АФИНА

Я никогда не забуду тот день, когда сгорел дом моего детства. За два дня до этого мы похоронили моего отца. Если бы я была старше, то, возможно, предвидела бы, что произойдёт нечто подобное. В шестнадцать лет всё, что я ощущала, — это острая боль от потери отца, его предательство и обиду за то, что он оставил нас. Моя мать говорила, что у него не было выбора, но я не могла в это поверить.

У каждого есть выбор.

Сквозь туман своего горя я замечала, что моя мать вела себя как-то странно: постоянно проверяла замки, вздрагивала от каждого телефонного звонка и задёргивала шторы ещё до наступления темноты. Она была очень обеспокоена и постоянно нервничала, но сначала я не понимала причины её переживаний.

Банде, которую мой отец когда-то называл своими братьями, было недостаточно убить его за то, что он сообщил о них полиции. Они планировали расправиться и с нами тоже. Однако моя мать не рассказывала мне об этом до тех пор, пока дом не охватило пламя, его каркас не почернел, а дым не поднялся в воздух. Почти всё, что у нас было, сгорело вместе с домом. Теперь я понимаю, что она пыталась защитить меня, но тогда я была очень зла на неё за то, что она скрывала от меня такие важные вещи. Два дня наши жизни были в опасности, а она даже не удосужилась сказать мне об этом.

Мне казалось, что во мне не осталось ничего, кроме горя и гнева, как будто ничего другого больше никогда не будет.

Когда я вернулась из школы, дом уже был в огне. Я увидела дым из автобуса, и у меня засосало под ложечкой задолго до того, как показался мой дом, как будто я каким-то образом уже знала об этом. Когда я бежала по улице, мой рюкзак соскользнул с плеча упав на землю, а вокруг уже начала собираться толпа. Двое наших соседей удерживали мою кричащую маму, пытаясь не дать ей броситься в пламя.

— Наши фотографии... — услышала я на бегу её крик, прерываемый слезами. — Его одежда! Это всё, что у меня осталось от него, наши свадебные фотографии...

Один из соседей, который удерживал её, сказал:

— Уже ничего не спасти. — И она наконец-то упала на руки пожилой леди, жившей через дорогу от нас. Кажется, её звали миссис Роуз. Эта леди гладила мою мать по волосам, как будто она была ребёнком, пока небольшая толпа наблюдала, как дом моего детства превращается в пепел.

Сначала моя мать даже не заметила меня. Я резко затормозила, споткнулась и упала на асфальт, ободрав руки и колени. Мне потребовалось мгновение, чтобы понять, что происходит, и я помню, как плакала, съёжившись на коленях на асфальте, не заботясь о том, что кто-то может меня переехать.

Меня привезли в этот дом, когда я была ещё ребёнком, и я выросла в нём. Я никогда не знала другого дома. Всё, что у меня было — моя одежда, мягкие игрушки, из которых я, как мне казалось, выросла, но которые всё ещё храню в шкафу, мои фотографии, рисунки, книги, открытки, которые мой отец рисовал мне на Рождество каждый год, — всё это превращалось в дым, обугливалось и крошилось, как фасад нашего дома.

— Почему? Почему? — Я не осознавала, что кричу, пока моя мать, наконец, не вырвалась из объятий миссис Роуз и не подбежала ко мне. Она опустилась на колени прямо на улице, чтобы заключить меня в объятия.

— Мне так жаль, малышка, — прошептала она, прижимая меня к себе. — Мне так жаль. Мы здесь больше не в безопасности.

— Почему? — Удалось мне произнести лишь одно слово, но она поняла, что я имела в виду. В конце концов, она была моей матерью.

— Я не знаю, — прошептала она мне на ухо, и я впервые ощутила настоящий страх. Когда умер мой отец, я не испытывала ничего, кроме грусти и обиды. Я не понимала, чего мне бояться. Но теперь, услышав, как моя мама говорит, что не знает, как обеспечить нашу безопасность, я осознала, что такое настоящий страх.

Если единственный взрослый, который должен был меня защищать, не может этого сделать, то кто, чёрт возьми, может?

Тогда я поняла, что моя безопасность и, возможно, даже безопасность моей матери зависят от меня. Я не могла полагаться на других. Мой отец не смог защитить ни нас, ни даже самого себя, а теперь и моя мать терпела неудачу. Возможно, я тоже потерпела бы неудачу, но я знала, что должна перестать полагаться на защиту окружающих.

Над моей головой раздался звук, похожий на кашель, и мы с мамой одновременно подняли глаза. Перед нами стояла миссис Роуз, и на её морщинистом лице играла добрая, сочувствующая улыбка.

— Если вам нужен кто-то, кто позаботится о том, чтобы больше ничего не произошло, — тихо произнесла она, словно делясь секретом, — я хорошо знаю Филипа Сент-Винсента и его семью. И, учитывая то, что объединяет его семью и вашу... — Её голос затих, и я почувствовала, как напряглась моя мать. Я давно забыла об этой фразе, возможно, слишком давно. Долгое время она не имела для меня никакого значения. Но в тот день предложение миссис Роуз всё изменило.

Что бы произошло, если бы она не предложила убедить Филипа Сент-Винсента дать моей матери работу и взять нас к себе? Защитить нас от «Сынов дьявола» и от всего того, что они хотели сделать с моей матерью и со мной в отместку за вероломство моего отца? Если бы мы покинули город в тот день, не имея ничего, кроме одежды на себе, спаслись бы мы? Возможно, мы оказались бы в другом уголке страны, в горах Тихоокеанского Северо-Запада, или на солнечных пляжах Калифорнии, или в жарких пустынях Техаса, и жили бы совершенно иной жизнью? Жизнью, которая принадлежала бы только нам, а не мужчинам, которые всегда были ответственны за все ужасные вещи, которые когда-либо случались с нами?

Я бы точно не стала учиться в Академии Блэкмур. Я бы не столкнулась с Кейдом, Дином и Джексоном на тех ступеньках и не оказалась бы пьяной в библиотеке, выводя из себя наследника семьи Сент-Винсент. Возможно, я бы не проснулась в их особняке на территории университетского городка, не помня, как туда попала. Так много всего могло бы быть по-другому.

Хотела бы я, чтобы миссис Роуз никогда не предлагала это моей матери, чтобы мы сбежали и у меня была другая жизнь?

Иногда, да. Но иногда, когда я оказываюсь в объятиях Кейда и Дина, погружаясь в наслаждение, или когда я свернусь калачиком в их постели, или как сейчас, когда Джексон прижимает меня к двери своей спальни, я не хочу, чтобы это заканчивалось. Я рада, что я осталась. Я рада, что стала их пленницей, и они смогли освободить ту часть меня, о существовании которой я и не подозревала.

Иногда я рада, что нахожусь здесь и могу попытаться отомстить всем, кто когда-либо причинял нам боль. Я хочу сжечь их патриархальные порядки дотла, как они сожгли мой дом. А потом, в другие моменты, как, например, сейчас, когда голос Дина звучит у меня в ушах, я больше всего жалею, что моя мама в тот день не подхватила меня на руки и не убежала так далеко и быстро из этого гребаного города, как только могла.

Или, ещё лучше, чтобы никто из нас вообще никогда сюда не приходил.

Если бы только желание могло принести хоть какую-то пользу!

АФИНА

— Афина, это твоя мама. Нам нужно уходить сейчас же.

Слова кажутся нереальными. Они эхом отдаются в моих ушах, сообщая мне правду, которую я не хочу слышать. Правду, с которой я не хочу сталкиваться. Я чувствую стеснение в груди, как в тот день, когда из-за угла выехал автобус и в небо повалил дым, и мне захотелось убежать от этого, не зная, откуда он взялся.

Я хочу плакать. Я хочу кричать. Но я этого не делаю.

— Что с ней случилось? — Мой голос звучит сильнее, чем я ожидала, и отчётливее. Рядом со мной Джексон, готовый подхватить меня, если я упаду.

Но я не упаду.

— Афина, просто пойдём с нами. Пожалуйста. — Лицо Дина побелело, его глаза умоляли. — Одевайся.

Что-то в тоне его голоса заставляет меня быстро, словно инстинктивно, отреагировать на его приказ. Я киваю, чувствуя головокружение, и тянусь за своей одеждой, лежащей на полу. Я скидываю джинсы и натягиваю трусики, пока Джексон натягивает свои собственные. Такое чувство, что прошла целая вечность с тех пор, как он прижал меня к двери спальни, неистово занимаясь со мной сексом, а не всего несколько секунд назад.

Я натягиваю джинсы на бёдра, ломая ноготь о пуговицу, но это не имеет значения. Единственное, что имеет значение, — это добраться до мамы до того, как случится что-то ужасное, если это уже не случилось.

— Машина на улице у входа, — говорит Дин. — Поехали.

Я не могла бы точно сказать, сколько времени заняла поездка. Я сидела сзади, зажатая между Джексоном и Кейдом, пока Дин вёл машину, и как только я поняла, в каком направлении мы едем, мне показалось, что только их присутствие удерживает меня на ногах.

Мы ехали в больницу, я знала это. Я увидела знаки, когда мы проезжали мимо, и почувствовала, что вот-вот упаду в обморок.

Только не моя мать. Я не могла... Я не могла потерять её.

То, что эти трое мальчиков, сыновья и потомки людей, ответственных за всё ужасное, что когда-либо происходило в нашем городе, были рядом со мной, когда мы шли в больницу, казалось какой-то дурацкой шуткой. От запаха чистоты и холода меня затошнило, но я протолкалась к стойке администратора и назвала женщине усталого вида своё имя и фамилию матери.

— Я думаю, она здесь, — поспешно сказала я. — Я...

Выражение лица женщины мгновенно меняется, смягчаясь и становясь таким сочувственным и печальным, что у меня внутри всё переворачивается. Я узнаю этот взгляд: таким же взглядом люди смотрели на нас с мамой, когда мы узнали, что папа умер. Такое выражение было у моей матери, когда она узнала, что не сможет увидеть его тело и что похороны будут в закрытом гробу из-за того, что с ним случилось, и что последний раз, когда мы видели его и целовали на прощание, это был последний раз, когда мы его видели. А она даже не подозревала об этом.

Что, если я видела маму в последний раз, когда вытягивала из неё информацию, которую она не хотела сообщать, и это будет последний раз, когда я её увижу?

— Она здесь, — говорит женщина, на бейдже которой написано имя Дебора, — но вы не можете её увидеть, мисс Сейнт. Мне жаль. Она недостаточно здорова, чтобы принимать посетителей.

— Она с нами, — твёрдо говорит Дин, подходя ко мне. Я чувствую, что Кейд делает то же самое с другой стороны от меня, а Джексон замыкает шествие. — Ты что, не знаешь, кто мы такие?

— Я знаю, — решительно отвечает Дебора. — По крайней мере, вас, мистер Блэкмур и мистер Сент-Винсент. Но это ничего не меняет. Её мать находится в ожоговом отделении. Она в критическом состоянии и не может принимать посетителей. — Её голос смягчается, когда она поворачивается ко мне. — Вы её сейчас не узнаете, мисс Сейнт, и она не смогла бы ответить вам, даже если бы знала, что вы здесь. Лучше, чтобы вы не видели её такой.

У меня внезапно подкашиваются колени. Они больше не твёрдые, а как желатин, и не могут меня поддерживать. Я начинаю чувствовать, что вот-вот упаду в обморок, и в тот же момент Дин и Кейд протягивают ко мне руки, чтобы поддержать, и я думаю, что меня может стошнить.

Ожоговое отделение. Состояние критическое.

Меня выворачивает, на безупречно белый полу, пахнущий лимонными чистящими средствами. Я чувствую, как чьи-то руки убирают мои волосы со лба, и слышу голос женщины за стойкой, которая звонит в колокольчик, вероятно, вызывая кого-нибудь убрать за мной. Но прямо сейчас я даже не могу чувствовать себя виноватой из-за этого.

Я мгновенно возвращаюсь в тот день, когда увидела, как дом моего детства сгорел дотла. Только на этот раз сгорел не мой дом. Это моя мама. Когда тошнота на мгновение проходит, у меня возникает внезапное острое желание узнать, что произошло.

Бормоча вопрос онемевшими губами, Дин помогает мне сесть на свободное место у окна. Джексон со злостью говорит:

— Она ничего нам не скажет. Мы не семья.

— Я позвоню своему отцу, — сказал Кейд, доставая из кармана телефон. — Я уверен, он что-нибудь знает. Он в курсе всего, что происходит в этом городе.

Потому что он управляет этим заведением и владеет им, закрадывается в мои мысли, но, по крайней мере, у Кейда хватило такта не говорить об этом прямо сейчас. Чтобы не превращать эту ужасную ночь в часть мужского состязания, в котором мужчины города участвовали веками.

Я не расслышала, что сказал Кейд. Он отошёл, вероятно, всё ещё находясь в пределах слышимости, но я была слишком ошеломлена, чтобы слушать. Вместо этого Дин притянул меня к своей груди и нежно вытер мне рот салфеткой, а я положила голову ему на плечо. Мои глаза горели, но я, казалось, не могла заплакать. Наверное потому, что знала: если начну, то уже не остановлюсь.

— Вот, — сказал Джексон, опускаясь передо мной на колени со стаканом воды. — Выпей. Тебе это нужно.

Я отрицательно качаю головой, но он настойчиво протягивает мне стакан воды.

— Тебе это необходимо, — повторяет он. — Хотя бы прополощи рот. — Он также предлагает мне пустой бумажный стаканчик. — Я понимаю, это всё непросто, но так ты почувствуешь себя лучше.

Его мягкий настойчивый тон и беспокойство заставляют меня уступить. Эти трое мальчиков, которые когда-то были моими похитителями и мучителями, жестокими и беспощадными в том, как они использовали и ломали меня, теперь стали моей опорой. Они мои друзья, любовники и даже... бойфренды — слишком обычное слово для того, что у нас было. Слишком приземлённое.

В наших отношениях нет ничего обычного. И уж точно в них нет ничего случайного. Слово «случайно» никогда не подходило для описания того, что происходило между нами четырьмя. А теперь...

Я с трудом удерживаю воду во рту, когда делаю первый глоток после полоскания. Мне требуется вся моя сила воли, чтобы сидеть здесь, в объятьях Дина, и медленно потягивать воду, пока Кейд разговаривает по телефону. Я знаю, что моя мать находится где-то в ожоговом отделении больницы, возможно, при смерти. Всё, чего я хочу — это понять, как всё так быстро вышло из-под контроля.

Кейд возвращается и встаёт перед нами. На его лице внезапно появляется то же выражение, что и у Дина ранее, и это делает его старше на много лет. Он выглядит уставшим и мрачным, и моё сердце сжимается, а желудок сжимается так сильно, что я думаю, что меня снова стошнит. Я рада, что уже допила воду, которую мне протянул Джексон.

— Что случилось? — Спрашиваю я тихим шёпотом, понимая, что не хочу знать, но в то же время я должна.

— Там был пожар, — устало говорит Кейд, и на его лице я вижу столько боли и беспокойства за меня, что вновь ощущаю тот болезненный страх, который испытывала в тот день, когда моя мама сказала мне, что не знает, как обеспечить нашу безопасность.

Я пыталась, мам, беспомощно думаю я, глядя в глаза Кейду. Я действительно пыталась. Клянусь, я делала всё возможное, чтобы защитить нас обоих.

Очевидно, мне не удалось ни то, ни другое. Я чуть не погибла, и моя мама...

— Пожар? — Шепчу я, вспоминая другой пожар, который уничтожил дом моего детства. Внезапно мне представляется ужасное видение: «сыны» вытаскивают мою мать на главную улицу в центре города и поджигают её, как ведьму из 1600-х годов. Но этого просто не может быть. И всего несколько мгновений спустя Кейд подтверждает мои опасения.

— Дом в поместье Блэкмур, где она жила, подвергся нападению, — тихо говорит Кейд. — Они... — он внезапно замолкает. — Ты действительно хочешь это услышать, Афина? Ты уверена?

Я чувствую, как у меня скручивает живот, но всё равно киваю.

— Я должна знать, — шепчу я, и это правда. Я действительно должна. Если я этого не сделаю, то всю жизнь буду гадать, что же произошло на самом деле.

— Они забаррикадировали дом и подожгли его вместе с ней, — говорит Кейд, явно заставляя себя встретиться со мной взглядом. — Моего отца не было дома, и никто другой не смог добраться до неё вовремя. К тому времени, когда преступники скрылись и можно было позвать помощь, было уже слишком поздно. Твоя мать уже получила серьёзные ожоги, и дом было не спасти. Она... — он снова замолкает, но я знаю, чего он не договаривает.

Её, скорее всего, тоже уже не спасти.

— Мне так жаль, Афина, — бормочет он. — Я не могу выразить, как мне жаль. Я не знаю, но мы обязательно выясним, кто это сделал.

— Должно быть, это были «сыны», — шепчу я, сжимая руки в кулаки на коленях. — Кто ещё мог желать смерти моей матери? Они всегда хотели, чтобы мы с ней исчезли, с тех пор как мой отец... — Я замолкаю, чувствуя комок в горле. — Похоже, они наконец-то близки к исполнению хотя бы половины своих желаний.

— Ты не знаешь...

Я не расслышала остальную часть того, что сказал Кейд. В глубине души я знаю, что он имеет в виду. И даже если бы она смогла выжить, как бы больно мне ни было думать об этом, я даже не уверена, что это было бы к лучшему. Я пытаюсь представить себе жизнь после этого, после того как она получила такие ужасные ожоги, и я не могу позволить себе представить мою прекрасную маму такой — изуродованной, живущей в муках до конца своих дней.

Жаль, что во время моего последнего визита я не поступила иначе. Мне следовало общаться с ней, а не задавать болезненные для неё вопросы, чтобы наши последние воспоминания об этом событии были связаны с обедами в ресторанах, антикварными магазинами, плохими фильмами ужасов и мороженым, а не с её рассказами о том, о чём она надеялась никогда не вспоминать. Она с болью рассказывала о неверности моего отца и о его дочери, которая была совсем не похожа на меня. Это была запутанная история, в которую его единственная ошибка втянула всю мою семью, но я не должна была вытаскивать это всё из мамы. Я просто должна была быть с ней.

Но в этом-то и дело, с горечью думаю я: его ошибки стали причиной всего этого с самого начала. Я так сильно любила своего отца, и мне больно об этом думать. Но всё это произошло из-за него. Натали, дом моего детства, моя зависимость от наследников, моё похищение, мама, умирающая в одиночестве на больничной койке — всё это стало результатом ошибок, которые совершил он.

Я не хочу его ненавидеть, и даже сейчас я понимаю, что это слишком сильное чувство. Но я чувствую, как погружаюсь в страдание, тону в обиде, горе и сожалении. Я отстраняюсь от Дина, потому что в этот момент мне кажется неправильным, что именно он утешает меня.

— Я хочу увидеть её, — беспомощно шепчу я, зная, что это ничего не изменит. Понимая, что мой последний разговор с матерью всегда будет о моей сводной сестре, о лжи и предательстве, о брошенных дочерях и неверных мужчинах.

— А вот и доктор, — говорит Кейд, отступая назад. Я слышу шаги по безупречно чистому кафелю и поднимаю взгляд, надеясь хоть на мгновение увидеть на его лице что-то, что подскажет мне, что с ощущением, скрутившим мой желудок, что-то не так.

Но я бросаю один взгляд на лицо доктора, когда он приближается, и понимаю, что все мои страхи вот-вот сбудутся.

АФИНА

Всё повторялось… я потеряла всё, и все наши с мамой вещи, которые были в доме, сгорели дотла.

Я очень рада, что уговорила Мию привезти мне некоторые из моих вещей, иначе у меня не было бы ничего, кроме одежды, обуви и других предметов, которые выбрали для меня мальчики, когда я впервые попала сюда. К счастью, среди этих вещей есть чёрное платье до колен, вероятно, то самое, в котором я была на похоронах своего отца. Оно висит в шкафу и смотрит на меня, пока я сижу на кровати в нижнем белье, пытаясь собраться с духом и надеть его.

Раздаётся стук в дверь, и я подпрыгиваю от неожиданности. За последние несколько дней, с тех пор как доктор сказал мне, что моя мать скончалась, и до сегодняшнего дня… дня её похорон, Дин, Кейд и Джексон в основном оставили меня в покое. Но это не значит, что они не присматривали за мной.

Когда доктор произнёс эти слова, я упала на пол. Я соскользнула со стула, словно у меня не было костей, и сползла на кафель, как желе. Из моего рта вырвался вопль, который не был похож на человеческий. Он напоминал крик моей матери в день, когда сгорел наш дом, только гораздо страшнее. Это было так жестоко, так откровенно, так полно неприкрытого горя, что даже доктор отступил назад, когда Кейд, Дин и Джексон окружили меня стеной, защищая от того, что было за их пределами.

Моя мать умерла. Нужно было организовать похороны. Я была всем, что осталось от нашей семьи, но я не могла ни собраться с мыслями, ни даже заговорить, не говоря уже о таких вещах, как участки на кладбище, гробы и цветочные композиции.

Они пытались убедить меня, что только я, как ближайший родственник, могу провести церемонию. Но иногда иметь дело с сыновьями наследников не так уж плохо. Дин и Кейд оба твёрдо стоят на своём, когда речь заходит о решениях. Из-за этого я сейчас сижу на кровати, не имея ни малейшего представления о том, что будет происходить сегодня. Я бы даже не знала, куда идти, если бы в городе не было только одного похоронного бюро и одного кладбища.

Как только они привезли меня домой и уложили в тёплую постель, они по очереди сидели со мной, как и в ту ночь, когда меня спасли от похитителей. После этого они оставили меня в покое, позаботившись о том, чтобы еду приносили прямо в мою комнату. Ни телефонных звонков, ни посетителей, только я, четыре стены и моё горе.

Они не пытались прикоснуться ко мне, и это было одновременно и хорошо, и плохо. Я бы, наверное, не выдержала, если бы они попытались, но часть меня тоже хочет разрядки, такой же, как после того, как я оправилась от похищения. Найти способ высвободить все терзающие меня эмоции, ослабить турбулентность, расслабиться, хотя бы ненадолго.

Скоро я собираюсь попросить их об этом. Но не сейчас. Сегодня я должна сделать всё возможное, чтобы выдержать службу, похороны и весь сегодняшний вечер.

Сегодня вечером я могу погоревать. А что будет завтра? Я не знаю, что будет завтра.

Из-за тяжёлой утраты меня отпустили с занятий, и это означает, что я могу остаться дома. Но я не уверена, хочу ли я провести весь день в одиночестве. После своего похищения я и так отстала от учебного процесса, и сейчас это может стать для меня ещё одним способом скатиться ещё ниже. Хотя мои оценки не будут зависеть от этого, я всё равно стремлюсь их заработать, даже если Кейд и Дин с радостью сделают это за меня.

Снова раздаётся стук в дверь, и я неуверенно встаю, медленно подходя к двери, чтобы открыть её. Я почти ожидаю увидеть кого-то из парней, но вместо этого передо мной стоит Мия. На ней черное платье, очень похожее на то, которое я пытаюсь убедить себя надеть. Её волосы аккуратно собраны в пучок на затылке, а голубые глаза полны нежности и беспокойства.

— Я подумала, что тебе может понадобиться помощь, — тихо произносит она. Я киваю, отступая назад и открывая дверь чуть шире, чтобы она могла войти, стараясь сдержать слёзы.

Я никогда раньше не плакала по-настоящему. Я кричала, причитала и тряслась так сильно, что, казалось, мои зубы вот-вот выпадут, но ни разу не позволила себе заплакать. Мои глаза горели от желания заплакать, но, кажется, я не могла с этим справиться. Как будто я подсознательно боялась, что если я пролью хоть одну слезинку, то откроются шлюзы, которые уже не смогут сдержать.

Мия подходит к шкафу, достаёт черное платье и вешает его на кровать.

— Пойдём, — мягко говорит она. — Давай тебя оденем. Похороны скоро начнутся.

— Тебе позвонили ребята? — Спрашиваю я, сбрасывая с плеч свою футболку безразмерного размера. Она падает на пол, и я стою перед зеркалом в одних черных трусиках, моя маленькая грудь обнажена, а соски твердеют в холодном воздухе комнаты.

— Нет, — сказала Мия, схватив футболку и бросив её в ближайшую корзину для белья. Она сморщила нос. — Хорошо, возможно, тебе стоит сначала принять душ. Пятнадцать минут, Афина. Мой голову или нет, но, если ты задержишься там слишком долго, я приду за тобой.

Кто-то другой мог бы подумать, что в её голосе звучит властность и это действительно так, но я знаю, что это не так. Она моя самая лучшая подруга в мире, и была ею с того самого дня, как я переступила порог Академии Блэкмур. Она знает, что мне нужно прямо сейчас. Она понимает, что мне нужен кто-то, кто поддержит меня и поможет пройти через это, иначе я просто развалюсь на части.

Я всегда гордилась тем, что была сильным человеком, тем, кто поддерживал нас с мамой, даже когда всё было ужасно, тем, кто просто не сдавался. Но у каждого бывает переломный момент. Я думала, что моим, возможно, было похищение, но, тем не менее, мне удалось стать ещё сильнее после этого. Но это... Это может быть мой последний день. Я не представляю, как буду жить дальше. Та маленькая часть моего сознания, которая ещё способна мыслить, подсказывает мне, что я должна отомстить. Однако я уже не так уверена в этом. Что хорошего в мести, когда вокруг тебя продолжают гибнуть люди?

Кого ещё они заберут, пока я ищу способ поставить людей Блэкмура на колени?

Мию? Дина? Кейда? Джексона?

Они уничтожают всех, кто дорог мне. Натали ушла из жизни задолго до того, как я узнала о ней. Но мой отец, вероятно предвидел, поэтому сделал то, что сделал. Её смерть не имела ко мне никакого отношения, но потом случилось то, что началось со смерти моего отца. Они убили Натали. Они пытались убить меня, я не могу избавиться от мысли, что это были они, «сыны» или отцы трёх наследников, или даже все сразу. Они убили мою мать.

Список жертв становится слишком коротким. И я очень боюсь, что следующей будет Мия.

Я хочу провести больше времени в душе. В последние несколько дней мне было так тяжело даже думать о том, чтобы принять душ, но теперь, когда я стою под горячей водой, мне хочется остаться здесь навсегда. Мне кажется, что это идеальное место, чтобы укрыться от всего мира. Горячие струи воды стекают по моим волосам, лицу, плечам, рукам и всему телу, и я чувствую, как они растворяются в клубах пара вокруг меня. Мне хочется опуститься на пол в душе и просто спрятаться здесь.

Спрятаться от всего, навсегда.

Пятнадцать минут, сказала Мия, но мне кажется, что этого времени недостаточно. Я заставляю себя вымыть волосы, дважды нанося шампунь и кондиционер, пока они не станут безупречно чистыми. Затем я выливаю свой гель для душа с ароматом ягод на губку и энергично втираю его в кожу, пока она не порозовеет от усилий.

— Я должна быть чистой и презентабельной, по крайней мере, на её похоронах, — говорю я себе. Я не могу прийти на похороны собственной матери, выглядя как уличный бомж.

Проблема в том, что я вообще не хочу туда идти. Я не хочу идти. Если я не пойду, возможно, это покажется нереальным.

Я не видела дом. В первый же день после известия я подумала о том, чтобы пойти туда, но потом поняла, что никто из ребят мне этого не позволит. И, кроме того, в глубине души я осознавала, что в этом нет смысла. Этот дом никогда не был моим домом, он был лишь местом, где нам позволили остаться после того, как мы потеряли наш настоящий дом. Я бы не горевала о самом доме, я бы оплакивала всё, что было внутри, все оставшиеся мамины вещи, которыми она дорожила.

Но что ещё хуже, это сделало бы её смерть, тот ужасный способ, которым они убили её, ещё более реальным. Официально никто не заявлял, что это были «Сыны дьявола». Никто не видел нападавших, или, по крайней мере, никто не признает, что это были они. Но в глубине души я знаю, что это были именно они. И это заставляет меня думать, что они также стояли за моим похищением.

Та сука, которая была на боях, и её банда.

Раньше не имело смысла, почему они пришли за мной или моей матерью, когда мы были под защитой Филиппа Сент-Винсента, когда я была питомцем наследников. Но теперь, когда я узнала о Натали и том, что произошло, всё начинает обретать смысл. Мне нужно поговорить с Джексоном об этом, независимо от того, насколько болезненным это будет. Мне нужно понять его отношения с Натали, была ли какая-то причина, по которой его отец или любой из их отцов, мог желать её смерти.

Если это так, то они могут быть ответственны за смерть Натали. Они могли подослать «сынов дьявола» за мной и моей матерью, потому что я отказалась позволить Дину победить. Потому что я решила нарушить их правила и сделать всех троих мальчиков своими. И если это так, то это ещё одна причина разрушить этот город, как они разрушили большую часть моей жизни. Гнев, который клокочет во мне, вызывает приятное чувство, когда я выхожу из душа и начинаю вытираться. Это может помочь мне пережить горе, помочь мне подавить его, пока я не смогу справиться с ним. Прямо сейчас, если я позволю себе слишком сильно переживать горе, я знаю, что сойду с ума.

Мия ждёт меня в спальне, разложив нижнее белье, платье и обувь, чтобы мне не пришлось думать о том, как одеться. Я сосредотачиваюсь на своём гневе, пока надеваю нижнее белье, лифчик и тупо натягиваю платье. Она обещает быть рядом со мной всё это время, не отходя от меня ни на шаг. Что бы мне ни понадобилось, она будет рядом.

Я скучаю по своей маме, с грустью думаю я, и моё горло сжимается от внезапного прилива горя и эмоций, которые мне приходится подавлять. Я не говорю этого вслух, потому что ничего не измениться, никто не сможет её вернуть. Никто не сможет.

Я переступаю на каблуках, слегка покачиваясь, и смотрю на своё отражение в зеркале. Моё лицо бледное, глаза покраснели, и мне интересно, что скажут мальчики о моём внешнем виде. Они никогда раньше не видели меня такой. Они видели, как мне больно, как я изранена, как я близка к смерти, но они никогда не видели меня такой печальной и никчёмной.

— Ты готова? — Мягко спрашивает Мия, касаясь моей руки. Я качаю головой, сдерживая слёзы.

— Я никогда не буду готова к этому, — тихо говорю я, — но я должна это сделать, верно?

— Я думаю, если ты этого не сделаешь, то пожалеешь об этом. — Мия смотрит на меня в зеркало с сочувствием на лице. — Я знаю, это сложно, но просто считай, что это последнее, что ты можешь для неё сделать. Ты всё ещё можешь быть рядом с ней сегодня.

— Я просто не могу поверить, что её больше нет. — Я сильно прикусываю губу, слёзы застилают глаза. Я хочу заплакать, но не могу. Почему я не могу плакать? Было бы лучше, если бы я заплакала. Если бы я заплакала, мне стало бы легче. — Это было так неожиданно и так жестоко. Я не говорю, что это было бы легко, несмотря ни на что, но если бы она заболела или...

— У тебя было бы время подготовиться к этому. Смириться с тем, что она собирается уйти. И попрощаться. — Мия обнимает меня за талию и кладёт голову мне на плечо. — В этом есть смысл, Афина. У тебя есть полное право чувствовать то, что ты чувствуешь.

— Последнее, что мы обсуждали, это Натали. — Я сильнее прикусываю губу и чувствую вкус крови, но мне всё равно. Эта мысль, больше, чем что-либо другое, продолжает терзать меня, пока я не чувствую, что больше не могу этого выносить. — Я ненавижу тот факт, что это был наш последний разговор.

— Я понимаю, — говорит Мия, печально глядя на меня. — Но сейчас ты этого не изменишь. И твоя мать любила тебя. Она знала, как сильно ты её любишь. Этот разговор ничего не изменил. Даже если это вызвало болезненные воспоминания, это не стёрло из памяти все те чудесные моменты, которые вы провели вместе.

— Я знаю, — говорю я, на мгновение закрывая глаза, чтобы успокоиться. — Но я чувствую себя виноватой. Я…

— Афина, нет! — Восклицает Мия, выпрямляясь и поворачиваясь ко мне лицом. — С какой стати тебе так думать?

— Потому что я думаю, что это была месть. Потому что я не сдалась и не позволила Дину выиграть игру. Потому что я продолжала бороться. — Я объясняю Мии свою теорию о убийстве Натали и о том, что, по моему мнению, «сыны» ответственны за моё похищение и убийство моей матери. — Я думаю, что всё это связано, и я думаю, что они могли напасть на нас, потому что отцы Кейда, Дина и Джексона хотят смерти меня и моей матери. Они не хотят, чтобы что-то менялось, и я угрожаю им этим сейчас. Если бы я просто сдалась, смирилась с тем, что Дин победил, и позволила бы всему продолжаться так, как было всегда, тогда моя мама была бы все ещё жива.

— Нет, — твёрдо говорит Мия, качая головой. Она протягивает руку и хватает меня за плечи, заставляя посмотреть ей прямо в глаза. — Афина, это не твоя вина. Чего бы хотела от тебя твоя мама, если бы знала, почему ты здесь? Ты действительно думаешь, что она хотела бы, чтобы ты была секс-игрушкой Дина или его слугой на всю оставшуюся жизнь?

Голос Мии звучит более настойчиво, чем я когда-либо слышала, и она выглядит более суровой, чем я когда-либо видела.

— Твоя мать приняла решение остаться с твоим отцом, хотя знала, что он был связан с бандой байкеров и изменил ей. Она решила положиться на благотворительность Филипа Сент-Винсента, хотя та же группа, которая убила её мужа, желала смерти и ей, и тебе. Она могла забрать тебя и уйти, но не сделала этого. Ничего этого не случилось бы, если бы она сделала другой выбор.

Я молча киваю. Конечно, я думала об этом. Но я никогда не могла признаться в этом вслух.

— Не только твой выбор привёл к этому, Афина. И твоя мать никогда бы не захотела, чтобы ты участвовала в игре, в которую тебя втянули насильно. Она бы никогда этого не захотела. Какими бы ни были последствия. Ты должна в это поверить, иначе сойдёшь с ума.

У меня дрожит подбородок, и я смотрю в зеркало. Я чувствую себя такой же хрупкой, как и выгляжу, как будто все мои кусочки могут начать распадаться, и я не уверена, кто сможет собрать их обратно. Я пока не уверена, могу ли я положиться на Кейда и Дина. Я ещё меньше уверена в Джексоне. Хотя я знаю, что Мия всегда будет рядом со мной, я не хочу взваливать на неё всё. Это слишком много для одного человека. Для меня это были трудные несколько месяцев. Весь мой мир был разрушен во многих отношениях, и я чувствую, что близка к краху. Но я хочу выместить свой гнев на людях, которые действительно ответственны за это.

КЕЙД

Я почти дрожу от гнева, пока мы с Дином и Джексоном ожидаем Афину в гостиной. Уже несколько дней я с трудом сдерживаю свои эмоции, чтобы не причинить боль Афине, пока не смогу пойти в спортзал и выпустить пар. Я не хотел, чтобы она видела, как это на меня влияет, как и никто из нас. У неё и так достаточно забот. Но сегодня, в день похорон, мне трудно сохранять спокойствие. Я понимаю, что это эгоистично — это самый тяжёлый день в жизни Афины, за исключением, возможно, дня, когда умер её отец. Но одни и те же мысли продолжают крутиться у меня в голове, снова и снова:

* Кто-то убил мать Афины.

* Кто-то причинил боль нашей девочке. Снова.

* И этот кто-то обязательно заплатит за это.

— Я хочу знать, кто это сделал, — рычу я, пристально глядя на двух других. Дин напряженно сидит на краю дивана, его лицо сурово застыло. Джексон, как это свойственно ему, откинулся на спинку с горьким выражением.

— Ты и так знаешь, кто это сделал, — огрызается Джексон. Он был более угрюм, чем обычно, вероятно, из-за событий той ночи, когда он наконец уступил и переспал с Афиной. Об этом ещё предстоит поговорить, готов ли он стать частью того, что происходит у нас здесь, или же он по-прежнему будет стараться держаться в стороне? Последнее не пройдёт, либо мы все вместе разберёмся с этим, либо Джексон должен будет держать руки подальше.

— Ты этого не знаешь, — резко говорит Дин. — Это опасное обвинение, учитывая то, что произошло.

— Я что-то упускаю? — Спрашиваю я, переводя взгляд с одного на другого. Очевидно, они разговаривали, пока меня не было рядом. — Что, чёрт возьми, происходит?

— У Джексона есть теория, — устало произносит Дин, откинув голову на спинку дивана. — Он считает, что за всем стоят «Сыны».

— Наши семейные собаки? — Я прищуриваюсь. — Мы уже разбирались с этим, когда похитили Афину. Они поклялись, что не имеют к этому никакого отношения...

— Они солгали, — рычит Джексон. — Когда мы с Афиной пошли на бой, она узнала там девушку. Она сказала, что это та самая девушка, которая преследовала её, та, которую она помнит, была там, когда её похитили. Эта девушка была с теми самыми «сынами». Я и раньше видел её на драках, после одной из них она привела меня к себе домой. Пыталась меня соблазнить.

— И она это сделала? — Теперь Дин ухмыляется, словно поймал Джексона на чём-то предосудительном. — Могу поспорить, Афина была бы рада услышать об этом.

— Нет, я её не трогал, — резко отвечает Джексон. — И я всё рассказал Афине, так что сотри эту чёртову улыбку со своего лица. Сосредоточься, чёрт возьми. Неужели ты не понимаешь, что это значит?

— Я вижу, ты переходишь на опасную территорию, — тихо произнёс Дин, понизив голос на несколько октав. — Это не те обвинения, которые можно выдвигать легкомысленно.

— Объясни мне. — Я стискиваю зубы, пристально глядя на них обоих. — Как ты думаешь, что именно происходит, Джексон?

— Если я прав, то похищение Афины совершили «сторожевые псы» нашей семьи, банда байкеров, которые подчиняются нашим отцам. Если я прав, они же устроили пожар и убили её мать. Афина находится под нашей защитой. А это значит, что если они это сделали, то сделали с разрешения наших отцов.

Требуется секунда, чтобы осознать то, что он говорит.

— Значит, ты думаешь...

— Наши отцы хотят, чтобы Афина умерла.

— Это безумие. Зачем им...

— А почему нет? — Джексон вскакивает на ноги, качая головой. — Откройте глаза, вы оба! Дин должен был выиграть эту игру. Он лишил Афину девственности, и на этом всё должно было закончиться. Но Афина отказалась сдаваться. Она заставила Кейда дать отпор, а Дин отказался от своей помолвки с Уинтер. Наши отцы, чёрт возьми, не дураки. Они понимают, что ситуация меняется, и знают, что это всё из-за неё. Они пытались убить её, но потерпели неудачу. Поэтому вместо этого они напали на её мать. Они надеются, что это напугает её и заставит остановиться, или, возможно, просто сломает её, пока она не сдастся. Но чего они не понимают, так это того, что вам, ребята, это тоже надоело. И мне тоже.

На мой взгляд, это самая длинная речь, которую я когда-либо слышал от Джексона. Я вижу по его глазам, что он тоже зол, как и я. Я уверен, что Дин тоже сердит, хотя он и старается не показывать этого. Возникает вопрос: вижу ли я в этом какие-то положительные стороны?

Я позволяю себе вспомнить воспоминание, которое я почти никогда не позволяю себе воскрешать в памяти. Воспоминание о моём отце на том чердаке с человеком, ответственным за смерть моего брата, и о младшем сыне, которому было поручено сделать всю грязную работу по подвешиванию этого человека. Я помню лицо моего отца, его холодный гнев. Лицо человека, который мог смотреть, как другой человек умирает у него на глазах из-за несправедливости, и испытывать радость от этого.

Я также помню лица наших отцов в день, когда Джексон, Дин и я прошли обряд посвящения. В тот день мы застрелили тех людей на складе. Как мало их заботили жизни этих людей! Почему Афина или её мать должны были иметь для них какое-то значение? Афина важна для нас, но для наших отцов она была лишь инструментом. Средством выбора наследника и, я почти уверен, способом манипулировать мной. У них не было причин беспокоиться о ней или её матери. И я задаюсь вопросом: если бы убийство кого-то из них помогло им достичь своих целей, пошли бы на это мой отец, Дина или Джексона?

В глубине души я знаю, каков должен быть ответ.

Я никогда ещё не был так зол.

— Мы не можем позволить им уйти безнаказанными, — говорю я в ярости. — То, что они сделали с Афиной, было слишком далеко, но тогда мы этого не знали. Это? Это уже слишком!

— Мы не знаем наверняка...

— Ты знаешь, что это правда. — Я смотрю на Дина, и меня почти трясёт. — Ты знаешь.

— Они наши отцы...

— Мне всё равно! — Рычу я, и Джексон кивает, редкая улыбка появляется на его лице, когда он видит мою реакцию. — Мой отец избивал меня так, что у меня остались шрамы на всю жизнь, чтобы сделать из меня того человека, каким он хотел меня видеть. Твой отец контролировал всё, что ты когда-либо делал, вплоть до того, на ком ты бы женился, чтобы выиграть эту грёбаную игру. А твой?

Я смотрю на Джексона, и моя грудь тяжело вздымается.

— Как смерть Натали вписывается в твою маленькую теорию? Как ты думаешь, они бы когда-нибудь позволили вам двоим уехать, как она хотела?

Я вижу внезапный ужас на лице Джексона и понимаю, что он об этом не думал, а если и думал, то не позволил себе довести эту мысль до логического завершения.

— Это должно прекратиться, — говорю я низким и серьёзным голосом. — Сегодня мы оставим всё как есть, потому что нам нужно быть рядом с Афиной. Но это зашло слишком далеко. Это нужно остановить.

— Согласен, — отвечает Джексон, и его собственный голос звучит жёстко и надломлено. Дин не произносит ни слова, просто наблюдая за мной, но я вижу что-то нечитаемое в его выражении лица. Я думаю, что, глядя на нас, он придёт в себя. Возможно, его стоит немного переубедить.

Афина принадлежит нам. И никто никогда, чёрт возьми, не причинит ей вреда или тем, кто ей дорог, никогда больше.

Даже если это наши собственные семьи.

АФИНА

Я едва могу справиться с похоронами. Всё это напоминает ночной кошмар. Вместо гроба стоит урна, и это делает всё ещё более страшным, потому что я не вижу лица своей матери. Осознание того, что я никогда больше его не увижу, кажется нереальным, и я не могу осознать, что она там — лишь горстка пепла. Как и дом моего детства. Как жизнь, которую я себе представляла. Как то, когда я говорила себе, что могу спасти нас обоих. И я всё делаю ради неё и ради себя.

Что я вообще здесь делаю?

Почему я здесь? Почему я должна возвращаться в Блэкмур?

Очевидный ответ — потому что парни будут преследовать меня. Но я даже не уверена, что это меня беспокоит. Ответ, который я не хочу признавать, заключается в том, что я хочу остаться с ними. Потому что я больше не хочу уходить. И они мне нужны, если я хочу что-то изменить в этом насквозь прогнившем городе.

Я не могу сказать вам, кто руководил похоронами. Я просто сижу рядом с Мией, а Кейд, Дин и Джексон по другую сторону от меня. Мы безучастно смотрим на урну, пока директор похоронного бюро обращался к почти пустому залу. Никто не пришёл, кроме миссис Роуз и ещё нескольких наших соседей, которые жили по соседству старого дома, где я выросла. Почему-то мне стало ещё грустнее от того, что на похороны моей матери пришло так мало людей. Она была так добра ко всем, но в конце концов почти все её забыли.

Даже Филип Сент-Винсент не удосужился появиться. Конечно, с горечью думаю я, глядя на урну, возможно, он одна из причин, по которой это вообще произошло. Удивительно, но его сын сидит слева от меня и крепко держит меня за руку, точно так же, как Мия — за мою правую. Если бы вы недавно спросили меня, будет ли Кейд Сент-Винсент держать меня за руку на похоронах моей матери, я бы подумала, что вы не в себе. Это его сторона, которую я никогда раньше не видела. Сторона, которую я и представить себе не могла в старших классах или даже несколько месяцев назад, когда проснулась в доме Блэкмур.

Мне сказали, что я могу оставить урну себе, но я предпочла похоронить её. Я уверена, что моя мать хотела бы быть похоронена рядом с моим отцом. Итак, когда короткая служба заканчивается, мы все выходим в дождливый тёмный вечер, чтобы постоять на мокрой траве рядом с ямой в земле. Мия и Кейд всё ещё стоят по бокам от меня, а Дин и Джексон позади, словно маленькая армия, поддерживающая меня на ногах во время этого ужасного события.

Я не могу нормально дышать, пока мы не возвращаемся в дом Блэкмур, да и то не сразу. Мия стоит на пороге, словно раздумывая, стоит ли ей остаться.

— Ты не обязана, — говорю я ей, чувствуя, как она неловко и нервно себя ведёт. Я замечаю, как она поглядывает на парней, стараясь не смотреть прямо на них, явно обдумывая всё, что я ей сказала. Если бы я не была так подавлена горем, то, вероятно, смутилась бы, но сейчас я слишком устала, чтобы испытывать что-либо, кроме сокрушительной скорби, которая заставляет меня чувствовать, что я могу рухнуть под её тяжестью в любой момент.

Мия на мгновение замолкает, глядя на меня, а затем снова на троих парней. — Хорошо, — нерешительно произносит она. — Но, если я тебе понадоблюсь, позвони мне, ладно? По любой причине. Обещай, что позвонишь мне.

— Я позвоню, — обещаю я ей. — Но со мной всё будет в порядке. Мне просто нужно поспать.

— Мы позаботимся о ней, — обещает Дин, нежно касаясь моей поясницы. — Клянусь.

Между ним и Мией возникает какой-то непонятный мне взгляд, который я не могу разобрать. Но Мия лишь кивает, быстро обнимает меня, а затем уходит.

— Пойдём, — ласково говорит Дин. — Давай уложим тебя в постель.

Это предложение кажется заманчивым. Но я качаю головой, заставляя себя двигаться вперёд, хотя разговор, который нам предстоит, последнее, о чем я хочу думать.

— Нам нужно поговорить, — твёрдо говорю я, отстраняя их троих и направляясь в гостиную.

— Афина, не сегодня, — говорит Джексон, схватив меня за руку. — У нас ещё много времени, чтобы обсудить всё это. Не стоит делать это сегодня.

— Да, — я отдёргиваю руку. — С меня хватит. Мне надоело играть в эти чёртовы игры. Моя мать мертва, и мы должны поговорить о том, почему. Или, по крайней мере, почему я так думаю. И Джексон… ты тоже принимаешь участие в этом.

Его челюсть сжимается, и я вижу, как сильно он не хочет в этом участвовать. Но я больше не могу ждать. Сегодня вечером мы выложим все карты на стол, и они либо будут со мной, либо нет. Но в любом случае, я намерена покончить с каждым, кто мог быть причастен к смерти моей матери.

— Давайте встретимся в гостиной, — говорю я им, затем поднимаюсь в свою комнату и достаю из рюкзака все статьи. Все исследования, которые мы с Мией нашли.

Когда я возвращаюсь в гостиную, они уже сидят там, как я и просила. Это вселяет в меня небольшую искру надежды, что всё может пройти лучше, чем я предполагала. Возможно, они не сочтут меня абсолютно сумасшедшей.

— Мы с Мией провели небольшое исследование об основании города, — говорю я им, раскладывая статьи на столе. Я оставляю статьи о Натали в стороне, не желая пока поднимать эту тему. — И мы узнали вот что: раньше для ритуала приносили настоящие жертвы, а позже это превратилось в игру, в которую вы трое играли со мной. — Я также выкладываю фотографии на стол: — Я нашла это на чердаке.

На мгновение воцаряется тишина, пока мальчики изучают материалы. Постепенно, я вижу, как меняется выражение их лиц, от шока к ужасу и обратно.

— Чёрт, — ругается Кейд, поднимая одну из фотографий, ту, что показалась мне немного знакомой. — Это моя мама. Она была питомцем? Жертвой?

Я испытываю минутное раздражение из-за того, что его пугает эта фотография, а не сам факт существования ритуала. И я могу понять разницу между кем-то, кого он не знает, и его собственной матерью.

— Итак, мой отец сделал всё это с моей матерью. Он и другие тоже. Пока он не победил. — Кейд выглядит шокировано. — Я не хочу так думать о своей маме, но, чёрт возьми, это просто ужасно.

— Я не вижу ни свою, ни Джексона, — говорит Дин, перебирая фотографии. — Но всё остальное... — он снова пролистывает статьи, и его лицо бледнеет, как в ту ночь, когда он рассказал мне о том, что моя мать в больнице. — Мы знали кое-что из истории города. Но не всё. Я знал о маме Кейда. Но не придавал этому значения. — Кейд убийственно смотрит на него, но молчит.

— Это ещё не всё. — Я беру статьи о Натали, ненавидя то, что, как я знаю, увижу на лице Джексона.

Это проявляется сразу же, как только он видит газеты. Его челюсть сжимается, тёмные глаза полны боли, которую я видела в них раньше и не понимала до недавнего времени.

— Я уже видел это раньше, — мрачно говорит он, отворачиваясь. — Я знаю, как она умерла.

— Но ты не знаешь всего. — Я облизываю губы, сердце бешено колотится в груди. Я не хочу говорить ему, потому что знаю, что это всё изменит. Он может возненавидеть меня за то, что я не сказала ему до того, как мы переспали, на самом деле, за то, что я не сказала ему сразу, как узнала. Возможно, он больше никогда не захочет иметь со мной ничего общего. И мне будет трудно его винить.

Я решаю объяснить всё. Я рассказываю им, но в основном Джексону, о том, что Натали была моей сводной сестрой, о неверности моего отца, о Брайсе Сент-Винсенте и обо всём, что произошло после. Я вижу, как меняется выражение лица Джексона, оно становится жёстким, наполняясь гневом, который почти пугает. Он поднимается на ноги, свирепо глядя на Кейда.

— Вы знали, что мы с Натали планировали сделать в ту ночь, когда она умерла? Я никогда вам не говорил. Мы собирались уехать из этого города. Просто исчезнуть, оставив позади все эти проблемы: игру, наследство, всё то, во что нас втянули наши отцы. Мы хотели сбежать, но они её убили!

Он кричит, его голос становится высоким и почти пронзительным.

— Я знаю, что так и было, и теперь я уверен в этом ещё больше. Потому что они никогда не смогли бы меня отпустить. Мне бы никогда не позволили уйти. — Он почти дрожит, глядя на Дина и Кейда. — Теперь вы мне верите? Да?

Затем он разворачивается на каблуках и выходит из комнаты. Мгновение спустя мы слышим, как хлопает входная дверь.

Я бегу за ним. Я понимаю, что, возможно, не должна этого делать, особенно после того, в чём только что призналась, но не могу остановиться. Я оставляю Дина и Кейда сидеть на диване, а все эти ужасные статьи и фотографии разбросаны по кофейному столику и полу, словно напоминание о мрачной истории нашего города. Я бегу за Джексоном, распахиваю тяжёлую деревянную входную дверь и выскакиваю в ночь.

Он стоит на подъездной дорожке, словно только что сделал несколько шагов от крыльца, его плечи тяжело вздымаются. Даже для октября здесь холодно, и льёт дождь, прилипая к его тёмным волосам, когда он стоит спиной ко мне, прижав руки к бокам, сжатые в кулаки.

— Джексон! — Выкрикиваю я его имя, сбегая по ступенькам, и он поворачивается ко мне лицом. Я не могу сказать, что стекает по его лицу — дождь, слёзы или смесь того и другого, но я вижу, как оно искажено болью, а его глаза настолько тёмные, что кажутся чёрными дырами на его лице.

— Ты, чёрт возьми, знала, — говорит он, и каждое его слово пропитано напряжением.

Я хочу спросить его, что он имеет в виду, но я уже знаю ответ. Я не буду пытаться обмануть его или оскорбить, притворяясь, что это не так. Он говорит о том, в чем я призналась сегодня вечером: Натали была моей сводной сестрой, и я знала об этом, когда вошла в его комнату. Когда я позволила ему кончить в меня, когда отсасывала у него, когда позволила ему трахнуть меня у двери его спальни, я всё знала, но не сказала ни слова, потому что хотела его больше, чем быть честной с ним.

Или, если быть до конца честной, потому что он был мне нужен. Потому что мне нужно было завершить свой план.

— Да, — отвечаю я, глядя на него. Я знаю, что он видит боль на моём лице, огромную боль. Боль за себя и за него, за мою мать и за Натали, за каждую женщину, которую этот город когда-либо подавлял, и за каждую мечту, которую он когда-либо разрушал. — Я знала.

— И ты не сказала мне. Ты позволила мне... — дрожь пробегает по его телу, когда он делает два широких шага в мою сторону. Я могла бы дать отпор, если бы захотела. В конце концов, мы с Джексоном тренируемся вместе. Я могла бы попытаться сбежать. Но я этого не делаю, то ли потому, что так сильно хочу его, то ли потому, что заслужила это, не знаю точно. Но когда рука Джексона обхватывает моё горло и поднимает меня, прижимая спиной к крыльцу, как когда-то Кейд прижимал меня к шкафчикам, я не пытаюсь сопротивляться.

Я слегка ударяюсь головой о колонну, не настолько сильно, чтобы увидеть звёзды, но достаточно сильно, чтобы меня тряхнуло. Рука Джексона сжимает его достаточно крепко, чтобы причинить боль, но не настолько, чтобы задушить, и я всё ещё могу дышать. Я смотрю на него сверху вниз, не в силах скрыть страх в своих глазах. Возможно, я это заслужила, но я всё ещё напугана.

— Ты знала, но всё равно позволила мне тебя трахнуть, — рычит Джексон. — Ты маленькая шлюха. Шлюха. — Его рука сжимается на моём горле, и я закрываю глаза от боли. Моя рука автоматически поднимается к его запястью, пытаясь освободиться, но сейчас я бессильна. Это невозможно.

— Всё это время я пытался защитить тебя, как мог, — продолжает Джексон, кривя верхнюю губу. Он бросается вперёд, прижимая меня к колонне и крыльцу, его твёрдое тело прижимается к моему. Он словно скала, его член упирается в мои джинсы, а его рука всё ещё крепко сжимает моё горло. — И это благодарность, которую я получаю? Ты знала, что я чувствовал. Ты знала, что я всё ещё думаю о ней, и всё равно пришла в мою постель, всё равно позволила мне трахнуть тебя, зная, что она твоя сестра? Как, по-твоему, я должен себя чувствовать, чёрт возьми?

Он почти кричит мне в лицо, его губы раскрываются, обнажая оскаленные зубы, а глаза темнеют и расширяются. Эти глаза, похожие на глаза демона, могли бы убить меня. Он словно наполовину обезумел от ярости, и я понимаю, что должна быть напугана больше, чем есть на самом деле. Но всё, что я чувствую, — это сокрушительный груз моих собственных эмоций и под ним, ползучую потребность вырваться из собственной кожи, разорвать что-то на части, избавиться от всего этого горя.

Сводная сестра, хочу я сказать, но не могу произнести ни слова. Да это и не имеет значения. Джексон снова трясёт меня, стиснув зубы.

— Никому в этом городе нет до меня дела, — шипит он. — Я думал, что, возможно, тебе есть, но, похоже, я чертовски ошибался.

Его свободная рука опускается вниз, нащупывает молнию, и я задыхаюсь, когда чувствую, как он снова прижимается ко мне. Он тянет за мою юбку, приподнимает её, раздвигает мои ноги, и я внезапно ощущаю горячее и твёрдое прикосновение его члена к моему входу.

Джексон стремительно входит в меня, одной рукой всё ещё поддерживая моё тело, а другая его рука располагается на моём бедре, удерживая меня на месте.

— Это то, чего ты хотела, не так ли? — Рычит он мне в ухо, подчёркивая каждое слово мощным толчком. — Ты просто хотела получить мой член в награду за свою игру. Всех нас, троих наследников.

Его хватка немного ослабевает, позволяя мне вздохнуть, но его твёрдое мускулистое тело всё ещё прижимает меня к себе.

— Не могу поверить, что я всё ещё чертовски возбуждаюсь из-за тебя. Единственная причина, которая приходит мне в голову, это то, что ты настолько похожа на неё, что я забываю, что ты всего лишь шлюха из трейлерного парка, с которой наши отцы дали нам поиграть.

Он снова входит в меня, сильно и грубо, и я издаю слабый крик, но не могу понять, был ли это крик боли или наслаждения. Когда он начинает двигаться быстрее, я без колебаний обхватываю его ногами, и Джексон мрачно усмехается.

— Правильно, — рычит он, смеясь сквозь смех. — Возьми мой член, чёртова шлюха. Бьюсь об заклад, ты бы умоляла меня об этом, если бы я перестал тебя трахать прямо сейчас. Тебе это нравится.

Я почти боюсь, что он собирается проверить эту теорию на практике, но, честно говоря, я не думаю, что он сможет остановиться. Я чувствую, как он становится твёрдым, и его толстый член с пирсингом проникает в меня так глубоко, как только может, с каждым болезненным толчком. И несмотря на всю его силу, я ощущаю, как моё собственное удовольствие нарастает в унисон с его.

— Я уверен, что ты кончишь на мой член, — шепчет он, и капли дождя, падающие на нас, стекают по нашим лицам. Снаружи усиливается дождь, и видимость стала почти нулевой, но Джексон, кажется, не обращает внимания на то, что мы промокли и замерзаем. С каждым толчком он словно пытается проникнуть ещё глубже, и внезапная дрожь, пробегающая по его телу, подсказывает мне, что он близок к завершению.

— Вот так, Афина, — шепчет Джексон, его черные глаза находятся совсем близко к моим, а губы нависают над моим ртом, который он всё это время отказывался целовать. — Вбери каждую каплю моей спермы.

Его рот накрывает мой, заглушая крик, который готов сорваться с моих губ, когда я достигаю кульминации. Моё тело сжимается вокруг его члена, и он начинает кончать, продолжая яростно проникать в меня. Его член становится твёрдым как камень и бьётся внутри меня, словно в конвульсиях. Я почти чувствую его пульсацию, так сильно сжимаюсь вокруг него, ощущая горячий прилив его спермы, наполняющей меня. Его зубы впиваются в мою нижнюю губу, как будто он хочет оторвать её.

Я все ещё всхлипываю ему в рот, когда он делает последний толчок, удерживая себя внутри меня, пока не проходит последняя дрожь его оргазма, а затем резко отстраняется.

Я падаю на грязную землю, как мешок с картошкой, моё платье задирается до бёдер, и сперма стекает по моим бёдрам, пока Джексон с отвращением пытается застегнуть джинсы. На каждом сантиметре его лица написано отвращение.

— Пошли вы все нахуй, — рычит он.

Затем он разворачивается и уходит, шагая широкими шагами.

На этот раз рёв его мотоцикла подсказывает мне, что нет смысла следовать за ним.

ДИН

— Они уже давно там, — говорю я, глядя на арочное окно на другой стороне гостиной, за которым бушует дождь. — Там, должно быть, настоящий потоп, что они там делают?

— Мы подождём ещё пять минут, а потом я пойду и посмотрю, — предлагает Кейд. Его лицо выражает беспокойство, и я не могу не думать о том, как много изменилось с тех пор, как мы стали её похитителями, мучителями и господами. Как мы превратились в её защитников?

Я тоже не в восторге от этой перемены. В какой-то момент что-то изменилось. Мне даже не нужно долго думать, чтобы понять, когда именно это произошло — в ту ночь, когда её похитили. Видя Афину такой истерзанной, какой мы её нашли, видя те ужасные вещи, которые с ней делали, а затем наблюдая, как она восстанавливается после этого, я осознаю, что это изменило всё. Это изменило её, нас и всю ситуацию в целом.

Афина больше не является нашем питомцем, хотя нам, возможно, нравилось бы так её называть в шутку. Она также не является нашей девушкой — это звучит слишком по-детски и слишком формально. Возможно, она наша любимая.

Как бы мы её ни называли, она наша. Да, мы можем с ней трахаться и наказывать её. Но также она является той, кого мы должны защищать.

Минуты проходят, и Кейд снова берёт в руки несколько фотографий, перелистывая их с выражением отвращения на лице. Наконец, он бросает их обратно на кофейный столик и встаёт так резко, что чуть не опрокидывает всё на пол.

— С меня хватит. Пойду-ка я посмотрю.

Я почти возражаю, но понимаю, что он прав. Мы должны знать, что происходит, поэтому следую за ним до самого крыльца, где влажный ледяной воздух обдаёт нам лица. Дождь льёт так сильно, что трудно что-либо разглядеть, но одно ясно: Джексона нигде нет. И никто из нас не может понять, где Афина.

— Афина! — Кричит Кейд, и мы оба поворачиваемся, услышав тихий звук рядом со ступеньками крыльца.

— Блядь! — Ругается Кейд и сбегает по ступенькам, а я следую за ним, как только он видит её. Она скорчилась на земле рядом с колонной, её чёрное траурное платье задралось до бёдер, и она дрожит, словно сырой холод пробирает её до самых костей. Возможно, так и есть, на улице почти холодно, а дождь только усугубляет ситуацию.

— Давай внесём её внутрь, — говорю я, наклоняясь к Кейду, но он не нуждается в моей помощи, чтобы поднять её. Вместо этого я хватаюсь за дверь, ещё раз оглядываюсь через плечо, чтобы убедиться, что Джексона нигде не видно, прежде чем распахнуть её, чтобы Кейд мог внести Афину в тепло дома. — Отнеси её наверх, — говорю я ему, плотно закрывая за нами дверь. — Мы отнесём её в ванну, в большую в моей комнате и согреем.

Кейд не спорит, просто кивает и направляется к лестнице. Афина наполовину пришла в себя, её голова покоится у него на плече, и я чувствую, как во мне поднимается тугой, горячий гнев при мысли о том, как долго она, возможно, пролежала там, мокрая под ледяным дождём.

— Это Джексон сделал? — Спрашиваю я Кейда, который бросает на меня взгляд, в котором ясно читается: откуда, чёрт возьми, мне знать?

Он продолжает подниматься по лестнице, с силой толкает плечом дверь в мою комнату и направляется прямо в ванную. Кейд осторожно усаживает Афину на край ванны, и я начинаю нагревать воду. Пока он раздевает её, я не могу избавиться от мысли, что один из нас или мы оба делали это уже слишком много раз. Ей слишком часто причиняли боль. И в глубине души я знаю, что это, по крайней мере, частично наша вина. Она здесь из-за нас. И постепенно, по мере того как я начинаю осознавать нашу роль в этом, меня охватывает чувство вины.

— Блядь, — ругается Кейд, и я замечаю, как глаза Афины слегка дрогнули от шока, прежде чем снова закрыться.

— Что? — Я резко поворачиваюсь и смотрю на него, пока ванна наполняется. — Что, чёрт возьми, происходит?

— Я убью его на хрен, — снова ругается Кейд себе под нос, сминая в кулаке чёрное платье Афины, прежде чем отбросить его в сторону.

— Кого? Джексона?

— Да, — Кейд слегка раздвигает ноги Афины, позволяя мне увидеть жирный след на её коже и то, как её трусики скручены и сдвинуты в сторону. — Насколько я могу судить, он к этом причастен, а затем просто оставил её там замерзать.

— Это на него не похоже. — Я хмурюсь. — Я не...

— Ну, на этот раз, чёрт возьми, так и было, — лицо Кейда краснеет от гнева. — Он был очень зол, когда уходил, Дин. И, похоже, он выместил свою злость на Афине.

— Это правда? — Глаза Афины снова распахиваются, и я смотрю на неё, чувствуя, как мои собственные мышцы напрягаются от нарастающего гнева. — Джексон сделал это с тобой?

— Ммм... — тихо стонет Афина, а затем издаёт тихий хныкающий звук, когда Кейд заканчивает раздевать её догола и начинает опускать в тёплую воду.

— Осторожно! Мы не хотим её напугать. — Я начинаю снимать рубашку, и Кейд смотрит на меня с удивлением.

— Что ты делаешь? — Спрашиваю я.

— Ванна достаточно большая, чтобы в неё могли поместиться несколько человек. Я собираюсь искупаться вместе с ней. Ты тоже можешь присоединиться, если хочешь, но я точно не оставлю её лежать здесь одну.

— Хочешь, чтобы я принял ванну с тобой, братишка? — Усмехается Кейд, опуская Афину в воду.

Я недовольно смотрю на него.

— Мы занимались с ней сексом вместе, и я думаю, что мы сможем позаботиться о ней вдвоём. Но ты не обязан.

Кейд пожимает плечами.

— Тогда присмотри за ней минутку.

Я забираюсь в ванну, раздеваюсь и прижимаю Афину к себе. Она тихо стонет, прижимаясь к моей груди, и я стискиваю зубы, пытаясь сдержать нахлынувшие эмоции. Возможно, всё началось с того, что мы причиняли ей боль, с того, что именно мы совершали ужасные, болезненные и унизительные поступки. Но теперь всё изменилось. И то, что Джексон сделал это, хотя он всегда был единственным, кто смотрел на нас свысока из-за нашего поведения с Афиной, вызывает у меня почти непреодолимое желание изменить выражение его лица, когда он вернётся домой.

Кейд тоже входит в ванну и садится с противоположной стороны. Он тянется к ступням Афины и нежно массирует их, пытаясь восстановить кровообращение, в то время как я провожу ладонями вверх и вниз по её рукам. Она издаёт тихие звуки, когда мы прикасаемся к ней, и я чувствую, как мой пульс учащается от этих звуков. Я изо всех сил стараюсь не испытывать эрекции, сейчас не самое подходящее время, но я чувствую, как мой член набухает с каждым тихим стоном, который она издаёт от наших с Кейдом прикосновений.

— Джексон сделал это против твоей воли? — Спрашиваю я снова, теперь, когда она немного более внимательна. Наступает пауза, и я не уверен, услышала ли она меня, но затем она просто отрешено кивает, снова опуская голову мне на грудь.

— Я собираюсь выбить из него всё дерьмо, — рычит Кейд, его руки слегка сжимаются на икрах Афины. — Богом клянусь...

— Мы справимся с этим вместе, — уверенно говорю я ему. — Но сейчас нам нужно сосредоточиться на Афине.

— Брат, всё действительно изменилось, — отвечает Кейд, его голос смягчается, когда он проводит руками по ногам Афины. — Мы думали, что всё будет совсем по-другому.

— И всё ещё больше измениться. — Предупреждаю я его. — Мы не можем оставить всё как есть, Кейд. Ни то, что произошло с Афиной, ни то, что случилось с её матерью, ни то, что произошло с Натали, ни с кем-либо ещё. Мы должны заботиться об этом городе. В этом ведь и смысл того, что один из нас унаследует его, верно? Чтобы защищать его и людей, которые здесь живут. Но, похоже, со временем наши семьи забыли об этом. Поэтому мы собираемся всё исправить.

Я продолжаю укачивать Афину, когда говорю, и чувствую, как она шевелится в моих объятиях, словно подтверждая то, что я уже знаю.

— Мы собираемся изменить этот город навсегда, — уверенно говорю я Кейду. — И наши отцы либо присоединятся к нам, либо будут свергнуты.

На мгновение я не уверен, что Кейд собирается ответить. Но затем на его лице медленно появляется улыбка, и он кивает.

— Теперь ты начинаешь говорить как я, — замечает он.

КЕЙД

Мы с Дином не можем заснуть после того, как вытираем Афину и помогаем ей лечь в постель. Мы тщательно вымыли её, чтобы избавиться от всех следов того, что сделал Джексон. Мы удостоверились, что ей тепло и она одета в удобную одежду для сна, а затем оставили её в постели, спустившись вниз, чтобы навести порядок.

Мы не знаем, что делать с огромным количеством фотографий и статей. В конце концов, мы складываем их в стопку, и Дин находит пару плотных бумажных папок, чтобы разложить их в них. Фотографии занимают две части, а статьи, аккуратно сложенные, помещаются в третью. После этого они выглядят безобидно, аккуратно разложенные на кофейном столике, как будто внутри них не скрыта целая история ужасов.

— Спать? — Спрашивает Дин.

— Нет, — говорю я ему, чувствуя, как меня снова переполняет злость. — Я собираюсь дождаться, когда Джексон вернётся домой.

— Ну что ж, — отвечает Дин, откидываясь назад и поднимая руки над головой. — Думаю, я подожду с тобой.

— Остановись, немедленно! — Мой голос разносится по комнате, но Джексон не останавливается. Он даже не колеблется, продолжая двигаться к лестнице. Я бросаюсь к нему, хватаю за плечо и оттаскиваю назад.

Признаюсь, я не ожидал, что это будет так сложно. Но мои пальцы впиваются в его плечо, и я оттаскиваю его назад с такой силой, что он падает на деревянный пол с глухим звуком. Его задница с неприличным визгом ударяется об пол.

Джексон почти сразу же поднимается на ноги. Его движения быстры и уверенны, как у человека, который проводит много времени в спортзале. Однако я тоже не стою на месте. Я провожу много времени на поле для регби, сражаясь с парнями, которые намного крупнее Джексона. Он совершенно не готов к тому, что я делаю выпад вперёд, врезаюсь в него плечом и отбрасываю его спиной к стене.

— Блядь! Какого чёрта, Кейд... — прорычал он, но я уже был на ногах, отталкивая его назад и прижимая к стене. Мой кулак с силой врезался ему в подбородок, и он падает набок. На мгновение мне показалось, что я смогу нокаутировать его одним ударом, но Джексон обрушился на меня всем своим весом, отбрасывая назад и нанося ответный удар.

В этот момент в комнату врывается Дин и, схватив Джексона, пытается оттащить его от меня. Однако вместо того, чтобы остановить драку, он лишь превращает её в потасовку. Джексон развернулся, его кулак ударил Дина в живот, и когда мне удалось нанести ему ещё один удар, мы втроём закружились в прихожей нашего собственного дома, как безумные, пригибаясь, виляя и раскачиваясь.

Откровенно говоря, мне кажется, что мы все немного сошли с ума. И почему бы и нет? Этот город словно создан для того, чтобы свести нас с ума. Если бы мы знали обо всём, что будем делать сегодня вечером, это было бы достаточно, чтобы довести любого до предела, и я чувствую, что мы на грани.

У меня такое ощущение, что мы шли к этому моменту уже довольно долго.

— Что, чёрт возьми, происходит? — Кричит Джексон с окровавленным ртом, уклоняясь от моего следующего удара и сильно ударяя меня по руке.

— Ты трахнул сегодня Афину, — рычу я, снова бросаясь на него.

— И что с того? — Усмехается Джексон. — Я спал с ней и раньше. Она не твоя собственность, Кейд, и даже не Дина. Мы все теперь делим её, не так ли? Делимся маленькой шлюшкой питомцем, которую подарили нам наши отцы.

— Не смей так о ней говорить! — Воскликнул я, бросаясь на него и используя весь свой вес, чтобы вывести его из равновесия и повалить на пол. Мы упали вместе, и от удара о паркет пол сотрясся с такой силой, что я, не задумываясь, ударил его кулаком в лицо с такой силой, что, уверен, у него должны были зашататься зубы. Если нет, то они уже были в пути.

— Кейд! — Сквозь пелену ярости прорвался голос Дина, и в следующий момент я почувствовал, как он тянет меня назад, оттаскивая от Джексона. Я отступил, и на этот раз Джексон не сразу поднялся. Из его рта и носа текла кровь, челюсть побагровела в том месте, куда я его ударил, и он выглядел немного шокированным.

— Возьми его под свой контроль, — прорычал он Дину, и этого было достаточно, чтобы я снова бросился вперёд, но Дин преградил мне путь. Я снова отступил, а Дин, присев на корточки, протянул руку, схватил Джексона за рубашку и притянул его лицо к своему:

— Она такого не заслуживает.

— Она это заслужила. — Джексон усмехается, и на его лице появляется горькое и возмущённое выражение, которого я не видел уже очень давно, с тех пор как умерла Натали. — Она соблазнила меня, зная, что она сводная сестра моей бывшей. Зная, что Натали умерла, и понимая, как я к этому отношусь. Она всё это знала, но всё равно пробралась в мою постель, просто чтобы осуществить свой маленький план — заполучить всех нас, чтобы никто из нас не смог победить. Ей было безразлично на мои чувства, как и всем в этом проклятом городе. Вот почему мы с Натали собирались уехать. Но они отняли у меня и это тоже.

Джексон делает глубокий вдох, словно собираясь заговорить, а затем использует все свои силы, чтобы оттолкнуться от Дина и, опираясь на твёрдую древесину, неуклюже поднимается на ноги.

— Пошли вы, — отчётливо произносит он, на его нижней губе пузырится кровь. — Пошли вы оба.

Затем он поднимается по лестнице, оставляя нас одних.

АФИНА

Я сплю слишком долго. Думаю, у меня есть множество оправданий для этого. Вчера были похороны моей матери, я показала ребятам все исследования, которые мы с Мией собрали, а Джексон жестоко обращался со мной на улице. Я не помню, как потеряла сознание, просто упала на землю после того, как он отпустил меня, и почувствовала, как холод охватывает меня. Я почти не помню, как Дин и Кейд затащили меня в ванну, лишь смутное ощущение тёплой воды и понимание того, что они оба были рядом со мной.

Когда я просыпаюсь, то оказываюсь одна в своей постели, в тепле и сухости. Однако я всё ещё чувствую себя измотанной, как будто не спала по-настоящему. Быстрый взгляд на телефон показывает, что уже почти полдень, но я всё равно переворачиваюсь на другой бок, плотнее натягивая одеяло и морщусь от боли между бёдер. Но я не хочу об этом думать. Чем больше я думаю о том, что произошло вчера, тем сильнее во мне нарастает гнев, гнев, который я использовала, чтобы помочь себе справиться с горем. А Джексон только усугубил его.

Да, я знаю, что поступила неправильно. Я должна была сказать ему правду до того, как мы переспали. Я должна была рассказать ему всё, как только заподозрила неладное. Я позволила своим желаниям и потребностям встать у меня на пути, и он прав, что злится на меня. Однако то, как он обошёлся со мной прошлой ночью, было неправильно во всех возможных смыслах этого слова.

И я не собираюсь оставлять это без внимания.

Я заставляю себя встать с постели и медленно одеваюсь. К моему удивлению, когда я спускаюсь в столовую, Кейд и Дин всё ещё сидят за столом, даже для воскресенья это слишком позднее время для начала завтрака.

Что ещё более шокирует, так это состояние их лиц.

Дин выглядит не так уж плохо — всего лишь несколько синяков тут и там и небольшая ссадина на губе. Однако Кейд выглядит так, будто провёл десять раундов с Мухаммедом Али. Его лицо в синяках, губы распухли, и ясно, что прошлой ночью он серьёзно подрался.

— Что, чёрт возьми, произошло? — Выпаливаю я, уставившись на них обоих. Кейд с Дином одновременно поднимают глаза. По тому, как они переглядываются, я понимаю, что они подумывают не говорить мне правду. Но прежде, чем я успеваю что-либо сказать, Кейд пожимает плечами и смотрит прямо на меня.

— Мы немного поговорили с Джексоном вчера вечером, когда он вернулся домой, — говорит он.

Я в недоумении смотрю на них обоих. Теперь понятно, почему Джексон отсутствует за столом, но я не могу понять, почему это произошло. Джексон их лучший друг, почти брат, и мысль о том, что они вступят с ним в такую жестокую драку, кажется почти нереальной.

— Зачем? — Спрашиваю я, быстро моргая. — Что, чёрт возьми...

— После того, что он с тобой сделал? — В голосе Дина звучит мрачная и смертоносная нотка, которая пугает меня. — Тебе действительно нужно задавать этот вопрос?

— Вы поссорились из-за меня?

— Это то, что он сказал. — Кейд пристально смотрит на меня, и мне трудно отвести взгляд, чем дольше я смотрю на его лицо, тем страшнее оно становится. — Он причинил тебе боль, Афина. Он взял тебя силой и оставил замерзать на улице. Мы бы никому не позволили так с тобой обращаться, и уж точно не позволим Джексону уйти от ответственности.

— Где он? — Спрашиваю я, переводя взгляд с одного на другого. — Вы же его не избили и не оставили где-нибудь, правда? — Честно говоря, я не думаю, что они так поступили бы, но я настолько потрясена тем, как далеко всё зашло, что не уверена на сто процентов.

Кейд пожимает плечами.

— Думаю, в спортзале. Выплёскивает свой внутренний гнев в подходящем месте. А что?

— Я собираюсь пойти и поговорить с ним.

— Я не думаю... — начинает Дин, но я решительно качаю головой.

— Нет. О, нет. — Я скрещиваю руки на груди, глядя на них сверху вниз. — Вы можете сколько угодно пытаться бороться за меня, но с некоторыми из этих проблем я должна справиться сама. Я тоже не собираюсь позволять Джексону безнаказанно совершать то, что он сделал, но я собираюсь лично поговорить с ним об этом.

— Что, если он...

— Сделает мне больно? — Спрашиваю я, не давая Кейду закончить фразу. — Он тренировал меня, помнишь? Я уже побеждала его раньше и сделаю это снова.

Затем я сажусь за стол и берусь за тост.

— Я на пределе своих возможностей, ребята, — честно признаю я. — После всего, что произошло, я не знаю, сколько ещё смогу выдержать. Но я не собираюсь просто лежать и позволять этому убивать меня. Я должна справиться с этим сама. И я собираюсь начать с того, чтобы выяснить, почему Джексон решил, что может так со мной обращаться.

Когда я поднимаю глаза, то замечаю что-то похожее на уважение в глазах Дина и неохотное одобрение в глазах Кейда. Мне начинает казаться, что мы работаем как одна команда, и это кажется странным. Я не воспринимаю их как своих соперников, и я не совсем понимаю, как к этому относиться. Сначала они были моими похитителями, врагами, а теперь они совсем другие.

Я снова ощущаю эту жгучую боль, эту потребность в том, чего не может дать мне никто другой. Это как глоток свежего воздуха, способ выразить всю свою сдерживаемую ярость и горе другим способом, отличным от того, который я могу использовать сама.

Я могу проводить весь день в спортзале, бить груши, драться с Джексоном и выжимать из себя все силы, но ничто не сравнится с тем облегчением, которое я испытываю, позволяя им наказывать меня и одновременно доставлять удовольствие. Это словно из меня выдавливают все эмоции до последней капли. Однако сейчас не время. Сначала мне нужно разобраться с некоторыми вещами. И я почти уверена, что знаю, где найти решение.

Неудивительно, что Джексон оказался именно там, где я и предполагала. Я мельком замечаю, как он отрабатывает удары на ринге, его взгляд устремлён куда-то вдаль, и поначалу он даже не замечает меня. Я не даю ему времени на это, вместо этого я направляюсь прямо к рингу, бросаю сумку у двери и подхожу к канатам.

Я проскальзываю между ними, и Джексон оборачивается, поражённый, когда замечает меня. Его глаза почти сразу темнеют, а лицо становится суровым.

— Что ты здесь делаешь? — Рычит он, гнев написан на каждом сантиметре его лица, а я просто холодно улыбаюсь ему в ответ.

— Хочу понять, почему ты решил оставить меня без сознания на холоде вчера. — Я приподнимаю подбородок, чтобы он мог лучше рассмотреть цепочку синяков, которые он оставил на моём горле. Они ещё не фиолетовые, но уже начинают темнеть. — Почему ты считаешь, что можешь прикасаться ко мне подобным образом? — Медленно обхожу его, покачиваясь на цыпочках, готовая ко всему.

— Ты знаешь почему, — рычит Джексон. Я вижу следы того, что Кейд и Дин сделали с ним, и на его лице — синяки на челюсти, распухшая губа и тёмные круги под глазами. Все трое что-то сделали друг с другом, но я здесь не для того, чтобы беспокоиться об этом.

Я здесь, чтобы убедиться, что мы с Джексоном разберёмся с нашими проблемами, прежде чем они станут ещё хуже.

— Почему? — Вызывающе смотрю на него. — Из-за Натали?

— Не смей, чёрт возьми, произносить её имя! — Джексон, словно вихрь, бросается на меня, занося кулак, но я блокирую его удар. — Не смей говорить о ней.

— Она была моей сводной сестрой! — Я отвечаю, бросаясь вперёд и нанося удар, от которого он с лёгкостью уворачивается. — Я могу говорить о ней, если захочу.

— Ты даже не знала её! — Он снова замахивается, но я блокирую его и сразу перехожу к удару головой. Он легко уклоняется, мы могли бы танцевать этот танец ещё долго, учитывая, как усердно он тренировал меня. — Ты не можешь так её называть. Для тебя она была никем, а для меня — всем. И ты даже не потрудилась сказать мне...

— Прости меня за это, — я сжимаю кулаки, ожидая, что он сделает ещё один шаг. — Я должна была сказать тебе, я знаю. Но это не меняет того, что ты сделал...

— Ты хотела причинить мне боль, — рычит Джексон, балансируя в своей позе, пока мы кружим друг вокруг друга. — Признай это, чёрт возьми.

Я с силой качаю головой.

— Нет, Джексон, я не хотела причинять тебе боль. Вот почему я не…

— Ты лгунья! — Почти кричит он, снова надвигаясь на меня. Мы обмениваемся ударами, его кулак скользит по моей руке, и я вздрагиваю, пытаясь успокоиться. — Тебе на меня плевать! Ты просто хотела, чтобы я участвовал в твоём маленьком плане, чтобы помешать кому-либо из нас выиграть. Я здесь ни при чём.

— Это неправда, — я снова качаю головой, отступая. — И дело было не только в игре. Я хотела тебя, Джексон, с тех пор как впервые здесь появилась, даже когда мне казалось, что я не должна хотеть никого из вас. Ты единственный, кто, как мне казалось, пытался прикрыть мою спину с самого начала…

— И посмотри, что я за это получил! Ты мне противна.

На мгновение мне кажется, что я потерпела неудачу, и впервые я боюсь того, что может произойти, если это так. Гнев Джексона так силен и ощутим, что я чувствую, как он почти сбивает меня с ног. Здесь нет никого, кто мог бы помешать ему зайти дальше, чем он зашёл прошлой ночью, и никто не остановит его, чтобы он мог полностью выместить свой гнев на мне. В чём бы он ни обвинял меня, у нас не будет шанса разобраться, если он убьёт меня первым.

Я никогда раньше по-настоящему не боялась Джексона, но, думаю, всё когда-нибудь случается впервые.

Всё, что мне остаётся — это попытаться сбить его с ног. Я удваиваю свои усилия, чтобы блокировать его удары и сцепляюсь с ним, пока почти не захватываю его голову. Однако, это движение нелегко выполнить на Джексоне, он сильнее и крупнее меня, и я, возможно, не смогу долго удерживать его. Поэтому, пока он сосредоточен на том, чтобы избежать захвата, я одновременно делаю подсечку по ноге, надеясь застать его врасплох.

Это срабатывает. С громким криком он падает на маты, ударяясь о них, а я падаю следом, оседлав его. Руками я обхватываю его плечи, а бёдрами — бёдра, переворачивая его на спину.

В тот момент, когда я оказываюсь на нём верхом, я чувствую его через спортивные шорты. Он такой твёрдый и горячий, и его прикосновение обжигает меня даже через тонкий эластан моих тренировочных леггинсов. Он смотрит на меня снизу вверх, стиснув зубы, и я не могу сдержаться. Момент власти над ним слишком соблазнителен, особенно после того, что он сделал со мной вчера. Я опускаюсь на него, прижимаясь всем телом, и он внезапно стонет, извиваясь в попытке выбраться из-под меня.

Но я не даю ему этого сделать. Я наваливаюсь на него всем своим весом, обхватываю его бёдрами и прижимаю к полу. Я чувствую его, твёрдого и пульсирующего, сквозь два слоя одежды, и почти злобно улыбаюсь ему, извиваясь на его напряжённом теле.

— Отвали от меня! — Рычит Джексон, но я лишь смеюсь в ответ.

— Как же ты смог оторваться от меня вчера? — Спрашиваю я, продолжая тереться об него, ощущая, как он становится все более возбуждённым и пульсирует подо мной. — О, кажется, тебе это нравится. Не думаю, что ты хочешь, чтобы я останавливалась. Я уверена, ты желаешь, чтобы я продолжала просто... вот так...

Джексон снова начинает стонать, извиваясь подо мной, но я чувствую, как его сопротивление постепенно исчезает. Я могу сказать, что ему это нравится, он хочет большего, и я продолжаю двигать бёдрами, скользя по его толстому члену. Его шорты настолько тонкие, что я чувствую бугорок его пирсинга каждый раз, когда касаюсь кончика, и он начинает дёргаться подо мной.

Искушение дать волю своим чувствам очень велико — это приятное ощущение, когда он прижимается к моей киске и клитору, когда я двигаюсь там, но я заставляю себя сосредоточиться. Дело не в моём собственном удовольствии, а в том, чтобы заставить Джексона потерять контроль, заставить его понять, что теперь я главная. Что он, черт возьми, не может обращаться со мной так, как ему вздумается.

— О, черт... — простонал он, теряя гнев и контроль, уступая удовольствию, которое разливалось по его телу. — Я не могу, блядь...

Я не отпускала его до самого конца, пока не почувствовала, как напряглись его бедра, как прекратилась борьба, когда его член приблизился к точке невозврата. Я осознала, что, если продолжу в том же духе ещё несколько секунд, он кончит, и липкая сперма растечётся по его шортам и бёдрам. Я могла бы заставить его, могла бы унизить его так же, как он поступил со мной. Как и все они.

Это было заманчиво. Но идея лишить его удовольствия оказалась ещё более привлекательной. В последнюю секунду я соскочила с него, встала на ноги и отступила назад. Какое-то время он просто лежал, тяжело дыша, его эрекция болезненно выпирала сквозь шорты.

— Блядь! — Кричит он, и я вижу, как он раскачивается, упираясь в ткань, в ожидании прикосновения, трения, чего-то, что могло бы подтолкнуть его в последний момент к краю пропасти.

— Я не хотела причинить тебе боль, — говорю я ровным голосом, глядя на него сверху вниз. Он начинает приподниматься, но я не принимаю боевую стойку и не отступаю. — Я понимаю, что тебе больно, Джексон. Я знаю, что ты потерял то, что никогда не сможешь вернуть. Я тоже потеряла… уже дважды. Я знаю, как это горе может терзать тебя, может угрожать превратить в человека, которым ты никогда не думал, что станешь. Но я могу сказать тебе, и кое-что ещё. — Я прищуриваюсь, не отрывая от него взгляда. — Никогда больше не пытайся сделать то, что ты сделал вчера. Если ты это сделаешь, мы снова поссоримся, по-настоящему. И я отрежу твой грёбаный член вместо того, чтобы тереться о него. Понял?

Джексон смотрит на меня, слегка приоткрыв рот в недоумении.

— Ты что, собираешься оставить меня в таком состоянии? — Выдавливает он из себя, и я смеюсь.

— Да, именно так я и сделаю. И не волнуйся. Я не буду заниматься с тобой сексом снова, пока ты сам не попросишь об этом. Или, что ещё лучше, пока ты не начнёшь умолять меня. — Я смотрю на него сверху вниз, полная решимости. — Но даже не думай взять меня силой. Потому что это обернётся для тебя ничуть не лучше, чем попытка расправиться со мной.

Я не даю ему возможности ответить. Вместо этого я просто разворачиваюсь на каблуках и ухожу, оставляя его позади. Проскальзываю между канатами и покидаю спортзал.

Я всё ещё хочу его. Моё тело трепещет от желания к нему, но я не собираюсь позволять ему управлять мной. Он должен обращаться со мной так, как я того заслуживаю, как это делают Дин и Кейд.

Или он никогда больше не сможет прикоснуться ко мне.

АФИНА

Я думала, что мой понедельник пройдёт спокойно. С тех пор как мы встретились в спортзале вчера, я даже не видела Джексона. Похоже, он старался держаться подальше от меня. И это нормально, я не в настроении общаться с ним. В понедельник у нас у всех занятия, и на какое-то время я начинаю думать, что, возможно, сегодня не произойдёт ничего необычного. Может быть, я смогу прийти домой, сделать домашнее задание и нормально выспаться.

Однако около девяти вечера я не слишком удивилась, услышав стук в дверь. Но то, что я увидела вместо остальных, действительно меня поразило. На пороге стоял Дин, одетый в чёрную толстовку с капюшоном и чёрные спортивные штаны, с решительной ухмылкой на лице.

— Ну что, Афина, — сказал он, его глаза сузились и потемнели. — У меня для тебя сюрприз.

Что-то в выражении его лица заставляет меня задуматься, хочу ли я знать, что это такое. Но он замирает в дверном проёме, его голубые глаза так пронзительны, как я никогда раньше не видела, и я вздыхаю.

— У меня домашнее задание, — запинаясь, отвечаю я, и Дин смеётся.

— Домашнее задание? Это то, о чём ты сейчас беспокоишься? После того, что ты показала нам вчера вечером? — Он качает головой. — Я думаю, что твои оценки, это наименьшая из твоих, или наших забот.

— Значит, ты мне веришь. — Я откидываюсь на спинку стула, глядя на него. — Ты думаешь, всё это реально.

— Да. И это заставило Кейда и меня взглянуть на всё в другом свете. — Дин проводит рукой по лицу. — Я знаю, мы не всегда были добры к тебе, Афина. Мы пытались исправить это с тех пор, как вернули тебя сюда. И я думаю, ты это знаешь. Но теперь... — он качает головой. — Теперь мы поможем тебе отомстить. Потому что всё зашло слишком далеко.

Что-то в его тоне пробуждает во мне искру. Прежде чем я успеваю понять, что делаю, я уже встаю и киваю.

— Я возьму свою куртку, — говорю я, и мои сомнения мгновенно рассеиваются. — Пошли, чёрт возьми!

Машина Дина уже стоит у входа, и он, не теряя времени, открывает передо мной дверцу, обходит автомобиль и садится на водительское сиденье.

— Кейд с нами? — Спрашиваю я, оглядываясь по сторонам, но Дин решительно качает головой, включая передачу.

— Нет, — отвечает он твёрдо. — И мы не собираемся ему об этом рассказывать.

— Куда мы направляемся? — Спрашиваю я.

— Увидишь, — говорит он, нажимая на газ, и выезжает на шоссе, а я, не отрываясь, смотрю в окно на тёмный кампус.

Не проходит много времени, и мы уже далеко от кампуса. Дин молчит всю дорогу, его руки крепко сжимают руль, и он значительно превышает разрешённую скорость, проезжая через кампус и город. Пока мы едем, я впервые осознаю, что начинаю доверять Дину. Он везёт меня в неизвестном направлении тёмной ночью, но я не боюсь его и не переживаю, что он может задумать что-то, что мне не понравится.

Я не знаю точно, когда перестала бояться Кейда и Дина и начала доверять им, но я не уверена, что это плохо. Сейчас мне кажется, что мне нужны все союзники, которых я могу получить.

Мы мчимся через весь город, выезжая на шоссе, ведущее к побережью. Куда же мы направляемся? Я с удивлением замечаю, как мимо пролетают деревья, и воспоминание о том, как мы с Дином припарковались в лесу, нахлынуло на меня с такой силой, что у меня зазвенело в ушах.

Вскоре он сворачивает на дорогу, ведущую к загородному клубу, и я с недоумением смотрю на него.

— Что, чёрт возьми, мы делаем? — Спрашиваю я в полном смятении. — Дин, почему мы здесь?

— Сейчас увидишь, — отвечает он, сворачивая на круговую подъездную дорожку к клубу. Не глуша двигатель, он открывает дверцу и говорит: — Обойди вокруг и посмотри в багажник.

Когда я подхожу ближе, багажник «Мазерати» уже открыт, и мне требуется некоторое время, чтобы понять, что там внутри. Когда я наконец вижу, я замираю, не в силах поверить своим глазам.

Внутри я обнаружила три канистры с бензином, зажигательную жидкость и, по меньшей мере, дюжину бутылок, наполненных тряпками. Хотя я, возможно, никогда раньше не видела их в реальности, я очень хорошо знаю, что это такое.

Бутылки с зажигательной смесью.

— Дин, — прошептала я, чувствуя, как меня охватывает смесь страха и возбуждения. — Что всё это делает в твоём багажнике?

— Мы собираемся всё это поджечь, — ответил он со зловещей улыбкой поворачиваясь ко мне. — Мы сожжём их проклятый загородный клуб дотла, как они сожгли оба твоих дома. Мы заберём у них то, что для них важно. Что ты думаешь, Афина? Я знаю, ты хочешь, чтобы этот проклятый город сгорел дотла после того, что они сделали с твоей семьёй. Хочешь начать отсюда?

В глубине души я понимаю, что это, конечно, плохая идея. И не могло быть иначе. Я уверена, что Кейд ничего об этом не знает, и я сомневаюсь, что он согласился бы с этим, если бы знал. Я потрясена, что именно Дин предлагает это. Я боюсь, какое наказание последует за наши действия и что будет дальше.

Но больше всего на свете я хочу, чтобы этот загородный клуб сгорел дотла.

Я помню тот день, когда Дин привёл меня сюда на обед. Я помню, как его отец и другие мужчины обращались со мной, как вела себя Уинтер. Я помню их неуважение, их пренебрежение, как они относились ко мне гораздо хуже, чем если бы я была просто домашним животным, отданным наследникам.

Я снова поворачиваюсь к Дину.

— Да, — отвечаю я ему с той же злобой в голосе, протягивая руку за одной из бутылок. — Давай сожжём это место к чёртовой матери.

— Сначала, — говорит он, доставая из багажника канистру с бензином и протягивая её мне. — Давай начнём с этого.

Вместе мы рисуем на лужайке перед домом фигуру из бензина, очерчивая форму черепа и окружая его кругом. Я ни на секунду не верю, что кто-то действительно подумает, будто «сыны» ответственны за это, но это скорее символический жест — дать им понять, что мы следим за ними, показать, что мы тоже можем разрушать вещи. Так сказать, бороться с огнём огнём.

Когда с этим покончено, Дин добавляет жидкость для зажигалок на ту же дорожку, куда мы только что вылили бензин. Затем мы возвращаемся к машине, где нас ждут бутылки с зажигательной смесью.

Я никогда раньше не видела их, не говоря уже о том, чтобы держать в руках. Но Дин направляется ко входу в загородный клуб вместе со мной, поджигая сначала свою бутылку, а затем и мою.

А затем мы вместе швыряем их в нижние окна клуба.

Что-то во мне пробуждается в этот момент. Я чувствую прилив сил, которого никогда раньше не испытывала. Осознание того, что я только что совершила что-то технически неправильное и, безусловно, незаконное, лишь усиливает моё желание продолжать. Я сделала первый шаг к достижению своей цели, и когда мы с Дином возвращаемся за ещё несколькими бутылками, поджигаем их и бросаем в окна, я чувствую, как меня охватывает возбуждение при виде того, как пламя охватывает здание.

— Блядь! — Кричит Дин, бросая ещё одну бутылку. — Получите! Идите нахер!

В его голосе слышится безумие, и весь сдерживаемый гнев вырывается наружу, когда мы бросаем бутылки. Я тоже кричу, выкрикивая проклятия, словно волк, воюющий на луну, а воздух наполняется звоном бьющегося стекла и треском пламени.

Когда с последним «коктейлем Молотова» покончено, Дин зажигает спичку, бросает её на газон, хватает меня за руку, и мы бежим к машине. Я чувствую, как его пальцы сжимают мои, крепко удерживая, а спину обдаёт жаром.

Когда мы подходим к машине, он внезапно притягивает меня к себе, зарывается рукой в мои волосы и прижимает мои губы к своим. Его рука сжимается в кулак, обхватывая мою голову, когда его губы накрывают мои, а язык проникает в мой рот грубо и властно, заставляя мою кровь гореть так же горячо, как огонь за нашими спинами.

— Чёрт, я хочу тебя, — рычит он мне в губы, и я ощущаю его возбуждение, чувствуя, как его член прижимается к моему бедру сквозь ткань спортивных штанов. Другой рукой он нежно сжимает мою ягодицу, его пальцы впиваются в мою кожу, а бедра трутся о мои.

Я не могу сдержать стон, когда он ласкает меня, чувствуя, как адреналин сменяется чем-то более сильным. Тело Дина словно обжигает меня, когда он прижимает меня спиной к машине, его губы находят мои, и я теряю контроль над своими ощущениями.

— Я хочу взять тебя прямо здесь, — стонет он, и я протягиваю руку вниз, чтобы провести по его пульсирующей головке, ощущая, как он прижимается к моей ладони.

Кто-то может найти нас в любой момент, но эта мысль лишь усиливает моё возбуждение. Прежде чем я успеваю остановиться, я запускаю руку в штаны Дина, обхватив его пальцами, и он стонет, прижимаясь ко мне, его губы находят мои с ещё большей страстью.

— Чёрт, ты нужна мне здесь и сейчас. — Он резко расстёгивает пуговицу моих джинсов, дёргает молнию и сдёргивает их с моих бёдер, грубо разворачивая меня к себе. — Руки на окно.

Я без колебаний подчиняюсь, прижимая ладони к холодному стеклу, и в следующую секунду ощущаю, как Дин резко входит в меня, его член мгновенно наполняет мою скользкую, жаждущую киску. Я запрокидываю голову, издавая стон, и толкаюсь в него спиной, его рычание удовольствия становится почти оглушительным, когда он, схватив меня за бёдра, входит в меня с такой силой, что я едва не врезаюсь лицом в машину.

За нашими спинами мы слышим, как горит здание, балки трещат, а в воздухе витает запах дыма, горящего дерева, бензина и жидкости для зажигалок. Я знаю, что в любой момент кто-нибудь может увидеть дым, позвать на помощь, и нас поймают. Но мне всё равно.

С Дином так хорошо! Его член погружается в меня снова и снова, и я так близка к оргазму. Я чувствую, как сжимаюсь вокруг него, толкаюсь в ответ, а он держит меня за бедро и запускает руку в мои волосы, продолжая трахать меня с ещё большей страстью.

Завтра я буду злиться, я уже раздражена из-за Джексона, но мне всё равно. Сейчас меня не волнует ничего, кроме острого наслаждения от его члена и того, как он заставляет меня чувствовать себя: дикой и свободной, как будто ничто другое в мире не имеет значения, кроме него, меня и его внутри меня. Мы мстим каждому человеку, который когда-либо причинял нам боль.

Впервые я чувствую, что мы с ним на одной волне. Не знаю, как к этому относиться, полностью ли я доверяю, но в этот момент мне всё равно. Я просто хочу раствориться в моменте.

— Блядь! — Кричу я, ощущая приближение оргазма. Моя голова запрокидывается назад, когда Дин сжимает мои волосы, и я чувствую, как его бедра врезаются в мягкие изгибы моей задницы. Он проникает в меня так глубоко, что я знаю, завтра будет больно, но в этот миг я сжимаюсь вокруг него, испытывая невероятное удовольствие.

Это так чертовски приятно, что кажется, будто мы горим в огне. И я не думаю, что мне было бы всё равно, если бы это продолжалось бесконечно. Я почти ощущаю себя так, словно моя кровь бежит по венам горячо и яростно, и когда я слышу рычание Дина позади себя, моё тело сотрясает второй оргазм, который следует за первым.

— О, чёрт, я сейчас кончу, — простонал он, беспорядочно двигая бёдрами. Я же, прижимаясь руками к холодному стеклу, ощущала, как его возбуждённый член проникает в меня. Я почувствовала, как он вздрогнул и начал изливаться.

— Да, чёрт возьми, — простонала я, и мне показалось, что я вижу не только звезды над головой, но и что-то ещё. Моё тело сжалось вокруг него, а горячий поток его семени наполнил меня. Он вошёл в меня ещё раз, на этот раз жёстко, и задержался на мгновение, пока его член пульсировал от силы оргазма.

Он наклонился вперёд, его грудь прижалась к моей спине, а тёплое дыхание коснулось моего уха. Я ощутила, как он снова вздрогнул, его член дёрнулся внутри меня, а затем начал смягчаться.

— Черт, — выдохнул Дин, оставаясь там лишь мгновение. Затем он отстранился, встряхнулся, словно пытаясь вернуться к реальности, и выскользнул из меня. — Поторопись, — бормочет он, нервно поглядывая в сторону горящего загородного клуба. — Нам нужно уходить, Афина. Скоро здесь кто-нибудь появится.

Он нажимает на кнопку, чтобы отпереть машину, снова надевает спортивные штаны и торопливо обходит автомобиль со стороны водителя, нервно оглядывая подъездную дорожку. Сейчас здесь никого нет, но я уверена, что это только вопрос времени. Дин не выезжает на шоссе, предпочитая двигаться по грунтовым дорогам, чтобы минимизировать вероятность того, что кто-нибудь увидит, как мы покидаем место преступления. И не успеваем мы отъехать менее чем на полмили по просёлочной дороге, ведущей прочь от загородного клуба, как вдалеке слышим сирены, которые направляются в нашу сторону.

— Слишком поздно, черт возьми! — Произносит Дин, и я смеюсь, чувствуя себя слегка не в себе после того, что мы только что пережили. Мы проезжаем мимо поворота на поляну, где в тот день трахались в машине после ужасного ланча в клубе, который теперь превратился в пепел. На мгновение мне кажется, что он собирается остановиться и снова сделать это. Однако нам нужно ехать, и Дин понимает это не хуже меня. Он ускоряет автомобиль по темным просёлочным дорогам, с трудом вписываясь в повороты. Моё сердце бешено колотится в груди, и впервые за долгое время я чувствую себя почти свободной.

Я снова ощущаю себя собой — сильной, смелой, неудержимой. Как будто я могу сделать всё, что угодно. Как будто я способна положить конец всему этому, каким-то образом просто потому, что полна решимости.

Когда мы подъезжаем к особняку, Дин тихо ругается, и мне требуется всего секунда, чтобы понять, почему. На подъездной дорожке стоит множество машин, люди высыпают на лужайку, а из дома доносится музыка.

— Что происходит? — На мгновение я подумала, что нас обнаружили и кто-то в машинах поджидает нас, но ясно, что происходит что-то ещё.

— Я и забыл, что у Кейда сегодня вечеринка с участием команды по регби. Другие студенческие братства и спортивные команды тоже будут здесь. Не то место, куда я хотел бы вернуться, — бормочет Дин.

Мой желудок сжимается. В доме не было вечеринок с тех пор, как я провернула свой план с Кейдом, а затем была похищена в лабиринте. Я чувствую, как по мне пробегает тревожная дрожь, а смутные воспоминания о той ночи накатывают волнами, вытесняя эйфорию от нашего предыдущего поджога с Дином.

— Всё в порядке, — тихо произносит Дин, словно разрывая пелену страха, которая начала окутывать меня. Он протягивает руку, чтобы коснуться моих рук, сжатых на коленях, и я вздрагиваю, поражённая как его прикосновением, так и тем, что он, кажется, понял, что не так.

— Это всего лишь ребята из команды по регби и других спортивных команд, — говорит он успокаивающе. — Нет причин думать, что здесь найдётся кто-то, кто захочет причинить тебе вред. Они просто спортсмены и хорошие друзья, вот и всё.

Что-то в этой фразе, исходящей из уст Дина, заставляет меня рассмеяться, немного рассеивая тревогу.

— Я знаю, — тихо отвечаю я. — И я знаю, что скоро вечеринка в честь Хэллоуина. Возможно, это поможет мне немного расслабиться. Просто трудно не вспоминать о том, что произошло, и не чувствовать страх, понимаешь?

Это самые искренние и полные эмоций слова, которые я когда-либо говорила ему, и я сама удивляюсь, услышав их из своих уст. Но Дин лишь крепче сжимает мою руку.

— С тобой всё будет хорошо, — мягко говорит он мне. — Теперь всё по-другому, Афина. Я знаю, что в прошлом ты не могла доверять нам, и я уверен, что ты тоже можешь позаботиться о себе. Но мы с Кейдом прикроем тебя. Мы присмотрим за тобой.

— Я знаю, — тихо отвечаю я, и, произнося эти слова, я понимаю, что действительно начинаю в это верить. Изменения происходят постепенно, но сегодня утром, когда я увидела его и Кейда с синяками после драки с Джексоном, я поняла, что они есть. Я никогда не была из тех девушек, чью честь надо защищать, но что-то в том, что они заступились за меня перед своим другом, заставило меня посмотреть на вещи по-другому.

Дин паркует машину, выходит и обходит её, чтобы открыть мне дверцу. Я делаю глубокий вдох, выходя из машины.

— Надеюсь, от нас не пахнет дымом, — говорю я с коротким смешком, пока мы идём к двери.

Кейд замечает нас почти сразу, как только мы заходим, но его беспокоит не запах дыма. При виде Дина его брови поднимаются до линии роста волос, и он чуть не давится своим напитком.

— Дин, что, чёрт возьми, на тебе надето? — Спрашивает он.

Я бросаю взгляд на Дина, который беспечно пожимает плечами. Я определённо никогда раньше не видела Дина в спортивных штанах, и выражение лица Кейда похоже на то, какое, я думаю, было бы, если бы у Дина внезапно выросло три головы.

— Ну, ты постоянно носишь это дерьмо, — ухмыляется Дин. — Решил, что стоит попробовать.

— Не самый лучший твой наряд, братан, — смеётся Кейд. — Ты забыл, что сегодня вечером будет вечеринка?

— Не-а, — спокойно отвечает Дин, хотя на самом деле он забыл. — Подумал, что попробую вписаться.

— Ты не смог бы стать спортсменом, даже если бы от этого зависела твоя жизнь, — Кейд мотает головой в сторону кухни. — Напитки там. Он бросает на меня взгляд, и я замечаю, что синяки на его лице начинают увеличиваться. — Ты в порядке, Афина?

— Я в порядке, — храбро говорю я ему, хотя и не совсем уверена в своих словах. Музыка кажется слишком громкой, а разговоры, доносящиеся из комнат, оглушают. Внезапно мне хочется пойти и прилечь где-нибудь, а не общаться. Я обдумываю этот вариант, и уже готова сказать Дину и Кейду, чтобы они просто наслаждались вечеринкой, как с кухни внезапно раздаётся крик, и в дверной проём вваливаются два человека.

— Эй, пошёл ты!

Раздался голос Джексона, и я вздрогнула, с удивлением посмотрев на Кейда. Я не ожидала увидеть Джексона здесь — братство и регбийные вечеринки не в его вкусе. Но я увидела, как его оттесняют назад в дверной проем — парень, вдвое крупнее его, с квадратной челюстью и плечами почти такой же ширины, как дверной проем, замахивается на него.

— Что за хрень? — Задыхаюсь я, а Кейд качает головой, стиснув зубы. Дин делает шаг назад, и я замечаю, как толпа расступается, по ней пробегает ропот, когда они наблюдают за дракой, которая происходит по какой-то непонятной причине.

— Не смей так говорить об Афине, — рычит Джексон, его голос перекрывает общий шум толпы и музыки, и мои глаза широко раскрываются от удивления.

— Ну, блядь, нет. — Он что, собирается защищать меня после того, что сделал? Мы с Джексоном так и не разобрались в том, что произошло между нами, и мысль о том, что он может поссориться с кем-то из-за случайного комментария, когда между нами ещё столько недосказанного, злит меня больше, чем я ожидала. — Я, чёрт возьми, собираюсь разобраться с этим сама.

— Афина! — Голос Кейда почти прорывается сквозь туман, который, кажется, окутал мой разум, но не настолько, чтобы остановить меня. Кто-то сует мне в руку что-то холодное и влажное — рюмку, как я понимаю сквозь гул гнева, который, кажется, окутывает меня. — Спасибо, Дин, — бормочу я, предполагая, что это он вручил мне рюмку, опрокидываю её, ставлю на столик и направляюсь к драке, которая обострилась за те секунды, что прошли с тех пор, как Джексон и другой парень ворвались в гостиную.

Водка, которую я только что выпила, обжигает мне горло, и из-за этого у меня слезятся глаза. Я направляюсь к двум мужчинам, которые находятся в центре конфликта. Если бы я была более рациональна, то никогда бы не стала вмешиваться в драку. Ведь мужчина, который в данный момент удерживает Джексона у стола, значительно крупнее любого, с кем я могла бы справиться. Но я слишком зла, чтобы рассуждать разумно. Я проскальзываю между ними как раз в тот момент, когда крупный мужчина готовится снова нанести удар по Джексону.

Я принимаю удар на себя, прямо в плечо. Однако Джексон хорошо меня натренировал, и я готова к подобным ситуациям. Я уклоняюсь от следующего удара, когда мужчина кричит:

— Уйди с дороги, сука! — Затем я наношу удар коленом ему в пах, перенося свой вес вперёд, и он отшатывается назад.

Мне удаётся нанести удар, и я уворачиваюсь от его следующего замаха. После этого я наношу кулаком ему в нос, завершая поединок.

Он издаёт сердитый крик, из его носа льётся кровь, и он прикрывает его рукой. Я стою, тяжело дыша, всё ещё сжимая кулаки и чувствуя, как горит моё плечо, и жду, придёт ли он в себя.

— Чёртова сука, — выплёвывает он, свирепо глядя на меня. — Шлюха. — Он отступает назад, сплёвывая на пол комок крови и слизи, а затем отворачивается.

Я вижу, как Кейд и Дин начинают приближаться к нему, вероятно, с намерением выдворить его с вечеринки, но я уже поворачиваюсь к Джексону.

— Что, чёрт возьми, это было? — Требую ответа, когда он встаёт, и он качает головой, его губа снова разбита и кровоточит.

— Ублюдок назвал тебя шлюхой, — рычит он, сузив глаза. — Сказал, что был на вечеринке, где ты... — Джексон указывает на Кейда, его губы сжимаются, как будто ему тоже не очень нравится вспоминать об этом. — Он сказал...

— Ты сказал мне то же самое, — огрызаюсь я, скрестив руки на груди. — В ту ночь ты оставил меня на произвол судьбы. Помнишь? Ты назвал меня…

— Я помню. Джексон отводит взгляд, и я вижу, как по его лицу пробегает тень стыда, но этого недостаточно, чтобы заставить меня простить его. Пока нет. — Но этот грёбаный незнакомец не имеет права так о тебе говорить. Ты наша. И я…

— Ты... — Я стискиваю зубы. — Я не твоя, Джексон, потому что ты потерял это право, когда чуть не убил меня, потому что разозлился, что я приняла решение, которое не соответствовало твоим ожиданиям. Я кое-что скрыла от тебя, и как бы неправильно это ни было, это не оправдывает того, как ты поступил. Так что нет, ты не можешь «защищать мою честь» перед каким-то мудаком, который видел, как я трахалась с Кейдом на той вечеринке. Ты и я? Сейчас мы ничто. Мы…

Я с трудом сглатываю, когда передо мной внезапно возникает образ Джексона, который распадается на две части. Эти два отдельных Джексона раскачиваются и наклоняются в разные стороны, и я чувствую, как меня начинает клонить набок.

— Что происходит? — Бормочу я. Внезапно ощущая, как мне становится трудно дышать, а в горле перехватывает. Комната начинает кружиться, два Джексона расплываются, цвета смешиваются, и по краям моих глаз появляется небольшая темнота.

— Нет! — Восклицаю я. Всё, о чем я могу думать, это то, что это происходит снова, что я снова на вечеринке и каким-то образом оказалась под воздействием наркотиков. У меня галлюцинации, и я ожидаю, что в любую секунду кто-то схватит меня и потащит на жёсткое сиденье пикапа, куда-то далеко, где меня снова ждут боль и оскорбления.

И вот я ощущаю чьи-то руки на себе и пытаюсь закричать, но у меня перехватывает горло. Я не могу издать ни звука, даже когда эти руки поднимают меня в воздух. Мне хочется сопротивляться, царапаться, вырваться из этого состояния, но, кажется, я не могу пошевелиться. Я даже не уверена, что могу дышать.

Смутно я слышу голоса, которые кажутся мне знакомыми, и мне кажется, что я парю в воздухе. Ощущения, напоминающие мне о похищении, противоречат знакомым голосам, которые я слышу, и я не знаю, пугаться мне или успокаиваться, в опасности я или нет.

— Афина! — Что-то похожее на голос Кейда эхом отдаётся у меня в ушах, а затем раздаётся звук, как будто Джексон выкрикивает моё имя. Я чувствую твёрдую плитку под коленями, и ещё более смутные бесплотные голоса витают вокруг меня.

— Что-то было в том, что она пила, — говорит один из них, и тут, с другой стороны от меня раздаётся сердитое рычание.

— Она только что выпила? Кто ей это дал?

— Я не знаю, рюмка была у неё в руке.

— Блядь! Это нужно немедленно вывести из неё. Немедленно, чёрт возьми!

— И что, чёрт возьми, ты хочешь, чтобы я с этим сделал?

— Ей нужно, чтобы её вырвало.

— Ты, блядь, издеваешься надо мной?

— Ты не знаешь, что там было. Может быть, ты хочешь, чтобы она умерла? Никто не знает...

— Блядь, ладно. Я сделаю это...

Я понятия не имею, о чём они говорят. Кажется, это Дин, Кейд и Джексон, но я не знаю, где я, как сюда попала и что они делают. Я рада, что я не одна, если это действительно они, но часть меня в ужасе от того, что у меня галлюцинации, и это совсем не они.

Когда я чувствую, как чьи-то пальцы разжимают мои губы, проникают в рот и добираются до задней стенки горла, я впадаю в панику. Я пытаюсь вырваться из объятий, но они слишком сильны. Я хочу прикусить язык, но другие пальцы держат мой рот открытым, позволяя пальцам скользить внутрь, к задней стенке горла, и я не могу остановить то, что происходит.

Всё моё тело словно восстаёт против меня, меня охватывает тошнота, и я, пошатываясь, направляюсь к тому, что, надеюсь, является туалетом, раковиной или ванной. Хотя на самом деле я ничего не вижу. Моё зрение — это водоворот размытого белого и разноцветного, как будто краски растеклись по холсту. И даже если бы пальцы, сжимающие моё горло, не вызывали у меня тошноты, я думаю, мне всё равно бы этого хотелось.

Я не могу сказать, как долго это продолжается.

— Выворачивай всё это, давай. Хорошая девочка, ты почти у цели, я знаю, это больно... — чей-то голос шепчет мне на ухо ободряющие слова, пытаясь помочь, но всё, чего я хочу — это чтобы это закончилось.

— Я думаю, этого достаточно, — произносит другой грубый голос, который напоминает мне голос Кейда, и затем я чувствую, как пальцы выскальзывают у меня изо рта.

— Принеси мне мочалку. Что-нибудь, чтобы вытереть её...

Я не знаю, что происходит дальше, но в следующую секунду моё зрение резко сужается, и всё, что было размытым, внезапно становится чёрным.

Последнее, что я чувствую, — это руки, подхватывающие меня, когда я теряю сознание.

ДЖЕКСОН

Я совершил ошибку. Боже мой, я сделал ошибку. Не знаю, что на меня нашло в ту ночь. Со дня, когда это случилось, смерть Натали словно отравляла меня. Я чувствовал горечь, жестокость и гнев. Мне казалось, что я должен быть беспощаден ко всем, кто, по моему мнению, мог быть причастен к её гибели или как-то связан с ней. К тем, кому, как я считал, было бы лучше, если бы она умерла.

Афина не могла быть причастна к её смерти, и я бы не сказал, что она получила от этого выгоду. Однако она скрыла часть информации, которая могла бы... нет, изменила бы наши отношения. По крайней мере, так я себя убеждаю.

Выходя из её комнаты, я говорю себе, что не стал бы с ней спать, если бы знал, что она сводная сестра Натали. Если бы она сказала мне до того, как пришла ко мне в постель, я бы не набросился на неё, не позволил бы ей снова сделать мне минет, как она это уже делала. Я бы не прижимал её к своей двери и не занимался с ней сексом с большей страстью, чем с кем-либо за последнее время.

Я продолжаю убеждать себя в этом, но какая-то часть меня шепчет, что это неправда. Что я бы переспал с ней, несмотря ни на что, независимо от того, кем она была для Натали или как была связана со всем этим. И над всем этим более громкий голос продолжает кричать одно и то же в моей голове, снова и снова:

— Это твоя вина.

— Твоя вина.

— Это твоя чёртова вина.

Она выпила перед тем, как вмешаться в драку, чтобы помочь мне. Она оказалась в центре событий, потому что была зла на меня за то, что я подрался из-за неё, и потому что она была расстроена тем, как я с ней обращался.

И это было справедливо.

Я уже собирался извиниться перед ней, как-то загладить свою вину, но у меня не было на это времени. Когда этот здоровенный чувак заметил, как она входит, и сказал, что ему «понравилось наблюдать, как эту шлюшку трахали на прошлой вечеринке», я покраснел. И я не смог сдержаться, прежде чем потерял самообладание.

Я и так был слишком взвинчен.

Возможно, у меня уже не будет возможности загладить свою вину перед ней. Кейд и Дин, кажется, уверены, что с ней всё будет хорошо, но я не могу избавиться от страха, что это не так. Я чувствую, как моё старое горе снова поднимается на поверхность, оно всегда рядом, и я всегда ожидаю, что что-то снова напомнит мне о нём. И вот, девушка, которая мне небезразлична, лежит обессиленная, слишком близко к тому горю, чтобы я мог найти утешение.

Не проходит ни одного дня, чтобы я не думал о Натали и о том, как она умерла. Не проходит ни одного дня, чтобы я не переживал за неё, не скорбел о ней и не винил себя во всём случившемся. Сейчас больше, чем когда-либо, потому что я абсолютно уверен: если бы я никогда не любил её, если бы я никогда не уговаривал её сбежать со мной, если бы она никогда не убедила меня попытаться бросить всё это, она всё ещё была бы жива.

Теперь я в ужасе от того, что мы сделали то же самое с Афиной. Втянув её в эту историю, пусть даже непреднамеренно, мы обрекли её на смерть, на травлю и надругательство, пока она, наконец, не исчезнет из поля зрения. И всё потому, что она осмелилась не подчиниться тому, чего от неё хотели семьи Блэкмур. Не только из-за этого, но и потому, что девушка в очередной раз пытается нарушить традиции, существовавшие сотни лет, и сбить наследников с пути истинного.

Это почти поэтично, что Натали и Афина — сводные сестры.

Дин и Кейд внизу, разбираются с вечеринкой, поэтому я проскальзываю в комнату Афины, где она спит, и осторожно закрываю за собой дверь. Моё сердце бешено колотится в груди, когда я подхожу к кровати и смотрю на неё. Она лежит, бледная и умиротворённая, её длинные ресницы касаются щёк, а грудь поднимается и опускается.

Она словно принцесса из сказки, ожидающая, когда принц поцелует её, чтобы пробудить ото сна. Но я не уверен, что она захочет, чтобы я её поцеловал. Возможно, никогда больше.

Правда в том, что я всё ещё хочу её больше всего на свете. Я сожалею о той ночи на улице больше, чем могу выразить словами. Если она проснётся, я найду слова, чтобы объяснить ей это. Потому что я не могу потерять её.

Может быть, сейчас она и не моя, но я хочу, чтобы она была моей. И я хочу помочь ей преодолеть всё это, и уничтожить всех её обидчиков. Начиная с того, кто протянул ей тот проклятый напиток.

Я хочу забраться в постель рядом с ней, но вместо этого опускаюсь на ближайший стул. Я знаю, что она запаникует, если проснётся в моих объятиях, и это уже само по себе больно. Но я знаю, что заслужил это. Возможно, мне придётся унижаться, чтобы вернуть её, но Дин и Кейд справились с этим. Так или иначе, я надеюсь, что смогу сделать то же самое.

Наши отцы, вероятно, не осознавали, что делают, когда подарили нам Афину Сейнт в качестве питомца.

Но я безмерно благодарен им за это.

АФИНА

Когда я просыпаюсь, во рту пересыхает. Это очень напоминает мне о том, как я проснулась в этой постели после похищения. Моё сердце начинает бешено колотиться, как только я открываю глаза, а руки судорожно сжимают простыни. Моя первая мысль — понять, что на мне надето. Насколько я могу судить, на мне майка и трусики. Я моргаю, пытаясь сосредоточиться и убедиться, что я действительно в своей комнате, а не в каком-то другом месте, например, в том ужасном отдалённом доме, куда меня отвезли похитители.

Но кровать кажется мне знакомой. Запах в комнате такой же, как и всегда. И когда я медленно моргаю, всё обретает чёткость. Я чувствую облегчение, понимая, что это действительно моя комната в поместье.

Странно, каким странным облегчением стало просыпаться в этой комнате, которая когда-то была проклятием всего моего существования.

Но затем, когда я оглядываюсь по сторонам, я замечаю кое-что, что вовсе не приносит мне облегчения.

Спящего Джексона, откинувшегося на спинку кресла с подголовником.

— Что ты здесь делаешь? — Мой голос, хоть я и боялась, что он сорвётся, звучал чётко и резко, как щелчок хлыста. — Наблюдаешь за тем, как я сплю?

Джексон со стоном просыпается и садится.

— Чёрт, Афина! Слава богу, ты проснулась.

— Да, проснулась, — прорычала я, свирепо глядя на него. — И я хочу знать, что ты, чёрт возьми, делаешь в моей комнате.

— Я присматривал за тобой, хотел убедиться, что с тобой всё в порядке.

— Пока ты спал?

— Я задремал на минутку. Прости, я просто...

— Где Дин? Или Кейд? — Никогда бы не подумала, что предпочту их Джексону, но вот мы здесь. Как пали сильные мира сего, и всё такое.

— Я думаю, они спят. Вчера вечером они потратили много времени, чтобы разобраться с вечеринкой. Все не могли перестать говорить о... — Джексон пожимает плечами. — Ну, ты же знаешь.

— Ты ввязываешься в драку, а затем я падаю в обморок на глазах у всех? Да, я так и поняла. — Я обхватываю себя руками, внезапно снова чувствуя себя совершенно обессиленной. — Мне всё это безразлично. Ты собираешься рассказать мне, что произошло, или мне нужно пойти и найти их? И ты всё ещё не ответил на мой первый вопрос.

— Я здесь, потому что хотел убедиться, что с тобой всё в порядке. Я серьёзно. Точно так же, как ты действительно это имела в виду, когда сказала, что пришла в мою комнату той ночью, потому что услышала, как мне снится кошмар. — Джексон произносит последние слова многозначительно, и я хмурюсь, глядя на него.

— А остальное?

— В том напитке что-то было. Кто тебе его дал?

— Я думала, что это сделал Дин. — Я провожу рукой по лицу, пытаясь вспомнить тот момент, когда я выпила, но всё словно в тумане. Это вызывает у меня панику, всё это слишком напоминает мне о том, какими туманными остались мои воспоминания о той, другой ночи, после вечеринки. — Но я думаю, что нет, если в этом есть смысл. Он бы этого не сделал — уверенно говорю я, удивляясь своей уверенности. Теперь я хорошо знаю Дина. И кроме того, у него не было причин для этого.

— Это определённо был не Дин. Так ты не знаешь, кто это был?

Я отрицательно качаю головой.

— Нет. Конечно, нет. Если бы я думала, что это был кто-то другой, кроме Дина, я бы не согласилась. Только не после того, как... — при этой мысли у меня перехватывает горло, и я не могу говорить.

— Я знаю, — говорит Джексон, наклоняясь вперёд и глядя на меня почти с печалью. — На этот раз всё закончилось хорошо, Афина. Не совсем. Ты начала терять сознание, и я подхватил тебя. Мы отнесли тебя наверх, и Кейд с Дином убедились, что ты полностью избавилась от этого. Они заставили тебя блевать, — поясняет он на случай, если я не совсем поняла, что он имеет в виду.

Внезапно часть воспоминаний возвращается ко мне: я ощущаю твёрдую плитку под коленями, а затем чувствую пальцы во рту, и всё моё тело сводит судорога, когда меня рвёт выпивкой. Это всё ещё смутное воспоминание, но я могу вспомнить и звуки знакомых голосов, и я вздрагиваю, когда понимаю, что это значит.

— Чёрт, — бормочу я себе под нос, а затем говорю громче: — Так кто из вас заставил меня блевать?

— Дин оказал тебе честь. Я не думал, что ты захочешь, чтобы я это сделал. А Кейд держал тебя на руках.

— О боже, — закрываю лицо руками, не в силах представить, что хуже: пережить на вечеринке очередной наркотический трип, который оставил после себя физические и эмоциональные последствия, или же столкнуться с тем, что один из парней, с которыми я встречаюсь, заставил меня блевать, пока двое других держали меня и наблюдали за происходящим.

Некоторые вещи слишком унизительны, чтобы их терпеть, и я думала, что уже близка к тому, чтобы поставить точку в наших отношениях после того, что эти парни со мной сделали. Но, возможно, это событие окончательно перешло черту.

— Они беспокоились о тебе, Афина, — мягко говорит Джексон. — Мы все переживали за тебя.

Я смотрю на него пристально, и моё смущение исчезает перед лицом напоминания о том, что он совсем недавно со мной сделал.

— Я просто хочу, чтобы ты ушёл, Джексон. Между нами всё кончено. Я не хочу больше тебя видеть. Я не хочу иметь с тобой ничего общего, что бы это ни было. Я знаю, что должна была рассказать тебе о Натали до того, как между нами что-то произошло. Я понимаю, что это было неправильно. Но и твоя реакция была такой же, и я просто... — Я вздрагиваю, отводя от него взгляд. — Я больше не могу это выносить.

Оглядываясь назад, я вижу на лице Джексона смесь эмоций, и ни одна из них не похожа на гнев, которого я почему-то ожидала. В его взгляде я замечаю печаль, разочарование и страх, но в нём нет той бушующей, острой ярости, которую я ощутила в тот ужасный вечер, когда он взял меня на крыльце.

Он медленно поднимается на ноги, и в его тёмных глазах я вижу боль.

— Если ты действительно хочешь, чтобы я ушёл, Афина, — говорит он мягко, — я уйду. Я знаю, что был неправ. Я много раз ошибался. Я обещал тебе, что никогда не причиню тебе боль ради собственного удовольствия, и я неоднократно нарушал это обещание. Я причинял тебе боль и наслаждался этим, и я использовал тебя как способ выразить свой гнев. Я знаю, как это неправильно. Если бы Натали узнала, во что я превратился, ей было бы очень стыдно за меня. И это причиняет мне сильную боль.

Он замолкает, и я могу сказать, что он ожидает от меня крика или требования уйти. Искушение велико — не слушать его извинения. Из всех троих мне труднее всего видеть, как Джексон пытается извиниться передо мной. В какой-то степени я желала его с того самого дня, как наши взгляды встретились. И хотя у меня были свои отношения с Дином и Кейдом, предательства Джексона ранили меня больше всего. Они нанесли мне самый сильный удар, потому что, хотя он и предупреждал меня не полагаться на него, я доверяла ему больше всего.

Но я не говорю ему уходить. Часть меня, та часть, которую я ненавижу так же сильно, как и его сейчас, не хочет, чтобы он уходил. Из всех моих отношений в этом доме отношения с Джексоном самые сложные. Глядя на него прямо сейчас, на его разбитую челюсть и багровую губу, мне хочется добавить ещё один синяк к его коллекции и зацеловать их все. И я, чёрт возьми, не знаю, что делать с этими эмоциями.

Я не знаю, как справиться со всем этим. Особенно когда Джексон подходит к кровати быстрыми, короткими шагами и опускается на колени перед ней.

— Мне так жаль, Афина, — тихо произносит он хриплым голосом. — То, что я сделал с тобой, было непростительно. Это был не я, но это так, и после всего, через что ты прошла, у тебя есть полное право ненавидеть меня за это. У меня нет слов, чтобы выразить, как сильно я облажался. Я уйду из этой комнаты и буду держаться от тебя подальше всегда, если ты этого хочешь, и больше никогда к тебе не прикоснусь. Но я хочу, чтобы ты знала: это будет медленно убивать меня изнутри, каждый грёбаный день. Потому что я захотел тебя в тот момент, когда ты спустилась по лестнице, и до сих пор хочу, даже если половину времени вёл себя как кусок дерьма.

Я никогда не видела его таким. Его челюсть сжата, мускулы на ней дёргаются, а лицо искажено болью.

— Я хотел защитить тебя, Афина. Всё это время я очень боялся, что с тобой произойдёт то же, что и с Натали, и это почти случилось. Если бы я мог увезти тебя подальше от всего этого, от этого проклятого города, я бы это сделал. Но именно это и стало причиной её гибели, и я подумал, что если бы я просто держался от тебя подальше, то мог бы предотвратить это. Но я не могу. Я просто не могу. И мне всё равно, была ли ты её сводной сестрой, мне всё равно, что это значит. Я знаю, что, если ты скажешь мне, что больше никогда не хочешь видеть меня, это сломает что-то во мне, и ты имеешь на это полное право. Но ты должна знать.

У меня возникает внезапное и сильное желание сделать именно это. Он причинил мне боль, и ни один из нас не сможет этого изменить. Я могла бы причинить ему боль прямо сейчас, могла бы сказать ему, чтобы он убирался и никогда больше не разговаривал со мной. Я могла бы собрать все чувства, которые мы когда-либо испытывали друг к другу, и сжать их в кулак, и сила этого желания почти ошеломляет меня.

Я медленно сползаю с кровати, мои ноги всё ещё кажутся слабыми, колени подгибаются. Но мне удаётся удержаться на ногах, я смотрю на него сверху вниз и снова не знаю, хочу ли я ударить его или поцеловать.

Эти мальчишки должны были сокрушить меня, подчинить себе, сделать своим питомцем и рабыней. Но вместо этого они создали что-то другое. И в этот момент, рядом с Джексоном, я чувствую, как это раскрывается во мне, расцветает широко и необузданно. Я ощущаю пьянящую эйфорию от осознания своей власти над ним в этот момент.

Он неотрывно смотрит на меня, когда я опускаюсь перед ним на колени. Мне кажется, что я нахожусь в каком-то странном состоянии, словно в полусне. Я обхватываю его лицо обеими руками, впиваясь пальцами в его щёки, и притягиваю его губы к своим.

Кровь закипает в моих жилах, желание и гнев смешиваются в одно целое. Я собираю все эмоции, которые испытывала за последние месяцы: стыд, страх, гнев, обиду и запутанное желание. Я вкладываю их в этот поцелуй, прикусывая его нижнюю губу. Мой язык скользит по ране, оставленной чьим-то ударом, пока я не ощущаю вкус крови. И тогда Джексон громко стонет.

Он не сопротивляется, словно беззащитный под моими прикосновениями, хотя я знаю, что это не так. Он позволяет мне целовать его, прикусывая губы в том месте, где, я знаю, ему больно, и это заставляет его вскрикивать, но он не останавливает меня. Он словно готов принять на себя всю мою боль и страдания, и я чувствую, как во мне поднимается что-то первобытное, когда я опускаю руки назад, запутываясь в его тёмных волосах, и забираюсь на него, раздвигая его колени, пока он стоит на коленях на полу.

— Афина... — выдыхает он мне в губы, но я снова прикусываю их, и он стонет.

Я никогда раньше не испытывал подобного. Каждый из моих парней в какой-то момент изливал на меня свои эмоции, используя меня как способ выпустить пар, и мне чертовски приятно возвращать эту энергию в ответ. Это словно боксёрский поединок с Джексоном, только в тысячу раз лучше. Я прижимаю его к себе бёдрами, наслаждаясь его беспомощными стонами, и впиваюсь в его рот, чувствуя, как его член напрягся между моих ног.

Я больше не собираюсь быть той, кого используют. Эта мысль вспыхивает у меня в голове, когда я сжимаю в кулаке волосы Джексона, а другой рукой толкаю его обратно на пол. Я провожу языком по его нижней губе, пробуя на вкус выступившую кровь, и опускаюсь на колени рядом с ним.

Он лежит неподвижно, тяжело дыша подо мной, и я чувствую, как пульсирует его член. Протянув руку вниз, я расстёгиваю молнию на его джинсах. Обхватив его член ладонью, и ощущаю, как жар обжигает мою руку. Джексон снова стонет, извиваясь подо мной, пока я грубо поглаживала его, наслаждаясь ощущением своей власти.

— Ты хочешь меня? — Прошептала я ему в губы, сжимая рукой головку его члена. С него уже капала предварительная сперма, и кончик скользил по моей ладони. Он безмолвно кивнул мне в ответ.

— Чёрт, Афина, пожалуйста... — пробормотал он, и я почувствовала, как его рука поднимается, чтобы коснуться моей талии, скользнув под майку. Но я отдёрнула её.

— На этот раз трахать тебя буду я, — прорычала я, а затем, отодвинув трусики в сторону, опустилась на его твёрдую, пульсирующую длину. Это было долгое, горячее скольжение плоти о плоть, от которого у меня перехватило дыхание от внезапного удовольствия.

Возможно, именно поэтому они так поступают, думаю я, когда начинаю двигаться на нём. Мои бедра покачиваются, и я скольжу вверх и вниз, жёстко и быстро, испытывая невероятное удовольствие. Я отпускаю его волосы, задираю футболку и прижимаю ладони к его груди, пока ногти не впиваются в кожу. Джексон стонет, запрокидывая голову, позволяя мне наслаждаться им. Возможно, именно так они чувствуют, когда используют меня. Как будто они могут излить в меня все свои переживания, и я смогу как-то исцелить их.

Я чувствую, как приближается оргазм, резкий и внезапный, и мои бедра сжимаются вокруг его бёдер, когда я прижимаюсь к нему сильнее. Я ощущаю, как его пирсинг трётся об это чувствительное место глубоко внутри меня, его толстый член полностью заполняет меня. Я запрокидываю голову, впиваясь ногтями в его грудь, когда меня внезапно охватывает наслаждение.

— О, боже! — Вырывается у меня из груди громкий крик, когда я ощущаю, как тело начинает дрожать. Мои бедра напрягаются, а волны удовольствия накатывают одна за другой. Я слышу, как Джексон стонет, повторяя моё имя, и его руки, нежно касающиеся моих бёдер, не вызывают у меня отторжения. На этот раз я не пытаюсь остановить его.

Я позволяю его шершавым пальцам нежно скользить по моей коже, проникая под край трусиков. Его движения становятся всё более настойчивыми, и я чувствую, как стремительно приближаюсь к своей кульминации.

— Скажи мне, что я могу кончить, Афина, — просит Джексон, открывая глаза и заглядывая в мои. — Я не кончу, пока ты сама не пожелаешь этого. Ты можешь просто взять меня, если хочешь, но, чёрт возьми, я так сильно хочу достичь пика...

О боже, я снова ощущаю это почти первобытное, пьянящее чувство власти. Прижав ладони к его груди, я замечаю царапины в тех местах, где я царапала его, и покрасневшую кожу там, где мои ногти вонзились в его кожу.

— Пока нет, — отвечаю я ему, мой голос дрожит от переполняющего меня удовольствия, и я чувствую, как он вздрагивает, с трудом сдерживаясь.

Его член набухает, пульсируя внутри меня, и я скольжу вверх по всей его длине, сжимаясь вокруг него и наблюдая за выражением мучительного удовольствия на его лице, когда я возвращаюсь вниз дюйм за дюймом. С ним так чертовски хорошо, когда он наполняет меня, но ещё приятнее чувствовать себя главной, принимать все решения. Чтобы заставить его умолять об этом, а не наоборот.

— Блядь, Афина, — руки Джексона сжимаются на моих бёдрах, и я чувствую, каких усилий ему стоит не просто войти в меня, а трахать жёстко и быстро, пока он не кончит так, как, я знаю, ему сейчас до смерти хочется.

Я повторяю этот процесс ещё дважды, медленно скользя вверх и вниз по его возбуждённому члену, пока он не начинает задыхаться и дрожать, и я не осознаю, что он на пределе своих возможностей. Открыв глаза, я сама ощущаю приближение очередного оргазма и смотрю на него сверху вниз, вновь проводя ногтями по следам от ногтей на его груди.

— Хорошо, Джексон, — шепчу я, скользя вниз по его члену и крепко удерживая себя на нём. — Теперь ты можешь кончить в меня.

Я начинаю двигаться вверх и вниз, но он уже не может сдержать себя.

— Чёрт! — Вскрикивает он, и его тело сотрясается от мощного оргазма, когда он крепко обнимает меня за ягодицы. Его член яростно пульсирует, и я чувствую, как горячая волна наслаждения охватывает меня, в то время как его голова откидывается назад, а рот приоткрывается в беспомощном стоне.

Ощущение его кульминации вызывает у меня ещё один всплеск наслаждения, и я выгибаю спину, прижимаясь к нему и издавая крик. Я наклоняюсь вперёд, зарываюсь руками в его волосы и крепко целую, нежно касаясь его пораненной губы. Звуки, исходящие из его рта, становятся почти болезненными, а его бедра продолжают дрожать с каждым содроганием оргазма.

На мгновение мы замираем, наслаждаясь моментом физического и эмоционального облегчения. Я чувствую, как между нами происходит что-то новое, словно открывается дверь в неизведанное.

И я не знаю, что будет дальше.

ДЖЕКСОН

Кажется, что одновременно произошло и завершение, и начало чего-то нового. Когда я лежу рядом с Афиной, которая дрожит в моих объятиях, а мой член всё ещё наполовину твёрдый внутри неё, а тело содрогается от наслаждения, я не знаю, что будет дальше.

Я просто понимаю, что безумно рад, что она меня не выставила.

Она вымещала на мне всю свою ярость и обиду, и я могу сказать, что ей было очень хорошо. Так хорошо, как не могло бы сравниться ни с одним раундом на боксёрском ринге. Она отдавала так же, как и получала за всё время, проведённое в этом доме, и, как ни странно, я рад, что именно со мной она смогла это сделать. Почему-то это казалось правильным. Моя кожа горит под её руками в тех местах, где она царапала меня, губа распухла, и из неё всё ещё сочится кровь, член ноет от только что пережитого оргазма, но всё же я чувствую, как будто с меня сняли какой-то груз.

Всё ещё обнимая её, мы оба по-прежнему лежим на полу. Я перекатываюсь на бок, не вынимая из неё, и перекидываю одну ногу через её, чтобы притянуть её ближе.

— Ты прощаешь меня? — Спрашиваю я, и мой голос звучит грубо и хрипло в внезапно наступившей тишине комнаты. — Ты не обязана прощать меня, Афина. И я проведу остаток своих дней, пытаясь загладить свою вину, если это потребуется.

Слова вырываются внезапно, прежде чем я успеваю остановить их, и на мгновение повисают в воздухе между нами. Её глаза расширяются, и я пользуюсь этим моментом, чтобы перевернуть её на спину и нависнуть над ней. Мой член снова дёргается глубоко внутри неё, уже твердея от ощущения, что она так близко ко мне.

Я редко задумывался о том, как провести остаток своих дней. Этот город кажется мне тюрьмой, и вся моя жизнь — тюрьмой. Я никогда не верил, что у меня есть будущее, которое я могу с нетерпением ждать. Это странное чувство — когда жизнь только начинается, а кажется, что уже ничего не осталось.

Афина не принадлежит мне. Но я также не уверен, что она принадлежит Кейду или Дину. Я думаю, возможно, мы начинаем принадлежать ей.

— Сколько у нас осталось дней? — Шепчет Афина, и впервые за долгое время я вижу, как гнев и обида на её лице начинают исчезать, уступая место проблеску юмора.

— Я не знаю, — честно отвечаю я и, осмелев, поднимаю руку к её лицу и провожу пальцами по щеке. Она не отстраняется, и я чувствую, как моё сердце бешено колотится в груди, а внутри зарождается какое-то опасное чувство, которое я не испытывал так давно, что даже начал забывать, как оно называется.

Я не хочу признаваться ей в любви. Мне даже не хочется думать об этом, словно одна только мысль может вызвать в памяти все те способы, которыми этот город может отнять её у меня.

Я не уверен, что когда-нибудь смогу снова полюбить. Мне слишком больно, терять любовь.

Её губы приоткрываются, когда я провожу пальцами по её подбородку, ощущая, какая она гладкая и нежная под моими грубыми подушечками пальцев. Я чувствую её тихое прерывистое дыхание, когда она слегка извивается подо мной. Этого достаточно, чтобы я снова почувствовал возбуждение, мой член напрягся внутри неё, заставляя её ахнуть. Я слегка прижимаюсь к ней бёдрами, желая снова услышать этот сладкий тихий вздох.

— Я хотел тебя с самого первого дня, — бормочу я, наклоняясь, чтобы поцеловать Афину в губы. — Я просто не хочу жить в этом проклятом городе, и я не думал, что смогу существовать в нём без тебя. Но теперь...

Её ноги обвивают мои бёдра, крепко обхватывают меня и притягивают к себе с ещё большей силой, чем прежде. Я не могу сдержать стон от неожиданного удовольствия, мои бёдра дёргаются, когда я на мгновение теряю контроль. Её влажная и горячая хватка настолько приятна, что я с трудом сдерживаюсь, чтобы не потерять весь свой самоконтроль и не начать страстно трахать её.

— Я тоже хотела тебя, — шепчет Афина, её голос звучит совсем близко к моему уху, я чувствую её тёплое дыхание, а её руки нежно скользят по моим плечам. — Ты сказал держаться подальше, но это было так трудно. Я мечтала, чтобы ты стал моим первым...

Я чувствую, как меня снова охватывает дрожь, и моё тело содрогается в её объятиях, когда одновременно пронзает удовольствие и боль. У меня уже накопилось много сожалений, больше, чем можно было бы ожидать в моём возрасте. Одно из них будет преследовать меня вечно: я позволил другому человеку первым оказаться в постели с Афиной.

Я знаю, что, независимо от того, что случится дальше, до конца своих дней буду думать, могло ли всё сложиться иначе, если бы я действовал иначе, если бы я стал тем, кто «победил», а не Дин. Но сейчас я уже ничего не могу изменить. И если то, как всё произошло, означает, что всё рухнет — этот город, наши семьи, вся эта ужасная история, которая так долго преследовала это место, то, возможно, это к лучшему. Всё, что я знаю, это то, что в этот момент я чувствую себя так, словно могу провести всю свою жизнь, лёжа на этом полу, погружённый в Афину. Она выгибается мне навстречу, её пальцы впиваются в мои плечи, а резкие вдохи переходят в стоны.

Почему-то это ощущается иначе, чем в предыдущие разы. Несмотря на острое и всё ещё кровоточащее чувство катарсиса после того, как она только что сделала со мной, сейчас это кажется более мягким и интимным. Не то что когда я прижимал её к стене, быстро и отчаянно, и уж точно не похоже на ту ужасную ночь, когда я так злоупотребил её доверием, что теперь не уверен, смогу ли когда-нибудь загладить свою вину.

Я хочу, чтобы это продолжалось. Я всё ещё не знаю, что будет между нами, когда всё закончится и мы выйдем из этой комнаты. Но я хочу запомнить это мгновение: хочу помнить, как её маленькие груди прижимались к моей груди через её майку, как её кожа обжигала мою, как её скользкая горячая влажность обхватывала меня, как её бёдра обхватывали меня, и вкус её губ. Я хочу запомнить всё это, и впервые после Натали я позволяю себе немного расслабиться.

Я позволяю себе чувствовать что-то помимо боли, горя, гнева и отчаяния.

Афина делает глубокий вдох, её губы касаются моих, и я чувствую, как она выгибается навстречу мне. Я хочу делать это медленно, но это почти невозможно. Она так хороша, и я чувствую, как ускоряюсь, желая проникать в неё снова и снова. Она привлекает меня к себе, обвивая руки вокруг моей шеи, и её губы нежно касаются моих. Я издаю стон от этой внезапной близости, которая кажется мне невыносимо прекрасной.

Как же хорошо с ней, думаю я про себя, и этот припев повторяется снова и снова в моей голове, пока я скольжу рукой вниз, обнимая её бедро. Я полностью погружаюсь в её мир, ощущая её глубокое притяжение.

Я хочу остаться здесь, в её объятиях, чувствуя, как она нежно прижимается ко мне. В этот момент мне кажется, что это мгновение может длиться вечно, я не знаю, что нас ждёт в будущем, но я понимаю, что, что бы ни произошло, это, вероятно, затронет Дина и Кейда.

Я никогда не думал, что буду делить девушку, к которой испытываю такие сильные чувства, как к Афине, с кем-то, не говоря уже о Дине и Кейде. В старших классах у нас были общие девушки, но это был просто секс втроём, когда одна девушка оказывалась в центре событий. И, конечно, мы делили Афину в сексуальном плане, но я чувствую, что это становится чем-то большим для всех нас.

Могу ли я поделиться с кем-то девушкой, которую люблю? Эта мысль возникает у меня внезапно, когда я наклоняюсь, чтобы снова поцеловать её. Адреналин, который я чувствую после этого, заставляет меня громко стонать. Моё тело содрогается от удовольствия, и я осознаю, что она чувствует то же самое. Я снова замедляюсь, мои движения внутрь и наружу становятся размеренными, позволяя мне наслаждаться каждой секундой, проведённой вместе.

Я не могу быть влюблён в Афину. Я знаю, чем это закончится, и нет никаких оснований думать, что у кого-то из нас есть будущее, не говоря уже о нас четверых. Но если бы это было так... Нельзя думать об этом. Сейчас это не имеет значения.

Я закрываю глаза, прижимаюсь к её губам, наслаждаясь их вкусом и ароматом, и начинаю двигаться с большей страстью. Теперь она стонет прямо мне в губы, и её тело сжимается вокруг моего, словно в объятиях. Я чувствую, что она на грани, и мне хочется увидеть, как она теряет контроль.

Я протягиваю руку, обхватываю её лицо ладонью и целую так, словно хочу поглотить её целиком от губ до самых кончиков пальцев. Я тоже ощущаю, что близок к своему пику, второй раз за несколько минут, но пока не хочу кончать.

— Джексон! — Вдруг выдыхает Афина, выкрикивая моё имя прямо в губы. Её тело обвивается вокруг моего, словно лиана, когда она начинает содрогаться и раскрываться. Её стоны вибрируют на моих губах, и те остатки самообладания, что ещё оставались у меня, исчезают без следа.

Я не могу остановиться. Я ощущаю, как она сжимается вокруг меня, выгибает спину и прижимается к моей груди. Мой оргазм накатывает волной удовольствия, застигая меня врасплох. Я издаю звук, который кажется чем-то средним между болью и удовольствием, резко входя в неё и удерживая там. Ощущение, как она пульсирует и трепещет на моей длине, настолько ошеломляющее, что перед глазами немного темнеет.

— Афина... — я стону её имя, и звук прерывается, когда меня охватывает следующая волна оргазма. Я чувствую, как она сжимается вокруг меня, прижимаясь ко мне, и мы кончаем вместе.

Я не хочу, чтобы это заканчивалось. Я хочу продолжать чувствовать это как можно дольше.

Возможно, это лишь фантазия, и скоро я проснусь от неё, и всё вернётся на круги своя. Но пока что это реальность. Я держу Афину в своих объятиях, и она снова хочет меня, даже сейчас.

И я не собираюсь относиться к этому как к само собой разумеющемуся.

АФИНА

В юности я была без ума от пляжа. Иногда мама брала меня с собой на побережье, и мы гуляли по каменистому пляжу, оставляя за спиной загородный клуб и другие модные места, куда мы бы никогда не отважились пойти. Мы позволяли волнам плескаться у наших ног, подбирая по пути гладкие камешки и осколки морского стекла.

Сколько раз я закрывала глаза и пыталась вернуться в то место! Но это не всегда получалось, иногда я не могла вспомнить, каково это — быть такой счастливой и беззаботной. Но когда я засыпаю рядом с Джексоном, после того как мы вернулись в мою постель и снова обнимаемся, мне снится тот пляж. Мне снится, что я совсем маленькая, лет восьми-десяти, и моя мама крепко держит меня за руку, пока мы гуляем по пляжу, а на заднем плане слышится шум разбивающихся волн.

Мне снится, как песок сыплется между пальцев ног, а морское стекло царапает подошвы. Помню, каким холодным был океан, когда касался моей кожи. И как мама схватила меня и оттащила назад, испугавшись, что я могу зайти в воду.

Я помню мельчайшие детали: блеск её волос под прохладным солнцем Новой Англии, аромат сладких духов, которые она всегда носила. Это были дешёвые духи с ванильным сахаром, которые она покупала в аптеке, но они мне всегда нравились. От мамы пахло кексами и солнечным светом, и даже когда я стала старше, этот запах всегда ассоциировался у меня с ней.

В моих снах она не покидает меня. Я не испытываю горя, как будто снова вижу её, зная, что она ушла из жизни, или тоски, как будто понимаю, что больше никогда её не увижу. Всё, что я ощущаю, это знакомый покой и утешение, которые приходят, когда я нахожусь рядом с ней. Это желание остаться в мечтах и вернуться в то время, когда я была ребёнком и беззаботна, когда я не знала, что меня ждёт в будущем.

Я ощущаю запах соли и ванили, закрываю глаза и откидываю голову назад, чтобы почувствовать солнечный свет, пробивающийся сквозь облака на моё лицо. Волны набегают на мои ноги, и холод пронзает кожу, когда вода разбрызгивается по ней. Я хочу остаться здесь навсегда, с солнцем на лице, запахом соли и ванили, и холодной водой на коже, в этом месте, где я чувствую себя счастливой, живой и свободной.

Я чувствую, как волны бьются о мои лодыжки, оттягивая меня назад. Что-то в этом сне заставляет меня желать, чтобы они поглотили меня. Они могли бы унести меня под воду, и тогда я могла бы остаться в этом месте навсегда. Я чувствую, как пошатываюсь, мои пальцы ног увязают в песке, и начинаю падать в воду, отдаваясь неумолимому притяжению океана и тому, что он вызывает во мне.

Внезапно чьи-то руки обхватывают меня, и, открыв глаза, я вижу свою маму. Она вытаскивает меня из воды, крепко прижимая к своей груди, а в её глазах и голосе читается страх.

— Ты должна быть осторожнее, Афина! — Кричит она, быстро удаляясь от прилива.

Я не могу найти слов, чтобы объяснить ей, почему я хотела остаться и позволить океану поглотить меня. Если мы уйдём с этого пляжа, однажды мне придётся держать в руках урну с её прахом и предать его земле на маленьком участке земли вдали от океана. Однажды наш дом сгорит дотла, и её не станет, и всё, что у меня останется — это воспоминания о солнечном свете, соли и ванили в тот день, который был так давно, что в конце концов я совсем забуду его.

— Обещай мне, — шепчет она, опуская меня на песок и опускаясь передо мной на колени. Её мягкие изящные руки нежно обхватывают моё лицо с обеих сторон. — Обещай мне, что будешь осторожнее, Афина.

Я смотрю в её глаза, широко раскрытые и полные мольбы, наполненные страхом за меня. Я не знаю, как сказать ей о том, что меня ждёт, о том, что это будет гораздо хуже, что это утянет меня на дно и будет удерживать там дольше, чем морской прилив.

Но вместо этого я просто киваю, и когда я говорю ей, что да, конечно, я так и сделаю, я обещаю, я говорю как ребёнок, маленький и беззащитный, играющий слишком близко к кромке воды. Я не та Афина, которая наблюдала за всем этим, зная, что должно произойти, а та, что играла на пляже со своей матерью и понятия не имела.

— Хорошо, — говорит мама, убирая волосы с моего лица и целуя меня в лоб. — Я бы не вынесла, если бы с тобой что-нибудь случилось, моя маленькая любимая девочка. Ты мне очень дорога, солнышко.

Я закрываю глаза, желая навсегда сохранить в памяти ощущение маминых губ на своей коже, как она целовала меня в лоб и говорила, как сильно меня любит. Но вскоре это чувство исчезает, и, когда я открываю глаза, из груди вырывается громкий выдох, переходящий в крик.

— Афина? Афина? — Кричит мама, растворяясь на глазах. Её руки, лицо и тело превращаются в пепел прямо на моих глазах, а я тянусь к ней, пытаясь удержать, собрать её по кусочкам, но не могу. Она уже уносится прочь на ветру, а я кричу, плачу, умоляя её вернуться.

Мои глаза резко открываются, и я приподнимаюсь на кровати. Слёзы текут по моему лицу, и я громко вздыхаю, чувствуя, что не могу дышать. Я тянусь за чем-то, чего там нет, в пустоте своей спальни, и Джексон, лежащий рядом со мной, тоже садится. Его лицо напряжено и полно беспокойства, когда он берет меня за руку.

— Афина? — Его голос звучит нежно, когда он произносит моё имя, и этого достаточно, чтобы я растаяла. Я падаю ему на грудь, заливаясь слезами, мои руки прижимаются к царапинам, которые я оставила на его теле, и я чувствую, как начинаю беспомощно всхлипывать. Мои плечи трясутся с силой, которая распространяется по всему телу, когда я ощущаю, как его руки обнимают меня.

Он нежно укачивает меня в своих объятиях, уткнувшись подбородком мне в макушку, пока я плачу, не задавая вопросов о причине. Как будто он знает, что я не смогу заговорить, даже если бы захотела, что мне просто нужно надёжное место, чтобы отпустить всё это. И я чувствую, как все эмоции последних месяцев поднимаются гейзером, выплёскиваясь из меня, когда я плачу впервые за долгое время. Кажется, прошла целая вечность.

Я знала, что это будет похоже на бурю, но не ожидала, насколько это будет болезненно. Моя грудь разрывалась от рыданий, и я содрогалась в объятиях Джексона. Прошло много времени, прежде чем я почувствовала, что он тоже дрожит, и осознала, что он плачет вместе со мной.

— Прости меня, Афина, — бормотал он мне в волосы, всё ещё крепко обнимая. — Прости за всё...

Затем он осторожно опускает меня на кровать и ложится рядом, всё ещё обнажённый, как и после нашей второй близости. Его твёрдые мускулы прижимались ко мне, словно говоря, что всё будет хорошо, что он защитит меня. Я не знаю, почему я верила в то, что он сожалеет и больше не причинит мне боли, но сейчас я верю. Я верю всем троим, и я знаю, что теперь уже ничего не изменить. Есть только то, что мы, вчетвером, можем сделать против сил, превративших этот город в ад. И мы либо добьёмся успеха, либо сгорим в огне вместе.

— Прости, — снова шепчет он, прижимаясь своим лбом к моему. Я киваю, приподнимая подбородок, чтобы поцеловать его губы, которые стали влажными и солёными от слёз. Он берет моё лицо в ладони, нежно поглаживая длинными пальцами скулы, и целует меня в ответ. Этот поцелуй наполнен не столько желанием, сколько утешением. Он словно обещает использовать своё тело для меня всеми возможными способами — чтобы защищать, доставлять удовольствие и удерживать. Ему не нужно говорить это вслух, я знаю это по его поцелуям, по тому, как его губы медленно, мягко и нежно скользят по моим. Это тот Джексон, которого я помню, тот, кого я желала задолго до того, как решила, что должна. Тот, кого я поцеловала на утёсе, тот, кто сказал, что не причинит мне вреда. Тот, кому я хотела подарить свою девственность.

Его рука нежно скользит по моему телу, начиная с плеча и спускаясь к изгибу груди. Он нежно обводит его кончиками пальцев, прежде чем провести ладонью по моей талии и изящному изгибу бедра. Мне нравится, когда он прикасается ко мне так медленно, словно изучая все изгибы и впадины моего тела. Его прикосновения не наполнены похотью, а лишь желанием создать комфорт, и я нахожу, что он делает это так же хорошо, как и всё остальное.

— Ты можешь остановить меня в любой момент, если захочешь, — шепчет он, проводя рукой по верхней части моего бедра. Он словно хочет загладить свою вину за то, что произошло раньше, и заверить меня, что это больше никогда не повторится.

— Я знаю, — отвечаю я, приподнимая подбородок, чтобы снова поцеловать его. — Я бы не позволила тебе, если бы не хотела этого. Больше нет.

Джексон, смеясь, целует меня в губы, его рука нежно скользит между моих ног.

— Убедительно, — говорит он, издавая стон, когда его пальцы проникают между моих складочек, чувствуя, как я становлюсь влажной для него. — Ты хочешь меня, детка? — Спрашивает он, его голос становится тише, когда он снова нежно целует меня, проводя языком по моей нижней губе.

Я не отвечаю, только тянусь к нему, большим пальцем теребя пирсинг на кончике его члена. Мои пальцы обхватывают его по всей длине, и Джексон снова стонет мне в рот.

— Ты должна сказать это вслух, — говорит он, его пальцы едва касаются меня. — Ты должна сказать мне, что хочешь этого, Афина. Иначе я остановлюсь.

Он всегда называет меня по имени. Не питомец или малышка Сейнт, а просто по имени. Афина.

Моё имя — имя воина. Богини. Женщины, которая никогда не позволяла мужчине прикоснуться к себе. В последнем пункте я допустила ошибку, но я твёрдо намерена больше никогда не допускать, чтобы другой мужчина касался меня, если только я сама этого не захочу, и чтобы это не имело последствий. И я хочу Джексона. Я хочу, чтобы он был медленным и осторожным, чтобы он напоминал мне о том, что в этом мире есть что-то ещё, кроме боли и пламени, которое поглощает всё, что ты любишь. Я не хочу, чтобы он сжигал меня, я хочу, чтобы он исцелил меня.

— Я хочу тебя, — шепчу я. — Вот так. Медленно. — Я провожу пальцами по всей его длине и чувствую, как он ещё больше твердеет под моими прикосновениями, а его бедра выгибаются в ответ на ласку.

— Я хочу попробовать тебя на вкус, — бормочет он, его пальцы скользят вверх, надавливая на мой клитор и описывая медленные круги, и я качаю головой.

— Мне очень хочется, чтобы ты был внутри меня. Сейчас мне не нужно ни о чем думать, Джексон, пожалуйста... — Я выгибаюсь навстречу его прикосновениям, ощущая, как волны удовольствия распространяются по моему телу, наполняя вены, кровь, кости и кожу. Я жажду большего, жажду ощутить, как он наполняет меня изнутри.

В одно мгновение он оказывается надо мной, его мускулистое тело прижимает меня к подушкам, к кровати, и я задыхаюсь от ощущения его близости. Он большой, твёрдый и готовый принять меня, скользит между моих бёдер.

— Медленно, — бормочет он, и именно так и поступает: головка его члена раздвигает меня, сначала едва входя внутрь, лишь едва касаясь моей гладкой, чувствительной плоти. Я издаю стон, мои руки обвиваются вокруг его шеи, когда меня захлёстывает волна ощущений.

— Ещё, — шепчу я. — Ещё...

Джексон улыбается, и его лицо приобретает почти мальчишеское выражение. Он наклоняет бёдра вперёд, и его член скользит внутрь меня, заставляя меня снова ахнуть. Волна удовольствия пронзает меня, когда я чувствую, как он растягивает меня, наполняя собой. Его тёмные волосы падают на лицо, закрывая глаза, и я не могу удержаться, чтобы не откинуть их. Я наклоняюсь, чтобы снова поцеловать его, и мой язык дразнит его нижнюю губу, проникая в его рот. Он громко стонет и продвигается вперёд ещё на дюйм.

Он продолжает двигаться медленно и уверенно, входя в меня дюйм за дюймом, так что я чувствую каждую его частичку, растягивающую меня, пока наконец он с рычанием не толкается вперёд, полностью входя в меня.

Джексон проводит рукой по моему бедру, дотягивается до моей ноги и обвивает её вокруг своих бёдер, и я прижимаюсь к нему, постанывая от нарастающего удовольствия. Он так хорошо ощущается внутри меня, двигаясь медленными толчками, когда его тело прижимается к моему, все его твёрдые мышцы прижимаются к моей нежной коже. Я знаю, что это то, чего я хотела с тех пор, как впервые встретила его: чтобы он вот так обнимал меня. Чтобы мы оба были вместе без ссор, наказаний или игр, только мы вдвоём в постели, два тела, ищущие удовольствия и забвения вместе.

— Я... — Это слово повисает в воздухе между нами, и Джексон делает глубокий вдох, прижимаясь своим лбом к моему и проникая глубже в меня, наши тела двигаются синхронно. — Боже, Афина, я не могу этого сказать.

— Я знаю, — шепчу я, выгибаясь навстречу ему, двигаясь в такт с ним. — Я знаю.

— Мне кажется... — выдыхает он, прижимаясь ко мне бёдрами, и по его телу пробегает дрожь, когда он закрывает глаза. — Я говорил это только один раз. Давным-давно...

Натали. Он не произнесёт её имени вслух, потому что это было бы неправильно здесь, в моей постели, внутри меня. Но я знаю, что именно об этом он думает. Интересно, как долго её тень будет висеть между нами, нависая над нами, как долго я буду её сводной сестрой, которую он тоже любит, а не просто Афиной, не просто женщиной, которую он любит сейчас.

Впрочем, это не имеет значения. Было бы тяжело оставить Дина и Кейда на этом этапе, но расстаться с Джексоном я просто не могу. Мы уже через многое прошли, и в тот момент, когда он опустился на колени, чтобы вымолить у меня прощение, в тот момент, когда он позволил мне наказать его так, как мальчики наказывали меня и как он сам наказывал меня, я поняла, что он понимает меня лучше, чем кто-либо другой.

— Я тоже это чувствую, — шепчу я, выгибаясь навстречу ему, ощущая, как мои соски прижимаются к его груди, касаясь его кожи. — Я могу сказать это первой, если хочешь. Но ты должен ответить тем же.

Джексон входит в меня, толкаясь, пока снова не погружается в меня полностью. Он удерживает себя там и кивает, задыхаясь от удовольствия.

— Да, — стонет он. — Помоги мне, Афина. Помоги мне...

Помоги мне двигаться дальше.

Я обнимаю его за шею, зарываюсь пальцами в его длинные волосы и притягиваю его к себе, жадно впиваясь в его губы. Мои ноги обвиваются вокруг его бёдер, словно виноградная лоза, и когда он прерывает поцелуй с судорожным вздохом, я шепчу ему на ухо слова, которые, как я знаю, ему необходимо услышать.

— Я люблю тебя, Джексон, — говорю я, глубоко вдыхая и ощущая, как сила этих слов наполняет меня, словно проламывая невидимую стену. — Возможно, ты не был первым мужчиной в моей постели, но ты первый, кому я призналась в любви. Ты первый, кому я сказала это вслух.

Джексон закрывает глаза, всё ещё прижимаясь лбом к моему.

— Я не могу дать тебе этого, — шепчет он. — Я уже говорил это раньше. Я ничего не могу дать тебе в первый раз...

— Ты когда-нибудь просил прощения за свои прежние поступки? — Спрашиваю я, нежно проводя пальцами по его щекам. — Ты когда-нибудь делал то, что сделал для меня? Чтобы искупить свою вину?

— Я умолял её вернуться, — тихо отвечает Джексон. — Но она уже умерла.

— А я нет. — Я страстно целую его, обнимаю и прижимаю к себе. — Я всё ещё здесь. Ты можешь получить всё прощение, которое я могу дать, за нас обоих. Прощение и любовь. И когда всё это закончится...

— Что, если я недостаточно хорош? — Джексон замирает, забыв обо всём, кроме переполняющих его эмоций, пока его не начинает трясти. — Я недостаточно хорош для тебя, Афина, я никогда не был достаточно хорош ни для кого...

— Мне достаточно тебя, — говорю я, обхватывая его лицо ладонями.

— Вместе с Кейдом и Дином... — он с трудом сглатывает. — Я делил с ними женщин и раньше. Но ни с одной из них я...

— Скажи это. — Я приподнимаю его подбородок, заглядывая ему в глаза. — Ты обещал, что сделаешь это, если я это сделаю.

Он делает паузу. Между нами повисает долгая, напряжённая тишина, а затем он протягивает руку и нежно обнимает моё лицо.

— Я никогда никого из них не любил.

Он целует меня страстно и с чувством, его тело прильнуло к моему. Сейчас он не полностью возбуждён, часть его страсти улетучилась во время нашего разговора, но он всё ещё находится внутри меня, и я ощущаю, как он вновь становится твёрдым, его тело скользит по моему. Его язык проникает в мой рот, руки зарываются в мои волосы, и он шепчет мне на ухо, затаив дыхание:

— Я люблю тебя, Афина. Я люблю тебя, я люблю тебя... — слова повторяются снова и снова, словно, сказав это, он уже не может остановиться. — Я люблю тебя...

Теперь он двигается быстрее и жёстче, и я отвечаю на каждый его толчок. Мы забываем обо всём, когда оказываемся в объятиях друг друга, достигая вершины наслаждения. С ним так хорошо, как будто он создан для того, чтобы быть рядом. Я обнимаю его за затылок и страстно целую, чувствуя, как внутри меня нарастает оргазм, словно расширяющийся пузырь, пока не осознаю, что в любую секунду он может разорваться. Я хочу этого, нуждаюсь в этом так, как ни в чём другом не нуждалась раньше. Всё, что происходило раньше, кажется незначительным по сравнению с тем, как сильно мне хочется кончить вместе с Джексоном.

Когда это происходит, я чувствую себя словно в электрическом поле, словно фейерверк, который не похож ни на что, что я когда-либо испытывала. Я прижимаюсь к нему, желая ощутить его каждой клеточкой своего тела. И слышу, как Джексон громко стонет, когда я сжимаюсь вокруг него. Его руки сжимают подушки по обе стороны от моей головы, когда он входит в меня с силой и быстротой, тяжело дыша, приближаясь к своему пику наслаждения.

У меня почти кружится голова от удовольствия, перед глазами вспыхивает свет, я зажмуриваюсь, впиваюсь ногтями в его плечи и кричу:

— Джексон! О боже, Джексон...

— Афина, — выдыхает он моё имя, и я чувствую, как он становится твёрдым, как скала, внутри меня. Всё его тело содрогается от удовольствия, и я ощущаю его горячий прилив внутри себя. Его член становится толстым и растягивает меня, его пирсинг трётся о моё самое чувствительное место, и я сильно выгибаю спину, вторая волна острого, почти невыносимого удовольствия следует за первой.

Он прижимается ко мне, издавая прерывистые стоны и повторяя моё имя снова и снова. Когда он падает на меня сверху, его лицо утыкается в мою шею, и он вдыхает мой запах, испытывая последние волны наслаждения. В этот момент мне не хочется двигаться, дышать, думать или делать что-либо, что могло бы нарушить это мгновение. Мы лежим так, кажется, несколько долгих минут, сплетённые воедино, Джексон всё ещё внутри меня, пока мы пытаемся восстановить дыхание.

Когда он наконец скатывается с меня и ложится на спину, его мускулистая грудь вздымается, я смотрю на будильник на прикроватной тумбочке. Близятся сумерки, и я смотрю в окно, вспоминая свой сон. Тяжесть возвращается, словно камень, давящий на грудь, но я больше не начинаю плакать. Вместо этого у меня внезапно появляется идея, и я знаю, что мне нужно сделать.

Джексон поворачивается ко мне и его глаза сужаются:

— У тебя такой вид, будто ты только что о чем-то подумала, — говорит он, и я киваю в ответ.

— Ну? — Он нежно убирает прядь волос с моего лица, и этот жест настолько милый и интимный, что у меня сжимается сердце.

— Мне нужно кое-что сделать, — тихо говорю я. — И я бы хотела, чтобы ты пошёл со мной.

— Хорошо, — он отвечает без колебаний, и что-то в его быстром и нетерпеливом тоне, словно он готов сделать для меня всё, что угодно, без каких-либо сомнений, заставляет напряжение в моей груди отступить, сменяясь внезапным приливом тепла.

— Это незаконно, — медленно произношу я. — Очень. По крайней мере, я в этом уверена.

Джексон улыбается и наклоняется, чтобы поцеловать меня.

— Ещё лучше.

АФИНА

Я надеваю одежду, похожую на ту, что надевала в загородный клуб, когда Дин водил меня туда: всё чёрное. Чёрные джинсы, чёрная рубашка с длинными рукавами, мои чёрные ботинки, которые я всегда ношу, и чёрная вязаная шапочка.

Я спрашиваю Джексона, можно ли нам взять мотоцикл, и он кивает, с любопытством глядя на меня. В его глазах я вижу радостный блеск, почти предвкушение, и это заставляет меня ещё сильнее любить его за то, что он здесь, рядом со мной, несмотря ни на что. У Дина и Кейда свои планы и свои представления о том, когда уместно нарушать правила, а когда нет, поэтому со мной сейчас именно Джексон. И Джексона волнуют только две вещи — месть за Натали и за меня. Он нарушит любое правило и сделает всё, о чём я попрошу, если это заставит королей Блэкмура отступить или сделает меня счастливой.

Я не уверена, что слово «счастлива» подходит для описания моих чувств по поводу того, что мне предстоит сделать в ближайшее время, но я знаю, что это правильное решение. Я понимаю, что это необходимо. Я верю, что это поможет мне почувствовать себя лучше, возможно, даже немного успокоит. И я готова взять от жизни всё, что могу, потому что знаю, что предстоящие дни будут сложнее, чем предыдущие. Хотя иногда мне трудно представить, как всё может стать ещё хуже, я понимаю, что так и будет. Ничто не закончилось.

Мы спускаемся по лестнице, осматриваясь вокруг, чтобы убедиться, что рядом никого нет, прежде чем выйти к входной двери. Джексон выводит свой мотоцикл, протягивает мне шлем и садится на него, заводя двигатель.

— Куда мы направляемся? — Спрашивает он, и я замечаю лёгкую улыбку на его лице под козырьком шлема.

— На кладбище, — отвечаю я, и выражение его лица меняется.

— Афина, ты уверена? Как ты думаешь, ты сможешь справиться с этим так скоро...

— Мне нужно это сделать, — твёрдо говорю я ему. — Я объясню, как только мы доберёмся туда. Но я просто знаю… я должна это сделать.

Джексон колеблется всего секунду, а затем кивает.

— Хорошо. — После этого он больше не произносит ни слова, и моё сердце трепещет в груди, потому что он не стал со мной спорить. Он не пытался переубедить меня или сказать, что, по его мнению, я должна делать. Он просто доверял мне, чтобы я знала, что лучше для меня самой.

До этой самой секунды я даже не подозревала, насколько сильно нуждалась в этом.

Каждый из них уникален, и я начинаю испытывать особенные чувства и к Кейду и к Дину.

Дин — это воплощение стоицизма, надёжная опора, на которую я могу положиться. Он не дрогнет, когда ситуация требует логического мышления, и доказал, что будет заботиться обо мне в самые трудные моменты.

Кейд же — это воплощение чистой ярости, которая подпитывает мою собственную. Он поддержит меня, когда мне захочется обрушить весь мир на свои проблемы, и сможет выплеснуть всю ту ярость, которая накопилась у меня внутри. В какой-то степени это может делать и Джексон, но никто не проявляет такую ярость, как Кейд. Когда он направляет свою ярость на меня, это может быть ужасно, но, если бы мы могли направить её наружу, вместе мы могли бы разрушить этот мир до основания.

Джексон — это нечто особенное. Он кажется мне частью моей души, которой мне так не хватало, и хотя я всё ещё не могу забыть, что он со мной сделал, я могу его понять. Я могу представить себе его горе, ярость и обиду, его чувство предательства и желание напасть и уничтожить человека, который, как он думал, был ответственен за это, даже если это была я.

И он позволил мне наказать его. Он дал мне возможность вернуть долг. И теперь мы квиты. Теперь мы можем начать всё сначала.

Эти мальчики, все трое, когда-то считали меня ниже себя. Они видели во мне лишь объект, которым можно обладать, мучить или игнорировать. Но теперь они понимают, кто я на самом деле. Они признают, что я могу постоять за себя, что я не тот человек, над которым можно издеваться.

Я не жертва. Я не пешка. И если они позволят мне, я стану их богиней. Я буду их королевой. И мы сможем вместе править этим пепелищем.

Джексон везёт меня на кладбище, и я, прижавшись к нему, ощущаю, как ветер треплет мои волосы и обжигает щёки. На улице холодно, даже слишком холодно для мотоциклетной прогулки, но мне всё равно, и я знаю, что Джексону тоже. Меня наполняет радость от того, что я здесь, с ним, и перед нами разворачивается бесконечная лента пустой дороги. Это мгновение даёт мне ощущение, что мир принадлежит нам, что все проблемы исчезают, оставляя только нас и асфальт, проносящийся мимо.

Когда мы въезжаем в ворота и медленно поднимаемся по извилистой дороге на холм к могиле моей матери, кладбище кажется таким же пустым, тихим, тёмным и неподвижным. Джексон не спрашивает у меня дорогу, и я замечаю, что он помнит, где находится могила. Возможно, он обратил на это внимание, потому что это место что-то значит для меня. От этой мысли моё сердце сжимается, и по телу разливается тепло, когда я прижимаюсь щекой к кожаной куртке Джексона. Она приятно пахнет, как и он сам, и я вдыхаю её аромат, готовясь к тому, что ждёт нас впереди.

Джексон заглушает двигатель, когда мы подъезжаем к участку, где находится могила моей матери. Он снимает шлем, и его волосы падают на одну сторону лица, когда он смотрит на меня.

— Афина, — говорит он, его взгляд спокоен и полон любопытства. — Мы на месте. Что мы здесь делаем?

В его голосе нет ни осуждения, ни порицания. Он не собирается говорить мне, считает ли мой план хорошей идеей или нет. Он просто хочет знать, что будет дальше, и я рассказываю ему.

— Мне нужно выкопать урну моей матери.

Джексон моргает, как будто это совсем не то, чего он ожидал, но затем снова кивает.

— Хорошо, — медленно произносит он. — Ты хочешь объяснить что-то ещё? Потому что я согласен с тем, что у тебя на уме, Афина, но было бы неплохо, если бы у меня была полная картина. Просто чтобы я мог тебе помочь.

Что-то в его словах задевает во мне, и я смотрю на него долгую секунду, почти не в силах дышать от того, как сильно я вдруг почувствовала, что люблю его. Я не ожидала именно этого. Это непоколебимое принятие того, что я решила под влиянием момента, делает меня более чем когда-либо уверенной в том, что я сделала правильный выбор и простила его.

— Когда я была маленькой, мама водила меня в одно особенное место, — медленно начинаю я. — Это было на побережье, за загородным клубом. Там была часть пляжа, куда не ходили люди с достатком. Песка было немного, в основном камни, а волны набегали быстрее, хотя и оставалась небольшая полоска пляжа. Но это было наше место, и мне оно очень нравилось. Это было наше любимое место, это было... — я замолкаю, с трудом переводя дыхание.

— Это было ваше место, — тихо говорит Джексон. — Твоё и её.

— Да, — киваю я, сглатывая комок в горле. — Именно так. Оно было наше. — Я облизываю губы, стараясь сдержать подступающие слёзы, стараясь не расплакаться, когда смотрю на сырую землю, где покоится урна с прахом моей матери. Надгробия ещё нет, только перевёрнутая земля отмечает всё, что от неё осталось.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь сдержать слёзы.

— Когда они спросили меня, хочу ли я забрать урну с прахом моей матери или захоронить её, я не знала, что ответить. Я была в состоянии шока. Я не могла даже представить, что будет в конце этого дня, не говоря уже о том, что делать с прахом моей мамы. Я не могла представить, как привезу её обратно в этот дом. Мне жаль, но это место не мой дом. Это не...

— С тобой там происходили как хорошие, так и плохие вещи, — тихо говорит Джексон. — Вещи, о которых ты не могла ей рассказать, ни хорошие, ни плохие. Это не твой дом, и не наш, честно говоря. Я не могу дождаться, когда уеду оттуда. — Он поджимает губы, наблюдая за мной. — Я могу понять, почему ты не хочешь возвращать её туда.

Я киваю, ещё сильнее сдерживая слёзы от того, что слышу, как он это говорит, и чувствую, что меня так хорошо понимают.

— Было так странно просто сидеть с ней в своей комнате. Это казалось неправильным, и я не видела другого выхода. Поэтому я просто решила похоронить её, потому что знала, что не смогу взять её с собой.

— И теперь у тебя есть идея получше. — То, как Джексон это произносит, заставляет меня думать, что он уже понял, что я хочу сделать, но я всё равно говорю ему.

— Я хочу выкопать эту урну, и я хочу отнести её на наше место на пляже, сегодня вечером, и развеять её прах там. — Я чувствую, что мои глаза жгут, и я крепко зажмуриваюсь, смаргивая слёзы. — Это то, что мне снилось раньше, когда я проснулась в слезах. Не пепел, а мама. Мы были на пляже, когда я была ребёнком. Только мне казалось, что я тоже была там… мы обе, я тогда и я сейчас. — Я чувствую, что начинаю болтать без умолку, слова вылетают из моего рта в спешке, но Джексон просто терпеливо наблюдает за мной и слушает. — Она попросила меня пообещать быть более осторожной. Это неосторожно, но... мне нужно. Мне нужно знать, что она там, а не здесь.

Джексон долго молчит, а затем смотрит на меня.

— По крайней мере, здесь она рядом с твоим отцом, — предлагает он. — Я не знаю, заставляет ли это тебя по-другому относиться к этому, но я подумал, что именно поэтому ты решила похоронить её здесь.

— Я... — Я не знаю, стоит ли мне пытаться объяснить это Джексону, особенно учитывая, что я знаю, что рана, нанесённая Натали, всё ещё не зажила. Но если мы хотим, чтобы у нас все получилось, мы должны быть честны друг с другом. Мы не можем ничего скрывать, потому что сейчас, как никогда, недопонимание может привести к гибели всего.

— Я любила своего отца, — тихо говорю я, крепко скрещивая руки на груди и наклоняясь так, что моё бедро прижимается к сиденью мотоцикла. — Я так сильно его любила. Но есть вещи, которые я узнала о нем, и вещи, которые я поняла… он подверг нас большой опасности. Все эти вещи, которые произошли со мной, с моей матерью, с нашей семьёй, произошли потому, что он решил стать частью организации, которая, как он знал, поставит его преданность им превыше всего остального, кого бы то ни было ещё. Он знал, какой опасности подвергает всех нас, но либо был настолько самонадеян, что думал, что с ним этого никогда не случится, либо его больше волновали собственные желания, чем наша безопасность, — я замолкаю, затаив дыхание и обхватив себя руками, отчаянно пытаясь не заплакать теперь от злости, но и грусти тоже. — Я любила его, — повторяю я, как будто повторение этого может стереть предательство, которое я испытываю, произнося все это вслух, и это правда.

Я действительно любила его и продолжаю любить. Я помню всё хорошее, исходивший от него запах табака, когда он брал меня на руки и качал на руках, когда я была ребёнком, открытки, которые он писал мне на праздники, и запах кожи, смазки и бензина, когда он катал меня на своём мотоцикле.

— Он научил меня быть бесстрашной и храброй, и не принимать ни от кого оскорблений. Но и моя мать тоже. Она тоже любила его, и теперь она рядом. — Я указываю на участок земли, чувствуя, как подступают слёзы, горячие и злые, застилающие мне глаза. — Он мог забрать нас и попытаться сбежать. Он мог быть верен моей матери. Я знаю, это означает, что... что Натали никогда бы не существовала, но и не умерла бы вот так. Ты бы не пострадал. И я... я не знаю, смогу ли в конце концов... — Я с трудом подбираю слова, чувствуя, что не могу произнести это вслух. Слова застревают у меня в горле, но я должна. Я должна сказать это, чтобы выплеснуть все наружу.

— Я не знаю, заслуживает ли он того, чтобы она была рядом с ним целую вечность, после всего, что произошло, — шепчу я. — Я не знаю, чего бы она хотела. Мы никогда не говорили об этом. Возможно, мне следовало спросить, но было слишком много смертей. Слишком много страха, чтобы мы могли поговорить об этом в таком месте. Возможно, мы могли бы поговорить позже, но... — Я с трудом сглатываю. — Я хочу, чтобы она была свободна. Свободна от всего этого, там, где, я знаю, мы были счастливы.

Джексон кивает, а затем делает несколько шагов вперёд, тянется ко мне и заключает в объятия. Его широкая, грубая ладонь обхватывает моё лицо, смахивая слезу с моей щеки, и он смотрит на меня сверху вниз, его глаза темны и бездонны в сгущающейся ночи.

— Я не могу сказать, что хотел бы, чтобы твой отец был лучшим человеком, — хрипло произносит он. — Потому что я очень любил Натали. Я любил её так, как можно любить только в семнадцать лет, когда весь мир против тебя, и есть ещё один человек, который чувствует то же самое, и вы вдвоём против всего мира. Когда ты веришь, что первый, кого ты полюбил, будет тем, кого ты будешь любить вечно. Я не могу дать тебе этого, Афина, и мне жаль. Я знаю, тебе может быть больно слышать, что я так любил кого-то другого, но я не могу этого изменить, и не стал бы, даже если бы мог. — Он делает глубокий вдох, его рука всё ещё на моем лице, его пальцы всё ещё вытирают слёзы, которые всё ещё катятся по моим щекам.

— И я не могу сказать, что хотел бы, чтобы он был лучшим человеком, — продолжает он, — потому что все эти решения привели и тебя ко мне, Афина. Это был трудный, тёмный путь, по которому я добрался сюда, и если бы я мог вернуться и всё исправить, унести всю боль и горе и всё равно остаться с тобой, я бы так и сделал. Если бы я мог вернуть твоих родителей, чёрт возьми, даже просто твою мать, если бы я мог исправить все те ужасные вещи, которые мы все с тобой сделали, если бы я мог отменить похищение… всё это, и всё ещё держать тебя в своих объятиях, когда всё это развалилось, любить тебя… я бы так и сделал. Я потерял Натали и, чёрт возьми, это самая тяжёлая вещь в мире, Афина, причина, по которой я ненавидел тебя в тот момент так же сильно, как и любил, причина, по которой я причинил тебе боль, и я не говорю, что это было оправданно, — быстро добавляет он. — Я проведу остаток своей жизни, исправляя эту ошибку. Но что убивает меня больше всего, и продолжает убивать до сих пор...

Он крепко сжимает губы, и, к моему удивлению, я вижу, как на них блестят слёзы, а его глаза внезапно заблестели в слабом свете фонарей вдоль дороги.

— Что меня убивает, — повторяет он сдавленным голосом, крепче сжимая мою талию, — так это то, что я даже не знаю, стал бы я её возвращать, если бы мог. Потому что я любил её… я люблю её, но мы были детьми. Мы ничего не знали о том, как устроен мир. Мы верили в то, чего на самом деле никогда бы не произошло. Кто знает, получилось бы у нас или нет? Кто знает, любил бы я её вечно? Всё, что у нас было, ушло, и... — он делает глубокий, прерывистый вдох, его пальцы цепляются за меня так сильно, что это почти причиняет боль, но мне всё равно. Это самое большее, что он когда-либо говорил мне, самое большее, чем он когда-либо делился, и я знаю, насколько это важно.

— Ты здесь, Афина. Ты настоящая. Ты моя или, по крайней мере, частично моя, а я твой. Я отдал тебе всё, когда попросил простить меня за то, что я сделал. Ты видела во мне всё самое худшее, и теперь... теперь я пытаюсь показать тебе всё самое лучшее. Я пытаюсь вывернуться наизнанку ради тебя, чтобы ты увидела… я не знаю, смог бы я вернуть единственную женщину, которую любил больше всего на свете, потому что я люблю тебя, и я знаю, что это реально. У этого есть будущее, если мы всё сделаем правильно. Ты, я, Дин и Кейд — мы можем это изменить. Мы можем остановить это и вернуть наши жизни обратно. Я не знаю, что бы случилось с Натали, если бы не это? — Он тяжело сглатывает, глядя на меня сверху вниз своими тёмными глазами, такими тёмными, что они кажутся почти черными. — Я понимаю, к чему это приведёт, Афина. И я чувствую себя дерьмово, потому что оставляю её ради тебя, а она умерла. Она была бы чертовски расстроена, узнав, что я полюбил кого-то другого, хотел кого-то другого так же сильно, а то и больше, чем я любил и хотел ее...

Джексон замолкает, его плечи трясутся, и он отпускает меня, опускаясь на колени в траву и качая склонённой головой.

— Чёрт, Афина, — бормочет он. — Ты привела меня сюда, чтобы я помог тебе, а я говорю о себе...

— Всё в порядке. — Я опускаюсь на траву перед ним, беру его лицо в ладони и наклоняю его так, чтобы он смотрел на меня. Теперь он плачет не на шутку, слёзы текут по его щекам, и он выглядит таким уязвимым, таким юным, каким я его никогда не видела. Я чувствую, как моё разбитое сердце снова открывается для него, и я обхватываю его лицо руками, удерживая его взгляд.

— Всё в порядке, Джексон, — шепчу я снова. — Мы оба скорбим. Нам обоим больно. Вот так мы делимся этой болью, и это не ломает ни одного из нас ещё больше. Дело не в тебе или во мне лично, а в том, что они с нами сделали. И что мы собираемся сделать, чтобы исправить это.

Он молча кивает, откликаясь на моё прикосновение, и в этот момент я осознаю, что мы с ним похожи друг на друга больше, чем с кем-либо другим. Я стремлюсь к Дину и Кейду, и у нас есть общие черты, но Джексон знает меня лучше, чем кто-либо другой. Со временем, я думаю, он поймёт меня до глубины души. И теперь я тоже могу видеть его таким, какой он есть.

Это не заставляет меня любить его меньше, когда я слышу всё это, вижу все его незаживающие кровоточащие раны, которые открываются передо мной.

На самом деле, это заставляет меня любить его ещё больше.

— Я думаю, она хотела бы, чтобы ты был счастлив, — шепчу я, глядя ему в глаза. — Я не знала её, я это понимаю. И я знаю, как трудно говорить за тех, кого уже нет с нами. Я не могу с уверенностью сказать, что то, что я собираюсь сделать, это то, чего хотела бы моя мать. Возможно, она бы захотела остаться здесь, рядом с ним, несмотря ни на что. Но всё, что я могу сделать, это то, что я считаю лучшим, основываясь на том, что мне известно. И ты знал Натали, Джексон. Ты любил её, а она любила тебя. Яростно, преданно, безраздельно. Я не боюсь сказать это вслух или признать это.

Он моргает, глядя на меня, его тёмные глаза всё ещё полны слёз.

— Ты меня понимаешь?

— Да, и это часть того, что сделало тебя тем, кто ты есть. И я люблю тебя. — Я смотрю на него своими дикими глазами, не отпуская его. — Что ты думаешь, Джексон? Как ты думаешь, Натали хотела бы, чтобы ты вечно горевал по ней, жил в ночных кошмарах, каждый день разрывался от боли, никогда больше никого не любил, никогда больше не был счастлив и никогда больше не испытывал настоящей радости, потому что тебя снедало чувство вины?

Он с трудом сглатывает.

— Нет, — хрипло шепчет он. — Нет, я так не думаю. Она была... Она была такой яркой. Такой полной жизни. Она знала, что значит быть живой, и именно поэтому так несправедливо, что она умерла. Если кто-то и должен был умереть, то это должен был быть я. Я родился в жизни, которой даже не хочу, и получил ключ к праву рождения, за которое я не хочу бороться. Она могла стать кем угодно, и она выбрала меня, и она умерла за это. Она должна была жить, Афина, она должна была...

Джексон снова начинает плакать, громко и прерывисто, словно пытаясь выразить всю свою вину и боль. Я нежно глажу его по волосам, прижимаясь лбом к его лбу.

— Я знаю, — шепчу я. — Но ты не умер. Ты всё ещё здесь. Так что живи, чёрт возьми.

Я крепко сжимаю его волосы в кулаке, запрокидывая его голову назад, чтобы он посмотрел на меня снизу вверх.

— Ты жив, Джексон, так же, как и я, так же, как и все мы. Я много раз хотела умереть с тех пор, как умер мой отец, когда увидела, как мой дом сгорел дотла, когда Кейд и Дин превратили мою жизнь в ад в старшей школе, когда я очнулась в том поместье, когда меня похитили, когда я потеряла свою мать. Но каждый раз я вставала на ноги. И ты тоже. А теперь сделай это снова. И на этот раз, черт возьми, вспомни, кто ты такой.

— Я уже не уверен, что знаю, кто я, — бормочет Джексон. — Я так долго боролся за то, чтобы удержаться на плаву, что не уверен, помню ли я это.

— Ты Джексон Кинг, — шепчу я. — А я Афина Сейнт. И мы заставим каждого, кто когда-либо причинял нам боль, заплатить за это своей кровью.

Он долго молчит, его плечи всё ещё дрожат. Затем он с трудом сглатывает и кивает.

— Ты права, — тихо говорит он. — Мы не позволим им уйти безнаказанными. И насчёт Натали ты тоже права. Я думаю... — он делает глубокий вдох и смотрит в сторону, на кладбище, и я знаю, что она где-то там. Где-то в том направлении, куда он смотрит, есть могила с её именем, и он думает о ней. Хотя это и причиняет боль, она заслуживает того, чтобы быть в его мыслях. Не быть забытой.

Но ему тоже нужно пожить для себя. Так же, как и мне.

— Я думаю, она бы не возражала, если бы это была ты, — говорит он, наконец. — На самом деле, она могла бы даже найти это забавным, в некотором смысле. Иногда у неё был такой непочтительный юмор. И если бы у неё была возможность познакомиться с тобой, я уверен, ты бы ей понравилась. Она была бы очень рада, что после всего этого я нашёл именно тебя.

— Я тоже рада, — тихо говорю я. — Я действительно рада. Даже если дорога сюда была испорчена, мы сделаем всё возможное, чтобы исправить это, начиная с этого момента.

Джексон поднимается, берёт меня за руки и поднимает на ноги вместе с собой.

— Давай сделаем это, — говорит он решительно.

Я хмурюсь, глядя на клочок земли.

— Я не подумала о том, как мы будем её выкапывать...

— Здесь есть сарай с инструментами, чтобы поддерживать порядок на территории, — говорит Джексон. — Я знаю, где он находится. Я поищу что-нибудь и вернусь. А ты пока оставайся здесь. Возможно, тебе... — он прочищает горло, глядя на могилу моей матери. — В любом случае, тебе не помешает побыть здесь одной.

Я киваю, смахивая последние слёзы. Глядя, как он уходит, я вытираю то, что осталось от них, и поворачиваюсь к могиле моей матери. Опустившись на колени в траву перед ней, я снова чувствую, как на глаза наворачиваются слёзы.

— Надеюсь, это то, чего бы ты хотела, — тихо шепчу я, и воздух вокруг меня внезапно становится очень тихим и неподвижным без присутствия Джексона. — Я надеюсь, что я права, и что мне не слишком много мерещится. Но я чувствую, что это правильно, а ты всегда говорила, что я должна лучше прислушиваться к своим чувствам. Что я не должна быть такой злой и замкнутой. И вот я поступаю именно так, — вздыхаю я, вытирая ладони о джинсы.

— Я не знаю, что бы ты подумала о решениях, которые я принимаю в эти дни, или о том, кого я решила любить, или о том, что я решила простить, и о том, кого я решила ненавидеть и на ком сосредоточила свой гнев. Возможно, ты не поймёшь, как я могу после всего этого по-прежнему хотеть Кейда, Дина и Джексона. Может быть, ты бы посоветовала мне сделать то, чего не сделала ты — убежать и оставить всё это позади, и позволить им преследовать меня, если они захотят. Но я просто…

Я глубоко вздыхаю и, протянув руки, прижимаюсь к прохладной, влажной земле.

— Я не могу уйти сейчас. Я не могу оставить их. Мы все связаны с этим, и они… они тоже страдали. Я знаю, что они страдали. Мы выйдем из этого по-другому, и с другой стороны. И я надеюсь, я надеюсь, что ты будешь гордиться мной, когда всё закончится. Я надеюсь, ты поймёшь, что я сделала лучший выбор, по моему мнению, даже если кому-то другому он может показаться странным. Я сделала то, что, как мне казалось, было необходимо для меня самой, впервые в жизни.

— Ты просила меня быть осторожной, — продолжаю я, прочищая горло, желая высказать всё, что накопилось, прежде чем вернётся Джексон. — Я не уверена, что всё это можно назвать осторожностью. Но ты также учила меня быть смелой и сильной, как это делал папа. Я делала всё, что могла, но знаю, что пришло время стать лучше. И я начинаю с этого. Отныне я сама решаю, как будут развиваться события. И я буду верить, что в конце концов я выйду победителем, и если ты можешь меня видеть, то будешь гордиться мной. Вы оба.

Я набираю горсть земли и пропускаю её сквозь пальцы, как это было, когда мы стояли у открытой могилы. Я уже не знаю, был ли это самый тяжёлый день в моей жизни. В последнее время их было слишком много. Но я полна решимости продолжать в том же духе. И теперь у меня есть помощники. Те, что стоят за моей спиной. Трое незнакомых людей.

Никогда бы не подумала, что в такой момент меня поддержат наследники Блэкмура. Это почти невероятно поэтично.

Я резко поднимаюсь на ноги, услышав шаги Джексона. Он нашёл лопату, и мы молча принимаемся за работу, стараясь уложиться в как можно более короткий срок, опасаясь, что кто-то может появиться в любой момент. Мы и так потратили слишком много времени впустую, но нам нужно было сказать друг другу несколько важных вещей.

Они должны были быть произнесены, чтобы мы могли двигаться дальше.

Джексон отдаёт мне свою куртку, чтобы я завернула в неё урну, и мы возвращаемся к мотоциклу.

— Тебе не будет холодно? — Спрашиваю я, с тревогой глядя на него, но он лишь пожимает плечами.

— Важнее сохранить её в целости и сохранности, — говорит он с некоторой ворчливостью. — Поехали. Нам понадобится некоторое время, чтобы добраться до побережья, я не могу ехать так быстро, как обычно.

Я прижимаю урну, завёрнутую в куртку, к груди одной рукой, пока Джексон заводит мотоцикл. Другой рукой я обнимаю его за талию. Мы мчимся по шоссе, и я прижимаю щёку к его спине, желая запомнить этот вечер.

Это самое правильное чувство, которое я испытывала за долгое время. Кажется, что всё наконец-то встало на свои места. Мир больше не кажется таким ужасным, как это иногда бывало в последние месяцы.

Я знаю, что горе будет накатывать волнами, и так будет не всегда. Я снова буду чувствовать, что тону в нём, и снова выплыву на поверхность. Но сегодня вечером я могу дышать. Я могу снова думать, снова делать свой собственный выбор и делать его правильно.

И это делает всё остальное гораздо более возможным.

АФИНА

Джексон притормаживает, когда мы проезжаем мимо развалин загородного клуба, которые теперь обнесены жёлтой лентой. Он бросает взгляд на здание, и я знаю, что ему, как и всем остальным, любопытно, что же там произошло. Мне интересно, поделится ли он своими мыслями, когда мы остановимся. Однако к тому времени, как мы паркуем мотоцикл у входа на пляж, ближайший к тому месту, куда я хочу пойти, его внимание сосредоточено на том, как мы туда доберёмся.

Здесь, у воды, становится холоднее, и ветер треплет мои волосы, когда мы идём по пляжу. Я крепко держусь за урну, пока мы идём, и тело Джексона слегка заслоняет меня от ветра. Мы огибаем скалы, пока не достигаем небольшого участка пляжа, который имел так много значения для нас с мамой.

Всё выглядит точно так, как я запомнила, когда мы были здесь в последний раз, точно так, как я видела это во сне. Джексон останавливается рядом со мной, глядя на подёрнутую рябью чёрную воду, а затем на меня.

— Здесь? — Спрашивает он глубоким и тихим голосом, и я киваю, внезапно ощущая, как перехватывает горло, и не могу говорить. Мне так жаль, что я не вернулась сюда с ней раньше, в последний раз мы были здесь вместе ещё до смерти моего отца. Я бы хотела, чтобы мы вернулись сюда, как это было в прошлый раз, но время загадывать желания прошло. Сейчас я ничего не могу изменить.

— Вот и всё, — говорю я, снимая куртку с урны и кладя руку на крышку. Ветер усиливается, и я знаю, что как только я начну, пепел развеется в одно мгновение. Я хочу сделать всё правильно, запомнить этот момент, и протягиваю урну, глядя на Джексона. — Подержишь минутку?

Его глаза расширяются, но он просто кивает, берёт урну из моих рук и крепко сжимает её, как что-то драгоценное, что боится уронить. Я наклоняюсь, расшнуровывая ботинки, и слышу, как Джексон издаёт тревожный звук позади меня.

— Афина, что ты делаешь? Ты не можешь зайти в воду, она очень холодная. Ты заболеешь...

— Это не самое страшное, что произошло бы со мной за последние несколько недель, — отвечаю я, продолжая расшнуровывать ботинки. Я понимаю, что это не самая лучшая идея, но мне так хочется ощутить воду на своих ногах, как это было в моём сне. Я хочу испытать всё.

Песок холодит пальцы ног, когда я забираю у него урну и делаю шаг навстречу волнам, набегающим на берег. Я задыхаюсь, когда вода касается моих босых ног, холод словно высасывает из меня весь воздух, но я продолжаю идти вперёд, пока вода не обволакивает мои икры, и я закрываю глаза.

— Афина! Афина!

Я почти слышу, как моя мать зовёт меня так же, как она звала меня во сне. Я пытаюсь воскресить в памяти, как она подняла меня ребёнком, на руки и крепко прижала к себе. Защищая меня. Оберегая меня.

Больше всего на свете я хотела бы вернуться в то время, когда я была уверена, что всё будет по-прежнему.

Я медленно снимаю крышку с урны и отбрасываю её в сторону. Мне всё равно, что с ней будет, я не возьму её с собой. Для меня важно только то, что внутри.

Я наклоняю урну, позволяя пеплу стекать по моим пальцам, как это было с могильной землёй не так давно. Ветер подхватывает его, когда он высыпается мне на ладонь, и разносит по воде. Я чувствую, как к горлу подступают горячие и густые слёзы, которые текут по щекам.

— Я люблю тебя, мама, — шепчу я прерывающимся голосом, наблюдая, как всё, что осталось от неё, уплывает прочь, рассеиваясь по воде. — Прости, что я не смогла защитить тебя. Прости, что этого было недостаточно.

В любом случае, именно поэтому я и согласилась на всё это в первую очередь. Чтобы защитить её. Я не заботилась о себе. Но это всё, что у меня осталось. Только я и трое мужчин, которые решили стать моими союзниками. Я не могу жить ни для кого другого. И если я чему-то и научилась из всего этого, так это тому, что я не из тех девушек, которые просто ложатся и умирают.

— Ты назвала меня в честь богини, — шепчу я, наблюдая, как последний пепел всплывает и уносится прочь. — Я постараюсь оправдать своё имя.

А потом, когда внутри больше ничего не осталось, я выпустила урну из рук, и она с плеском упала в воду. Я смотрела на кажущуюся бесконечной полосу черных волн, и слёзы беззвучно катились по моему лицу. Я не плачу вслух, просто стою, опустив руки по швам, смотрю на воду и даю волю слезам, пока не слышу плеск ботинок по воде и не чувствую руку Джексон на своей спине.

— Ты не можешь оставаться здесь так долго, — мягко говорит он. — Ты действительно заболеешь.

— Она ушла, — шепчу я, слова выходят сдавленными и ломаными. — Она действительно ушла.

— У тебя всё ещё есть за что держаться, — шепчет Джексон, нежно касаясь губами моих волос, а его рука нежно обвивает мою талию. — Ты это знаешь. Я понимаю, что этого недостаточно, но не всё потеряно.

— Я знаю, — признаюсь я, поворачиваясь и прижимаясь лицом к его груди. — Я не думала, что это случится. Правда, не думала... — Мои плечи начинают дрожать. — Я не хочу думать о том, как она умерла...

— Не надо, — решительно отвечает Джексон, его голос звучит твёрдо, почти сурово. Он берет меня за плечи и немного отодвигает назад, чтобы я могла видеть его лицо. — Не позволяй себе этого, Афина. Поверь мне, ты не захочешь идти по этому пути. Ты пришла сюда, чтобы почтить её память, вспомнить всё хорошее, устроить ей мирные и достойные похороны. Оставь её в том месте, где вы обе были счастливы. Не оставляй здесь плохих воспоминаний. Только хорошие. — Он наклоняется вперёд, целует меня в лоб и сжимает мои плечи, возвращая меня к реальности своими руками. — Расскажи мне о твоих воспоминаниях о ней.

Так я и поступаю. Я позволяю Джексону вывести меня из воды на пляж и надеваю ботинки, чтобы ноги не замёрзли. Он усаживает меня на песок рядом с собой, и мы смотрим на воду, пока я рассказываю ему о том, что помню.

Я говорю ему о пикниках на пляже, которые мы устраивали вдвоём, о наших летних купаниях и прогулках в такую холодную погоду, как сегодня. Я вспоминаю о солнечном свете и соли, о её ванильных духах, о песочных замках и играх в крестики-нолики, которые мы рисовали на песке. А он просто слушает меня.

Никогда бы не подумала, что Джексон станет слушать детские истории о кексах и песочных замках, но он действительно внимает каждому моему слову. Когда я замолкаю, потому что мне больше нечего сказать, он протягивает руку и берёт меня за руку.

— Вот, — тихо произносит он. — Теперь они все здесь. Все эти воспоминания словно пепел на этом пляже. И если тебе будет не хватать её, и ты захочешь вспомнить, ты можешь вернуться сюда.

Я тихо киваю, прислоняясь к его плечу, чувствуя себя усталой и опустошённой.

— Ты хочешь поговорить о Натали? — Спрашиваю я, и на несколько мгновений воцаряется тишина.

— Не сейчас, — наконец отвечает он. — Может быть, в другой раз. Возможно, мне было бы полезно поделиться этим, если ты готова выслушать. Но не здесь. Не сейчас.

— Хорошо. — Я закрываю глаза, стараясь думать только о хорошем, а не о том, что причиняет боль. Не о том, что заставляет меня съёживаться и дрожать, и хочется кричать. Только о хорошем. Чтобы я никогда не возвращалась сюда и не думала ни о чём другом.

Кажется, мы провели на пляже очень много времени. Наконец, собравшись с силами, мы возвращаемся к месту, где оставили мотоцикл. Джексон снова надевает куртку, шлем и заводит двигатель.

— Ты готова вернуться? — Спрашивает он, и я молча киваю.

На самом деле, я не уверена, что готова. Но я понимаю, что время пришло.

Обратная поездка действует отрезвляюще. Желание приключений и целеустремлённости исчезает, сменяясь осознанием того, что завтра я проснусь, а моей мамы всё ещё не будет рядом. Я буду жить в городе, где есть те, кто тоже хочет моей смерти. Со мной останутся только я и трое парней, с которыми я живу, как последняя преграда между мной и ними.

Джексон паркует мотоцикл и следует за мной внутрь. Мы сразу же слышим голоса, доносящиеся из гостиной. Как только входная дверь закрывается, всё затихает, и буквально через секунду в дверях гостиной появляется Кейд с мрачным лицом.

— Вы оба, подойдите сюда немедленно.

Я моргаю, глядя на него, и тут же чувствую прилив возмущения.

— Я устала, — коротко отвечаю я. — Я собиралась подняться и лечь спать...

— Нам нужно поговорить, — резко говорит Кейд. — И я хочу, чтобы мы все собрались здесь немедленно.

Джексон испускает страдальческий вздох, и Кейд бросает на него взгляд, от которого можно было бы покраснеть.

— Сейчас, — рычит Кейд, и я слегка вздрагиваю, хотя сейчас я уже далеко не так боюсь его, как раньше.

Сначала я подумала, что Кейд зол на нас с Джексоном за то, что мы ушли одни, и я готова была отчитать его за это. Потому что, если он думает, что мне нужно спрашивать разрешения, чтобы пойти куда-то с Джексоном или с кем угодно, мы поссоримся. На данный момент я уже давно перестала спрашивать разрешения на самые элементарные вещи, я больше не их питомец. Мы равны или мы ничто. Если я подчинюсь им, это будет мой собственный выбор.

Но когда я вижу напряженное и сердитое лицо Дина, я понимаю, что это что-то совсем другое.

— Теперь, когда мы все в сборе, — коротко говорит Кейд, — не хотите ли вы с Дином рассказать мне, что вы делали прошлой ночью, Афина? Любой из вас может начать, для меня это не имеет значения. И не утруждайте себя ложью, потому что у меня уже есть чёткое представление о том, что произошло.

— Это не твоё дело, — огрызается Дин. — Я не отчитываюсь перед тобой, Кейд. По всем правилам, я выиграл эту грёбаную игру, так что если кто-то в этом доме и не отчитывается перед тобой, то это, безусловно, я...

— Никакой грёбаной игры больше нет, — рычит Кейд. — Я думаю, после всего, что показала нам Афина, мы это поняли. Так что не стоит утруждать себя этим козырем. Мы больше не играем в эту игру.

— Ты совершенно прав, мы не играем. — Я смотрю на него, уже готовая защищаться. — Это означает, что я тоже не обязана отчитываться перед тобой. Мы в этом вместе, и я не твоя маленькая секс-рабыня, а союзница. Мы все четверо — союзники. А это значит, что у меня не меньше возможностей, чем у любого из вас, и у Дина безусловно тоже.

— Конечно. — Кейд закатывает глаза. — Итак, когда дело доходит до составления плана, как покончить с существующими здесь силами, не кажется ли вам, что не помешало бы некоторой синхронизации? Может быть, немного группового планирования? Может быть… о, я не знаю… не стоит сжигать загородный клуб на хрен из прихоти?

Последнее он произносит сквозь зубы, и я вижу, как даже Джексон вздрагивает рядом со мной, поворачиваясь и глядя на меня испуганными глазами.

— Не смотри на меня так, — бормочу я. — Это была идея Дина.

— О, отлично. — Дин сердито смотрит на меня. — Почему бы тебе не бросить меня под гребаный поезд, а?

— Так это были вы? — Джексон не сводит с нас глаз, переходя от меня к Дину и обратно. — Я всё гадал, что, чёрт возьми, произошло, особенно когда мы проезжали через него сегодня вечером...

— Ты не должен выглядеть таким удивлённым. — Я сердито смотрю на Джексона. — Ты так шокирован тем, что мы с Дином могли всё сжечь дотла?

Джексон смеётся.

— Ты, Афина? Чёрт возьми, нет. Я на сто процентов верю, что ты бы всё сожгла дотла. Но Дин? — Он качает головой. — Чувак, эта киска действительно изменила тебя.

Дин бросает на него взгляд, похожий на тот, что Кейд бросил на него ранее.

— Я забочусь об Афине, — говорит он сквозь стиснутые зубы. — Я хотел помочь ей отомстить.

— Только ей? — Джексон приподнимает бровь. — Я думаю, что и у тебя, Дин, тоже есть претензии к ним в последнее время. На самом деле, я полагаю, что мы все так считаем. — Он пожимает плечами, поворачиваясь обратно к Кейду. — Честно говоря, я не понимаю, в чём проблема. Мы все ненавидели бывать там. Это душное место для таких же душных богачей, как наши отцы. Ну и что с того, что они сожгли его дотла?

Кейд уставился на него.

— Ты серьёзно?

Джексон снова пожимает плечами.

— А ты что думаешь?

— Блядь. — Кейд вскидывает руки. — Вы все сошли с ума. Вы действительно думаете, что они воспримут это просто так? Что они не захотят выяснить, кто сжёг их загородный клуб? Как вы думаете, они не попытаются каким-то образом вовлечь нас в это дело или, что ещё хуже, немедленно заподозрят нас или, по крайней мере, Афину в том, что она имеет к этому какое-то отношение?

— Ты же согласился, что нам нужно что-то предпринять, — резко говорит Дин. — Я только начал действовать. А Афине нужно было выпустить пар.

— Выпускать пар — это то, чем ты занимаешься в спортзале или просто трахаешься. — Кейд свирепо смотрит на него. — А не сжигаешь одно из выдающихся зданий в Блэкмуре ради забавы.

— Ну и что? — Дин скрещивает руки на груди, поворачиваясь лицом к Кейду. — Теперь ты за всё отвечаешь? Ты хочешь, чтобы мы каждый раз спрашивали у тебя разрешения, прежде чем что-то предпринять? Что-то сделать?

Кейд закатывает глаза.

— Господи Иисусе, Дин, включи мозги и подумай. Я уже говорил это раньше. Нам нужно действовать сообща. Мы должны всё спланировать заранее и придумать, как лучше всего это осуществить. Нескоординированные партизанские атаки, подобные той, что устроили вы с Афиной, это верный способ привлечь внимание наших отцов за много миль отсюда. И тогда нам конец. И не в лучшем смысле этого слова.

— Хорошо, — выдавливает Дин сквозь зубы. — В следующий раз мы будем что-то планировать всей группой. Но ты не главный, Кейд.

— Я не просил об этом, — Кейд снова переводит взгляд на меня. — Тебе нечего сказать?

— Я не жалею о том, что мы сделали, — спокойно отвечаю на его взгляд. — Я согласна, что групповое планирование — это хорошая идея. Но я не собираюсь извиняться.

— Я и не ожидал от тебя этого, — Кейд прищуривается, глядя на меня. — Хочешь ли ты вообще, чтобы я знал, чем вы с Джексоном занимались сегодня вечером?

— Мы ничего не сжигали, — говорю я мягко. — Это всё, что я могу сказать.

— Знаешь, было время, когда ты не могла так со мной разговаривать. — Кейд делает шаг вперёд, его пристальный взгляд пронзает меня, и что-то в этом взгляде заставляет меня чувствовать жар несмотря на то, что я измучена. — Этот твой рот...

— Имеет лучшее применение... Да, я знаю. — Я смотрю на него снизу вверх, встречаясь с ним взглядом. — Что, Кейд? Ты собираешься наказать меня? — Даже произнося это, я чувствую, как моя кровь закипает от предвкушения битвы с Кейдом, которая неизбежно закончится тем, что меня разденут и отшлёпают, доведут до оргазма, выходящего за пределы возможностей моего тела, заставляя меня покраснеть от груди до линии роста волос.

— Не притворяйся, что не хочешь этого, — Кейд склонился ко мне, его мускулистое тело почти касается моего. — Я знаю, что ты хочешь. Ты, наверное, уже мокрая от одного только упоминания о том, что я, или мы, будем тебя наказывать.

От его слов по моему телу пробегает дрожь, но я стараюсь не выдать своих чувств. Он, конечно, прав. Я уже чувствую, как во мне зарождается возбуждение, заставляя желать его и их всех. Но это игра, и я осознала, что в самых потаённых уголках моей души мне это нравится. Мне нравятся эти толчки и притяжения, сопротивление, то, как они заставляют меня преодолевать себя. Мне нравится, как они вытягивают из меня удовольствие, превращая боль в экстаз, и то, что я чувствую после этого.

Если бы я просто сдалась и умоляла об этом, всё было бы не так интересно.

— Не беспокойся, — говорит он, и его голос становится на октаву ниже, когда он наклоняется надо мной. Его глаза цвета морской волны впиваются в мой взгляд. — Я приготовил для тебя особенный сюрприз. Дин не из тех, кто готов терпеть наказание за свои поступки, но я уверен, что ты можешь заплатить за него даже больше. А его в качестве платы я заставлю ждать до последнего, чтобы оказаться внутри тебя. Он будет наблюдать, как мы с Джексоном наслаждаемся тобой, пока не разрешим ему присоединиться. Как тебе такое предложение, малышка Сейнт?

Его голос звучит почти мурлыкающе, как у хищника, играющего со своей добычей, и от этого мурашки удовольствия пробегают по моей спине, а колени подкашиваются. Прошло уже так много времени. Это именно то, чего я так долго ждала, то, чего мне так не хватало, и я знала, что скоро мне это понадобится от них. Мне необходимо это освобождение, чтобы позволить им делать со мной всё, что они пожелают. Я хочу перестать думать, выбирать, принимать решения и позволить им действовать так, как они хотят. Это именно то, что мне нужно. И Кейд знает об этом. Он всегда понимал эту часть меня лучше всех, даже лучше, чем Дин.

Он наклоняется и проводит пальцем по моему подбородку, и на этот раз я не могу сдержать дрожь, которая пробегает по моему телу.

— Я знаю, чего ты хочешь, — шепчет он, понижая голос так, что, кажется, мы говорим только вдвоём. — Я понимаю, что тебе нужно. Ты нуждалась в этом с самого первого дня, как проснулась здесь, и мне просто нужно было разбудить это в тебе. Я чувствую, как ты дрожишь, малышка. Я знаю, как сильно ты этого желаешь. Но ты больше не наш питомец, хотя нам всё ещё нравится называть тебя так, не так ли? Ты принадлежишь нам, но и мы принадлежим тебе.

Это признание, произнесённое не кем иным, как Кейдом, заставляет меня чувствовать, будто мои кости превратились в воду. Я ощущаю, как ускоряется моё сердцебиение, как пульс бьётся у меня в горле, и я словно перемещаюсь в то место, где хочу быть больше всего на свете, где всё исчезает, кроме ноющей потребности.

Он приподнимает мой подбородок одним пальцем, и я понимаю, что он видит в моих глазах.

— Ты должна попросить сейчас, малышка, — говорит он, и его голос, глубокий и голодный, ласкает мою кожу. Я чувствую, как Дин и Джексон тоже смотрят на меня, и атмосфера в комнате сгущается. Я ощущаю себя добычей, словно эти трое мужчин только и ждут, чтобы наброситься на меня и поглотить.

Мне это очень нравится.

Мне нравится это учащённое сердцебиение, это предвкушение, это ощущение того, что меня преследуют и на меня охотятся, и осознание того, что быть пойманной будет самым восхитительным моментом в моей жизни. И теперь, когда я тоже играю в эту игру, когда они больше не делают это со мной, а делают вместе со мной, — это ещё лучше.

— Ты должна попросить о наказании, как хорошая девочка. — Зелёные глаза Кейда темнеют, когда он жадно смотрит в мои, и я понимаю, что он ждал этого момента. — Если ты будешь умолять, возможно, мы сможем сделать так, чтобы тебе было ещё лучше.

Я с трудом сглатываю, руки дрожат, когда я сжимаю их перед собой. Всё остальное исчезает, и я вижу только взгляд Кейда и двух мужчин, которые ждут своего часа, чтобы поглотить меня вместе с ним. Они ждут, когда я стану их собственностью. Но на этот раз, больше, чем в любой другой раз, я тоже буду обладать ими.

На этот раз всё будет по-другому. Это начало чего-то нового, и я вижу по лицу Кейда, что он понимает это так же хорошо, как и я.

Он хочет этого.

Я облизываю губы, поднимаю подбородок и встречаю его взгляд, широко раскрыв глаза в мольбе. Но когда я говорю, мой голос звучит ровно. Я знаю, что делаю, и с радостью погружаюсь в эту тьму.

— Пожалуйста, — шепчу я, и при этих словах я чувствую, как дрожь пробегает по телу Кейда, вижу, как загораются его глаза. Я знаю, что сейчас он крайне возбуждён, что он отчаянно хочет меня, и я понимаю, что у меня такая же власть над ним, как и у него надо мной. — Я хочу, чтобы ты наказал меня, — тихо говорю я. — Все вы. Мне это необходимо.

— Ты уверена, малышка Сейнт? — Спрашивает Кейд. — Мы больше не будем прикасаться к тебе без твоего согласия. Сейчас это самое важное. Так что у тебя есть ещё один шанс вернуться. Потому что после этого всё изменится.

— Я знаю. — Я с трудом сглатываю, чувствуя, как по моей коже пробегает дрожь, когда он улыбается мне холодно и жестоко. Я понимаю, что он собирается сделать эту ночь незабываемой. Поэтому я повторяю это ещё раз, чтобы не осталось никаких сомнений.

— Пожалуйста.

АФИНА

Мы никогда не занимались этим вчетвером. Джексон никогда не был активным участником. Однажды он всё же принял участие, но только потому, что Кейд приказал ему. Однако в этот раз всё иначе. Когда трое мужчин входят в кабинет, Джексон ненадолго задерживается в дверях. Он находит меня там, где мне приказал быть Кейд, на коленях на ковре, с руками, сложенными на коленях. Я сменила одежду, в которой ходила на пляж, и надела именно то, что велел мне Кейд — ничего.

— Я не хочу утруждать себя раздеванием, — сказал Кейд, когда я согласилась на его просьбу. — Встань на колени в кабинете, полностью обнажённая. Волосы заплетены в косу. Подожди, пока мы войдём.

Кейд и Дин входят первыми, как всегда непринуждённо. Они никогда не сомневались, когда дело доходило до моего наказания, и я замечаю напряженные линии на лице Дина, раздражение от ожидания.

— Как ты можешь указывать мне, когда я могу прикасаться к девушке, которая тоже принадлежит мне? — Рычит он на Кейда, как только они появляются. — Мне следовало бы вмазать тебе даже за попытку.

— Ты хочешь сказать, что только Афина должна понести наказание за ту небольшую выходку, которую вы оба совершили? — Кейд поднимает бровь, глядя на него. — Либо мы все в этом замешаны, либо нет. Я не собираюсь бить тебя ремнём по голой заднице, так что это всё, что у меня есть, Дин. Дождись своей очереди и иди последним. Считай, тебе повезло, что я позволю тебе заняться с сексом, когда она будет наполнена нашей спермой.

При одной мысли об этом меня охватывает жар, и я слегка ёжусь на ковре. Кейд замечает это и с улыбкой говорит:

— Ты так нетерпелива, моя малышка Сейнт. Не волнуйся, ты получишь сполна.

Он делает акцент на последнем слове, и мой пульс учащается, а кожу покалывает от предвкушения.

Джексон заходит последним, и я замечаю, как он неуверенно стоит у двери. На его лице отражается беспокойство, и я понимаю, о чём он думает: что я не хочу, чтобы он присоединялся ко мне после того, что он сделал со мной. Для него это будет слишком болезненным опытом, чтобы стать частью этого.

Я знаю, что сейчас не время для разговоров, раз уж мы начали эту сцену. Но я смотрю на него, встречаюсь с ним взглядом и пытаюсь передать ему то, что не могу произнести вслух:

— Я простила тебя. Сегодняшний вечер — это новое начало для всех нас. И для тебя в том числе.

Что-то вспыхивает в его глазах, и я замечаю, как они загораются, когда он скользит взглядом по моему телу, останавливаясь на моей обнажённой коже, косе, перекинутой через плечо, и груди, спрятанной за руками, сложенными на коленях.

Затем он заходит в комнату, плотно закрывая за собой дверь. При звуке закрывающейся двери и поворачивающегося замка по моему телу пробегает дрожь.

Я знаю этот звук. В этот момент он становится почти рефлекторным — звук закрывающейся тяжёлой двери и поворачивающегося замка. Я знаю, что это значит: когда она откроется снова и я выйду из этой комнаты, я буду воспалённой, в синяках, полная спермы и истощённой от оргазмов.

Никогда бы не подумала, что это будет приносить мне столько удовольствия.

Дин падает в одно из кресел, на его высокомерном лице всё ещё написано раздражение.

— Могу я хотя бы дрочить, пока смотрю? — Спрашивает он, а затем качает головой. — Господи, поверить не могу, что прошу у одного из вас разрешения прикоснуться к своему члену. Хорошо, что поджог этого стоил.

Кейд ухмыляется ему.

— Знаешь что? Я собираюсь воспользоваться этой единственной возможностью. Нет. Сиди здесь и наблюдай, пока я не скажу тебе иначе.

Дин ворчит, но какая-то часть меня думает, что он почти наслаждается этим. Никто никогда не отказывал Дину Блэкмуру ни в чем. Уж точно не в удовольствии. Я была ближе всех, но даже я не смогла этого сделать. Я думаю, что какая-то часть его, возможно, даже немного возбуждена необходимостью ждать и новизной происходящего. Я знаю, что, когда придёт его очередь, он не будет нежным. И от одной мысли об этом моя и без того влажная киска становится ещё более влажной, а возбуждение растекается по внутренней стороне моих сжатых бёдер. Я смотрю на Кейда, который направляется ко мне.

— Сегодня вечером мы собираемся сделать кое-что новое, — говорит он с ухмылкой. — Мы собираемся повеселиться. Он кивает мне за спину. — Ты знаешь, что это такое?

Я поворачиваю голову и вижу позади себя предмет в форме буквы «Х», который больше меня и оснащён манжетами в каждой точке. Я молча качаю головой, и Кейд хихикает.

— Это крест Святого Андрея. И тебя будут пороть, бить тростью и шлёпать на нём, прежде чем мы по очереди трахнем тебя. Но сначала...

Он тянется к краю своей футболки и стягивает её через голову.

— Присоединяйся, Джексон. Мы собираемся разжечь огонь, прежде чем начнётся настоящее веселье.

Я замечаю, как Джексон на мгновение колеблется, и вспоминаю, что он говорил мне ранее: у него были женщины с Дином и Кейдом, но ни одну из них он не любил. Я понимаю, что Кейд и Дин не знают о том, что мы обсуждали, и я хочу, чтобы пока всё оставалось как есть. Я уверена, что он тоже это осознаёт. Однако я также осознаю, что, если он не сможет поделиться мной с ними, у нас не получится.

Моё сердце бьётся так быстро, что я чувствую, как оно готово вырваться из груди. Если он уйдёт из комнаты, что я буду делать? Больше всего на свете я хочу, чтобы он остался. Я хочу, чтобы он сделал это для меня, чтобы он стал частью нашей команды. Я не могу быть с Дином и Кейдом, а затем и с Джексоном, когда мы остаёмся наедине. Я знаю, что двое других не потерпят этого, и я также понимаю, что Джексон не сможет вечно держаться в стороне. Какие бы трудности ни возникали у него с двумя другими мужчинами, их нужно преодолеть, если мы хотим победить. Мы все должны работать сообща.

И это начнётся сейчас, сегодня вечером. В этой комнате.

— К чёрту всё это, — наконец, произносит Джексон вслух. — Я полагаю, мы все в этом замешаны, верно? Это значит, что я тоже участвую в этих играх.

Кейд кивает, глядя на своего собеседника. Я внимательно рассматриваю Кейда, отмечая его широкие плечи и грудь. Он выглядит более коренастым, чем двое других мужчин, и его мышцы явно накачаны в тренажёрном зале и на поле для регби.

Я знаю, насколько сильны эти руки и это тело. Я представляю, как он может прижать меня к земле, удерживать на месте и делать со мной всё, что пожелает. Эта мысль вызывает во мне новую волну предвкушения, и я подавляю стон желания, желая, чтобы они скорее прикоснулись ко мне. Чтобы они подарили мне что-то.

Джексон тянется за своей футболкой и одним быстрым движением срывает её через голову, словно стремясь завершить начатое. Я понимаю, что это вызывает у него такой же дискомфорт, как и в первый раз: одновременно и возбуждение, и неловкость. В какой-то степени я даже рада этому, потому что это напоминает мне, что тот Джексон, который прижимал меня к крыльцу и причинял боль, не был настоящим. Это была другая версия его, отравленная яростью и горем. А вот этот Джексон настоящий, мужчина, которого я люблю.

Когда они с Кейдом одновременно начинают снимать штаны, я не знаю, на что обратить внимание в первую очередь. Джоггеры Кейда скользят по его бёдрам, и у меня снова пересыхает во рту. Его толстый и внушительный член уже твердеет, как я и предполагала. Я чувствую ответную пульсацию между своих бёдер, и мои пальцы сжимаются от желания дотронуться до него, но тут появляется Джексон, снимающий джинсы.

Джексон — стройный и привлекательный мужчина. Его тазовые кости чётко выделяются под облегающими джинсами, а член кажется наполовину твёрдым, с поблёскивающим пирсингом. Как только он замечает, что я смотрю на него, его эрекция усиливается, набухая и поднимаясь, и на этот раз я не могу сдержать стон, который вырывается из моих губ. Дрожь пробегает по моей спине, когда я осознаю, что передо мной стоят два мужчины. И ещё один, раздражённый, сидит слева от меня, ожидая своей очереди.

— Для начала ты отсосёшь у нас обоих, — говорит Кейд, и его голос темнеет от желания. — И если ты будешь хорошо себя вести, малышка Сейнт, если ты будешь очень хорошей девочкой, тогда мы перейдём к твоему наказанию и позаботимся о том, чтобы тебе тоже было приятно.

— Столько, сколько ты сможешь выдержать, — добавляет Джексон, и я тоже слышу в его голосе желание. Я вижу, как он входит в роль. Для него это не так естественно, как для двух других, но он это делает. И с ростом его возбуждения растёт и его способность доминировать надо мной. — Я хочу, чтобы ты кончала, пока не сможешь больше терпеть, Афина.

— В конце концов, — мрачно добавляет Кейд, ухмыляясь и приближаясь ко мне. — Сначала ты покажешь нам, для чего на самом деле предназначен твой острый язык.

За пределами этой комнаты у меня были бы слова по этому поводу. Однако здесь они словно исчезают. Мне не нужно сопротивляться или отстаивать свои права, потому что эти трое парней уже знают, на что я способна. Они понимают, что я отдам им всё, что смогу, когда мы закончим и выйдем на улицу. Здесь мне нечего доказывать.

Всё, что мне остаётся, — это подчиниться и, в свою очередь, принять боль и удовольствие, которые они готовы мне предложить.

Кейд обхватывает рукой свой твёрдый член, расставляет ноги и останавливается передо мной, его головка почти касается моих губ. — Открой свой прелестный ротик для меня, малышка. Я хочу ощутить его на своём члене. — Говорит он.

Я наклоняюсь вперёд, приоткрываю губы и провожу ими по бархатистой головке его члена. Я уже чувствую солоноватый привкус его предэякулята на кончике и провожу языком по бугорку прямо под ним, ощущая дрожь, пробегающую по его телу.

Я достаточно долго трахаюсь с этим мужчиной, чтобы знать, что ему нравится, какие места доставляют ему наибольшее удовольствие, какие прикосновения и ритмы ему по душе. Я знаю это достаточно хорошо, чтобы дразнить его, и именно это я и делаю сейчас, проводя кончиком языка по этому бугорку и маленькому мягкому бугорку плоти прямо под головкой его члена. Я знаю, что это сводит его с ума.

Кейд прекрасно осознает, что я делаю, и это лишь усиливает нашу связь. Его глаза темнеют от наслаждения, он улыбается, его рука сжимает эрекцию. Бёдра выгибаются вперёд, и он проталкивается между моих губ, заставляя меня брать в рот ещё больше его плоти.

Мне приходится постараться, чтобы приспособиться к нему. Мои губы плотно обхватывают его набухшую плоть, когда он проникает всё глубже. Он кряхтит от удовольствия, чувствуя влажный жар, моя слюна стекает по его плоти, а я изо всех сил стараюсь вобрать в себя как можно больше.

— Хорошая девочка, — шепчет он, его рука нежно касается моего затылка, когда он склоняется ближе. — Возьми всё это. Вот так, моя малышка. Всоси мой толстый член в свою горячую глотку... Ах! — Он снова издаёт звук, когда его орган погружается в мою гортань, и я задыхаюсь, чувствуя, как мои мышцы сжимаются вокруг него. Я стараюсь не поддаться панике, хотя кажется, что я почти не могу дышать. Я уже была в подобной ситуации раньше, я знаю, что на самом деле не задыхаюсь, и я уверена, что Кейду это нравится.

Краем глаза я замечаю, как Джексон медленно поглаживает себя, его охватывает желание, когда он наблюдает за тем, как я жадно сосу член Кейда, ожидая своей очереди. Прошло много времени с тех пор, как я в последний раз прикасалась к нему ртом, и я знаю, что он этого хочет. Я никогда раньше не делала ему минет на глазах у других, никогда не занималась с ним ничем, кроме как лежала рядом, пока он изливался на мою разгорячённую кожу в присутствии Кейда и Дина. Эта мысль вызывает у меня прилив адреналина, который разливается по телу.

Я замечаю по его лицу, что он тоже думает об этом: о том, чтобы заняться сексом на глазах у других. Я могу сказать, что это его возбуждает. Что-то в этой идее только усиливает моё желание, ведь он хочет этого так же сильно, как и я. Из всех троих мы с Джексоном больше всего похожи, и идея поделиться с ним этим опытом волнует меня так же сильно, как, я уверена, и его.

Рука Кейда нежно скользит по моим волосам.

— Смотри на меня, когда будешь сосать мой член, — шепчет он, и я издаю приглушенный стон, чувствуя, как его массивная эрекция прижимается к моим губам.

Он держит меня так, что мой нос почти касается его живота, а моё горло сжимается вокруг него. Мой язык ласкает нижнюю часть его члена, пытаясь вобрать его в себя, пока он медленно проникает в моё горло, его бедра покачиваются, удерживая меня на месте для его удовольствия. И, черт возьми, мне это нравится! Я чувствую, как моя мокрая промежность сжимается от желания, а руки сжимают бёдра, когда я стараюсь удержаться и не прикоснуться к себе без разрешения. Я умираю от желания, чтобы ко мне прикоснулись, моё сердце бешено колотится в предвкушении, и я понимаю, что мне придётся долго ждать, прежде чем мне позволят получить то, в чём я так сильно нуждаюсь.

Наконец, Кейд освобождается, и я, задыхаясь, смотрю на его член, который влажно и блестяще выделяется передо мной. Он ухмыляется, сжимая его в руке, и скользит кулаком по гладкой длине. Затем он отступает в сторону и кивает мне.

— Давай по очереди, Джексон, — ворчит он, продолжая медленно поглаживать себя. В этот момент Джексон делает шаг вперёд, его лицо напряжено и полно нетерпения. Он наклоняется к моему рту.

Я наклоняюсь вперёд, желая большего, желая ощутить, как его член снова наполняет мой рот. Я высовываю язык, провожу им по его пирсингу, облизывая чувствительную головку. Я знаю, что ему нравится, когда я играю с украшением на его члене, надавливая и дразня его языком. Я делаю это в течение нескольких секунд, пока он не стонет, сжимая член рукой и позволяя мне играть с ним.

— Открой рот, — стонет он, его тёмные глаза встречаются с моими, а копна длинных темных волос падает на одну сторону лица, когда он двигает бёдрами вперёд. — Возьми всё это, Афина. Сейчас.

Я знаю, чего он хочет, но не уверена, смогу ли я это сделать. Он такой же крупный, как Кейд, и более длинный, с пирсингом на кончике. Тем не менее, я открываю рот, подчиняясь ему так же легко, как и остальным. Сегодня вечером я тоже принадлежу ему, и он может мной командовать. Я высовываю язык, позволяя ему двигаться вперёд, каждый дюйм его длины проникает в мой рот и горло так же быстро, как он бы проник между ног, если бы занимался со мной любовью.

На мгновение мне кажется, что это уже слишком. Внезапное ощущение его пирсинга в задней части моего горла, в сочетании с таким количеством его плоти, почти ошеломляет меня. И он знает это, потому что его рука внезапно оказывается у меня на затылке, поддерживая меня, когда он подаётся вперёд, его лицо темнеет и напрягается от вожделения.

— Ты можешь это сделать, Афина, — произносит он, и его голос заставляет меня дрожать от волнения. Я жажду принять его, и мой взгляд, широко распахнутый, встречается с его глазами, когда его рука нежно касается моего затылка. Его высокий, стройный, мускулистый силуэт склоняется надо мной, и он громко стонет от удовольствия.

— Чёрт, — шипит он сквозь стиснутые зубы, проникая в моё горло. — Черт, это восхитительно. Вот так, детка. Сделай это. Ты такая замечательная девочка, Афина. У тебя это так хорошо получается. Да-да...

Мои бедра сжимаются, удовольствие охватывает меня, и я чувствую, что вот-вот кончу. Меня переполняет радость от звука голоса Джексона, который громко хвалит меня, когда я вбираю его член. Я жажду этого, жажду его, и я делаю всё возможное, чтобы получить желаемое.

Мой нос касается его кожи, и я не могу удержаться от того, чтобы вдохнуть его запах: тёплый и мужественный. Это настолько возбуждает меня, что я дрожу, глядя на него снизу вверх. Его лицо напряжено от желания, и он стонет, когда я соскальзываю с него, мой язык обвиваясь вокруг его члена. Я беру его ещё раз, и вот Кейд стоит рядом с ним, выставив свой член вперёд, чтобы я могла чередовать их.

Я слышу, как Дин стонет в другом конце комнаты, и, обернувшись, вижу, как он потирает бедра, не скрывая своего возбуждения. Его член, налитый кровью, отчётливо выделяется под тканью брюк. Дин с жадностью наблюдает за тем, как я ласкаю сначала Кейда, а затем Джексона, переходя от одного к другому. Мои движения становятся более ритмичными, а желание возрастает.

— Боже, это так приятно, — шепчет Кейд, снова входя в мой рот. В этот момент Джексон стоит рядом с ним, готовый потереться головкой члена о мой высунутый язык, как только Кейд выйдет. — Я думаю, пришло время для чего-то более захватывающего.

Затем он тянется ко мне, хватает за запястье и поднимает на ноги. Почти сразу же он разворачивает меня, резко заводя оба моих запястья за спину, и удерживает их своими руками, пока Кейд ведёт меня вперёд, к Андреевскому кресту.

Его древесина кажется прохладной на моей коже, когда он прижимает меня к ней. Я задыхаюсь от ощущения его прикосновения к моей груди, и вся моя кожа становится более чувствительной, чем обычно. Я чувствую, как рука с длинными пальцами, принадлежащая Джексону, поднимается к одному из моих запястий. Он поднимает его, чтобы закрепить сбоку, в то время как Кейд застёгивает ремешок на моём правом запястье. Затем они оба опускаются на колени, разводят мои ноги и связывают лодыжки внизу.

Я дрожу от возбуждения, моё тело связано и распростёрто для них на Х-образной раме. Я слышу, как Кейд хихикает, вставая, его рука покоится на тыльной стороне моего бедра.

— Чёрт, ты вся мокрая. Я вижу это даже отсюда. — Говорит он, проводя пальцами по внутренней стороне моего бедра. Я вздрагиваю, особенно когда он слегка отстраняется, чтобы я могла наблюдать, как он слизывает с них моё возбуждение. Его глаза темнеют и становятся голодными, когда он смотрит на меня.

— Ты чертовски восхитительна на вкус, — стонет он. — Держу пари, ты бы хотела, чтобы я поласкал твою влажную киску, не так ли? Тебе бы понравилось, чтобы мой язык ласкал твой клитор?

Я больше не могу притворяться.

— Да, — выдыхаю я, мои руки сжимаются, когда я прижимаюсь к дереву, вцепившись в ремни. — Боже, пожалуйста, Кейд, мне это нужно...

— Такая возбуждённая маленькая девочка, — хихикает Кейд. — Пока нет. До сих пор ты была хорошей девочкой. Прими оставшееся наказание так же, как принимала наши члены, и мы будем трахать тебя, пока ты больше не сможешь кончать, малышка Сейнт.

Я стону от этих слов, мои бёдра изгибаются, пытаясь сжаться вместе, но я больше не могу. Мои ноги раздвинуты, рама наклонена вперёд ровно настолько, чтобы я знала, что они могут видеть мои набухшие складки между ног, которые блестят от возбуждения и стекают по внутренней стороне бёдер. Я пытаюсь потереться бёдрами о раму, чтобы хоть как-то потереться о клитор, но резкий, жалящий шлепок широкой ладони Кейда по моей заднице сразу же подсказывает мне, что это мне с рук не сойдёт.

— Плохая девочка, — рычит он, сжимая мою задницу в том месте, куда ударила его ладонь. — Никакого удовольствия, пока мы не убедим тебя в обратном. Теперь ты будешь ждать этого дольше.

Я беспомощно вздыхаю, наблюдая, как он пересекает комнату и подходит к шкафу, где, как я знаю, хранятся трости, хлысты и другие инструменты. Он выбирает две и возвращается ко мне.

— Трость или флоггер? — Спрашивает он у Джексона, и по моему телу пробегает дрожь, когда я вспоминаю, как он ударил тростью по моему клитору, а его сперма осталась на моих бёдрах.

Джексон колеблется.

— Флоггер, — произносит он наконец, и я вздрагиваю, потому что знаю, что удар тростью — это самая изощренная, обжигающая боль, которую я когда-либо испытывала, за которой следует удовольствие.

— Тогда ты первый, — говорит Кейд почти разочарованно, и я вздыхаю с облегчением. Я не могу представить, чтобы Джексон и Дин одновременно выбрали флоггер.

Я ощущаю, как меня охватывает трепет предвкушения, когда в воздухе свистит флоггер. Кейд стоит в стороне, его лицо повёрнуто ко мне, и я вижу, как он медленно ласкает себя, наблюдая за тем, как первый удар флоггера обрушивается на мою задницу.

Джексон не просил меня считать, и я не считаю. Я просто впиваюсь ногтями в дерево, стараясь держать спину прямо, пока тепло разливается по моей коже, а полоски кожи цепляются и щелкают. Джексон не так искусен в этом, как другие, но он знает, как наносить удары. Он распределяет их равномерно, проходя по каждой ягодице, опускаясь сверху вниз, туда, где изгиб моих бёдер переходит в ягодицы.

Затем кожа опускается на мои складки, задевая их, и я вскрикиваю от боли и удовольствия, которые одновременно разливаются по моей коже, заставляя меня содрогаться в конвульсиях, близких к оргазму.

— Не смей кончать, чёрт возьми, Сейнт — предупреждает Кейд, сжимая член в руке и прижимая бёдра к ладони. Он лениво двигает кулаком, и я знаю, что он хочет трахнуть меня прямо сейчас. — Нет, пока мы не скажем тебе, что ты можешь.

Я не знаю, сколько ударов нанёс мне Джексон или сколько он планировал их нанести. Я не уверена, знает ли он вообще, я не думаю, что Джексон из тех, кто планирует определенное количество ударов в своей голове. Нет, Джексон из тех, кто просто наблюдает за мной, наслаждаясь тем, как краснеет моя плоть, ожидая, пока она приобретёт тот оттенок, на который он хочет смотреть, когда сжимает меня руками, пока его член входит в меня.

Одна только мысль об этом вызывает во мне ещё одну яркую дрожь удовольствия.

Я не знаю, сколько времени ещё продлится порка Джексона. В какой-то момент боль исчезает, и каждое прикосновение кожаной плети к моей разгорячённой коже становится чистым удовольствием. Когда он наконец останавливается, и проходят долгие секунды, а на моей коже не остаётся ни следа, я замечаю, как Кейд выпускает свой член, и я знаю, что будет дальше.

— Обычно я бы позволил Дину идти следующим, — говорит Кейд, и в его голосе слышится глубокое, предвкушающее рычание. Он кружит вокруг меня, его движения почти хищные. — Трость действительно стоит приберечь напоследок. Но поскольку мы заставляем его ждать, полагаю, теперь моя очередь.

Он занимает место позади меня, и я слышу, как он одобрительно хмыкает, глядя на пейзаж, который создал Джексон.

— Двадцать ударов тростью, Афина. Я надеюсь, ты их сосчитаешь. И пять из них будут между твоих ног. Да поможет тебе Бог, если ты кончишь, — добавляет он, и я слышу ухмылку в его голосе. — Я знаю, как сильно ты любишь, когда трость ласкает твой клитор.

Блядь. Моя голова наклоняется вперёд, и я прижимаюсь лбом к дереву. Я не знаю, как я переживу всё это, не кончив. Моё тело дрожит одновременно от страха и предвкушения, и я заставляю себя дышать, мои бедра уже выгибаются дугой от отчаянной потребности почувствовать что-то рядом с моим ноющим, пульсирующим клитором. Это самая сводящая с ума, восхитительная, мучительная, сладчайшая пытка, и я хочу продолжения и одновременно умолять их прекратить.

Выхода тоже нет. С ними здесь не существует стоп-слова. Когда я переступаю порог этой двери, я верю, что они знают меня достаточно хорошо, чтобы не давить на меня слишком сильно. И это само по себе становится частью моего освобождения, мне не нужно решать, называть это или нет. Я знаю, что как только я войду в эту комнату, моя капитуляция будет полной. Что бы ни происходило за её пределами, это останется там, а здесь я могу только цепляться за своё здравомыслие, пока мальчики, мои мальчики, не решат, что с меня хватит боли, и не решат доставить мне столько удовольствия, сколько я смогу выдержать.

— Ты знаешь, что к чему, малышка, — рычит Кейд у меня за спиной. — Считай. О, и Дин? — кричит он через всю комнату. — Начни думать о том, что ты хочешь использовать против неё. Ты в игре.

Я слышу звук расстёгивающейся одежды и понимаю, что Дин наконец-то раздевается, но я не смотрю. Я не могу. Всё, на чём я могу сосредоточиться, это на том, что происходит сейчас, на первом ударе тростью по моей и без того пылающей заднице. Я стараюсь озвучивать свои ощущения так, чтобы это имело значение, и чтобы счёт не превысил двадцать. Это абсолютный предел того, что я могу вынести, и Кейд это знает.

— Чёрт, твоя задница выглядит великолепно, когда она красная, — стонет Кейд, второй раз ударяя тростью по моей другой ягодице. — Ты так хорошо научилась принимать это, малышка. — Он снова опускает её, на этот раз на основание моей задницы, и я вскрикиваю.

— Три! — Воскликнула я. Мой голос дрогнул, и из груди вырвался рыдающий стон, когда я потянула за ремни. — О, чёрт возьми, Кейд!

— Я только начинаю, считай, — предупреждает он. — Или я начну сначала.

О боже, нет! На счёт пять у меня уже болит задница, и боль распространилась по бёдрам. Если он снова начнёт, я, кажется, умру. На шесть и семь я уже не смогу сидеть день или два. Но с каждым его прикосновением боль перерастала в нечто иное: в приятный жар, от которого всё между ног казалось набухшим, тяжёлым и жаждущим. Мой клитор пульсировал, и я дёргалась в ремнях, задыхаясь от каждого прикосновения.

Краем глаза я замечаю Джексона, его лицо напряжено. Он медленно водит пальцами вверх и вниз по своему члену, время от времени останавливаясь, чтобы поиграть с пирсингом. Он ласкает головку члена ладонью, не сводя с меня глаз.

Когда Кейд доходит до десяти, Джексон подходит ко мне, и по его выражению лица я понимаю, что он достиг той точки, когда желание настолько сильное, что становится почти невыносимым. Я чувствую то же самое, с горечью осознаю я. После одиннадцатого удара я вскрикиваю, спина выгибается дугой, и с моих губ срывается ещё один стон, полный отчаяния. Я ощущаю пустоту и боль, мне нужно, чтобы меня заполнили, чтобы меня трахнули, и по глазам Джексона я вижу, что он отчаянно стремится дать мне именно это.

Он протягивает руку, и его длинные пальцы нежно касаются моего подбородка. Он поворачивает мою голову так, что моя щека прижимается к дереву, а глаза устремлены на него. Между прикосновениями его губы нежно касаются моих, отстраняясь ровно настолько, чтобы я могла считать, а затем он возвращается обратно.

Я задыхаюсь, испытывая противоречивые ощущения от сладости ласки и жестокости ударов тростью по моей заднице. Эти контрастные чувства заставляют моё тело подниматься всё выше, пока мне не начинает казаться, что я почти парю, подвешенная в бесконечных толчках, не зная, как достичь удовлетворения. Моё тело постоянно находится на грани оргазма, но мне постоянно отказывают в этом.

Я в ужасе от того, что кончу, когда Кейд начнёт бить меня тростью между бёдер. Я не смогу остановиться, и я не знаю, какое наказание последует за это. Я понимаю, что сдерживать своё удовольствие — это часть моего подчинения им, часть игры, и в глубине души я хочу этого. Я хочу дождаться, почувствовать тот взрыв, от которого моё тело словно трещит по швам, когда мне наконец позволят кончить.

Но в этот момент я просто думаю, что отдала бы всё на свете, чтобы это произошло.

Пальцы Джексона нежно ласкают мою грудь, медленно двигаясь вниз по грудной клетке. Он дразнит меня, нежно поглаживая кожу лёгкими, быстрыми прикосновениями, от которых моя кожа становится чувствительной и трепещет. Время от времени его пальцы скользят вниз, к моим бёдрам и плоскому животу, вызывая у меня более глубокие волны дрожи, ведь он так близко.

— Пятнадцать. — Со стоном произношу я, задыхаясь, когда осознаю, что следующий удар придётся мне между бёдер. Я с силой дёргаю ремни, почти умоляя Кейда остановиться, говоря ему, что больше не могу этого выносить. Но тут рука Джексона сжимает мой подбородок, и он тихо шепчет:

— Ты так близка к завершению, — говорит он, снова касаясь моих губ своими. — Ты справишься, Афина. Я верю в тебя. У тебя всё хорошо получается.

Я открываю глаза, поражённая тем, как он это сказал. Но по его лицу я понимаю, что он действительно так думает и гордится мной. Они считают, что моя способность терпеть их наказание, подчиняться им и брать то, что они мне дают, освобождать их и позволять им пользоваться моим телом — это проявление силы, а не слабости. Мои мальчики не видят во мне слабости, даже когда я привязана к этому каркасу, принимаю удары плетью и содрогаюсь от боли, удовольствия и желания.

Они видят во мне сильного человека, как и они сами. Они уважают меня. Я больше не их питомец или игрушка. Я нужна им. Они говорят, что я даю им абсолютный выход для их фантазий, когда они открыли во мне ту тёмную сторону, о которой я даже не подозревала. Я так же идеально подхожу им, как они, как оказалось, подходят мне.

Что-то в этом осознании заставляет меня взглянуть на мир иначе.

— Я люблю тебя, — шепчет Джексон, нежно касаясь моих губ своими, чтобы никто не услышал. Но я чувствую эти слова, ощущаю их на своих губах, как раз в тот момент, когда следующий удар трости обрушивается на внутреннюю поверхность моего бедра.

— Шестнадцать! — Выдыхаю я, а затем ещё один, когда трость ударяет в противоположное бедро. Осталось три, и я знаю, куда они направляются.

— Приготовься, малышка Сейнт, — рычит Кейд, но ничто не могло подготовить меня к тому, как трость ударит по моему клитору. Даже если бы я не испытывала этого раньше, ничто не могло бы сравниться с ощущением. Там всё так чувствительно, набухло и пульсирует, я так возбуждена, что кажется, что каждый нерв обнажён. И когда трость ударяет прямо между ног, задевая клитор, каждая мышца моего тела напрягается, спина выгибается, и я кричу.

Я так близка к оргазму, что почти не могу контролировать свои чувства.

— Пожалуйста, — умоляю я, дрожа и почти плача от боли, наслаждения и острого желания. — Пожалуйста, я не могу больше ждать. Я чувствую, что сейчас кончу, и не могу остановиться. Мне нужно это, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста...

— Не сейчас, — рычит Кейд. — Ещё два раза, и настанет очередь Дина. А потом, если ты будешь хорошей девочкой, ты сможешь кончать, пока не обессилишь.

— Ещё два раза, — шепчет Джексон, нежно поглаживая мою щёку, его губы снова касаются моих. — Просто держись, Афина. Тебе будет гораздо лучше, если ты потерпишь. Просто дождись этого оргазма ради меня, детка. Я обещаю, что тебе будет очень хорошо, если ты сможешь продержаться.

Теперь он нежно поглаживает себя другой рукой, медленно и неторопливо, обхватывая свой внушительный член, и я вижу, как трудно ему сдерживаться.

— Я не могу дождаться, когда окажусь внутри тебя, — шепчет он, и следующий удар приходится мне между ног, заставляя меня вскрикнуть девятнадцать содрогаясь от наслаждения. Боль уже прошла, и всё моё тело наполняется удовольствием, каждый мускул напрягается в попытке не кончить. — Я жажду почувствовать, как ты становишься влажной, ощутить, как ты кончаешь на мой член, о, блядь, — он продолжает ласкать меня чуть быстрее, задыхаясь, и снова целует. — Ещё один, Афина, вытерпи ещё, — просит он.

Конечно, это не просто ещё один, потому что Дин — следующий. Но вместо этого я слушаю его, повторяя себе снова и снова, напрягая каждый мускул, чтобы сдержать оргазм, который вот-вот нахлынет на меня.

Трость снова рассекает воздух, и её свист предупреждает меня о приближении. Перед тем как она сильно и быстро ударит между моих бёдер, обжигая мои влажные и набухшие складочки, кончик идеально касается моего клитора.

— Блядь! — Громко кричу я, изо всех сил пытаясь освободиться от ремней. — Блядь, Кейд, двадцать, блядь, блядь!

Я чувствую его ладонь на своей ягодице, он нежно поглаживает её, лаская кожу.

— Хорошая девочка, — напевает он. — Ты так хорошо приняла наказание. Не могу дождаться, когда трахну эту попку.

О боже, я дрожу от этой мысли. Я знала, что это случится, что они захотят мою задницу, а также мой рот и мою киску, что сегодняшний вечер не закончится без того, чтобы они не наполнили меня. Но даже сейчас одна только мысль об этом одновременно пугает и возбуждает меня.

— Готов к своей очереди, Дин? — Спрашивает Кейд с лёгкой улыбкой, его рука всё ещё властно лежит на моей заднице.

— О, черт возьми, да, — рычит Дин. — Я долго ждал этого момента. Но мне не нужна её задница.

Я слышу, как он подходит ко мне, и в его руках щелкает кожаный ремень, точно такой же, как в первый раз, когда он наклонял меня над диваном. Это вызывает во мне трепет желания, но ничто не сравнится с той дрожью, которую я ощущаю, когда он снова заговаривает, его голос низкий, мрачный и полный голодной похоти.

— Разверни её, — говорит он. — Я хочу спереди.

АФИНА

С одной стороны, я испытываю облегчение, зная, что моя задница получит передышку. С другой стороны, меня переполняют эмоции — предвкушение и страх, потому что я понимаю, что это значит. Хотя бы часть его ласки снова будет направлена на мою киску, и я не знаю, сколько смогу продержаться без оргазма. Я уже очень близка.

— Вы сможете прикоснуться к ней, когда я закончу, — говорит Дин за моей спиной. — Я буду ждать до последнего, чтобы войти в неё, но у меня есть свои планы, и ты не сможешь меня переубедить, Кейд.

— Отлично, — прорычал Кейд, и я почувствовала, как его руки и руки Джексона обхватили мои запястья и лодыжки, освобождая меня от пут. Они развернули меня так, что я оказалась прижатой спиной к нему, и сразу же переделали ремни, чтобы я была связана точно так же, только на этот раз лицом к ним.

От этого я почувствовала себя ещё более уязвимой. Сзади они могли видеть только мои влажные складочки, большую часть обзора занимала моя задница. Но теперь я была полностью на виду — моё лицо, залитое слезами, моя грудь, каждый дюйм моего тела, вплоть до моей набухшей и сочащейся влагой киски, раскрытой так, что я знала, что они могли видеть каждую её частичку: от моего пульсирующего, покрытого синяками клитора до моего ноющего входа.

— Мы собираемся трахнуть тебя вот так, когда Дин закончит, — говорит мне Кейд, его рука скользит по моей груди, сжимая сосок, пока я не вскрикиваю и не выгибаюсь навстречу его прикосновению. Другая его рука опускается вниз по моему животу, и на мгновение мне кажется, что он собирается коснуться моей киски, провести пальцами по клитору или даже войти внутрь меня. Я разрываюсь между желанием попросить его об этом и мольбой прекратить. Если он дотронется до меня, я кончу. Я никак не могу этого предотвратить. Единственное, что удерживает меня от оргазма от ударов тростью по моей киске, — это сочетание сильной воли и непрекращающейся боли. Если это будет только удовольствие, я не смогу его остановить.

— У меня заканчивается терпение, — рычит Дин, и Кейд, испустив страдальческий вздох, отступает назад, чтобы Дин мог занять своё место передо мной. Впервые с тех пор, как они вошли в комнату, я могу хорошенько его рассмотреть.

Он так же великолепен, как и двое других: высокий, стройный, мускулистый и гордый. У него тело бегуна, в то время как у Кейда — тело спортсмена, а у Джексона — тело бойца. Его красивое лицо напряжено и сурово, а льдисто-голубые глаза горят предвкушением того, что должно произойти. Я вижу, как сильно он хочет меня, по тому, как его взгляд скользит по мне, словно он никогда в жизни не видел ничего более восхитительного и прекрасного, чем я.

Все трое заставляют меня чувствовать себя так и сейчас, как редкий деликатес, который нужно съесть, как ответ на их молитвы, как храм, посвящённый всем их самым темным желаниям. Я больше не чувствую себя маленькой, смущённой и стыдливой. Румянец на моей коже, это больше не унижение, это восторг, потому что я больше не чувствую себя их рабыней или игрушкой.

Я не их жертва. Я их богиня, которая принимает их наказание и превращает его в удовольствие. Я удовлетворяю их самые развратные желания и свои собственные, чтобы мы могли наслаждаться этим вместе, словно участники мрачной римской оргии, пока не насытимся нашим освобождением.

Он поглаживает свой член, приближаясь ко мне. Он твёрдый, как скала, и возвышается между его худыми бёдрами. Его достоинство такое же длинное, как и у остальных, хотя и не такое толстое, но всё равно впечатляет. В одной руке он сжимает ремень, и я вздрагиваю при виде его, осознавая, что сейчас произойдёт.

Дин стоит ближе, чем остальные, и расстояние между нами не такое большое. Это создаёт ощущение более интимного контакта. Он так близко, что я почти чувствую жар его тела, а его член почти касается меня.

— Не утруждай себя счётом, — шепчет он мне вкрадчиво, его голос обволакивает меня, как густой и соблазнительный дым. — Просто почувствуй это, Афина. Почувствуй боль и удовольствие. Я хочу, чтобы ты была очень влажной, чтобы с тебя капало на пол к тому времени, как я закончу. Я хочу, чтобы ты достигла кульминации в тот момент, когда я прикоснусь к тебе, но не раньше. Я хочу, чтобы ты была моей.

Его? Я смотрю на него сверху вниз, на этого высокомерного лорда, которому я отдала свою девственность, на того, кто завоевал город, а затем отказался от него, потому что я этого потребовала. Я выдерживаю его пристальный взгляд, когда он в первый раз взмахивает ремнём, проводя им по моей правой груди. Хруст кожи на изгибе ремня заставляет меня вскрикнуть от удовольствия.

Каждый из мальчиков наказывает меня по-своему. Джексон делает это без всякого плана, пока не почувствует, что с него достаточно, точно так же, как он поступает во всех остальных сферах своей жизни. Кейд же стремится причинить мне максимум боли, выплёскивая свой внутренний гнев в размеренных, жестоких ударах. Он хочет, чтобы я осознала его власть надо мной и поняла, что в конце концов всё под его контролем. Ему необходимо это чувство контроля, а также моё глубокое, первобытное подчинение.

Однако Дин сдержан и точен, он полностью контролирует ситуацию, как и всё остальное. Ему не нужно, чтобы я осознавала это или словесно подтверждала своё подчинение, потому что это подразумевается. В конце концов, он лорд Блэкмура, если не по праву, то по титулу, и это его право. Это то, что ему причитается.

Когда-то я принадлежала ему, и даже сейчас, когда я свободна, он подчёркивает, что я создана для него.

Однако до недавнего времени он не понимал, что и он создан для меня.

Я замечаю изменения в его взгляде, когда ремень касается моей кожи, и понимаю, что на этот раз всё иначе. Удары наносятся не только для того, чтобы причинить боль, но и в те места, где, как он знает, они вызовут у меня удовольствие. Каждый щелчок кожи, ударяющей по моим соскам, вызывает электрический разряд наслаждения, пробегающий по моему телу.

Его лицо напряжено от желания, глаза жадно исследуют моё тело, и в его взгляде больше нет безразличия. Я вижу, как вздымается его грудь, как напрягаются мышцы, когда он проводит ремнём по моим бёдрам, ударяя по их нежной внутренней поверхности. Я замечаю, как дёргается его член, с кончика которого капает предварительная сперма, и я понимаю, что он сдерживает себя с огромным усилием.

Для него это упражнение в самоконтроле так же, как для меня — в подчинении. Он напоминает себе, что не потерял всё это только потому, что присоединился к бунтовщикам.

Когда-то я была его подарком, его трофеем и рабыней. Я принадлежала ему, словно девственница, отданная своему господину в качестве средневековой дани. Но теперь, если он падший лорд, то я его падшая королева. Я вижу благоговение на его лице, когда он бьёт меня, и я ощущаю, как он сгорает от любви ко мне, охваченный той же потребностью, что и Кейд и Джексон, каждый по-своему.

— Боже, Афина, — он стонет, и я вздрагиваю, потому что никогда раньше не слышала, чтобы он произносил моё имя так. Обычно он называет меня «питомец» или, как и Кейд, «малышка Сейнт». Но когда он произносит моё имя, оно звучит так, как я никогда раньше не слышала из его уст. — Боже, ты такая чертовски красивая.

Он медленно опускает ремень выше по внутренней стороне моего бедра, по одному с каждой стороны, и я вижу, как он тяжело дышит. Его член такой твёрдый, что почти заметно пульсирует, покрасневший и почти касающийся моего живота. Он очень твёрдый, и я знаю, что он отчаянно хочет быть внутри меня.

— Ты выглядишь так чертовски привлекательно, когда вот так распята передо мной, — теперь он достаточно близко, и его слова звучат тихо и невнятно, предназначаясь только мне. Я перестаю наблюдать за другими, поглаживающими себя, пока они смотрят, как Дин наказывает меня. Пространство вокруг нас сжимается, и я чувствую, как моё дыхание учащается. Моё тело содрогается от волнения, которое не совсем похоже на оргазм, но настолько близко, что я едва могу отличить одно от другого.

— Я собираюсь трахнуть тебя вот так, — шепчет он. — Пока ты ещё можешь чувствовать мой ремень на своей коже. Я собираюсь взять тебя, и Кейд, чёрт возьми, не остановит меня. Ты нужна мне на моём члене, Афина, ты мне необходима, — его ледяные глаза горят желанием, отчаянным желанием, и он снова опускает ремень на мои бёдра, его тело содрогается от усилий сдержать себя.

— Чёрт! — Громко стонет он, и ремень скользит между моих бёдер, оставляя следы на моей набухшей киске, между складочками, по моему клитору. Он снова ударяет меня, обхватывает член рукой, поглаживая себя левой рукой, когда в третий раз подносит ремень к моей киске. — Чёрт, Афина, ещё два, боже…

Я вижу, как его самоконтроль начинает давать трещину, и это тоже сводит меня с ума. Я никогда раньше не видела Дина таким, за исключением той ночи, когда мы вместе подожгли клуб. Это человек, который скрывается за тщательно продуманным фасадом, человек, которого его семья старалась сломить, заковать в цепи и заключить в тюрьму высокомерия, долга, формальностей и тщательно спланированной жизни.

Это мой мужчина. Тот, кто послал своего отца к чёрту, кто поджёг здание вместе со мной и занимался со мной любовью пряма там, пока оно горело, стоя у своей машины. Он разорвал помолвку, причинил мне боль и доставил удовольствие, превратив меня в нечто совершенно иное раньше, чем это сделал кто-либо другой.

Один удар. Затем ещё один. И вот, когда я уже не могу больше сдерживаться, моё тело сотрясается, покрываясь красными рубцами от его ремня, моя кожа горит, а оргазм, словно разрывая все швы на моём теле, вот-вот вырвется наружу, и я не смогу его сдержать, Дин отбрасывает ремень в сторону и устремляется вперёд.

— К чёрту Кейда, — рычит он. — К чёрту их всех.

Затем его рука ложится мне на подбородок, крепко прижимая мой рот к своему, он встаёт у меня между ног и одним долгим, горячим, уверенным движением вводит свой член в меня. Его другая рука на моём бедре, он сильно прижимает меня спиной к раме.

— Кончи для меня, Афина, — шепчет он мне в рот низким, горячим голосом, а затем его зубы впиваются в мою нижнюю губу, когда он начинает двигаться.

О, боже! Я кричу, испытывая невероятное наслаждение. Оргазм, которого я так долго ждала, взрывается с такой силой, что у меня темнеет в глазах. Боль от его зубов, впивающихся в мою губу, и удовольствие от его члена, погружающегося в меня, сливаются воедино и охватывают меня жарким, всепоглощающим экстазом. Его пальцы впиваются в моё бедро, а таз трётся о мой набухший клитор, покрытый синяками.

Я хочу прижаться к нему, обнять его руками и ногами, но не могу. Я привязана к раме и не могу даже прикоснуться к нему, кроме как к своей покалывающей, горящей, сверхчувствительной коже. Привязанная до тех пор, пока не превращаюсь в оголённый нерв, я испытываю невероятное удовольствие от этого. Я чувствую, как он трётся о каждое место, где оставил свой ремень. Моя покрасневшая и покрытая рубцами задница трётся о дерево, а его мускулистые бёдра врезаются в мои, стянутые плетью, когда он трахает меня с грубой и быстрой силой, мощные, наказывающие толчки проникают в самую глубину меня.

Его пальцы впиваются в мою челюсть, заставляя меня приоткрыть рот, и его язык проникает внутрь с каждым движением его члена. В разгар поцелуя я слышу, как он стонет мне в рот, его тело содрогается, когда он приближается к кульминации.

— Блядь, — слышу я бормотание Кейда где-то в отдалении. — Чёрт, его невозможно оторвать, — но, если Джексон и отвечает что-то ещё, я этого не слышу. Я больше ничего не слышу, потому что Дин шепчет мне на ухо, погружаясь в меня, шепчет слова, которые я никогда не думала услышать от него:

— Я люблю тебя, Афина, — шепчет он, его тело крепко прижимается к моему, а его член проникает в меня сильными толчками, которые наполняют меня, раскрывают, заставляя содрогаться и задыхаться на грани второго оргазма. — Чёрт, я люблю тебя, я не знаю, что ты со мной сделала, но, боже, я люблю тебя, люблю тебя...

Он повторяет эти слова снова и снова, как мантру, шепча их мне в рот между поцелуями. Затем он отпускает мой подбородок и обхватывает мои бёдра почти до боли, удерживая меня на месте, когда приподнимается на цыпочках, входя в меня сильнее, чем когда-либо, быстрыми, короткими толчками, которые удерживают его внутри, он трётся об меня, его рот не отрывается от моего, когда он задыхается от удовольствия.

— Черт, я собираюсь кончить, кончи для меня снова, Афина, блядь...

Он нежно касается моего клитора, и я чувствую, как его возбуждение нарастает стремительно. Мой первый оргазм только что закончился, и тело всё ещё дрожит от его толчков. Я никогда раньше не видела, чтобы Дин так быстро достигал кульминации. Видимо, он тоже был на грани, потому что, когда я крепко обнимаю его, выкрикивая своё удовольствие ему в губы, я ощущаю, как он становится твёрдым, как скала. А затем его горячее тело внутри меня начинает пульсировать, и с его губ срывается стон, когда он достигает вершины.

Он дрожит, удерживая меня на месте с силой, которую я никогда раньше не испытывала. Его бедра прижимаются к моим, когда он отрывает свой рот от моего. Его губы перемещаются к моей шее, а зубы впиваются в моё горло.

Он с силой втягивает мою плоть, его зубы впиваются в мою кожу, когда он вздрагивает. Его член всё ещё пульсирует внутри меня, наполняя меня, и его сперма уже стекает по моим бёдрам, когда его охватывает наслаждение. Звуки, которые он издаёт, не похожи ни на что, что я когда-либо слышала. Кажется, что из него словно вырывают душу, и я не совсем уверена, что его зубы на моей шее не пустят кровь, прежде чем всё закончится, и его мускулистое тело задрожит рядом со мной.

И затем, к моему полному потрясению, он падает передо мной на колени.

— Господи, Дин, — бормочет Кейд, и Дин издаёт звук, похожий на рычание, его руки всё ещё на моих бёдрах.

— Дождись своей очереди, — огрызается он. — Ты заставил меня ждать слишком долго. Вы двое можете спорить, кому она достанется следующей, но я, блядь, ещё не закончил.

И тут, прежде чем я успеваю полностью осознать, что он делает, его рот оказывается у меня между ног.

Это не нежность. Он не ласкает мою киску, чтобы довести меня до медленного и сладкого оргазма. Он заставляет меня испытывать ещё большее удовольствие, высасывая его из меня, требуя, чтобы моё тело подчинялось ему как в удовольствии, так и в боли.

Его губы обхватывают мой клитор, втягивая его в свой рот, который уже покрыт синяками, опухший и чувствительный после двух оргазмов. И я знаю, что это только начало. Дин собирается заставлять меня кончать до тех пор, пока я больше не смогу, а затем ещё двое из них придут, решив изнурять моё тело до тех пор, пока я не смогу дать им ничего другого.

Его язык ласкает мой клитор, его пальцы проникают в мой уже использованный вход, и я чувствую вибрацию его стона, когда моя киска бьётся в конвульсиях вокруг его пальцев, а его сперма вытекает из меня ему на руку.

Он не просто лижет меня, он поглощает меня целиком, и я знаю, что сегодня вечером никто другой не сможет доставить мне такого удовольствия. Я сомневаюсь, что Кейд или Джексон смогут достичь такого же уровня, когда их губы будут касаться моего лона, но я полностью отдаюсь Дину. Я выгибаюсь вперёд, жаждая его горячих прикосновений и влажной страсти. Это настолько прекрасно, что становится почти невыносимо. Когда на меня накатывает оргазм, я выгибаю спину, натягиваю ремни, удерживающие меня на раме, и прижимаюсь к его лицу, кончая ему на язык. Мне хочется обхватить его бёдра, прижаться к нему, но я не могу пошевелиться.

Он вводит в меня два пальца, сжимает, потирает чувствительное местечко, и я поднимаюсь на новую вершину удовольствия. Я почти плачу от удовольствия, сенсорная перегрузка почти невыносима.

Он не останавливается, пока это не становится не столько оргазмом, сколько дрожью во всём теле, сотрясающей меня в путах, удерживающих меня в рамках. Дин медленно отстраняется, в последний раз проводя языком по моему трепещущему клитору, прежде чем медленно подняться на ноги с высокомерной улыбкой на лице. Он снова наполовину возбуждён, его толстый и набухший член свисает между бёдер, и я знаю, что он снова войдёт в меня ещё до конца ночи, и я точно знаю, куда именно.

— Ваша очередь, парни, — говорит он, отступая назад и одаривая их всех той же высокомерной, властной ухмылкой. — Посмотрим, сможете ли вы справиться с этим.

Джексон улыбается, его рука всё ещё лениво поглаживает член. Он сидит на диване, наблюдает и готов ждать своей очереди, хотя я вижу, как тяжело ему это даётся. Однако Кейд выглядит раздражённым.

— Я же сказал тебе подождать, пока я не разрешу, — рычит он на Дина с таким видом, словно хочет ему вмазать. — Я ещё не позволял тебе, войти в неё.

Дин смеётся, и этот глубокий, мрачный звук ясно показывает, что он, возможно, и отказался от своих притязаний, но он не собирается подчиняться приказам. Этот смех вызывает у меня дрожь, даже когда я вишу на ремнях на раме, моё тело уже ослабело от трёх бурных оргазмов. Это смех мужчины, который знает, что у него есть власть, даже если он предпочитает не использовать её.

— Она и тебе не принадлежит, Кейд. Никто из нас не имеет на неё прав. Она хотела мой член, и я хотел отдать ей его. На данный момент я закончил, так что вы двое можете решить, кто будет следующим.

Выражение лица Кейда становится почти яростным, кулаки сжимаются, и Дин снова усмехается.

— Хочешь подраться со мной, давай, — говорит он, всё ещё ухмыляясь. — Но вон там голая девушка, связанная и всё ещё жаждущая наших членов. Так что, если ты предпочитаешь ударить меня, чем трахнуть её, это, похоже, твоя проблема.

Кейд стискивает зубы, и я вижу, как он кипит от ярости. Это пугает и возбуждает меня одновременно, потому что я знаю, что он не собирается бить Дина. Он хочет, но не будет. В любую секунду эта ярость может быть направлена на меня, и я знаю, что меня снова будут жёстко трахать.

Боже, я хочу этого.

Этим утром у нас с Джексоном был невероятно сладкий и чувственный секс, в котором я так нуждалась. Я знаю, именно поэтому он всё ещё ждёт, готовый к новым испытаниям. С тех пор как я проснулась в своей комнате, он уже трижды брал меня, и я уверена, что это не последний раз. Он собирается дать другим возможность вдоволь насытиться мной, а затем станет тем, кто закончит начатое, последним, кто войдёт в меня. Он предпочёл бы быть последним, а не первым, потому что именно это я запомню больше всего.

Это то, о чём я буду думать, засыпая.

Кейд в два шага пересекает комнату и направляется ко мне. Его лицо напряжено и сердито, а зелёные глаза темнеют от ярости и вожделения. Его взгляд скользит по мне, по моей покрасневшей и покрытой рубцами коже, по моей набухшей киске и бёдрам, которые всё ещё хранят следы моего возбуждения и спермы Дина. Он издаёт мрачный и порочный звук, когда его взгляд останавливается на мне.

Он приближается, его толстый член упирается между нами, горячий и пульсирующий. Его рука тянется к моему горлу, пальцы впиваются в мягкую кожу под подбородком. Его большой палец находит отметину, которую Дин оставил на моей шее, и я вскрикиваю от боли, когда он сжимает её.

— Тебе это нравится? — Спрашивает он, его голос хриплый от вожделения. — Тебе нравится, когда моя рука обхватывает твоё горло, не так ли, малышка Сейнт? Тебе понравилось, как он трахал тебя? — Его большой палец сильнее вдавливается в отметину, и я понимаю, что это сделано намеренно. — Тебе понравилось, как он оставил на тебе метку? — Рычит он, его лицо совсем близко от моего. — Тебе понравилось, как он лизал твою киску, и ты кончила? Он так сильно хотел тебя съесть. Я тоже заставлю тебя кончить, малышка. Но только с моим членом и ни с чем другим. Я не собираюсь слизывать чужую сперму. Я собираюсь трахнуть тебя, а затем, когда Джексон закончит с твоей киской, я трахну тебя в задницу. Сегодня вечером ты кончишь, и моя сперма будет на тебе, так что помни, что ты принадлежишь трём мужчинам.

Он прижимается ко мне, его член трётся о мой живот, его сперма липнет к моей коже.

— Я собираюсь заставить тебя кончить очень сильно, используя только мой толстый член, и ты будешь умолять об этом, как хорошая девочка, не так ли? — Его рука сжимается на моем горле. — Не так ли, малышка?

Затем он отпускает меня, и я киваю, задыхаясь. Его рука снова на члене, сжимает, поглаживает, и моя киска сильно сжимается.

— Умоляй об этом, — Кейд улыбается мне, и его губы изгибаются в предвкушении того, что он собирается со мной сделать. — Умоляй, чтобы я вошёл в тебя. Умоляй так сильно, чтобы я знал, что ты бы встала на колени, если бы могла.

Меня охватывает дрожь, но я поднимаю подбородок и встречаю его взгляд с вызовом, которого, я знаю, он жаждет. Это наша динамика, наша игра. Мы не сражаемся на ринге, как Джексон и я. Мы с Кейдом сражаемся вот так. Битва характеров, в которой, в конце концов, мы оба побеждаем.

Я улыбаюсь ему в ответ.

— А что ты собираешься делать, если я этого не сделаю?

Глаза Кейда горят, и его движения становятся более быстрыми. Я вижу, как его член подёргивается в его руке, и чувствую, как мои слова влияют на него.

— Сегодня вечером мы ещё не использовали кнут, малышка Сейнт, или весло. Я мог бы увидеть, насколько красной может стать твоя задница, и шлёпать тебя, пока ты не заплачешь. Я мог бы водить этим хлыстом по твоей киске, пока ты не начнёшь умолять меня трахнуть тебя, а потом сказать тебе «нет».

Он приближается, его движения становятся медленнее, а сам он слегка приподнимается.

— Помнишь ту игрушку, которую мы использовали на тебе? Я мог бы привязать тебя к ней на всю ночь. С вибратором на твоём клиторе, с моей спермой, высыхающей на твоих бёдрах и лоне, ты бы кончала снова и снова, оставаясь в полном одиночестве, пока твоё тело не сдастся или пока батарейки не сядут, в зависимости от того, что наступит раньше. А я бы оставил тебя здесь, в темноте, изнывающего от желания, чтобы тебя трахнули, и пошёл бы спать в свою уютную постельку. Вот что происходит с плохими девчонками, которые плохо умоляют, моя малышка Сейнт.

Я не уверена, что он действительно сделает это, но мне кажется, что он не станет. Он хочет меня больше, чем наказывать, и мне нравится испытывать границы дозволенного.

— Не думаю, что ты это сделаешь, — шепчу я, облизывая губы. — Я думаю, ты хочешь мою киску больше, чем мучить меня. И, кроме того, у Джексона ещё не было своей очереди.

— Джексон, чёрт возьми, подождёт, — рычит Кейд, снова наклоняясь ко мне, его рука снова сжимает моё горло.

— Я знаю, что ты делаешь. Я знаю, в какую игру ты играешь. Может быть, тогда я не буду этого делать. Может быть, я просто буду трахать тебя в задницу, пока не закончу, а потом оставлю здесь. Что ты об этом думаешь? Больше никаких оргазмов для тебя.

Затем его вторая рука отпускает член и скользит у меня между ног, его пальцы поглаживают мой клитор.

— Как насчёт этого?

— Ты собираешься оставить меня здесь, когда в моей киске будет только сперма Дина? — Дразню я его. — Я так не думаю. Моя киска ведь тоже твоя, верно? — Я наклоняюсь вперёд, натягивая ремни ровно настолько, чтобы дотянуться до его лица, и, высунув язык, провожу им по его нижней губе, прежде чем он успевает отдёрнуть руку. — Так почему ты заставляешь меня умолять? Просто возьми меня, чёрт возьми, если я твоя.

Я замечаю момент, когда я подталкиваю его к краю, когда он срывается. Его рука сжимает моё горло, сжимая почти до предела, который я могу вынести, а затем он оказывается между моих раздвинутых бёдер.

— Ты сводишь меня с ума, чёрт возьми, — рычит он. — Ты заставляешь меня чувствовать, что я схожу с ума.

Его член пронзает меня с силой, наполняя и прижимаясь к моей и без того чувствительной внутренней плоти. Я вскрикиваю, но звук выходит сдавленным, больше похожим на вздох, потому что он крепко держит меня за горло.

— Блядь, Афина, — стонет Кейд, его бедра движутся быстро и сильно. — Ты сводишь меня с ума.

Он наклоняется ко мне, заключая в свои объятия. Его мускулистое тело прижимает меня к себе, а губы касаются моего уха. Его голос звучит словно рык, когда он проникает в меня.

— Ты вызываешь во мне противоречивые чувства. С одной стороны, я хочу причинить тебе боль и одновременно спасти. С другой — я жажду полностью обладать тобой, но в то же время мне хочется наблюдать, как другие мужчины овладевают тобой. Ты заставляешь меня безумно ревновать и одновременно желать отдать тебе всё, — стонет он мне на ухо, его тело содрогается рядом с моим. — С тобой так хорошо, но ты сводишь меня с ума.

Я откидываю голову назад, прислонившись к раме, и задыхаюсь, когда его член входит в меня снова и снова, приближая к очередной кульминации. Давление его руки на моё горло лишь усиливает это удовольствие.

— Ты не можешь меня бросить, — он нежно прикусывает мочку моего уха, его губы скользят по моему подбородку, когда он отпускает меня. — Ты тоже моя, Афина. Если кто-то попытается отнять тебя у меня, я убью его. Я... Боже, Афина, то, что ты заставляешь меня хотеть делать, то, что ты заставляешь меня говорить... Я чувствую себя сумасшедшим...

Он выдыхает эти слова, покачиваясь на мне, его бедра крепко прижаты к моим, его тело плотно прижато ко мне. Всё это произошло за один день, думаю я, и почти истерический смех вот-вот сорвётся с моих губ, потому что я знаю, что он хочет сказать. Я знаю, чего он, возможно, не смог бы выразить словами, потому что из всех троих Кейду труднее всего любить и самому признаться в любви, его и самого трудно любить.

И всё же в этом есть что-то, что делает происходящее ещё более значимым. Я знаю, через что он прошёл, как сильно страдал.

Его губы касаются моего подбородка, и я поворачиваю лицо так, чтобы наши губы оказались у его уха. Затаив дыхание, я шепчу, когда он проникает в меня:

— Я знаю, через что тебе пришлось пройти, Кейд, — говорю я. — По крайней мере, я понимаю часть этого. Я знаю, почему ты так злишься. Так позволь мне разделить это с тобой. Я смогу это вынести. — Я прижимаюсь губами к его щеке, прерывисто дыша от нахлынувшего удовольствия, когда он резко входит в меня, удерживая себя внутри, прижимаясь ко мне. — Я тоже злюсь.

Кейд отстраняется, его взгляд внезапно становится яростным и горячим. Затем он обхватывает мою шею обеими руками, заводя пальцы за голову, надавливает большими пальцами на горло и приподнимает мою голову.

— Ты ничего не знаешь, — рычит он. — Ты не представляешь, что со мной произошло.

— Я могу догадаться, — говорю я, тяжело дыша. — Ты не обязан мне рассказывать. Но я тоже через это прошла. И я очень зла. Ты можешь мне довериться Кейд. Я смогу это вынести. Только не притворяйся, что я ничего не понимаю.

Он отстраняется, всё ещё погруженный в свои мысли, и что-то в его взгляде меняется, словно он видит меня впервые.

— Афина...

Моё имя слетает с его губ, его глаза по-прежнему устремлены на меня, и между нами возникает пауза, воздух между нами становится густым и горячим. А затем его губы касаются моих, и я забываю обо всём на свете.

Его руки сжимают мои запястья поверх ремней, а бедра прижимаются к моим с такой силой, что я чувствую, как завтра на коже останутся синяки. Каждая клеточка моего тела становится сверхчувствительной, словно каждый нерв оживает, и я ощущаю все его эмоции. Я чувствую его ярость, его кипящие чувства, которые поднимаются, как пена, угрожая задушить нас обоих.

— Ты собираешься уничтожить меня, — рычит он мне в губы. — Ты собираешься разорвать меня на части...

Я смеюсь, и этот звук вырывается из его уст, потому что он почти в буквальном смысле разрывает меня на части. Его зубы впиваются в мою губу, прикусывая её в том месте, где Дин делал то же самое, и я вскрикиваю, вырываясь из его объятий.

— Просто скажи это, Кейд, — выдавливаю я из себя. — Ты можешь это сделать. Чёрт возьми, скажи это, пока твой член внутри меня.

— Я не могу... — он снова вздрагивает, и я чувствую, что он так близок к краю, что едва сдерживается.

— Ты можешь, — шепчу я. — И затем не для того, чтобы быть жестокой, а потому что я знаю, что это то, что ему нужно, я шепчу ему в губы: — Они сделали это.

В ответ он издаёт рычание, и его губы медленно движутся от моего рта к шее, к тому месту, где Дин оставил на мне свою метку. Я знаю, что он тоже хочет оставить на мне свою, чтобы показать всем, что я тоже принадлежу ему, и чтобы никто не смел сомневаться в этом. Я понимаю, что мои слова глубоко ранили его, но это именно та боль, которую он ищет, точно так же, как и та, что он причинил мне.

Это то, что мы делаем друг для друга.

— Я знаю, — шепчет он мне в губы, отрываясь от моей шеи, на которой уже появились синяки и пульсирующая боль. — Я слышал, как Дин говорил тебе это. И я уверен, что Джексон тоже, держу пари, он сказал это первым, чёртова киска...

— В этих словах нет ничего слабого, — шепчу я, выгибаясь навстречу ему. — Я знаю, ты боишься...

— Я, чёрт возьми, ничего не боюсь! — Его пальцы сжимают мой подбородок, опускаются к горлу, а его член проникает в меня всё глубже. Я на грани оргазма, но стараюсь его сдержать, хочу подождать. Не стоит давать ему желаемое, иначе он может не выдержать и потерять контроль раньше, чем я смогу получить то, что хочу.

Он жаждет этого.

— Тогда скажи это, — я открываю глаза и смотрю прямо ему в глаза. — Скажи мне, что ты хочешь сказать, Кейд. Скажи мне, пока заставляешь меня кончать на твоём члене, пока ты, чёрт возьми, не кончишь внутри меня. — Я прижимаюсь к нему бёдрами так сильно, как только могу, выгибаясь, чтобы он мог почувствовать каждый дюйм моего тела, который может быть прижат к нему. — Скажи это, чёрт возьми.

— Афина...

— Скажи это.

— Блядь! — Он отступает назад, запрокидывая голову, а его рука, обхватившая моё горло, прижимает мою голову к раме. Его член входит в меня жёстко и быстро. — Я не могу, Афина, чёрт возьми, ты, блядь...

Что бы он ни собирался сказать, его губы снова прижимаются к моим, он втягивает мою окровавленную губу в свой рот, и я чувствую, как он взрывается внутри меня, горячо и яростно. По мне пробегает ответная дрожь, но это не то, чего он хотел. Я не кончила. И я понимаю по его лицу, когда он, устав, отстраняется и смотрит на меня, что он знает.

Я ожидаю увидеть гнев, угрозы, услышать его саркастические замечания. Но вместо этого в его глазах читается какое-то поражение, как будто он сражался с самим собой и проиграл.

Кейд осторожно высвобождается из меня, отступает на шаг и долгое мгновение просто смотрит на меня. Затем он разворачивается на каблуках, собирает свою одежду с пола и покидает комнату, оставляя меня в одиночестве.

На мгновение в комнате повисает мёртвая тишина. Дин, кажется, не знает, что делать, и выглядит почти комично, сидя в кресле со всё ещё твёрдым членом, рука которого покоится на бедре. Но Джексон одним быстрым движением поднимается, пересекает комнату и направляется ко мне.

Он обнажён и всё ещё возбуждён, но я не замечаю этого. Я вижу лишь его напряжённое и озабоченное выражение лица, и когда он прикасается ко мне, в его действиях нет ничего сексуального. Он просто беспокоится обо мне.

Он проводит пальцами по моей щеке, стоя так близко, словно может защитить меня своим телом. Он почти касается меня, но не предпринимает попытки дотронуться или поцеловать. Вместо этого он нежно обхватывает ладонями моё лицо, поворачивает его набок и разглядывает следы укуса на губе и на горле.

— Ты в порядке? — Спрашивает он мягко, и я ощущаю внезапный прилив эмоций, от которого чуть не плачу. В этот момент я переполнена множеством чувств: усталостью и злостью, растерянностью и разочарованием. Я не могу понять, чего хочу: чтобы Джексон обнял меня или чтобы он заставил меня кончить.

Всего мгновение назад я была на грани оргазма с Кейдом, но всё закончилось катастрофой. Моё тело всё ещё дрожит от этих ощущений, а грудь сжимается от переполняющих меня эмоций.

— Он потерял контроль над собой, — говорит Дин с другого конца комнаты, его голос звучит почти как рычание. — Вот тебе и всё, что нужно для того, чтобы возглавить шоу.

— Мы все теряли контроль над собой из-за Афины, — тихо говорит Джексон. — Она так на нас влияет. Но я поклялся, что никогда больше не причиню ей боль. И я думаю, что Кейд был слишком груб, не так ли?

— Я не знаю, — шепчу я. В тот момент мне нравилось происходящее, и я была близка к тому, чтобы испытать удовольствие от нашей борьбы характеров. Но теперь, после всего, что произошло, я не уверена, действительно ли мне это нравилось, или же мне просто нравилось дразнить его.

Джексон нежно гладит меня по щеке, и я чувствую, как его член прижимается к моему животу. Я знаю, что он всё ещё возбуждён и что он единственный, кто ещё не испытал облегчения. Сначала он выпорол меня, а затем сидел и ждал, пока двое других трахали меня. И все же, я без тени сомнения знаю, что, если бы я попросила его остановиться прямо сейчас и позволить мне лечь в постель, он бы так и сделал. Он единственный, кому я полностью доверяю, даже после всего, что произошло.

— Ты хочешь ещё? — Спрашивает он тихо. — Ты хочешь чего-то другого?

Я понимаю, что он предлагает мне. Он больше не будет наказывать меня или грубо обращаться, как это делали Дин и Кейд. Он хочет дать мне что-то другое.

— Я не знаю, — признаюсь я, и это правда. Внутри меня пульсирует волнение при мысли о том, что Джексон прикоснётся ко мне, но в то же время я почти не могу стоять на ногах, моё тело слишком измотано. — Я не знаю, — повторяю я, делая глубокий вдох и закрывая глаза. — Отчасти мне нравится находиться здесь, потому что мне не нужно ничего решать.

Слова вырываются прежде, чем я успеваю их остановить, и повисают в воздухе между нами. Я никогда раньше не признавалась в этом вслух, хотя, думаю, все и так это понимают. Но Джексон, не говоря ни слова, нежно касается моего лица, приподнимая мой подбородок, чтобы заглянуть мне в глаза. Его пристальный взгляд задерживается на мне на долгое мгновение, словно он пытается прочесть мои мысли.

А потом он кивает.

— Хорошо, — бормочет он.

Он наклоняет голову, и его губы нежно касаются моих.

Это не похоже ни на что. Он прижимается ко мне, целуя меня с глубокой страстью, его язык проникает в мой рот и переплетается с моим. В то же время его возбуждённый член скользит вдоль моих влажных складок, и он прижимается ко мне бёдрами. Мне требуется некоторое время, чтобы понять, что он делает, но когда его пирсинг начинает тереться о мой сверхчувствительный клитор, а его скользкий член следует за ним взад и вперёд, всё становится на свои места.

— О боже, — шепчу я, испытывая невероятное удовольствие каждый раз, когда его пирсинг касается моего клитора. Я чувствую, как он тоже напрягается, его возбуждение нарастает, и он начинает тереться об меня. Его руки нежно скользят по моему телу, касаясь шрамов и ушибленных мест, лаская меня там, где мне приятно. Он ускоряет движения, и его пирсинг касается меня быстрыми, резкими движениями, приближая меня к оргазму быстрее, чем я могла бы ожидать.

— Джексон, я... — выдыхаю я, чувствуя, как начинаю дрожать. Он улыбается мне в губы и поднимает руку, чтобы обхватить моё лицо.

— Вот так, детка, — стонет он. — Кончи для меня. Кончи для меня, а потом я всажу в тебя свой толстый член, вот так...

Я вскрикиваю, когда он накрывает меня, и моё тело содрогается в его объятиях. Он продолжает нежно ласкать меня, вызывая волну за волной удовольствия, продлевая мой оргазм как можно дольше.

В тот момент, когда он чувствует, как я расслабляюсь в его руках, тяжело дыша и пытаясь прийти в себя, его рука проскальзывает между нами. Он направляет свой член так, чтобы войти в меня одним плавным движением. Его ладонь мягко ложится на моё бедро, поддерживая меня, пока он погружается в меня.

Обычно его внушительный размер требует усилий, но я так увлажнилась от множества оргазмов и переполнена спермой Кейда и Дина, что он легко входит в меня. Я слышу, как он стонет, когда начинает медленно двигаться, прижимаясь ртом к моему плечу.

— Чёрт, Афина... — его бёдра дрожат, и я чувствую, как он сдерживает себя, стараясь двигаться медленно. — Боже, в тебе так хорошо. Я всё это время наблюдал за тобой, представляя, как это будет приятно, что бы ты чувствовала, о, чёрт...

— Тебе не обязательно двигаться медленно, — шепчу я. — Я справлюсь.

— Я не хочу причинять тебе боль, — он вздрагивает, и я понимаю, что ему не потребуется много времени, чтобы достичь кульминации. Он сдерживал себя всё то время, пока Дин и Кейд по очереди занимались со мной, и я чувствую, как он напряжён, уже на грани того, чтобы достичь оргазма.

— Ты этого не сделаешь, — говорю я, поворачивая к нему голову и находя его губы, чтобы снова поцеловать. — Я тоже хочу, чтобы тебе было хорошо.

Джексон издаёт сдавленный стон, его рот снова завладевает моим, когда он целует меня глубоко и страстно. Его язык горячо переплетается с моим, и он начинает двигаться сильнее, его член погружается в меня снова и снова, долгими, глубокими толчками, которые, как я чувствую, лишь усиливают моё возбуждение.

Я не думала, что смогу кончить ещё раз, но ощущение его тела, прижатого к моему, прикосновение его пирсинга к тому месту внутри меня, когда он медленно и глубоко трахает меня, заставляет меня чувствовать, что я на грани очередного оргазма. Я выгибаю спину, издавая стон, который растворяется в нашем поцелуе, и краем глаза замечаю Дина рядом, который наблюдает за нами, медленно поглаживая себя.

— Если она не против, можешь взять её в рот, когда я закончу, — стонет Джексон, тоже наблюдая за Дином краем глаза. — Но я хочу быть последним сегодня вечером… О! — Он вскрикивает, когда мои бёдра выгибаются навстречу его бёдрам, моя киска сжимается вокруг него, и я чувствую, что начинаю кончать. Его рот снова обрушивается на мой, пожирая мои губы в обжигающем поцелуе, когда он прижимается ко мне, его член погружается в меня, пока не перестаёт двигаться, начиная содрогаться вместе со мной.

— О боже, да, Афина, да, да... — почти кричит он, когда я чувствую, как он становится твёрдым, как железо, внутри меня. Меня наполняет жар, когда он сильно прижимает меня к деревянной раме, одной рукой обхватывает меня за талию, прижимая к себе, и мы кончаем вместе, постанывая беспомощно, наслаждаясь моментом.

Мы стоим так довольно долго, Джексон крепко обнимает моё дрожащее тело, восстанавливая дыхание после оргазма. Наконец, он медленно выходит из меня, всё ещё тяжело дыша. С неторопливой осторожностью он начинает расстёгивать ремни на моих запястьях и лодыжках, и через его плечо я мельком замечаю Дина, который, всё ещё на грани очередной кульминации, наблюдает за нами.

Дин делает шаг вперёд, пока Джексон занимается моими ремнями, и я вижу, как Джексон бросает на него предупреждающий взгляд.

— Дин, — начинает он, но я опускаюсь на колени, стремясь завершить начатое.

— Да, чёрт возьми, — рычит Дин, и я открываю рот, чтобы принять его. Его бёдра движутся вперёд, и он кладёт руку мне на волосы. Я чувствую, как Джексон стоит за моей спиной, словно готовый наброситься на Дина, если тот будет плохо со мной обращаться. Но я могу сказать, что Дин не собирается ничего подобного делать.

Не проходит и мгновения, как он напрягается, его сперма стекает по моему языку, а его рука сжимает мои волосы. Я принимаю всё это, нежно посасывая и проводя языком по головке его члена, слизывая и проглатывая каждую каплю, пока последняя струйка не заполняет мой рот. И тогда Дин, задыхаясь, отпускает меня.

— Боже, у меня никогда не было такого красивого ротика, как у тебя, — с благоговением произносит он, нежно проводя рукой по моим волосам. Затем он наклоняется и помогает мне подняться. Джексон уже одет и заботливо укутывает меня одеялом, поддерживая, пока Дин также надевает свою одежду.

— Давай отведём тебя наверх, — предлагает Джексон. — Ты можешь спать с любым из нас...

— Я хочу спать одна, — решительно заявляю я. — Мне нужно...

Я не могу закончить фразу, потому что не знаю, как объяснить, что мне нужно. Или потому, что мне кажется неправильным выбирать кого-то из них, когда они оба отдали мне сегодня так много. Или, возможно, я чувствую обиду из-за того, что Кейд не смог признаться мне, чего я никогда не ожидала от себя.

Но, к моему удивлению, ни один из них не спорит со мной.

— Мы отведём тебя в душ, а потом оставим в покое, — говорит Дин, и я чувствую, как расслабляется моё тело, радуясь, что они не стали настаивать на своём.

Я не знаю, где Кейд. Мы не видим его, пока поднимаемся по лестнице. Часть меня хочет найти его, поговорить с ним. Но я слишком устала, измотана всем, что произошло. Поэтому я позволяю Джексону и Дину помочь мне добраться до душа и стараюсь выбросить мысли о Кейде из головы.

Однако это легче сказать, чем сделать.

ДЖЕКСОН

На следующее утро за завтраком, к моему удивлению, царит атмосфера спокойствия, несмотря на события предыдущего вечера. Я не собираюсь вмешиваться в происходящее, потому что у меня нет на это причин. Вчера я получил всё, что хотел от Афины, и ничто не угрожает её безопасности в присутствии двух других мужчин в её жизни.

Однако, если Кейд не сможет взять себя в руки, возможно, мне придётся вмешаться.

Я до сих пор киплю от злости, вспоминая, как он обращался с ней прошлой ночью. Он бил её по заднице, но он потом вышел из себя. Но поскольку это было частью одной из его «сцен», всё выглядело как должное. И, конечно, Афина согласилась на это.

Тем не менее, ему не следовало быть таким грубым. Особенно учитывая то, что я услышал, когда они шептались друг с другом.

Любому понятно, что Кейд любит Афину, насколько он вообще способен любить. Я думаю, что его версия любви граничит с нездоровой одержимостью, но, эй, у каждого из нас есть свои недостатки. Афина принадлежит ему, и если она не против, я не собираюсь говорить ей, что он опасен. Она уже знает.

Однако, ясно, что она настроена получить всех нас. И хотя какая-то часть меня всё ещё хочет усадить её на свой мотоцикл, как пещерный человек, и увезти нас обоих из этого проклятого города, я знаю, что это не сработает. Я уже давно понял, что из Блэкмура нет выхода, по крайней мере, в его нынешнем виде. Если мы сможем изменить это, то кто знает, что ждёт нас в будущем? Конечно, не я. Но сначала мы должны попытаться.

Афина, Кейд и Дин, кажется, верят в это гораздо больше, чем я.

За завтраком мы начинаем составлять план действий. Кейд обещает разузнать сплетни у команды по регби, а Афина вновь заявляет о своём намерении пойти со мной на бои и принять в них участие. Никто из нас, включая меня, не в восторге от этой идеи, но времена, когда мы могли указывать ей, что делать, прошли. Теперь Афина занимает за столом равное место с каждым из нас. Она покорила каждого из нас по-своему, и больше не является питомцем Блэкмуров.

Для меня она никогда не была таковой. Лучшее, что я мог сделать, это не обращать на неё внимания. Но вместо этого я, в конце концов, влюбился в неё.

Каждое мгновение, когда я нахожусь рядом с ней, я жажду прикоснуться к ней, поцеловать её, быть внутри неё. Теперь, когда я сдался, это желание кажется почти невыносимым. Оно почти лишает меня возможности сосредоточиться на чём-то ещё, например, на тренировке с ней позже в тот же день, чтобы начать готовиться к её бою. Всё, о чём я могу думать, пока мы кружим друг вокруг друга на ринге, это воспоминание о нашей последней близости. Тогда она прижала меня к рингу и была так страстна, что я чуть не кончил в свои шорты. Она довела меня до предела, а затем оставила твёрдым, как скала, на грани потери контроля.

После этого я отправился прямиком в душ и яростно дрочил, кончив через несколько секунд. Это не было даже близко к удовлетворению.

Всё, чего я жажду, — это она. Её тело, её губы, её руки… всё, к чему я могу прикоснуться, всё, что я могу ощутить и испытать. Она словно опьяняет меня, и хотя я всё ещё чувствую себя виноватым, я больше не могу притворяться, что не желаю её и не люблю так сильно, как никого другого. Возможно, даже сильнее, ведь, как я уже говорил Афине, она — та женщина, с которой я сейчас. Даже несколько лет назад, когда я был с Натали, я был другим, а Афина — это та, в кого я влюбился сейчас. Я не могу знать, как бы всё сложилось, если бы всё было иначе, но я знаю, что это такое.

И я понимаю, что в этом мире нет ничего, что могло бы заставить меня отпустить её.

Мы занимаемся обычными упражнениями, но я могу сказать, что её мысли витают где-то далеко, как и мои. Я провожу её по беговой дорожке достаточно долго, чтобы она разогрелась, а затем наблюдаю за ней, пока она выполняет упражнения с отягощениями. На ринге она более сосредоточенна, но я всё равно замечаю, что она не полностью готова, и, честно говоря, я тоже не чувствую себя в своей тарелке.

— Что происходит? — Спрашиваю я её, нанося удар, от которого она отшатывается назад. — Если ты оставишь такой проход в реальном бою, твой противник уничтожит тебя.

— Прости. — Афина убирает волосы с лица тыльной стороной запястья. — Наверное, я всё ещё устала после вчерашнего вечера. И занята своими мыслями.

— Когда ты на ринге, нельзя позволять посторонним вещам влиять на тебя, — мягко предостерегаю я. — Это причинит тебе боль.

Афина приподнимает бровь.

— Я не думаю, что ты тоже здесь, — замечает она. — Я нанесла удар ранее, который, я знаю, ты мог бы заблокировать.

— Я не понимаю, о чём ты говоришь, — говорю я ей с ухмылкой, поднимая перчатки и кружа вокруг неё. — Давай, повторим это ещё раз.

После этого она удвоила свои усилия, стараясь сосредоточиться и выкладываться на полную. Сегодня её движения стали немного более медленными, и я не могу винить её за это, прошлая ночь была тренировкой сама по себе. Тем не менее, ей нужно быть готовой не только к формальным схваткам. Пикси может появиться снова в любой момент, не говоря уже о том, кого ещё наши отцы решат послать за ней или за нами. Нам всем нужно быть готовыми, и не имеет значения, провели ли мы всю ночь перед этим трахаясь вслепую. Кто бы ни пришёл после нас, ему будет насрать.

Но я знаю, что Афина понимает это, поэтому я больше не мучаю её. Вместо этого мы заканчиваем тренировку, и когда наконец заканчиваем, на улице уже темно. Афина бросает взгляд в окно, а затем снова на меня.

— Давай примем душ здесь, — неожиданно предлагает она. — А потом поедем кататься. Я пока не хочу возвращаться домой.

Меня охватывает трепет при мысли о том, что она будет со мной в душе. Должно быть, она заметила выражение моего лица, потому что тут же начинает смеяться.

— Я не имела в виду совместный душ, — говорит Афина, ухмыляясь мне. — Если только...

— Если только что? — Моё сердце мгновенно подпрыгивает при мысли о том, как она стоит под струями душа в раздевалке, как мыло стекает по изгибам её груди, как мокрые волосы липнут к коже.

Блядь. У меня сейчас начнётся эрекция, и тогда она действительно устроит мне разнос по этому поводу.

— Не думаю, что я готова к... ты знаешь, — Афина краснеет, и я понимаю, что она думает о прошлой ночи. Я тоже вспоминаю её и вчерашний день, и почти каждый раз, когда прикасался к ней или видел её обнажённой. Это, чёрт возьми, невозможно забыть.

— Я буду джентльменом, — говорю я, поднимая руку и улыбаясь ей. — Я даже не прикоснусь к тебе, если ты сама этого не захочешь.

Афина приподнимает бровь, стараясь выглядеть подозрительно, но я замечаю в её лице что-то уязвимое. Я знаю, что она не решается доверять, и то, что она дала любому из нас столько, сколько дала, после всех наших промахов и ошибок, — это чудо.

Я, например, собираюсь провести остаток своей жизни, исправляя то, что натворил.

— Пошли, — говорю я, кивая головой в сторону раздевалок. — Спортзал сейчас закрыт, больше никто не придёт. У нас есть свободное место. И я обещаю, честь скаутов. Я буду джентльменом.

— Ты никогда не был бойскаутом.

Афина смеётся, но следует за мной в мужскую раздевалку. Когда она начинает раздеваться, я не могу оторвать от неё взгляд. Она идеальна во всех отношениях, и я позволяю себе на мгновение насладиться её красотой.

Меня восхищают её накачанные мышцы, которые она приобрела с тех пор, как мы начали тренироваться вместе. Её грудь, идеально подходящая для моих ладоней, стройные бёдра и водопад тёмных волос, в которые я так люблю запускать свои руки.

На её коже всё ещё заметны следы прошлой ночи: грудь, бёдра и ягодицы покрыты отметинами и рубцами от флоггера, трости и ремня. На бёдрах видны синяки от рук Кейда, а губа слегка покраснела в том месте, где Дин и Кейд укусили её. Следы, которые они оставили, всё ещё заметны: тёмные пятна на шее, следы зубов слегка затянулись.

Любой, кто увидел бы её даже в одежде, сразу понял бы, чем она занималась, и я знаю, что в этом и был весь смысл. В университете все знают, кому принадлежит Афина Сейнт, но Дин и Кейд решили оставить ещё одно доказательство этого. Не думаю, что кто-то, кроме нас четверых, знает, что я тоже занял своё место рядом с ней. Но мне, честно говоря, всё равно. Мне не нужно объявлять всему миру, что она моя. Единственный человек, который имеет для меня значение, стоит прямо здесь.

Я стараюсь держать дистанцию, когда мы принимаем душ. Передаю ей мыло и стараюсь не касаться её, даже случайно. Однако я чувствую, что она тоже смотрит на меня, и в комнате становится жарко не только из-за пара, поднимающегося от воды.

Афина запрокидывает голову под струи, позволяя им стекать по её волосам. Я позволяю своему взгляду скользнуть к её груди, где мыльные пузыри прилипают к соскам, а пена стекает по коже. Она невероятно красива, и даже если быть с ней значит делить её с кем-то другим, я не могу поверить, что у меня вообще будет хоть какая-то часть её.

Она открывает глаза, и наши взгляды встречаются. Я краснею, понимая, что попался, но она лишь улыбается.

— На что ты смотришь? — Спрашивает Афина мягким, почти страстным голосом, и я ухмыляюсь ей в ответ.

— На тебя, — говорю я без обиняков. — Ты невероятно великолепна, я не могу представить, как кто-то может отвести от тебя взгляд.

— О? — Она внезапно делает шаг вперёд, и я отступаю на шаг, вспомнив о своём обещании. Я прижимаюсь спиной к стене, кафель приятно холодит мою разгорячённую кожу, а Афина продолжает приближаться. Внезапно она прижимается ко мне, её мягкие, влажные груди прижимаются к моей груди, когда она поднимает голову и встаёт на цыпочки.

— Ты обещал не прикасаться ко мне, — шепчет она. — А я ничего не обещала.

Я, чёрт возьми, не могу думать. Моё сердце бешено колотится в груди, мой член мгновенно набухает. И когда Афина наклоняется, берёт меня за запястья обеими руками, поднимает мои руки так высоко, как только может дотянуться, и прижимает их к кафелю, мой член мгновенно становится таким твёрдым, что я думаю, он вот-вот оторвётся.

— Ммм, — она выгибается навстречу мне, крепко сжимая мою эрекцию между нами, нежно касаясь своей мягкой кожей моего мускулистого живота, наклоняясь вперёд, чтобы почувствовать, как набухает моя головка. — Тебе хорошо, — шепчет она.

А затем она целует меня.

Боже, никто не целуется так, как Афина. И она никогда раньше не целовала меня так. Она прижимает меня к стене, её руки обхватывают меня с удивительной силой. Её язык скользит по моей нижней губе, проникая в мой рот, а зубы нежно прикусывают меня, когда она целует меня крепко, горячо и страстно. Я не думаю, что когда-либо в жизни был так же неистов.

Она кажется одновременно мягкой и упругой, её шелковистая кожа скрывает упругие мускулы, а сама она горячая и влажная, как и её киска, которая обнимает меня. Я хочу овладеть ею больше, чем дышать, и хочу остаться в этом состоянии, когда она прижимает меня к стене и целует так, словно никогда не сможет насытиться моим ртом.

— Ты единственный, кто похож на меня, — шепчет она, — единственный, кому я полностью доверяю. Если бы у меня был выбор... — её слова согревают мои губы, а дыхание нежно касается их. — Это были бы мы. Но теперь это в прошлом, ты ведь знаешь это, не так ли? Или мы все, или ничего. И... — она прерывисто выдыхает, все ещё почти целомудренно касаясь меня своими губами. — Я тоже люблю их, по разным причинам. Но с тобой всё иначе.

Я смотрю на неё сверху вниз, с трудом соображая сквозь туман вожделения, которое она во мне пробудила. Мой член твердеет и пульсирует между нами.

— Зачем ты мне это говоришь? — Мне удаётся выдавить из себя, хотя больше всего на свете я хочу, чтобы она продолжала, чтобы дала мне что-нибудь, что-нибудь большее. Я знаю, что раньше был так возбуждён из-за неё, но, чёрт возьми, если я могу вспомнить, когда именно. И последнее, что я хочу сейчас слышать, это о том, как сильно она любит кого-то другого.

— Потому что мне нужно быть уверенной, что ты останешься, — говорит Афина, глядя на меня своими большими тёмными глазами, в которых снова появляется та уязвимость, которую я внезапно осознаю. — Мне нужно знать, что ты сможешь преодолеть это. Что ты не сбежишь, когда всё закончится, и останемся только мы трое. — Она с трудом сглатывает, её взгляд скользит вниз, к моим губам, а затем обратно. — Мне нужны Кейд и Дин. Но ты мне нужен больше всех.

Её губы снова прижимаются к моим, и я чувствую, как вздымается её грудь, как выгибается спина, когда она, затаив дыхание, целует меня. Я ощущаю всю её нужду и страх, и мне хочется обнять её, сказать, что всё будет хорошо, что я не оставлю её. Но я не могу, и я понимаю, почему она так сильно прижимает меня к стене, почему ей так необходимо почувствовать эту силу.

Я осознаю, почему она боится, что я сбегу. В конце концов, именно это я всегда и пытался сделать.

Она прижимается своим лбом к моему, её губы всё ещё касаются моих. Она тяжело дышит, крепко сжимая мои запястья. И вот она отступает назад, отворачиваясь.

— Давай прокатимся, — предлагает она.

ДЖЕКСОН

Оставаться в стороне, когда она ушла, было одной из самых сложных вещей, с которыми я когда-либо сталкивался. Но я последовал за ней из душа, надеясь, что моя эрекция пройдёт, пока мы надеваем чистую одежду и идём к моему мотоциклу.

— Ты хочешь поехать на утёс? — Спрашиваю я, и она кивает.

Мне не нужно спрашивать, почему она хочет туда пойти, хотя я и не уверен, что готов к этому. Для меня это больше, чем просто воспоминание об Афине, но для неё это было нечто большее. Та ночь, когда я спас её после вечеринки новичков в подвале, кажется такой далёкой, словно прошли годы, а не месяцы. Это был вечер, когда я повёл её в закусочную и задавал ей вопросы о ней самой, когда я отвёл её на тот самый утёс и прикоснулся к ней так, как никто другой никогда не касался её. В тот вечер мы поделились чем-то важным, и это заложило основу для всего, что было потом.

Это привело нас сюда, и я понимаю, почему она хочет вернуться туда.

Для меня это не просто воспоминания о той ночи с Афиной. Это также воспоминания о ночах с Натали, о месте, где я потерял свою девственность и где мы планировали наш побег. Сюда я возвращался, когда думал, что не вынесу горя, когда мне казалось, что моё сердце разбито на мелкие осколки, которые никогда не удастся собрать воедино. Здесь, рядом с улицей, где она умерла, я пытался совершить самоубийство.

Если бы Дин и Кейд не нашли меня, я бы не выжил. Много ночей я сожалел, что не выбрал более простой способ уйти из жизни — просто съехать на мотоцикле со скалы, вместо того чтобы пытаться перерезать себе вены, как какая-то глупая девчонка.

Но я выжил. Я всё ещё здесь. И если Афина хочет вернуться к тому, с чего мы начали, я не против, даже если для меня это гораздо важнее.

Когда мы выезжаем на дорогу, машин почти нет, и я решаю разогнаться немного больше обычного. Я знаю, что Афина не будет против, и мне хочется ощутить прилив скорости, заставить сердце биться чаще по нескольким причинам: мне безумно нравится, когда она сидит на заднем сиденье моего мотоцикла, её руки крепко обнимают меня, а щека прижимается к моей спине, пока мы мчимся по шоссе. То, что она доверяет мне после всего случившегося, садится на мой мотоцикл и позволяет отвезти её куда угодно, значит для меня больше, чем я могу выразить словами.

Она такая же бесстрашная, отважная и красивая, как и её сводная сестра, и иногда я удивляюсь, как раньше этого не замечал. Они настолько похожи, что сейчас это кажется очевидным, но в то же время настолько разные, что я понимаю: я люблю Афину такой, какая она есть, а не просто как замену Натали.

Я никогда и ни за что не смог бы заменить Натали. Но и Афину я тоже никогда не смогу заменить.

Когда мы подъезжаем к обрыву, мой желудок сжимается. Я выхожу из-за поворота, и мы оказываемся недалеко от того места на улице, где погибла Натали. Я не был здесь с тех пор, как мы с Афиной начали спать вместе по-настоящему. Я чувствую угрызения совести, которые мне почти удалось преодолеть с той ночи, когда мы с Афиной отправились на побережье. Как будто я предаю Натали.

Когда я впервые привёл сюда Афину, я не испытывал ничего подобного. Но тогда я планировал избежать всего этого. Я хотел держаться подальше от неё, не допускать её в свою постель и не участвовать в этой проклятой игре. Я хотел хранить верность мёртвой девушке.

Теперь всё изменилось.

Я припарковал мотоцикл возле деревьев, чтобы его не заметили прохожие, и с тоской посмотрел на Афину, которая, встряхнув волосами, сняла шлем. Она была так прекрасна, что я едва мог это вынести. Однако меня не покидало чувство вины, и не в последнюю очередь из-за того, как сильно она напоминала мне Натали. Те же чёрные волосы, та же фигура, тот же стиль спрыгивать с мотоцикла и встряхивать волосами.

Я пытался объяснить себе, что люблю Афину по другим причинам, как будто разговаривая с той, кого больше нет рядом. Я не пытаюсь заменить её. Я даже не знал, что она приходится ей родственницей. Я полюбил её задолго до того, как узнал об этом. И мне очень жаль. Это противоречие будет преследовать меня до конца моих дней.

— Пойдём, — Афина берёт меня за руку и ведёт на луг. Мы не взяли с собой одеяла, но трава всё ещё достаточно густая и мягкая, так как она ещё не замёрзла и не выпал снег. На дворе всё ещё осень, и погода держится, хотя и прохладно. Над головой сияет луна, уже перевалив за половину.

— На Хэллоуин должно быть полнолуние, — тихо говорю я. — Как будто эта ночь и так не обещает быть чертовски жуткой.

— Раньше я любила Хэллоуин, — тихо отвечает Афина. — Интересно, почувствую ли я это когда-нибудь снова.

Я обнимаю её за талию, смотрю на луну, и она прислоняется ко мне. Я знаю, о чём она говорит, хотя ни один из нас не хочет произносить это вслух. Для всех в кампусе, кто не является одним из наследников основателей, и для всех в городе, кто не принадлежит к высокопоставленным семьям, Хэллоуин — это просто вечер, когда можно веселиться, пить, наряжаться и ходить за своими детьми, пока они собирают конфеты.

В этом году для нас это самая страшная ночь — Самайн (1).

Это ночь заключительного ритуала для наследника. Ночь, когда Дин должен доказать, что он лишил Афину девственности, и заявить о своих правах на город. Ночь, когда он официально обручится с Уинтер на церемонии в лабиринте.

Для нас это ночь, когда мы готовы положить конец всему.

Это ночь, когда мы либо добьёмся успеха, либо потерпим неудачу, и от этого будет зависеть будущее.

Две недели — это всё, что у нас есть. А до этого — два боя Афины. Четырнадцать дней и четырнадцать ночей, чтобы сказать всё, что нужно, и сделать всё, что мы хотим, прежде чем рискнуть всем.

Ставки никогда не были так высоки.

Афина нежно берёт меня за руку, отвлекая от размышлений, и ведёт на траву, где мы устраиваемся рядом. Она прижимается ко мне, и мы молчим несколько долгих минут, просто наслаждаясь красотой пейзажа и ощущением ветра, ласкающего наши лица.

— Есть причина, по которой я так хотела прийти сюда, — наконец, тихо произносит она, словно боясь нарушить покой этого места.

— Какая? — Удивляюсь я, не понимая её мотивов. Я предполагаю, что это место имеет особое значение для неё и для нас, и она просто хотела провести со мной немного времени в тишине.

— Ты сидел и слушал мои воспоминания на пляже, — продолжает она. — И я просила тебя поделиться своими, но ты сказал, что ещё не время. Ты сказал, что здесь не место для этого. Но я знаю, что это не так. И я думаю, что пришло время.

Я замираю рядом с ней, и моё сердце наполняется нежностью. Я не знаю, хочу ли я рассказать Афине о Натали больше, чем уже рассказал. Я не уверен, готов ли я поделиться с ней своими переживаниями. Не потому, что она не заслуживает этого, а потому, что я ни с кем не делился своими мыслями. Если я озвучу всё, что чувствую, и поделюсь прошлым, это останется со мной навсегда. Я не уверен, хочу ли я, чтобы Афина знала, как сильно я любил кого-то другого. Я боюсь, что если она узнает об этом, то не сможет любить меня так же сильно. Как она может, если её сводная сестра долгое время была самой большой любовью в моей жизни?

— Мне нужно знать, — тихо говорит Афина, переплетая свои пальцы с моими. — Я знаю, это нелегко, Джексон. Но у нас осталось не так много времени. Ты знаешь обо мне всё, что можно рассказать. И мне нужно знать о ней. — Она поворачивается, чтобы посмотреть на меня, и её тёмно-синие глаза полны такого понимания, на которое я не мог и надеяться. — Пожалуйста, Джексон. Не прячься от меня больше.

— Ты и их секреты собираешься выведать? — Слышу я горечь в своём голосе, чувствую её на языке, но ничего не могу с собой поделать. Она хочет, чтобы я открылся перед ней, а я сделал это только однажды. Я могу потерять Афину в ближайшее время, и если это случится, и я каким-то образом выберусь из этого лабиринта живым, я не думаю, что смогу пережить это снова. Я не уверен, что смогу снова разорваться на части, потерять то, что так много значит для меня, и когда-нибудь снова стать целым.

Афина, сидящая рядом со мной, напрягается, но затем кивает.

— Да, — тихо говорит она. — Я так и сделаю. Но это... Джексон, я знаю, что ты любил её. Я понимаю, как воспоминания о ней разрывают тебе сердце. Но она была моей сестрой, и ты единственный человек, который, насколько я знаю, тоже знал её.

Я делаю глубокий вдох, запрокидываю голову и смотрю на луну.

— Хорошо, — шепчу я.

И я начинаю рассказывать ей. Я рассказываю ей о том, как впервые увидел Натали, когда нам было по четырнадцать лет.

— Она ненавидела мотоциклы, — со смехом говорю я Афине. — Тогда я подумал, что она самая красивая девушка, которую я когда-либо видел, но я поклялся себе, что у меня нет ни единого шанса. Всё, что меня тогда волновало, это мой собственный мотоцикл. Я не мог быть с девушкой, которая никогда не сядет на него. Но я, похоже, не мог держаться от неё подальше, и она продолжала попадаться мне на пути. На самом деле у неё не было для этого никаких причин. Кроме того, что она была частью семьи Сент-Винсент, насколько я знал, она никак не была связана со мной. Она относилась к Кейду как к надоедливому кузену, а ко мне как к его старшему другу, хотя между нами было меньше года разницы. Но нас тянуло друг к другу.

Я делаю паузу, смотрю на Афину, чувствуя, как каждое слово обжигает меня.

— Чёрт, Афина, как я должен тебе всё это рассказать? Это причинит тебе боль.

— Нет, этого не произойдёт, — спокойно говорит Афина. — Я знаю, что ты любил её. Боже, Джексон, я люблю ещё двоих мужчин, кроме тебя. Если кто-то в этом мире и знает, что можно по-разному любить разных людей, то это я. Я знаю, что ты любил её, и я знаю, что ты любишь меня сейчас. И тогда ты тоже был другим человеком, не таким, как сейчас. Всё это не имеет значения, за исключением того, что мне нужно это знать, чтобы понять тебя. А ещё я хочу услышать о своей сестре. — Она с трудом сглатывает, отводя взгляд. — Я никогда не встречусь с ней, Джексон. Никогда не скажу ей, кто я. Никогда не заговорю с ней и ничем с ней не поделюсь. Она умерла прежде, чем кто-либо из нас узнал о существовании другого. Джексон, мне нужно это услышать.

— Хорошо, — я резко выдохнул. — Хорошо.

Рука Афины крепче сжимает мою, и я знаю, что она говорит серьёзно. Хотя от этого не становится намного легче.

— Долгое время мне казалось, что между нами не происходит ничего особенного. Я был одержим ею, как может быть одержим только подросток. Но у меня были и другие вещи, которыми я тоже был поглощён.

Я коротко смеюсь.

— Тренировки и «Сыны дьявола». Это была большая часть моей жизни, я проводил время в клубе, впитывая всё, что мог, чтобы купить собственный байк, тренировался и учился драться, а также фантазировал о Натали. Но я ничего не предпринимал. Даже близко не подходил. Я был очень напуган.

Афина тихо смеётся.

— Значит, это она всё начала? Думаю, не так уж много изменилось.

Я смотрю на неё с гневом, но в этом нет злобы.

— На то были другие причины, и ты это знаешь. Хочешь, чтобы я перестал рассказывать эту историю?

— Ты же знаешь, что нет. — Афина бросает на меня извиняющийся взгляд.

— Ничего не происходило, пока нам не исполнилось шестнадцать. Я купил свой мотоцикл, несмотря на все попытки отца помешать мне. В свой день рождения я поехал на нём в школу, и первой, кого я увидел, была Натали. Хотя она всегда говорила, что ненавидит мотоциклы, она попросила меня прокатить её на нём.

— Прокатишь меня, именинник?

Я до сих пор слышу её голос, чистый, как день, он словно разливается по воздуху. У меня сжимается грудь, горло перехватывает, и я на минуту замолкаю, вспоминая тот яркий день, когда впервые привёл её сюда.

— Я думал, ты ненавидишь мотоциклы.

— Я почти уверена, что всё ещё ненавижу. Но я люблю тебя, Джексон Кинг.

— Я привёл её сюда, в своё любимое место. Это был первый раз, когда мы провели время наедине, по-настоящему одни, где никто не мог помешать нам. И я... — Я с трудом сглатываю, заставляя себя продолжать, несмотря на боль от воспоминаний. — Я поцеловал её в первый раз.

Афина молчит, но её пальцы сжимают мои, и я знаю, что она делает то же самое, что и я для неё на пляже — просто слушает. Она возвращает мне то, что я дал ей, и я понимаю, что для меня это так же необходимо, как и для неё: впервые сказать всё это вслух, впервые поделиться своими чувствами с кем-то.

Это причиняет боль, но она права. Мы не можем раскрывать секреты того, что нас ждёт. И если мы окажемся на другой стороне, все мы, нам нужно будет начать всё сначала.

Всё это должно остаться позади, как бы больно это ни было.

— Она сказала, что любит меня, — тихо произношу я. — Я был в полном недоумении. Мне, глупому шестнадцатилетнему мальчишке, никогда бы не пришло в голову, что такое возможно. Но я тоже любил её и не стал скрывать свои чувства. А потом...

— Прокатишь меня, именинник?

— Всё произошло в один день, — я качаю головой, тихо смеясь. — Мой первый мотоцикл, первый поцелуй, первый опыт общения с девушкой. Я влюбился. И всё это случилось в мой шестнадцатый день рождения. Потрясающий день рождения!

— Похоже на то, — Афина садится рядом со мной, закидывает ногу на ногу и поворачивается ко мне, чтобы видеть моё лицо, пока я говорю. Её рука всё ещё сжимает мою.

— Она ничего не боялась, — шепчу я. — В этом она была похожа на тебя. Она была храброй и красивой, и когда она любила, то любила всем сердцем. С ней я забывал о том, кем я был— Кингом, младшим в семье, но всё равно ожидающим, что буду частью всего этого. Я думал, что встану на сторону Кейда или Дина и, честно говоря, мы всегда знали, кто это будет. На Кейда оказывалось такое сильное давление, что он должен был бороться за это, но на самом деле он никогда не хотел этого. Это всегда должен был быть Дин. Никто и никогда не трудился так усердно, как его отец, чтобы подготовить его к возвращению этого города.

Я замолкаю, глядя на луг.

— Мы приходили сюда при любой возможности. На каждое свидание, на каждую ночь, когда могли сбежать и раствориться друг в друге. Мы забыли, что я был наследником, а она — всего лишь девочкой, младшей сестрой Сент-Винсента, и теперь, конечно, я понимаю, что она даже не была такой. Тогда мы не осознавали, почему наши семьи так яростно выступали против нашей связи, когда узнали об этом. Теперь, конечно, я понимаю. Но она никогда не сдавалась.

— И вас невозможно было разлучить, — Афина опережает меня на шаг. — Ромео и Джульетта.

Мои губы изгибаются в усмешке.

— Именно такими мы себя и ощущали. У мальчиков-подростков плохая репутация, но влюблённый подросток может быть таким же эмоциональным, как и девочка-подросток. Она хотела уйти и не скрывала этого от меня. Она желала, чтобы мы оба покинули это место. У неё словно было какое-то... предчувствие того, что должно было произойти. Она даже не собиралась ждать, пока нам исполнится восемнадцать. Как только стало очевидно, что наши семьи намерены разлучить нас, она стремилась уехать как можно скорее.

— Значит, это была её идея?

— Так и было, но мне не потребовалось много усилий, чтобы согласиться. Я купил ей кольцо — самое маленькое, какое только можно было найти, но я думаю, что главное — это сама идея. Она расплакалась, когда я ей его подарил. Я сказал ей, что куплю что-то получше, прежде чем по-настоящему попрошу её стать моей женой, но она ответила, что никогда не хотела ничего другого. Я пообещал ей, что оставлю всё позади, что мне всё безразлично, кроме неё. Что она — всё, что мне нужно.

У меня снова перехватывает горло, и я крепко сжимаю руку Афины.

— Мы должны были уехать следующим вечером. Она переходила улицу, чтобы встретиться со мной здесь, когда её сбила машина. — Я делаю глубокий прерывистый вдох. — Я буду слышать её крик в своей голове всю оставшуюся жизнь.

Спаси меня, Джексон. Спаси меня и забери отсюда.

Она никогда не произносила этих слов, когда я держал её на улице истекающую кровью. Но я всё равно слышу их в своей голове, как в ночном кошмаре, который снился мне так долго.

— Она умерла здесь, — тихо говорю я. — И я тоже должен был умереть здесь.

Глаза Афины расширяются, и она долго смотрит на меня.

— Что ты имеешь в виду? — Наконец, спрашивает она, и я сжимаю челюсти, скрипя зубами, пытаясь подобрать слова, чтобы произнести это вслух.

— Я никогда ни с кем об этом не говорил. Ни с Кейдом, ни с Дином, ни с какой-либо девушкой, и уж точно не с моими чёртовыми родителями. Ни с кем. Я смотрю на полумесяц, моё сердце бешено колотится в груди. — Когда Натали умерла, я потерял всё. Я потерял самого себя. Я перестал общаться с «сынами» и перестал ходить на занятия. Из-за этого я отстал от учебного процесса, и мне пришлось остаться на год. Так я оказался в одном классе с Дином и Кейдом. Всё, что я делал — это тренировался, дрался по ночам и катался на своём мотоцикле. Мне было безразлично всё вокруг. Я не мог уехать и, уж точно, не хотел оставаться здесь. У меня не было выхода из этой ситуации, пока, наконец, я не придумал его.

— О боже, Джексон!

— Я не думал об этом. Я приезжал сюда всё это время, чтобы поплакать, покричать, побеситься там, где меня никто не мог услышать. Я кричал в небо, пока из горла не шла кровь. Я терзал себя, возвращаясь сюда, на наше место, туда, где она умерла. Всё, что у меня осталось от неё — одна фотография и этот обрыв. Оглядываясь назад, я понимаю, что мне следовало просто съехать на мотоцикле с обрыва, — тихо говорю я и мой голос дрожит. — Но я не думал так далеко вперёд. Я просто стоял здесь, смотрел в небо и чувствовал, что настолько разбит, что не знаю, смогу ли я когда-либо чувствовать что-то, кроме этого, ужасного, бездонного, бесконечного горя. Это было так больно, что я думал, что больше не смогу этого вынести. Я не верил, что увижу её снова, если умру, но, по крайней мере, мне перестало бы быть больно. По крайней мере, мне не пришлось бы вспоминать, как она умерла у меня на глазах, в моих руках, и я не смог её спасти. По крайней мере, я бы хоть немного отдохнул, чёрт возьми.

Я замечаю, что Афина тихо плачет, слёзы катятся по её щекам. Она не всхлипывает и даже не издаёт ни звука, и я знаю, что она надеется, что я этого не замечу. Но лунный свет отражается от её лица, и я могу сказать, что она плачет.

— У меня был нож, — шепчу я, словно боясь, что кто-то, кроме Афины, может услышать. — Я перерезал им себе вены. Поперёк, потому что не думал, и это, вероятно, спасло мне жизнь. Это, а также то, что я должен был встретиться с Кейдом и Дином, они пошли меня искать. Они знали, где меня искать.

— О, боже, — выдыхает Афина. — Они спасли тебе жизнь?

Я киваю.

— Они нашли меня здесь без сознания. Отнесли в машину и отвезли в больницу. Конечно, всё это замяли. Попытка одного из наследников покончить с собой вызвала бы грандиозный скандал. Мои родители были в ярости, но не из-за того, что я чуть не умер, а потому, что это выставило нашу семью в плохом свете. Мы и так были младшими из трёх семей, как я мог так с ними поступить? — Я качаю головой. — Им было безразлично, что они потеряли меня, только то, как я повлиял на нашу семью.

Губы Афины изгибаются в лёгкой усмешке.

— Это, конечно, не помогло тебе стать образцовым Кингом.

Я не могу сдержать смех.

— О, это определенно только усугубило ситуацию. Я был белой вороной и гордился этим. Я больше не пытался покончить с собой. Одного раза было достаточно. Я решил, что должен жить с этим горем, быть тем, кто помнит её, тем, кто любит её больше всех. В последний год учёбы в старшей школе я потратил много времени, пытаясь забыть о боли. Я чувствовал себя ужасно, и мне казалось, что я должен был чувствовать себя именно так. Я наказывал себя изо всех сил, потому что чувствовал, что никогда не заслуживал её, что если бы она не выбрала меня, то была бы жива. Я рвал себя на части, как только мог. И я был полон решимости не иметь ничего общего с этим грёбаным городом. Вот почему... — я перевожу дыхание. — … нам потребовалось так много времени, чтобы...

Афина не произносит ни слова. Она лишь протягивает руку, берет обе мои ладони в свои и поворачивает их так, чтобы рассмотреть мои запястья. На лугу достаточно светло, чтобы она могла разглядеть тонкие линии, и она нежно проводит по ним большими пальцами.

— Я никогда раньше этого не замечала, — тихо говорит она. — Мне так жаль.

— Не стоит. — Я не пытаюсь отстраниться, хотя раньше никто никогда не касался их. Это прикосновение кажется мне почти более интимным, чем любое другое, и я внезапно остро осознаю её присутствие, насколько она близка, насколько мы одиноки, насколько это место кажется нашим и одновременно не нашим. Я задаюсь вопросом, правильно ли то, о чём я думаю.

— Это в прошлом.

— Это всё ещё часть тебя, — говорит она, нежно проводя большими пальцами по моей коже. Её большие глаза смотрят на меня снизу вверх, полные нежности и понимания. — Я так рада, что ты выбрал жизнь, а не путь, который мог бы привести к твоей гибели. Я рада, что ты не съехал на мотоцикле со скалы. Я рада, — она делает глубокий вдох, не сводя с меня взгляда. — Я рада, что ты здесь, Джексон. Я знаю, как долго тебе было больно. Я знаю, как это может быть невыносимо, как будто ты тонешь в этом и не можешь найти выхода. Но если тебе нужно... — она замолкает, её губы приоткрываются, и я внезапно остро ощущаю её пальцы на своей коже, её запах и теплоту. — Ты можешь отдать это мне, — шепчет она. — И я поделюсь с тобой своей болью. Мы разделим её друг с другом. И нам больше никогда не придётся переживать это в одиночестве.

Моя боль. Ярость Кейда. Хаос Дина. Она забирает то, что мы скрываем глубоко внутри себя, то, что никто другой не может вынести, и каким-то образом превращает это во что-то прекрасное. И в тот момент, когда ее тёмно-синие глаза встретились с моими, а руки обхватили мои запястья, а пальцы коснулись моих шрамов, я понял, почему.

Потому что в ней тоже есть всё это. Боль. Ярость. Хаос. Она — это все мы в одном флаконе, а мы — это всё она.

Я тянусь к ней и сажаю к себе на колени, как в ту первую ночь, когда привёл её сюда. Её руки всё ещё сжимают мои запястья, и я обнимаю её своими, глядя ей в глаза.

— Если во Вселенной есть порядок, — шепчу я, протягивая руку, чтобы коснуться её лица. — Значит, ты всегда должна была найти нас, Афина Сейнт. И мы всё это время ждали тебя.

Афина тяжело сглатывает и накрывает мою руку своей.

— Если это так, — тихо говорит она, — то всё плохое, что случилось с нами, со всеми в этом городе, со всеми, к кому когда-либо прикасался Блэкмур, должно было произойти. Это значит, что всё это судьба, и ничего нельзя изменить.

Она прикусывает нижнюю губу, глядя мне в глаза.

— От этого становится лучше или хуже, Джексон? Если это судьба, а не просто случайность?

— Я не знаю, — бормочу я. — Но мы собираемся убедиться, что всё это было не зря. Твои родители, Натали, ты, мы, все… мы должны доказать, что вся эта боль была не напрасной. Я обещаю тебе это, чёрт возьми.

Афина глубоко вдохнула и, обхватив моё лицо обеими руками, удерживая мой взгляд она произнесла:

— Не обещай мне того, чего не сможешь выполнить, Джексон Кинг.

Она замолчала, её пальцы нежно касались моих скул, и я понимал, что она решает, стоит ли задавать следующий вопрос.

Я подбодрил её:

— Просто спроси, Афина.

И она спросила:

— Зачем ты привёл меня сюда той ночью?

Я знал, что ответ не будет таким глубоким, как ей хотелось бы. Возможно, я и сам не до конца понимал это. Но это было всё, что у меня было.

Поэтому я ответил честно:

— Тебе нужно было безопасное место, хотя бы на некоторое время. И это было единственное место, о котором я мог подумать.

Афина медленно кивнула, и я заметил, что её глаза снова блестят.

— Это было наше место, — шепчу я. — Единственное место, где мы всегда чувствовали себя в безопасности. А потом... всё изменилось. Она умерла здесь. В конце концов, это место стало небезопасным, и, возможно... возможно, я просто хотел, чтобы всё повторилось. Может быть, я хотел верить, что здесь всё ещё есть что-то важное. Или, может быть, я осознал это задолго до того, как действительно осознал.

— Осознал что?

— Что я люблю тебя. Что ты предназначена быть моей. И что ты снова превратишь всё, что причиняло мне боль, во что-то прекрасное.

Когда она целует меня, у меня перехватывает дыхание. И я знаю, что это именно так. Я прижимаю её спиной к траве, и моё тело накрывает её, словно плащом, а её волосы рассыпаются, словно вороново крыло.

— Ты — моё прошлое и моё будущее в одном флаконе, — шепчу я. — И я никогда тебя не потеряю. Клянусь, мы выберемся из этого ритуала живыми. Я собираюсь защитить тебя, Афина, даже если это будет последним, что я сделаю.

Афина смотрит на меня, качая головой.

— Мне не нужно, чтобы ты спасал меня, Джексон, — тихо говорит она. — Я могу сделать это сама. Это и моя битва тоже. Мне не нужно, чтобы ты стоял передо мной.

— Тогда рядом с тобой — предлагаю я, нежно проводя костяшками пальцев по её скуле. — И мы выберемся вместе.

— Да, — выдыхает Афина. — Так мне больше нравится.

Затем она замолкает, нежно поглаживая мою щёку.

— Когда мы были на пляже, — тихо говорит она, — ты попросил меня сохранить все мои счастливые воспоминания там. И ты сделал это здесь и счастливые, и грустные одновременно. — Она смотрит на меня, лежащего на ней, и я вижу в её глазах, что она знает, что будет дальше, так же хорошо, как и я. — Ты хочешь сделать это здесь? — Тихо спрашивает она. — Это было ваше место… твоё и её. Я знаю, ты уже приводил меня сюда однажды, и мы... — она колеблется. — Это не значит, что мы должны делать это снова. Если ты хочешь сохранить всё для себя, как было раньше...

Что-то в её тоне заставляет мою грудь сжиматься так сильно, что становится больно. Возникает искушение сказать «да», встать и увезти Афину отсюда, обратно в поместье. Оставить этот луг как святилище для нас с Натали и всего, что у нас было вместе. Но, несмотря на мои чувства, всё это в прошлом. Она умерла, и я должен двигаться вперёд.

— Нет, — шепчу я. — Нет ничего хорошего в том, чтобы жить прошлым.

— Ты прав, — соглашается Афина, её голос едва слышен. — Это так.

Когда я тяну к пуговице её джинсов, а она тянется ко мне, это не просто похоть. Каждый раз, когда мы занимаемся этим, я чувствую что-то новое, думаю я, стягивая их с её бёдер и отбрасывая на траву. В первый раз не было ничего, кроме безудержной страсти, неудовлетворённого желания наброситься друг на друга. И с тех пор каждый раз, когда я был с Афиной, я чувствовал себя иначе. Была боль, был гнев, было прощение и утешение, и желание тоже было. Но это совсем другое дело.

Моя рука тянется к её груди, и Афина, перехватив её, подносит к своим губам. Она нежно целует мой шрам, её язык скользит по едва заметному бугорку, и я задыхаюсь, судорожно вдыхая.

— Ты не можешь оставить меня, Джексон Кинг, — говорит она, глядя на меня своими потемневшими и решительными глазами. — Мне не нужна твоя защита, но ты мне необходим.

— Ты тоже мне нужна.

После этого нам не нужно было больше слов. Я наклонился, чтобы поцеловать её, запустив руку в её волосы. Мягкие чёрные пряди рассыпались по моим пальцам, а мой язык переплетался с её языком. Её рот был тёплым и сладким, и я потянулся рукой между её ног, сдвинув трусики в сторону.

Она была уже влажной для меня, и я раздвинул её пальцами, не прерывая поцелуй. Когда я начал проникать в неё, она вздрогнула, и удовольствие пробежало по моему позвоночнику. Я чувствовал её вокруг себя: влажную, горячую и чертовски тугую.

Я вошёл в неё так глубоко, как только мог, и она выгнулась навстречу мне, сжимая мои плечи. Я зарылся обеими руками в её волосы, прижал её губы к своим и начал двигаться.

Это происходит медленно и нежно, не так, как я привык за последние годы. Я не был с кем-то подобным с тех пор, как потерял Натали. В моей голове крутятся слова «заниматься любовью», и я ожидаю, что холодное чувство вины вновь охватит меня. Я с другой девушкой, здесь, на нашем лугу, и всё так похоже на то, что было раньше, что легко забыть, что это Афина. Но я не забываю.

Я стараюсь сохранять спокойствие здесь и сейчас. Я смотрю на лицо Афины, на её синие глаза, тёмные волосы и приоткрытые губы, которые молят о большем, и отпускаю Натали навсегда. Я знаю, что часть этого всегда будет со мной. Глубокое горе, с которым меня оставила Натали, никогда не сможет исчезнуть полностью. Но, как я уже говорил Афине, я могу оставить часть его здесь.

И теперь это и наше место тоже.

Я не знаю, какие планы у нас всех будут, когда мы выберемся из этого лабиринта под поместьем Блэкмур. Но я уверен, что, независимо от того, останемся мы здесь или уйдём, часть меня всегда будет здесь.

Часть меня похоронена вместе с Натали, а часть — здесь, на этом лугу. И всё, что осталось, Афина держит в своих руках.

Она вздрагивает, прижимаясь ко мне, и я слышу, как она шепчет мне на ухо, что любит меня.

— Я люблю тебя, Джексон Кинг, — говорит она. — Я тебя люблю.

Я притягиваю её к себе, сажаю на колени и откидываюсь на пятки. Одной рукой я поддерживаю её за голову, а другой обнимаю за талию, когда прижимаюсь к ней. Наши губы встречаются, и я шепчу ей те же слова в ответ, растворяясь в поцелуе.

— Моя, — шепчу я, крепче сжимая её волосы, и Афина кивает, обхватывая ногами мои бёдра и прижимаясь ко мне.

— Твоя, — отвечает она, и я снова целую её, крепко, неистово и глубоко.

Это мгновение не может длиться вечно, и оно никогда не должно было закончиться. Я продолжаю любить её, не в силах остановиться. Её волосы струятся по моим рукам, а лицо сияет в лунном свете. Её губы, такие мягкие и тёплые, дарят мне наслаждение, пока она не начинает дрожать, прижимаясь ко мне, её руки крепко обхватывают меня. Я знаю, что она вот-вот достигнет кульминации.

Я укладываю её спиной на траву, и мои бёдра прижимаются к её бёдрам. В этот момент я тоже достигаю пика, изливаясь в неё в порыве удовольствия. Оно настолько сильно, что моя спина выгибается, пальцы впиваются в землю, а тело напрягается, когда я погружаюсь в неё как можно глубже.

Она наклоняется и снова страстно целует меня, её руки зарываются в мои волосы. Она принимает всё, что я могу дать ей, и я громко стону её имя в холодный ночной воздух. Наконец, всё заканчивается, и мы вместе падаем на траву, запыхавшиеся и потные, несмотря на холод.

Я не могу сказать, сколько времени мы провели в объятиях друг друга. Возможно, мы ненадолго заснули, потому что, когда я нашёл джинсы Афины и помог ей надеть их, небо уже начало сереть.

— Нам нужно возвращаться, — говорю я, глядя на небо, где всё ещё виднелся полумесяц, хотя уже приближался рассвет. — Если Кейд или Дин проснутся и не найдут нас, они подумают, что что-то случилось.

— Да, мы должны, — сказала Афина, поднимаясь на ноги. Мы медленно вернулись к мотоциклу. Когда она надела шлем, я оглянулся на луг и осознал, что впервые после всех этих событий чувствую облегчение. Я понимаю, что часть меня никогда не сможет полностью исцелиться. Но впервые я ощутил, что, когда всё это закончится, у меня может появиться будущее. С ней.

Я запрыгнул на мотоцикл и завёл двигатель. И вот, мы отправились в путь навстречу зарождающемуся дневному свету.

АФИНА

Откровенно говоря, я была не в настроении идти на матч по регби на следующий день. Однако это был последний матч, в котором Кейд должен был играть перед Хэллоуином, и Дин настоял, чтобы мы все пришли.

После уроков я оказалась на поле, где Дин и Джексон сидели по обе стороны от меня, а Мия передо мной. Я заметила, что Мия, вероятно, плохо спала. Она выглядела бледнее обычного, с мешками под глазами. Мы старались избегать любых тем, связанных с нашими исследованиями города или с тем, что должно было произойти в ближайшее время.

Я не рассказала ей всего о нашем плане, чтобы у неё была возможность всё отрицать, если что-то пойдёт не так. Её там не будет, у неё нет причин для этого, и я не хочу, чтобы она страдала, потому что она моя подруга. Если у меня ничего не получится, я не хочу, чтобы она чувствовала себя виноватой. Я не хочу, чтобы кто-то ещё пострадал, потому что любит меня. Я и так уже слишком много времени провожу в страхе за Мию, ведь круг людей, которых можно использовать против меня, становится всё меньше. И если это отцы мальчиков, которые не хотят причинять боль своим сыновьям, то Мия — это всё, что у меня есть.

Я старалась не показывать ей, в какой опасности она, по моему мнению, находится, но, думаю, она и так всё понимает. Она умная, на самом деле, умнее меня, и я уверена, что именно поэтому она выглядит так, будто не спала несколько дней.

Честно говоря, мне трудно сосредоточиться на игре. Просто наблюдая за Кейдом, я погружаюсь в размышления о ночи в кабинете. С тех пор мы с Кейдом не разговаривали по-настоящему. За исключением случаев, когда мы всей группой обсуждаем предстоящий ритуал и наш план, он в основном избегает меня.

Я понимаю, почему он так поступает, но, как и Джексон на скале, мне нужно, чтобы Кейд открылся мне. Мы не сможем двигаться вперёд, если не будем доверять друг другу. Я всегда доверяла этим трём парням, и мне нужно, чтобы они отвечали мне тем же. У меня есть некоторое представление о том, что произошло с Кейдом, почему у него на спине шрамы и почему он так зол. Но мне нужно услышать это от него самого. И я хочу, чтобы он сам всё рассказал.

Тогда, в кабинете, он почти признался. Он был так близок к тому, чтобы признаться мне в любви. И я знаю, что в глубине души он действительно меня любит. Он любит меня так, как умеет — собственнически, одержимо и опасно. С первого дня, как он меня увидел, он хотел меня сломать, потому что я уверена, что ничто в жизни не доставляло ему столько отчаяния и любви, сколько я. И в конце концов, это, вероятно, причинило бы ему боль.

Я понимаю его. Я понимаю их всех. Но мне нужно, чтобы он это осознал.

Я была так глубоко погружена в свои мысли, что не сразу заметила крики с поля и последовавшую за ними суматоху. Я даже не осознала, что происходит, пока Дин не вскочил на ноги с проклятиями.

— Афина! — Воскликнул он, одновременно с тем, как Джексон поднялся. Я в недоумении посмотрела на него.

— Что случилось? — Спросила я.

— Чёрт возьми, Афина, ты что, спала? — Он уже направлялся к выходу с трибун, Джексон следует за ним, а я иду следом, всё ещё не понимая, что происходит. Мия тоже не отставала от меня, и мне приходилось почти бежать, чтобы не отставать, когда Дин и Джексон направлялись к краю поля.

Внезапно толпа расступилась, и я увидела, что именно произошло: Кейд неподвижно лежал на земле, несколько игроков окружили его, и моё сердце подскочило к горлу, а пульс участился.

— Что случилось? — Воскликнула я, глядя на Дина.

— Я точно не знаю, — мрачно отвечает он. — Я видел, как один из наших игроков сильно врезался в него. Я не знаю, кто именно. Но он, чёрт возьми, упал и не двигается.

Дин уже ныряет под ограждение, отделяющее толпу от поля, и мы с Джексоном без колебаний следуем за ним. Один из судей кричит на нас, требуя покинуть поле, и Джексон набрасывается на него с впечатляющей свирепостью.

— Это мой лучший друг, — рычит он, — и Дина тоже, и её парень. — Он кивает головой в мою сторону. — Вы что, не знаете, кто мы такие?

Насколько я помню, я никогда не слышала, чтобы Джексон говорил так. Джексону безразлично, что он Кинг или наследник, на самом деле он активно пытается избегать этого. Но, думаю, это единственный случай, когда он готов использовать это в своих интересах.

— Нет, — начинает говорить судья, и Джексон смеётся.

— Это, блядь, Дин Блэкмур, — рычит он. — Так что убирайся нахуй с нашей дороги. И вызови скорую.

Если он и говорит что-то ещё, я не слышу. Всё, что я вижу, — это Кейд, лежащий без сознания на траве, его лицо бледное, как воск. Достаточно одного взгляда, чтобы увидеть его правую ногу, согнутую в колене так, как не должна быть согнута ни одна нога.

Я сказала, что последнее место, где я хотела бы оказаться сегодня, — это поле для регби. Но я ошибалась.

Меньше всего на свете я хотела бы вернуться в больницу. В последний раз, когда я была там, моя мать умирала в ожоговом отделении. Я бы предпочла никогда больше не появляться там, да и вообще в любой больнице.

Но вот я здесь, сижу в комнате ожидания с Дином и Джексоном, зажав руки в кулаки между коленями, и мы ждём.

Рано или поздно должны приехать родители Кейда. Я знаю, что мне нужно уйти до того, как это случится. Последний человек, которого я хочу видеть, — это Филип Сент-Винсент. Но их не было в городе, и Дин сказал, что пройдёт не меньше шести часов, прежде чем они доберутся сюда.

Тем временем Кейду проводят срочную операцию на колене.

Я понимаю, что операция не представляет серьёзной угрозы, и Кейд обязательно поправится. Дин и Джексон постоянно убеждают меня в этом, но я не могу избавиться от чувства тревоги. В прошлый раз, когда я была здесь, я потеряла близкого человека. Я ещё не сказала Кейду о своих чувствах к нему, и я не слышала, чтобы он отвечал мне тем же. У нас не было возможности завершить то, что мы начали, ни вместе, ни относительно этого проклятого города.

Хотя я осознаю, что операция не настолько серьёзная, что Кейд молод и с ним всё будет хорошо, что нет причин беспокоиться о чём-либо, кроме его способности играть в регби в будущем, я не могу избавиться от мысли, которая постоянно возникает в моей голове: «В любую минуту по коридору может пройти врач и сказать мне, что Кейд мёртв».

Я понимаю, что это может показаться параноидальным и подозрительным, но я не могу перестать думать о том, как можно было бы повлиять на ход операции. Я представляю, как отец Дина мог бы создать видимость неудачи, если бы он хотел устранить одну из проблем, стоящих между ним и его сыном, который фактически унаследовал Блэкмур.

Я говорю себе, что отец Кейда не допустил бы такого. Это просто невозможно. Но я не могу избавиться от беспокойства, которое заставляет моё сердце биться быстрее, а горло сжиматься. Я чувствую, что тоже могу умереть. Как будто я могу задохнуться от страха здесь, в этой комнате ожидания.

Наконец, спустя, как мне кажется, несколько часов, в коридор наконец выходит врач. Когда я вижу его белый халат, меня начинает тошнить, и комната начинает слегка покачиваться. Горе и тоска, которые я испытала, увидев врача, выходящего из ожогового отделения, и инстинктивно поняв, что он собирается сказать, нахлынули на меня, угрожая поглотить.

Я чувствую, как чья-то рука поддерживает меня, но не могу понять, кто это, Дин или Джексон. Я слишком взволнована, чтобы осознать происходящее.

— Есть ли здесь родственники Кейда Сент-Винсента? — Спрашивает доктор, и Дин встаёт.

— Они ещё не прибыли, — отвечает он доктору. — Но я его лучший друг. Дин Блэкмур, — добавляет он с серьёзным выражением, и, как всегда, когда он произносит это имя, выражение лица доктора меняется.

Не имеет значения, даже если мы все разрушим это место, мрачно думаю я, глядя на них двоих. Всегда найдётся кто-то, кто встанет и обратит внимание, когда Дин Блэкмур назовёт его имя.

— Операция прошла успешно, — говорит врач, и я чувствую, как у меня перехватывает дыхание. Облегчение накатывает на меня так сильно и быстро, что мне становится нехорошо. — Сейчас он отдыхает, но, если вы хотите пойти и подождать в палате, пока он проснётся, вы можете. Только ты, — добавляет он Дину, и мы с Джексон тут же встаём.

— Они пойдут со мной, — спокойно говорит Дин.

— Я не могу позволить...

— Хочешь, я расскажу об этом Филипу Сент-Винсенту, когда он приедет? — Дин приподнимает бровь. — Это ещё один лучший друг Кейда и его девушка. Или, может быть, я позвоню своему отцу и поговорю с ним о его ежегодном пожертвовании...

— Нет, всё в порядке, — поспешно говорит доктор. — Вы можете пройти. Только не задерживайтесь слишком долго. Вашему другу необходим отдых.

Он в безопасности. Я понимаю, что ситуация может быть более сложной, но это всё, о чём я могу думать, пока мы направляемся в палату Кейда. Он жив, и с ним всё будет хорошо.

Как и предупреждал доктор, когда мы вошли в палату, Кейд спал. Мы тихо сели, ожидая, когда он проснётся. Я внимательно наблюдаю за ним, опасаясь, что показатели жизнедеятельности на приборах внезапно изменятся, несмотря на их нормальные значения. Никогда раньше я не видела Кейда таким невинным и умиротворённым. Он выглядит почти по-мальчишески: его светлые волосы зачёсаны назад, а светлые ресницы касаются щёк. Это напоминает мне о тех редких моментах, когда я спала рядом с ним, и при мысли об этом у меня щемит в груди. Мне больно видеть его здесь, на больничной койке, вместо того чтобы он лежал в своей постели в поместье.

Проходит не меньше часа, прежде чем Кейд начинает просыпаться. Мы стараемся не беспокоить его сразу, давая ему время адаптироваться и осознать наше присутствие, прежде чем заговорить.

— Привет, — наконец хрипит он, слегка приподнимаясь на кровати. Очевидно, ему дали сильные обезболивающие, и когда он двигается, одеяло немного сдвигается, открывая бинты на его колене.

— И тебе привет, — выдавливаю я из себя. — Как ты себя чувствуешь?

— Я чувствую себя лучше, это точно. — Кейд хмурится. — Ты уже разговаривал с врачом?

Дин кивает.

— Они с тобой ещё не разговаривали?

Кейд облизывает пересохшие губы.

— Кто-нибудь может принести мне воды?

Я киваю, встаю со стула и иду за одним из маленьких бумажных стаканчиков. Дин всё ещё стоит на месте, ожидая ответа Кейда на свой вопрос.

— Да, — наконец произносит Кейд, когда у него появляется возможность сделать глоток воды. — Они поговорили со мной, когда вывозили из послеоперационной палаты, прежде чем дать мне ещё обезболивающих и снова погрузить в сон. — Его губы кривятся, и я замечаю, как темнеют его глаза, а на лице появляется знакомая злость. — Мне сказали, что до конца сезона я полностью выбыл из игры. Насколько я помню, диагноз был — обширный разрыв мениска. Когда я предположил, что, возможно, поправлюсь быстрее, чем они думают, врач предупредил меня, что есть серьёзный риск, что я больше никогда не смогу играть.

На мгновение в комнате воцаряется глубокая тишина.

— Да, — наконец произносит Дин. — Мне тоже так сказали.

— Это просто невероятно, — рычит Кейд. — Возможно, я полностью выбыл из игры, и из-за кого? Даже не из-за игрока другой команды.

— Это был один из твоих товарищей по команде, — тихо говорит Дин. — Ты думаешь, это было сделано специально?

Кейд издаёт мрачный и горький смех.

— Да, это было сделано намеренно специально, чёрт возьми. У меня нет ни малейшего сомнения в этом.

— Ты видел, кто это был? — Спрашиваю я, вмешиваясь в разговор. — Или у тебя есть какие-то предположения?

Кейд смотрит на меня, и его гневное лицо кажется невыносимо тяжёлым.

— Да, — наконец говорит он, а затем снова переводит взгляд на Дина. — Это был Грейсон Ромеро. Младший брат Уинтер.

ДИН

Я не отличаюсь злобой в семье. Возможно, моё самообладание — это защитный механизм, который помогает мне сдерживать хаос, который иногда так и стремится вырваться наружу. Моё самообладание отточено до совершенства. Я всегда спокоен, хладнокровен и собран — почти всегда.

Однако в последнее время держать всё под контролем становится всё сложнее. Всё труднее не дать эмоциям взять верх. И когда Кейд упоминает имя игрока, который оставил его на скамейке запасных до конца сезона, возможно даже, навсегда лишил возможности выйти на поле, я чувствую, как краснею.

Я начинаю понимать, Кейда, и на что похож его постоянный гнев.

Грейсон Ромеро. Младший брат Уинтер. И я очень сомневаюсь, что эта идея пришла ему в голову самостоятельно.

Мне наконец-то удаётся убедить Афину вернуться домой с Джексоном. Она знает, что не должна находиться в больнице, когда туда приедет отец Кейда, но убедить её уехать оказывается сложнее, чем я ожидал. Она хочет пойти со мной, она слишком умна, чтобы не понимать, куда я направляюсь, если это не домой, но я твёрдо говорю ей, чтобы она шла с Джексоном.

Я вижу по её лицу, что она хочет устроить ссору, и единственное, что удерживает её от этого в больничном коридоре, это напоминание Джексона о том, что завтра вечером у неё бой и ей нужно немного отдохнуть. Наконец-то это срабатывает. Ей это не нравится, но она соглашается. И это о чём-то говорит, потому что в наши дни убедить Афину сделать что-то, что не является её идеей, невероятно сложно.

Я тихо смеюсь, наблюдая, как они удаляются, направляясь к мотоциклу Джексона. Я иду к своей машине, качая головой. Никогда бы не подумал, но мне понравится, как Афина обретает боевой дух. Когда-то, после того как «сыны» попытались забрать её у нас, а мы вернули её обратно, я осознал, что она была гораздо большим, чем просто питомец, подаренный нам. Она — сила, с которой нужно считаться, и при других обстоятельствах я, возможно, даже захотел бы взять её с собой, чтобы она поддержала меня.

Но сейчас мне нужно справиться с этим в одиночку. Наши отцы, должно быть, действительно не понимали, что делали, когда выбрали Афину в качестве жертвы.

Мне не потребовалось много времени, чтобы понять, где находится Уинтер. Я отследил её телефон без её ведома, потому что после всего, что она натворила, я ни за что на свете не хотел бы не знать, где она находится в любое время. Я всегда подозревал, что у неё есть свои секреты. Однако я не ожидал, что она попросит своего брата выполнить грязную работу за неё.

Хотя это и немного далеко от больницы, к тому времени, как я добираюсь до особняка, где, согласно маленькой точке на моей карте, она находится, она всё ещё там. Я точно знаю, где нахожусь — в доме Элеоноры Блэквуд, одной из самых богатых девушек в школе, которая не является Уинтер. Блэквуды — это ответвление семьи Блэкмур, и хотя у них нет ни статуса, ни притязаний, которые есть у Блэкмуров, только деньги, они делают всё возможное, чтобы притвориться, что это не так. Они ведут себя высокомерно, но в конце концов, они всего лишь дальние родственники.

Элеонор, вероятно, испытывала ревность, когда Уинтер должна была выйти за меня. Теперь, когда помолвка расторгнута, если Уинтер вообще это признала, она, вероятно, в восторге. Честно говоря, я удивлён, что их дружба пережила это испытание.

Я звоню в дверь, как истинный джентльмен. Я мог бы постучать, как, вероятно, сделал бы Кейд, или попытаться найти открытое окно, чтобы проскользнуть внутрь, как, несомненно, поступил бы Джексон, но я умею быть вежливым. Уинтер собирается увидеть меня с лучшей стороны, пока не поймёт, что я знаю её секрет, и тогда я покажу ей свою тёмную сторону. Она думает, что уже видела её, но это не так.

Я не уверен, что кто-то действительно видел это. Но я устал от этих игр, и мне надоело видеть, как страдают близкие мне люди.

Дверь открывает Элеонора, и её лицо выражает смесь удивления и недовольства при виде меня. Это наводит меня на мысль, что Уинтер признала расторжение нашей помолвки, что меня крайне удивляет. Можно сказать, это произошло по умолчанию, и я не могу представить, чтобы она так легко признала своё поражение.

Однако Элеонора, вероятно, думает, что я пришёл, чтобы попытаться вернуть её, и она вновь готова стать отчаянно ревнивой к Уинтер. Но это было далеко от истины.

— Я здесь, чтобы увидеться с Уинтер, — говорю я ей спокойно, наблюдая, как её лицо становится ещё более угрюмым. — Не могла бы ты сходить и позвать её для меня, пожалуйста?

— У нас девичник, — поджимает губы Элинор, глядя на меня. — Мальчикам вход воспрещён.

— Хорошо, что я уже взрослый мужчина, — говорю я ей как можно любезнее. — Уинтер, пожалуйста.

Элеонора с мрачным выражением лица смотрит на меня.

— Я тебе не прислуга, чтобы ты мог мне приказывать...

— Ты Блэквуд, а это значит, что в иерархии этого города ты находишься ниже меня. И если я случайно упомяну не тому человеку, что ты задержала меня на крыльце и спорила со мной, когда я вежливо попросил тебя...

— Что, чёрт возьми, происходит?

Позади Элеоноры появляется Уинтер, её огненно-рыжие волосы собраны в пучок на макушке, что не очень идёт такой потрясающе красивой женщине, какой она всегда была. Однако красота не может скрыть то, что человек прогнил изнутри, а как я понял, Уинтер такая же испорченная и гнилая, какой кажется на первый взгляд.

Я так чертовски рад, что не согласился жениться на ней.

— Он только что появился, — начинает жаловаться Элеонора, поворачиваясь к своей подруге. Я пользуюсь этой возможностью, чтобы шагнуть в открытый дверной проем, крепко схватив Уинтер за локоть и вытащив её на крыльцо.

— Ты не можешь... — начинает визжать Элеонора, но я хватаюсь за дверную ручку другой рукой, отбрасывая её назад самой дверью, и захлопываю её.

— Какого чёрта ты делаешь, придурок? — Огрызается Уинтер, когда я тащу её вниз по крыльцу, намереваясь отвести в угол особняка, где никто из проходящих мимо не сможет как следует рассмотреть или подслушать наш разговор.

— Ах да. Я всегда думал, что у тебя грязный рот. — Я тащу её за собой, не обращая внимания на её крики от боли, когда мои пальцы впиваются в её локоть. — Я с нетерпением ждал возможности показать тебе, для чего это действительно полезно. Но теперь я не думаю, что подпустил бы тебя к своему члену даже с десятифутовым шестом.

— Я бы с удовольствием откусила его, — с яростью в голосе говорит Уинтер, глядя на меня своими голубыми глазами.

— О, я в это верю, — соглашаюсь я. — Это лишь одна из многих причин, по которым я разорвал нашу помолвку.

— Ты унизил меня...

Я смеюсь над этими словами, оттаскиваю её за угол здания и прижимаю к стене всем своим телом, блокируя её так, чтобы она не смогла вырваться и убежать.

— О, Уинтер, ты даже не представляешь, что такое настоящее унижение. — Я наклоняюсь к ней ближе, настолько, что мог бы коснуться её, если бы захотел, и заглядываю ей в глаза, позволяя своему голосу стать мрачным и вкрадчивым.

— Ты даже не представляешь, какие вещи я бы заставил тебя делать, если бы ты стала моей женой, — говорю я, сжимая её локоть и холодно улыбаясь ей сверху вниз. — И то, что я бы с тобой сделал.

Уинтер заливается румянцем и отворачивается от меня, словно стесняясь даже встретиться со мной взглядом. Я хихикаю, и этот мрачный звук наполняет воздух между нами.

— Ой! — Я протягиваю другую руку, хватаю её за подбородок и резко поворачиваю его назад, так что она вынуждена смотреть на меня. — Ты думала о том, что некоторые из этих вещей могут означать, не так ли? Я вижу это по твоему лицу. Ты фантазировала о них, о тех непристойных вещах, которые Дин Блэкмур мог бы потребовать от своей жены. В конце концов, ты вряд ли невинна. Но я обещаю, ты даже представить себе не можешь. Даже не представляла, когда лежала ночью в своей постели, играя с этой маленькой киской, которую, вероятно, никогда не трахали как следует, сколько бы раз ты ни пыталась.

Уинтер теперь пылает румянцем, её грудь, шея и лицо почти такого же цвета, как её волосы.

— Пошёл ты! — Выплёвывает она.

— Мм, нет, — я вытираю щёку, на которую попала капля её слюны. — У тебя больше не будет такой возможности. Больше нет.

Уинтер насмехается надо мной.

— Из-за неё. Из-за той маленькой шлюшки, которую твой отец отдал тебе и другим мальчикам. Из-за этой байкерской швали. Она должна была стать твоим питомцем, Дин. Ты не должен был, чёрт возьми, влюбляться в неё. Она превратила тебя в идиота. — Она вздёргивает подбородок, глядя на меня в ответ. — Думаю, я должна радоваться, что не вышла за тебя замуж. Я бы не хотела выходить замуж за кого-то настолько глупого, чтобы влюбиться в неряшливую, отвратительную шлюху, подобную той, что сейчас живёт в твоём доме.

Ярость вскипает во мне, горячая, быстрая и густая. Я реагирую прежде, чем успеваю все обдумать. Прежде чем я успеваю остановиться, моя рука касается её щеки, достаточно сильно, чтобы её голова качнулась в сторону. Я делаю выпад вперёд, прижимая её к стене своим весом, моя рука у её горла.

— Если ты ещё раз так скажешь об Афине, я, чёрт возьми, не буду сдерживаться.

— О, большой и злой человек Дин Блэкмур, — Уинтер поворачивается ко мне, и ее щека уже краснеет. — Ходит и бьёт девушек.

— Ты не просто девушка. Ты манипулятивная, расчётливая и хитрая маленькая сучка. И именно из-за тебя мой лучший друг сейчас в больнице. Так что, я бы очень тщательно обдумал свои следующие слова.

Уинтер смотрит на меня с такой невинностью, на какую только способна такая девушка, как она.

— Я не понимаю, о чём ты говоришь.

— Ещё как ты понимаешь! — Я хватаю её за плечи, сильно встряхиваю и прижимаю спиной к стене, всё ещё закрывая её собой. — Твой младший брат, который ещё совсем ребёнок, и не подумал бы, что сможет в одиночку сломать колено Кейду на поле. Либо ты пытаешься вернуть меня, потому что я сказал, что не женюсь на тебе, либо здесь происходит что-то большее. И ты расскажешь мне, что именно.

Как бы я ни презирал Уинтер, она человек с сильным характером. Она смотрит мне прямо в глаза, не отступая ни на шаг.

— Ты думаешь, что обладаешь большой властью, Дин, но на самом деле у тебя есть только то, что тебе дали. Ты работаешь взаймы. Тебе, твоим друзьям и этой девушке, которая заняла моё место в твоей постели, следует быть осторожнее. Твой отец — настоящий хозяин города, Дин. У него на руках все карты, и он готов на всё, чтобы ты исполнил предназначенную тебе роль. Выиграть игру, жениться на девушке, унаследовать город. Ты уже сделал малую часть. А теперь возьми себя в руки, Дин, и закончим с этим. У тебя нет выбора.

Я издаю шипящий звук, хватаю её за плечи и снова сильно встряхиваю. Я замечаю следы от своих пальцев на её нежной коже, которые, вероятно, оставят синяки, но не могу заставить себя остановиться.

— Как ты смеешь, — рычу я на неё. — У меня есть такой же выбор, как и у любого другого. И я уже сделал свой.

Уинтер лишь смеётся, пытаясь вырваться из моих объятий, хотя я вижу, как она морщится от боли.

— Ты заплатишь за это, Дин Блэкмур, — говорит она, гордо вздёргивая подбородок. — Ты заплатишь за всё это.

И прежде, чем я успеваю снова схватить её, она убегает обратно в дом захлопывая за собой дверь.

Я мог бы пойти за ней, но это было бы бесполезно. Чтобы добиться от неё большего, мне пришлось бы приложить гораздо больше усилий, а я внезапно почувствовал себя измотанным. Я ненавижу Уинтер всем своим существом, но мысль о том, чтобы избить её до полусмерти или причинить ей настоящую боль, внезапно теряет свою привлекательность, как это было всего лишь несколько минут назад, когда я был охвачен гневом.

Она злобная маленькая сучка, но я сомневаюсь, что она сама всё это задумала. Кто-то другой использует её, и в этом отношении она ничем не отличается от любого из нас. В какой-то момент все мы были использованы нашими семьями.

Пришло время положить этому конец.

Не пройдёт и двух недель, как всё закончится, так или иначе.

Я уже готов.

АФИНА

Я не испытываю того волнения, которое ожидала перед первым боем. Кейд вернулся домой, но он всё ещё в постели, восстанавливается после операции и передвигается с помощью костылей. Это может усложнить выполнение нашего плана на ночь Хэллоуина, каким бы он ни был. Я бы не сказала, что это идеальный план или даже очень хороший. Однако это лучшее, что у нас есть. И сегодня вечером мы должны собрать всю доступную информацию о любых действиях, которые «сыны» могут предпринять до этого.

Со мной никто не будет разговаривать. У меня нет своего места в их мире, никто меня не знает, а если бы и знали, то не проявили бы особого дружелюбия. С другой стороны, Джексон может легко влиться в толпу, слушать и говорить, и, возможно, подмечать что-то интересное то здесь, то там. Итак, сегодня вечером я буду сражаться, а он — собирать информацию.

Дин не произнёс ни слова с тех пор, как вернулся домой вчера вечером. С мрачным выражением лица он сразу направился наверх, в свою комнату. Я догадываюсь, куда он ходил, но, что бы ни произошло, он явно не хотел об этом говорить. И если бы это было продуктивно, он не выглядел бы таким рассерженным.

Когда мы едем на склад, где будут проходить бои, я чувствую беспокойство и нервозность. Даже обычно успокаивающая скорость мотоцикла и ощущение рук, обнимающих Джексона, не могут меня успокоить. Я ощущаю, как всё приближается, слишком близко и слишком неопределённо. Мне кажется, что часы тикают, отмеряя время, которое осталось у нас всех вместе.

Никогда бы не подумала, что это будет так ценно для меня. А теперь почти ничего не осталось.

— Сосредоточься, — говорит Джексон, когда мы подходим к краю склада, и смотрит на меня сверху вниз. — Это не тренировка в спортзале со мной. Они будут грубыми и жестокими, и не станут сдерживаться. Если ты будешь невнимательна или потеряешь бдительность, тебе будет больно. А я этого не хочу. И я также не хочу иметь дело с Дином и Кейдом, если не верну тебя целой и невредимой, — добавляет он с иронией. — Так что помни, что мы практиковали, Афина, ты сможешь это сделать.

Я киваю, но не чувствую полной уверенности. Внезапно все тренировки, которые мы проводили в спортзале, кажутся далёкими, а волнение, которое я испытываю перед предстоящем боем, кажется глупым. Я прекрасно понимаю, что кто бы ни сражался со мной сегодня вечером, он будет стараться победить любой ценой, и это не профессиональные бои. Это подпольные бои, в которых нет правил.

Я собираюсь быть полностью сосредоточенной и нацеленной на победу. Сейчас всё, чего я хочу, это вернуться домой или, возможно, на утёс с Джексоном. Куда-нибудь, где я смогу насладиться тем, что у меня ещё осталось, вместо того чтобы получать новые удары.

Но мы здесь, и я полна решимости не подвести.

Девушка, с которой меня поставили в пару, крупнее меня: она выше на несколько дюймов, и у неё больше мышечной массы, чем у меня. Это совсем не похоже на бой, где весовые категории имеют значение, хотя я никогда бы не подумала, что такое возможно.

Однако после первого раунда я быстро осознаю, что у меня есть преимущество. Я не так быстра, как могла бы быть, над чем мы упорно трудились на тренировках, но я всё же быстрее её. Она атакует, словно товарный поезд, но я уворачиваюсь от большинства её ударов, иногда нанося удары в живот и спину, хотя попасть в лицо ей гораздо сложнее.

Я могу держаться подальше от канатов, что, как я быстро понимаю, является её стратегией. Она стремится загнать меня в угол, чтобы наброситься на меня. Но ей не хватает ловкости, чтобы по-настоящему поймать меня и нанести сильные удары, необходимые для того, чтобы отправить меня в нокаут, если мы находимся далеко от канатов. Это не значит, что она не наносит удары. Она точно бьёт, и к концу пятого раунда у меня идёт кровь из носа и губы, а на теле наверняка появятся синяки. Мне хочется поискать Джексона в толпе, но я понимаю, что сейчас не время отвлекаться. Мне нужно выиграть этот бой, а я не смогу сделать это, если буду искать его в толпе. К тому же, мы специально пришли на склад порознь, чтобы никто из тех, кто мог бы узнать нас, не догадался, что мы вместе.

Даже не глядя на Джексона, я не уверена, что смогу победить. Я устаю быстрее, чем следовало бы, и понимаю, что если потеряю слишком много сил, то утрачу и то небольшое преимущество, которое у меня есть. Но я хочу победить. Не только потому, что хочу, чтобы Джексон гордилась мной, и не только потому, что я сама хочу гордиться собой и доказать, что это был правильный выбор позволить мне сделать это, но и потому, что я не хочу знать, каково это, быть поверженной этой огромной женщиной.

Это уже близко. Очень близко. Несколько раз мне казалось, что она вот-вот поймает меня, и я выйду из игры. Но затем, словно по волшебству, мне удаётся обойти её защиту и нанести удар по рёбрам, от которого она пошатывается. Я подхожу ближе, проникаю в её пространство, прежде чем она успевает нанести удар, и наношу ей резкий апперкот прямо в подбородок. Сильно и быстро, как учил меня Джексон. И она, словно мёртвый груз, падает на пол ринга.

Мне требуется минута, чтобы осознать, что я победила. Я чувствую лёгкое головокружение, вероятно, из-за ударов в челюсть, и мне очень хочется присесть. Вместо этого я заставляю себя стоять на краю ринга и наблюдать за оставшимися боями. Я стремлюсь отыскать Джексона, но, согласно нашему плану, мне следует ждать. Мы разработали этот план не просто так, и сейчас, как никогда раньше, нам необходимо следовать ему и довести его до конца.

Это наш единственный шанс.

Я не вижу его до тех пор, пока не выхожу со склада в условленное время. Каждая мышца и косточка ноют, и я страстно желаю принять горячую ванну. Джексон встречает меня на улице, он ждёт со своим мотоциклом. Я замечаю беспокойство на его лице, когда он внимательно изучает моё.

— Что ты видел? — Спрашиваю я, позволяя ему взять салфетку и вытереть мне нос и губу. Кровотечение остановилось, но во рту всё ещё немного болит.

— Достаточно, — Джексон отбрасывает салфетку, и я замечаю гордость на его лице, когда он смотрит на меня сверху вниз. — Ты проделала невероятную работу, Афина. Я был в ярости, когда увидел, с кем ты столкнулась. Не буду скрывать, я думал, что она сокрушит тебя за пару раундов.

— Спасибо, — сухо говорю я, протягивая руку за шлемом.

— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Она превосходила тебя в весе вдвое больше. Но ты справилась с этим и нашла способ использовать это в своих интересах. И ты, чёрт возьми, победила её. Я невероятно горжусь тобой.

Я делаю паузу, смотрю на него и вижу, насколько искренним он является.

— Спасибо, — тихо произношу я. — У меня ведь есть ещё один шанс до Хэллоуина, верно?

— Да, — говорит Джексон, проводя рукой по волосам. — Я не уверен, насколько это поможет. Мне мало что удалось узнать. Если у «сынов» и есть какие-то тайные приказы от руководства или что-то ещё, они об этом не говорят. Это мудро, — добавляет он. — Я действительно думаю, что это свидетельствует о том, что всё было организовано нашими отцами, а не просто местью, которую «сыны» задумали из-за твоего отца. Это было бы личным делом клуба. Но если за всем стоят наши отцы, если это часть более масштабного плана, направленного на то, чтобы мы не смогли разрушить то, что они построили, то с их стороны было бы разумно держать это в секрете. Разговоры не принесут им никакой пользы.

Я киваю.

— Да, в этом есть смысл. И мы так и думали. Я знаю, это не очень хорошая новость, но, по крайней мере, всё складывается.

— Да, — говорит Джексон, с мрачным видом садясь на мотоцикл. — Этот город такой же хреновый, каким я его себе и представлял.

На обратном пути я прижалась к нему, ощущая каждый толчок и ухаб на дороге своим уставшим телом. И всё же я не хочу, чтобы поездка заканчивалась. Мне всегда было хорошо, когда мы с Джексоном катались на его мотоцикле вместе. В такие моменты мы словно зависали между реальностью и возможностями, держа мир в пределах досягаемости.

— Иногда мне просто хочется так двигаться вечно, — тихо говорю я, когда мы подъезжаем к особняку. — Так далеко и так быстро, как только возможно.

Джексон замирает передо мной, и я сразу же жалею о своих словах. Я знаю, что больше всего на свете он хочет быть со мной. Когда-то он был готов оставить всё: семью, привычный уклад, друзей, наследство, ради свободы с женщиной, которую любил. И я уверена, что он сделал бы это снова. Я люблю их всех троих, но больше всего на свете Джексона, и он любит меня. Он бы без колебаний бросил Дина, Кейда и всё остальное, чтобы жить со мной вдали от Блэкмура и всего, что с ним связано.

— Мы могли бы, — тихо говорит Джексон, держа в руках шлем. — Прямо сейчас. Я заведу мотоцикл, и мы уедем как можно дальше. Мы могли бы уехать вместе.

— Но мы бы позволили им победить, — тихо отвечаю я. — И кто знает, не схватили бы они нас на выходе или до того, как мы успели бы уехать далеко? Кто может гарантировать, что со мной или с нами не произошло бы то же самое, что и с Натали?

Джексон крепко сжимает челюсти, и я замечаю, как напрягаются его плечи.

— Мне всё равно, кто победит, — говорит он низким и суровым голосом. — Пока у меня есть ты, мне всё равно. Пусть забирают этот чёртов город. Мне всё равно. — Он смотрит на меня с покорным выражением лица. — Я знаю, что ты хочешь отомстить. Тебе это нужно.

Я удивлённо смотрю на него.

— А ты этого не хочешь? Тебе это не нужно? Месть за Натали? За всё, что они у тебя отняли?

Джексон пожимает плечами, вешая шлем на руль.

— Я давным-давно отказался от идеи мести, — тихо говорит он. — Я думал, что это невозможно. Честно говоря, мне всё ещё кажется, что это не так. — Он колеблется, переводя дыхание. — У меня такое чувство, что мы там умрём. И если бы дело было только во мне, мне было бы всё равно. Но это не так. — Он тянется ко мне, помогая спуститься с мотоцикла. — Дело в тебе. И я лучше уеду сегодня вечером, чем воспользуюсь таким шансом.

Я нежно касаюсь его лица и протягиваю руку.

— Со мной всё будет в порядке, — уверяю я его. — Мы все вместе в этом участвуем. Мы не умрём. Я не позволю этому случиться.

Джексон слабо улыбается.

— Ты самая храбрая и решительная девушка, которую я когда-либо встречал, Афина. Больше, чем кто-либо другой. Но ты всего лишь одна маленькая девочка. И нас всего лишь несколько. А мы сталкиваемся с чем-то, что существует уже сотни лет. Не может быть, чтобы мы были первыми, кто об этом подумал.

— Возможно, и нет, — пожимаю плечами я. — Но мы будем последними. — Я гордо поднимаю подбородок, глядя ему прямо в глаза. — Через десять дней, Джексон, с Блэкмуром будет покончено.

АФИНА

К моему удивлению, когда мы вошли в дом, Дин и Кейд уже ждали нас. Они находились в гостиной, где в ведёрке со льдом стояла бутылка шампанского. Оба уже потягивали напитки, приготовленные из какого-то прозрачного ликёра.

— Разве можно пить, когда принимаешь обезболивающие? — Спросила я Кейда, прищурившись, когда мы вошли. — Я так не думаю.

Кейд рассмеялся, поднимая свой бокал в мою сторону.

— Возможно, нет. Но к чёрту всё это. Возможно, я скоро умру.

Дин проигнорировал его, взглянув на меня с тем же беспокойством, которое я видела на лице Джексона, когда встретила его после драки.

— Боже, Афина, твоё лицо.

— Ты бы видел ту девушку. Она, чёрт возьми, победила, — сказала Джексон, и в его взгляде и голосе сквозила гордость. — Это был рукопашный бой, но она победила девушку, которая была почти вдвое крупнее её. Уложила её в восьми раундах подряд.

— Мне как минимум нужно принять горячий душ. — Я бросаю на них взгляд. — Оставьте немного для меня, я скоро спущусь.

Я не провожу в душе слишком много времени, ровно столько, чтобы смыть с себя кровь и пот, а горячая вода впиталась в кожу, облегчая некоторые из моих синяков и болей. Когда я снова чувствую себя человеком, я выхожу из душа и вытираюсь, стараясь не смотреть слишком пристально на своё отражение в зеркале. Я вытираю полотенцем волосы и надеваю штаны для йоги и обтягивающую майку без лифчика. Я знаю, что мальчикам это понравится, и больше всего на свете я хочу насладиться вечером с ними, когда есть что отпраздновать.

В гостиной горит огонь, и когда я захожу, в комнате становится душно. Парни весело смеются над чем-то, а в воздухе витает аромат алкоголя и запах трёх мужественных мужчин. Я чувствую, как во мне пробуждается что-то незнакомое, какая-то потребность, которую ни один из них не сможет утолить. Я смотрю на них, сидящих там, прежде чем они успевают заметить меня… смотрю на троих моих мальчиков.

Мой высокомерный и жестокий повелитель, мой дикий принц, мой безжалостный король, все они становятся нежными только тогда, когда я оказываюсь в их объятиях.

И я, их королева, их богиня.

Сегодня вечером всё, чего я хочу, это чтобы они трое поклонялись мне как один. Чтобы я почувствовала, что в мире нет ничего, кроме меня и их, и чтобы они дарили мне все те восхитительные чувства, которые только могут вызвать. Позже у нас будет достаточно времени, чтобы задуматься о реальности.

Я беру бокал шампанского, который предлагает мне Дин, и выпиваю его немного быстрее, чем следовало бы. Шипение пузырьков словно проникает прямо в мою кровь, облегчая боль и поднимая настроение.

Я устраиваюсь между Кейдом и Дином, слушая, как Джексон рассказывает о том, что он видел в моем бою. Затем я дополняю его рассказ, делясь с ними своими впечатлениями. Бокалы звякают, и на лицах всех троих появляется гордость. Их сомнения в том, что я могу сражаться, исчезают, как пузырьки в моем бокале.

Сложно сказать, сколько времени нужно, чтобы настроение изменилось. В какой-то момент Дин нежно берёт меня за подбородок, стараясь не задеть синяки на моём лице, и целует, проводя языком по тому месту на моей губе, куда девчонка умудрилась попасть во время удара. Это больно, но мне всё равно. Я пережила и более серьёзные испытания, как от других, так и от них самих, и сегодня вечером я хочу всего этого. Не той сцены в кабинете, не того, что я должна была бы им показать, пока они изливают свои чувства на моём теле.

Я просто хочу, чтобы мы были вчетвером и делали всё, что нам заблагорассудится. Я хочу чувствовать себя нормальной, настолько, насколько может чувствовать себя девушка, влюблённая в трёх мужчин и замышляющая переворот в городе.

Дин забирает пустой стакан из моей руки, отставляет его в сторону, и я слышу его стон, когда он углубляет поцелуй, нежно откидывая меня на спинку дивана и оказываясь между моих бёдер. Насытившись моими губами, он перемещает свои ласки к моему горлу, его язык нежно пробегает по тёмному пятнышку, где он оставил свою метку, и спускается к ложбинке между грудей, плавно скользя вниз по моему телу, пока не оказывается на коленях между моих ног, протягивая руку, чтобы стянуть мои штаны для йоги с бёдер.

Он нежно хватает меня за талию и притягивает к себе, так что моя задница оказывается на самом краю дивана, разводя мои бедра, чтобы он мог видеть меня всю, словно я была изысканным блюдом, которое он жаждет отведать.

А затем… о боже… он, наконец, делает это.

Я вскрикиваю, когда его язык начинает кружить над моим клитором, а руки нежно обхватывают внутреннюю сторону моих бёдер, раскрывая меня для него. Его рот исследует все места, которые, как он знает, доставляют мне особое удовольствие.

Кейд неловко прижимается ко мне, и я поворачиваюсь, чтобы поцеловать его, замечая, как твёрдая выпуклость его члена уже проступает сквозь шорты. С другой стороны, я чувствую руку Джексона на своей груди, нежно пощипывающую сосок через тонкую ткань майки. Внезапно его губы оказываются на хлопке, посасывая мою грудь сквозь него. Его зубы слегка впиваются в мой напрягшийся сосок, и я выгибаюсь и издаю стон, мои бедра непроизвольно начинают тереться о лицо Дина.

Я чувствую прикосновения множества губ и рук. Они скользят по моей коже, вызывая волну наслаждения. Вот губы Джексона касаются моих губ, его руки нежно касаются моей груди, талии и спускаются ниже, под мою майку, чтобы снять её.

Язык Дина кружит вокруг моего клитора, нежно задевая его и втягивая в рот. Его пальцы скользят вверх, погружаясь в меня, и он подталкивает меня к кульминации, в которой я так отчаянно нуждаюсь.

Удовольствие переполняет меня, я теряю голову в водовороте рук, губ, языков и тел. Одежда исчезает, и я остаюсь обнажённой. Но даже в этот момент Дин умудряется продолжать ласкать меня, словно голодный хищник.

Я содрогаюсь, трепещу, мои мышцы напрягаются, когда я приближаюсь к краю. В этот момент я чувствую грубую руку Кейда на своей груди, сжимающую, теребящую мой сосок. В то же время Джексон поворачивает моё лицо к себе и целует меня горячо, медленно и глубоко.

Дин погружает пальцы глубоко внутрь меня и проводит языком по моему клитору, облизывая его так, словно от этого зависит его жизнь. Он засасывает мою чувствительную плоть в рот, доставляя мне неземное удовольствие.

Оргазм накрывает меня с силой и скоростью, и я не понимаю, кого касаюсь ногтями, за кого хватаюсь, когда он пронзает меня насквозь. Моя спина выгибается, глаза закатываются, и я обхватываю бёдрами голову Дина, прижимаюсь к нему, сжимаясь, и кончаю на его язык.

Он продолжает лизать, доводя меня до кульминации, оттягивая её как можно дольше. И в тот момент, когда оргазм начинает отступать, на внутренней стороне моих бёдер внезапно появляется ещё одна пара рук, руки с длинными пальцами, которые, как я знаю, принадлежат Джексону. А место Дина занимает другой рот.

Затем Дин целует меня, направляя мою руку к своему возбуждённому и пульсирующему члену. Он погружает свой язык мне в рот, и я начинаю ласкать его. Кто-то берёт меня за другую руку, и я чувствую, как мои пальцы обхватывают толстый член Кейда. Его рот прижимается к моей шее, пока я ласкаю их обоих. Мои бёдра начинают неистово двигаться напротив лица Джексона, который проводит языком по моему набухшему и сверхчувствительному клитору.

Не теряя времени, он вводит в меня два пальца, умело сжимает их, находя чувствительное местечко глубоко внутри меня. Он прижимается к нему, снова и снова проводя языком по моему клитору, и я громко вздыхаю, чувствуя, как первый оргазм быстро сменяется вторым.

Я начинаю ласкать Кейда и Дина быстрее, сжимая их члены. Ощущение их горячей и твёрдой длины в моей руке, когда я снова начинаю кончать, сводит меня с ума. Я жажду прикоснуться к ним, ласкать их, насладиться каждым моментом. Я кричу от удовольствия прямо в рот Дину, звук частично заглушается нашим поцелуем. Затем я кончаю на лицо Джексона, моё возбуждение нарастает от его языка. Я обхватываю ногами его плечи, изгибаясь и извиваясь от напряжения, стремясь получить максимум наслаждения.

Я дрожу, когда Джексон отстраняется, моё тело всё ещё содрогается от пережитого оргазма. Я соскальзываю с дивана и встаю на колени перед Кейдом, расположившимся между его раздвинутыми ногами. Я провожу руками по его широким, мускулистым бёдрам, нежно сжимаю их, наклоняюсь и беру его в рот. Я провожу языком по его головке, стараясь всосать как можно больше, покачиваясь вверх-вниз, проводя языком по всей длине. Кейд стонет, его рука сжимает мои волосы в кулаке.

Дин и Джексон стоят по обе стороны от него, и я тоже тянусь к ним. Я поглаживаю их, одновременно с этим посасывая Кейда. Мне хочется прикоснуться ко всем троим, получить их всех любым возможным способом.

Я выныриваю, чтобы глотнуть воздуха, наклоняюсь вперёд и беру Дина в рот. Я провожу языком по его члену, и он запрокидывает голову, постанывая от удовольствия. Затем я поворачиваюсь к Джексону и скольжу по всей его длине, пока сосу. Его рука запутывается в моих волосах, и он тоже начинает стонать. Он тянет меня вниз, его бедра подаются вперёд, и он позволяет себе проникнуть мне в горло, но лишь на мгновение, пока знает, что я могу это вынести.

Я продолжаю чередовать их, нежно посасывая и поглаживая, пока они не начинают дрожать от удовольствия, а их мышцы не напрягаются от усилий сдержаться. Воздух наполняется ароматом страсти и звуками мужского наслаждения. В этот момент я покачиваюсь на пятках, поворачиваюсь, чтобы не опрокинуть кофейный столик, и отодвигаю стол в сторону, медленно отступая по ковру.

Я знаю, чего хочу сегодня вечером, и мне нужно всего лишь мгновение, чтобы они поняли, чего именно я жду.

Чтобы уложить Кейда на пол, несмотря на его травму, нам требуется всего лишь мгновение. Я нежно поглаживаю его, в то время как Джексон занимает противоположное положение, расставив ноги по обе стороны от Кейда.

— Я хочу её попку, — говорит Дин с хриплым, страстным рычанием, обхватив рукой свой член и жадно глядя на меня. — Я хотел этого прошлой ночью, но нам помешали.

По выражению лица Кейда видно, что он хочет что-то сказать, но я не даю им времени. Я наклоняюсь над Кейдом и Джексоном, держа их члены в одной руке, и начинаю лизать и сосать их, стараясь сделать их как можно более влажными. В это время пальцы Дина скользят между моих бёдер, вызывая трепет в моём теле. Я выгибаюсь под его прикосновениями, приближаясь к очередной кульминации этой эротической сцены, разворачивающейся передо мной. Я так сильно хочу этого, хочу всех троих сразу, и моё тело становится настолько влажным, что это кажется невозможным.

Дин терпеливо ждёт, пока я сажусь верхом на двух других мужчин. Обхватив их члены рукой, я медленно опускаюсь вниз, чувствуя, как их головки прижимаются к моему входу, раскрывая меня для проникновения.

— Черт, — стонет Кейд, когда они с Джексоном начинают двигаться одновременно. В тот момент, когда их головки оказываются внутри меня, я вскрикиваю от переполняющего чувства, не уверенная, смогу ли выдержать такую нагрузку. Каждый из них уже наполнял меня, но вместе они создают почти невыносимое ощущение, смешивая боль и удовольствие в такой степени, что у меня кружится голова.

— Вот так, — рычит Кейд, просовывая руку между моих бёдер. Его пальцы находят мой клитор и начинают нежно ласкать его, вызывая у меня волну наслаждения. — Возьми наши члены, малышка Сейнт. Чёрт возьми, возьми их оба, — он откидывает голову назад, издавая стон удовольствия, настолько глубокий, что это почти причиняет боль.

Я опускаюсь ещё на дюйм, а затем ещё на один, шаг за шагом, пока, кажется, не проходит целая вечность, прежде чем я полностью опускаюсь на них, чувствуя их обоих внутри себя.

На мгновение я замираю, полностью погружаясь в ощущения. Пальцы Кейда продолжают ласкать мой клитор, нежно потирая и пощипывая его, пока я не чувствую, как мои бедра начинают дрожать. Всё моё тело содрогается от волн удовольствия, которые, кажется, исходят от самых кончиков пальцев ног и распространяются по всему телу. Я начинаю тереться об них, выгибая спину, когда испытываю на них обоих оргазм, который не похож ни на что, что я когда-либо испытывала.

Это не похоже на обычную кульминацию. Создаётся ощущение, что она не прекращается, а лишь усиливается с каждым движением. Я не могу скакать на них обоих так же сильно, как на ком-то одном, но я двигаю бёдрами, поднимаясь и опускаясь по их стволам на несколько дюймов, пока трусь об них. Позади меня Джексон издаёт стон чистого удовольствия, его руки крепко сжимают мою задницу, когда он входит в меня.

— Боже, это так чертовски туго, — стонет он. — Это так чертовски хорошо, чёрт возьми, я никогда… боже.

— Я не собираюсь больше ждать, — рычит Дин. — Просто скажи мне, когда, Афина.

Я делаю глубокий, судорожный вдох, когда меня захлёстывает очередная волна удовольствия, и переворачиваюсь на них, мысленно готовясь к встрече с Дином. Я хочу этого, я жажду этого больше всего на свете с такой неистовой потребностью, что мне становится больно от одной мысли об этом. Мой клитор пульсирует от прикосновений Кейда, но я знаю, что это будет нелегко.

— Хорошо, — шепчу я, запрокидывая голову и насаживаясь на них обоих. Их стоны посылают электрические разряды удовольствия по моей коже, и я постанываю, дрожа от того, как чертовски хорошо это ощущается.

Вот Дин уже позади меня, расположившись на Джексоне. Одной рукой он крепко обнимает меня за талию, а другой медленно направляется к моей заднице, нежно проводя головкой члена между моих ягодиц. Его член кажется прохладным и скользким от чего-то, что облегчает его проникновение внутрь меня. Когда он прижимается к моей чувствительной плоти, на мгновение мне кажется, что я не выдержу. Нет, ни за что. Я уже переполнена чувствами, больше, чем когда-либо, и мне никогда не было легко принимать кого-либо в свою попку.

Но я также знаю, что Дин не остановится, пока я не прикажу ему. И я полна решимости не отдавать этот приказ. Я хочу, чтобы все трое моих мужчин были со мной одновременно. Я жажду ощутить их всех внутри себя и кончить на их члены одновременно. Одна только эта мысль почти заставляет меня потерять контроль, и Дин ощущает, как я постепенно расслабляюсь.

— Вот и всё, — стонет он, ускоряя темп и погружаясь в меня. — Заставь её кончить, Кейд, — рычит он. — Я чувствую, что она уже на грани. Доведи её до пика.

Это не займёт много времени. Его пальцы на моём клиторе в сочетании с его и Джексона членами внутри меня и толчками Дина… этого достаточно, чтобы довести меня до оргазма. Я вскрикиваю, мои ногти впиваются в грудь Кейда, когда я кончаю с силой, извиваясь на двух членах, погружённых в моё лоно. В этот момент Дин подаётся вперёд, используя момент моего наслаждения, чтобы ввести головку своего члена в мою попку. Я беспомощно стону, когда он начинает движение, мои руки прижимаются к груди Кейда, ногти царапают его кожу. Дин держится за мои бёдра, продвигаясь вперёд дюйм за дюймом, пока внезапно, каким-то образом, он полностью не оказывается внутри меня, погружаясь в мою попку, и все трое становятся одним целым.

Это почти невыносимо. Да, это слишком, но мне невероятно хорошо. Я никогда не испытывала таких оргазмов. Моё тело, это лишь совокупность ощущений, пульсирующих волн удовольствия, заставляющих меня содрогаться, стонать и извиваться под ними. А они покачиваются на мне, двигая бёдрами в такт, когда находят ритм.

— Чёрт, Афина, — шепчет Дин, сжимая мои бёдра, его голос дрожит от наслаждения. — Я долго не продержусь, твоя задница такая потрясающе приятная. Он прижимается ко мне, едва двигаясь, тяжело дыша. — Так чертовски горячо и тесно, о, мой грёбаный бог…

— Никто из нас, — задыхаясь, стонет Джексон. — Я никогда не чувствовал ничего подобного, блядь…

— Я тоже чертовски близок, — рычит Кейд. Его бедра поднимаются в унисон с бёдрами Джексона, и он проникает в меня так глубоко, как только может. Я раскачиваюсь на них, и каждое их движение возносит меня на вершины наслаждения, о которых я и не подозревала. — Я собираюсь наполнить тебя своей спермой, блядь, Афина, я собираюсь кончить так чертовски сильно...

— Подожди, — выдыхаю я, едва в силах говорить. — Я хочу вас всех сразу. Я хочу, чтобы вы все наполнили меня одновременно, о боже, о, о... — Наслаждение снова пронзает меня, заставляя извиваться на них, запрокидывая голову и издавая стон. Я чувствую губы Дина на своей шее, его зубы скользят по моей коже, когда он толкается в меня, проникая в мою попку так глубоко, как только может, покачиваясь рядом со мной.

— Скажите мне, когда соберётесь кончать, — выдавливает Кейд. — Потому что я, чёрт возьми, прямо там.

Я никогда не испытывала ничего подобного. Я была в объятиях троих мужчин, содрогаясь от почти постоянного удовольствия, пока они пытались превзойти друг друга, толкаясь и растирая друг друга в стремлении достичь кульминации. Все они были внутри меня, наполняя меня так, как я даже не могла себе представить.

Дин и Кейд, словно в ответ, касались моих интимных мест пальцами, играя с моим клитором, и я слышала их стоны, наполняющие воздух вместе с ароматом нашей кожи и пота.

— Сейчас, — простонал Дин, и я почувствовала, как его твёрдый как камень член пульсирует у меня в анусе. Я ощущала их троих так, как никогда раньше, их напряжённость и наполненность заставляли меня чувствовать каждый бугорок их тел, их твёрдость, словно они были каменными, а их жар прожигал меня изнутри.

— О боже, да, — выдыхает Джексон, его руки сжимают мои бедра, а пальцы Дина и Кейда ускоряют движения на моём клиторе, приближая меня к оргазму, настолько мощному и неистовому, что я не уверена, смогу ли его выдержать. Но я хочу этого. Я жажду всего этого.

А потом все трое одновременно достигают кульминации.

Их стоны экстаза сливаются воедино, когда я ощущаю, как Джексон и Кейд взрываются внутри меня, наполняя мою киску своей спермой. Они оба дрожат и извиваются подо мной, крепко обнимая меня, когда достигают кульминации, более интенсивной, чем я когда-либо испытывала. Я чувствую, как Дин тоже приближается к завершению, его пальцы сжимают мой клитор, когда он рычит от удовольствия. Его член становится твёрже, чем когда-либо, и жар его спермы наполняет мою задницу, когда он с силой трётся о меня. И в тот момент, когда он ощущает, что я тоже начинаю кончать, он хватает меня за задницу другой рукой, крепко сжимая, пока не достигает кульминации.

Не знаю, сколько это продолжалось. Моя спина выгибалась так сильно, что, казалось, она вот-вот сломается. Голова откинулась на плечо Дина, я задыхалась и постанывала. Чувствовала руки Кейда и Джексона на своей груди. Ощущения переполняли меня, пока я не перестала понимать, где кончаюсь я и начинаются они.

Я чувствовала себя распутной, развратной, обожаемой, наполненной ими. И это было всё, чего я хотела.

Всё, что мне было нужно.

АФИНА

В конце концов, мы все приходим в себя. В итоге мы оказываемся в огромном душе в ванной комнате Дина, втроём, а Кейд ждёт, пока я помогу ему, чтобы он не упал, пытаясь войти в кабину и выйти из неё. Я чувствую себя настолько уставшей, что мне с трудом удаётся стоять, но каким-то образом мне удаётся привести себя в порядок. Я ещё раз целую Дина и Джексона, прежде чем отправиться в комнату Кейда.

Он смотрит на меня, когда я стучу один раз и вхожу внутрь.

— Это просто ужасно, — бормочет он. — Мне нужна чёртова помощь, чтобы зайти в душ и выйти из него.

— По крайней мере, у тебя есть я, чтобы помочь тебе. Это может быть кто-то из парней. — Я смотрю на него и улыбаюсь так же, как он любит улыбаться мне, когда оказывает мне помощь. Я могу сказать, что он расстроен всем происходящим, и даже после близости он всё ещё раздражён, хотя я не могу его винить. Весь его год, а возможно, и больше, изменился в одно мгновение. Но сейчас так происходит со всеми нами. Никто из нас не знает, как будет выглядеть будущее.

— Ты остаёшься? — Спрашивает он, выходя из душа, и, не обращая внимания на мои предложения о помощи, ковыляет к кровати на костылях.

— Я так и планировала. — Я забираюсь на кровать, на ту сторону, где обычно сплю, и Кейд бросает на меня взгляд.

— Давненько ты не была здесь со мной.

— Я собиралась это сделать той ночью, — тихо говорю я. — Но всё пошло не так, как я думала, когда мы...

— Я не хочу говорить об этом, — резко произносит Кейд. Его лицо мрачнеет, словно сгущаются грозовые тучи, но я всё равно продолжаю. Как и в случае с Джексоном, я понимаю, что этот разговор необходимо довести до конца.

— Я знаю, — мягко говорю я. — Но, Кейд, так или иначе, скоро всё изменится. Мы должны быть честны друг с другом. И... — Я делаю глубокий вдох, собираясь с мыслями. Я не хочу быть той, кто скажет ему это первой. Но я знаю, что с Кейдом это необходимо. Он может пойти мне навстречу, но никогда не сможет сделать первый шаг. Что бы ни случилось с ним, это оставило на нём гораздо больше шрамов, чем отметины на спине.

Я протягиваю руку, переплетая свои пальцы с его, и чувствую, как он напрягается.

— Афина... — В его голосе звучит почти предупреждение. — Афина, нам не нужно этого делать. Мы...

— Да, — уверенно отвечаю я. — И что бы ни случилось, я хочу, чтобы ты знал.

Его глаза встречаются с моими, и я замечаю в них то, чего совершенно не ожидала увидеть.

Страх.

— Афина...

— Кейд, я люблю тебя. — Я крепко сжимаю его руки, произнося эти слова прежде, чем он успевает меня остановить. — Я знаю, это может показаться странным. Я понимаю, что из всех нас у нас с тобой был самый необычный путь к этому моменту. Ты жестокий, сломанный, пугающий человек, и ты разорвал меня на части так, что я не могу даже описать. Но ты также собрал меня заново.

Он ничего не говорит, и я продолжаю:

— В каждом из вас, Кейд… в тебе, Дине и Джексоне, есть что-то, что есть и во мне тоже. И с тобой...

— Гнев. — Он произносит это низким голосом, грубым и глубоким, и эти слова находят отклик где-то глубоко внутри меня.

Я киваю, с трудом сглатывая.

— Мы оба переполнены эмоциями, Кейд. Мы злимся на мир, на самих себя и на всё, что с нами произошло. Мы оба хотим причинить боль тем, кто причинил нам боль. Вместо этого ты пытался причинить боль мне, и какое-то время это работало. Но ты не учёл, что я могу вернуть тебе то же самое.

Я чувствую, как слёзы наполняют мои глаза, и смеюсь, сжимая его руки в своих.

— Это странно и жестоко, и, возможно, это действительно вредно для здоровья, но в данный момент кого это волнует? — Я смотрю в его зелёные горящие глаза и знаю, что он меня слышит. Я знаю, что мы на верном пути, и не останавливаюсь. — Если ты хочешь сжечь мир дотла, Кейд, я сделаю это вместе с тобой. Если тебе нужно разозлиться, если тебе нужно, чтобы я забрала это у тебя, я это сделаю. А ты заберёшь моё у меня. И, может быть, где-нибудь по пути мы оставим немного от этого, чтобы наконец обрести хоть какой-то покой.

— Я не уверен, возможно ли это. — Он делает глубокий прерывистый вдох. — Афина...

— Кейд...

— Нет, теперь ты послушай меня сейчас. — Его челюсть сжимается, а глаза темнеют. — Я даже не предполагал, что моя жизнь будет такой. Мой брат погиб из-за того, что какой-то мудак сел за руль в нетрезвом виде и сбил его. Если бы не это, он был бы сейчас с тобой в одной постели… Хотя, нет, — качает головой Кейд. — Ты здесь, потому что мой отец хотел, чтобы я победил в игре. Так что тебя бы здесь даже не было. Ты бы жила своей жизнью и никогда бы не столкнулась со всем этим. Ничего из этого никогда бы не произошло. И...

— Мне очень жаль, что твой брат умер, — говорю я ему, глядя прямо в глаза. — Но я не жалею, что нахожусь здесь. Больше нет. Я люблю тебя, Кейд, независимо от того, что это значит, или как тяжело нам бывает, или как мы иногда ссоримся. Я также люблю Дина и Джексона, и я хочу, чтобы вы все трое были вместе со мной. Я искренне этого желаю, и если мы доживём до Хэллоуина, это ничего не изменит. Я участвую в этом вместе с вами. Я говорю серьёзно.

— Возможно, так и есть, — отвечает Кейд глубоким и печальным голосом. — Но ты не можешь изменить того, что произошло, Афина. Ты не можешь изменить то, как мой отец обращался со мной только потому, что я не был похож на брата. Потому что я никогда не мог сравниться с ним. Ты не можешь изменить того, что я видел, как один из «сынов» повесил человека, виновного в аварии, а мой отец стоял и смотрел на это, заставляя меня смотреть тоже. Ты представляешь, что это делает с подростком?

— Могу себе представить.

— Нет. Нет, блядь, ты не можешь, — говорит Кейд сквозь зубы, его грудь тяжело вздымается. — Мой отец превратил меня в того, кем я даже не хотел быть. Всё, что я есть, как я выгляжу, какими видами спорта занимаюсь, какую жизнь веду, вплоть до того, что я здесь, кто-то другой выбрал за меня. Я никогда не выбирал для себя, пока... — он прерывисто вздыхает, и внезапно, словно что-то изменилось внутри него, я чувствую, как его руки тоже обхватывают мои. — До тех пор, пока я не решил не позволить Дину победить, — тихо говорит он. — До тех пор, пока я не поверил в тебя. И я никогда не жалел об этом, малышка Сейнт. До этого я сожалел обо всём в своей жизни. Но не об этом. И что бы ни случилось дальше, я этого не сделаю.

Я не могу подобрать ни единого слова, чтобы ответить. Моё сердце бешено колотится в груди, и я прижимаюсь к нему, внезапно чувствуя, что у меня перехватывает дыхание.

— Так что да, — Кейд качает головой, и его губы изгибаются в лёгкой улыбке. — Да, Афина, я чертовски сильно люблю тебя. Ты единственная, что я когда-либо выбирал для себя, и этот путь, по которому ты меня привела, единственный выбор, который когда-либо был моим собственным. Я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю, — шепчу я, наклоняясь вперёд, чтобы поцеловать его. Его рука обнимает мой затылок, прижимая мои губы к своим. — Я люблю тебя, Кейд. Когда-то я ненавидела тебя, и, чёрт возьми, иногда я всё ещё ненавижу. Но и всё равно люблю тебя.

— Теперь мы вместе, — бормочет Кейд. — Все мы. Ты единственная женщина, которой я когда-либо говорил это, Афина. Единственная женщина, которую я когда-либо любил. И если я потеряю тебя...

— Ты этого не сделаешь, — яростно шепчу я эти слова ему в губы. — Никто из вас не потеряет меня, и я не собираюсь терять никого из вас. Мы должны в это верить. Мы должны.

Кейд кивает головой:

— От меня, калеки, будет не так много пользы, но я сделаю всё, что в моих силах.

— В любом случае, это не такой уж грандиозный план, — говорю я с мрачным смешком. — Но мы приложим все усилия, чтобы добиться успеха. И неважно, добьёмся мы успеха или потерпим неудачу, мы сделаем это вместе.

Кейд снова целует меня, его губы крепко и жарко прижимаются к моим. Мы вместе падаем на матрас, обхватывая друг друга руками и губами, растворяясь в этом объятии. Мы далеки от безопасности, но наконец-то у меня есть все трое, полностью. И, несмотря на все трудности, я чувствую, как на меня нисходит умиротворение.

Я уже зашла так далеко. Мы преодолеем оставшийся путь вместе.

Мой следующий бой назначен на ночь перед Хэллоуином. Мы обсудили возможность моего исключения из турнира, главным образом потому, что было бы нежелательно получить травму завтра вечером.

— Она должна быть в хорошей форме, — сказал Дин, — без синяков и боли.

Однако возможность найти какие-либо подсказки о том, что может произойти завтра, перевесила беспокойство о том, что это может случиться со мной. Уже слишком поздно втягивать Джексона в эти разборки, и я всё равно не смогу получить много информации, кроме как подслушивать.

— Я смогу за себя постоять, — твёрдо пообещала я, глядя на них. — Со мной всё будет в порядке.

Когда я вышла из дома, то не ожидала увидеть Уинтер на подъездной дорожке, прислонившейся к своему белому «Мерседесу». Мы с Джексоном мгновенно застыли, и я почувствовала, как он перешёл в боевой режим, напряжённый и злой.

— Что ты здесь делаешь? — С возмущением спрашивает Джексон. В ответ Уинтер лишь смеётся своим высоким девичьим смехом и отходит от машины.

— Я здесь, чтобы кое-что сказать Афине, — с улыбкой говорит она.

— Пошла ты! — Джексон начинает наступать на меня, но я останавливаю его, положив руку ему на грудь.

— Я сама могу справиться со своими проблемами, — спокойно отвечаю я. — И если она здесь только для того, чтобы что-то сказать, то беспокоиться не о чем.

— Именно поэтому я здесь, — говорит Уинтер с неискренней улыбкой. — Я хотела пожелать тебе удачи на твоём сегодняшнем поединке.

Я удивлённо моргаю.

— Откуда, чёрт возьми, ты об этом знаешь?

Уинтер улыбается, откидывая назад свои рыжие волосы, и поднимает наманикюренную руку, внимательно рассматривая её.

— О, я знаю гораздо больше, чем ты думаешь, — говорит она с ухмылкой, в которой читается злоба. — Я знаю, что ты пожалеешь о том, что когда-то вмешивалась в мою жизнь. Ты пожалеешь, что думала, будто можешь достичь большего, чем то, для чего была рождена.

Я улыбаюсь ей, но в моих глазах не отражается улыбка.

— Ой? И что бы это могло быть?

Уинтер смеётся.

— Домашнее животное, Афина, питомец. Та, что может служить мужчинам. Шлюха для богачей. Не та, кто имеет значение.

Я вздыхаю.

— Послушай, Уинтер, если ты хочешь что-то начать, наберись мужества и дай отпор. Твои оскорбления меня не задевают. Мне, честно говоря, всё равно, что ты думаешь, и Дину, конечно, тоже. Точнее даже, всем нам.

— О, дорогая, — смеётся Уинтер, качая головой. — Если бы ты была такой же богатой, как я, ты смогла бы нанять кого угодно, чтобы он сражался за тебя. Мне не обязательно делать это самой.

Что-то в глубине моего сознания тревожно срабатывает, словно сигнал, на который я знаю, что должна обратить внимание. Но Джексон кладёт руку мне на плечо, уводя прочь.

— Мы опаздываем, — говорит он. — Уинтер, убирайся отсюда нахуй, пока Дин тебя не увидел. Он не будет таким милосердным.

Она лишь ухмыляется, пожимая плечами.

— Желаю тебе повеселиться сегодня вечером, Афина, — говорит она, шевеля пальцами, и поворачивается к своей машине. — Удачи.

По дороге на склад меня не покидает неприятное чувство, словно что-то сжимает и тревожит меня изнутри. Но у меня нет времени думать об этом. Склад переполнен, толпа неспокойна, и я вот-вот вступлю в бой.

Пришло время для ещё одного боя, до завтрашнего вечера. Подготовка к решающему сражению в моей жизни.

Я должна быть в полной готовности.

ДЖЕКСОН

Я очень расстроен появлением Уинтер. В глубине души я почти надеюсь, что она задержится здесь достаточно долго, чтобы Кейд или Дин заметили её и наказали. Однако я не могу позволить себе отвлекаться на эти мысли. Афина уже готова к бою, и мне нужно сосредоточиться на происходящем. Я не уверен, что мне удастся узнать что-то новое, в отличие от прошлого раза, но мы должны попытаться. Сейчас мы собираемся провести завтрашнюю ночь в неведении, и это худший из возможных сценариев. Даже небольшая зацепка будет лучше, чем ничего.

Я слышу одобрительные возгласы, когда девушки на ринге готовятся к бою, и моё любопытство заставляет меня пойти посмотреть на них. Однако что-то внутри меня подсказывает, что здесь не всё в порядке, и я понимаю, что лучше не обращать на это внимания. В последний раз, когда у меня было подобное чувство, женщина, которую я любил, оказалась мёртвой на улице, истекая кровью на асфальте, а её убийца скрылся.

В последний раз, когда у меня было такое же плохое предчувствие, я потерял всё, что любил.

Я не могу сосредоточиться. Вокруг меня люди говорят о чём угодно, только не о том, что действительно важно. Я проталкиваюсь сквозь толпу, чтобы увидеть ринг. Передо мной огромный парень, выше меня и в два раза шире, и мне требуется минута, чтобы обойти его. Но когда я это делаю, мне открывается прекрасный вид на арену.

И в этот момент моё сердце замирает.

Девушка, стоящая напротив Афины на ринге, не такая мускулистая, как в прошлый раз. Она даже меньше Афины, худенькая и миниатюрная, с чёрными волосами и кольцом в носу, которое мерцает в свете складских огней.

Пикси. Чёртова сука.

Я решительно шагаю вперёд, не обращая внимания на реакцию толпы и не заботясь о том, поймут ли люди, что мы с Афиной вместе. Я должен как можно скорее положить этому конец.

— Афина! — Выкрикиваю я, надеясь, что она меня услышит. Я никогда раньше не видел, чтобы Пикси дралась. Если она здесь, на этой арене, значит, произошло что-то ещё.

В моей голове словно эхом звучит голос Уинтер:

— Я хотела пожелать тебе удачи в твоём сегодняшнем бою.

— Я знаю гораздо больше, чем ты думаешь.

— Если бы ты была такой богатой, как я, ты смогла бы нанять кого-то другого, чтобы он сражался за тебя.

— Афина! — Снова повторяю я, почти кричу, но толпа, охваченная ожиданием начала боя, не позволяет мне быть услышанным. Я пытаюсь добраться до края ринга, чтобы, если потребуется, самому вытащить её оттуда, но мне не удаётся. А бой вот-вот начнётся.

Когда объявляют первый раунд, Афина поворачивается в мою сторону и наши взгляды встречаются. Она бледна, и я понимаю, что она знает, что будет непросто.

Афина кивает, и начинается поединок.

Я сжимаю зубы, наблюдая за происходящим. Афина более опытный боец, но сейчас она сталкивается с обратной стороной своего последнего боя. Пикси — маленькая и быстрая, и, что самое ужасное, она не готова к настоящей схватке. Пикси здесь, чтобы причинить Афине вред, и она не собирается останавливаться.

Афина не готова к такому развитию событий. Она ожидает настоящей драки, где будут отработанные движения, удары руками и ногами, захваты. Но Пикси бросается на неё, царапает и хватает, уворачиваясь от ударов Афины. Афина пытается восстановить равновесие, но Пикси бросается к ней, хватает за волосы и оттягивает голову назад.

Её ногти впиваются в щёку Афины, и я слышу её крик.

К чёрту всё это! Я пытаюсь протолкнуться вперёд, чтобы добраться до неё, но толпа словно кирпичная стена. Всё, что я могу сделать, это наблюдать, как Афина разворачивается, вырывается из рук Пикси, а затем наносит удар ногой, сбивая Пикси с ног и отправляя миниатюрную девушку на мат.

— Да! — Я почти кричу это, подпрыгивая в воздух. — Выруби её! Блядь!

Но Пикси так просто не сдаётся. Через секунду она поднимается с пола ринга и снова бросается на Афину, но на этот раз Афина готова. Она замахивается на неё, и та падает навзничь. Так продолжается несколько минут, и я наблюдаю за ними, впиваясь ногтями в ладони, прижав руки к бокам и стиснув челюсти. Пикси снова бросается на Афину, и на этот раз, когда ей удаётся вывести её из равновесия, она валит её на мат, приземляясь на неё сверху.

Несколько мужчин вокруг меня начинают аплодировать и выкрикивать нескромные комментарии, но я почти не слышу их. Потому что я вижу то, чего не замечают они.

В руке Пикси сверкает нож, когда она наклоняется над Афиной, её губы кривятся в торжествующей ухмылке, а рука тянется к горлу Афины. Я выкрикиваю имя Афины, хотя знаю, что она никогда его не услышит. Мир сжимается до блеска клинка и стройной шеи Афины, и я без тени сомнения понимаю, что это вот-вот повторится.

Женщина, которую я люблю, умрёт у меня на глазах.

Я жду этого, ожидая потока крови, крика, того ужасного звука, который ничто другое в мире не сможет воспроизвести, но этого не происходит. И тогда я вижу это… Афина протягивает руку и хватает Пикси за запястье. На мгновение девушки сцепились, извиваясь на ковре. Для любого, кто не заметил нож, это выглядело так, будто они борются, каждая из них пытается помешать другой встать и заставить нанести удар. Но Афина борется за свою жизнь, а люди вокруг меня слишком увлечены аплодисментами, наблюдая за этой борьбой, чтобы понять происходящее.

Я не уверен, что они остановили бы это, даже если бы захотели. Для них это было бы лишь развлечением. Ярость переполняет меня, раскаляя добела и ослепляя. Я снова бросаюсь вперёд, проталкиваясь сквозь стену людей передо мной. Я вижу, как Пикси снова оказывается на Афине, и две девушки борются за контроль над ножом. Кто-то замахивается на меня, разозлённый тем, что я пытаюсь пробиться, но я просто уворачиваюсь. Мне всё равно. Я должен добраться до Афины, должен оторвать от неё эту чёртову суку, пока она не убила её...

В воздухе раздаётся пронзительный крик боли, и я вижу, как на ковре брызжет кровь, заливая его алыми каплями. Моё сердце замирает в груди, и я снова и снова ощущаю эту волну боли и горя, которые, как я знаю, снова убьют меня. Сразу после того, как я задушу Пикси голыми руками.

Затем я подхожу к канатам, и моё сердце замирает вновь, но уже по совершенно другой причине.

Это не кровь Афины на ковре. Это кровь Пикси.

АФИНА

Я не могу остановить дрожь.

Мои пальцы немеют, словно лишаются чувствительности, и я понимаю, что роняю нож. Девушка, которая только что пыталась меня убить, корчится на ковре, обхватывает руками горло. Её кровь заливает ринг, а широко распахнутые глаза смотрят на меня в ужасе.

Я не знаю, что чувствую. Она пыталась меня убить. Но я всё ещё жива.

Раздаётся сдавленный звук, что-то влажное, ужасное и гортанное, а затем она дёргается и замирает. Её голова склоняется набок, глаза всё ещё широко раскрыты, но теперь уже невидящие, а рука безвольно опускается, когда струя замедляется, превращаясь в тонкую струйку. Вокруг меня раздаются крики, — какофония криков, и где-то там я слышу своё имя. Чьи-то сильные руки подхватывают меня за плечи и вытаскивают с ринга. Это Джексон, его уверенные объятия помогают мне пробраться сквозь толпу к чёрному ходу. Кто-то пытается схватить меня, но Джексон блокирует его удар, нанося ответный, и человек падает на землю.

— Нам нужно срочно уходить, Афина! Пошли! — Кричит Джексон, увлекая меня за собой. В этот момент что-то просыпается внутри меня.

Если я сейчас проиграю, то всё будет напрасно.

Следующего мужчину, который попытается приблизиться ко мне, я встречу с распростёртыми объятиями. Мы с Джексоном, плечом к плечу, пробираемся сквозь толпу, стремясь к боковому входу на склад. Вокруг нас так много людей, но из-за плотной давки к нам могут подойти не более одного или двух человек одновременно. Некоторые из них начинают драться друг с другом, и хаос перерастает в настоящую драку, когда мы, спотыкаясь, направляемся к двери.

Джексон с силой распахивает дверь, и мы, тяжело дыша, оказываемся на холодном ночном воздухе. Он закрывает за нами дверь, придерживает её и смотрит на меня, его глаза чернеют в тусклом свете.

— Нам нужно бежать, Афина, — выдыхает он. По его лбу стекает струйка крови, и я хочу коснуться его, но на это нет времени. — Нам нужно добраться до мотоцикла как можно быстрее...

— Вы никуда не убежите.

Ясный, холодный голос Марка Блэкмура пронзает воздух, и мы с Джексоном поворачиваемся как по команде. Моё сердце замирает, когда я вижу, кто преграждает нам путь — отец Дина и несколько его «сынов дьявола», нацелившие на нас пистолеты.

— Забирай девчонку, — небрежно говорит он. — Я разберусь с мальчиком Кинга.

— Да пошёл ты! — Прорычал Джексон, бросаясь к Марку. Но тут из ниоткуда появились ещё четверо «сынов дьявола», они схватили Джексона и оттащили назад. Возможно, против двоих или даже троих у Джексона был бы шанс, но они одолели его, удерживая, когда он пытался вырваться, чтобы добраться до меня.

Твёрдая, тяжёлая рука схватила меня за локоть, и я вырвалась, но другая пара рук схватила меня сзади.

— Полегче, милая, — произнёс грубый голос мне на ухо. Изо всех сил я ударила локтем, стараясь попасть ему в живот. Я попала в цель, но этого было недостаточно. Меня окружили другие «сыны», и даже когда я вцепилась в одного из них, стоящего передо мной, умудряясь царапать ногтями его лицо, я не могла реагировать на них всех сразу.

Я не заметила, как кулак врезался мне в челюсть, и почти не почувствовала этого. Я буквально отключилась ещё до того, как поняла, что со мной произошло.

В помещении, где проходит ритуал, холодно. В прошлый раз я не осознавала этого. Тогда я была под воздействием наркотиков и с трудом понимала, что происходит. Я до сих пор не могу вспомнить всё, только смутные образы: вуаль на моём лице и вкус вина на губах. Эти воспоминания иногда всплывают в моих снах, хотя я думаю, что предпочла бы забыть о них навсегда.

Но на этот раз я не сплю.

Я не у алтаря. Я связана и сижу, ссутулившись, в центре комнаты, спиной к кому-то. Я оборачиваюсь и вижу Дина, который только начинает приходить в себя. Он резко поворачивает голову в мою сторону, и его лицо меняется, когда реальность обрушивается на него и он понимает, что происходит.

— Боже мой, Афина, — его голос звучит жалко. — Что случилось? Где Джексон?

— Я не знаю, — у меня пересохло во рту. — Бой был подстроен. Я думаю, что Уинтер заплатила Пикси, чтобы она вступила в драку и попыталась меня убить. Но я...

Я зажмуриваю глаза, желая забыть об этом. Но я никогда не смогу забыть её лицо, широко раскрытые от ужаса глаза, осознание того, что она вот-вот умрёт, когда почувствовала, как её собственная кровь просачивается сквозь пальцы. Я никогда не перестану слышать этот последний звук, и то, как она задыхалась, пытаясь вдохнуть.

Я её убила. Она мертва, и это моя вина.

— Я убила её, — шепчу я. — Она пыталась пырнуть меня ножом, но я перехватила его, и я...

— О боже, Афина. — Голос Дина становится тихим, и я слышу в нём сожаление, словно он сомневается в каждом сделанном нами выборе. — Ты не можешь думать об этом прямо сейчас, — говорит он низким и острым, как лезвие, голосом. — Ты не должна, хорошо? Если ты будешь продолжать думать об этом, ты сойдёшь с ума.

— Откуда ты знаешь? — Я с трудом сглатываю. На улице так холодно, что я дрожу, а может быть, это от шока. — Ты не представляешь, каково это...

— Я представляю.

— Что? — Я облизываю пересохшие губы, гадая, правильно ли я его расслышала. — Что ты имеешь в виду?..

— Есть много вещей, которые Кейду, Джексону и мне пришлось сделать, чтобы доказать, что мы достойны быть наследниками Блэкмура, — с горечью говорит Дин, отводя от меня взгляд. — И одно из таких дел было то, что каждый из нас убил по человеку вскоре после того, как нам исполнилось восемнадцать.

У меня такое ощущение, будто из комнаты выкачали весь воздух.

— Никто из вас никогда не упоминал об этом...

— А стоило ли? — Пожимает плечами Дин. — Что бы это изменило? Это не вернёт их обратно. И, честно говоря, Афина, я не был уверен, что ты поймёшь.

— Раньше я тоже была так зла, что готова была убить, — тихо говорю я. — Есть люди, которых я, кажется, хочу убить и сейчас.

— Быть настолько рассерженным или уязвлённым, что готов убить из мести, и хладнокровно совершить убийство — это две разные вещи, — тихо отвечает Дин. — Нам сказали, что каждый из этих троих мужчин каким-то образом предал семью. Но я не знаю, было ли это правдой. Никто из нас этого не знает.

Я с трудом сглатываю, чувствуя лёгкую тошноту.

— Так зачем вы это сделали?

Дин долго молчит, и тишина становится почти невыносимой. Когда он наконец начинает говорить, его голос звучит тихо и смиренно:

— Я хочу сказать, что у меня не было выбора. Но правда в том, что выбор есть всегда. Любой из нас мог бы не убивать их. Мы просто не могли смириться с последствиями этого выбора. Поэтому мы убили их, потому что страх перед гневом наших отцов был для нас дороже жизней людей, которых мы даже не знали.

Дин ёрзает на твёрдом каменном полу, и я пытаюсь повернуться, чтобы увидеть его лицо. Он отворачивается от меня, его лицо скрывается в тени, и я не могу понять, какое у него выражение.

— То, что ты сделала, было совершенно необходимо, Афина, — мягко говорит он. — Пикси могла бы тебя убить. В том, чтобы сражаться за свою жизнь, нет ничего постыдного.

Я хочу верить, что он прав. Но я не уверена, смогу ли принять его точку зрения.

— Я не могу перестать видеть это, — хрипло произношу я, стараясь не расплакаться. — Я не могу перестать слышать, как она...

— Иногда я до сих пор вижу его лицо во сне. Он умолял. — Я слышу боль в голосе Дина и что-то похожее на сожаление. — Он умолял меня не убивать его, но я всё равно нажал на курок. Я даже не колебался. Я знал, что от меня этого ожидают, и поэтому я это сделал. — Его голос звучит отстранённо, словно он совсем в другом месте, не здесь, со мной. — Кейд боролся недолго. Я видел это по его глазам, но он тоже это сделал. Джексон был единственным, кто пытался с этим бороться до конца. Он пытался отказаться. Но в конце концов... — Дин снова пожимает плечами и наконец поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня. — Мы все их убили. Мы сделали то, что нам сказали. Я мог бы сказать, что мы не знали, как поступить, но...

Его глаза встречаются с моими, и всё, что я вижу в них, это смирение.

— Это не имеет значения, не так ли? Они всё равно мертвы. Почему мы это сделали, не имеет значения.

Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но не могу точно сформулировать мысль. Прежде чем я успеваю заговорить, я слышу шаги, спускающиеся по лестнице, расположенной за входом в просторную каменную комнату, в которой мы находимся. Через мгновение я замечаю, как Джексон выходит вперёд, а за ним следует Кейд, поддерживаемый двумя «сынами».

Несмотря на боль в колене, Кейд упорно шагает вперёд, его лицо искажено от боли. Его глаза темнеют от гнева, который, если бы мы могли освободиться, мог бы стать нашим спасением. Прямо сейчас это действительно большое «если». Из носа Джексона течёт кровь, а его глаза слегка остекленели. Глядя на синяки на его лице, я предполагаю, что они избили его достаточно сильно, чтобы он почувствовал себя не в своей тарелке и одурманенным. Это позволило им доставить его сюда. Если бы они этого не сделали, то я уверена, что им пришлось бы несладко. Если бы Кейд не был ранен, они с Джексоном могли бы прикончить многих из них.

Тихий, безнадёжный всхлип срывается с моих губ. Мы думали, что у нас всё под контролем, но они систематически ломали нас, чтобы мы оказались в таком положении, когда не сможем объединиться и дать отпор. Мы думали, что ведём себя так скрытно, но теперь я чувствую себя полной идиоткой. Люди, стоящие у власти здесь, веками устраняли угрозы этому явлению. И мы думали, что сможем остановить это просто потому, что решили больше так не делать.

Со ступеней доносится тихий испуганный крик, и я поднимаю голову, чувствуя, как кровь застывает в моих жилах. Нет, нет, нет, думаю я, чувствуя, как адреналин бурлит в моих венах. Но я понимаю, кто это, ещё до того, как успеваю её увидеть.

Мию тащат вниз по лестнице. Её кудрявые волосы растрепались и закрывают лицо, руки связаны за спиной, а на голове кляп, который не даёт ей кричать. Её глаза широко раскрыты и полны страха, и они сразу устремляются на меня, полные ужаса и мольбы.

О боже, нет.

Все, кого я люблю, находятся в этой комнате, во власти людей, которым мы пытались противостоять. И всё, о чём я могу думать, это о том, что я вот-вот потеряю их всех.

«Сыны» подталкивают Кейда и Джексона к колоннам, расположенным по обе стороны от алтаря. Двое из них держат каждого из мужчин, а третий развязывает им запястья, чтобы снова привязать их к колоннам.

Кейд едва может сопротивляться, его равновесие нарушается, а лицо искажается от боли, когда он пытается перенести свой вес на повреждённое колено. Однако Джексон начинает активно сопротивляться, пытаясь вырваться из рук двух «сынов», которые его держат. На мгновение мне кажется, что он может победить их, но крепкий парень справа от него наносит сильный удар в живот, заставляя Джексона согнуться пополам. В это время другой Парень делает шаг вперёд, хватает его за рубашку и с такой силой прижимает к колонне, что он ударяется о неё затылком.

Джексон стонет, приваливаясь к камню, и они быстро заканчивают свою работу по его удержанию.

— Пошёл ты! — Кричит Кейд, всё ещё пытаясь вырваться из пут, его голос хриплый и пронизан болью. — Блядь, Афина, ты в порядке?

Я с трудом сглатываю, стараясь взять ситуацию под контроль. Всё происходит слишком быстро и в большом масштабе. Мию подталкивают к алтарю, прижимают к полу и привязывают её запястья к большому кольцу, закреплённому сбоку от алтаря. Наши глаза встречаются, и я вижу, как в них появляются испуганные слёзы. Они стекают по её щекам и пропитывают ткань, зажатую между её губ.

Никогда в жизни я не чувствовала себя настолько беспомощной. Я подвела их всех, но особенно её. Ведь единственное, что Мия когда-либо делала, это была вежлива с новенькой в свой первый день в подготовительной школе, где ей было не место. Если бы она не заговорила со мной в тот день и не сделала всё возможное, чтобы подружиться со мной, она бы сейчас не была здесь, с нами, лицом к судьбе, которая нас ждёт.

— Я в порядке, — говорю я, стараясь сдержать панику, которая подступает к горлу и пытается взять верх. Если я позволю себе поддаться ей, то не смогу остановиться. Я начну плакать или кричать, и всё закончится. С тем же успехом я могла бы сдаться и умереть прямо сейчас. — Я не ранена. А ты...

Меня отвлекает мерцающий свет факелов на лестнице, за которым следуют тяжёлые шаги нескольких человек, входящих в комнату. Как в фильме ужасов, в помещение начинает входить процессия фигур в рясах и капюшонах, которые широким кольцом окружают алтарь. Их руки сцеплены перед собой, головы склонены. Затем входят ещё три фигуры, одетые в чуть более качественную одежду, с вышитыми капюшонами и подолами.

Я уверена, что это отцы Кейда, Дина и Джексона.

Тот, что впереди, держит кубок с выгравированными на нём буквами. А тот, что сзади, церемонно держит в руках длинный кинжал. Когда они проходят мимо нас к алтарю, я замечаю, что в рукоятку кинжала вставлены три драгоценных камня: синий, зелёный и прозрачный.

Ничто из этого не предвещает ничего хорошего.

Моё сердце бешено колотится, когда четверо «сынов», приближаясь к нам с Дином, хватают нас сзади и поднимают на ноги. Я слегка покачиваюсь на месте, сердце бешено стучит, когда я оглядываю фигуры в мантиях.

Этого не может быть на самом деле. Это невозможно. Это похоже на сон или на какой-то ужасный фильм категории «Б», который вы смотрите на Хэллоуин и смеётесь над тем, насколько он нелеп.

Но это происходит на самом деле… Это всё происходит на самом деле.

Отцы мальчиков обходят алтарь по кругу, ставят кубок с одной стороны и длинный кинжал с другой. Затем они отступают на шаг, чтобы встать рядом, и одновременно сбрасывают капюшоны, открывая свои лица.

Филип Сент-Винсент, нынешний правитель города, занимает центральное место. Отец Дина стоит справа от него, а отец Джексона слева. Они смотрят на нас с холодным безразличием, словно их души пусты, и в этот момент я ощущаю глубокое чувство безысходности. Все наши планы, все усилия, направленные на подготовку, рушатся в одно мгновение. Кажется, что мы были не в своём уме, когда верили, что сможем достичь успеха.

Человек, который держит Дина, развязывает верёвки, стягивающие его запястья за спиной. Дин высвобождает руки, потирая запястья, пока к ним возвращается кровообращение. С другой стороны, тот, кто держит меня, лишь усиливает хватку, скручивая путы так, что они болезненно врезаются в мою кожу.

— Пошёл ты, — шиплю я сквозь зубы, но мужчина позади меня лишь усмехается в ответ.

— Кто знает, — шепчет он, его голос становится похотливым. — Если ты достаточно разозлишь боссов, возможно, они позволят нам насладиться тобой, когда ты выполнишь свою задачу. — Его пальцы скользят по моим запястьям, нежно лаская кожу. — Мне бы это понравилось. Из-за твоего отца-предателя меня чуть не посадили за решётку.

Я открываю рот, чтобы возразить, но Дин уже делает шаг вперёд, не сводя глаз со своего отца.

— Отпусти их, — резко говорит он, уперев руки в бока. — С меня хватит, отец. Я же говорил тебе...

— Ритуал начинается, — нараспев произносит Филип Сент-Винсент, делая шаг вперёд и кладя ладони на алтарь, прерывая Дина. — Дин Блэкмур, ты и жертва, на которую ты претендуешь, были приведены сюда в священный день Самайн, чтобы подтвердить её пролитую кровь и то место в наследии этого города, на которое ты претендуешь.

Отец Дина широко улыбается, в каждой чёрточке его лица читается гордость, как будто он действительно верит, что Дин сейчас сдастся. Что он передумает.

— Дин Блэкмур, повторяй за мной...

— Нет, — голос Дина прерывает всё, что Филип собирался сказать, и в этот момент я слышу в нём голос его отца. Его тон такой ясный и холодный, какого я ещё никогда не слышала, в нем звучит решительность, как удар молотка по камню. — Я отказываюсь от своего места наследника. Я отказываюсь от ритуала. Я отказываюсь...

— Молчать! — Это злобное слово эхом отдалось в воздухе, и лицо его отца исказилось от гнева, а руки сжались на краю алтаря. — Я знал, что ты бунтарь, но надеялся, что ты передумаешь, когда поймёшь, как бессмысленно бороться. Но теперь...

— Мы сами навлекли это на себя, — спокойно произнёс Филип Сент-Винсент, поворачиваясь, чтобы посмотреть на каждого из мужчин по обе стороны от него, — когда отошли от старых традиций. Сегодня вечером, как мы уже обсуждали, пришло время вернуться.

Марк Блэкмур кивнул в знак согласия.

— Старые обычаи сделали этот город таким, каков он есть сегодня. Дин Блэкмур, ты — наследник. Кровь девственницы, о которой ты заявил, делает тебя наследником Блэкмура и будущим правителем этого города. И сегодня вечером, чтобы вновь освятить этот город, как мы это делали когда-то, ритуал будет другим. Всё будет так, как было раньше, и даже больше. Из-за вашего бунта требуется ещё большая жертва.

Как это понимать? Моё сердце замирает, пульс бьётся в горле, и я с трудом могу дышать. Я чувствую, как Дина, стоящего рядом со мной, бьёт дрожь, но он держится прямо, бесстрашно глядя в лицо своему отцу.

— Я сказал, что отрицаю...

— Сегодня вечером, — продолжает его отец, как будто не слыша слов Дина, — сегодня вечером ты объявишь Уинтер своей невестой на этом жертвенном алтаре, вместо того чтобы ритуально принести жертву, как это делали предыдущие поколения. И когда вы закончите, вы вместе принесёте в жертву несостоявшихся наследников, а жертва будет наблюдать и помнить своё место. — Марк Блэкмур поворачивается ко мне с искажённым и торжествующим выражением лица. — На колени!

Чьи-то руки тянут меня к алтарю лицом к нему и толкают вниз. Мои колени больно ударяются о камень, когда я падаю. Мия наклоняется вперёд, всё ещё плача, и поднимает на меня взгляд, в её налитых кровью глазах — безнадёжность.

— А как же Мия? — Спрашиваю я, прежде чем успеваю остановиться, глядя на трёх суровых мужчин, стоящих за алтарём. — Она не имеет к этому никакого отношения, она...

— Она помогала тебе строить козни против нас, — говорит отец Джексона, и я в изумлении смотрю на него. Я никогда раньше не видела его и тем более не слышала его голоса. Учитывая, как две другие семьи относятся к Кингам, я удивляюсь, что они позволяют ему говорить. — Не думай, что мы не знаем о ваших тайных расследованиях. Эта девушка была осквернена твоим мятежом, как и наши сыновья. Но сегодня вечером мы очистим вас всех кровью.

Отец Дина с жестокой улыбкой добавляет:

— Мы возьмём на себя задачу очистить эту девушку, когда ритуал будет почти завершён. Второго жертвоприношения девственницы должно быть достаточно, чтобы исправить зло, которое ты навлекла на этот город.

Мия издаёт тихий, полный безысходности крик, извиваясь в верёвках, которые держат её у алтаря, но это бесполезно. Я даже не могу заставить себя посмотреть ей в глаза, или Кейду, или Джексону… никому из них.

Это моя вина. Только моя.

Эти слова крутятся у меня в голове, разрывая меня изнутри. Если бы я только сдалась, приняла свою судьбу. Если бы я позволила Дину победить. Если бы я никогда не побуждала мальчиков иначе взглянуть на своё место в мире, если бы я не изучала историю Блэкмура, если бы я просто могла сдаться и подчиниться воле тех, кто принял решение за меня, нас бы сейчас здесь не было.

Моя вина. Моя вина. Моя вина.

— Афина! — Джексон выкрикивает моё имя хриплым голосом, как будто может прочитать мои мысли по выражению моего лица. — Не сдавайся. Не...

Он вскрикивает, когда один из «сынов» бросается на него с двух сторон, нанося удары по животу и лицу, заставляя его кашлять и задыхаться. С губ Дина срывается стон, когда по стенам скользит тень. Фигура женщины предшествует той, что входит в комнату, и мгновение спустя мы видим Уинтер с блаженной улыбкой на лице. На ней белый халат, завязанный на талии, а рыжие волосы струятся по плечам, словно кровь. Руки невинно сложены перед собой. На её лице нет вуали, и голубые глаза, сияющие торжеством, встречаются с глазами Дина. Она даже не удосуживается взглянуть на меня, как будто я больше ничего не значу. И я полагаю, что это действительно так.

Она победила. Всё это время я относилась к ней как к обузе, как к избалованному ребёнку, который не хотел уходить и смириться с тем, что потеряла мужчину, которого желала. Я была высокомерной, уверенной в любви мальчиков ко мне, в том, что я была для них важнее всего остального.

Я всё ещё в этом уверена. Но это не поможет нам.

Я чувствую, как мне не хватает воздуха, а Дин выглядит так, будто готов к драке, его лицо выражает гнев. Его руки сжаты в кулаки, грудь тяжело вздымается, и я слышу, как Кейд громко ругается с другого конца комнаты.

— Ты, должно быть, шутишь! — Кричит он. — Только не эта проклятая сука снова... Блядь! — Восклицает он, когда один из «сынов» с силой ударяет его по повреждённому колену, и с его губ срывается почти животный стон боли.

— Кейд, остановись, — произносит Дин, сохраняя спокойствие, когда Уинтер приближается к нему. Однако в его голосе я слышу боль. — Не сопротивляйся, — он смотрит на Кейда, а затем на Джексона. — Они только сделают хуже. Не надо...

В его словах звучит горечь поражения. Он устремляет взгляд на меня, когда Уинтер поднимается на алтарь, а отец Кейда и Джексона накрывает его белой простыней. И я читаю на его лице всё, что он хотел бы сказать:

— Прости.

— Я тебя люблю.

Уинтер тянется к завязкам своего халата, и я в изумлении наблюдаю за ней. Никогда бы не подумала, что добровольно позволить овладеть собой на алтаре, на глазах у будущих родственников в порядке вещей. Но Уинтер выглядит так, будто она ждала этого момента всю свою жизнь. Она позволяет халату распахнуться, и он соскальзывает с её плеч на каменный пол, а её волосы рассыпаются по плечам, открывая всему залу её обнажённое тело.

Она прекрасна. Это неоспоримый факт. Её фигура идеальна: пышная и высокая грудь, тонкая талия, плоский живот, плавно переходящий в безупречно выбритые бёдра. Она словно сияющая невеста, и я не могу отвести от неё глаз, чувствуя, как будто выхожу из своего тела.

Это, должно быть, какой-то кошмар. Это не может быть правдой. Но это так.

Дин смотрит на меня в беспомощности, пока отец Джексона и Кейда помогают Уинтер дойти до алтаря. Она ложится на спину, закидывает руки за голову, раздвигает ноги и ждёт Дина. Я вижу, как в его голове крутятся мысли, он пытается найти способ остановить происходящее. Интересно, как далеко он готов зайти, прежде чем предпримет хоть какие-то действия?

Но он, как и я, понимает, что нас перехитрили. Из этой ситуации нет выхода.

— Всё хорошо, — шепчу я едва слышно. Независимо от того, что произойдёт дальше, я не хочу видеть, как Дину причиняют боль или, как он умирает у меня на глазах. Я не готова потерять кого-то из них, но если мы будем сопротивляться, то пострадаем все. Должен же быть какой-то выход...

Я смотрю на алтарь, на кубок с одной стороны от Уинтер и на кинжал с другой, торжественно разложенные, и чувствую разочарование. Если бы я только могла добраться до этого кинжала... Но меня окружают мужчины. Если я попытаюсь пошевелиться, меня остановят прежде, чем я успею сделать шаг. И они позаботятся о том, чтобы у меня не было другого шанса.

— Начинай ритуал, сынок, — говорит отец Дина чётко и громко, в его голосе слышен явный приказ. Чувствуя себя беспомощным, Дин делает шаг вперёд, протягивая руку к молнии. Я почти ожидаю, что они попросят его раздеться, но, когда никто ничего не говорит, понимаю, что это лишь часть игры.

Это игра власти, одетый мужчина и обнажённая женщина, выполняющие ритуальный танец. Всё дело в силе и правлении мужчин, в их способности использовать женщин для своих целей, делать их сильнее, давать им то, что им нужно, а затем отбрасывать их в сторону.

Они используют нас. Приносят нас в жертву. Они убивают нас.

— Я не могу, — говорит Дин, и в его голосе слышится разочарование. Его член, вялый и мягкий, торчит наружу, и он сжимает его, пытаясь вызвать эрекцию, но безуспешно. Нет ответа. Возможно, он пытается смириться с ситуацией, пока не найдёт выход, но его член не согласен с этим планом.

Если бы это не было так опасно для нас, я бы гордилась им.

— Жертва, — говорит Марк Блэкмур, кивая в мою сторону. — Используй её с пользой.

Кто-то сзади поднимает меня и тащит к Дину. Меня грубо толкают обратно на колени, и Дин поворачивается ко мне с выражением беспомощного страдания на лице. Его член безвольно висит передо мной. Мне не нужно объяснять, что я должна делать.

Возбудить его, чтобы он мог овладеть другой женщиной прямо у меня на глазах. Его невестой. Женщиной, которая пыталась меня убить. Иначе… Дина и других мальчиков могут убить, а мою лучшую подругу изнасиловать. Этот порочный круг насилия, пыток и жертвоприношений может продолжаться из поколения в поколение. Внутри меня бушует гнев, горячий и мощный, словно жидкий огонь, разливающийся по венам. Адреналин зашкаливает, и я вспоминаю о Натали, оставленной умирать на улице, и о моей матери, сгоревшей заживо в своём доме. Жизни, мечты, надежды и любовь были уничтожены, сожжены и погребены, чтобы эти люди могли сохранить свою власть.

И это не закончится, пока я не найду в себе силы что-то изменить, рискнуть всем в последний раз. Как я могу позволить этому продолжаться?

Я поднимаю взгляд на Дина, в последний раз вглядываясь в его лицо на случай, если всё пойдёт не так. Если я вдруг ошибаюсь, если это просто ещё одна глупая идея, последняя попытка не дать им победить… Я не решаюсь тратить время на то, чтобы посмотреть на Кейда или Джексона, но я вспоминаю их лица, черпая в них силу.

У нас есть только один шанс. Лишь один. И это зависит от меня.

Меня назвали в честь богини войны.

Афина.

Я никогда не буду жертвой.

С большим трудом я вскочила на ноги и, пошатываясь, рванула к алтарю. Не уверена, смогу ли я дотянуться до ножа, но я всё же решила попробовать. Я протянула руку, стараясь схватить рукоять с шипами. Мои пальцы почти коснулись его, но в последний момент мне удалось отбросить его в сторону. Нож упал с алтаря и покатился по каменному полу, ускользая от нас. В напряженной атмосфере, наполненной криками и звуками борьбы, я услышала, как из моих уст вырвалось одно слово, словно крик в пустой комнате:

— Дин! — Позвала я.

Он рванулся вперёд одновременно с одним из «сынов», и они оба устремились к ножу. Дин оказался проворнее, его рука схватила нож, и он кинулся ко мне, налетев на мужчину, который пытался преградить ему путь. Одним быстрым движением он схватил меня за запястья, оттащил назад и, просунув кинжал между моими ладонями, разрезал верёвки. В процессе он слегка поранил мне руку, острие лезвия больно царапнуло кожу, но я едва почувствовала это.

— Нет! — Кричал Филип Сент-Винсент, бросаясь вперёд и схватив Дина. Дин вложил кинжал в мою руку, его глаза горели такой яростью, какой я никогда прежде не видела. Они сверкали, как лёд, когда он повернулся и с размаху ударил Филипа кулаком в лицо.

И тут началось настоящее безумие.

Я понимала, что должна действовать. Первым делом я направилась к Джексону, который, как я думала, мог бы мне помочь больше всего. Остальные фигуры в капюшонах отступили, не понимая, что происходит, и это было именно то, на что я надеялась. Я не знала, кто они все, но предположила, что это были другие члены семьи, старики, которые были застигнуты врасплох тем, что их жертвы осмелились сопротивляться. Однако «сыны», которых, насколько я могла судить, было около десяти, уже начали действовать, выполняя свою работу и стремясь помешать нам достичь успеха.

Я никогда не была так благодарна Джексону за его уроки. Сжимая кинжал в левой руке, я уклоняюсь от приближающегося ко мне мужчины и наношу ему яростные удары. Одновременно с этим я ударяю другого мужчину правым кулаком, попадая ему в челюсть. Мои движения лишены изящества и грации. Я стремительно бросаюсь к столбу, к которому привязан Джексон, прячусь за ним и с яростью перерезаю удерживающие его верёвки.

Однако Джексон тоже не медлит.

Как только он освобождается, он также бросается вперёд, набрасываясь сразу на троих «сынов». Подняв кулаки, он бросается в драку всем телом. Я не осмеливаюсь тратить время на наблюдение за ним, но могу сказать, что он пытается их обезоружить.

Я направляюсь к Кейду, но он перехватывает мой взгляд и отчаянно мотает головой.

— Не надо! — Кричит Кейд. — Я не смогу помочь тебе бороться! Освободи Мию и дерись, Афина! Дерись!

Я кивнула, развернулась и ринулась к Мие, одновременно нанося удар ножом по одному из «сынов», который попытался меня перехватить. Проткнуть человека ножом — задача не из лёгких, и кинжал отскочил от его тела, но всё же вонзился в бедро достаточно глубоко, чтобы он отшатнулся и закричал от боли. В этот момент я схватилась за верёвки, которые связывали Мию.

— Если ты не можешь драться, спрячься, — прошептала я ей, и тут моё внимание привлекло какое-то движение над головой.

Дин боролся со своим отцом, они оба дрались, а Марк пытался ударить своего сына, чтобы усмирить его. Однако Дин не обращал внимания ни на что другое, и в этот момент Уинтер поднялась с алтаря. Её глаза горели яростью, когда она схватила тяжёлую чашу с другой стороны от себя. Её обнажённое тело поднялось, словно ожившая мраморная статуя, когда она подняла чашу над головой, явно намереваясь обрушить её на Дина.

— Дин! — Кричу я в самый неподходящий момент, и он оборачивается, замечая Уинтер. Собравшись с силами, он отталкивает отца, сбивая старика с ног. В этот момент Дин вырывает чашу из рук Уинтер и бросает её на пол.

— Уинтер, всё кончено, — рычит он. — Между нами всё кончено. Я не собираюсь трахать тебя, я не хочу жениться на тебе, и я...

— Чёрта с два это не так! — Кричит она, бросаясь к нему и впиваясь ногтями ему в лицо. — Ты никчёмный кусок...

Всё происходит настолько быстро, что я едва успеваю это осознать. Она прыгает на него, намереваясь повалить на пол, но Дин хватает её прежде, чем она успевает это сделать. Он обхватывает её за талию и отбрасывает в сторону, швыряя через всю комнату. Она кричит, но звук резко обрывается, когда её тело и голова с резким треском ударяется об одну из колонн, от которого у меня мурашки бегут по коже.

Мы не можем оставить её там, я это осознаю. Однако, времени нет. Отец Дина уже встал и бросился на своего сына, а один из «сынов» напал на Мию. Я замечаю пистолет в руке Джексона, когда он расправляется с последним из трёх дерущихся с ним «сынов дьявола». Затем он поворачивается, и отец хватает его за локоть, замахиваясь и целясь в лицо сына. Они начинают драться.

Я наношу удар одному из приближающихся ко мне мужчин, и их ряды начинают редеть. На мгновение мне почти кажется, что мы побеждаем, как вдруг я чувствую руки на своей талии, которые тянут меня назад. Одна из этих рук обхватывает моё горло, а другая скользит по животу. Мужчина, держащий меня, сжимает мою талию, его пальцы впиваются в шею, перекрывая доступ воздуха и не давая мне кричать. Он тянет меня обратно в тень, и я смутно осознаю, что остальные фигуры в капюшонах исчезли в хаосе, оставив комнату гораздо более пустой, чем раньше.

Позади меня я вижу, как Джексон и Дин борются со своими отцами, а тела остальных «сынов», вступивших в драку, лежат на камнях. Среди них я замечаю Уинтер, бледную и обнажённую на фоне камней, смертельно неподвижную, с кровью, стекающей с её лица на пол.

Мужчина, держащий меня, разворачивает меня и отбрасывает к стене. Его рука сжимается на моём горле, когда он отталкивает меня назад. Его лицо всплывает в поле зрения, и я с холодным, тошнотворным ощущением в животе понимаю, что это Филип Сент-Винсент. Его лицо искажено ухмылкой, когда он душит меня.

— Ах ты, маленькая сучка, — с ненавистью шипит он. — Я всё для тебя сделал. Я спас тебя и твою никчёмную мать байкершу-шлюху. Мне следовало бы оставить вас обоих на растерзание своим псам, а не предоставлять вам кров. Вместо того чтобы заниматься благотворительностью.

— Ты убил её, — шепчу я, с трудом выдавливая слова из-за давления на горло. — Ты, чёрт возьми, убил мою мать...

— Я пытался убить тебя, — с жестокой улыбкой говорит Филип. — Я приказал тебя похитить и сказал своим людям, чтобы они делали с тобой всё, что захотят, лишь бы ты страдала. Но ты, как грёбаный таракан, просто так не сдохла. А потом ты настроила наших мальчиков против нас.

Затем его рука медленно скользит вниз по моей талии к бедру, забираясь под пояс облегающих леггинсов, которые я надела перед боем.

— Итак, теперь я намерен выяснить, что же в тебе такого особенного, что заставило всех троих наших наследников восстать против своих отцов и их естественного положения в мире, — говорит он, облизывая губы. Его рука, лежащая на моём горле, поднимается вверх, обхватывает мой подбородок, а большой палец проникает мне между губ. — У меня никогда не было такой восхитительной женщины, но, полагаю, всё когда-нибудь случается впервые, — продолжает он.

Я чувствую, как у меня скручивается желудок, а к горлу подступает тошнота. Но я заставляю себя оставаться на месте, сосредоточившись, потому что в своём стремлении увлечь меня в тень и изнасиловать, Филип Сент-Винсент, охваченный гневом, забыл о двух очень важных вещах.

Он не удерживает меня. И я всё ещё сжимаю в руке кинжал.

За моей спиной всё ещё идёт бой. Где-то в комнате я слышу выстрел, и звук отдаётся болезненным эхом. Однако я не позволяю себе отвлекаться на это. Не позволяю себе заметить, как рука Филипа возвращается к моему горлу, чтобы прижать меня к стене, или как его пальцы скользят по моей плоти, забираясь под шорты.

У меня есть только один шанс отомстить за всё, и всё что мне нужно — это мгновение.

Он настолько сосредоточен на том, что делает, настолько увлечён, что даже не замечает, как я поднимаю руку. Он не чувствует, как я переминаюсь с ноги на ногу, готовясь выполнить то, чему меня научил Джексон: вспомнить, как оттолкнуть от себя кого-то крупнее и сильнее меня и поменяться с ним ролями.

У него не было времени отреагировать, когда я подняла колено и ударила его в пах. С его губ сорвался гортанный звук, и он наклонился вперёд. Я воспользовалась этим шансом, навалившись на него всем своим весом, обхватив левой рукой его шею и используя все имеющиеся у меня рычаги, чтобы развернуть его и прижать спиной к стене.

— Ты, долбаная сука! — Крикнул он, и я выбросила правую руку вперёд, вонзая кинжал так сильно, как только могу, ему в живот.

На мгновение мне показалось, что я больше не смогу вытащить кинжал. Его тело содрогнулось от внезапной боли, и мне пришлось всем своим весом прижимать его к стене, пока он сопротивлялся, с его губ сорвался крик боли. Но я ещё не закончила. Я снова ударила его, вырвав кинжал изо всех сил, которые у меня ещё оставались. Когда я отошла от него, Филип, пошатываясь, опустился на колени, его расстёгнутая мантия распахнулась, и кровь пропитала белую рубашку под ней.

Он смотрит на меня снизу вверх и в его глазах шок.

— Ты грёбаная шлюха... — шипит он, прижимая руку к животу. — Я убью тебя, чёрт возьми...

— Нет. — Я наклоняюсь, хватаю его левой рукой за волосы и запрокидываю его голову назад, заглядывая в глаза человеку, который столько времени, сколько я здесь живу, и до этого командовал этим городом. Человеку, по приказу которого погибло столько людей, свершилось столько ужасов. Человеку, который с помощью других отнял у меня так много и пытался отнять ещё больше. — Нет.

Моя рука сжимает его волосы, и я подношу кинжал к его горлу, прижимая лезвие к его коже. Рукоять, украшенная драгоценными камнями, впивается в мою ладонь.

— Это за Натали, — шепчу я. — За мою маму. За меня. — Я с трудом сглатываю, готовясь к тому, что собираюсь сделать. — Это за нас всех.

И затем одним резким движением я провожу кинжалом по его плоти, перерезая ему горло.

Это так же, как и с Пикси, и должно было бы вызвать у меня страх. Но я не чувствую ничего, кроме холодного удовлетворения, когда вижу, как понимание отражается на его лице. Его рука поднимается, чтобы схватиться за горло, страх наполняет его глаза, и он осознает, что я сделала, и какую роковую ошибку он совершил, связавшись со мной.

— Ты... ты... сука... — выдыхает он, и я жестоко улыбаюсь ему, всё ещё сжимая в кулаке его волосы.

— Меня зовут, — тихо говорю я, глядя в его умирающие глаза, — Афина, блядь, Сейнт!

А затем я отталкиваю его назад, и его тело тяжело падает на пол.

Я шокировано оборачиваюсь, чтобы осмотреть остальную часть комнаты. Джексон дерётся с двумя «сынами», и один из них тяжело падает на пол. Тело его отца лежит рядом с телами других, на лбу виднеется огнестрельная рана. Отец Дина также неподвижно лежит на камнях возле алтаря, а Дин привалился к столбу, к которому привязан Кейд, и пытается развязать верёвки.

Пошатываясь, я подхожу к Дину, сжимая в руке окровавленный кинжал. Когда он поднимает голову и встречается со мной взглядом, я просто киваю.

— Всё кончено, — шепчу я, освобождая Кейда. Он падает в объятия Дина, с трудом сглатывая и глядя мимо меня туда, где неподвижно лежит его отец.

— Я убила его. — Я смотрю на Кейда, гадая, возненавидит ли он меня за это, сможет ли когда-нибудь смотреть на меня так же. — Он пытался... — начинаю оправдываться я, но останавливаюсь и закрываю глаза.

Неважно, что Филип пытался сделать со мной сегодня вечером. Он уже совершил достаточно поступков, чтобы заслужить свою смерть, и не один раз.

— Я убила его, — просто говорю я. — Прости.

— Нет, — Кейд качает головой, с трудом произнося слова. — Нет, ты поступила правильно. — Его взгляд на мгновение останавливается на теле отца, и я вижу, как он вспоминает всё, что рассказывал мне о годах, которые страдал от рук Филипа Сент-Винсента. — Нет, — повторяет он. — Он заслужил смерти.

— Твой отец? — Я смотрю на Дина, а затем мимо него на неподвижное тело Марка, и Дин качает головой.

— Он мёртв, — тихо говорит он. — Джексона тоже. Они все...

— Они сами выбрали свою судьбу, — говорит Кейд. — А теперь давайте уберёмся отсюда нахуй.

Я киваю и беру его за другую руку. Мы с Дином помогаем ему подойти к Джексону, который поднимает Мию с земли, где она скорчилась у алтаря. Вокруг нас лежат тела, и когда мы проходим мимо Уинтер, я замечаю, что её волосы спутались вокруг лица, а кожа покраснела от запёкшейся крови, которая натекла на камни у её рта. Её тело распростёрто на земле.

Она тоже мертва. Они все мертвы. Но как бы я ни старалась, я не могу почувствовать ничего, кроме облегчения. Потому что так и есть. Но несмотря на все испытания и трудности, мы живы.

Все мы.

Кажется, что подъём по лестнице занимает целую вечность, но нам всё же удаётся добраться до вершины. Мы поддерживаем Кейда по очереди, пока он идёт по лабиринту в главный дом. Я стараюсь не оглядываться по сторонам, когда мы направляемся к входной двери, не желая вспоминать то время, когда я была здесь. Слишком много воспоминаний: я учусь с Мией, помогаю маме с уборкой, плаваю в бассейне, читаю в библиотеке и, конечно, та судьбоносная вечеринка, когда в библиотеке произошло нечто совершенно необычное.

Я замечаю, как Кейд бросает взгляд в ту сторону, но ничего не говорит. Никто из нас не произносит ни слова, когда мы выходим на холодный ночной воздух. Полная луна висит над нами, когда мы оказываемся на лужайке перед домом.

— Я заберу машину, — говорит Дин. — Мы с Кейдом пытались спрятать её подальше. Вот тогда-то они и застали нас врасплох, и... — он беспомощно разводит руками.

— Всё хорошо, — тихо произношу я. — Теперь всё позади.

Однако это не совсем так. У нас ещё есть часть первоначального плана, который мы можем реализовать, и, глядя на нас четверых, я понимаю, что именно это мы и собираемся сделать.

Кейд и Дин планировали спрятать машину на территории поместья, а ёмкости с бензином, которые были частью нашего первоначального плана, спрятать внутри. Теперь Дин подъезжает к машине, открывает дверцу со стороны пассажира и, с моей помощью, сажает Кейда внутрь, пока Джексон выгружает бензин.

— Оставайся здесь, — говорю я Мии. — Присмотри за Кейдом, хорошо?

Она кивает, всё ещё очень бледная, и я с тревогой смотрю на неё.

— Ты в порядке?

Мия дарит мне слабую улыбку.

— Я не знаю, — признаётся она. — Но я держусь. Они мертвы, не так ли?

— Да, — заверяю я её. — ты в безопасности.

Она вздыхает, прислонившись к машине, и в её глазах читается облегчение.

— Значит, со мной всё будет в порядке, — тихо говорит она. — Со временем.

Мы оставляем Кейда и Мию в машине, а я, Дин и Джексон возвращаемся через лужайку с канистрами бензина в руках. Как только мы оказываемся в доме, мы разделяемся, покрывая жидкостью все доступные поверхности: пол, мебель и всё имущество, пока дом не пропитывается ею. Затем мы перегруппировываемся на лужайке перед домом, стоя втроём лицом к нему.

— Вы не сделаете этого без меня, — раздаётся позади нас голос Кейда. Обернувшись, мы видим, что он стоит, перенося вес тела на одну ногу, а Мия поддерживает его. Она слабо улыбается мне, и я замечаю, что к её щекам вернулся румянец, несмотря на шок, в котором, я знаю, она, должно быть, всё ещё пребывает.

— Мы сделаем это вместе, — твёрдо говорит Кейд. — Все мы. Новое начало.

Дин поднимает коробок спичек.

— Все готовы?

Кейд кивает, и Дин открывает коробок. Мы, пятеро, стоим перед дорожкой из бензина, которую мы оставили на крыльце.

— Ты готов? — Спрашиваю я. Дин просто смотрит на меня с серьёзным выражением лица.

— Сожжём нахуй это место дотла!

И вот мы выполняем эту жестокую просьбу.

Мы все одновременно поджигаем спички, и бензин вспыхивает. Пламя быстро распространяется по крыльцу, а мы поджигаем ещё спички и бросаем их в огонь, пока не заканчивается коробок. Огонь становится всё сильнее, подбираясь к дому и проникая внутрь.

Я вижу, как занавески начинают гореть, а пламя охватывает окна и мебель. Мы отступаем, помогая Кейду пересечь лужайку и отойти на безопасное расстояние от горящего особняка. Мы стоим там, наблюдая за этим зрелищем, и я чувствую, как у меня сжимается сердце, когда я смотрю на трёх мальчиков, на своих мужчин, которых люблю.

Мужчины, которые когда-то были моими мучителями и похитителями, стали моими защитниками, а затем и любовниками. Мужчины, которые думали, что смогут подчинить меня, как и все остальные, но они точно узнали, какой сильной я могу быть.

Вместе мы сильнее.

— Что теперь будет? — Спросила я, мой голос был едва слышен. — Что нам делать? — Повторила я свой вопрос.

— Когда дом превратится в пепел, — тихо ответил Дин, — мы закроем лабиринт и заложим новый фундамент. На его месте мы построим новый дом, наш дом. Для нас, — добавил он, глядя на Кейда, Джексона и меня. — Если вы этого хотите.

Его взгляд остановился на Джексоне.

— Я знаю, ты всегда мечтал уехать из Блэкмура. Но я хочу, чтобы ты остался. Я уверен, Афина чувствует то же самое, и, думаю, мы все разделяем эти чувства. — Он посмотрел на Кейда, а затем на меня. — Мы остаёмся и вместе создадим новый Блэкмур. Мы постараемся искоренить всё, что осталось от тайного общества, и сделаем всё возможное, чтобы оно никогда больше не возродилось. Начнём всё сначала, вместе.

На долгое мгновение воцарилась тишина, и единственным звуком было потрескивание костра на лужайке. На один душераздирающий, пугающий миг мне показалось, что Джексон собирается сказать «нет». Я подумала, что он сядет на свой мотоцикл и уедет как можно дальше от Блэкмура, оставив всё позади.

Если это было его желанием, я едва ли могла его винить.

Но затем он кивнул, и меня охватило такое облегчение, что на глаза чуть не навернулись слёзы.

— Я останусь, — тихо произнёс он. — Если этого хочет Афина.

— Да, — выпалила я. — Я хочу этого. Я хочу, чтобы мы все были вместе. Вместе.

— Вместе, — эхом повторил Кейд, и мы вчетвером посмотрели друг на друга, и этот момент тяжёлой ношей повис в воздухе.

Я направляюсь к машине, где на заднем сиденье оставила кинжал. Вынимаю его и тщательно протираю.

— Мы прервали их ритуал, — говорю я, возвращаясь в круг. — Так что теперь мы проведём свой собственный.

Дин с любопытством смотрит на меня. Я беру его руку и подношу к своему рту. Прижимаю губы к мясистому основанию его большого пальца и сильно посасываю кожу, чтобы она онемела. Затем я поднимаю взгляд, встречаюсь с ним глазами и вдавливаю острие кинжала в его руку, вырезая на ней определенную фигуру:

A.

Я слышу, как Мия ахнула за моей спиной, но Дин не издаёт ни звука. Он просто выдерживает мой взгляд, пока я убираю кинжал. Его голубые глаза устремлены на меня, и ему не нужно ничего говорить. Я могу прочитать всё на его лице, всё, что он мог бы сказать мне. Сейчас на его лице нет ни высокомерия, ни тщательно отточенного самообладания. Это просто Дин, мой Дин, человек, который боролся за меня сегодня вечером. Который боролся за нас.

Затем я беру Кейда за руку и повторяю тот же ритуал, не отрывая взгляда от его зелёных глаз. Я вырезаю свой инициал у основания его большого пальца, достаточно глубоко, чтобы остался шрам, как у Дина.

Когда я заканчиваю, я поворачиваюсь к Джексону, и он протягивает мне руку.

— Да, — просто отвечает он, и это всё, что мне нужно.

Он мог бы уйти, но он предпочёл остаться.

Закончив, я протягиваю кинжал и свою руку, глядя на трёх своих мальчиков.

— Ваша очередь, — говорю я.

Каждый из них по очереди берёт меня за руку и оставляет свои инициалы в одном и том же месте — маленькие и глубокие, рядом друг с другом у основания моего большого пальца правой руки. Д.С. Дж.

Первым ко мне потянулся Дин. Он крепко сжал мою руку, и кровь смешались в единое целое, когда он с жаром поцеловал меня. Его язык переплетался с моим, а в воздухе витал едкий запах дыма.

— Моя, — прошептал он, а затем передал меня Кейду, который тоже сжал мою руку и прильнул к моим губам.

— Моя, — прошептал Кейд, касаясь моих губ, и в этот момент Джексон тоже потянулся ко мне. Кровь на его руке смешалась с кровью Дина и Кейда, которая уже была на моей ладони.

— Моя, — произнёс Джексон, целуя меня долго и страстно. Я ощутила в нём уверенность и облегчение. Мы словно могли начать всё сначала, и это было новое начало. Мы, вчетвером, вместе, против всего мира.

Мы повернулись, словно единое целое, с моей руки всё ещё стекала кровь, и стали смотреть, как горит особняк.

— Всё действительно закончилось, не так ли? — Тихо спросила Мия у нас за спиной. Я повернулась, чтобы посмотреть на неё, и улыбка растянулась на моих губах.

— Так и есть.

— Это не совсем так. Нам предстоит найти новых членов общества, разобраться с оставшимися семьями и придумать новый способ управления этим городом. Когда речь заходит о создании нового Блэкмура, предстоит ещё многое сделать.

Но всё это будет завтра. Сегодня вечером, в компании трёх моих мужчин, которых я люблю, я собираюсь насладиться моментом, когда всё стало хорошо, как я и обещала. Я хочу сполна ощутить вкус своей победы.

Основатели тайного общества Блэкмур думали, что смогут принести меня в жертву, причинить мне боль и уничтожить, но они не учли, что их наследники полюбят меня. И они не ожидали того, что произойдёт.

Но теперь всё это в прошлом.

Меня зовут Афина Сейнт, и Блэкмур теперь принадлежит мне.

УИНТЕР

Когда я просыпаюсь, вокруг темнота и ощущается неприятный запах. Я не могу точно определить его, но он напоминает смесь бензина, смазки и слабого привкуса пота и алкоголя. Мне требуется некоторое время, чтобы открыть глаза, и я не уверена, хочу ли этого. Я почти убеждена, что уже мертва и нахожусь в аду, и не спешу узнать, что ждёт меня впереди. К тому же здесь холоднее, чем я думала. Но я не могу представить себе другого места, где бы так пахло. Я почти ожидаю, что запах бензина вспыхнет в любую секунду и поглотит меня в пламени.

Однако по мере того, как ко мне постепенно возвращаются чувства, и я начинаю неуклюже ворочаться, мои сомнения рассеиваются. Кажется, я лежу на кровати, накрытая колючим одеялом. Я протягиваю руки, чтобы коснуться его, но не могу. Мои руки находятся над головой. И тут я понимаю, что что-то удерживает мои запястья, не позволяя им двигаться.

Я привязана.

Страх, холодный и леденящий душу, охватывает меня, и я в ужасе открываю глаза. В комнате темно, но сквозь жалюзи, закрывающие окно надо мной, проникает достаточно лунного света, чтобы я могла различить очертания предметов вокруг. Я лежу на кровати в центре помещения, рядом со мной журнальный столик, а у дальней стены комод. На стенах висят плакаты, на которых смутно виднеются силуэты обнажённых женщин, мотоциклов и автомобилей.

С осознанием происходящего приходит и боль. Острая и невыносимая головная боль пронзает меня насквозь, и я пытаюсь высвободить запястья, извиваясь в постели. Однако почти сразу же останавливаюсь, потому что движение только усиливает боль, которая охватывает меня, словно огненный вихрь, высасывая каждый вздох из моего тела.

Что произошло? Я пытаюсь восстановить события, но всё, что мне удаётся вспомнить, это неясные образы, словно телевизионный канал с плохим приёмом. Я размышляю о том, что могла делать, что могло привести к такому состоянию, когда я просыпаюсь привязанной к неудобной кровати в незнакомом месте. Каждая клеточка моего тела болит, как будто меня избили. Возможно, именно так и случилось. Во мне поднимается новый приступ ужаса, и я пытаюсь дышать, борясь с паникой. Возможно, меня похитили, избили или причинили какую-то другую боль. Или, возможно, я попала в аварию и была спасена, но тот факт, что я связана, говорит о том, что это, вероятно, не так.

Я беспокойно ворочаюсь на матрасе, пытаясь найти выход из создавшейся ситуации. Однако всё, что мне приходит в голову, это осознание того, что я лежу голая под одеялом. О боже! В голове проносятся ужасные мысли, и я не могу сдержать слёз. Слёзы наполняют мои глаза и стекают по щекам. Нос мгновенно закладывает, и новая боль пронзает голову, делая мои рыдания ещё более интенсивными.

Что я сделала, чтобы заслужить такое? Я не могу вспомнить ничего, что могло бы привести меня к подобному положению. Но когда я пытаюсь проанализировать свои действия, меня охватывает страх, поскольку я осознаю, что это не просто какая-то случайность, а гораздо более серьёзная проблема.

Я ничего не помню. Не только о том, что могла совершить или кого рассердить, чтобы оказаться здесь, но и о том, что произошло до моего пробуждения. Я не знаю, где нахожусь, где живу и чем занимаюсь. У меня нет никаких воспоминаний о себе, даже своего имени.

О боже!

Возможно, со мной произошёл какой-то несчастный случай. Или, возможно, тот, кто привёз меня сюда и связал, виновен в том, что я не могу ничего вспомнить. Но, скорее всего, у меня была серьёзная травма головы, которая полностью стёрла мой разум, не оставив после себя почти ничего полезного.

Это ведь можно вылечить, верно? Я пытаюсь вспомнить всё, что слышала о потере памяти, все плохие фильмы, которые я когда-либо смотрела с амнезией в качестве сюжета, но всё это тоже исчезло. Кажется, что та, кем я была раньше, ушла, оставив только оболочку, которая лежит здесь, в незнакомой комнате, и ждёт, когда кто-нибудь войдёт и объяснит, что, чёрт возьми, происходит. Я одновременно и боюсь, и с нетерпением жду этого, потому что, кто бы ни пришёл, я сомневаюсь, что это будет тот, кого я хочу видеть. Особенно учитывая мою нынешнюю ситуацию. Но, по крайней мере, у меня могли бы быть какие-то ответы.

Несмотря на нарастающую панику, травмы и усталость берут своё, и я снова проваливаюсь в сон. Мои сновидения тоже размыты: лица расплываются, я нахожусь в комнате, которую не узнаю, и слышу крики и вижу кровь. Мне кажется, что я взлетаю в воздух, парю, а затем падаю. Именно это падение пробуждает меня, заставляя громко ахнуть. Я выгибаюсь на кровати, пытаясь сесть, но путы на запястьях мешают мне. Тяжело дыша, я откидываюсь на подушки и понимаю, что не только сон стал причиной моего пробуждения.

Дверная ручка поворачивается, и я замираю, инстинктивно пытаясь отодвинуться назад. Дверь распахивается, и я вижу мужчину, который стоит на пороге и смотрит прямо на меня. Мне требуется некоторое время, чтобы осознать то, что я вижу перед собой. Я ожидала увидеть кого-то старого или уродливого, отвратительного и мерзкого, и этот мужчина, безусловно, мог бы соответствовать этим ожиданиям. Ведь он, скорее всего, из тех, кто оставляет девушку привязанной к кровати.

Но он не старый и не уродливый.

На вид ему не больше двадцати пяти. У него загорелая кожа, тёмные глаза и густые черные волосы, зачёсанные назад. Он одет в джинсы и белую футболку с пятнами на подоле, похожими на смазку, и мотоциклетные ботинки. Засунув руки в карманы, он прислоняется к дверному косяку и спокойно наблюдает за мной. Его лицо обладает сильными чертами, а подбородок острый. Он смотрит на меня так, словно совсем не удивлён моим присутствием, с лёгкой ухмылкой на полных губах.

Я не могу вспомнить ни одного другого мужчину, которого знала раньше, но я почти уверена, что он самый великолепный человек, которого я когда-либо видела.

— Уинтер, ты проснулась, — он приподнимает бровь, и я шокировано смотрю на него.

— Откуда... откуда ты знаешь, как меня зовут? — Я с трудом сглатываю, морщась от боли в горле. Я чувствую, как в горле пересыхает, слова рвутся наружу, и я тщательно подбираю следующие, не желая говорить больше, чем необходимо. — Кто ты?

Мужчина в дверях переминается с ноги на ногу, полностью игнорируя первый вопрос. Вместо этого он отвечает на второй, его взгляд скользит по мне так жадно, словно он знает, как я выгляжу под одеялом. В его темных глазах есть что-то почти хищное, что заставляет меня застыть на месте, и я чувствую, как моё сердце бешено колотится в груди, когда он начинает говорить.

— Меня зовут Габриэль Мартинес, — говорит он с лёгким акцентом. — А тебя, Уинтер.

Он отрывается от дверного косяка, и на его лице расцветает улыбка.

— И теперь ты моя, — говорит он, и его слова окутывают нас, словно тёплый ветер.