это разрывает меня на части, хотя я знаю, что это не совсем справедливо.

Это мог быть я. Это должен был быть я. Но это был не я.

И я чувствую, что это знание разрушает меня изнутри. Я никогда ничего не хотел так чертовски сильно, как Афину, и я никогда никого не ненавидел так сильно, как ненавижу её сейчас, после того, чему она заставила меня стать свидетелем.

— Что ты имеешь в виду, когда спрашиваешь, где Афина? — Дин, наконец, приходит в себя настолько, чтобы свирепо посмотреть на меня. — Я предположил, что она с Кейдом, злорадствует где-то по поводу того грёбаного смешного трюка, который они выкинули сегодня вечером. — Его взгляд возвращается к Кейду. — Что, между прочим, ни хрена не изменит, потому что я всё равно...

— Это имеет огромное значение! — Рычит Кейд, его плечи так напряжены, что я вижу бугры мускулов сквозь рубашку. — Она сама меня выбрала, умоляла о...

— Вы можете заткнуться на одну чёртову секунду? — Кричу я, и оба мужчины снова поворачиваются ко мне, поражённые. Я редко повышаю голос, и они оба это знают.

— Афины здесь нет, — продолжаю я. — Я осмотрел весь дом.

— А что насчёт улицы? — Кейд хмурится. — Бассейн?

— Я осмотрел весь дом, бассейн, заднюю веранду.

— Лабиринт? — Дин прищуривается. — Ты заглядывал в лабиринт?

Чёртов лабиринт. Несмотря на то, что поместье занимает значительную часть территории, я часто забываю о садовом лабиринте. Я даже не уверен, что когда-либо был в нём.

— Может быть, она пошла туда, заблудилась, заснула, потеряла сознание... — Кейд поджимает губы. — Она выпила, может быть, это было слишком крепкое пойло, и она не смогла найти дорогу обратно в...

— Пойдём посмотрим, — перебиваю я. Где-то в глубине души у меня звенит сигнал тревоги, я нутром чувствую, что что-то очень, очень не так. Это инстинкт, который всегда служил мне верой и правдой. Это так же навевает воспоминания, от которых у меня сводит внутренности и пульс начинает биться где-то в горле, воспоминания о том последнем разе, когда я видел свою девушку, которая была мне небезразлична, девушку, которую я любил, и о том, что произошло после этого, когда я потерял кого-то близкого.

Я думаю, что двое других чувствуют то же самое, потому что не спорят со мной. Они просто следуют за мной в дом, переступая через чашки и лужи пролитых напитков, пока мы пробираемся через поместье в боковой садовый лабиринт.

На улице очень темно, и я включаю фонарик на своём телефоне, поднимая его повыше, чтобы нам было лучше видно. Обычно фонари с задней и боковой сторон дома довольно хорошо освещают сад, но сейчас, после вечеринки, они выключены, и я не подумал включить их снова, прежде чем мы отправились сюда. Всё, о чем я могу думать, — это найти Афину.

Дин и Кейд делают то же самое, направляя лучи света по траве, пока мы пробираемся через лабиринт. Снаружи пахнет чистотой и свежестью, приятная перемена по сравнению с душным, затхлым воздухом в доме, но, когда мы направляемся в дальний конец лабиринта, я чувствую что-то ещё. Что-то очень знакомое, по крайней мере, для меня.

Выхлопные газы двигателя и смазка.

— Блядь. — Я ускоряю шаг, освещая траву фонарём, и сердце у меня в груди бьётся быстрее. И действительно, когда мы приближаемся к выходу, становится ясно, что здесь кто-то был. Судя по примятой траве, здесь было много людей, и они кого-то накачали наркотиками, судя по тому, что трава примята и местами вырвана.

Афина.

Я смотрю на землю, чувствуя, как учащается пульс в горле, а в животе скручивается комок тошноты.

— Они забрали её. — доносится из-за моей спины недоверчивый голос Кейда. — Я не думал... блядь.

— Кто? Мы с Дином одновременно поворачиваемся к Кейду, и я вижу, как сильно хмурится Дин. Очевидно, что Афина ни хрена не сказала ему о своём преследователе, но, судя по выражению лица Кейда, он знает больше, чем кто-либо из нас, включая меня.

Я злюсь ещё больше: на них, на неё, на того, кто её похитил. Я бы защитил её, если бы она просто рассказала мне всё. Я мог бы помочь. Но нашей маленькой девочке хочется поступать по-своему.

Из-за этого её могут убить.

— У неё есть преследователь, — говорю я, проводя рукой по волосам. — По крайней мере, так она мне сказала. Что она сказала тебе, Кейд? Потому что она сказала «преследователь» не во множественном числе.

Кейд с трудом сглатывает, его лицо бледнеет в свете наших телефонов. Он выглядит таким же печальным, как и я.

— Она получила письмо. Письмо с угрозами. Она подумала, что это от «Сынов дьявола», и рассказала мне об этом. Я подумал, что это просто какая-то ревнивая девчонка пытается разозлить её, напугать. Когда она ввязалась в драку, я решил, что это она. Что на самом деле это не «сыны». Они работают на нас, черт возьми! По крайней мере, на наших отцов. Так какого хрена они стали бы причинять ей боль?

— Её отец... — начинаю я, но Кейд качает головой.

— Нет, всё это хуйня. Много лет назад это могло бы иметь значение, но моя семья взяла её и её мать под своё крыло. У «сынов» нет причин связываться с ней сейчас, зная, что мой отец защищал их, ведь он один из тех, на кого они работают. — Он проводит обеими руками по волосам, впиваясь пальцами в кожу головы. — В этом нет никакого ёбанного смысла.

— И никто не подумал рассказать мне обо всем этом? — У Дина мрачное выражение лица, губы искривлены от гнева. — Письма, сталкеры, я впервые слышу обо всём этом. Я знал, что Афина ввязалась в драку, чёрт возьми, я помог ей разобраться с последствиями, но всё остальное для меня новость. И когда же, чёрт возьми, кто-нибудь собирался просветить меня?

— Я не собирался, — холодно говорит Кейд. — Потому что ты слишком беспокоишься о своей драгоценной победе и управлении этим городом, чтобы думать о самой девушке.

— О, не веди себя так, будто ты это делаешь! — Огрызается Дин. — Ты просто хочешь обладать ею, как и я. Ты одержим ею, не называй это иначе, как болезнью, которую ты лелеешь годами. И теперь ты получил свою дозу. Не делай вид, что любишь её только потому, что наконец-то засунул в неё свой член.

— Заткнитесь нахуй! — Я пристально смотрю на них обоих. — Прекратите, блядь, спорить о том, заботитесь вы об Афине или нет, потому что, стоя здесь и ведя этот спор, кажется, что вам, блядь, всё равно. Возможно, она сейчас в реальной опасности, а вы всё ещё спорите о том, где были ваши члены. — Я качаю головой, чувствуя, как гнев разливается по моим венам, разогревая кровь, пока не чувствую, как она приливает к шее. — Вы двое можете пойти со мной или нет, но я собираюсь попытаться выяснить, где она. И если она у них в руках, они, черт возьми, пожалеют о том дне, когда даже подумали поднять на неё руку.

— Куда мы собираемся пойти? — Дин хмурится. — Мы не имеем ни малейшего представления, где они.

Я мрачно улыбаюсь.

— Собираемся начать с их клуба. И задать несколько вопросов. А затем перейдём к делу.

ДИН

Я уже много лет не видел Джексона с такой стороны. Холодная ярость на его лице пугает даже меня. В последний раз я видел его таким, разъярённым и жаждущим чьей-то крови, в ту ночь, когда Натали погибла.

А теперь исчезла Афина.

Джексон может притворяться, что ему наплевать на игру, что он не участвует в этой битве, но он заботится об Афине. Он заботится о ней так, как мы с Кейдом не могли себе представить, потому что были так сосредоточены на игре. Но всё это время Джексон заботилась только о ней. Я знаю, что в некотором смысле он видит в ней Натали, и его влечение к ней смешано с болезненной потребностью снова прикоснуться к своей давно потерянной любви, быть с ней каким-то ощутимым образом. Он так и не смог её отпустить.

Но, конечно, он не может заполучить Афину, не нарушив всех правил, которые сам для себя установил. Однако ни одно из этих правил не включает в себя запрет на то, чтобы убить того, кто причиняет ей боль.

Что меня смущает, так это то, какого черта «Сыны Дьявола» вообще хотят заполучить её. И мысль о том, что они могут с ней сделать, бесить меня так же сильно, как Кейд или Джексон.

«Сыны дьявола» — это наша банда, или, скорее, нашей семьи. Они — силовики. Те, кто выполняет работу, слишком грязную для любого из нас. Наш питомец для них так же недоступен, как и для всех остальных, независимо от того, кем был её отец и что он сделал с ними. Они не имеют права даже пальцем её тронуть, а если бы они это сделали, то я был бы рядом с Джексоном и нарушил бы все до единого правила.

Никто не имеет права наказывать Афину, причинять ей боль, делать с ней что-либо, кроме меня. Или нас, после сегодняшнего вечера, но эту проблему мне придётся решить позже. Мы с Кейдом как раз ссорились из-за этого, когда вошёл Джексон, но этот вопрос придётся обсудить позже. В конце концов, Афина должна быть жива и невредима, чтобы мы вообще могли из-за неё ссориться.

Если они причинили ей боль…

Что-то тёмное и смертоносное шевелится внутри меня. Я никогда не был так склонен наслаждаться кровью и насилием, как Кейд. Джексону это тоже совсем не нравится. Вот почему так страшно видеть эту жажду крови в его глазах. Вот почему он участвует в тех подпольных боях, о которых, как он думает, мы не знаем, — это способ выплеснуть злость, которую он не хочет вымещать ни на ком другом. Я предпочитаю, чтобы всё было чисто и элегантно, а грязная работа делалась незаметно, чтобы мне не приходилось на неё смотреть. Кейд — тот, кому нравится идея насилия.

Я до сих пор помню то первое испытание, когда мы все должны были застрелить тех людей на складе. Я помню, как Кейд без проблем справился с этим, как Джексон позеленел и его вырвало на улице. Я не хотел убивать человека, но это было неизбежным злом. Я сделал это без удовольствия или эмоций по поводу этого действия и оставил его позади. Это была часть жизни, которой я не мог избежать.

Боль и наказание, которые мне нравятся, я испытываю в спальне. Вот почему мне так понравилась Афина. У неё есть желания, которых никто из нас не ожидал, и мне доставляло удовольствие вытягивать их из неё, находить порочные нити и разматывать их, пока она не затрещит по швам.

Она моя.

Никто не прикасается к тому, что принадлежит мне.

— Пошли, — говорю я, кивая головой в сторону двери. — Я отвезу нас в клуб.

Будучи упрямым придурком, каким он часто бывает, Джексон настаивает на том, чтобы взять свой мотоцикл вместо того, чтобы ехать со мной и Кейдом. Часть меня это понимает, в конце концов, я не могу представить, что он так уж сильно хочет проводить с нами больше времени после всего, что произошло сегодня вечером. Я не пытаюсь спорить с ним, потому что всё, о чем я могу думать, — это как добраться туда, получить ответы, которые, по мнению Джексона, мы найдём.

Я не могу не задаться вопросом, что же мы оставим после себя.

Это не по нашей части, это выходит за рамки того, что мы должны были делать на данный момент. Каждый из нас убил человека, да, доказал, что мы мужчины, перед единственными мужчинами, которые имеют значение, участвовали в ритуале, сломали и принесли жертву, по крайней мере, мы так думали.

Сегодняшняя ночь доказала, что Афина совсем не сломлена.

Но дело не в этом. Дело в том, что всё это было приказано, всё, что нам было сказано делать, и теперь мы действуем не по правилам. Последствия этого будут, несмотря ни на что. Я знаю, что правильнее всего было бы пойти к моему отцу или к Кейду и сказать им, что Афина пропала. Пусть они разберутся с этим, выследят крошку, где бы она ни была, и кто бы её ни похитил, и надеяться, что они смогут найти её, пока она ещё жива и, по большей части, цела.

Я знаю, что Джексон не собирается рассматривать это даже на секунду, и я не уверен, что Кейд тоже стал бы.

Я даже не уверен, что я смогу.

Мысль о том, что Афину могут ранить или убить, лишает меня всякого здравого смысла. Его и раньше не было, например, когда мы уходили из загородного клуба и я трахал её в лесу. Это была не игра. Это не было наказанием. Просто мы хотели друг друга. Как все нормальные люди. И пока это происходило, я хотел большего. Я хотел большего с ней. И это вроде как, было по-человечески нормально.

Проблема в том, что я не знаю, как быть нормальным.

Но я не уверен, что она тоже это понимает. И я убеждён, что ни Кейд, ни Джексон этого в ней не понимают. Афина была рождена, чтобы быть моей, подчиняться мне, терпеть мои наказания и просить об удовольствии, которое я ей доставляю.

К тому времени, как мы подъезжаем к зданию клуба, у меня сводит челюсть, так сильно я стискиваю зубы. Это каменное здание на окраине Блэкмура, где дома поменьше и сделаны из деревянного сайдинга и вагонки вместо камня и кирпича, где находятся государственные школы. Это место, где живёт другая половина, где жила Афина до того, как ей дали билет в Академию Блэкмур, а затем в силу того, что там произошло, бесплатную поездку прямо в университет Блэкмур.

До того, как она встретила нас.

Я никогда раньше здесь не был. Мои встречи с «Сынами дьявола» ограничивались складами недалеко от побережья, куда они привозят грузы и встречаются с нашими отцами, чтобы отчитаться о товарах, которые они перевозят для различных незаконных сделок. У меня никогда не было причин приезжать в эту часть города.

Изнутри здания пробивается яркий свет. Справа находится ещё одно каменное здание, переоборудованное в механическую мастерскую с четырьмя отсеками. Уже стемнело, все, кто здесь есть, сидят внутри, наверное, наслаждаются пивом и глазеют на женщин, которые слоняются по зданию клуба и болтают всякую чушь. Мотоциклы выстроились в ряд впереди, и Джексон заглушил свой мотоцикл до того, как мы доехали до места, так что вероятность того, что они услышат наше приближение, меньше.

— Ничего хорошего из этого не выйдет, — мрачно говорит Кейд низким голосом. — Джексон вот-вот сорвётся, и я тоже. Это была тяжёлая ночь для всех нас, и теперь...

Я чувствую, как гнев закипает в моей крови, когда я глушу двигатель машины и смотрю на свет, льющийся из здания клуба. Те люди внутри могли иметь какое-то отношение к исчезновению Афины, и если они это сделали…

— Мы сделаем всё, что в наших силах, — коротко отвечаю я. — Чтобы вернуть моего питомца.

Губы Кейда сжимаются в тонкую линию, но он ничего не говорит. Я испытываю мгновенную вспышку негодования, потому что тихий голосок в моей голове подсказывает мне, что это означает, что он заботится об Афине больше, чем я, потому что он предпочитает не спорить со мной по этому поводу и вместо этого сосредоточиться на насущной проблеме.

Афина моя.

Но так ли это после того, что произошло сегодня вечером?

Я внезапно чувствую усталость, каждая клеточка моего тела ноет от изнеможения. Я хочу, чтобы эта ночь поскорее закончилась, а у меня такое чувство, что она только началась. Я хочу вернуть Афину, но больше нет никаких гарантий, что это произойдёт.

Джексон уже ждёт нас, когда мы выходим из машины. В темноте его лицо выглядит мрачным, и он выходит первым, целеустремлённо направляясь к входной двери клуба. Он не утруждает себя стуком. Вместо этого он просто подкрадывается с той же злой целью, а мы двое для разнообразия стоим по бокам от него, что, возможно, происходит впервые в жизни.

— Кто ты, черт возьми, такой? — Крупный мужчина за стойкой встаёт первым. У меня есть всего секунда, чтобы оглядеться вокруг, увидеть бар вдоль одной стены, потёртые кожаные диваны, бильярдный стол и музыкальный автомат, соседнюю комнату, где, должно быть, проводятся собрания, прежде чем мужчина приближается к нам. — У вас, ребята, такой вид, будто вы забрели не туда, куда надо.

— Мы этого не делали, — холодно говорит Джексон, поднимая руку, чтобы мы с Кейдом не наступали. Кейд выглядит так, будто уже хочет начать наносить удары, но Джексон заводится ещё сильнее.

— Вы нас не узнаете? — Спросил я.

— Я понимаю, что вы, ребята, выглядите так, будто вы из модной части города. — Он глубоко втягивает носом воздух, как будто собирается сплюнуть. — У нас сейчас выходной, а это значит, что нам не нужно выполнять приказы таких, как вы.

Он произнёс всего три предложения, и с меня уже было достаточно.

— Вы должны, — говорю я, и мой голос сочится отвращением, — потому что мы сыновья людей, которые отдают вам приказы.

— Дин... — в голосе Джексона слышится предостережение, но бравада крепкого мужчины немного спадает, когда он смотрит через плечо Джексона на меня, а затем на Кейда.

— Дин...

— Блэкмур, точнее. — Я проталкиваюсь мимо Джексона, глядя сверху вниз на мужчину, который ниже меня на пару дюймов. — И Кейд Сент-Винсент, и Джексон Кинг. Мы собираемся стать вашими лордами и повелителями, когда наших отцов не станет, так что я предлагаю вам забыть об этом отношении и послушать, что, чёрт возьми, мы можем сказать.

Напряжение в зале сразу же усиливается. Все присутствующие, около десяти человек, насторожились с того момента, как я назвал наши имена.

— Сядь, Джереми, — говорит долговязый пожилой мужчина с седеющими волосами. — Давай послушаем, что скажут эти парни.

— Кое-что из нашего имущества пропало, — говорю я сдавленным и злым голосом.

Джексон бросает на меня горький взгляд.

— Кое-кто, — уточняет он. — Девушка, которая живёт с нами. Афина Сейнт, черные волосы, тёмно-синие глаза, горячий рот.

— Похоже на девушку, с которой я хотел бы познакомиться, — говорит молодой темноволосый парень в конце стойки, ухмыляясь нам троим.

Я никогда не видел, чтобы Кейд двигался так быстро. За долю секунды он оказывается на другом конце комнаты, хватая парня сзади за шею и впечатывая его лицом в стойку. Его рука вцепляется в волосы парня, дёргая его голову назад, когда он тянется за бутылкой пива, и только резкий звук моего голоса, выкрикивающего его имя, останавливает его от того, чтобы разбить её о лицо парня.

Все в комнате застыли. Я вижу, что мужчины готовы выхватить оружие, которое, я знаю, у них есть, а я безоружен. Как и Кейд и Джексон, возможно, тоже, кто знает. В моей машине есть пистолет, но я не планировал прибегать к насилию, если мы могли этого избежать. Но мы уже на месте. Из носа и губы парня капает кровь, и есть большая вероятность, что Кейд сломал ему нос, а может, и повредил несколько зубов. Он сам напросился на это, но сейчас это не имеет значения. Если эти девять человек решат, что мы перегнули палку, значит, мы в меньшинстве.

— Кейд. Отойди. — В моём голосе отчётливо слышен приказ, и я не знаю, как он на это отреагирует. Кейд не очень-то любит выполнять мои приказы сегодня вечером. Но ситуация нестабильна, и я знаю, что кто-то должен его успокоить, чёрт возьми.

Кейд не отпускает волосы мужчины, но и за бутылкой пива не тянется.

— Не смей, блядь, даже думать так об Афине, — рычит он. — Ты говоришь о моей девушке. Ты меня понял?

— Нашей девушки, — поправляет Джексон мрачным и убийственным голосом.

— Извини, чувак, — бормочет парень. — Я больше не буду...

— Ты не будешь, — огрызается Кейд, резко отпуская волосы и отступая на шаг. Каждый дюйм его тела, это напряженные мышцы, как у змеи, готовой нанести удар, и я боюсь, что он сломается раньше, чем это сделает Джексон.

— У нас есть вопросы о том, где она, — говорит Джексон, обводя комнату холодным темным взглядом. — И мы не уйдём отсюда, пока не получим ответы на них.

— Почему вы думаете, что мы знаем? — Седеющий мужчина встаёт, и я вижу у него на груди нашивку с надписью «Президент». Это главный человек, с которым нам нужно говорить.

— Афина недавно получила письмо с угрозами, — говорит Кейд, присоединяясь к нам и покидая свою цель. На секунду кажется, что мужчина с разбитым носом собирается встать, но Кейд бросает на него испепеляющий взгляд. — Не двигайся, блядь.

— Мой нос...

— Мне похуй на твой нос! Недавно Афина получила письмо с угрозами от «сынов дьявола». — Глаза Кейда сузились. — Вдобавок ко всему, за ней неделями следила девушка, задиристая малышка, которая здорово поцарапала её во время драки. А сегодня вечером её похитили.

Президент хмурится.

— У нас не было приказа похищать девушку. Так что я не знаю, что, чёрт возьми, происходит, но кто-то играет с вами. Я определенно не могу себе представить, почему мы должны получать приказы трахаться с вашей девушкой, учитывая, что, как ты и сказал, наши приказы исходят прямо от вас. Ваших отцов.

— Этого недостаточно. — Джексон обвёл взглядом комнату. — Если вы не имеете к этому никакого отношения, то не будете возражать против того, чтобы помочь нам найти её.

В зале раздаётся ропот, но президент поднимает руку.

— Я могу возразить, потому что ты не отдаёшь нам приказов, сынок, пока нет. Никто из вас троих этого не делает. Так что я не стану рисковать своими людьми, отправляясь на поиски этой девушки, когда приказа сверху не поступало. — Он усмехается. — Кроме того, до меня доходили слухи о том, что происходит в том доме, когда там появляется девушка. Может, ей просто надоело, и она сбежала.

Тот факт, что это пришло мне в голову, только злит меня ещё больше, когда я слышу, как он это говорит. Я уже думал о возможности того, что Афина инсценировала похищение, чтобы сбежать от нас после того, что произошло сегодня вечером. Но я просто не совсем в это верю. Это не было похоже на инсценировку похищения. Всё выглядело как настоящее. И я думаю, Афина знает, что лучше не убегать. Она знает, что далеко не уйдёт, если сделает это, и наказание, ожидающее её по возвращении, будет суровым. Вот почему она настраивает нас друг против друга, вот почему она сделала то, что сделала с Кейдом сегодня вечером. Она пытается найти другой выход.

Она слишком умна, чтобы просто сбежать.

— Ты, чёрт возьми, поможешь нам, — рычит Джексон. — Ты работаешь на наши семьи. Это значит, что ты работаешь на нас. Мне всё равно, даже если мне придётся выбивать это из каждого из вас. Ты расскажешь нам то, что поможет, или сделаешь что-нибудь...

— Джексон. — Я хватаю его за плечо, оттаскивая назад, и он поворачивается ко мне, в дюйме от того, чтобы ударить меня в челюсть. — Что мы сможем сделать против десяти из них? — Шиплю я, оглядывая комнату. Президент настороженно наблюдает за нами, и я знаю, что только он держит остальных в узде. — Они вооружены. У нас в машине есть один пистолет и то, что есть при тебе, что бы это ни было.

— Нож, — говорит Джексон сквозь стиснутые зубы. — Охуенно большой нож.

— Пистолет, которого нет в моей руке, и нож? Против десяти взрослых вооружённых мужчин? Шансы невелики. Возможно, они знают что-то, о чём не говорят, но нам нужно перегруппироваться и придумать план получше. — Я повышаю голос, оглядываясь на Кейда, чтобы тот подтвердил. — Давай же. Эти люди говорят, что они не имеют к этому никакого отношения, так что пришло время выяснить, кто это сделал.

Кейд хочет уходить не больше, чем Джексон. Я знаю, у всех нас такое же чувство, что мы не знаем, куда идти из этого тупика. Но я уверен, что здесь мы не найдём ответов.

И мы не сможем помочь Афине, если будем мертвы.

АФИНА

Когда я снова просыпаюсь, за дверью моей комнаты раздаются голоса. Я всё ещё лежу на матрасе, всё ещё в полубессознательном состоянии, чувствуя, что я всё ещё частично вне своего тела. Даже когда я приоткрываю глаза, ничего не успокаивается, комната всё ещё кружится вокруг меня.

Я не уверена, откроется ли дверь в ближайшие несколько минут, или я снова отключусь, и этот звук разбудит меня. Я смутно вижу, как входит черноволосая девушка вместе с тремя другими парнями. Я не могу сказать, Блейк один из них или нет, и мне на самом деле всё равно. Я просто боюсь того, что произойдёт дальше.

— Она слишком хорошенькая, чтобы её резать, — говорит один из парней. Я хочу кивнуть, согласиться, сказать «да, пожалуйста, не делайте этого», или пригрозить им, сказать, что Дин, Кейд и Джексон приедут за мной, и они окажутся в полной заднице, если поднимут на меня руку, и будут жалеть об этом всю оставшуюся жизнь.

Но проблема в том, что я не знаю, придут ли они. Я даже не знаю, заметили ли они, что меня нет, может, они просто потеряли сознание от усталости и решили, что я уже в своей комнате.

К тому времени, как они проснутся завтра, я могу быть уже мертва.

Эта мысль почти настолько ужасна, что может рассеять туман от того, чем они меня накачали. Этого достаточно, чтобы я немного пришла в себя, что, как оказалось, плохо, потому что мои конечности всё ещё кажутся такими тяжёлыми и тупыми, что я едва могу пошевелиться.

— Мне всё равно, что ты с ней сделаешь, — огрызается девушка. — Но убедись, что она хорошенько размечена, достаточно сильно, чтобы причинить боль, но не убить или покалечить навсегда. И убедись, что с ней так хорошо обращаются, что эти парни больше никогда не захотят к ней прикасаться. Таковы приказы.

Меня тошнит.

Не нужно много усилий, чтобы понять, что это значит. Я начинаю извиваться, как только один из парней подходит достаточно близко, чтобы дотронуться до меня, и он сильно бьёт меня по рёбрам, очень близко к тому месту, куда меня ударили в первый раз. Этого достаточно, чтобы у меня перехватило дыхание. Я ни на секунду не могу думать ни о чём, кроме как о том, чтобы втянуть побольше воздуха, наполнить свои лёгкие, чтобы унять жгучую боль от нехватки воздуха. И пока я этим занята, внезапно все трое парней оказываются на кровати вокруг меня, их руки на моём теле, они стаскивают с меня одежду.

Все мои инстинкты самосохранения сработали разом. Я едва могу пошевелиться, но всё равно стараюсь изо всех сил, уворачиваюсь от них, пытаюсь ударить локтями, ступнями, коленями, всем, что попадается под руку. Но это бесполезно. Все мои силы иссякли, моё тело стало тяжёлым и медлительным, и когда один из них сильно ударил меня по лицу, вся комната закружилась вокруг меня.

Раздаётся ещё одна пощёчина, на этот раз в противоположном направлении, и я чувствую вкус крови на губе. Слёзы наворачиваются на глаза, когда один из парней прижимается к тому месту, где у меня разбиты губы, размазывая по ним кровь, и засовывает большой палец мне в рот, заставляя меня ещё сильнее ощутить её вкус вместе с его плотью.

— О, да, соси, детка, — говорит он, смеясь, и я понимаю, что не должна делать первое, что приходит мне в голову, но не могу остановиться.

Я сильно прикусываю его большой палец.

— Да пошла ты, сучка! — Его кулак врезается в мою челюсть, и я чувствую, как чья-то рука хватает меня за волосы, оттягивает мою голову назад, когда он с силой открывает мне рот, засовывая внутрь ещё больше пальцев. — Ты получишь гораздо больше, чем это, маленькая грязная шлюха.

После этого всё становится как в тумане от боли. Я вижу блеск ножа и пытаюсь вывернуться, но теперь меня держат, или кто-то держит. Чёрные волосы попадают в поле моего зрения, и я понимаю, что это девушка, она прижимает меня к кровати. Я смогла бы отбиться от неё, я бы смогла, если бы не была такой измученной, одурманенной наркотиками и страдающей от боли от ударов, которые я уже получила.

Парни начинают срезать с меня одежду, и они делают это не слишком деликатно. Они даже не пытаются избежать царапин ножом на моей коже. Они просто разрезают мою одежду, не обращая внимания на мои крики боли каждый раз, когда нож царапает мою плоть или врезается в неё. К тому времени, как они снимают с меня рубашку и лифчик, у меня течёт кровь из полудюжины порезов, и я пытаюсь увернуться от рук, ощупывающих мою грудь, но не могу.

— Лежи, блядь, смирно! — Я слышу удар в живот, когда с меня стаскивают джинсы и нижнее белье, и один из парней смеётся.

— Я собирался заставить её отсосать у меня, но не думаю, что мне стоит приближать свой член к её рту.

— Я подержу её рот открытым для тебя, — говорит девушка, и я удваиваю свои усилия, чтобы оттолкнуть её, но прежде, чем успеваю, чувствую укол иглы в руку.

Что бы они мне ни дали, это действует на меня быстро, угрожая снова погрузить в беспамятство. Я бы хотела, чтобы так и было. Может быть, так и есть. Может быть, всё, что происходит после этого, — просто кошмар. Я не уверена. Я слышу, как один из парней просит презерватив, а девушка надо мной смеётся.

— Один из наследников сегодня жёстко трахнул её, — говорит она, её рука сжимает мою челюсть, удерживая её открытой, а пальцы проникают мне в рот. — Она явно принимает какие-то противозачаточные, так что будь как дома.

Нет. О, боже мой, нет. Почему-то от этого становится только хуже, если только может быть хуже. Но наркотики так измотали меня, что я уже даже не уверена, что происходит на самом деле. На мгновение я теряю сознание, возвращённая к реальности одним из парней, который запихивает себя мне в рот и душит меня до тех пор, пока я не начинаю понимать, что мой следующий обморок — от недостатка кислорода. Я чувствую, как они прикасаются ко мне, ощупывают меня, засовывают в меня пальцы и многое другое, и я не могу пошевелиться, чтобы отбиться от этого.

Когда мой рот снова свободен, я думаю, что мне удаётся заговорить, хотя я не уверена, происходит ли это только у меня в голове или нет.

— Я собираюсь убить всех вас до единого, — говорю я так искренне и угрожающе, как только могу, мой голос прерывается и становится хриплым. Кажется, я действительно это сказала, потому что они начинают смеяться.

Они всё ещё смеются, когда по очереди садятся на меня сверху, сзади, а девушка, выполняя их требования, толкает меня во все стороны. Я уже не понимаю сколько их, или это один и тот же, или все трое, снова и снова. Когда я, наконец, снова отключаюсь, я благодарна за это. По крайней мере, мне не придётся бодрствовать, чтобы не видеть, что они собираются сделать со мной в следующий раз.

Когда ко мне приходит проблеск сознания, я снова оказываюсь в кузове грузовика, который трясётся по одной из самых ухабистых дорог. Я всё ещё голая, связанная, холодный воздух в этот час обжигает мою обнажённую кожу, высушивая кровь и другие загрязнения, покрывающие большую часть моего тела. Небо сейчас тёмное и беззвёздное, и я знаю, что до рассвета осталось недолго.

Интересно, они собираются меня убить или просто выбросить куда-нибудь?

Мне не требуется много времени, чтобы получить ответ. Грузовик останавливается на обочине дороги, ведущей в главную часть города, примерно в миле от неё, где до позднего утра движение будет минимальным. Мотоциклисты, которые следовали за нами, тоже останавливаются, и свет фар больно бьёт мне в глаза, когда меня вытаскивают из грузовика.

Чья-то рука ощупывает мою обнажённую грудь, а кто-то другой шлёпает по ней.

— Хватит, — произносит хриплый голос. — Вы, ребята, отлично повеселились. Бросьте её там, и давайте сваливать отсюда, пока кто-нибудь не появился.

На какую-то ужасную секунду мне кажется, что они собираются бросить меня посреди дороги на произвол судьбы, чтобы меня сбила следующая машина. Но вместо этого я чувствую, как они подбрасывают меня в воздух. На секунду я парю, лечу, холодная и невесомая, пока внезапно с размаху не падаю на насыпь. У меня нет даже секунды, чтобы перевести дух, прежде чем я скатываюсь в кювет. Он наполовину заполнен грязной водой, и очень холодной.

Всё, о чем я могу думать, это о порезах, покрывающих моё тело, и о том, что они почти наверняка будут инфицированы. Тогда мне хочется рассмеяться, потому что я ни за что не проживу так долго. Но я слишком не в себе, чтобы сделать даже это. Я не могу ни смеяться, ни плакать, ни кричать. Всё, что я могу сделать, это отвернуться, чтобы не утонуть в двух дюймах грязной воды из канавы.

Звук двигателей говорит мне о том, что они уезжают. Какое облегчение, смутно думаю я. По крайней мере, с этим покончено.

На данный момент, возможно, было бы лучше просто умереть. Я не думаю, что они забрали мою мать, и она — единственная причина, по которой я могу жить в этом туманном полуживом состоянии, в котором я нахожусь. Кейд, Дин и Джексон не пришли за мной. Может быть, они даже не знают, что я ушла. Может быть, им уже всё равно.

Может быть, это результат моего плана — попытаться сломать их игру. Может быть, если я действительно нарушила его, у них больше не будет причин преследовать меня.

Может быть, я вообразила всё, что, как мне казалось, было между нами, в те короткие моменты, когда казалось, что между нами было что-то большее, что-то более глубокое, даже с Кейдом. Даже с Дином. Я просто придумала всё это в своей голове, наверное, чтобы было легче пережить. Выживать. В этом есть ирония, потому что я, вероятно, всё равно умру.

Я не хотела умереть так, но, с другой стороны, в последние месяцы всё шло не так, как я хотела.

Я должна была позвать Мию на вечеринку, смутно думаю я. Она бы заметила, что меня нет.

Мне жаль расставаться с ней. Но, на самом деле, я ничего не могу с этим поделать. Что бы ни случилось, это уже предрешено. Вопрос лишь в том, как долго я ещё проживу.

Но если я это сделаю… Я собираюсь убить их всех, блядь, до единого.

Я именно это и имела в виду, больше, чем что-либо другое за всю свою жизнь.

И если я переживу эту ночь, я выполню своё обещание.

Я собираюсь отомстить им всем.

КЕЙД

Я никогда в жизни не хотел причинить кому-либо боль так сильно, как сейчас. Даже своему грёбаному отцу. Я хочу ворваться туда и сразиться с каждым из этих гребаных байкеров до последнего, до смерти. Я хочу сжечь их клуб дотла, как они сожгли дом Афины. Я хочу разорвать их на части, кусочек за кусочком, пока они не расскажут нам правду о том, где она.

Но Дин настаивает, что мы не можем этого сделать. Что это плохая идея. И, к сожалению, он прав.

Мы как раз спорили о том, что делать дальше, когда в моем кармане зазвонил телефон. Я потянулся за ним, и Джексон устремил на меня стальной взгляд.

— В самом деле? Ты проверяешь свой телефон? Прямо сейчас?

Но затем его телефон звонит, и Дина тоже.

Когда мы достаём их и смотрим на экраны, мы все получаем сообщение с одного и того же номера.

Сброс GPS-координат.

— Поехали, мать твою. — Через секунду Дин уже в машине, и я следую за ним, мой пульс бешено колотится в венах. Я думаю, я надеюсь, что это место, где находится Афина. Но я не могу быть уверен. Тем не менее, мы не собираемся терять время. Джексон уже заводит мотоцикл, и у меня перехватывает дыхание, когда Дин жмёт на газ, выезжая на дорогу.

— Набери номер, — говорит Дин, но я уже набираю номер. Это не Афина, но, может быть…

Это бесполезный номер.

— Одноразовый телефон, — с отвращением говорю я, засовывая телефон в карман. — Это, должно быть, «сыны». Кто ещё это может быть?

— Они казались довольно настойчивыми, утверждая, что не имеют к этому никакого отношения. И их доводы казались довольно убедительными.

— Значит, некоторые из них просто вышли из-под контроля. Всё ещё злятся на её отца и хотят отомстить или что-то в этом роде.

Дин хмурится, качая головой.

— Я не знаю.

— Мы должны выяснить, кто это сделал. Если эти координаты приведут к Афине, и она... — Я не могу этого сказать, не могу даже предположить, что её может не быть в живых. — Мы должны выяснить, кто это сделал с ней. Мы не можем позволить ей продолжать справляться с этим в одиночку.

— Мы выясним, — тихо говорит Дин, не отрывая взгляда от дороги.

У меня внутри всё переворачивается, пока мы добираемся до точки GPS. Это не ориентир, ничего особенного, просто полоса дороги примерно в миле от города. Когда мы съезжаем на обочину и выходим, поначалу кажется, что здесь вообще ничего нет. Нет причин здесь находиться.

Как будто это какой-то трюк или ловушка.

Я вижу, как рука Джексона тянется к спине, где спрятан нож. Дин поворачивается к машине, вероятно, чтобы достать свой пистолет. И тут я бросаю взгляд в сторону канавы и вижу очертания тела.

Обнажённого женского тела с чёрными волосами, лежащего на боку.

— Блядь! — Я начинаю бежать вниз по насыпи, не дожидаясь остальных, но проходит всего несколько секунд, прежде чем я слышу их шаги позади себя. Мы добегаем до канавы почти одновременно, и я знаю, что должен быть осторожен, что она может быть серьёзно ранена, но я не могу удержаться и тянусь к ней, потому что знаю, что это Афина. Я знаю, что это она.

Но когда я переворачиваю её, всё оказывается хуже, чем я мог себе представить.

— Мы должны немедленно отвезти её обратно в дом. — Я поднимаю взгляд на двух других. Дин и Джексон оба бледны, потрясённые открывшимся перед нами зрелищем. — Давайте же! Забудь о том дерьме, что происходит между нами прямо сейчас. Мы должны отвезти её домой, привести в порядок и посмотреть, насколько всё плохо.

— Нам нужно отвезти её в грёбаную больницу, — говорит Джексон сквозь стиснутые зубы.

— Мы не можем, — говорит Дин тихим взволнованным голосом. — Мы не знаем, кто это сделал. В больнице может быть только хуже. Они привлекут власти, а вы знаете, как наши отцы относятся к внешнему влиянию. Нам нужно просто отвезти её обратно в поместье, как сказал Кейд. Мы позаботимся о ней там.

— У неё могут быть сломаны ребра, внутреннее кровотечение…

— Просто помоги мне донести её! — Огрызаюсь я.

— О, теперь ты беспокоишься о ней? — Джексон сердито смотрит на нас с Дином. — Всё это время ты обращался с ней как с грёбаным товаром, хотя должен был относиться к ней как к королеве. Она — приз, то, что даёт одному из нас право править этим городом, а вы оба мучили её, вели себя как придурки с самого первого дня, причиняли ей боль, издевались над ней. Я тоже сыграл свою роль, но, какого хрена!

Мы с Дином обмениваемся взглядами.

— Мы поговорим об этом позже, — тихо говорит Дин. — Но ты прав. Мы могли бы относиться к ней лучше. Мы могли бы... — он замолкает, глядя на Афину сверху вниз, и я знаю, что, глядя на неё, он испытывает те же чувства, что и я, или что-то очень близкое к этому.

Она грязная и окровавленная, вся в ранах, губы разбиты, глаза почернели, тело покрыто синяками. Неизвестно, что ещё они с ней сделали, кто бы это ни был, и я даже не уверен, что она выживет. Но она должна это сделать.

И мы должны отвезти её домой.

Я знаю, что Дин что-то чувствует к ней, и даже не говорит ни слова о том, какой беспорядок она собирается устроить с его нетронутыми кожаными сиденьями в её состоянии. Нам удаётся усадить её на заднее сиденье, и тот факт, что она не издаёт ни звука, вызывает беспокойство, но, по крайней мере, она всё ещё дышит, пусть и неглубоко.

Обратная поездка мучительна. Я оглядываюсь каждые несколько минут, убеждённый, что Афина перестала дышать, что она не выживет. Но она всё ещё жива, когда мы подъезжаем к дому, и она всё ещё дышит, когда мы поднимаем её наверх и укладываем в ванну.

Никто из нас не спорит и даже не разговаривает, пока мы её отмываем. Она совершенно без сознания, не издаёт ни звука, пока мы смываем с неё грязь, кровь и бог знает что ещё, промываем порезы, которые покрывают её живот и грудь. Сейчас между нами установилось временное перемирие, всё наше внимание сосредоточено на ней, и в глубине души я знаю, что это что-то значит.

Это значит, что мы все чувствуем к ней больше, чем хотим показать. И пока мы вытираем её и укладываем в постель, договариваясь по очереди проверять, дышит ли она ещё… Это больше не просто игра.

Речь идёт о защите нашей девочки.

АФИНА

Когда я просыпаюсь, я одна. Моё первое чувство — это глубокий, абсолютный страх, от которого у меня перехватывает дыхание, я широко раскрываю глаза и хватаю ртом воздух, застыв от ужаса. На секунду мне кажется, что я снова в той ужасной комнате, что эти парни вернутся в любую секунду, чтобы снова причинить мне боль, надругаться надо мной.

А потом моё зрение фокусируется, и я понимаю, где я.

В своей комнате, дома.

Дом. На самом деле, это не мой дом. Но это была моя первая мысль, когда я увидела знакомую обстановку, и я знаю, что это то, что мне нужно будет изучить позже. Но пока нет. Прямо сейчас мне нужно подвести итоги того, что я знаю наверняка.

Я вернулась в Блэкмурский дом, в свою постель. Это значит, что Дин, Кейд или Джексон, а может, и все трое пришли за мной. Нашли меня. Спасли меня.

Я снова могу двигаться. Действие лекарств, кажется, закончилось, и каждая клеточка моего тела кричит от невообразимой боли. Однако мне удаётся откинуть простыню настолько, чтобы увидеть, что, хотя я по-прежнему голая, я чистая. Порезы перевязаны, на моей коже нет грязи, крови и всего остального отвратительного, что было на мне.

Я в безопасности. Я не знаю, что это говорит о моей жизни сейчас, когда я чувствую себя в безопасности, зная, что нахожусь здесь, под этой крышей, со своими тремя мучителями, но я не совсем уверена, что они такие сейчас. Я буду знать больше, когда узнаю, кто пришёл за мной, кто нашёл меня. Но с этим тоже придётся разобраться позже.

Я помню, что произошло. Я помню достаточно. И я не забуду.

Я ранена и телом, и духом, но я не позволю этому сломить меня. Пока ничего не получилось, и я не позволю этим ублюдкам сделать это. Кто бы ни сделал это со мной, кем бы они ни были на самом деле, независимо от причины, я вылечусь и уничтожу их. Я собираюсь отомстить, а те парни, которые причинили мне боль?

Они умрут.

А что касается моих парней?

Теперь у меня есть Дин и Кейд. Я помешала им в их игре, и как только я вылечусь, я не собираюсь останавливаться. Я позабочусь о том, чтобы они были на моей стороне, когда я пойду за теми, кто причинил мне боль.

Я поставлю весь этот гребаный город на колени, и остаётся только один, кого не хватает…

Джексон.

Тот, кого я хотела с самого начала, тот, кто оттолкнул меня, кто не хотел иметь ничего общего со всем этим, но кто, я знаю, хочет меня. Я просто должна найти способ заставить его сдаться, преодолеть его сопротивление, если я хочу выиграть эту игру.

Он — последняя часть, и я должна сделать его своим.

Шах... и мат.

Королева преследует своего Короля.