ЖЕСТОКИЙ ЛОРД

СЕРИЯ: НАСЛЕДНИКИ БЛЭКМУРА (тетралогия)

АВТОР: АЙВИ ТОРН

КНИГА 1

ПЕРЕВОДЧИК https://t.me/HotDarkNovels

Просьба не использовать данный файл без ссылки на канал переводчика!

АФИНА

ДВУМЯ ГОДАМИ РАНЕЕ

Это просто невероятно.

Эта мысль не покидала меня с тех пор, как я проснулась в своей новой комнате этим утром, надела новую форму и преодолела пять миль до школы Блэкмур в новых неудобных туфлях.

Раньше я бы просто поехала на автобусе. Я бы надела джинсы с дырками, которые были бы мне велики и не подходили для дресс-кода, футболку с названием группы, которая, вероятно, вызывала бы у учителей неоднозначные чувства, и мои старые, но надёжные DrMartens. Я бы уже была в школе, ела картонную пиццу на завтрак и бросала вызов любой опрятной девчонке, которая бы посмела смотреть на меня свысока из-за моей яркой подводки для глаз или из-за того, что мои родители были слишком бедны.

Но теперь я должна соответствовать ожиданиям этих опрятных ребят из школы Блэкмур. К сожалению, из-за моего отца, нам пришлось столкнуться с некоторыми трудностями, и теперь моя мама вынуждена работать вместо того, чтобы быть домохозяйкой, как это делают другие «старушки». Вместо того чтобы помогать раздавать книги в государственной средней школе и общаться с другими «старушками», она надевает униформу домработницы и моет полы у самого короля Блэкмура — сурового пожилого человека, который живёт в поместье Блэкмур.

На самом деле, те кто живут в поместье не совсем Блэкмуры. Сейчас там проживает Филип Сент-Винсент и его семья, которых я никогда раньше не видела. По какой-то причине, которая меня не очень интересует, сами Блэкмуры там не живут. Во всяком случае, больше не будут.

У меня никогда не было причин интересоваться ни одной из семей-основателей Блэкмура, ни их поместьем, ни подготовительной академией, которую они основали, ни университетом, ни чем-либо ещё, к чему, я уверена, они имели отношение. Те, кто похож на них, смотрят свысока на меня и мою семью. Байкеры, гонщики на «Харлее», технари-неудачники, байкерские подстилки. Я слышала, как все эти слова были обращены к нам, в том числе к моей матери и ко мне. Мне было всё равно. Всё, чему меня научило это, — это быть жёстче любой стервы, которая хотела унизить меня и мою семью. И я была такой. Афина Сейнт, королева местной средней школы. Все знали, что со мной лучше не связываться.

Но, в конце концов, не чванливые сучки и сплетни футбольных квотербеков погубили мою семью.

Это был мой собственный отец.

Теперь он покоится на глубине шести футов, а я направляюсь туда, где, как я понимаю, мне никогда не будет места.

Не то чтобы я этого хотела.

В свой первый день в школе я старалась выглядеть как можно менее вызывающе. Я подвернула пояс своей клетчатой форменной юбки так, что она оказалась выше бёдер, и не забыла положить в сушилку чёрное поло с эмблемой Блэкмурской школы, чтобы оно село по фигуре. Теперь оно плотно обтягивает мою грудь, которая за прошедшее лето, кажется, увеличилась в размере буквально за одну ночь. Если я поднимаю руки, оно приподнимается, открывая полоску моего плоского бледного живота. Выходя за дверь, я не забыла почистить и свои чёрные туфли на плоской подошве — просто в качестве дополнительной меры предосторожности.

Этим утром я подвела глаза чёрной подводкой. В маленькой брошюре, которую я получила вместе с другими документами для регистрации, я не нашла никаких официальных правил, касающихся макияжа. Но я почти уверена, что ни одна из студенток подготовительной академии не будет накрашена так, как Аврил Лавин примерно в 2002 году.

Я слышала, что стиль начала 2000-х годов снова в моде. Не то чтобы я когда-либо старалась быть в тренде.

В этой части города словно другой мир, понимаю я, быстро шагая по тротуару с новым рюкзаком в руках. Я знаю, что моя мать не могла позволить себе ничего из этого: ни новую форму, ни обувь, ни портфель с книгами, ни что-либо ещё. Это заставляет меня задуматься, почему она вообще согласилась на это.

В моей старой школе всё было хорошо. Ну, не совсем хорошо, но мои оценки были на уровне «В» и «С», достаточные, чтобы, вероятно, поступить даже в государственный колледж, если бы я захотела. Но я ввязывалась в драки, но что ещё мне оставалось делать?

— Там опасно после того, что сделал твой отец, — сказала моя мать. — Люди, которые были твоими друзьями, могут больше не быть ими.

Однако, похоже, что и в этой новой школе у меня не будет друзей. В старой школе, возможно, мне удалось бы сохранить пару человек. Что касается тех, кто, возможно, пытался запугать меня или причинить мне боль из-за этого, то я могу постоять за себя. Я никого не боюсь.

Я выросла, зная, что мир будет настроен против меня. И я никогда не видела причин думать иначе.

Мимо меня проносится машина, опасно близко к тротуару, и я отскакиваю в сторону. Я едва расслышала её приближение, это был не рёв двигателя «Харлея», не заикающееся рычание побитого грузовика и не стон слишком старой машины, к которым я привыкла. Это был жужжащий звук роскошного автомобиля, «Бенца» с логотипом, который я заметила мельком, когда он проносился мимо.

Мне удаётся мельком увидеть парня на переднем сиденье: его тёмные волосы зачёсаны назад, а подбородок точёный. На пассажирском сиденье сидит худенькая блондинка, и я предполагаю, что она, должно быть, его подружка, какая-нибудь шестнадцатилетняя красотка с пухлыми губками и увеличенной грудью.

Я уже начинаю скучать по тому, что было в моей прежней жизни. Мне не хватает уютного тепла нашего старого дома, запаха готовящегося завтрака, который держался в течение всего дня благодаря жирным пятнам на вентиляционной решётке и пролитым жидкостям на плите. Мне не хватает вида старых деревянных панелей и выцветшего ковра. В середине августа, когда здесь, в Новой Англии, становится особенно жарко, в пыльном воздухе словно собираются все ароматы прошлых лет. Они рассказывают истории о приготовленных блюдах, разлитой выпивке и людях, которые толпились здесь задолго до того, как мы купили этот дом и провели в нём все эти годы.

Теперь от всего этого не осталось и следа. Только пепел, который город уже развеял. Предполагается, что они ищут тех, кто это сделал, но мы все знаем, что это не так. Мы всё понимаем, но никогда не произнесём ни слова.

Наш семейный дом стал ещё одной жертвой ошибок моего отца.

Иногда мне кажется, что я должна быть более общительной, чтобы моя мама не чувствовала себя так одиноко. Если я совершу серьёзную ошибку, то окажусь в колонии для несовершеннолетних или тюрьме, и она снова останется одна. Я не могу допустить этого.

Сейчас я единственная, кто может о ней позаботиться.

Я прохожу через кованые ворота школы, сверяясь с картой, чтобы найти административный офис. У меня назначена встреча с деканом ещё до уроков, вероятно, из-за моего прошлого в старой школе. Я уверена, что у них будет много вопросов по этому поводу. Мне нужно просто держать голову опущенной и не говорить лишнего, хотя это и нелегко.

Школьный городок кажется огромным для средней школы. Здесь есть старинные каменные здания, аккуратно подстриженная трава и мощёные брусчаткой дорожки, которые я ощущаю даже через тонкую кожу своих ботинок.

Я прохожу мимо всех, кого встречаю, не обращая на них внимания. Я сразу начинаю их ненавидеть. Особенно девушек, с их идеально чистой кожей, блеском для губ, аккуратно выглаженными форменными юбками, идеально окрашенными волосами и пронзительными голосами.

Парней я тоже не люблю. Я знаю, что каждый из них — самовлюблённый болван, и даже не утруждаю себя тем, чтобы посмотреть в их сторону. Все, кто здесь находится, рождены в богатстве и привилегиях и принимают это как должное. Возможно, они тоже испытывают ненависть к своим родителям и жалуются на то, что их папы не дали им достаточно карманных денег на этой неделе или купили им «Бентли» вместо «Ягуара».

Я бы всё отдала, чтобы вернуть моего отца, наш старый, обшарпанный дом и свою комфортную жизнь. Жизнь, которую я знала и понимала, и которая была мне знакома. А не этот странный, позолоченный мир, в который, я знаю, мне никогда не удастся вписаться.

Административное здание было отделано деревом и кирпичом, а его лестница — гладкая, с железными перилами. Я поднималась по ней четыре пролёта, пока не достигла кабинета декана. Я узнала его по золотой табличке с именем: «Декан Уильям Эджингтон». Что за нелепое имя! Как будто он владелец поместья или что-то в этом роде. И когда я вошла в его офис, то поняла, что он действительно так о себе и думает.

Он невысокий и полный мужчина в твидовом жилете и слаксах. У него лысеющая голова, а за письменным столом из красного дерева стоят книги, которые кажутся старше самого кампуса. По выражению его лица я могу сказать, что этот человек станет для меня настоящей головной болью.

— Афина Сейнт. — Он произносит моё имя так, словно это что-то экзотическое и странное. Я небрежно бросаю рюкзак на деревянный пол, стараясь произвести как можно больше шума. — Перевелась из государственной школы. — Его фраза звучит неестественно, словно он пытается сказать что-то настолько неприличное, что у него не получается произнести это вслух. — Твоя мать — экономка в поместье Блэкмур.

— Да. — Я смотрю на него снизу вверх, слегка ссутулившись. — Моё поступление было частью её контракта по трудоустройству.

— Я знаю. Это очень великодушно со стороны мистера Сент-Винсента. Но, с другой стороны, он всегда питал слабость к менее удачливым.

Я стискиваю зубы. Я не могу спорить с ним, я это знаю. Моей маме нужна эта работа и защита Филипа Сент-Винсента. Пока мы живём, и она работает в поместье Блэкмур, никто из старых друзей моего отца не посмеет тронуть нас. В конце концов, они тоже работают на поместье, обеспечивая защиту оставшихся членов семей-основателей. Но если Сент-Винсент нас выгонит, нам несдобровать.

— Да, это было очень любезно с его стороны, — выдавливаю я из себя. — Мы очень благодарны. — Я хочу, чтобы это прозвучало искренне, но выходит слишком слащаво, почти саркастично. Декан Эджингтон смотрит на меня поверх своих бумаг, прищурившись. Его глаза слегка покраснели по краям, как у кролика.

— Так и должно быть, мисс Сейнт. Теперь, что касается вашего послужного списка в старой школе. Я вижу, что вы проводили много времени в кабинете директора. Не могли бы вы объяснить мне, почему?

Я пожимаю плечами.

— Детям нравится задирать других детей. А мне не нравится, когда надо мной издеваются.

— Исходя из этого, я бы предположил, что, возможно, именно вы всех травили. Драка за дракой. — Он цокает языком, листая мои старые школьные записи. — Поднос с обедом попал девочке в голову, мальчику сломали нос, ударили скейтбордом по лицу… боже мой, мисс Сейнт, в вас определенно есть склонность к насилию.

И снова я с трудом сдерживаю себя, чтобы не наброситься на него. Эта девочка назвала мою мать шлюхой, а парень, которому я сломала нос, расстегнул бретельку моего лифчика и засунул руку мне под рубашку. В то же время, в автобусе, он попытался засунуть другую руку мне в джинсы, а затем сказал, что я сама напросилась, что все байкерские шлюхи любят, когда их трахают и суют член во все места. Парень, чей скейтборд врезался ему в лицо, предположил, что мой отец был крысой.

В конце концов, мой отец оказался крысой, вот почему я оказалась в этой грёбаной ситуации. Но дело не в этом. Дело в том, что я никого не запугивала. Это всегда были другие, кто обзывал меня, пытался напасть и причинить боль мне и моей семье. В этом современном мире, возможно, и не стоит обижаться на оскорбления, но в моём прошлом они могли привести к более серьёзным последствиям.

В моей семье, например, оскорбления привели к тому, что мой отец погиб, а дом сгорел дотла.

— Конечно, учитывая вашу утрату, можно понять, почему в последнее время у вас были... вспышки гнева, — сказал декан Эджингтон, откладывая моё личное дело и переплетая пальцы. — Вы поджигали мусорное ведро в столовой?

— Это была не я.

— Есть сообщения от студентов, которые говорят, что видели вас, — настаивает он.

— Да, а подростки никогда не врут, — сказала я с раздражением. Ничто так не злит меня, как обвинения в том, чего я не совершала.

— Насколько мне помнится, мисс Сейнт, вы подросток. И не всегда управляемый. — Он откинулся на спинку стула, прищурив глаза. — Мы собрались здесь не для того, чтобы подробно обсуждать ваши прошлые заслуги. Я думаю, это говорит само за себя. Мы здесь для того, чтобы убедиться, что подобное поведение больше не повторится в школе Блэкмур. Потому что, я уверен, вы знаете, что мы не потерпим этого здесь. Вы меня понимаете?

— Думаю, да.

— Позвольте мне внести ясность. — Декан Эджингтон сделал глубокий вдох и, загибая пальцы, перечисляя: — В средней школе Блэкмур драки недопустимы. Травля также запрещена. Оскорбления и ненормативная лексика запрещены. Розыгрыши, такие как поджоги мусорных баков, не допускаются. Курение, алкоголь и наркотики, а также их употребление на территории кампуса или за его пределами также запрещены. Мне продолжать?

— Кажется, мне всё ясно. — На этот раз я стараюсь не допустить сарказма в свой голос, и, думаю, у меня это неплохо получается. По крайней мере, на этот раз он, кажется, не замечает этого.

— Очень хорошо. — Он закрывает моё досье и убирает его куда-то в свой стол. Он закончил со мной, его лицо ничего не выражало. Я была последним пунктом в его списке дел, рутинной работой, которую нужно было завершить. На самом деле ему наплевать на меня, на то, как ко мне здесь отнесутся и насколько хорошо я адаптируюсь. Я не удивлена, но это немного задевает. Я не думала, что так будет, но это так.

— Теперь ты можешь идти. — Он натянуто улыбается, и я встаю, позволяя ему разглядеть мой бледный живот, когда моя рубашка задирается, когда я перекидываю рюкзак через плечо. — О, и мисс Сейнт?

— Да? — Я останавливаюсь на полпути к двери и поворачиваюсь, чтобы взглянуть на декана Эджингтона, полного и угрюмого мужчину, сидящего за огромным столом, который делает его почти маленьким. Мне почти жаль его. Или было бы жаль, если бы не огромная, как дубинка, настойчивость в его глазах.

— Ваша юбка слишком короткая, мисс Сейнт. Пожалуйста, примите меры. У нас здесь очень строгий дресс-код.

Я дарю ему извиняющуюся улыбку, которую, я уверена, мне придётся часто использовать, пока я здесь.

— Простите, — говорю я с искренним раскаянием. — Я немедленно всё исправлю.

— Пожалуйста, сделайте это.

Я не собираюсь ничего исправлять. На самом деле, я уже начинаю задумываться о том, смогу ли я к завтрашнему дню поднять её ещё на полдюйма.

После этой встречи предстоящий день кажется немного более светлым, хотя и ненамного. Взглянув на свой старый iPhone, который уже устарел на четыре поколения, я увидела, что у меня есть десять минут, чтобы пересечь кампус и попасть на урок. Я уверена, что мой декан найдёт, что сказать по поводу моего опоздания на первое занятие в первый же день.

Я стремительно спускаюсь по каменным ступеням, даже не глядя, куда иду. Лишь мельком бросаю взгляд в ту сторону, куда мне придётся буквально бежать, чтобы успеть вовремя.

В результате я с такой силой врезаюсь в кого-то, поднимающегося по лестнице, что на секунду у меня перехватывает дыхание.

Этот кто-то пахнет чистым бельём и пряным одеколоном. У него необычайно крепкая грудь и мускулистые руки, которые подхватывают меня, когда я спотыкаюсь на лестнице и чуть не падаю.

Когда я поднимаю глаза, то встречаюсь взглядом с человеком, чьи зелёные глаза кажутся самыми яркими из всех, что я когда-либо видела. Они словно подводные водоросли, окружённые тёмными ресницами. Его кожа слегка загорела, приобретя тот светло-коричневый оттенок, который часто бывает у людей с бледной кожей, проводящих много времени на улице, но этот оттенок ещё не достиг такой тёмной глубины. И его руки всё ещё сжимают мои плечи.

Когда мне удаётся отстраниться достаточно, чтобы как следует рассмотреть его лицо, я осознаю ещё кое-что.

Он просто великолепен.

Достаточно, чтобы мне понадобилось больше времени, чтобы отдышаться и забыть о том, что я ненавижу каждого из присутствующих здесь людей.

Включая того, кто этот Адонис, в которого я только что врезалась.

— Прости, — заикаясь, говорю я, и тут же начинаю себя ненавидеть. Я никогда не относилась к тем девушкам, которые начинают заикаться в присутствии парней. Я презираю таких девушек, которые ведут себя глупо, хлопают ресницами и заикаются, просто чтобы привлечь внимание.

Но я не притворяюсь. Я совершенно уверена, что некоторые клетки моего мозга просто... перестали работать. Вероятно, это произошло из-за удара в его твёрдую, как скала, грудь.

О боже, заткнись, пожалуйста!

Парень смотрит на меня сверху вниз с высокомерной ухмылкой на лице.

— Тебе, наверное, стоит смотреть, куда ты идёшь, — говорит он, не сводя с меня своих зелёных глаз. У меня мурашки бегут по спине, потому что его взгляд кажется мне таким знакомым, я уже видела его на лицах слишком многих мужчин в своей жизни.

Взгляд, который говорит о том, что он хищник... а я добыча.

Я привыкла видеть такое выражение на лицах мужчин, но этот парень был моего возраста. Почему он смотрел на меня так, будто мог бы завладеть мной, если бы захотел?

Я застыла, пристально глядя на него, и отступила назад. И в этот момент я заметила двух других парней, которые подошли к нему сзади.

— Кто эта цыпочка? — Спросил черноволосый парень с высокомерной ухмылкой на лице. Его глаза скользнули по моему телу с собственническим блеском, который заставил меня вздрогнуть, хотя мне и удалось скрыть это. — У неё красивые сиськи.

— И ноги тоже красивые, — добавил другой парень с зачёсанными назад волосами. Его ледяной взгляд заставил меня сжаться внутри, когда он поднялся на ступеньку. Я заметила, как напряглись его плечи под школьной курткой, словно кто-то готовился к прыжку.

Я почувствовала себя маленькой и затравленной, как испуганный, загнанный в угол зверёк.

Мне это совсем не нравится. Я не люблю, когда кто-то пытается меня обидеть. Обычно в таких ситуациях я не сдерживаюсь и вступаю в драку. Но в этот раз я не знаю, как действовать. Я не понимаю, что может заставить таких парней отступить. Кроме того, я только что вернулась с лекции в деканате, где мне сказали не сопротивляться. Моя жизнь и жизнь моей матери могут быть в опасности, поэтому я должна сохранять спокойствие.

Даже если это означает терпеть нападки от таких заносчивых мажоров, как эти.

— Я не знаю. — Парень, с которым я столкнулась, тоже окинул меня взглядом, оценивая мой наряд и бледную кожу. Я вдруг пожалела, что надела короткую юбку. — Как тебя зовут? — Спрашивает он, всё ещё глядя на меня свысока.

Кажется, я не могу говорить. Я действительно не хочу ничего говорить этим парням. Но что-то подсказывает мне, что они всё равно узнают.

— У тебя что, нет имени? — Издевается черноволосый парень, все ещё ухмыляясь. — Это что, твой первый день здесь?

Это пробуждает во мне что-то иное.

— Меня зовут Афина Сейнт, — говорю я, глядя на всех троих с яростью. — И да, это мой первый учебный день. Из-за вас я опаздываю. Так что, может быть, вы уступите мне дорогу, если только не собираетесь написать мне ваши номера телефонов?

Парень, стоящий передо мной, выглядит слегка озадаченным, и это самое приятное, что произошло со мной за всё утро.

— Что ж, Афина Сейнт, — медленно произносит он. — Я не был бы джентльменом, если бы не поприветствовал тебя должным образом в нашей прекрасной школе. А я, несомненно, джентльмен. Не так ли, джентльмены?

— Конечно, — отвечает Зачёсанные назад волосы, ухмыляясь с волчьей ухмылкой.

— Чертовски верно, — соглашается Черноволосый парень.

— Видишь? — Парень, с которым я столкнулась, смотрит на меня сверху вниз, его мускулистые руки опущены по швам. — Они все согласны.

— И как ты собираешься это сделать? — Спросила я, готовясь к различным непристойным предложениям о том, как они могли бы «поприветствовать» меня в школе. Но его ответ был на удивление сдержанным.

— Я устраиваю вечеринку сегодня вечером. Возвращение в школу и всё такое. Ты должна прийти. На самом деле, я лично тебя приглашаю. — Он улыбается, и это кажется почти искренним. — Что думаешь?

— Я подумаю об этом, — парирую я. — Но сейчас я должна присутствовать на своём занятии. Если только вы не предпочитаете приветствовать девушек, насильно задерживая их? — Его лицо темнеет, и это выражение, в сочетании с тем, как парни позади него внезапно тоже смотрят на меня, их взгляды снова скользят по мне, заставляет меня пожалеть, что я не сказала ничего другого, буквально не дала, любой другой ответ.

Но всё, что он говорит, это:

— Увидимся вечером, Афина Сейнт. — Затем он кивает головой, жестом приглашая двух других следовать за ним вверх по лестнице, и они делают это, но перед этим бросают на меня последний долгий взгляд.

АФИНА

Я торопливо спускаюсь по ступенькам, пытаясь выбросить весь этот бардак из головы. На данный момент я могла бы вообще пропустить классный час и пойти прямо на свой первый урок, я и так опаздываю. Вечеринка, которую устраивает «гора мускулов», меня совершенно не интересует. Мне не хочется участвовать в каких-то пьянках с наркотиками в особняке этого парня, пока его родителей нет в городе. Возможно, его родители даже не в курсе происходящего. Возможно, им всё равно. Возможно, его воспитывали няни, и они не обращают внимания на то, чем он занимается.

— Боже мой, я не могу поверить, что ты только что сделала.

Какого чёрта? Я чуть не подпрыгиваю от неожиданности, оборачиваясь и встречая взгляд девушки примерно моего возраста и роста. Её волосы заплетены в две косички, на носу веснушки, а глаза скрыты за круглыми очками. Она смотрит на меня так, будто я только что совершила нечто невероятное. Её внешний вид напоминает образ ребёнка с рекламного плаката для школьной формы, и всё в ней выдаёт в ней интеллектуалку. Она настолько отличается от тех фальшивых, глянцевых девочек-подготовишек, которые, кажется, заполняют каждый уголок подобных школ, насколько это возможно.

— Что я уже сделала? — Огрызаюсь я, мгновенно раздражаясь. Неужели мне суждено сегодня утром встретиться со всей школой? Кажется, я не могу даже дойти до класса, не столкнувшись с людьми, которые хотят со мной поговорить. Моя цель здесь — быть как можно более отталкивающей, но, похоже, мне это не очень удаётся.

Может быть, у меня не такое уж хорошее «лицо безразличной сучки», как я думала.

— Ты отчитала Кейда Сент-Винсента, — с восхищением говорит она, глядя на меня так, будто я её герой. — Никто не смеет так с ним разговаривать. Никто.

Теперь уже я в недоумении смотрю на неё.

— Как, ты сказала, его зовут? — Спрашиваю я.

Она с удивлением смотрит на меня.

— Кейд Сент-Винсент, — медленно повторяет она. — Ты, должно быть, новенькая здесь? Все знают Кейда.

О, мой бог!

Сент-Винсент!

Парень, с которым я только что столкнулась на лестнице и от которого у меня на мгновение перехватило дыхание, происходит из семьи Сент-Винсент. В той же семье работает моя мать. Возможно, они очень близкие родственники.

Может быть, даже сын Филипа Сент-Винсента.

А это значит, что я живу в одном доме с ним.

Теперь я точно не пойду на эту вечеринку.

— И он пригласил тебя на вечеринку, — говорит девушка с лёгким благоговением в голосе. — Должно быть, ты ему действительно понравилась, особенно после того, как ты с ним разговаривала. Я имею в виду, ты красивая и все такое, но Кейд...

Я? Красивая? Я хмурюсь. Никто никогда не называл меня так. Парни обычно используют слова вроде «горячая штучка», «порочная» или «сексопильная», а девушки просто злятся, потому что я младшеклассница и у меня грудь больше, чем у некоторых их матерей. Но по тому, как эта девушка смотрит на меня, можно подумать, что я супермодель.

— Давай начнём сначала, — предлагаю я, стараясь не думать о том, что опаздываю. — Меня зовут Афина. И ты не первая, кто спрашивает, но да, это мой первый учебный день. Как тебя зовут?

Девушка протягивает мне руку с коротко подстриженными ногтями, на которых нет лака.

— Мия, Мия Грейсон, — быстро произносит она, одаривая меня улыбкой, которая открывает вид на ярко-розовые брекеты, украшающие её рот. — Очень приятно познакомиться с тобой, Афина. Я...

Я быстро прерываю её, мои мысли лихорадочно кружатся. Если я хочу выжить в этом месте, мне нужен союзник. Я не собираюсь подлизываться ни к одной из этих самодовольных девиц, которые здесь учатся, поэтому я смирилась с тем, что буду действовать в одиночку. Однако эта маленькая зануда кажется многообещающей. Она совершенно не похожа на моих подруг по старой школе, но я никогда не думала, что встречу здесь таких девушек. По крайней мере, Мия кажется более-менее нормальной. — Какой у тебя первый урок?

— Английский, с миссис Аллан...

Я вздыхаю с облегчением.

— У меня тоже. И мы обе опоздаем. Ты не похожа на человека, который обычно опаздывает.

— Я и не собиралась опаздывать, — с улыбкой отвечает Мия. — Я всегда прихожу вовремя. Но мне просто необходимо было увидеть, как ты справишься с теми парнями, особенно с Кейд…

— А что насчёт двух других? — Перебиваю я, не желая больше говорить о Кейде Сент-Винсенте. У меня плохое предчувствие, что, живя в поместье, я буду слышать и видеть о нём больше, чем хотелось бы. — Как их зовут? — Спрашиваю я.

— Джексон Кинг и Дин Блэкмур, — услужливо подсказывает Мия, и я с возгласом останавливаюсь, уставившись на неё.

— Блэкмур? Как школа Блэкмур? Поместье Блэкмур?

— Ага, — пожимает плечами Мия. — Он теперь дружок Кейда вместе с Джексоном, теперь, когда Блэкмуры в немилости, а поместье принадлежит Сент-Винсентам. Я не думаю, что Дин хорошо это воспринимает, хотя...

Она продолжает говорить, но я не слушаю её. У меня есть вопросы, но я напоминаю себе, что мне всё равно. Меня не интересует этот город, его семьи-основатели или то, почему люди, в честь которых назван весь город, не управляют им и не живут в своём семейном поместье. Единственная семья, которая вызывает у меня хоть какое-то беспокойство, — это Сент-Винсенты. Это связано с тем, что мы с мамой зависим от них в плане нашей безопасности.

Однако я не позволю Кейду Сент-Винсенту одержать верх надо мной.

И я точно не пойду на его вечеринку.

— Не могу поверить, что мы идём на вечеринку!

Я вздрагиваю. Голос Мии поднимается до такой высокой ноты, что, кажется, только собаки могут его нормально слышать, и это причиняет боль. Кроме того, я не понимаю, как за этот день мы умудрились стать настоящими подругами…? У нас одни и те же занятия, и хотя я явно не вписываюсь в школьную жизнь Блэкмура, Мию это, похоже, не беспокоит. На самом деле, она кажется мне самым уравновешенным человеком, которого я встречала или, вероятно, когда-либо встречу. Она по праву счастлива учиться в этой школе, но не из-за блеска или внимания, а потому что это хорошая школа, которая позволит ей поступить в более престижный колледж, возможно, даже в Блэкмурский университет, который находится чуть ниже Лиги Плюща. Она серьёзно относится к своим оценкам, и когда я заглянула в её рюкзак на уроке английского, то обнаружила, что он полон книг, которых даже не было в нашем списке обязательного чтения.

Короче говоря, Мия именно тот человек, который мне сейчас нужен в жизни. Однако ей всё же удалось убедить меня пойти на вечеринку, когда она узнала, что я живу совсем рядом с ней.

— Ты живёшь в поместье, — сказала она за обедом, и в этот момент я уже поняла, что остаток дня мы проведём вместе. — И Кейд пригласил тебя. Ты не можешь не пойти.

— Я определенно могу, — настаивала я.

И вот я здесь.

У меня нет ничего подходящего для вечеринки, которую устраивают парни, которые, кажется, заправляют всем этим местом. С другой стороны, у Мии, похоже, тоже нет подходящего наряда. Она одета в джинсы с высокой талией и рубашку-поло, её очки сдвинуты на переносицу, а вьющиеся волосы собраны в конский хвост. На ногах кроссовки. У неё совершенно отсутствует чувство стиля, и это ещё одна черта, которая мне в ней быстро начинает нравиться.

— Вот, — она бросает мне чёрную футболку с изображением скелета динозавра, укороченную от yours truly, с потрёпанным низом, и пару сильно рваных чёрных джинсов. — Надень это и...те армейские ботинки. — Мия указывает на пару моих любимых DrMartens и косметичку. — А потом сделай макияж. Мне нравится твоя подводка для глаз, но... надо ещё больше....

— Это совсем не похоже на то, что носят здесь другие девушки, — я поджимаю губы. Я точно знаю, в чём придут девушки на вечеринку: в модных коротких шортах и обтягивающих платьях, а одних только босоножек на каблуках хватило бы, чтобы оплатить месячную ипотеку за мой старый дом. Много фруктового аромата, липкий блеск для губ и румяна на щеках, подведённые глаза, чтобы выглядеть большими и кукольными, а их светлые волосы идеально подчёркнуты укладкой.

Короче говоря, полная противоположность мне во всех отношениях.

— В этом-то и дело, — говорит Мия, смеясь. — Ты никогда не станешь такой, как они, верно? Ты этого не хочешь, и я тоже. Так что носи то, что тебе нравится, и пошли они к чёрту. — Она улыбается мне, показывая свои брекеты, и я не могу сдержать ответную улыбку.

— Да, пошли они к чёрту, — повторяю я, забирая одежду из её рук. С каждой секундой она нравится мне всё больше.

Как только наступила ночь, мы выдвинулись и сейчас слышим тихие голоса и музыку, доносящиеся из большого дома, через просторную лужайку, отделяющую особняк Блэкмур от жилого комплекса для прислуги. Основная часть поместья огромна и просторна, с сверкающим бассейном олимпийских размеров на заднем дворе, который теперь стал тихим и темно-синим, отражая огни по всей задней части дома. Там также есть гидромассажная ванна, и когда мы с Мией подходим ближе, я вижу, что там уже собралась толпа людей, некоторые из них целуются в гидромассажной ванне. У всех в руках напитки, и я замечаю искорку предвкушения в глазах Мии, когда она тянет меня вперёд.

— Я никогда раньше не была здесь на вечеринках, — говорит она, и в её голосе слышится нервное возбуждение.

— Кейд тебя не приглашал, — бросаю я на неё взгляд. — Это будет проблемой? — Я не знаю, как всё это работает, и, честно говоря, мне всё равно. Я определенно пойду не одна.

Мия пожимает плечами:

— Если кто-нибудь спросит, я твоя пара, и ты захотела пойти со мной. — Она улыбается мне, смеясь: — Тогда мы обе будем загадочными и возбуждающими.

Я едва сдерживаю смех, глядя на неё. Никогда я ещё не видела человека, который выглядел бы менее «загадочно и возбуждающе», чем Мия, но её явное безразличие — одна из лучших черт. Она здесь просто для того, чтобы повеселиться, и никому не позволит остановить её.

Мы заходим в дом, и никто не спрашивает, зачем мы здесь. И это неудивительно, ведь вечеринка уже в самом разгаре. И, черт возьми, это действительно вечеринка. Она совсем не похожа на те пару раз, когда я ходила на вечеринки, которые устраивали ребята из моей старой средней школы. Мы все пили дешёвую водку из красных стаканчиков Solo и танцевали в чьей-нибудь гостиной под плейлист Spotify, который ведущий выбирал из того, что было самым популярным в тот момент.

В главном зале работает диджей — настоящий, живой, с подсветкой и всеми необходимыми атрибутами. Он принимает заказы и исполняет популярные хиты. В тёмном зале полно людей, которые танцуют и общаются друг с другом, держа в руках красные стаканчики. Уверена, что в них не водка с угольным фильтром.

Это подтвердилось, когда мы с Мией зашли в огромную кухню. На мраморной столешнице были разбросаны бутылки с алкоголем, которые, кажется, доставали с самых верхних полок. Некоторые бренды я даже не знала. Среди них была даже бутылка шотландского виски «Лафройг», как будто старшеклассники пьют скотч. Я знаю, сколько стоит такая бутылка, потому что однажды слышала, как мой папа был зол на мою маму, когда она купила ему такую на день рождения. Но для этих людей, наверное, это обычное дело.

Я беру бутылку, подношу её к губам, переворачиваю и делаю большой глоток. Я слышу, как Мия охает от удивления, но внезапно меня охватывает настоящая злость.

Это кухня, на которой работает моя мама, дом, в котором она помогает наводить порядок. Завтра, после того как они всё здесь разнесут, ей придётся прийти и убирать за ними: рвоту, остатки еды, липко-сладкие красные разводы на мраморе и мусор, который уже лежит на полу, потому что кто-то был слишком пьян, чтобы выбросить его в мусорное ведро.

Никто из этих богатых, привилегированных людей не собирается убирать за собой. Они собираются веселиться, а затем позволять людям, которых они считают ниже себя, убирать за ними.

Я никогда раньше не пробовала скотч. Тем не менее, я залпом выпиваю его, и дымное, пряное тепло обволакивает мои чувства, словно прожигая изнутри. Я так зла, что бутылка просто валяется, как будто это пустяк.

Много лет назад моя мама плакала в ванной, потому что хотела удивить моего отца его любимым ликёром, который он давно не пробовал. Она потратила на это большую часть коммунальных платежей. Мы были без света три дня, и она плакала каждый из них.

Отец так и не выпил эту бутылку. Она пылилась в шкафу до тех пор, пока дом не сгорел дотла. Проглатывая обжигающие глотки алкоголя, я задаюсь вопросом: уцелела ли бутылка в огне? Нашли ли её люди, которые там всё убирали, и кто-нибудь забрал её себе? Пьёт ли кто-нибудь прямо сейчас стакан виски, из-за которого произошла одна из немногих ссор, которые я когда-либо слышала между моими родителями?

Бутылка наполовину пуста, прежде чем я сдаюсь и с такой силой ставлю её на стойку, что на мгновение мне кажется, что она может разбиться.

— Давай уйдём отсюда к чёрту, — говорю я Мии, уже чувствуя лёгкое головокружение от того, что выпила так много и так быстро, чего раньше никогда не делала. — Я не хочу больше ни секунды находиться среди этих людей.

— О-хорошо, — нерешительно говорит она, и я вижу разочарование на её лице, но не могу заставить себя обратить на это внимание. Мия милая и всё такое, но я знаю её меньше суток. Прямо сейчас этого недостаточно, чтобы остановить бурлящую во мне ярость или тот факт, что я хотела бы поджечь этот дом, сжечь каждого из этих ублюдков дотла, так же, как и моя прежняя жизнь превратилась в пепел.

Мы начинаем пробираться сквозь толпу людей, собравшихся в помещениях между кухней и задней террасой, но путь оказывается непростым. Я меняю направление, и Мия следует за мной, направляясь к первому открытому пространству в толпе, которое я замечаю. Вокруг нас много людей, и я даже не успела увидеть парня, который меня пригласил.

— Кстати, где Кейд? — Бормочу я, толкая двери перед собой и входя в просторную комнату, которая, к счастью, почти пуста. В воздухе витает аромат кожи и бумаги, и когда я слегка раскачиваюсь в центре комнаты, а Мия стоит позади меня, я чувствую, как мой желудок переворачивается, всё ещё ощущая жжение от виски.

Оглядываясь назад, я понимаю, что, возможно, мне следовало поесть перед тем, как мы пришли сюда.

— Прямо здесь, милая, — отвечает кто-то.

Хриплый голос заставляет меня обернуться. В ту же секунду я слышу визг Мии и вижу перед собой Кейда, который прислонился к кожаному креслу с ухмылкой на лице. Блядь. Почему он такой чертовски привлекательный? Смутно думаю я, впервые глядя на него без школьной формы. На нем чёрные кроссовки для бега, которые выглядят как повседневная обувь, но, вероятно, стоят неприлично дорого. Футболка обтягивает его мускулистую грудь и живот, а рукава подчёркивают рельеф его мускулистых рук. Должно быть, он занимается каким-то видом спорта.

И вот, в следующий момент, когда он поднимается со стула и направляется ко мне, я встряхиваю головой, стараясь избавиться от этого неясного ощущения. Я ненавижу таких парней, как он — высокомерных и эгоцентричных. Он не должен меня привлекать. Он меня не привлекает. Неважно, какая у него точёная челюсть и как изящно изгибаются его руки, когда он скрещивает их на груди, останавливаясь передо мной. Он очень высокий, его тёмно-русые волосы слегка падают вперёд, когда он внимательно изучает меня.

— От тебя пахнет алкоголем, — мрачно произносит он, и я оглядываюсь в поисках Мии, но не могу её найти.

— Это вечеринка, — выдавливаю я из себя, собрав все своё мужество. Чёрт, чёрт, чёрт. Что, если он разозлится? Что, если он скажет своему отцу уволить мою маму и выгнать нас обеих? Мне не следовало приходить…

— Ходят слухи, что новая девушка-гот из Блэкмура выпила на кухне полбутылки шотландского виски. И к тому же дорогого.

Я пытаюсь сдержать смех, который перерастает в икоту. В мире Кейда это, вероятно, не стоило бы больших затрат. Однако я замечаю, что он пытается пристыдить меня, заставить почувствовать себя неполноценной. Я не собираюсь этого допускать, думаю я про себя, но, кажется, не могу собраться с мыслями.

— Я не гот, — выдавливаю я из себя, глядя на него снизу вверх, и чувствую, как пересохло во горле.

Его взгляд скользит по моему телу, и я внезапно ощущаю жар и беспокойство.

— Ты могла бы меня одурачить, — говорит он низким и мрачным голосом, осматривая мою обрезанную футболку, рваные джинсы и ботинки, а под глазами у меня жирная черная подводка. — У тебя красивые глаза, — продолжает он, беря меня за подбородок и приподнимая моё лицо. — Жаль, что они скрыты под всем этим беспорядком.

— А мне это нравится, — раздаётся голос у меня за спиной, и я резко поворачиваю голову, высвобождаясь из захвата Кейда, чтобы посмотреть, кто это сказал. Это один из парней, которые были с Кейдом раньше. Не тот, с ледяными голубыми глазами, а другой, который выглядел так неуместно в своей школьной форме, с выбритыми по бокам волосами. Теперь я замечаю, что у него слегка заострённые уши, не слишком сильно, но размером с карандашную резинку, а в уголке губы у него кольцо. — Она похожа на плохую девочку, — сказал он.

В его голосе звучит такая откровенная похоть, что это вызывает у меня чувства, которые я раньше никогда не испытывала и уж точно не хочу испытывать сейчас. Когда я, пошатываясь, стою на ногах, а Кейд, взяв меня за подбородок, поворачивает моё лицо к себе, я замечаю, что другой парень, тот, с голубыми глазами, тоже стоит за моей спиной. Они словно окружают меня, приближая к Кейду, и я понимаю, что мне нужно выбраться из этой комнаты. Но, кажется, я не могу пошевелиться. Мой желудок сжимается, и я с трудом сглатываю.

— Ты плохая девочка? — Спрашивает Кейд обманчиво тихим голосом.

Если бы меня спросили другие люди, возможно, кто-то из моей старой школы, я бы сказала «да». В глазах всех, кроме моих родителей, я всегда была плохой девочкой. Даже мои друзья так считали, и они любили меня за это. Афина Сейнт, королева плохих девчонок, дочь байкера-бандита, готовая ударить кулаком в лицо любому, кто попытается сказать что-то не так. Но я знаю, что Кейд имеет в виду совсем не то, что я сделала. Он не говорит о девушке, которая сбила парня со скейтборда или сломала нос парню, который приставал к ней.

Когда он говорит «плохая девочка», он имеет в виду «шлюха». И я понимаю, что я не такая и никогда не была такой.

Правда в том, что я всё ещё девственница.

— Нет, — шепчу я, чувствуя, как мой желудок снова переворачивается. Я смотрю на него снизу вверх и понимаю, что мои глаза, должно быть, огромные и умоляющие, и ненавижу себя за это. Я ощущаю жар двух других парней за своей спиной, их мускулистые и большие тела прижимают меня к себе, удерживая здесь ради удовольствия Кейда. Потому что та часть меня, которая посылает сигналы тревоги по всему моему телу, знание, которое есть у всех женщин в глубине души, знает, к чему всё идёт.

Наверное, именно поэтому он вообще пригласил меня на вечеринку.

— Я считаю, что да. На мой взгляд, только плохие девчонки пьют скотч на чужих кухнях, а затем пытаются уйти, даже не насладившись вечеринкой. Ты просто хотела почувствовать вкус светской жизни, не так ли? — С ухмылкой говорит он. — Теперь я знаю, кто ты, Афина Сейнт. Тебе не место в Блэкмуре. Ты просто очередная благотворительная акция моего отца. — Его лицо мрачнеет. — Но я не занимаюсь благотворительностью. И мне не нравится, когда меня обманывают. Правда, ребята?

— Да, — отвечают голоса позади меня, и я слышу в них смех. Они наслаждаются этим моментом, наслаждаются моим унижением, наслаждаются властью, которую все они имеют надо мной.

— Было время, когда такие девушки, как ты, склонялись перед теми, кто был лучше их, — говорит Кейд, слегка ослабляя хватку на моем подбородке. Его рука почти нежно касается моего лица, но в его голосе звучит мрачная решимость. — Я думаю, сейчас самое время вернуться к этой традиции. Опустись на колени, маленькая Святая. Пришло время выяснить, насколько ты на самом деле грешница.

— Пошёл ты на хуй, — огрызаюсь я, отшатываясь. Меня тошнит, виски обжигает пустой желудок, но я не утратила здравый смысл. Я ни за что не стану на колени перед этим человеком. Скорее я дам ему по яйцам, чем позволю унизить себя.

— О, продолжай в том же духе, — говорит Кейд, ухмыляясь мне. — Ты меня чертовски заводишь. Продолжай бороться, малышка. Это приятное отличие от тех, кто сдаётся раньше, чем я успеваю их об этом попросить. Разве ты сама не хочешь? Не притворяйся, что тебе не интересен мой член. Каждая девочка в школе мечтает попробовать его вкус. — Кейд тянется к поясу своих спортивных штанов и спускает их вниз. Я подавляю очередную волну тошноты, когда он предстаёт передо мной — твёрдый, толстый и гораздо больше, чем я когда-либо представляла себе в реальной жизни.

Я никогда раньше не видела обнажённого мужского члена, и осознание того, что это мой первый опыт, вызывает у меня отвращение.

— Нет, — слова звучат неуверенно, но я всё равно произношу их. — Я не...

— Да, именно так, иначе завтра же я пойду к своему отцу и выясню, при каких обстоятельствах ты здесь оказалась. Я слышал, что у вас с матерью большие проблемы. Но, возможно, если ты такая крутая, то предпочтёшь обойтись без помощи моего отца. — Его эрекция покачивается передо мной, головка красная, налитая и уже влажная от предэякуляции, и я отшатываюсь назад.

Но это было бесполезно.

— Уложите её, парни, — сказал Кейд, и в его голосе внезапно прозвучало нетерпение. — Я устал от этой игры. Я доберусь до неё первым, а потом, когда она проглотит мою порцию, вы сможете стрелять, куда захотите.

Я почувствовала, как на мои плечи легли тяжёлые руки, и меня заставили опуститься на колени. Я приземлилась жёстче, чем хотела, и деревянный пол библиотеки царапнул мою кожу, вызывая слёзы на глазах, когда я посмотрела на Кейда.

— Правильно, — мрачно согласился он. — Умоляй, сколько хочешь. Плачь, как плохая маленькая девочка, которой нужно знать своё место. — Его рука обхватила его толстый член, приближая его к моим губам, когда я крепко сжал их, а затем...

Тошнота, с которой я боролась в течение следующих нескольких минут, накатила волной, обжигая меня при виде того, как Кейд подносит свой член к моему рту. На этот раз я не могла остановиться, да и не хотела. Я открыла рот для него, и...

И я блеванула на него, на его твёрдый член и всё остальное.

— Блядь! — Воскликнул Кейд и отскочил назад. На мгновение он стал почти комичным: его джоггеры плотно облегали широкие бедра, а забрызганный член всё ещё подпрыгивал, словно он ещё не до конца осознал, что происходит, оставаясь возбуждённым. — Ты, чёртова сука! Шлюха! Убирайся! Убирайся, на хуй! — Продолжал кричать он, пока двое других поднимали меня на ноги. Когда они развернули меня, мой желудок снова взбунтовался, и меня вырвало на них. Я икнула, ещё больше желчи стекало по моему подбородку на рубашку, и я почувствовала, как комната начала качаться. О, так вот каково это — отключиться от выпивки, это была моя последняя мысль перед тем, как моя голова ударилась о библиотечный пол, и всё погрузилось во тьму.

Я просыпаюсь на мокрой траве лужайки за домом. Кто-то трясёт меня за плечи, и в ушах раздаётся чей-то голос. В голове стучит, а во рту как будто ватный комок. С трудом открыв глаза, я вижу склонившееся надо мной лицо Мии. Её накрашенные глаза опухли от слёз, а на лице застыла маска беспокойства.

— Афина! Афина!

Её голос звучит так, будто она зовёт меня из длинного коридора, эхо которого едва достигает моих ушей. Мир всё ещё кружится вокруг, и моя ноющая голова снова падает на траву.

Я едва успеваю заметить, что стою топлесс, в одном лишь чёрном лифчике, джинсах и ботинках, прежде чем снова теряю сознание.

Когда я снова просыпаюсь, я лежу в своей постели, а мой будильник пронзительно воет, вызывая мучительную головную боль своим противным дребезжанием.

Со стоном я хватаю часы и роняю их с прикроватной тумбочки на пол. К счастью, в моей комнате ковёр, и они не разбиваются, но я всё равно сажусь, внезапно почувствовав вину за то, что могла их разбить. Мы не можем позволить себе просто заменить вещи, особенно учитывая, что изящный цифровой будильник, который уже стоял рядом с моей кроватью, когда мы переехали, вероятно, стоит немалых денег. Люди, живущие в особняках, подобных тому, который я видела прошлой ночью, вероятно, считают, что стодолларовый будильник для прислуги — это недорого.

У меня никогда раньше не было похмелья, но если это оно, то я совсем не хочу его испытывать. У меня такое ощущение, что моя голова вот-вот расколется, и когда я медленно встаю, прижимая одну руку ко лбу, я понимаю, что на моём подбородке и в ложбинке между грудей все ещё остаётся рвота.

Блядь.

Когда я, пошатываясь, выхожу из своей комнаты и направляюсь в душ, надеясь, что моя мама уже в главном доме и не увидит меня в таком состоянии, ко мне возвращаются обрывки воспоминаний о прошлой ночи. Я вспоминаю свой болезненный гнев, когда стояла на кухне с Мией. Как я приложилась к бутылке скотча. Как вошла в библиотеку и увидела Кейда. И то, что он пытался со мной сделать.

Проснулась я на мокрой траве, без майки. Но, по крайней мере, остальная одежда на мне всё ещё была, а это значит, что моя рвота, должно быть, вызвала у них всех такое отвращение, что они отказались от своих планов в отношении меня. Стиснув зубы, я снимаю с себя одежду и открываю краны душа, пытаясь понять, как кто-то может быть настолько уверен в своей правоте, чтобы считать, что он и его друзья имеют право заставлять девушку сосать их члены только потому, что он пригласил её на вечеринку, а она выпила немного его выпивки.

Конечно, я не впервые сталкиваюсь с мужским шовинизмом. Байкеры, как правило, обладают таким же чувством собственности на женское тело, как и богатые мужчины. Однако в том, как Кейд смотрел на меня, было что-то особенное, что-то, что отличалось от похотливых взглядов и собственнических комментариев, которые я слышала в клубе, где обычно тусовался мой отец. Это заставило меня почувствовать себя маленькой и уязвимой.

— Просто забудь об этом, — говорю я себе. Если бы какой-нибудь парень из моей старой школы сделал что-то подобное, я бы обязательно заставила его пожалеть об этом. Но здесь у меня нет такой возможности. Это не мой мир. Я здесь не в своей тарелке, и что ещё более важно, отец Кейда имеет влияние на нас с мамой. Его решение оставить нас здесь или нет может буквально означать для нас разницу между жизнью и смертью.

Поэтому, на самом деле, мой единственный выход — это притвориться, что ничего не произошло. Я надеюсь, что Кейду и его «мальчикам» было достаточно неприятно моё поведение, чтобы держаться от меня подальше до конца моего пребывания в Блэкмуре.

Я провожу в душе больше времени, чем следовало бы, тщательно очищая себя, пока не становлюсь розовой и влажной, как будто это может смыть все следы прошлой ночи. Затем я одеваюсь, надевая другую форменную юбку подходящей длины. Как бы сильно моя бунтарская натура ни хотела нарушить правила, я стремлюсь к тому, чтобы Кейд Сент-Винсент обращал на меня меньше внимания. Если я буду держаться в тени, пока его интерес не переключится на кого-то другого, возможно, мне удастся избежать его внимания.

Вполне возможно.

Я замечаю его ещё до того, как успеваю выйти из дома: он направляется к своему чёрному «Бентли», держа ключи в руке. Я сворачиваю в сторону, надеясь укрыться за живой изгородью, пока он не уйдёт, а затем продолжить свой путь в школу. Однако, когда речь заходит о Кейде, я не могу позволить себе расслабиться ни на мгновение.

Здесь, на свету, в своей дурацкой школьной форме, он выглядит не так угрожающе, как раньше. Но ненамного. Он по-прежнему высокий и более мускулистый, чем любой парень, которого я когда-либо видела вблизи, и его зелёные глаза по-прежнему пронзают меня насквозь, когда он ловит мой взгляд.

Но он не говорит ни слова. Он просто смотрит на меня, его лицо словно высечено из камня, и моё сердце начинает бешено колотиться в груди.

Твою мать. Он в ярости. Он злится из-за того, что меня вырвало на него, и из-за того, что ему не сделали минет. И теперь он собирается заставить своего отца выгнать нас. Я не могу допустить этого, я не могу...

— Извини, — выпаливаю я, сжимая руки перед собой. Мне так не нравится это чувство, когда я чувствую себя ребёнком-попрошайкой перед парнем, который всего лишь мой ровесник. Мои щёки заливаются краской стыда от осознания этого.

Я больше не чувствую себя королевой. Никогда прежде я не испытывала такой подавленности. Его взгляд скользит по мне, замечая моё лицо без макияжа, чёрные волосы, свободно ниспадающие на плечи, и юбку средней длины. Губы его кривятся, словно от отвращения, а затем он поворачивается на каблуках, нажимает кнопку, чтобы открыть свою машину, и скрывается в тёмном прохладном салоне.

Я вздрагиваю, когда заводится двигатель, его урчание наполняет воздух, и он выезжает с подъездной дорожки. Моё сердце всё ещё колотится, а горло сжимается от беспокойства.

Я иду и размышляю. Он зол, но это не имеет значения. Конечно, он не станет признаваться отцу, что пытался заставить меня отсосать ему в библиотеке, и что велел своим друзьям удерживать меня, пока он это делал. И даже если бы он это сделал, неужели его отец действительно выгнал бы нас из-за этого?

Я не очень хорошо знаю Филипа Сент-Винсента, я почти его не видела. Но он дал моей маме работу и бесплатно устроил меня в одну из самых престижных школ в стране.

Но он мог солгать. Он мог придумать что-нибудь, и кто знал бы, правда ли это?

Я стараюсь не думать об этом, но всю дорогу до школы меня тошнит. Всего один день, и я уже умудрился сделать всё ещё хуже, чем было.

Мия ждёт меня у ворот. Её кудрявые волосы заплетены в косу, очки сползли на кончик носа, и она с тревогой смотрит на меня, когда я догоняю её.

— Ты в порядке? Когда я привела тебя домой, ты выглядела не очень хорошо.

— Моя мама видела меня? — Бросаю на неё взгляд.

Мия качает головой.

— Нет, она уже спала. Это было трудно, но мне удалось затащить тебя в дом и уложить в постель. Ты то шла, то падала, так что мне пришлось нести тебя всю дорогу. — Она смеётся. — Хорошо, что ты такая худая.

— Ты тоже, — рассеянно отвечаю я, словно желая её заверить, но она и не ждёт этого.

— Ты уверена, что с тобой все в порядке? Что они там с тобой сделали?

Именно тогда я вспоминаю, что искал её, но она исчезла.

— Где ты была? — Я смотрю на неё, нахмурившись. — Что они с тобой сделали?

— Ничего, — качает она головой. — Друзья Кейда просто вытащили меня из библиотеки и заперли двери. Я подождала снаружи, но из-за музыки почти ничего не было слышно. А потом я не видела тебя, пока они не вытащили тебя оттуда. Ты была без сознания, и на тебе не было рубашки. Я пыталась докричаться до них, но они просто проигнорировали меня. Я последовала за ними на улицу, пока они не бросили тебя на лужайку, а затем попыталась разбудить. Это заняло некоторое время.

— Спасибо, что осталась, — тихо говорю я, крепче сжимая лямки рюкзака. Благодаря этому я люблю Мию ещё больше, потому что знаю, что многие люди не стали бы со мной общаться. Она была так же неуместна на той вечеринке, как и я, но она подождала, чтобы убедиться, что со мной всё в порядке. По крайней мере, настолько, насколько я собиралась быть в порядке.

— Они причинили тебе боль? — Шепчет она. Её лицо бледное, веснушки выделяются сильнее обычного.

Я отрицательно качаю головой.

— Нет. Не совсем. Я в порядке. Меня стошнило прямо на них, прежде чем они успели что-то предпринять.

Мия начинает смеяться, прикрывая рот рукой.

— Боже мой, прости, мне не следовало смеяться. Но, боже мой, тебя вырвало на Кейда Сент-Винсента?

Я чувствую, как в уголках моего рта появляется крошечное подобие улыбки.

— Меня стошнило на всех троих, — подтверждаю я. — На них всех. И на член Кейда тоже.

Мия смеётся так громко, что нам приходится на минуту остановиться.

— Жаль, что я этого не видела, — говорит она. — Не его член, конечно, но всё остальное. Они это заслужили. Они ужасны по отношению ко всем. Это просто потрясающе!

Я бы тоже хотела чувствовать себя потрясающе и не бояться, что всё испортила, согласившись пойти на эту дурацкую вечеринку прошлой ночью. Но на мгновение мне становится приятно смеяться над этим, как будто я совершила что-то хорошее, смелое и классное, а не то, из-за чего мы с мамой могли бы погибнуть, если бы Кейд всё испортил.

— Просто забудь об этом, — продолжает Мия, видя выражение моего лица. — Не думай ни о нём, ни о его тупых друзьях. Они того не стоят. Скоро они переключатся на что-нибудь другое, а до тех пор просто постарайся держаться от них подальше.

— Именно об этом я и подумала.

Кто-то говорит:

— Боже мой, это она, — и остальные начинают смеяться, некоторые открыто, а другие прикрывают рты и хихикают.

— Это так отвратительно, — говорит кто-то ещё.

— Эй, шлюха! — Кричит другой парень. — Разве ты не знаешь, что лучше не умолять парня дать тебе отсосать, а потом блевать на него?

Моё лицо краснеет, и я чувствую, как меня охватывает желание бежать, бежать прямо из зала и как можно дальше от всего этого — от Блэкмура, от Кейда, от его приятелей, от группы ребят, собравшихся вокруг моего шкафчика. Они смеются всё громче и громче, глядя на меня.

Но я не могу. Даже если бы я была готова отступить, мне некуда идти.

Позади меня Мия хранит молчание.

— Уйдите с дороги, — раздаётся голос Кейда, и толпа расступается. Он останавливается перед моим шкафчиком, а двое других парней следуют за ним. На его лице всё та же высокомерная ухмылка. И только когда студенты немного расходятся, я понимаю, на что они все смотрят.

Моя вчерашняя рубашка, покрытая засохшей блевотиной, была приклеена скотчем к дверце шкафчика. Кто-то написал на ней ярко-красной краской слово «шлюха».

Когда я увидела Кейда, стоящего рядом и смотрящего на меня сверху вниз, как прошлой ночью, словно я принадлежу ему, и он может делать со мной всё, что захочет, мне снова стало плохо. И я разозлилась.

Очень сильно разозлилась.

Все мысли о том, чтобы не обращать внимания и позволить ситуации разрешиться самостоятельно, улетучились в порыве чистой ярости. Я подошла к Кейду, сжав руки в кулаки и глядя на него снизу вверх.

— Серьёзно? — Спросила я, глядя прямо в его глаза цвета морской волны и чувствуя, как меня начинает трясти от злости. — Ты всем рассказываешь, что я умоляла тебя дать мне отсосать?

Он с улыбкой смотрит на меня сверху вниз.

— Что ж, именно это и произошло, малышка Сейнт, — говорит он, повышая голос, чтобы все могли его услышать. — Ты последовала за мной в библиотеку, будучи пьяной, и умоляла заняться с тобой сексом. Ты сказала, что хочешь отплатить мне за всё, что моя семья сделала для твоей. А потом, когда мои друзья Дин и Джексон пришли посмотреть, чем ты занимаешься в библиотеке — одной из комнат, куда вход запрещён во время вечеринок, — ты сказала, что тоже отсосёшь и им, если они тебя не выгонят. — Его улыбка становится жёсткой и жестокой, когда он подталкивает меня к шкафчикам, прямо рядом с тем местом, где висит моя грязная, вонючая рубашка.

Я сильно ударяюсь спиной о холодный металл шкафчика. Он стоит рядом, слишком близко, и ухмыляется мне сверху вниз с безупречным высокомерием человека, который уверен в своей неприкосновенности.

— Нет, — шепчу я. — Нет, всё было не так. Ты пытался заставить меня лечь под себя. Ты сказал, что моё место — на коленях. И ты пытался заставить своих друзей удерживать меня, пока ты это делал.

К своему ужасу, я чувствую, как в уголках моих глаз скапливаются слёзы, и сильно прикусываю губу, чтобы они не потекли. Я замечаю, что двое других парней, Дин и Джексон, наблюдают за мной. Теперь я знаю их имена. Дин смотрит на меня с такой же высокомерной ухмылкой, как и Кейд, но что-то в лице Джексона удивляет меня. Не похоже, чтобы ему это доставляло такое же удовольствие, как двум другим.

— Ты хотел меня, — шепчу я. — Ты хотел меня достаточно сильно, чтобы заманить на свою вечеринку и попытаться принудить. Так что не говори так, будто я шлюха.

— Но ты именно такая, малышка Сейнт. — Его улыбка была жестокой и полной уверенности, что он никогда не будет расплачиваться за свои поступки. Он словно знал, что для таких девушек как я, он всегда будет объектом желаний, и которые будут отвергнуты. — Тебе бы понравилось, если бы мой член был у тебя во рту, проникал в твоё горло. Тебе бы понравилось пробовать мою сперму. Ты бы проглотила её всю, а потом попросила бы ещё.

Его голос был низким, почти хриплым, и я понимала, что он возбуждён. Я знала, что это возбуждает его, и я съёжилась от страха, но не могла уйти.

— Тебе понравилось бы и им отсасывать, — говорит он, и Джексон прочищает горло.

— Давай, Кейд, мы опоздаем, — сказал он.

Кейд не двигался.

— Скажи это громче, — подначивал он меня. — Попробуй сказать всем, что ты этого не хотела.

Мне следовало бы знать, что это бесполезно. Но я всё равно старалась. Я никогда не была из тех, кто легко сдаётся, и это не стало исключением.

— Ты пытался заставить меня! — Говорю я громче. — Я не хотела в этом участвовать. Я сказала тебе «нет»!

Кейд начинает смеяться, выпрямляется и смотрит на меня сверху вниз. Остальные ученики присоединяются к нему, и все они смеются надо мной, отчего у меня замирает сердце.

Оглянувшись в сторону, я замечаю, что Мия стоит в стороне от них, сжимая свою сумку с книгами, и по её лицу текут слёзы.

— Как будто я стал бы тратить время на попытки заигрывать с прислугой. — На его лице появляется насмешливая и презрительная улыбка. — Я могу получить любую девушку, какую захочу. Я мог бы попросить любую из них встать на колени и отсосать мне прямо в коридоре, и они бы это сделали. Никто бы не сказал «нет». Ни один учитель не попросил бы их остановиться. Никто бы не отправил меня в кабинет директора, потому что любой, кто попытался бы мне отказать, был бы уволен к концу дня. Этот город и все его жители принадлежат нашим семьям. И ты тоже, малышка Сейнт.

Его зелёные глаза пристально смотрят на меня, прижимая меня к шкафчику, пока он достаёт из кармана свой телефон.

— Смотри. Он поднимает свой iPhone, и я пытаюсь сосредоточиться на том, что вижу на экране. Мне требуется мгновение, чтобы понять, что это… Когда изображения на экране становятся более чёткими, я вижу, что на кровати, наклонившись, лежат две блондинки, всё ещё частично одетые в форму чирлидерш. Их юбки приподняты, а ноги раздвинуты, и я могу почти заглянуть внутрь их тел.

На фотографиях изображены трое парней — Кейд, Дин и Джексон, все с твёрдыми членами, которые находятся на разных стадиях сексуального контакта с двумя девушками. Они прикасаются к ним губами, руками, проникают в их тела всевозможными способами. И вот, наконец, главный кадр — фотографии, на которых трое парней кончают им на лица, забрызгивая губы и языки своей спермой.

Эта непристойная сцена разворачивается передо мной, и я чувствую, как гнев и стыд за этих девушек переполняют меня.

Возможно, им это нравилось.

— Они знали, что ты сделал эти фотографии? — Спрашиваю я, с вызовом отводя взгляд от экрана. Я одновременно хочу отвести глаза и не могу, потому что, как бы отвратительно мне ни было, по моей коже разливается странный жар, а между бёдер становится влажно при виде откровенного порно: трое мужчин делят двух девушек, и обе они выглядят восторженными испытывая оргазм.

— Конечно, — отвечает он, пожимая плечами. — Но это не имеет значения. Их отцы работают на меня. Они бы сделали всё, что мы попросим. Одна из них даже приняла меня в задницу. Она наслаждалась каждой секундой. Я был в её заднице, Дин — в её киске, а Джексон — у неё во рту. — Он похотливо улыбается, глядя на меня сверху вниз. — Ты думаешь, что справишься с этим, малышка Сейнт? Когда мы все трое будем внутри тебя одновременно? В конце концов, мы любим делиться. Большинство девочек в этой школе уже приняли по крайней мере двоих из нас, а остальные просто умирают от желания.

Я изо всех сил стараюсь не реагировать на его слова, но не могу сдержать эмоции. Моё лицо заливается краской при мысли о том, что трое мужчин прикасаются ко мне и занимаются со мной сексом, хотя у меня никогда никого не было. Моё тело кажется напряжённым и странным, и я с трудом сглатываю, чувствуя, как во рту пересыхает. Я смотрю на мускулистого парня, который возвышается надо мной, и слушаю, как он рассказывает о том, как трахался с девушками в компании своих друзей, словно это обычное дело.

— Боже мой, — говорит Кейд, глядя на меня сверху вниз, и внезапно начинает смеяться. Он делает шаг назад, его плечи всё ещё трясутся от смеха, и указывает на меня пальцем. — Ты грёбанная девственница.

— Что? Нет! — Восклицаю я, больше всего на свете желая, чтобы он не знал об этом. Я не хочу, чтобы он думал, что у меня есть что-то ценное, нетронутое, что-то, что он мог бы попытаться отнять у меня.

— Неудивительно, что ты даже в рот не смогла взять. Ты, наверное, грёбаная лесбиянка. Вот почему тебя стошнило при виде члена, — фыркает Кейд, качая головой. — А я и не знал, что девственница может быть такой шлюхой, как ты.

— Я не... я... — начинаю заикаться я, не зная, как справиться с двумя такими противоположными вещами одновременно: с его нелепым обвинением в том, что я шлюха, и с тем, что я не могу дать ему знать наверняка, действительно ли я девственница.

Но это не имеет значения, потому что он явно уже устал от этой игры.

— Прибери это дерьмо, — говорит он, указывая на мой шкафчик. — Боже, ты действительно жалкая. Пошли. — Он кивает головой Дину и Джексону, и они следуют за ним, пока он проталкивается сквозь толпу, оставляя меня стоять, прислонившись к шкафчику, в то время как другие ученики расходятся, следуя за ним, как за предводителем.

Мия спешит ко мне, но я поднимаю руку, показывая, что мне нужно немного побыть одной. Я срываю футболку со своего шкафчика, комкаю её и выбрасываю в ближайшую мусорную корзину, а затем поворачиваюсь к Мие, стиснув зубы.

— Как только я закончу школу, — уверенно говорю я, глядя вслед исчезающей толпе. — Я сделаю всё возможное, чтобы никогда больше не увидеть Кейда Сент-Винсента или кого-то из этих двоих.

КЕЙД

НАШИ ДНИ

Иногда я ненавижу свою грёбаную жизнь.

Сейчас конец лета, и остальные недавно освободившиеся старшеклассники развлекаются, загорают на пляжах Ньюпорта, катаются на лодках, напиваются с поддельными документами, устраивают вечеринки в Бостоне.

Но делаю ли я что-нибудь из этого?

Нет. Я сижу на заднем сиденье отцовского автомобиля, по бокам от меня Дин и Джексон, и меня везут в район складов, чтобы, цитирую, «подготовиться занять своё законное место в семейном бизнесе».

Я чувствую напряжение в машине, по крайней мере, с одной стороны от меня. Мой отец, как всегда, холоден и суров, он сидит напротив нас и смотрит в окно, ни разу не взглянув в мою сторону. Джексон сидит слева от меня, и, похоже, ему абсолютно наплевать на происходящее. Но Дин, сидящий справа от меня, практически дрожит, сидя прямо и напряженно.

Я всегда знал, что так и будет, что после окончания школы между мной и Дином возникнет напряжённость, которой раньше не было. Тяжесть ожиданий наших семей, которые тянули нас в разные стороны, сделала это неизбежным. Но правда в том, что я ненавижу это. Дин такой же мой друг, как и Джексон, и я бы хотел, чтобы это никогда не менялось.

Если бы всё было по-моему, мы бы так и остались в старших классах, трахаясь с тупыми чирлидершами, занимаясь спортом и выпивая море алкоголя, пока устраивали вечеринки в особняке Блэкмур. Никакой ответственности, как у взрослых, а только веселье. Но теперь нам всем по восемнадцать, скоро будет по девятнадцать, потому что у всех у нас дни рождения зимой, и пора начинать «вести себя как мужчины», как сказали бы все наши отцы. Как будто они не занимаются тем же самым дерьмом — трахаются, пьют, изменяют и лгут.

Какой смысл в деньгах и власти, если вы не можете использовать их для того, чтобы заставлять других делать то, что вы хотите?

Машина останавливается перед огромным металлическим складом, и я вижу другие машины, припаркованные у входа, а также несколько «Харлеев», и тогда я понимаю, что мы найдём внутри. То, что байкеры здесь, означает, что они нашли кого-то, кто должен предстать перед особым видом правосудия наших отцов. Кого-то, кто очень серьёзно облажался.

Однако, увидев мотоциклы, я подумал о чем-то другом, или, скорее, о ком-то другом. Ком-то, кто не должен занимать ни грамма места в моей голове, но от кого я не могу избавиться с тех пор, как впервые буквально столкнулся с ней два года назад на ступенях школы Блэкмур.

Афина Сейнт.

Она дочь одного из этих байкеров, вернее, была таковой. Я немного покопался в её прошлом после той роковой ночи, когда она нажила себе врага в моём лице, и выяснил, кто был её отец. Стукач, тот, кто выдал показания обвинения, и кто за это поплатился. Я не уверен, почему мой отец решил приютить её и её мать, а не позволить клубу «Сыны дьявола» делать то, что они хотели. Я также не уверен, почему он решил не только сделать это, но и бесплатно устроить Афину в Блэкмур.

Что-то в ней пробудило во мне интерес с той секунды, как я увидел её на этих ступеньках. Она была совсем не похожа на девушек, к которым я привык, девушек с липким блеском на губах и высокими голосами, с которыми было слишком легко общаться. Меня тошнило от них, тошнило от того, как они переворачивались на спину, даже не спрашивая меня об этом, тошнило от их небрежных минетов и от того, что каждая дырочка в их телах была в моем распоряжении. Моя, Дина и Джексона.

Через некоторое время секс перестаёт быть забавным, когда он просто даётся тебе в руки. Когда это не требует особых усилий. Всё, что мне нужно было сделать, это взглянуть лишь раз на Афину Сейнт, чтобы понять, что мне придётся приложить некоторые усилия, и что она будет сопротивляться. И это мгновенно сделало меня твёрже, чем я был за последние месяцы.

Поначалу, когда я впервые увидел её, я подумал, что она дочь из какой-нибудь богатой семьи, белая ворона, та, кому нравится притворяться резкой и непокорной. Я и подумать не мог, что она на самом деле такая девушка, отброс низкого происхождения, дочь байкера и нашей новой домработницы.

Но в каком-то смысле, от этого стало ещё лучше. У меня была идея заставить дочь какого-нибудь богатого ублюдка прогнуться под меня, но осознание того, что Афина никто, по-настоящему возбудило меня. Она была создана для меня, чтобы преклонять колени и услуживать мне так, как мне заблагорассудится. В конце концов, мой отец привёл её и её мать в наш дом. Что может быть лучше, чем то, что у меня есть девушка, которая выполняет все мои требования по моей прихоти, и делает это не потому, что хочет сохранить свой статус, а потому, что у неё нет другого выбора?

Вся эта фантазия разбилась вдребезги, когда она не только дала отпор, но и наблевала на меня и моих друзей. Она чуть не выставила меня на посмешище. Единственное, что я мог тогда сделать, — это пристыдить её до тех пор, пока она не стала изгоем в школе, отверженной, смех и оскорбления преследовали её до самого выпуска. Маленькая грязная шлюшка, которая напилась на вечеринке и наблевала на меня, Кейда Сент-Винсента. Это действительно была история, которая никогда не умрёт.

Но, к сожалению, это означало, что я не смог её трахнуть. После того, как я вывалял её в грязи, это выглядело бы слишком плохо, если бы я действительно засунул в неё свой член.

На этом всё должно было закончиться. Мне следовало умыть руки и перейти к следующей цели, к следующему завоеванию. Но, похоже, я не мог выбросить её из головы. Каждый раз, когда после этого я трахал какую-нибудь жеманную болельщицу или какую-нибудь прихлебалку после игры, всё, что я видел, — это тёмно-синие глаза Афины, вызывающе смотревшие на меня, когда я прижимал её к шкафчику, и утверждающую, что она не хотела меня.

Что за грёбаная шутка.

Все хотят меня. Я, блядь, Кейд Сент-Винсент. И большинство из них хотят нас троих — меня, Дина Блэкмура и Джексона Кинга. Правителей школы Блэкмур на все четыре гребаных года. И завтра, когда мы отправимся в Блэкмурский университет, ничего не изменится, и мы будем притворяться, что нам наплевать на наши оценки, ещё четыре года, пока не пройдём ещё один этап, а затем займём свои соответствующие места в семейном бизнесе.

Но самое интересное ещё впереди.

Я ёрзаю на своём сиденье, когда машина останавливается, думая о другой части всего этого, о девушке, которая будет буквально зависеть от нашей прихоти в течение четырёх лет. Никто не знает, кто она, но от одной мысли об этом, о том, что выбранная нам девушка будет в нашем полном распоряжении, пока мы будем играть в эту игру, мой член дёргается.

Боже, как же чертовски хорошо быть мной.

Я, конечно, выиграю. Ни за что на свете я не позволю Блэкмурам вернуть контроль над городом или, Боже упаси, Кингам. Мой отец может в буквальном смысле убить меня. Он вернул поместье и город нашей семье, когда учился в университете, и я должен позаботиться о том, чтобы так оно и оставалось.

Августовская жара обжигает мне спину, когда мы идём к складу, шагая в ногу с моим отцом. Двое байкеров охраняют дверь с пистолетами в руках, и я слышу крики изнутри. Кто бы там ни был, они хорошенько его отделали. Или скорее их.

Когда мы заходим внутрь, внутри металлического здания становится почти удушающе жарко. Там трое мужчин, привязанных к стульям, все они залиты кровью. Они сильно вспотели, их рубашки прилипли к телу, и я вижу, что, какой бы информацией они ни располагали, что бы они ни делали, они уже всё выложили и заплатили почти сполна. Они все сгорбились, на них следы дюжины ранений и гораздо более серьёзных повреждений.

Здоровенный мужчина перед ними, одетый в кожаную куртку, украшенную нашивкой «Сыны дьявола» на спине и надписью «Блэкмур» под ней, поворачивается к нам лицом, его густая борода потемнела от пота, а длинные волосы прилипли к затылку.

— Они почти закончили, босс, — говорит он, глядя на моего отца. — Мы получили всё, что могли.

— Мы знаем, кто нам помешал с поставкой? — Мой отец холодно смотрит на троих мужчин, его лицо бесстрастно. Ни в его поведении, ни в выражении лица нет ничего, что указывало бы на то, что он хоть в малейшей степени встревожен состоянием троих мужчин, которые тихо хнычут в окружении ещё двух байкеров.

— Вот этот, мистер Сент-Винсент. — Мужчина, стоящий позади человека в центре, кивает. Он выше остальных, у него темно-русые волосы и прищуренные голубые глаза. — Он украл наркотики. Он планировал продавать их на стороне, чтобы немного подзаработать. Как будто вы платите ему недостаточно. — Он сильно бьёт мужчину по затылку, и тот наклоняется вперёд, изо рта у него на пол капает кровь.

Я чувствую лёгкую дрожь в животе, но не обращаю на это внимания. Это наименьшее из того, что я увижу, будучи мужчиной в семье Сент-Винсентов. Взглянув на Дина и Джексона, стоящих рядом со мной, я вижу, что Дин так же невозмутим, как и мой отец, его лицо абсолютно бесстрастно, а льдисто-голубые глаза тверды, как драгоценные камни. Джексон, напротив, выглядит слегка позеленевшей. На него явно производит впечатление зрелище, открывшееся перед нами, и я стискиваю зубы.

— Возьми себя в руки, — шиплю я ему, и Джексон бросает на меня встревоженный взгляд.

— Это... — начинает он, но мой отец начинает говорить, заглушая его, прежде чем он успевает сказать что-нибудь ещё, что, вероятно, к лучшему.

— Только тот, что посередине? — Голос моего отца звучит почти разочарованно.

Двое других связанных мужчин пользуются этой возможностью, чтобы начать умолять, почти лишёнными зубов ртами, произнося слова невнятно.

— Пожалуйста, мистер Сент-Винсент, мы не... мы не знали, мы просто помогали разгружать груз, мы не имели к этому никакого отношения! Пожалуйста, мы сказали остальным, мы не знали, мы не...

— Заткни их, — рычит мой отец, и двое байкеров, стоящих по бокам от трёх стульев, наносят сильные удары, один в челюсть, другой в живот, заставляя мужчин всхлипывать и давиться.

Джексон выглядит так, будто его тоже вот-вот стошнит.

— Если они не...

И снова его перебивают.

— Отдай им оружие, — холодно говорит мой отец.

Мои подозрения подтвердились, когда здоровенный байкер вручил каждому из нас по пистолету, его лицо было таким же бесстрастным, как и у всех остальных присутствующих. Это его люди, но он замучил их почти до смерти. Я не могу не задаться вопросом, что он при этом чувствует, пылает ли он гневом под этим тщательно нейтральным выражением лица, желает ли он смерти моему отцу. Особенно если двое других говорят правду о том, что не имеют к этому никакого отношения.

Дядя Дина и отец Джексона встают рядом с моим отцом. Марк Блэкмур и Натан Кинг, оба одетые, как и мой отец, в дорогие костюмы, сшитые на заказ, выглядят совершенно неуместно на пустом, жарком складе.

— Это ваш обряд посвящения, мальчики, — говорит мистер Блэкмур, холодно глядя на нас. Его глаза такого же ледяного цвета, как у Дина, бесстрастные и лишённые эмоций. — Это первый шаг к тому, чтобы стать мужчинами и истинными наследниками семей-основателей. Эти люди были признаны виновными в работе против нас после того, как мы приняли их в свои ряды, дали им средства зарабатывать на жизнь и содержать их семьи. Наказанием за предательство семей является смерть. — Он смотрит на каждого из нас по очереди, как бы подчёркивая это последнее замечание.

— Нет! Мы не имеем к этому никакого отношения! Пожалуйста, это был Кори, не мы, не убивайте нас, мы не... — Мужчины всё ещё умоляют, слюна и кровь капают на пол, слёзы оставляют грязные дорожки на их щеках. Для этих людей нет благородной смерти, они готовы умолять и плакать, спасая свои жизни, и, в конце концов, разве я действительно поступил бы лучше на их месте? Я не могу представить, какую боль этим людям пришлось пережить сегодня днём. Я не могу не задаваться вопросом, был бы мой отец, все наши отцы, так же беспечны, если бы им пришлось подвергать себя пыткам, а не просто прийти в конце и наблюдать за результатами.

Что-то сжимается у меня в животе от всего этого, особенно потому, что я не могу не верить, что мужчины по обе стороны от того, кто в центре — Кори — на самом деле не имеют к этому никакого отношения. Они просто оказались не в том месте и не в то время. К сожалению, те, кого выбрали, чтобы сопровождать Кори в доставке груза, который он решил сократить. И в результате они стали частью того ужасного испытания, через которое нам пришлось пройти из-за наших семей. Мой отец сделал это, и так же поступали отцы Дина и Джексона, их отцы до них, и их отцы до них. Так обстоят дела, и эти люди виноваты только в том, что они не такие, как мы.

Но я знаю, что лучше не спорить. И, в конце концов, может быть, для этих людей лучше умереть. Их жизнь и до этого была не из лучших, и уж точно теперь, после полученных травм, им не стоит жить.

На самом деле это милосердие, как усыпить больную собаку.

Я говорю себе, что, поскольку это проще, чем смотреть правде в глаза, что мы собираемся убить трёх человек, чтобы начать занимать своё место в качестве потенциальных наследников земель, поместий и богатства наших отцов. Это мой первый шаг на пути к сохранению контроля Сент-Винсента над городом Блэкмур и всем, что в нем находится. Моя работа — обеспечить, чтобы он оставался в руках моей семьи, и мне это было ясно с тех пор, как я стал достаточно взрослым, чтобы хотя бы смутно понимать. Чтобы убедиться, что Дин и Джексон по-прежнему будут моей опорой, моими помощниками, а не наоборот.

Байкеры расступаются, освобождая нам место. Наши отцы стоят в стороне, и перед нами остаются только трое мужчин, сидящих на некотором расстоянии друг от друга, так что у каждого из нас есть своя чёткая цель, и сейчас мы стоим так: я стою в центре, Дин — слева, а Джексон — справа.

Это означает, что в основном мне досталась лёгкая роль в этом деле. Я знаю имя своей жертвы, что делает его немного более личным, но я испытываю удовлетворение, зная, что он виновен. Что он украл у моей семьи. Он совершил непростительное преступление, и это облегчит ему спусковой крючок.

В конце концов, это оказалось даже слишком просто. Я знаю, как стрелять, меня водили тренироваться в стрельбе по мишеням с тех пор, как я научился держать пистолет, и я выбросил все мысли и эмоции из головы, направляя пистолет на Кори. Он не плачет, в отличие от других. Кажется, он знает, что выхода из этого нет. Возможно, он даже благодарен за пулю, которая положит конец его страданиям.

Всё сводится к одному-единственному движению — отдёрнуть палец. Слишком простой жест для того, чтобы лишить человека жизни. Решение принимается за долю секунды, сигнал от моего мозга поступает к указательному пальцу и приказывает ему нажать, и в этом разница между жизнью и смертью.

Звук эхом разносится по складу, почти слишком громкий. Я попадаю в цель, вижу гордое выражение на лице моего отца и позволяю ему согреть меня, позволяю себе почувствовать это, а не болезненное осознание того, что я только что убил человека. Мой первый и, возможно, не последний раз.

— Пожалуйста, нет, я...!

Раздаётся второй выстрел. Выстрел Дина. Быстрый и умелый, его лицо холодное и суровое. Ни следа эмоций, идеальное попадание, прямо как у меня. Он опускает пистолет, не двигаясь, и мистер Блэкмур кивает. Никакой гордости за Дина, только тяжесть ожиданий. Иногда мне кажется, что ему приходится ещё тяжелее, чем мне.

Теперь остался только Джексон. Его цель всё ещё всхлипывает, умоляя, от ужаса его слова кажутся бессмысленными. Я вижу, как рука Джексона дрожит, его пальцы, сжимающие рукоятку пистолета, дрожат.

— Соберись, Джексон, мать твою, — шиплю я. — Вспомни, кто ты, такой. Ты Кинг. Сын-основатель. Этот человек ничто.

— Он этого не делал, — голос Джексон перешёл в шёпот.

— Это, чёрт возьми, не имеет значения. Осы за моим окном меня не жалили, но я всё равно убил их всех. Тебе был отдан приказ. Сделай это. Или ты хочешь занять его место?

Услышав это, Джексон с трудом сглатывает.

Закрывает глаза.

Раздаётся третий выстрел.

А потом ещё один.

Его цель — сплошное месиво. Он промахнулся при первом выстреле, точнее, попал в парня, но не убил его. Второй выстрел довершает дело, но он не был чистым убийцей, и я вижу ярость на лице его отца из-за неудачи Джексона.

— Он страдал больше из-за твоей слабости, — шиплю я на Джексона, глядя на его бледное лицо. И тут его отец хватает его за шиворот и с яростным выражением лица вытаскивает со склада.

— Ты молодец, сынок, — говорит мой отец, подходя ко мне. Я отворачиваюсь от тел, чтобы поговорить с ним, не желая смотреть, как байкеры приближаются, чтобы убрать их. Я не могу слишком много думать об этом, о том, что всего несколько секунд назад они были живыми, дышали, просили милостыню у мужчин, а теперь они ничто. Просто мешки с мясом и костями.

— Вы сделали первый шаг, — тихо говорит мистер Блэкмур Дину, когда они с моим отцом провожают нас к двери. — Дальше будет проще. Поздравляю, мальчики.

— Спасибо, — хрипло говорит Дин. Я пока не могу подобрать нужных слов, но чувствую облегчение от того, что все закончилось. Я всегда знал, что это произойдёт. Теперь всё позади. Так тяжело мне больше никогда не будет.

Снаружи Джексон наклонился, вытирая рот. На бетоне растеклась лужа рвоты, а его отца нигде не было видно.

— Ты в порядке? — Я прищуриваюсь, глядя на него, и замираю, когда он выпрямляется, его лицо все ещё бледно.

— Он зол на меня. Но я переживу. — Джексон пожимает плечами, его губы кривятся в усмешке, которую, я знаю, он на самом деле не испытывает. Мы провели вместе слишком много времени, чтобы я не мог его хорошо узнать, мы выросли бок о бок всю нашу жизнь. Может, я и придурок, но я замечаю кое-что в своих друзьях.

— Тебе нужно взять себя в руки, — решительно говорю я ему. — В наших семьях нет места слабости. — И это именно то, что было.

— О, блядь. Прости, мне было чертовски тяжело размозжить голову невинному человеку. — Джексон выплёвывает эти слова, и на его скулах проступает румянец ярости. — Ты, может, и равнодушен ко всему этому, Кейд, но я, черт возьми, нет, я не могу...

— И что же ты собираешься с этим делать? — Я свирепо смотрю на него. — Мы просто выполнили свой долг. В конце концов, ты тоже выстрелил. Их было двое, и ты причинил своей жертве ещё больше боли, потому что не смог взять себя в руки. Это часть нашей жизни. Что ты собираешься делать, уйти?

Джексон поджимает губы. Я знаю, что он хочет что-то возразить, но я знаю, что он также достаточно мудр, чтобы понимать, насколько это опасно. То, что он сын своего отца, не даёт ему особой защиты, которую он не должен заслужить, во всяком случае, больше. Теперь мы на пути к тому, чтобы стать мужчинами. Наши отцы ожидают, что мы задумаемся о жестокости и хладнокровном принятии решений, которые привели наши семьи к тому, что они есть.

— Ты же знаешь, что меня не волнует наследство.

— Я знаю, — мой голос ровный и холодный. У меня нет времени на эмоции Джексона. — И Дин знает. Так что принимайся за программу, Джексон, или проваливай нахуй. Иначе ты мне не понадобишься.

Наступает долгое молчание, и никто из нас не произносит ни слова. В тёмных глазах Джексона тревога.

— Увидимся вечером, — наконец произносит он, отворачивается от меня и идёт обратно к машине своего отца, засунув руки в карманы и ссутулившись.

Я вздыхаю, позволяя ему отойти на несколько шагов, прежде чем последовать за ним. Это будут долгие четыре года, если Джексон будет возражать по каждому пустяку.

По дороге обратно в поместье мы молчим. Кажется, у моего отца нет других слов ободрения или совета для меня, по крайней мере, не сейчас. Он выглядит погруженным в свои мысли, и меня это вполне устраивает. Я тоже сейчас не в состоянии поддерживать беседу. У нас у всех впереди долгая ночь. А завтра я поеду в Блэкмурский университет на побережье вместе с Дином и Джексоном, чтобы обустроиться до начала семестра. Мы будем жить в главном здании кампуса, на зависть всем остальным студентам.

Будет здорово снова стать хозяевами кампуса, обладать своей властью и влиянием на других. Находиться в месте, где чувствуешь себя комфортно, естественно и правильно.

Сегодня я чувствовал себя не в своей тарелке. Это не то, что мне нравится.

— Не опаздывай сегодня, сынок, — это всё, что говорит мой отец, когда машина останавливается перед особняком, и он выходит из неё. Поднимаясь по ступенькам, он даже не оглядывается на меня, но я к этому привык. Мой отец никогда не был добрым и располагающим к себе человеком. Впрочем, как и моя мать. В ней всегда было что-то сдержанное, слегка скованное, особенно когда в комнату входил мой отец. Чаще всего она держится особняком.

Некоторые говорят, что наша семья проклята с тех пор, как мы отобрали город у Блэкмуров.

Я думаю, это чертовски нелепо.

Когда я прохожу мимо огромной кухни, раздаётся звон посуды. Я бросаю взгляд в сторону и замечаю, как одна из домработниц, слегка полноватая женщина с длинными черными волосами, заплетёнными в косу, убирает посуду. Но я обращаю внимание не столько на неё, сколько на девушку, которая стоит рядом с ней и помогает.

Афина.

Мой член дёргается в джинсах, — почти павловская реакция на неё в этот момент. Каждый раз я закипаю от ярости, потому что нет ни одной грёбаной причины, по которой я должен хотеть её так сильно, как сейчас. Непонятно почему, но один только вид её густых черных волос, собранных на затылке в высокий хвост, заставляет меня задуматься о том, чтобы намотать их на кулак и прижаться губами к её губам или войти в неё сзади.

Я могу заполучить любую девушку, какую захочу, но по какой-то причине эта просто не выходит у меня из головы. Она никогда не выходила, с того самого дня, как я столкнулся с ней на лестнице, и уж точно не выходила с того дня, когда я прижал её к шкафчикам. Она всё ещё бросала мне вызов, на глазах у половины студентов, не меньше.

Я хочу наказать её за это. Я хочу овладеть ею, наконец-то увидеть, как эти широко раскрытые круглые глаза смотрят на меня, пока она умоляет о моём члене. Я хочу превратить её в то, чем являются все остальные девушки, которых я трахал, — просто в набор дырок, которыми я могу доставить себе удовольствие, а затем отбросить в сторону.

Это единственный способ, который я могу придумать, чтобы удовлетворить своё влечение к ней, которое, черт возьми, никуда не исчезает.

За исключением того, что я надеюсь, что может быть другой способ. В течение последних двух лет я думал о её красивом личике и идеальном теле каждый раз, когда дрочил себе. Тем не менее, я не трахнул её — не только потому, что она наотрез отказалась, но и потому, что я не мог допустить, чтобы стало известно, что я трахнул ту же самую девушку, чью репутацию превратил в дерьмо, которую я всем называл отвратительной шлюхой, которую я бы и близко не подпустил к своему члену, если бы она была последней девушкой на земле.

Но завтра я уезжаю в университет. Новое начало, новые девушки, с которыми можно трахаться от первокурсницы до выпускницы. Уверен, что среди них найдётся хотя бы одна, которая не упадёт на колени, как только увидит меня. Кто-то, кто может бросить мне небольшой вызов.

Я переживу сегодняшнюю ночь, говорю я себе, направляясь в свою комнату, заставляя себя не оглядываться, чтобы ещё раз взглянуть на Афину. А завтра я уеду в университет, и этот взгляд, который я только что получил, будет последним, когда я увижу её.

Я снова стану принцем всей гребаной школы, наследником всего Блэкмурского, и я выкину Афину из головы. Я никогда больше не буду о ней думать.

Все, что мне нужно, — это увеличить дистанцию между нами, и я смогу забыть о ней.

Я знаю это.

КЕЙД

Несмотря на эти заверения в себе, у меня всё ещё стоит, когда я иду в душ, чтобы смыть кровь с лица и рук после предыдущей работы, и лицо Афины всплывает в моих мыслях. Сочетание дневного стресса и предвкушения предстоящей ночи заставляет моё тело гудеть от нетерпения, а то, что я увидел её на пути по дому, только подлило масла в огонь.

Я знаю, что у меня не так много времени до того, как мне нужно будет одеться на вечер, но моему члену, похоже, всё равно. Я так возбуждён, что головка почти касается моего живота, из кончика вытекает предварительная сперма, но я стараюсь не обращать на это внимания, заставляя себя думать о чем-нибудь другом, чтобы ослабить свою упрямую эрекцию.

Не получается. Независимо от того, о чем я думаю, лицо Афины всплывает в моей голове, эти густые тёмные волосы и полные губы, вызов в её глазах, от которого мои яйца сжимаются и болят каждый раз, когда я думаю об этом.

Блядь. Я наклоняюсь и крепко сжимаю свой член в руке. Только быстрое поглаживание. Когда я думаю о ней, у меня никогда не уходит много времени — меньше, чем мне хотелось бы признать, на самом деле, но, если бы она была в моих руках, я бы сделал так, чтобы это длилось вечно. Я бы наслаждался каждой секундой, трахая её до тех пор, пока она не задрожала бы, ослабев от оргазма или, может быть, я бы не позволил ей кончить. Может быть, я бы прижал её к себе, убедился, что её тонкие пальчики не смогут добраться до клитора, жёстко трахал бы её, пока не был бы готов и она не была бы на взводе, а затем взял бы её в задницу. Если только она не оказалась бы одной из тех девушек, которые кончают от анала, по-настоящему плохой девочкой. Моя маленькая грешная Святая.

— О, блядь, да, — бормочу я себе под нос, поглаживая сильнее. — Вот и всё. Да, черт возьми. — Я всегда вспоминал, как она прижималась к шкафчику в тот день, её приоткрытые губы, негодующий взгляд. Я представлял, как ставлю её на колени, вытаскиваю свой член на глазах у всех студентов и даю его ей, втискиваю набухшую головку между её губ и вижу, как её рот открывается для меня, чувствую, как её язык скользит по моему стволу, как её горло сжимается вокруг меня, когда я душу её своей толстой длиной.

Но сегодня у меня появилась новая фантазия. Я думаю о ней на кухне, в тех обтягивающих черных леггинсах, которые были на ней. Я представляю, как наклоняю её над островком с мраморной столешницей, стягиваю их к её бёдрам, так что она не может пошевелиться, так что они сжимаются вместе, а её половые губки выпячиваются, когда я прижимаюсь к ним своим членом. Я представляю их, пухлые и розовые, сочащиеся возбуждением, которого, как она клянётся, она не испытывает. Но, конечно, это так. Все девушки так делают, в Блэкмуре нет девушки, которая не умоляла бы меня о члене, и Афина Сейнт сделает то же самое, она будет просить об этом своим ртом, своей киской и везде ещё, она будет умолять и умолять, пока я не трахну её жёстко, пока она не закричит, а потом Я буду смотреть, как моя сперма стекает по её бёдрам, губам, заднице и…

— Блядь! — Кричу я, почти достаточно громко, чтобы меня было слышно за шумом воды в душе, моя рука скользит по члену, когда мои яйца напрягаются, этот последний электрический всплеск удовольствия перед оргазмом наполняет меня, и я громко стону.

И тут кто-то барабанит в дверь, достаточно громко, чтобы вырвать меня из фантазий о моей сперме, вытекающей из полных губ Афины... и как раз вовремя, чтобы испортить мой гребаный оргазм.

— Кейд! Ты здесь? Поторопись, чувак, а то опоздаешь!

Чёртов Христос. Ничто так не портит хороший оргазм, как то, как твои приятели выкрикивают твоё имя из-за двери ванной. Уже слишком поздно останавливаться, но я настолько отвлечён, что едва замечаю, как струи спермы вырываются из моего члена, без особого удовольствия разбрызгиваясь по полу в душе, а повторяющиеся удары в дверь полностью выводят меня из себя.

— Иди на хуй! — Кричу я. — Я выйду через минуту.

— О, извини, чувак, ты там немного передёргиваешь, что ли? — Джексон смеётся с другой стороны двери, и я стискиваю зубы.

— Отвали. Я только что мыл голову. Мыло попало мне в глаза.

— Ага, конечно. — Джексон фыркает. И затем я слышу Дина:

— Оставь его в покое!

— Мистер Сент-Винсент послал нас за ним.

— Он выйдет через минуту. Давай, пошли.

В голосе Дина, как я и ожидал, нет чувства юмора. Он самый нервный из нас троих, и на то есть веские причины. На его плечах лежит груз ответственности целого поколения, неспособность его отца помешать моему отцу стать владельцем города, и ожидание, что именно он должен вернуть его обратно. Кроме того, он единственный из нас, у кого есть настоящий титул — лорд Блэкмур, перешедший по наследству после смерти его отца. И он ведёт себя так же, со всей прямолинейностью, с выпячиванием задницы, которую можно ожидать от человека с правильным английским титулом. В большинстве случаев это чертовски раздражает. Едва ли не сильнее, чем беспечность Джексона.

Я быстро принимаю душ, выключаю воду и вытираюсь с впечатляющей скоростью. Я не хочу думать о том, как разозлится мой отец, если я опоздаю. По крайней мере, на данный момент мой член оставил меня в покое — мой оргазм, возможно, и был дерьмовым, но, по крайней мере, он прочистил мне мозги.

На вечер требуется костюм, что само по себе раздражает. Мне, такому мускулистому, как я, трудно подобрать подходящий по размеру костюм, и он всегда кажется слишком тесным, даже если выглядит идеально. Особенно, если он выглядит идеально, честное слово. Это моё самое нелюбимое занятие и ещё одна причина с нетерпением ждать поступления в университет, где я могу ходить в трениках и надевать футболки.

Ни Дин, ни Джексон не ждут меня, когда я выхожу в коридор, и я рад этому. Я не в настроении выслушивать их поддразнивания, и всё, чего я хочу, — это поскорее закончить вечер. Мне никогда особенно не нравились пышность и ритуалы, которые так нравятся нашим семьям.

Особняку Блэкмур сотни лет, и планировка отражает это: в нем есть большой холл и бальный зал, которые предназначены для проведения мероприятий, подобных этому. В нем принимают участие все, кто угодно, от Ньюпорта до Бостона, Манхэттена и отовсюду, что находится между ними. Только старшие сыновья соперничают за право быть наследниками, а это означает, что дети, родившиеся после этого, сыновья или дочери, отправляются в большой мир, чтобы совершать великие дела — зарабатывать деньги, строить бизнес, заключать выгодные брачные союзы. Корни Блэкмуров уходят корнями в глубь веков, и сегодня зал полон, семьи сидят за круглыми столами таким образом, что это способствует общению и заключению сделок. Это, блядь, самое крупное сетевое событие нашего поколения, пока у Дина, Джексона и меня не появятся собственные сыновья, чтобы начать всё сначала.

Это странная мысль. Я люблю секс больше, чем любую другую грёбаную вещь на свете, но мысль о том, чтобы завести ребёнка, настолько чужда мне, что я даже не могу себе этого представить. Тем не менее, рано или поздно это произойдёт. Этого нельзя было бы избежать, даже если бы я захотел. Мой долг — произвести на свет наследника, точно так же, как моим долгом было убить того человека сегодня днём, и мой долг — принять участие в том, что произойдёт здесь сегодня вечером.

Мы не сидим со своими семьями. Вместо этого мы сидим с другими людьми, которые разделяют некоторые из наших интересов, с которыми, возможно, установятся хорошие связи, с которыми мы сможем завязать разговор. Например, я сижу за столом с бывшим чемпионом мира года по регби IRB, его гораздо более молодой женой и их дочерью, которой не может быть больше восемнадцати, если она на день старше. Как только я сажусь, она смотрит на меня так, словно её поразила звезда, её худые щёки вспыхивают, острый подбородок опускается, когда она смотрит на меня широко раскрытыми, сверкающими голубыми глазами.

Обычно этого было бы достаточно, чтобы мой член дёрнулся с явным интересом. Она выглядит застенчивой, может быть, даже девственницей, из тех, кто притворяется, что не хочет этого, пока я не насажу её на свой член, и тогда она начнёт извиваться и визжать от удовольствия. Она кончила бы даже без моих усилий, её покорность пробудилась бы, когда я прижал её к кровати своим мускулистым телом.

— Хороший вечер для вечеринки, не так ли? — Отец девушки, Ричард Кашинг, вежливо улыбается мне. — Я слышал, ты собираешься играть в команде по регби в Блэкмуре.

Я отвечаю на его вопросы, задаю несколько своих, веду светскую беседу с его женой, всё время самодовольно задаваясь вопросом, знает ли он, что я подумываю о том, чтобы трахнуть его дочь. Именно этот момент победы по-настоящему заводит меня, когда я осознаю, что всё под контролем, что у меня есть власть. Их дочери со мной в опасности. Возможно, даже их жены.

Меня зовут Кейд Сент-Винсент, и мой отец владеет этим городом.

Однажды я тоже это сделаю.

Но даже глядя на его дочь, кажется, ее зовут Элис, я не испытываю тех чувств, которые обычно испытываю. И причина этого приводит меня в бешенство, потому что дело не в том, что она мне не нравится. Она в моём обычном вкусе: хрупкая, белокурая и хорошенькая, с полной нижней губой, которую так и хочется прикусить в порыве страсти. Нет, я зол, потому что, глядя на неё, я могу думать только о совсем другой девушке, с черными волосами и острыми, пронзительными тёмно-синими глазами, которая смотрела на меня так, словно хотела убить меня, а не трахнуть.

Ужин, конечно, очень вкусный, и я стараюсь получать от него удовольствие. Как только я поступлю в университет, я вернусь к строгой тренировочной диете для регби, но сегодня вечером я ем салат «Цезарь», охлаждённый гаспачо, запечённую баранину, тушёные гребешки, хрустящие овощи и пирог с помадкой, запивая всё это большим количеством лучшего вина, которое мой отец смог достать из погреба. Вообще-то я не очень люблю вино, оно либо слишком приторно-сладкое, либо раздражающе сухое, и к шампанскому я отношусь примерно так же. Пиво или текилу я бы предпочёл в любой день. Но для такого эксклюзивного мероприятия, как это, подойдут только винтажные бутылки вина.

После ужина ещё предстоит фуршет, который на самом деле является исключительно стильной вечеринкой после ужина. Он проводится в бальном зале, где официанты разносят подносы с шампанским и десертными винами, а также очень маленькие десерты на очень миниатюрных тарелочках. Я мельком замечаю, как моя мама скользит сквозь толпу в последнем платье от какого-то известного дизайнера, я уверен, убеждённая в своей красоте и полезности по крайней мере на этот вечер. Мой отец рядом с ней, и хотя завтра он снова начнёт игнорировать её, как обычно, сегодня вечером, по крайней мере, они являют собой образец богатого романа.

Таково будет моё будущее, мрачно думаю я. Жена, которую я не люблю, возможно, даже ненавижу, но которая соответствует моим потребностям и потребностям моей семьи. Много женщин на стороне, когда я захочу по-настоящему потрахаться. И затем…

— Кейд! — Джексон хлопает меня по спине, отвлекая от моих мыслей. — Классная у нас получилась вечеринка, да? Не похоже на обычную вечеринку по случаю окончания школы. — Он с ухмылкой оглядывает комнату. — Честно говоря, я бы предпочёл посиделки в компании стриптизёрш.

— Мы с тобой оба.

— Ни у кого из вас нет вкуса. — Дин садится рядом с нами, воплощение элегантности в своём идеально отглаженном костюме. Он бегун, поэтому у него никогда не возникает проблем с поиском портного, который может сшить костюм точно по его требованиям.

Мой отец на самом деле не хотел, чтобы я играл в регби. Он сказал, что это жестокий вид спорта, не подобающий джентльмену, и указал на Дина как на пример того, чем мне следовало заниматься — лёгкой атлетикой или футболом. Он всё твердил и твердил о травмах головы и о том, что хотел бы иметь сына с мозгами, а не с мускулами, и о прочем дерьме. Но, в конце концов, я добился своего.

Регби — это единственное, что я могу контролировать. Это единственное, что я выбрал для себя в жизни. И это приятное чувство.

— У тебя такой вид, будто ты кого-то ищешь, — говорит Дин, проследив за моим взглядом, когда я оглядываю комнату.

— Просто классную киску, — небрежно отвечаю я. Я не хочу признаваться даже самому себе, что не могу перестать высматривать Афину в толпе, хотя у неё нет абсолютно никаких причин быть на такой вечеринке, как эта. Её мать и, вероятно, она сама тоже завтра будут убирать за нами, драить особняк сверху донизу. Мысль о том, как Афина, стоя на четвереньках, убирает с блестящего деревянного пола остатки шампанского, вызывает у меня странное чувство неловкости и странное возбуждение.

Конечно, мой мозг представил её в наряде французской горничной, с короткой юбкой, обтягивающей ее круглую задницу…

— Земля вызывает Кейда. — Джексон толкает меня локтем. — Чувак, ты сегодня действительно не в себе. Обычно ты не такой озабоченный.

— Просто думаю о том, что будет потом. — Я пожимаю плечами. — Не похоже, что мы действительно знаем, что произойдёт.

На мгновение мы все трое замолкаем. Это правда, что никто из нас не знает, что произойдёт после полуночи, когда мой отец отведёт нас троих в лабиринт под особняком, куда никому из нас никогда не разрешалось заходить, и начнёт древний ритуал.

Я полагаю, что всё это так же архаично, как и звучит. Но на самом деле, нет никакого способа узнать наверняка. Здесь нет ни фотографий, ни историй. Всё это окутано глубокой тайной, гораздо большей, чем масонские ложи и другие тайные общества, к которым принадлежат богатые семьи в других местах. Все, что нам когда-либо говорили, это то, что первенцев, когда им исполнится восемнадцать, после банкета и приёма уведут глубоко под особняк и что мы будем посвящены в древние обряды семей Блэкмур, Сент-Винсент и Кинг.

И что в этом будет замешана девушка, и что она каким — то образом станет ключом к тому, кто из нас унаследует город.

— Надеюсь, нам не придётся трахать её на глазах у всех или что-то в этом роде, — бормочет Дин, словно читая мои мысли. — Как ты думаешь, кто эта девушка? Здесь кто-нибудь есть?

Я оглядываю комнату. А что, если это правда? Мне трудно себе это представить. Согласился бы Ричард Кушинг, чтобы его хрупкую маленькую Элис привязали к алтарю, распростёрли на полу и ждали, пока трое наследников будут жёстко трахать её? Не могу отрицать, от этой мысли мне становится немного не по себе, даже несмотря на то, что Афина все ещё сидит у меня в голове и отвлекает меня.

Но, скорее всего, это не будет что-то настолько безумное, говорю я себе. Наверное, просто какие-нибудь старики будут петь и пытаться почувствовать себя важными, передавая по кругу старую чашку или ещё что-нибудь в этом роде. Ничего по-настоящему мрачного. Честно говоря, я не могу представить, чтобы мой отец или кто-то из нас был настолько крут.

Тем не менее, я заинтригован мыслью о том, что это может быть одна из девушек в этой комнате. Идея звучит достаточно привлекательно, чтобы отвлечь меня от Афины, пусть даже на мгновение. Мысль об одной из этих привилегированных, избалованных девушек, вынужденных делать то, что мы хотим, ради нашего удовольствия. Это определенно заводит меня.

Не так сильно, как мысль о том, что Афина будет умолять об этом, но сойдёт.

Я вижу, как мой отец проталкивается сквозь толпу, направляясь к нам, и готовлюсь к тому, что будет дальше. Никто не знает, какие странные ритуалы придумывали семьи за эти годы, но мы справимся с этим, как и со всем остальным. А завтра мы отправимся в Блэкмур и четыре года будем заниматься спортом, трахаться и напиваться, когда захотим.

— Ну же, мальчики. — Лицо моего отца сурово и серьёзно, и я сдерживаю ухмылку. Конечно, он будет вести себя так, будто это что-то сверхважное, сверхсвященное. Что угодно. Я сохраню невозмутимое выражение лица, а потом мы с Дином и Джексон сможем посмеяться над этим позже.

Он ведёт нас через бальный зал, мимо толпы смеющихся, танцующих и выпивающих гостей, и дальше на кухню. Там жарко и душно, воздух все ещё насыщен ароматами приготовленного мяса и жареных овощей, в воздухе витают ароматы масла, сала и прожарки. Нас ведут в дальний конец зала, и мой отец открывает тяжёлую дверь, показывая нам лестницу, ведущую вниз, в темноту.

— Следуйте за мной, — просто говорит он.

КЕЙД

Мы все переглядываемся, но, в конце концов, нам ничего не остаётся, как подчиниться. Так обстоят дела, так было всегда, и, кроме того, мы не боимся темноты.

Если уж на то пошло, то то, что скрывается в темноте, должно бояться нас.

Нам приходится почти ощупью спускаться по винтовым ступеням, так темно. Когда мы достигаем подножия, мой отец протягивает руку, и раздаётся лязг, когда он снимает что-то со стены. Мгновение спустя он зажигает факел, который держит в руке, и мы видим узкий коридор, в котором стоим.

Он сделан из серого камня, местами отсыревшего, а под кронштейном, на котором висел факел, находится маленький резной деревянный столик, покрытый чем-то похожим на полоски ткани. Мой отец достаёт их и протягивает нам, его лицо остаётся таким же бесстрастным, как будто оно высечено из того же камня, что и всё вокруг нас.

— Наденьте это, — произносит он нараспев, и мы все обмениваемся взглядами.

— Это что, грёбаная повязка на глаза? — Спрашивает Джексон, и мой отец бросает на него холодный взгляд.

— Да, — твёрдо говорит он. — И ты наденешь её и не снимешь, пока не войдёшь в ритуальный зал. И ещё следи за своим языком, Джексон Кинг. — Он произносит последнее слово так, словно оно имеет неприятный привкус, напоминая о том, что из трёх семей Кинги чаще всего терпели неудачу.

Джексон слегка поджимает губы.

— Мне не нравится, как всё это звучит. — Он берет повязку из рук моего отца, но держит её безвольно, как дохлую рыбу. — Бродить здесь в темноте?

— Вас поведут.

— Ещё хуже.

— К чёрту всё это. — Я выхватываю повязку из рук отца. — Может, мы уже покончим с этим дерьмом?

Я не ожидаю пощёчины. Рука отца касается моей щеки, сильно и больно, и я отшатываюсь от удара. В детстве меня часто наказывали, но мой отец никогда раньше меня не бил меня по лицу.

— Вы уже не дети, — тихо говорит мой отец, словно читая мои мысли. — И вы будете уважать это место. Или иначе...

Я слышу, как слова повисают в воздухе, и слегка вздрагиваю, когда надеваю повязку на глаза. Краем глаза я вижу, как Дин быстро надевает повязку, и Джексон тоже неохотно поднимает свою.

После этого не остаётся ничего, кроме темноты. Другие мои чувства обострились, и я чувствую здесь, внизу, влажный холод, чувствую слабый запах плесени в некоторых местах, затхлый воздух, который ничто не может разогреть. Я ощущаю форму камней под моими прекрасными итальянскими кожаными туфлями. Я сосредотачиваюсь на звуке наших шагов, пока, наконец, не ощущаю движение в воздухе, как будто пространство вокруг нас расступилось, и тогда мой отец останавливает нас.

Когда с наших глаз снимают повязки, мне требуется некоторое время, чтобы привыкнуть. Когда это происходит, я на мгновение поражаюсь тому, что вижу, тому, что всё это время находилось под этим домом, а я даже не подозревал об этом. Мы находимся в большой каменной комнате, в круглом пространстве, окружённом резными каменными колоннами, а в центре стоит плоский стол, сделанный, как вы уже догадались, из большего количества камня. Это можно назвать только алтарём, и я испытываю некое отстранённое любопытство по поводу того, для чего он будет использоваться. Жертвоприношение животных? Человеческое жертвоприношение? Место, где можно трахать одну из девушек сверху, по очереди?

Очевидно, я предпочёл бы последнее.

Отцы Дина и Джексона уже там, одетые в темно-зелёные мантии с опущенными капюшонами. Там есть и другие, ещё пока живые дедушки, а также мой дядя и дядя Джексона. И я вдруг начинаю надеяться, что в сегодняшних ритуалах не будет места сексу. Меньше всего мне хочется трахаться на глазах у дяди Альфреда и дедушки Оливера.

Три фигуры в капюшонах, которых я не узнаю, в основном потому, что не вижу их лиц под темно-зелёными капюшонами, подходят к нам сзади и набрасывают нам на плечи похожие балахоны. Ткань кажется тяжёлой, и на мгновение всё веселье покидает меня. Что бы здесь ни происходило, они относятся к этому серьёзно. Кажется, нам тоже стоит это сделать, по крайней мере, на данный момент.

Трудно поверить, что всё это находится здесь, внизу. Всю свою жизнь я не подозревал об этом. Поколение за поколением мужчины из наших семей стояли в этом маленьком помещении и совершали ритуалы, которые мы собираемся совершить. Я только сейчас узнал обо всём этом.

Это кажется настоящим безумием.

Мой отец достаёт из ниоткуда огромный оловянный кубок с тиснением в виде черепа с трёх сторон. Над каждым черепом инициалы одной из наших семей.

— Вина, — произносит мой отец глубоким и серьёзным голосом, и отец Дина протягивает ему откупоренную бутылку вина. Он наполняет бокал до краёв, тёмная жидкость мерцает в свете факелов вокруг нас, переливаясь, как кровь. Впервые я начинаю чувствовать что-то неприятное в животе. Беспокойство, наверное, из-за того, что должно произойти. Я не осмеливаюсь искоса взглянуть на Дина или Джексона, чтобы увидеть, нервничают ли они тоже, но я чувствую, как Джексон переминается с ноги на ногу, и я знаю, что он, по крайней мере, нервничает.

— Нож.

Отец Джексона вручает ему нож, длинный кинжал с рукоятью, украшенной тремя драгоценными камнями — рубином, бриллиантом и чем-то похожим на черный оникс. Я с трудом сглатываю, надеясь, что никто этого не заметит. Я пытался относиться ко всему этому спокойно, но длинные жертвенные кинжалы — повод для беспокойства.

— Подойдите к алтарю.

Мы все трое колеблемся, и фигуры в рясах, стоящие позади нас, кладут руки нам на спины, подталкивая вперёд, к алтарю. Один за другим мужчины, стоящие вокруг алтаря, протягивают правые руки к кубку, который теперь находится в центре алтаря.

Мой отец первым порезал ножом большой палец. Он проводит им по краю кубка и даже не морщится, ни разу. Ни, когда лезвие вонзается в его плоть, ни, когда он прижимает свежую рану к оловянному краю.

Следующим нож достаётся отцу Дина. Затем отцу Джексона. Дедушкам, дядям и, наконец, Дину, который стоит справа от меня. Каждый из них сделал то же самое, надрезав подушечку большого пальца и проведя ею по краю чашки.

Дин без колебаний делает то же самое. Он даже не вздрагивает. Его глаза холодны как лёд, когда он размазывает кровь по остальным пятнам, а затем протягивает нож мне.

Какого хрена? Я не был готов к этому. Все мысли о ритуальном трахе вылетели у меня из головы. Я ненавижу боль. Мне нравится причинять её другим, особенно в эмоциональном плане, но я не люблю её получать. Весь смысл правления в том, чтобы не испытывать боль, по крайней мере, я так думал. Но они ждут, и я знаю, что, если и есть что-то, что мой отец по-настоящему ненавидит, так это когда его заставляют ждать. Особенно когда это важно.

Я не уверен, что для него есть что-то более важное, чем то, что происходит здесь сегодня вечером.

Мне приходится бороться с собой, чтобы не поморщиться, когда я прижимаю нож к подушечке большого пальца, провожу им по плоти и наблюдаю, как она раскалывается вслед за лезвием, а на сверкающем серебре проступает кровь. С трудом сглотнув, я протягиваю руку, надеясь, что она не дрожит, когда провожу большим пальцем по краю бокала, и алая жидкость сливается с остальными и стекает по краям.

Я передаю нож Джексону.

— Вы, должно быть, издеваетесь надо мной, мать вашу. — Его голос сух и саркастичен, и я напрягаюсь. Заткнись на хрен, мне хочется зашипеть. Но я этого не делаю. Я молчу, ожидая ответа отца.

— Не смей насмехаться над священным ритуалом. — Его голос низкий, угрожающий, в нем слышится явное предупреждение. — Смешай свою кровь с кровью остальных семей, или ты будешь отлучён от этого места и этого города навсегда.

Воцаряется тяжёлое молчание, отягощённое важностью того, что он только что сказал. Отказ Джексона означал бы, что он будет отстранён не только от ритуала, от своего места рядом со мной и от борьбы за власть в этом городе, но и полностью. Станет изгоем, которому никогда не разрешат вернуться.

Никто из нас не осознавал, что сегодняшний вечер имеет такое значение, но, думаю, мы должны были об этом подумать.

— Вот дерьмо, — бормочет Джексон. Он бесцеремонно проводит лезвием по большому пальцу, кровь тут же выступает и стекает по пальцу. Протянув руку, он проводит лезвием по краю, его челюсть сжата. Совершенно очевидно, что всё это доставляет ему неудобство, даже больше, чем любому из нас. Я не могу не задаться вопросом, почему. Это потому, что его семья так редко имела здесь реальную власть? Или потому, что он на самом деле этого не хочет?

Мой отец протягивает руку, поднимая кубок обеими руками.

— Когда наша кровь смешается, выпьем из священной чаши и навеки свяжем себя обрядами и законами этого города и этих семей. Пусть кровь Сент-Винсентов, Блэкмуров и Кингов коснётся наших губ, и знайте, что вам присягнули на верность, отныне и до тех пор, пока наши кости не обратятся в прах.

— Отныне и до тех пор, пока наши кости не обратятся в прах, — вторят остальные, когда мой отец поднимает кубок и пьёт.

У меня такое чувство, будто я во сне. Я смотрю, как он опускает его, его губы перепачканы вином и кровью, и протягивает отцу Дина.

— Отныне и до тех пор, пока наши кости не обратятся в прах. — На этот раз наши голоса сливаются, Дин говорит чётко и громко, я немного неуверенно, Джексон бормочет что-то себе под нос. Это повторяется с каждым глотком, когда бокал переходит из рук в руки, пока, наконец, он не оказывается в руках Дина.

Он делает большой глоток, и наши голоса звучат всё громче, заполняя маленькое пространство пещеры.

— Отныне и до тех пор, пока наши кости не обратятся в прах.

Я должен сделать глубокий вдох, когда мне передают кубок. Я не брезглив, но что-то во мне противится, совсем немного, прикасаться губами к кубку, обагрённому кровью нескольких других людей, членов моей семьи или нет. Но я знаю, что выбора нет. И, в конце концов, что значит немного крови между членами семьи и друзьями?

У края чашки металлический привкус, вино слишком сладкое. Мой желудок слегка переворачивается от смешения вкусов, но я заставляю себя не думать об этом, отдавая остатки вина Джексону.

Он улыбается, принимая бокал, и поднимает его вверх, как будто произносит тост.

— Отныне и до тех пор, пока наши кости не обратятся в прах, — говорит он, а затем наклоняет бокал назад, как будто делает глоток, и выпивает остатки вина одним большим глотком.

Я вижу, как в глазах моего отца закипает гнев. Он по-прежнему ничего не говорит, только берёт кубок, когда Джексон заканчивает, и снова ставит его на середину алтаря.

— Вино, — повторяет он, и отец Дина снова протягивает ему бутылку. Мой отец выливает остатки вина в бокал, и мой желудок снова сжимается. Я чертовски надеюсь, что мы не собираемся повторять это.

— Приведите жертву! — Его голос эхом разносится по комнате, и я замираю, у меня кружится голова.

Жертвоприношение животных? Черт, а если меня попросят выпить и эту кровь тоже?

Но когда дверь открывается, выходит не животное.

Это девушка, закутанная в белое. Её руки связаны перед ней. Её лицо и волосы скрыты под толстой непрозрачной белой вуалью, сквозь которую ничего не видно.

— Если надо убить девушку, я ухожу, — шипит Джексон слишком тихо, чтобы кто-то ещё мог услышать. Или я так думал, но, очевидно, мой отец его слышит.

— Много веков назад мы приносили в жертву девственницу в ночь проведения ритуала. Именно её кровь мы пили вместо вина, чтобы укрепить наши узы и сделать наших сыновей взрослыми. Новая жизнь, принесённая в жертву смертью. Но теперь мы приносим её в жертву по-другому.

Девушка издаёт приглушенный звук, извиваясь в руках людей в капюшонах, которые стоят по бокам от неё, но они крепко держат её.

— Замолчи, девочка! — Из комнаты доносится голос моего отца, когда её подводят к алтарю, её связанные руки вытянуты перед собой так, что она сжимает кубок. — Это честь — быть принесённой в жертву принцам Блэкмура. Для тебя большая честь быть тем гамбитом, который будет брошен, чтобы один из них мог занять своё законное место наследника.

Она всё ещё сопротивляется, но, когда фигуры в капюшонах берут её за руки и подносят кубок к её губам, она вынуждена выпить вино через вуаль, иначе задохнётся. Под тяжестью бокала она прилипает к её носу и рту, и когда жидкость, просачиваясь сквозь ткань, попадает ей в рот, я слышу, как она задыхается и что-то выплёвывает.

Но она всё-таки проглатывает её. И через несколько мгновений, я вижу, как она обмякает в руках фигур.

— Положите жертву на алтарь.

Лакеи делают, как им сказано, поднимают девушку и укладывают её на спину, белая ткань её платья прилипает к телу так, что я не могу этого не заметить. У неё полная грудь и узкая талия, но мой взгляд то и дело возвращается к пятну красного вина на её вуали, гротескно расплывшемуся там, где её губы похожи на кровавый порез.

— Самопожертвование этой девушки определит будущее этого города, — нараспев произносит мой отец. — Она будет жить с вами в доме при университете Блэкмур, как ваш питомец, и вы сможете обращаться с ней так, как вам заблагорассудится. Согласно условиям своего соглашения, она обязана принимать любое обращение и наказания, которые вы назначите, и обслуживать вас любым способом, который вы выберете, вплоть до лишения её девственности. — Он делает паузу, глядя на нас троих. — Тот из вас, кто заявит, что в её жилах текла девственная кровь, станет следующим правителем этого города. Но, отдаться полностью одному из вас она должна будет добровольно, сама желая этого. Так повелось с тех пор, как мы впервые изменили характер жертвоприношения. Доказательство будет представлено здесь, в этом месте, и будущее Блэкмура будет обеспечено.

Он улыбается, но в выражении его лица нет ни капли юмора.

— Она была выбрана специально для вас. Пусть победит сильнейший.

И тут её вуаль откидывается.

Мой мир вращается вокруг меня и с визгом останавливается.

Девушка на алтаре — это Афина.

АФИНА

Когда я просыпаюсь, то на мгновение совершенно теряю ориентацию. Мне кажется, что я не знаю, где нахожусь, голова болит так, словно в неё вогнали дюжину гвоздей, а во рту сухо и как будто набито ватой. Мои глаза слипаются, когда я пытаюсь их открыть, и мне приходится несколько раз моргнуть, прежде чем я открываю их полностью, медленно садясь в постели.

И тогда я понимаю, что на самом деле не знаю, где нахожусь. Простыни под моими руками — не мои, гладкие и мягкие, и ниток на них на много сотен больше, чем на тех, на которых я сплю в нашем с мамой маленьком домике. Матрас на ощупь мягкий, как дорогая пена с эффектом памяти, а подушка, на которой я только что лежала… Я поворачиваюсь, мои глаза всё ещё затуманены сном, и я прижимаю к ней руку. Конечно же, она чертовски мягкая. Мягкая, как грёбаное облако.

Моя кровать в поместье лучше, чем та, на которой я привыкла спать дома, но она определенно не так хороша, как эта. Это роскошь.

Я заставляю себя полностью открыть глаза, прогоняя сон, пока моё сердце учащённо бьётся в груди. Что, черт возьми, происходит? Я также не узнаю комнату, в которой нахожусь. Кровать из красного дерева с балдахином, деревянный пол покрыт толстым ковриком из овчины, а у одной стены стоит что-то похожее на антикварный шкаф. Рядом с эркерным окном находится письменный стол с блокнотом и несколькими ручками и дорогое кожаное кресло. В другом конце комнаты я вижу дверь, ведущую, вероятно, в стенной шкаф, и ещё одно кресло, на этот раз с бархатной спинкой, с мягким на вид чехлом, накинутым на пуфик перед ним. Здесь также есть книжная полка, пустая, но, тем не менее, есть.

Что произошло прошлой ночью? Я напилась? Я потеряла сознание? Я пошла с кем-то домой?

Но это совсем на меня не похоже. Я не хожу домой с парнями. И никогда не ходила. Есть причина, по которой я всё ещё девственница, хотя я почти уверена, что все остальные девчонки в моем классе, кроме Мии, и все, кто выше и ниже, уже потеряли это. Я даже не пью так много с той ужасной ночи на вечеринке у Кейда Сент-Винсента. Это в значительной степени научило меня тому, к чему приводит чрезмерное употребление в незнакомых местах.

Но во рту у меня пересохло, а голова болит, как с похмелья. Мой желудок скручивает в болезненный узел, который становится только хуже, когда я отчаянно пытаюсь вспомнить вчерашний вечер и не могу. Я осознаю, что не могу вспомнить даже вчерашний день. Я не помню, что я делала вчера, и даже позавчерашний день кажется каким-то туманным. Всё, что произошло за последние сорок восемь часов или около того, кажется белым, шумным пятном в моей голове. Последнее, что я помню, это как мы с мамой смотрели романтическую комедию, кажется, это было пару дней назад. Но я даже не совсем уверена, сколько времени прошло с тех пор.

Моё сердце подскакивает к горлу, и я борюсь с паникой. Это не моя комната. Я даже не узнаю этого места. Откинув тяжёлое плюшевое одеяло, я вылезаю из кровати и подхожу к письменному столу, глядя на пачку канцелярских принадлежностей, аккуратно разложенных в центре, прямо под ежедневником.

В верхней части, под замысловатым гербом, вплетены знакомые мне инициалы «БУ».

Я знаю этот герб. Я знаю эти инициалы. В городе, где я выросла, они есть у всех.

Блэкмурский Университет.

Но это невозможно. Я не знаю, как я вообще смогла поступить в Блэкмур. Я никак не могла позволить себе там учиться, и это не входило в программу трудоустройства моей матери. Я подала заявление в государственный университет, расположенный примерно в часе езды отсюда, и меня приняли. Я хорошо это помню. Я должна была уехать... скоро? Вчера? Завтра? Я понятия не имею, какой сегодня день на самом деле, и я не знаю, где мой мобильный телефон.

На самом деле, я нигде не вижу своих вещей. Ни телефона, ни сумочки, ни даже обуви. В этом нет никакого смысла. Я всегда бережно отношусь к своим вещам. У меня их никогда не было много, так что я не могла быть беспечной, как многие богатые девочки из школы Блэкмур. Мои родители не могли просто заменить то, что я сломала или потеряла, особенно сейчас, когда у меня осталась только мама.

Что произошло прошлой ночью? Я изо всех сил стараюсь вспомнить, крепко зажмуриваю глаза и снова сажусь на край кровати, пытаясь заставить какое-нибудь воспоминание всплыть на поверхность. Но такое чувство, что я нахожусь глубоко под водой, пытаюсь выбраться наружу и не нахожу ничего, за что можно было бы ухватиться. Где-то в глубине моего сознания я слышу какие-то странные, искажённые голоса, но ничего не могу разобрать. Это похоже на воспоминание, которое у меня есть, но к которому я не могу получить доступ, как будто оно заперто

Звук поворачивающейся дверной ручки прерывает ход моих мыслей, и я подскакиваю, хватаясь за простыню, чтобы прикрыться. В тот же миг я, наконец, осознаю, что на мне надето. Я в ужасе оглядываю себя, когда понимаю, что на мне нет ничего, кроме тонкой белой ночной рубашки-комбинации, отороченной кружевом, какую можно купить в грёбаном магазине Victoria's Secret.

Чувство паники снова сжимает мне горло. У меня нет ничего подобного. И никогда не было. Я определенно, блядь, не сплю в чем-то подобном. Я больше люблю надевать в постель футболку и трусики большого размера.

Дверь открывается, и, пока я смотрю на неё с растущей паникой, в комнату входит мужчина, которому на вид, должно быть, лет семьдесят. На нём отглаженные черные брюки и накрахмаленная белая рубашка, а его седые волосы аккуратно зачёсаны назад. Он выглядит как грёбаный дворецкий, и это только подчёркивается, когда он начинает говорить с английским акцентом, представляясь Джеффри.

— Кто ты, блядь, такой? — Спрашиваю я, забыв о любых манерах, которые у меня когда-либо были. Я не знаю, почему этот старик стоит в спальне, где я, очевидно, спала, но с каждой секундой это становится всё более странным, и я хочу уйти.

Сейчас же.

— Я же сказал вам, мисс Сейнт, меня зовут...

— Я не спрашивала вашего имени, — выплёвываю я, сжимая в кулаках простыню, которую натянула на грудь. — Кто вы? Что это за место? Что, черт возьми, я здесь делаю?

— Будьте вежливы, мисс Сейнт, — резко говорит он. — Но, отвечая на ваши вопросы, скажу, что я управляющий домом наследников Блэкмура. Вы находитесь в доме наследников Блэкмур, на территории университетского городка, в главной резиденции, где проживают три наследника.

— Три наследника? — Он не может иметь в виду того, о ком я думаю, что он говорит. С чего бы мне быть в их доме?

— Старшие сыновья семей основателей, мисс. — Его голос звучит сухо и официально, и я неловко ёрзаю на кровати. Всё это не имеет никакого смысла.

— Почему я в их доме? Здесь живут только они?

— Да, мисс. Дом предназначен исключительно для них, за исключением тех случаев, когда другие новички придут сюда отпраздновать это событие. Братство наследников пользуется большим спросом. Членство в братстве и хорошая репутация часто приводят к новым возможностям и богатству после окончания школы. — Он говорит так, словно читает информационную брошюру, заученно и без эмоций. — У вас есть ещё какие-нибудь вопросы, мисс?

— Да. — Я свирепо смотрю на него. — Ты даже не ответил на главный вопрос. Почему я здесь? Почему я проснулась в этой постели, в этой дурацкой ночной рубашке, без каких-либо вещей и без каких-либо воспоминаний о последних двух днях, по крайней мере? — Я сжимаю челюсти, стараясь говорить ровным голосом, чтобы не показать, насколько я напугана. — Моё пребывание здесь не имеет никакого смысла. Я даже не учусь в этом университете.

— Вот тут вы ошибаетесь, мисс Сейнт. — Джеффри покровительственно улыбается мне. — Вы студентка Блэкмурского университета.

— Нет, я не собиралась сюда, — настаиваю я. — Я никогда не подавала заявление. И в любом случае, я никогда не смогла бы себе этого позволить...

— Ваше поступление было оформлено за вас, и ваше обучение оплачено.

— Как... — я замолкаю в замешательстве. — Что...

— Это всё часть контракта, который вы подписали, мисс? — Всё та же покровительственная улыбка не сходит с его лица. — Или вы и этого не помните?

АФИНА

— О каком блядь контракте ты говоришь? — Требую я ответа, всё ещё не сводя с него глаз. Это действительно не имеет никакого смысла. — Я не подписывала никакого контракта.

— Но вы это сделали, мисс Сейнт. — Джеффри пересекает комнату и открывает верхний ящик стола, достаёт несколько листов бумаги и протягивает их мне. — Вот это, чёрным по белому.

С неприятным ощущением в животе я начинаю читать. Многое из этого — юридический жаргон, но некоторые фразы бросаются мне в глаза, срываются со страницы и бьют по лицу.

Мисс Афина Сейнт, в дальнейшем именуемая «питомец», соглашается подчиняться мистеру Кейду Сент-Винсенту, мистеру Дину Блэкмуру и мистеру Джексону Кингу, в дальнейшем именуемыми «владелец», или «владельцы», во всем, немедленно выполнять приказы и выполнять все данные инструкции, включая, но не ограничиваясь:

Одежда (или её отсутствие), которую разрешено носить питомцу.

Что питомец должен есть, а также когда и где следует употреблять эту пищу.

Куда питомцу разрешается ходить в свободное от занятий время.

С кем питомцу разрешается общаться вне дома, а также при обычном общении на занятиях. Питомцу не разрешается общаться с другими мужчинами, если они не являются его преподавателями, и то только в классной комнате. Если питомцу необходимо посетить внеурочные занятия, его должен сопровождать один из владельцев.

Питомец соглашается выполнять все требуемые от него услуги. Это может включать выполнение поручений, приготовление пищи, уборку дома и т. д. Питомец будет делать это в соответствии с запрошенной манерой и типом одежды (или её отсутствием) без каких-либо жалоб.

Питомец будет доставлять сексуальное удовлетворение своим владельцам любым способом, который они выберут, без жалоб. Питомец будет делать это, не требуя собственного удовлетворения и не испытывая оргазма, без специального разрешения, которое будет предоставлено по прихоти её владельцев и ни в какое другое время.

Питомец не будет доставлять себе удовольствие, прикасаться к себе интимно, не соблюдая правила гигиены, или доводить себя до оргазма без специального разрешения своих владельцев.

Питомец не будет вступать в сексуальные отношения с любым другим лицом любого пола, кроме своих владельцев.

Несоблюдение этих правил приведёт к выговорам и/или наказаниям по выбору владельцев. Питомец соглашается принять это и добровольно подвергнуться наказанию, если будет отдан соответствующий приказ. Наказания могут быть карательными или финансовыми.

Питомец будет отмечаться у своих владельцев в назначенное время.

Во время учёбы в университете Блэкмур питомцу разрешается самостоятельно выбирать специализацию, второстепенные предметы и классы обучения. Всё остальные решения принимаются его владельцами.

Подписывая контракт, питомец добровольно передаёт всю телесную автономию своим владельцам на время всей жизни.

Я чувствую, как вся кровь отхлынула от моего лица.

— Это чушь собачья, — бормочу я. — Я никогда ничего подобного не подписывала.

— Но вы подписывали, мисс. Посмотрите сюда. Ваша подпись внизу.

Он не ошибается. Это здесь, чёрным по белому, моими жирными каракулями. Сейнт Афина. Но я не могу в это поверить.

— Значит, это подделка, — решительно заявляю я. — Я бы никогда не подписала что-то подобное. Вы читали это?

— Нет, мисс. Но я знаю, в чём суть. Я осведомлён о вашем... положении в доме, — говорит он деликатно, как будто одна мысль об этом каким-то образом оскорбляет его чувства.

Что ж, это, чёрт возьми, оскорбляет и мои чувства тоже.

— По сути, это превращает меня в рабыню, — выплёвываю я. — Секс-рабыню, не меньше. Значит, это должно быть подделкой. Я бы никогда не согласилась на что-то подобное.

— Оно не подделано, мисс Сейнт, — лаконично отвечает Джеффри.

— Значит, я была под влиянием чего-то. Оно не имеет юридической силы, если я не была последовательной, когда подписывала его.

Джеффри испускает страдальческий вздох. Понятно, что его формальному терпению по отношению ко мне приходит конец, но мне было абсолютно наплевать. Я не собираюсь просто сидеть здесь и позволять этому происходить со мной.

— Уверяю вас, что этот контракт составили лучшие юристы, которых только можно купить за деньги. Он абсолютно выполним. И вы связаны своей подписью.

— Нет. — Я скрещиваю руки на груди, удерживая листок на месте. — Я отказываюсь. Я не собираюсь быть чьим-то грёбаным домашним животным, и уж точно не собираюсь обслуживать ни одного из этих засранцев. Они издевались надо мной всю последнюю часть старшей школы, и теперь им это не сойдёт с рук. Я не буду этого делать. Так что, если вы сможете, просто верните мне мои вещи и одежду, я уйду. Пожалуйста, — добавляю я на всякий случай, на случай если это может помочь.

Это не помогает. Джеффри выглядит невозмутимым.

— Я должен сообщить вам, что, если вы попытаетесь отказаться от условий подписанного вами контракта, мисс Сейнт, должность вашей матери в поместье Блэкмур будет немедленно прекращена без выплаты выходного пособия, а её банковский счёт будет заморожен. Её выгонят на улицу, а вас немедленно заберут из кампуса, чтобы вы присоединились к ней. Мне также было поручено напомнить вам, мисс Сейнт, что ваш отец совершил непростительные грехи по отношению к своим братьям, и что никто из них не позволит вам долго прожить без защиты поместья. — Он холодно улыбается. — Я полагаю, что, говоря простым языком, ваш отец был крысой. И я полагаю, вы знаете, насколько хорошо люди, которых ваш отец называл братьями, могут истребить крысиное семейство.

Я не могу дышать. У меня такое чувство, будто кровь застыла в жилах, когда я смотрю на него, не в силах вымолвить ни слова. Весь ужас происходящего наваливается на меня, давя на плечи, пока я не начинаю чувствовать, что тону. Из всего, что я могла себе представить, это было не это.

На самом деле, я не должна была удивляться. Если я чему-то и научилась, так это тому, что богатые люди вляпываются в гораздо большее дерьмо, чем вы могли себе представить. И, в конце концов, в этом есть смысл. Когда вы можете купить что угодно и кому угодно, когда вам всё преподносят на золотом блюдечке, какой смысл в таких простых удовольствиях, как поход в кино, выпивка в баре или поход на свидание? Нет, когда у тебя есть такое богатство, которое позволяет твоей семье претендовать на владение целым городом, это означает, что ты ввязываешься в ещё более странное дерьмо. Например, в колонизацию. Охоту на крупную дичь. Или, по-видимому, шантажом склоняете девушку к сексуальному рабству.

— Контракт имеет юридическую силу, — повторяет Джеффри. — В нем предусмотрены наказания за нарушение правил, мисс Сейнт. Некоторые из них должны выполнять мальчики, в основном карательные. Другие — финансовые, и я уверяю вас, что ни вы, ни ваша мать не смогли бы заплатить штрафы, которые вы могли бы понести, отказываясь подчиняться.

— И это всё? — Спрашиваю я, вновь обретая дар речи. — Меня продадут в рабство в обмен на то, что моя мать останется в безопасности?

— На самом деле, льготы довольно обширны, мисс Сейнт, — чопорно говорит Джеффри. — Вы будете жить здесь, в доме Блэкмур, бесплатно, с полной оплатой проживания, питания и обучения. Вам предоставят одежду, и вы ни в чем не будете нуждаться, если, конечно, не потеряете своих привилегий из-за несоблюдения этого требования. Ваша мать получила прибавку к зарплате — солидную ежемесячную премию, добавленную к её зарплате за вашу работу в семье.

Я смотрю на него с открытым ртом.

— Она знает, что здесь происходит? — Наконец-то я справляюсь с собой, и мой голос срывается. Я не могу представить, чтобы моя мать знала, что меня заставляют обслуживать парней, за которыми она убирает, и что я их сексуальная рабыня. Это слишком унизительно, чтобы даже думать об этом.

— Она считает, что вы получили стипендию, вот и всё. И у вас полно очень сложных занятий, так что у вас не будет много времени для визитов домой.

Вероятно, это не единственная нагрузка, которую я скоро получу. В ту минуту, когда юмор висельника мелькает у меня в голове, я с трудом сдерживаюсь, чтобы не разразиться истерическим смехом. Я почти уверена, что не смогу остановиться, если сделаю это, или просто разрыдаюсь. Или и то, и другое.

— Так что это не шутка? — Я смотрю на него с последней надеждой, что он скажет мне, что это всё розыгрыш, последний способ Кейда смутить меня, напугать, одержать верх, потому что однажды в старших классах я отказалась отсосать у него, а потом меня стошнило прямо на него.

Но Джеффри не смеётся. Дверь не распахивается, и никто не врывается, чтобы сказать, что надо мной подшутили. Вместо этого Джеффри просто смотрит на меня, и на его лице наконец-то появляется хоть капля сочувствия.

— Нет, мисс Сейнт, — говорит он наконец. — Боюсь, что нет.

ДИН

Я жду внизу, в гостиной, с Джексоном, который развалился в кожаном кресле, пока мы ждём, когда Кейд спустится из своей комнаты, а затем, в какой-то момент, и с гостьей этого часа.

Афиной Сейнт.

На самом деле, я бы не выбрал её в качестве нашего приза. Нашего питомца. Нашей жертвой, как любили называть её наши отцы, чтобы обойти ту досадную деталь, что на самом деле она, по сути, наша рабыня. Конечно, она подписала контракт, но разве это имеет значение, если она этого не помнит?

Я бы сказал, что, скорее всего, нет. Не то чтобы мне было не насрать.

Было время, столетия назад, когда мужчины, носившие титул лорда, могли делать всё, что им заблагорассудится, с такими девушками, как Афина. В конце концов, она всего лишь служанка или дочь одного из прислужников, что, по сути, одно и то же. У меня была бы привилегия овладеть ею, если бы я хотел её, но теперь я вынужден участвовать в этой нелепой игре, соревнуясь за то, чтобы лишить девственности кого-то, кто намного ниже меня, чтобы выиграть приз, который всегда должен был принадлежать мне по праву.

Нелепо, что другим семьям когда-либо давали шанс править. Город был основан Блэкмурами, он носит это название, а Сент-Винсенты и Кинги были просто сторонниками. Город должен достаться мне, несмотря ни на что, без всей этой детской глупости. Это моё право от рождения, и всё же я здесь, сражаюсь за него с Кейдом Сент-Винсентом.

Джексон на самом деле не представляет угрозы. Кинги не правили городом на протяжении многих поколений. Но Кейд будет цепляться за это, даже несмотря на то, что его отец, живущий в доме моих предков, оскорбляет мою семью. Тот факт, что я вырос в другом доме, а не в поместье, оскорбляет меня.

Он мой друг, но теперь он ещё и соперник. И я возмущён тем, что мне вообще приходится играть в эту игру.

— Итак, Афина, да? — Джексон растягивает слова, развалившись в кресле. — Честно говоря, я думал, что они выберут кого-то другого.

— Филип выбрал её, потому что знал, что Кейд одержим ею, — резко возражаю я. — Он знал, что это заставит Кейда бороться за победу упорнее, чем он мог бы, в противном случае. Он не глуп. Он знал, что, увидев, как мы преследуем её, его сын сойдёт с ума, доведёт его до крайности. Он сделает всё, чтобы привлечь внимание этой байкерской шлюхи, хотя я не могу представить, почему. Она и её мать — не что иное, как мусор из трейлерного парка.

— Значит, ты не хочешь с ней трахаться? Джексон смотрит на меня.

— Конечно хочу. — Я пожимаю плечами. — Но мне не очень нравится идея бороться за неё. Однако мне нравится мысль о том, что у неё нет особого выбора в этом вопросе.

— Итак, что ты собираешься делать, если выиграешь? — В его взгляде больше любопытства, чем чего-либо ещё. — Ты же знаешь, что мы должны оставить её у себя.

Я снова пожимаю плечами.

— Наверное, оставлю её себе в качестве прислуги. Или, может быть, в качестве питомца, чтобы отдать любому, кто заслуживает награды. — Я ухмыляюсь. — Я, конечно, не собираюсь жениться на ней, как Филип Сент-Винсент поступил со своим питомцем. Честно говоря, если когда-либо и были какие-то признаки того, что они не заслуживают того, что им дают, так это это. Немыслимо даже представить женитьбу на своём питомце.

Джексон закатывает глаза.

— Я не понимаю, почему тебя это так волнует. Может, он влюбился в неё или ещё что-нибудь в этом роде.

— Это отвратительно. — Я чувствую, как у меня поджимаются губы при одной мысли об этом. — Такие мужчины, как мы, не должны любить. Мы завоёвываем. Мы берём. Мы заявляем права. Мы не позволяем никому ничего у нас отнимать.

Он ничего не говорит, просто вжимается поглубже в кресло, отворачиваясь от меня. Полагаю, мне не следовало говорить это Джексону. Я, конечно, знаю его слезливую историю. Все знают. Он был влюблён, или настолько влюблён, насколько это возможно в подростковом возрасте, особенно для человека из такой семьи, как наша. Но теперь её нет, и, насколько я понимаю, это к лучшему, с точки зрения того, что хорошо для Джексона. Джексон, похоже, сейчас заботится о возрождении славы своей семьи не больше, чем раньше. Может быть, даже меньше, если быть до конца честным.

Что меня более чем устраивает. И Кейда тоже, я уверен.

— Афина моя по праву, — говорю я наконец. — Как и весь этот гребаный город. Я заберу её и приз, и тогда ты сможешь оставаться собой, а Кейд может стать моей правой рукой, а не наоборот.

— Я не против, братан. — Джексон пожимает плечами.

— Сент-Винсенты — выскочки. Претендуют на город, на котором даже нет их названия.

— Конечно.

— Всё это названо в честь моей семьи. Академия, поместье, университет, этот грёбаный дом, в котором мы живём.

— Да. Так и есть. — Глаза Джексона полуприкрыты, как будто он собирается вздремнуть.

— Тебе что, насрать? — Я свирепо смотрю на него. — Тебя не волнует, что твоя семья только и делала, что служила с самого основания этого города? Что Кинги только однажды занимали это поместье?

Джексон смеётся.

— Нет, — категорично отвечает он. — Честно говоря, Дин, мне насрать. И всегда было. Конечно, мы управляли городом всего один раз. Это хорошо для того, кем бы этот великий человек ни был. Я, блядь, этого не хочу. Это слишком большая ответственность, черт возьми. Как ты думаешь, смог бы я делать то, что делаю сейчас, если бы управлял этим чёртовым заведением? Нет. Жёсткий пас.

— Значит, ты не хочешь Афину?

Что-то мелькает в его глазах.

— Я этого не говорил. Она чертовски привлекательна. Я бы хотел быть первым, чей член она примет.

— Но ты не можешь получить одно, игнорируя другое. Ты не можешь получить девушку без согласия на город.

Джексон улыбается.

— Мне нравится нарушать правила.

Я разочарованно вздыхаю.

— Это не те правила, которые можно нарушать, Джекс. — Я использую его прозвище, хотя и делаю это редко. Когда мы все были моложе, я был очень привязан к Джексону, прежде чем мы все по-настоящему осознали, что однажды нам суждено стать соперниками, несмотря на нашу братскую любовь друг к другу. — Ты действительно настаивал на этом во время ритуала. Филип Сент-Винсент был в бешенстве.

— Оставь меня в покое. Думаешь, мне не всё равно?

— Ты слишком сопротивляешься всему. — Я качаю головой. — Однажды у тебя будут настоящие неприятности. Проблемы, которые никто из нас не сможет исправить.

— А у тебя в заднице штуковина больше, чем мой член, — парирует Джексон, хотя его тон остаётся беззаботным. — Ты...

Он замолкает, потому что в комнату входит Кейд. Он одет в свои обычные спортивные штаны и футболку для регби без рукавов, его песочно-каштановые волосы зачёсаны назад.

— Джеффри говорит, что она уже спускается, — небрежно говорит он, плюхаясь на диван рядом с нами. — Я думаю, она готовится.

— Не было никакой драки? — С любопытством спрашиваю я. — Никто не сопротивлялся? — Кажется, это нехарактерно для Афины. Мы все видели, как она отреагировала на требования Кейда на той вечеринке много лет назад. И мы также видели, как она противостояла ему на следующий день в школе. — Она не из тех, кто смотрит на такой контракт и просто соглашается.

— Если только она не увлекается более извращённым дерьмом, чем мы думали, — добавляет Джексон с ухмылкой.

Кейд сердито смотрит на него.

— Джеффри сказал мне, что она была недовольна. На самом деле, она пыталась отказаться.

— Правда? — Я смотрю на Кейда с лёгким любопытством. — Что в конце концов убедило её согласиться?

Кейд пожимает плечами.

— Я думаю, та часть, где говорится о том, что её мать будет выставлена на улицу. И обещание её матери пособие за «работу», которую выполняет её дочь. — Он холодно смеётся. — Боже, я бы посмотрел, какое было бы выражение лица у миссис Сейнт, если бы она узнала, что её дочь будет нашей сексуальной рабыней.

— Но ей никто не скажет, — нахмурившись, предупреждаю я Кейда. — Это часть соглашения. Родителям жертвоприношения не рассказывают об этом и о том, что это влечёт за собой.

— Конечно, нет. — Кейд закатывает глаза. — Это не значит, что я не могу наслаждаться мыслью о том, как бы она отреагировала, если бы узнала.

— Она также не должна знать, что мы соревнуемся за её девственность. — Я перевожу взгляд с Джексона на Кейда. — Это всегда должно оставаться секретом. Если она узнает, что мы соревнуемся за неё, это испортит игру.

— Да. — Джексон бросает взгляд на дверь. — Я никому не скажу. Будет веселее наблюдать, как вы двое ссоритесь из-за неё, если она не будет знать, что происходит.

— А зачем мне, чтобы она знала? — Кейд ухмыляется. — Это определенно не так весело. Это останется между нами троими.

— Пока я не выиграю. — Я холодно улыбаюсь Кейду. — Можешь не сомневаться, я верну этот город Блэкмурам.

Кейд встречается со мной взглядом, его улыбка всё такая же ледяная.

— Только если победит не сильнейший.

АФИНА

Джеффри оставил меня с чёткими инструкциями собраться как можно быстрее и встретиться с ребятами внизу для моего первого «осмотра». От одного этого слова у меня сводит желудок, но ясно, что у меня не так много вариантов.

Я найду выход из этого положения, говорю я себе. Но сначала я должна взять ситуацию под контроль. Я избегала Кейда и его дружков в старших классах, насколько могла, после того неловкого инцидента на его вечеринке и последствий на следующий день в школе. Он выставил меня на посмешище, но для меня это было не так ужасно, как, вероятно, было бы для некоторых девочек, я всё равно не ожидала, что стану популярной в школе Блэкмур. И я не заботилась о том, чтобы завести друзей. На самом деле, я бы очень хотела обратного. То, что Кейд превратил меня в социального изгоя, просто означало, что до окончания школы мне приходилось сталкиваться с меньшим количеством дерьма, по крайней мере, со стороны девочек. Многие парни устраивали мне выволочки, говоря, что они «вылечат мой рвотный рефлекс» или что они «позволят мне блевать на их члены в любой день», если я буду делать это так, чтобы них ничего не попало. И тому подобное. Но у меня была Мия, так что мне было всё равно. Я просто не поднимала головы и игнорировала большую часть происходящего. Не то чтобы я хотела вступать в спортивные команды, посещать клубы, встречаться с кем-либо или заводить друзей. Я просто хотела закончить школу и поступить в колледж, а затем увезти нас с мамой к чёртовой матери из Блэкмура.

Я действительно думала, что была так близка к этому. Но теперь я здесь, запертая в Университете Блэкмур и по контракту обязанная быть питомцем тех же трёх парней, от которых я так чертовски старалась сбежать. Я не знаю, почему, черт возьми, это происходит со мной, но я определенно собираюсь попытаться разобраться в этом.

И тогда я заставлю трёх марионеток внизу пожалеть, что они пытались провернуть это дерьмо со мной.

Я снимаю дурацкую шёлковую ночнушку, в которой спала, отбрасываю её в сторону и подхожу к шкафу, чтобы посмотреть, какие у меня есть варианты.

Они не очень хороши. Дома я всегда предпочитала джинсы и футболки, за исключением той дурацкой формы, которую мне приходилось надевать в академии, но я любила также футболки большого размера, которые я надевала перед сном.

В шкафу буквально ничего этого нет. Там полно обтягивающих джинсов с низкой посадкой, юбок в складку, которые, вероятно, едва прикрыли бы мою задницу, мини-платьев, и когда я захожу в гардероб, там не лучше. Укороченные топы, облегающие рубашки, всё прозрачное.

Не слишком ли много надежд для мальчиков в ящике с нижним бельём?

По-видимому, так оно и есть. Этот конкретный ящик набит кружевами и атласом, а то, что из хлопка, — это откровенные хлопковые стринги в рубчик с кружевной каймой, чулки до бёдер, дерзкие трусики, которые будут лезть мне прямо в попку. Ничего из этого я бы не выбрала дома, и, как я подозреваю, в этом-то всё и дело.

Я достаю пару мягких кружевных трусиков для мальчиков, кружевной бюстгальтер демисезонного кроя в тон и натягиваю их, а затем достаю из ящика с топами что-нибудь, что мне не совсем отвратительно. Самое близкое, что я могу найти, — это кожаный укороченный топ, поэтому я надеваю его и роюсь в шкафу в поисках джинсов. В итоге я выбираю черные узкие брюки с низкой посадкой и черные сапоги до колен на высоком каблуке. Я буду чувствовать себя в этом чертовски нелепо, но это лучше, чем спускаться вниз в мини-платье для тенниса. Кто, чёрт возьми, хочет, чтобы я это носила?

У меня такое чувство, что в какой-то момент я это выясню.

В контракте было указано, что я должна носить минимум косметики и не распускать волосы, если только парни не потребуют иного, но к чёрту это. Это небольшой бунт, но я должна что-то сделать. Я не могу просто подчиняться. Это не в моем характере. Здесь нет моей настоящей одежды, иначе я, вероятно, надела бы её, просто чтобы посмотреть, к каким глупым наказаниям они попытаются прибегнуть. Но поскольку это не вариант, лучшее, что я могу сделать, — это подкрасить глаза густой подводкой и зачесать волосы наверх.

Однако, пока я наношу макияж, трудно не думать о том, что ждёт меня внизу. От беспокойства мой желудок скручивается в узел, я пытаюсь не сойти с ума от воображения, но это почти невозможно. В контракте сказано, что я должна обслуживать парней так, как им заблагорассудится, что заставляет меня задуматься, знают ли они, что я девственница? Имеет ли это для них значение? Это какая-то часть этой извращённой схемы, что они все могут лишить меня девственности одновременно, или что-то в этом роде? Как это вообще работает? Считается ли это для всех троих, если это происходит в одну ночь, во время одного и того же... сеанса, или как бы вы это ни называли?

Это одна из причин, почему я здесь? Потому что я всё ещё девственница?

Было бы разумно, если бы Кейд знал об этом, он довольно быстро понял, кто я, в тот день, когда прижал меня к шкафчику. И у него было достаточно контроля над школой, чтобы понимать, что с тех пор никто до этого не добрался. Но было лето и месяцы после окончания школы, конечно, он не знает всех в этом долбаном городе. Правда, я редко покидала поместье. Но он и его семья не могут так сильно контролировать ситуацию. Я могла бы отдаться кому угодно за пределами школы, и он никогда бы не узнал.

Верно? Верно.

Но если это не так, и они думают, что у меня вообще нет сексуального опыта, что произойдёт, когда меня заставят что-то сделать, а они будут разочарованы, потому что я буквально понятия не имею, что делать? Они ожидают, что я захочу этого? Конечно, нет — каждая вторая девчонка в школе хотела их члены, но все трое прекрасно знали, что я чувствую по этому поводу. Нет причин думать, что я изменилась. Это часть проблемы? Им нравится, что меня к этому принуждают?

Я не знаю, как справиться с неизвестными аспектами всего этого. Меня тошнит от мысли, что они, возможно, с нетерпением ждут возможности принудить меня, и я не знаю, что делать. Должна ли я просто сдаться и делать все с радостью, чтобы они не получили такого удовольствия? Внутренне всё во мне немедленно восстаёт против этого. Я не могу представить себя притворяющийся, что падаю к их ногам, и что на самом деле хочу их.

Я имею в виду, что они великолепны. Этого нельзя отрицать. Но для меня важно не это. Их внешность не может скрыть, насколько уродливы их души, какие они тёмные и извращённые внутри. Я не хочу ни их, ни этого. И я уже чувствую себя не в своей тарелке, тревога подкрадывается всё сильнее и начинает вызывать мурашки по коже, заставляя меня нервничать и чувствовать себя неуютно.

Дома я всегда придерживалась заведённого порядка. Когда я росла так, как росла я, а потом потеряла отца, наш дом сгорел дотла, и я была вынуждена жить в доме, который никоим образом не похож на мой, это может... по-настоящему испортить тебе жизнь. Я боролась с тревогой и приступами паники с тех пор, как умер мой отец, и мой личный распорядок дня был способом держать это под контролем. Я вставала в одно и то же время, ела в основном одни и те же продукты, носила одну и ту же одежду, ходила в школу, в спортзал, училась, делала всё это снова. Это помогало мне оставаться на земле, не давало мне чувствовать, что мой мир выходит из-под контроля ещё больше, чем это уже было.

Но теперь всё пошло наперекосяк, и я действительно не знаю, что делать.

Я даже не знаю, какую специальность выбрать и на какие занятия записаться. Мне придётся сделать всё это сегодня, после того как я проснулась в чужой постели, в чужой одежде и услышала, что меня, по сути, продали в рабство. Ценой этого была безопасность моей матери и моя собственная, и ещё больше денег на её банковском счёте. Чего она, чёрт возьми, заслуживает, не поймите меня неправильно. Но она была бы в ужасе, если бы узнала, что происходит ради нашей безопасности и появления этих денег.

Я всегда считала себя крутой. Я всегда старалась быть сильной. Я знала, что должна быть такой, ведь я росла такой, какой была. Но впервые я чувствую себя настолько не в своей тарелке, что теряюсь. Мне удалось справиться с трудностями, с которыми я столкнулась, живя в поместье Блэкмур, поступив в среднюю школу Блэкмур. Но я ничего такого не могла себе представить, ничего такого я не могла предвидеть. Я даже не знала, что подобное дерьмо случается в реальном мире. Это что-то из какого-то извращённого фильма о жизни, но это не кино. Это реально, и это моя жизнь.

И впервые у меня нет никакого плана. Понятия не имею, как я собираюсь использовать это в своих интересах или хотя бы просто пройти через это, как я прошла через подготовительную школу. Тогда я решила не высовываться, держаться особняком и просто дожить до выпускного. Но теперь я не могу замыкаться в себе. И, насколько я знаю, это продолжится и после окончания школы. В контракте говорилось, что до конца моей жизни.

Это невозможно. Я не смогу так жить.

Я смотрюсь в зеркало во всю стену, которое стоит рядом со шкафом. Я с трудом узнаю себя. Я выгляжу потрясающе, конечно, я подтянутая и здоровая, мои формы как раз позволяют носить укороченный топ и узкие джинсы, живот плоский и бледный. С моими чёрными волосами, собранными в высокий хвост, видны мышцы, которые я нарастила на плечах и руках, но этого недостаточно, чтобы быть женщиной-бодибилдером или кем-то ещё, но достаточно, чтобы я могла поднимать большой вес и уверенно держаться на паркете для занятий боевыми искусствами или на боксёрском ринге.

— Ты сильная, — говорю я себе, глядя на своё отражение. — Ты не позволишь этому управлять тобой. Ты сделаешь всё, что в твоих силах, чтобы выжить и обезопасить свою мать, а потом, когда у тебя появится шанс... как только этот шанс представится, ты свалишь отсюда к чёртовой матери.

Кажется глупым вот так разговаривать с самой собой в зеркале. Но это всё, о чем я могу думать. Звук моего голоса успокаивает меня, и то, что я слышу его вслух, тоже успокаивает меня. Я чувствую себя немного более подготовленной к тому, чтобы спуститься вниз и встретиться лицом к лицу с тем, что меня ждёт.

Я умею выживать. Мы с матерью обе такие, и она воспитывала меня не для того, чтобы я уступала мужчинам, которые хотят причинить мне боль. Она служит семьям, и теперь от меня ожидают того же. Она ожидает, что я буду вести себя разумно. Чтобы выждать время и потом решить, что делать, когда придёт время.

Гордо подняв подбородок, я направляюсь к лестнице. Воспоминания о том, что произошло в старшей школе, о том, как Кейд пытался заставить меня отсосать ему в библиотеке, о нашем противостоянии на следующий день не выходят у меня из головы. Полагаю, это его последний шанс отомстить.

Я расстроена из-за прошлого. Я боюсь за будущее.

Но больше всего на свете я полна решимости не показывать этого.

ДЖЕКСОН

Честно говоря, вся эта ситуация кажется какой-то сюрреалистичной. Как и другие парни, я знал, что во всём этом замешана какая-то девушка. Но такого я не ожидал. Я не ожидал, что мы будем соревноваться за то, чтобы лишить её девственности, что она станет нашим питомцем, что тот, кто победит, будет нести ответственность и за неё, и за весь город.

Я точно знаю, что я точно не хочу всей этой гребаной ответственности. Но я не могу не быть заинтригован Афиной.

С самого детства Дин и Кейд были мне как братья. Но это не значит, что я не знал, что они оба засранцы. Мне нравилось наблюдать, как Афина сопротивлялась в старших классах, когда Кейд пытался заставить её отсосать у него, а она отказалась. Было довольно забавно наблюдать, как её стошнило прямо на него, хотя и не так забавно, когда и на меня тоже стошнило. И, честно говоря, её боевой дух был чертовски силен.

Мне наплевать на победу в городе, но меня интересует Афина. Если бы девушка, которую нам подарили, была одной из тех богатых наследниц, я бы сидел сложа руки и жевал попкорн, пока Кейд и Дин дрались бы из-за неё не на жизнь, а на смерть. Но теперь, когда это Афина, я готов наслаждаться тем, как Кейд выходит из-под контроля каждый раз, когда Дин прикасается к ней... и мне самому интересно прикоснуться к ней.

Если есть способ забрать Афину себе, не увлекая за собой весь город и всё то дерьмо, которое с этим связано, я бы с радостью согласился. Срывать её вишенку, пока она царапается и кусается, а я жёстко трахаю её на краю кровати, в душе, на полу, прямо в зад, прежде чем кончу?

Да, мне бы это очень понравилось. У меня волосы встают дыбом при одной мысли об этом.

Я ещё больше заинтересовался, когда она, наконец, вошла в комнату.

Мы все сидим, развалившись на стульях, когда открывается дверь и Джеффри объявляет о ней. Она входит с гордо поднятым подбородком и вызывающим взглядом, и я чувствую, как дёргается мой член. Она явно не собирается сдаваться или, по крайней мере, не без борьбы, и мне это нравится.

Мне также нравится, как она одета: на ней кожаный укороченный топ и обтягивающие джинсы, которые придают её заднице идеальную форму, а также сапоги на высоком каблуке и тёмный макияж. Это образ, который просто кричит…

— Байкерская шлюха. — В голосе Кейда звучит отвращение, когда он встаёт и направляется к ней. Он начинает кружить вокруг неё, как хищник, его пристальный взгляд скользит по её лицу и телу, его верхняя губа скривилась. — Я думаю, в контракте было чётко указано, что касается твоего макияжа. Ты выглядишь как шлюха.

Лично я считаю, что макияж у неё классный. Но я не собираюсь высказывать своё мнение вслух. Я пока не буду вмешиваться в эту борьбу, пока не решу, насколько сильно я хочу в ней участвовать.

Кейд сжимает её попку в обтягивающих джинсах, и, к чести Афины, она не вздрагивает. Она остаётся неподвижной, позволяя ему описывать круги вокруг себя, пока он не останавливается перед ней, снова окидывая её взглядом.

— Ты осознаешь, в какой ситуации находишься? — Рявкает он резким, почти сердитым голосом.

— Да.

Я впервые за долгое время слышу голос Афины, и я удивлён тем, насколько мне нравится, как он звучит. Голос у неё чёткий, почти музыкальный, но она говорит ровным голосом.

— Ты понимаешь ситуацию и чего от тебя ожидают?

— Думаю, да, — осторожно отвечает она. А затем искоса смотрит на Кейда с лёгким вызовом в голосе. — Но мне это не нравится.

Кейд холодно улыбается ей.

— Видишь ли, в чем дело, Афина. Мне похуй, что тебе нравится, а что нет. Ты пешка. Питомец. Наш питомец. И именно так обстоят дела сейчас.

Она ничего не говорит, глядя прямо перед собой. Я не могу не восхищаться её сообразительностью. Многие девушки сейчас либо заискивали бы перед Кейдом, либо перед нами, пытаясь заслужить наше расположение и посмотреть, что они могли бы извлечь из этой ситуации для себя, либо рыдали бы и умоляли, в зависимости от того, что они чувствовали по поводу всего этого. Афина не делает ни того, ни другого. Она не умоляет нас передумать, вероятно потому, что знает, что быстрее замёрзнет ад, прежде чем это произойдёт, но она также не притворяется, что ей это нравится.

У неё есть смелость, и я должен уважать её за это.

— Всё, что имеет значение, — продолжает Кейд, заходя ей за спину, — это то, что нам нравится. — Он улыбается, и я знаю, что она не видит выражения его лица, что, вероятно, к лучшему. Она, вероятно, была бы напугана ещё больше, чем сейчас, если бы могла. — И, — говорит он, снова обхватывая её за задницу. — Не знаю, как насчёт двух других, но я недостаточно тебя видел, чтобы понять, нравится ли мне это.

Она, должно быть, знает, что за этим последует. Кейд не очень-то деликатничает. Но она не шевелит ни единым мускулом. Бесстрастное выражение её лица не меняется, даже когда Кейд расстёгивает молнию на спине её укороченного топа, а затем сбрасывает его с плеч. Она опускает руки вдоль тела, и бретельки сползают вниз, пока топ не оказывается на коврике у её ног.

— Снимай сапоги сама, — приказывает он. — Я не собираюсь ради тебя опускаться на грёбаный пол.

Афина подчиняется. Она не ведёт себя так, будто ей это нравится или не нравится, и я понимаю, что на данный момент это будет её стратегией. Она не собирается вести себя так, будто хочет этого, но и не собирается доставлять нам удовольствие мольбами и слезами.

Умная девочка.

Она просто будет чертовски раздражать нас своей невосприимчивостью и посмотрим, как долго ей это будет сходить с рук.

Со мной, наверное, всегда, потому что прошло уже много времени с тех пор, как я чего-то хотел настолько сильно, чтобы по-настоящему стремиться к этому. С Дином, может быть, ещё какое-то время. Его волнует не столько то, как она к этому относится, сколько просто победа. Если это означает, что она будет лежать там, как холодная рыба, пока он будет жевать её вишенку, то ему, вероятно, будет всё равно.

Но Кейд? Она играет с Кейдом в опасную игру. Он не просто хочет победить. Он хочет её. И он хочет, чтобы она плакала. Выпрашивала. Умоляла либо о его члене, либо о пощаде, а он планирует дать ей только одно из них. Чем дольше она сдерживается и не даёт ему удовлетворения в виде каких-либо эмоций, тем больше он злится.

И тем хуже это будет для неё.

Афина стоит на ковре босиком, и Кейд, не двигаясь, расстёгивает её джинсы. Он стягивает их с её бёдер, обнажая черные кружевные трусики, которые на ней надеты, и я чувствую, как мой член дёргается при виде этого зрелища.

Афина как раз в моём вкусе. Среднего роста, в отличной физической форме, даже немного мускулистая. Очевидно, она занимается в тренажёрном зале. Бледная, темноволосая, темноглазая, она словно создана для меня на заказ. Она крутая, бескомпромиссная девушка, и это только добавляет ей привлекательности. Мне нравятся девушки с острым ртом и некоторой дерзостью, девушки, которые не позволяют всему миру трахать себя в задницу без седла. Насколько я могу судить, в Афине есть всё это.

Она мне нравилась ещё в старших классах. Но тогда у меня была другая девушка. И с тех пор у меня не было другой.

Конечно, это будет не Афина. Но она чертовски соблазнительна, это точно.

Кейд тянется к бретельке лифчика, и я замечаю первый проблеск эмоций в её глазах. Кейд, слава богу, этого не видит, но это укол страха. Я вижу, как она борется с желанием воспротивиться, сказать ему «нет». Она не хочет, чтобы её раздевали догола на глазах у всех в комнате, черт возьми, я не знаю ни одной девушки, которая бы согласилась. Я уверен, что среди них есть такие, но я никогда их не встречал.

— Кейд...Нет — я начинаю говорить ему, что он заходит слишком далеко, но Дин перехватывает мой взгляд и решительно качает головой, и я откидываюсь на спинку стула. Я знаю, что Дин пытается мне сказать, хотя ему и не нужно было этого говорить, перед концом всего этого с Афиной может случиться гораздо худшее, чем то, что её просто разденут у нас на глазах. И в любом случае, мы все, скорее всего, увидим её обнажённой в тот или иной момент нашего стремления лишить её девственности — если, конечно, я решу принять в этом участие. Мне придётся, по крайней мере, сделать вид, что я пытаюсь. Так что это мягкое наказание.

Если я и собираюсь когда-нибудь бороться за то, чтобы с ней что-то не случилось, то только тогда, когда это будет что-то действительно плохое. Я не могу раскрыть эту карту слишком рано. Если я стану её рыцарем на белом коне, для нас обоих это обернётся адом.

Не то чтобы я собирался стать таким для неё.

Нет. Ни за что.

Лифчик падает на пол, и мы впервые видим обнажённую грудь Афины. Мой член дёргается в джинсах, наполовину вставший и быстро приближающийся к тому месту, где в боксерах для него уже не хватает места. Я чувствую, как головка начинает выскальзывать, трётся о мою ширинку, желая сбежать. Я блядь хочу её.

У неё полная грудь, но не слишком большая, такие груди я мог бы взять целой пригоршней, но немного осталось бы, чтобы вывалиться наружу. Может быть, чашечка С-образной формы. У неё соски идеального размера, нежно-розовые, и они быстро твердеют в комнате с кондиционером. Когда я вижу их такими, напряженными и торчащими, у меня возникает внезапное желание прижаться к ней ртом, покусать и полизать этот твёрдый сосок и посмотреть, будет ли она такой же стойкой.

И в этот момент я становлюсь чертовски твёрдым, как скала.

Кейд, не теряя времени, снимает с неё трусики и отступает на шаг, чтобы хорошенько всё рассмотреть.

— Повернись, — коротко говорит он, крутя пальцем. — Давай хорошенько всё это рассмотрим.

Я не могу не обратить внимания на то, как двое других реагируют на неё. Мои соперники, если я захочу её. У Кейда выпуклая передняя часть, но я знаю, что он больше всего радуется своей силе, когда Афина молча медленно поворачивается кругом, выражение её лица по-прежнему ничего не выражает. Она чертовски великолепна, с дерзкой попкой, которая выглядит так, будто она приседает, упругими бёдрами и узкой талией, и…

Её киска небрита, как мне обычно не нравится, но даже при виде тугих черных завитков, которые покрывают пространство между её ног, у меня невольно текут слюнки. Я не могу не задаться вопросом, лизали ли её когда-нибудь, девственница ли она во всех отношениях или просто не знакома с членом.

Я чертовски люблю лизать киску. И я бы с удовольствием послушал, как кричит Афина, когда я буду её облизывать.

Дин явно тоже возбуждён, но у него надменное выражение лица, как будто он рассматривает какое-то грёбаное произведение искусства на аукционе недвижимости. Какое-то дерьмо, которым он хочет обладать, но не испытывает по этому поводу никаких эмоций. Думаю, всё, что нужно, — это титул, чтобы заставить парня вести себя как правящий лорд каждое грёбаное мгновение дня.

Я вижу, как он переводит взгляд на Кейда, и могу сказать, что между ними будет настоящее соревнование.

Между парнем, который хочет обладать ею, и тем, кто хочет сломать её.

Афина перестаёт поворачиваться и смотрит на нас троих.

— Вы довольны, милорды? — В её голосе звучит сарказм, и я с трудом сдерживаю улыбку. Черт возьми, это будет забавное зрелище.

Кейд мгновенно оказывается рядом с ней, её волосы обвиваются вокруг его руки, когда он отводит её голову назад.

— Ты узнаешь, для чего нужен этот рот, — шипит он ей на ухо, достаточно громко, чтобы все мы могли расслышать. — Я мог бы заставить тебя отсосать у меня прямо здесь, на глазах у двух других. Ты этого хочешь? Я мог бы заставить тебя намазать лицо моей спермой в твой первый день занятий. Ты этого хочешь?

Афина с трудом сглатывает. Я вижу на её лице борьбу, желание бросить ему вызов, смешанное с очень сильным желанием, чтобы с ней этого не случилось.

— Нет, — наконец произносит она.

— Нет, что? — Огрызается Кейд. Он придвигается к ней ближе, прижимаясь своим стояком к её заднице. — Поторопись, малышка Сейнт, пока ты не оказалась на коленях. И на этот раз тебя не стошнит. Я просто заставлю тебя проглотить это вместе с моей спермой.

— Нет, сэр, — шепчет она.

— Громче!

На этот раз говорит Дин.

— Кейд, как бы это ни было весело, мы не можем опоздать на урок.

Кейд так быстро отпускает её волосы, что она спотыкается и чуть не падает.

— Иди наверх и оденься во что-нибудь подходящее. И смой это безобразие со своего лица.

— Мне нравится, как она одета, — перебиваю я. — И её макияж.

Лицо Кейда вспыхивает от ярости.

— Неужели все, блядь, собираются спорить со мной этим утром?

Я пожимаю плечами.

— Я уверен, что нам всем позволено высказываться, если мы довольны внешним видом нашего питомца. Нас здесь трое, и у нас разные вкусы. И сегодня она подходит под мой вкус. Так что я предлагаю ей остаться так, и давайте, черт возьми, отправимся на занятия.

Афина смотрит на меня, и я вижу удивление на её лице, которое она не успевает скрыть. Она не ожидала, что кто-то вступится за неё.

Не надейся, малышка. Я не собираюсь превращать это в привычку.

Афина натягивает свою одежду и, когда Дин и Кейд направляются к двери, бросает на меня благодарный взгляд.

— Спасибо, — одними губами произносит она.

Я пожимаю плечами.

— Как ты доберёшься до класса? — Спрашиваю я, окидывая её взглядом ровно настолько, чтобы она поняла, что я не собираюсь проявлять альтруизм в этом вопросе. Я так же заинтересован в том, чтобы трахнуть её, как и любой другой парень.

Я просто не такой жестокий, как двое других.

— Я собиралась прогуляться. — Голос Афины снова стал ровным, лицо нарочито бесстрастным.

— В этих сапогах? Не-а. — Я улыбаюсь ей, подмигивая. — Да ладно. Давай, ты можешь прокатиться на моем байке.

АФИНА

КЕЙД

Каким-то образом я переживаю этот день, не убегая в ванную мастурбировать. Большую часть утра я провожу в полудрёме, стараясь не думать об Афине, чтобы у меня не стоял жёсткий стояк на протяжении всего дня.

Каждый раз, когда я думаю о том, как раздел её догола сегодня утром, я не только становлюсь чертовски твёрдым, но и хочу, блядь, радостно потирать руки. Пару лет назад она думала, что победила. Она думала, что ей сойдёт с рук то, что она отказалась сосать мой член, что её стошнило на меня и моих друзей, а потом она бросила мне вызов на глазах у всех и провела два года в качестве школьного изгоя, прежде чем двинуться дальше. Тогда ей, казалось, было всё равно.

Но мой отец сделал мне самый лучший подарок. Он подарил мне Афину, обязанную по контракту выполнять все мои приказы. И теперь я действительно могу отомстить. Я могу унизить её так, как захочу. Я могу заставить её делать всё, что захочу. А если она не подчинится, я могу разрушить всю её грёбаную жизнь.

Возможно, месть — это блюдо, которое лучше подавать холодным.

Видеть её смущение этим утром, когда я раздел её догола перед Дином и Джексон, было только началом. Я собираюсь превратить её жизнь в ад, прежде чем окончательно лишу её девственности, сломаю её всеми возможными способами, пока она не начнёт умолять меня трахнуть её, чтобы это поскорее закончилось. И тогда она узнает самое приятное — что она моя навсегда. Моя, чтобы держать её, моя, чтобы владеть ею, моя, чтобы делать с ней всё, что захочу.

Это чувство не покидает меня до конца дня, когда я, наконец, заканчиваю своё последнее занятие и могу отправиться в спортзал, чтобы встретиться с Дином и Джексоном. Неудивительно, что Джексон уже там, занимается своими делами. Я начинаю разминаться, но, когда входит Дин, на его лице появляется самодовольная ухмылка, которая может означать только одно.

— Что ты сделал с Афиной? — Я бросаю на него свирепый взгляд в тот момент, когда он роняет свою спортивную сумку. — Ты что-то от неё добился, не так ли?

— Только не говори мне, что ты уже уговорил её позволить тебе трахнуть её. — Джексон ухмыляется, и в этот момент мне хочется врезать ему по физиономии. На самом деле ему на всё это насрать. Возможно, он хочет Афину, потому что считает её сексуальной, или потому что его заводит мысль о том, что он будет у неё первым, но его не волнует возвращение города. Ему нравится наблюдать, как мы с Дином соревнуемся.

— Нет, черт возьми, — ухмыляется Дин. — В первый же день? Даже если бы я мог, что в этом весёлого?

— И что же ты сделал? — Выдавливаю я из себя, всё ещё сверкая глазами.

Дин смотрит на меня.

— Может быть, я не хочу рассказывать.

— Частью соглашения является то, что мы не скрываем этого друг от друга. Если кто-то что-то делает с Афиной, он должен рассказать. Просто чтобы мы знали, как всем к ней относятся, — подчёркивает Джексон. — Так что признайся, Дин. До чего ты дошёл?

— Я подрочил и кончил ей в рот, — говорит Дин, пожимая плечами. — Мне нравилось унижать её, говорить ей, что она даже не настолько хороша, чтобы сосать. Просто чтобы она была вместилищем моей спермы, вот и всё. Едва ли достаточно хороша даже для этого.

Я чувствую, как моя кровь закипает.

— Я должен был первым начать с ней что-то делать, — огрызаюсь я. — Если бы ты не остановил меня сегодня утром, я бы это сделал! Так вот почему ты остановил меня, да? Чтобы ты стал первой спермой, которую она попробовала?

Дин смеётся.

— Нет. Я остановил тебя, потому что ты собирался довести бедную девочку до крайности через пять минут после того, как она узнала, что станет нашей рабыней. Я за то, чтобы мучить её, но ты не можешь заставить её по-настоящему сойти с ума. Тогда от неё никому не будет проку. Я не планировал этого делать, но она болтала о нас какой-то случайной сучке. Мне пришлось объяснить ей, где её место и для чего нужен этот рот.

— Я имел на неё преимущественное право, — рычу я, и Дин качает головой.

— Такого не бывает, приятель, и ты это знаешь, — замечает он. — Ты просто злишься, что она не проглотила твою сперму первой. Но, эй, по крайней мере, теперь она немного раскрылась перед тобой, верно?

Я всерьёз подумываю о том, чтобы выбить один из его идеальных зубов прямо здесь и сейчас, когда Джексон протискивается между нами, оглядываясь по сторонам.

— Эй, — говорит он, поднимая руки. — В конце концов, это не имеет значения, верно? Важно лишь то, кто первым попадёт на главное мероприятие. И я готов поспорить, что она очень зла на Дина, так что, возможно, у тебя даже есть небольшое преимущество, Кейд, — он пожимает плечами. — Давай не будем ссориться из-за неё по-настоящему в первый же день.

— Честно говоря, я думаю, что это её немного завело, — говорит Дин с ухмылкой, и я стискиваю зубы.

— А тебя это вообще волнует? — Требую я, поворачиваясь к Джексону, когда он снова пытается нас разнять. — Тебе не всё равно, отвоёвывать ли город для своей семьи, или ты просто получаешь удовольствие, наблюдая за нами?

Джексон на мгновение замолкает, отступая от нас обоих.

— Кинги, несмотря на их имена, никогда не обладали большой властью, — тихо говорит он. — Я знаю свою историю так же хорошо, как и вы двое. Мы всегда были вторыми, теми, кто держался в тени, кто выполнял тяжёлую работу, в то время как Сент-Винсенты и Блэкмуры завоёвывали славу. Кого-то в моей семье это устраивало, а кого-то раздражало, но я, со своей стороны, могу сказать, что я знаю, что мы наименьшая из трёх семей, и, по правде говоря... — он вздыхает, пожимая плечами. — Мне насрать на то, чтобы это изменить.

— Если тебе наплевать на свою семью, — огрызаюсь я, — ты должен хотя бы позаботиться о том, чтобы стать тем, кто лишит Афину девственности

— Нет. — Джексон ухмыляется. — Мне нравятся девушки с некоторым опытом. Те, кто знают, как правильно меня трахнуть.

Я не могу сказать, блефует он или действительно так думает. Это совершенно непривычно для меня, с того дня, как я встретил Афину Сейнт, я не мог выбросить из головы свою навязчивую идею быть у неё первым, быть тем, кто соблазнит её. Но Джексон, похоже, действительно так думает.

— Я, наверное, мог бы заполучить Афину прямо сейчас, если бы захотел. — Джексон смотрит на меня. — Я бы поставил деньги, если бы захотел.

Дин смеётся, но Джексон — нет.

— По крайней мере, я, вероятно, в её вкусе, — продолжает он. — Ей, вероятно, не нравятся высокомерные засранцы или парни, которые любят хвастаться своим титулом «лорда», как будто мы всё ещё в гребаной Англии или что-то в этом роде.

— Ты настоящий мудак, — выдавливаю я сквозь зубы. — Ведёшь себя так, будто это не имеет значения.

— Мы были друзьями всю нашу жизнь, — спокойно говорит Джексон. — Близки, как братья. И мы позволим девчонке и стремлению к власти встать между нами? Мы выше этого.

Дин качает головой.

— Киска и есть власть, чувак, — мрачно говорит он. — Так всегда было между мужчинами и братьями на протяжении всей истории.

Тем не менее, комментарий Джексона немного поднимает настроение. Я всё ещё недоволен тем, что Дин стал первым, кто действительно что-то сделал с Афиной, но Джексон был прав в одном. Важно то, кто первым проникнет в неё. Всё остальное — просто подготовительная работа к настоящему мероприятию, к главному событию.

Я провожу некоторое время молотя груши, пытаясь справиться с раздражением, пока Дин и Джексон поднимают железо. Но это не сильно помогает. Я всё ещё нервничаю, взвинчен, зол и впервые в жизни злюсь на то, что мой отец выбрал именно Афину. Некоторое время назад я был рад этому, впитывая в себя всё, что я могу с ней сделать, чтобы отомстить. Теперь я понимаю, какое напряжение это вызовет между Дином, Джексоном и мной.

С тех пор, как я увидел Афину в старших классах, она не давала мне покоя. Если бы это была не она, я, возможно, смог бы выбросить её из головы, забыть о ней. Я бы мог сосредоточиться на ком-нибудь другом, кто был бы моим домашним питомцем, на ком-нибудь покладистом, на какой-нибудь девушке, которая не сопротивлялась бы, которая просто плакала бы и умоляла, пока я не заткнул бы её своим членом.

На ком-то, кто не имел бы для меня значения. На ком-то, кого я мог бы трахнуть и забыть.

Ком-то, кто не заставил бы меня чувствовать, что я схожу с ума от навязчивой идеи, как от наркотика, на который я подсел ещё до того, как по-настоящему почувствовал вкус.

АФИНА

После того, что случилось с Дином, я не могла заставить себя пойти на занятия. У меня ещё три урока, но я ни за что на свете не смогу сосредоточиться. Мне невыносимо смотреть в лицо кому-то ещё, кто знает, кто я и моё место в Блэкмурском доме, и хочет либо посмеяться надо мной, либо сказать, как мне повезло. Я не доверяю себе, чтобы не сорваться и не сказать, что один из них только что дрочил мне в рот несмотря на то, что я умоляла его не делать этого, так неужели мне так повезло?

Я в буквальном смысле впервые почувствовала, каково это — жить с этими тремя парнями, и это одновременно и лучше, и хуже, чем я предполагала. Дин не был жесток со мной, на самом деле, его слова были грязными и унизительными, и он не принимал «нет» в качестве ответа, но могло быть и хуже, и я это знаю. Но и мне это не понравилось, хотя моя киска после этого промокла насквозь. Может, я и была возбуждена, но настоящего удовольствия от этого не получила. Это определенно была односторонняя сделка.

Его поведение чертовски отталкивает, думаю я, прогуливаясь по одной из мощёных дорожек кампуса, по обеим сторонам которой высажены кусты и цветы. Но, должна признать, если бы это сказал кто-то другой в любой другой ситуации, это тоже могло бы меня немного завести. Дин хладнокровный и властный, холодный и высокомерный, не такой жестокий и пугающий, как Кейд, и не такой беспечный, как Джексон.

Джексон. Я на минуту представила, как он этим утром стоял рядом с байком, вручая мне шлем. При других обстоятельствах, я думаю, Джексон мог бы мне понравиться. Конечно, трудно испытывать что-либо подобное в подобных обстоятельствах, поскольку он замешан во всей этой неразберихе. Но он, по крайней мере, не жесток. Он, красив и кажется знакомым, хотя бы потому, что одевается как байкер — пусть и богатый, и ездит на мотоцикле. Он не пугает меня так, как Кейд. И я чувствую, что могу немного понять его, в отличие от Дина, с которым я совсем не могу справиться.

Мои мысли крутятся по кругу, снова и снова прокручивая события прошедшего дня. Я ненавижу себя за то, что даже думаю о Джексоне в позитивном ключе, я должна ненавидеть их всех, и я ненавижу, действительно ненавижу. Даже Джексона. Но я не знаю, как выпутаться из этой ситуации, и единственное, что я могу придумать, — это попытаться смириться с этим, пока не найду какую-нибудь лазейку, чтобы сбежать.

Сегодня было только начало. Я знаю это. Я понятия не имею, насколько все может ухудшиться. Но у меня есть сильное чувство, что Кейд — тот, за кем мне придётся присматривать больше, чем за кем-либо ещё в доме.

Я так погружена в свои мысли, что в итоге блуждаю слишком долго. Я брожу по кампусу, пока не осознаю, что не только пропустила все свои занятия, но и оказалась очень, очень далеко от дома Блэкмур, почти на другой стороне. Сам кампус огромен и стар, и многие из больших каменных зданий в готическом стиле выглядят так же. Добавьте к этому туман поздним летом, когда начинает темнеть, и вы получите верный путь к катастрофе.

Во всяком случае, для меня. Потому что, если я опоздаю на ужин, то, по-видимому, начнётся настоящий ад.

Вопреки всему, я почти бегом добираюсь до дома и периодически сверяюсь с картой, чтобы убедиться, что не заблудилась ещё больше, что я как-нибудь вернусь, прежде чем кто-нибудь заметит, что я опаздываю. Может быть, они просто подумают, что я заснула в своей комнате или что-то в этом роде. На полпути я срываюсь на бег, и к тому времени, как добегаю до ступенек, уже задыхаюсь. Я иду открыть дверь, но прежде, чем успеваю её открыть, она открывается полностью. Джеффри стоит там и бесстрастно смотрит на меня, а я стою, обливаясь потом и задыхаясь, на крыльце дома.

— Ужин подан, мисс Сейнт, — произносит он нараспев. — А вы опоздали.

Блядь. Теперь у меня неприятности, и я это знаю. Что бы они ни приготовили для меня, это, вероятно, будет намного хуже, чем всё, что я пережила до сих пор.

В тот момент, когда я вхожу в столовую с растрёпанными волосами и раскрасневшимся лицом, я вижу отвращение на лицах Кейда и Дина. Джексон, как обычно, не выглядит так, будто ему есть до этого дело. Тем не менее, я слышу убийственное спокойствие в голосе Кейда, когда он бросает взгляд на горничную, слава богу, одетую в обычную униформу из черных брюк и накрахмаленной рубашки, и спокойно говорит ей:

— Брук, ты можешь идти.

Она поспешно выходит, без сомнения, она уже знает, что у Кейда вспыльчивый характер, и тогда он обращает своё внимание на меня.

— Я разочарован, малышка Сейнт, — говорит он, и его голос по-прежнему такой спокойный, что это почти так же пугает, как если бы он закричал. — Тебе было ясно сказано не опаздывать, и все же ты здесь. Опоздала.

— Прости, я заблудилась и...

— Я не хочу слышать оправданий! — Кейд пристально смотрит на меня поверх расставленных на столе блюд: тарелки с жаркое, миски с картофельным пюре и другие, с овощами и соусом. — Сейчас ты будешь наказана, Афина. Но тебе следовало бы уже ожидать этого, после того как ты не смогла сделать такую простую вещь, как следить за временем.

Моё сердце снова бешено колотится в груди, но я просто киваю.

— Сейчас ты подашь нам ужин, — продолжает Кейд. — Поднимись наверх и надень то, что найдёшь на кровати. Сделай это быстро, потому что мы все голодны. О, — добавляет он, когда я направляюсь к двери. — Даже не пытайся отказаться. Если ты его не наденешь, то в итоге будешь подавать ужин совершенно голой.

Очевидно, что бы я ни обнаружила наверху, мне это явно не понравится. Я довольно быстро поняла это — на кровати лежит самое откровенное белье, которое я когда-либо видела. Думаю, технически это одежда горничной. Это просто черные стринги с сердечком посередине и белой оборкой по бокам, а затем черный бюстгальтер с вырезами для сосков в форме сердечек и белой оборкой в тон по верху каждой манжеты. Моё сердце замирает при одном взгляде на это, но после сегодняшнего утра я прекрасно понимаю, что Кейд сдержит своё слово и заставит меня обслуживать их голой, если я попытаюсь спуститься не в нижнем белье.

Поэтому я надела его.

Это выглядит ещё более непристойно, потому что я не брита. Черные волосики между моих ног торчат из выреза в форме сердечка, а мои соски твердеют в прохладном воздухе комнаты, когда я надеваю лифчик, выглядывая из вырезов, словно умоляя, чтобы их потрогали и попробовали на вкус. От этой мысли у меня между ног разливается жар, что смущает меня больше, чем когда-либо. Я ничего этого не хочу. Так почему же, думая об этом, я чувствую, как между моих бёдер нарастает жар, как будто я могу намочить стринги, как раньше намочила трусики?

Я с трудом сглатываю, отрывая взгляд от зеркала. Я никогда не представляла, что увижу себя в чем-то подобном. Я чувствую себя совершенно не в своей тарелке, чужой в собственном теле, мне чертовски неловко. В этом дурацком наряде нет ничего моего. Это даже не то, что я бы выбрала, если бы хотела носить нижнее белье. Но у меня нет особого выбора.

Когда я спускаюсь вниз, во мне поднимается чувство горькой обиды, и я чувствую, что начинаю закипать. Может быть, всё было бы не так плохо, если бы у меня был хоть какой-то выбор, сердито думаю я. Я даже не могу выбрать нижнее белье, которое вынуждена носить. Я даже не могу носить свою одежду днём. У меня ничего не осталось. Они могли бы мне что-нибудь оставить.

Я знаю, Кейд хочет, чтобы я была кроткой и тихой, когда буду подавать им ужин. Но я ничего не могу с собой поделать. Я чувствую на себе их взгляды, когда вхожу в комнату, даже взгляды Джексона, прожигающие мою обнажённую плоть. Нижнее белье кажется бессмысленным, глупым: оно почти ничего не прикрывает, даже самых важных частей, на самом деле. Мои соски выставлены на всеобщее обозрение, а стринги едва прикрывают половые губки, которые опасно близки к тому, чтобы выскользнуть из-под тонкого лоскутка материала.

— Чертовски привлекательная, — с ухмылкой говорит Кейд. — Это хороший питомец. Одетый для удовольствия своих хозяев. — Он машет рукой в сторону стола. — Подай нам ужин, малышка. Я чертовски голоден.

Я должна сделать это тихо. Я знаю, что должна. Я должна уберечь себя от дальнейшего наказания. Но я не могу. Я ловлю себя на том, что размазываю картофельное пюре по их тарелкам, стряхиваю кусочки жаркого, ставлю тарелку Кейда перед ним на стол.

— Вот, хозяин, — почти шиплю я и слышу в своём голосе сарказм, который, кажется, не могу сдержать.

Кейд ведёт себя очень тихо. Дин и Джексон тоже, и когда я, наконец, заканчиваю накладывать им тарелки, Кейд не сводит с меня пристального взгляда.

— Ты голодна, Афина? — Спрашивает он тихим голосом, и начинает накладывать еду на четвертую тарелку, и я нервно смотрю на неё. Я должна была вести себя лучше. Мне не следовало так себя вести. Но как?

— Да, — тихо отвечаю я, с трудом сглатывая. — Я голодна.

Кейд улыбается, но улыбка не доходит до его глаз. Он ставит тарелку на пол рядом со своим стулом, а Дин и Джексон наблюдают за ним. Лицо Джексона бесстрастно, но на лице Дина появляется лёгкая улыбка, как будто он наслаждается происходящим.

— Если ты не можешь вести себя как леди, — говорит Кейд, — тогда можешь есть на полу, как непослушный питомец. Иди сюда, Афина.

Я молча подхожу к нему, чувствуя, что начинаю дрожать. Нет, думаю я. Нет, это уже слишком. Я не собираюсь сидеть на полу и есть, как собака. Я в ужасе смотрю на тарелку, а затем снова на Кейда.

— Садись. — Свистит он, и я пристально смотрю на него. — Садись и ешь свой ужин, если ты голодная. Если нет, то сиди и смотри на него. В любом случае, мне всё равно. Но садись на гребаный пол.

Я слышу предостережение в его голосе. Такое же предостережение я услышала ранее от Дина, когда он напомнил мне о контракте. Это означает, что я вышла за рамки того, что мне может сойти с рук, и теперь пришло время подчиниться, пока всё не стало намного, намного хуже и намного быстрее.

Так что я опускаюсь на колени на холодный деревянный пол рядом со стулом Кейда и смотрю в тарелку, чтобы он не увидел слёзы, навернувшиеся мне на глаза. Я думаю, я не буду этого делать. Я не буду есть с пола, как собака. Сверху я слышу, как ребята приступают к еде, их болтовню, когда они наслаждаются едой. Они говорят о занятиях, о регби. Дин говорит Джексону, что он должен узнать, не любит ли кто-нибудь ещё в кампусе кататься верхом, на что Джексон отвечает, что предпочитает ездить один. Они не упоминают меня, ни разу. Никто не смотрит на меня. Никто не заговаривает со мной.

Как будто меня вообще не существует.

У меня в животе пусто, я пропустила обед, но я не смогла бы есть прямо сейчас, даже если бы захотела. Я уверена, что меня стошнит, если я положу в рот хоть кусочек, и последнее, чего я хочу, это снова блевать на глазах у Кейда. Он, вероятно, заявил бы, что у него посттравматический стресс после прошлого раза или что-то в этом роде, и наказал бы меня и за это тоже. Одному богу известно, какое наказание он придумал бы.

Я думаю, что это первый день, когда я сдерживаю слёзы. Самый первый день, и это уже то, с чем я сталкиваюсь. Я не могу поверить, что мальчики, особенно Кейд, достигли пика своей жестокости всего за один день. Дальше будет только хуже, и я уже чувствую, что вот-вот развалюсь на куски.

Когда мальчики заканчивают есть, Кейд смотрит на меня сверху вниз.

— Ты не голодна, да? — Он пожимает плечами и протягивает руку, чтобы забрать тарелку. — Твоя потеря. Ужин был просто фантастическим. — Затем он отодвигает свой стул и встаёт. — Давай, малышка Сейнт. Твоя ночь ещё не закончилась.

Оцепенев, я встаю, чувствуя, как кровь болезненно приливает к коленям, которые после долгого стояния на коленях затекли и болят. Кейд велит мне следовать за ним, и я на этот раз не сопротивляюсь, всё ещё слишком шокированная последними событиями, чтобы спорить. Дин и Джексон идут за мной, и мы поднимаемся по лестнице, пока не доходим до ванной, которая находится прямо по коридору от моей спальни.

— Заходи, — говорит Кейд, отступая в сторону и делая жест рукой. Я смотрю на него, пытаясь сообразить, что он собирается делать, но понимаю, что это никогда не будет тем, о чем я могла бы только догадываться. Это всегда будет для меня шоком, потому что раньше я и представить себе не могла ничего подобного.

Итак, я захожу в просторную ванную комнату с двумя раковинами, отдельно стоящим душем и глубокой ванной и вижу, что рядом с раковинами стоит прежняя горничная — Брук.

— Что она здесь делает? — Хриплю я, но Кейд только машет на меня рукой.

— Сними это белье.

Я колеблюсь. Что сейчас происходит? Не заставит ли он меня что-нибудь сделать с Брук, пока парни смотрят и получают от этого удовольствие? Это моя первая и самая очевидная мысль, но она резко обрывается мрачным взглядом Кейда, когда он видит, что я колеблюсь.

— Я уже начинаю уставать от повторений, малышка Сейнт. Сними это, или Брук снимет это за тебя.

Быстро, дрожащими пальцами, я расстёгиваю застёжку бюстгальтера сзади и позволяю ему упасть на кафель, сразу же после этого снимая трусики. Я чувствую, как взгляды всех трёх парней устремлены на моё обнажённое тело, и быстрый взгляд на каждого из них подтверждает то, о чём я уже догадывалась — они все уже твёрдые, как скала, их выпуклости натягивают джинсы. Кейд, как обычно, одет в спортивные штаны, так что его фигура ещё более заметна.

Трое парней, и все они чертовски возбуждены, увидев тебя обнажённой. Это звучит нелепо, как в порно с групповухой, но теперь это моя жизнь. Я дрожу в холодной ванной, чувствуя, как руки и ноги покрываются гусиной кожей, а Кейд ещё раз осматривает моё обнажённое тело, прежде чем кивнуть в сторону верхней части бёдер.

— Не знаю, как вы, ребята, — небрежно говорит он, — но мне нравится, когда у моих девочек бритые киски. Особенно у питомцев. А вы как думаете?

— Мне нравится красивая посадочная полоса, — небрежно говорит Дин. — Но я никогда не откажусь от полностью выбритой киски.

— Джексон?

Я смотрю на Джексона, умоляя его не отвечать. Но он даже не смотрит на меня.

— О, мне нравится, когда все гладко и открыто, — говорит он, растягивая последнее слово, и я чувствую себя странно обманутой из-за того, что он присоединился.

— Брук, ты слышала, что сказали ребята, — с ухмылкой говорит Кейд. — Давай побрей нашего питомца.

Брук, похоже, не в восторге от своей задачи. Я замечаю, что раньше не замечала, что рядом с ней лежат бритва и гель для бритья, и отшатываюсь. Но Брук, в отличие от меня, научилась не спорить со своими работодателями или, в моём случае, с моими хозяевами.

— Присаживайтесь на край ванны, мисс, — говорит она, делая жест рукой. — Я буду осторожна, не волнуйтесь.

Она открывает кран для воды, и я в ужасе смотрю на воду.

— Сядь, — говорит Кейд отрывистым голосом, и я понимаю, что лучше не продолжать с ним спорить. Будет ещё хуже, если кто-то заставит меня это сделать, и я не сомневаюсь, что так или иначе это произойдёт.

Я сажусь.

— Раздвинь ноги, — говорит Кейд, и я слышу, как его голос становится хриплым от удовольствия. — Пошире, чтобы Брук было легче это делать. Намыль её, Брук.

Я чувствую себя так, словно нахожусь вне тела, как будто наблюдаю за собой сверху, когда раздвигаю ноги перед тремя парнями и женщиной, с которой познакомилась час назад, достаточно широко, чтобы почувствовать, как раскрываются мои складочки. Я знаю, что парням всё видно от начала и до конца.

— Шире, — приказывает Кейд, и, повинуясь, я ощущаю прохладное дуновение воздуха на своём клиторе, заставляющее его пульсировать. Им всё видно.

Брук берет мочалку, опускает её под горячую воду, а затем проводит по моей киске. Я отшатываюсь, но она даже не останавливается, кладёт мочалку на край ванны, набирает в ладонь гель для бритья и начинает намыливать волосы у меня между ног.

Никто, кроме моего гинеколога, никогда не прикасался ко мне там. В том, что делает Брук, нет ничего интимного или сексуального, это настолько клинично, насколько это вообще возможно, но всё равно это далеко не кабинет врача. Я лежу на краю ванны в доме этих парней, раскинув руки, пока незнакомая женщина сбривает мне волосы на лобке.

У меня такое чувство, что я, должно быть, попала в какую-то альтернативную вселенную. Туда, где всё это нормально, а не самое безумное месиво дерьма, с которым кому-либо когда-либо приходилось сталкиваться.

Всё, чего мне хочется, — это поджать ноги, но я не решаюсь, особенно когда Брук начинает брить. Она делает это быстро и эффективно, сбривая волосы и промывая бритву под струёй воды, добавляя по мере необходимости больше геля, чтобы не причинять боли. Она даже случайно не задела меня.

Но она не может не прикасаться ко мне интимно, в конце концов, она бреет мою киску, и когда она отводит мои губы в сторону и проводит бритвой по моей коже, кончики её пальцев касаются моего клитора. Тепло её дыхания ощущается на внутренней стороне моего бедра. И, к моему ужасу, когда она снова проводит бритвой, я чувствую, как начинает болеть мой клитор. Я чувствую, как моя кожа краснеет, а киска становится влажной.

— Блядь, я думаю, это её заводит, — говорит Кейд. — Посмотрите на её кожу. Она розовеет. Готов поспорить, она прямо сейчас чертовски мокрая.

— Меня тоже это чертовски заводит, — говорит Дин, натягивая джинсы. — Чёрт, я просто хочу кончить.

— То же самое. — Джексон проводит рукой по джинсам спереди. — Не возражаешь, если мы подрочим, пока её бреют?

— Не сейчас, — говорит Кейд, махая рукой. — Я не хочу видеть ваши члены прямо сейчас. И, кроме того, вы же не хотите испортить ей сюрприз сразу? Она уже виделась с Дином сегодня. Мы должны немного затянуть с этим. Пусть она задумается об остальном.

— Мы могли бы заставить Брук вылизать её, — предлагает Дин. — Я бы посмотрел на это.

— Нет. — Голос Кейда звучит резко. — Она была плохой девочкой. Она не заслуживает ласки языком или оргазма. Её побреют, а потом она ложится спать.

При этих словах у меня между ног зарождается новый прилив возбуждения, и я закрываю глаза, чувствуя, что моё унижение на сегодня завершено. Даже если они не могут сказать, насколько я влажная, я знаю. Я знаю, что промокла, пока незнакомка брила мою киску, а парень, который думает, что я принадлежу ему, говорит о том, что я не заслуживаю того, чтобы кончать, и всё это так, словно меня даже нет в комнате. Как будто я просто предмет, сидящий здесь на бортике ванны.

Я не знаю, почему это меня заводит. Должно быть, просто ко мне никогда раньше так не прикасались, в отчаянии думаю я. На самом деле мне всё это не нравится. Я просто неадекватно реагирую. Но к тому времени, как Брук заканчивает и протирает тёплой мочалкой мою гладкую, только что побритую кожу, я едва сдерживаюсь, чтобы не застонать. Она тщательно смывает все следы геля для бритья. Когда шершавая поверхность мочалки трётся о мой клитор, я сильно прикусываю нижнюю губу, хватаясь за бортики ванны и изо всех сил стараясь не выгнуться навстречу её руке.

— Срань господня, она возбуждена. — Смеётся Дин. — Ты только посмотри на это дерьмо. Она только что попыталась трахнуть эту мочалку.

При этих словах мои щёки вспыхивают, и как только Брук отходит, я сжимаю ноги, только чтобы увидеть, как Кейд свирепо смотрит на меня.

— Покажи нам свою бритую киску, — требует он. — Никто не говорил тебе сжимать ноги.

С пылающим от смущения лицом я послушно снова раздвигаю ноги, позволяя ему увидеть всю мою влажную розовую плоть.

— Она чертовски мокрая, — говорит Кейд. — Ты ведь знаешь правила, да, Афина?

— Да, — шепчу я.

— Ты не можешь прикасаться к себе. Даже чуть-чуть. Ты не можешь кончать без разрешения. Если ты кончишь во сне, ты должна признать это. Никаких оргазмов без разрешения. Скажи это вслух, чтобы мы знали, что ты понимаешь. — Теперь его голос звучит снисходительно, покровительственно.

— Никаких оргазмов без разрешения. — Я опускаю голову, чувствуя себя полностью побеждённой.

— Хорошо. — Кейд удовлетворённо улыбается. — А теперь иди спать.

Я не могу выйти из ванной достаточно быстро. В ящиках нет ничего из одежды, которую я обычно надеваю перед сном. И все же мне невыносима мысль о том, что я буду спать голой, совершенно беззащитной. Только не в этом доме. Итак, я натягиваю кружевные трусики-бикини, заставляя себя не обращать внимания на то, как приятно ощущать мягкое кружево на своей обнажённой коже и как мгновенно становится влажной складка между ног, а затем надеваю один из обтягивающих топиков и ныряю под прохладные простыни своей кровати.

Один день…, и меня уже раздели, заставили проглотили сперму, поставили тарелку на пол и побрили.

И что, блядь, принесёт мне завтрашний день?

АФИНА

На следующее утро после унизительного бритья я понимаю, что у меня есть выбор. Попытаться согласиться с тем, чего они хотят, или резко обострить ситуацию.

Вчера я надела что-то, что невольно понравилось Джексону, и я знаю, что сегодня мне, вероятно, следует попробовать понравиться кому-то другому. Но проблема, конечно, в том, что я этого не хочу. Дин — высокомерный засранец, а Кейд... ну, Кейд просто ужасен.

Не говоря уже о том, что он заставил меня стоять на коленях на полу, пока они ели.

— Делай, что должна, — говорю я себе, вставая и направляясь к шкафу. Разумнее всего было бы попытаться понравиться Кейду, но я не совсем уверена, какие именно девушки ему нравятся. Я помню, что в старших классах он часто бегал за чирлидершами, так что я роюсь в шкафу, пока не нахожу синюю мини-юбку в складку, которая напоминает мне о том, что могли бы носить чирлидерши, и сочетаю её с белым топом на бретельках, застёгивающимся спереди на пуговицы и оставляющим мой живот открытым, и надеваю белые кроссовки. Сегодня я распустила волосы и не стала утруждать себя макияжем, разве что нанесла немного туши и блеска для губ.

Я ненавижу всё в своей внешности, но, возможно, это того стоит, если Кейд перестанет казаться мне таким придурком. Я начинаю понимать, что, хотя у меня нет возможности избежать сексуального удовлетворения этих парней, возможно, я смогу заключить своего рода временное перемирие. Или, по крайней мере, не злить их понапрасну.

Если ношение нескольких дурацких нарядов облегчит задачу, то я знаю, что должна это сделать. Это не конец света. Это меня не убьёт.

Сейчас я должна думать об общей картине — как выжить с этими тремя парнями и со всем, что они запланировали для меня, пока я не найду выход. Как разорвать контракт. Как вытащить нас с мамой отсюда, не подвергая нас слишком большой опасности.

Мальчики уже завтракают, когда я спускаюсь вниз, и все трое останавливаются, окидывая меня взглядами почти... оценивающими.

— Я вижу, малышка научилась одеваться сама, — говорит Кейд с жестокой ухмылкой, его взгляд задерживается на моей груди, которая, кажется, выпирает из выреза топа. Топ на размер меньше, но, конечно, так оно и есть. И я не думаю, что это случайность.

— На мой вкус, немного распутно. — Дин хмурится. — Мне нравится что-нибудь более стильное. Но тебе, Кейд, это подойдёт. Завтра, Афина, ты наденешь что-нибудь, что я бы одобрил.

— Дурацкий теннисный наряд? — Выпаливаю я в ответ, прежде чем успеваю себя остановить. Отлично, Афина. Я вижу, что решение ладить с ними уже приносит свои плоды.

Лицо Дина мрачнеет.

— Я вижу, ты ещё не поняла, для чего нужен твой рот.

Я напрягаюсь. Он бы не стал. Не здесь, перед другими парнями, но, если я чему-то и научилась на данный момент, так это тому, что я не могу предсказать, как далеко они зайдут и что будут делать. Эти трое парней или, по крайней мере, Дин и Кейд, гораздо более порочны, чем я могла себе представить. И я знаю, что это только начало.

Дин демонстративно смотрит на свои часы, которые выглядят чертовски дорогими для студента колледжа. Он всегда одевается так, будто ему уже за двадцать, как будто у него шикарная офисная работа, на которую он ходит вместо уроков английского и западной культуры.

— Нам нужно уходить через несколько минут, — говорит он. — Тебе повезло, Афина, потому что даже в этом распутном наряде ты возбудила меня, и я должен попросить тебя залезть под стол и позаботиться об этом для меня.

— О, черт, чувак, я не хочу этого видеть. — Джексон закатывает глаза, но я вижу, как они слегка косятся на меня.

Что...это он пытается меня защитить?

— Ты не хочешь посмотреть, как наш маленький питомец сосёт член? — Кейд смеётся. — Я хочу это увидеть.

— Может быть, у меня, и наедине, — говорит Джексон, бросая салфетку на стол. — Но я не такой любитель всего этого публичного дерьма, как вы, ребята. Определенно, я не в восторге от того, что увижу ваши два придурковатых члена. — Он встаёт и бросает на меня взгляд. — Давай, Афина, тебя подвезти?

Я ещё не ела, но не собираюсь упускать возможность выйти из этой комнаты, не раздеваясь, не подбирая еду с пола и, что ещё хуже, не отсасывая у Дина на глазах у всех.

— Да, — быстро отвечаю я, прежде чем Кейд или Дин успевают возразить, и выбегаю из столовой вслед за Джексоном.

— Тебе нужно перестать им перечить, — решительно произносит он, когда мы подходим к мотоциклу. Он протягивает мне шлем, не глядя на меня. — Ты только усложняешь себе задачу.

— Я не знаю как, — признаюсь я, застёгивая шлем под подбородком. — Это не в моих правилах.

— Тебе нужно научиться. — Джексон перекидывает ногу через руль мотоцикла, увеличивая обороты так, что ему приходится перекрикивать звук двигателя, чтобы его было слышно. — Они не собираются облегчать тебе задачу.

— Почему бы тебе не помочь мне? — Я смотрю на него, стоящего рядом с мотоциклом, пока он ждёт, когда я сяду. — Если тебе не нравится, что они делают. Почему бы тебе не помочь мне выбраться из этого?

Джексон смеётся.

— Это при условии, что меня это так сильно волнует.

— А нет? — Я вздёргиваю подбородок, бросая на него вызывающий взгляд. — Ты уже дважды пытался мне помочь. Ты возишь меня. Не думаю, что тебе нравится то, что делают Кейд и Дин.

Джексон вздыхает и, наконец, поворачивается, чтобы посмотреть на меня.

— Афина, этот контракт нерушим. Даже если бы мне было не всё равно, я бы не смог тебя вытащить. И кто сказал, что мне это тоже не нравится? Вчера вечером мне понравилось смотреть, как тебе брили киску. Это было круто. Только потому, что мне не нравятся интеллектуальные игры Кейда и Дина, это не значит, что я не вижу во всей этой ситуации каких-то преимуществ. — Он мотает головой в сторону задней части мотоцикла. — Давай. Залезай, пока они не вышли и не затащили тебя обратно, или я решу отпустить тебя пешком. Сегодня на тебе подходящая обувь.

И обувь не подходит для езды на мотоцикле, но я не собираюсь позволять этому останавливать меня. Я запрыгиваю на мотоцикл, хватаясь за Джексона для равновесия, когда он включает передачу.

Джексон кажется мне наиболее вероятным союзником, думаю я про себя. Если у меня вообще есть хоть какой-то шанс на союзника. Или это просто потому, что он мне вроде как нравится? Даже сейчас мне с трудом удаётся подавить желание придвинуться к нему поближе, обхватить руками его обтянутую кожей талию и прижаться лицом к его спине, как я бы сделала, если бы мы были вместе и катались на его байке. Я вдыхала бы запах его куртки и шампуня и терялась бы в ощущении ветра, треплющего мои волосы, и вибрации мотоцикла подо мной, и…

— Мы на месте. — Резкий голос Джексона вырывает меня из моих грёз. — Поторопись. Я не хочу опоздать на своё первое занятие.

Ты грёбаная идиотка, говорю я себе, слезая с мотоцикла. Стокгольмский синдром через два дня? Ну давай же. Ты выше этого.

Я не знаю, почему Джексон — единственный из них, кто заставляет меня желать, чтобы всё было по-другому. Может быть, это просто потому, что он, кажется, не хочет причинять мне боль просто так, а это не самая лучшая причина для того, чтобы кто-то нравился. Но я также не должна рассчитывать на него как на союзника, и я это знаю. Джексон, возможно, не так рад всему этому, как Кейд и Дин, но я также не думаю, что он станет подставлять свою шею ради меня. И у меня нет причин доверять ему. В конце концов, Кинги по-прежнему являются одной из семей-основателей, даже если они редко бывают на вершине пищевой цепочки. И моя семья обслуживает их. Мой отец был членом «Сыновей дьявола Блэкмура», а моя мать сейчас работает экономкой.

Думаю, это действительно всегда было моей судьбой.

На английском мне удаётся занять место в конце класса, надеясь, что мне не придётся находиться рядом с Дином, но он всё равно садится в ряд позади меня, хотя там и нет свободных мест. Он просто, блядь, говорит кому-то подвинуться, и как только чувак видит, что это говорит ему Блэкмур, он встаёт и спешит к другому свободному месту в передней части аудитории, как будто это нормально, когда кто-то с важным видом входит в лекционный зал и требует твоё место.

Дин не сводит с меня глаз на протяжении всего урока. Я чувствую это. И это ужасно. Если я не научусь обращать внимание даже на этот ледяной взгляд, от которого у меня мороз по коже, я провалю этот урок не потому, что мне всё равно, а потому, что Дин не даст мне сосредоточиться. Всё, о чем я могу думать, это о том, как он загоняет меня в угол где-нибудь после урока, как в прошлый раз, и заставляет меня сделать с ним что-нибудь ещё. Может быть, на этот раз я действительно отсосу ему.

Как только мы заканчиваем, я молниеносно вскакиваю со своего места и с замиранием сердца смешиваюсь с толпой студентов, спешащих на следующий урок. Я просто жду, что Дин схватит меня за локоть или услышу его голос у меня за спиной, но этого не происходит. И всё же я не чувствую себя в полной безопасности, пока не окажусь на уроке алгебры, на угловом месте, где, надеюсь, никто не заметит мой дурацкий наряд и не прокомментирует его.

Слава богу, английский — единственный предмет, на который я хожу с одним из парней. В течение дня я внимательно слежу за временем, чтобы вернуться с последнего занятия как можно раньше и успеть на ужин. Я не хочу повторения того, что было прошлой ночью.

Я остаюсь в своей комнате до ужина и переодеваюсь в джинсовую мини-юбку и белый укороченный топ в рубчик, доходящий мне чуть ниже груди, решив, что это не то, что я бы надела, по крайней мере, у меня нет ощущения, что я прохожу прослушивание для «Девушек в раздевалке XXX». Как только часы показывают без пяти семь, я спускаюсь вниз и вижу, что все трое парней сидят за столом передо мной. Тем не менее, я не опаздываю, и я подхожу к одному из стульев и сажусь.

— Нет. — Кейд качает головой. — Садись на пол, милая. — Он указывает на место рядом с креслом Дина. — Сегодня ты можешь есть рядом с Дином.

Я пристально смотрю на него.

— Но я не опоздала.

— Не перечь! — Кейд повышает голос. — Боже мой, тебя чертовски трудно дрессировать. Может, мне стоит отослать тебя, попросить другого питомца. Собака была бы умнее.

Возможно ли это? Я хочу спросить, но не могу. Потому что последствия моего ухода были бы такими же, я уверена, даже если бы они предпочли, чтобы я ушла, а не отказалась.

— Ты можешь встать на колени на полу, Сейнт, или подняться наверх и оставаться там до утра. Это твой выбор.

Я с трудом сглатываю. Всё во мне кричит о том, чтобы бежать, бежать наверх, в свою комнату, где я чувствую себя в относительной безопасности, а не стоять на коленях рядом с Дином и есть из тарелки на полу, как бездомная, которой дают объедки. Но я так голодна. Я не завтракала, потому что Джексон увёл меня отсюда, прежде чем Дин успел придумать что-нибудь ещё о том, что делать с моим «острым языком», и у меня не было времени взять у повара упакованный ланч. У меня нет ни дебетовой карты, ни денег, поэтому я не смогла ничего купить в кафетерии. Я ничего не ела со вчерашнего обеда? Сейчас не могу вспомнить. У меня почти кружится голова. Я так проголодалась.

— Афина. — Голос Дина прерывает ход моих мыслей, и на этот раз его тон почти добрый. — Тебе нужно поесть. Ну давай же. Всё не так уж плохо. Я даже покормлю тебя, если ты не захочешь есть с тарелки.

Я перевожу взгляд с Кейда на Дина и обратно, мои мысли мечутся. Я продолжаю надеяться, что Джексон снова вступится за меня, но я знаю, что он этого не сделает. Он имел в виду это сегодня утром, когда дал мне понять, что я не должна полагаться на него как на союзника, что это было бы ошибкой. Я не могу позволить себе продолжать совершать ошибки, если хочу когда-нибудь выбраться из этого.

— Я поём, — с трудом выдавливаю я, опускаясь на колени рядом с креслом Дина. Дерево на коленях холодное и твёрдое, и я жалею, что не надела джинсы. Я смаргиваю слёзы, пока сижу и жду, когда кто-нибудь из них подаст мне тарелку. Только когда все трое мальчиков накладывают себе по полной, Дин ставит одну из них на пол перед моим лицом.

Он даже не позаботился дать мне приборы. Это просто куриная грудка, спаржа и сладкий картофель, но у меня есть выбор: есть всё руками или буквально с тарелки, как собака. Я выбираю пальчиками, отщипываю кусочки курицы, пока парни надо мной обсуждают случайную бессмысленную ерунду, занятия и горячих девчонок, которых они видели в кампусе, и пятничную вечеринку новичков.

Подожди, что?

— Верно. — Кейд смотрит на меня, вытягивая шею, чтобы заглянуть за спинку стула Дина. — Тебе нужно будет вернуться после окончания дневного занятия, Афина. Ты очень важная часть посвящения новичков в Блэкмур. Обязательно прими душ, вымой и высуши волосы феном и нанеси немного косметики. О, и убедись, что твоя киска гладко выбрита. Я проверю, так что, если ты не хочешь, чтобы Брук сделала это снова...

— Какой наряд мне надеть? — Спрашиваю я, стараясь, чтобы мой тон был как можно более нейтральным, несмотря на сарказм, который я хочу вложить в каждый слог.

— Это не имеет значения, — говорит Кейд, и я удивлённо смотрю на него. — Просто выбирай, что тебе больше нравится.

Возможно, это немного охладило его пыл. Есть на полу — одна из самых унизительных вещей, с которыми я сталкивалась в своей жизни, особенно когда Дин время от времени гладит меня по голове, как щенка, который ведёт себя особенно хорошо. И все же, если это смягчает Кейда, то оно того стоит.

До вечеринки новичков осталось два дня. У меня внутри всё сжимается при одной мысли об этом, я могу только представить, что они запланировали. Теперь каждый день кажется мне бесконечной полосой препятствий, которая только и ждёт, чтобы заманить меня в какую-нибудь ловушку, унизить или наказать, что придумают для меня мальчики.

По крайней мере, может быть, после сегодняшнего вечера я смогу есть за столом.

АФИНА

На самом деле это не так. К моему большому ужасу, на следующее утро за завтраком мне подали еду на полу рядом с Джексоном, а к обеду всё вернулось на круги своя. Когда я пытаюсь сесть за стол за завтраком, надев дурацкое мини-платье для тенниса, которое заказал Дин, Кейд резко велит мне встать на колени рядом с Джексоном. Когда я колеблюсь, он говорит мне, что я должна вернуть себе место за столом и не пытаться снова, пока он прямо не скажет мне, что я могу.

Джексон, по крайней мере, игнорирует меня, пока я ем яйца и тосты с миндальным маслом. По крайней мере, яичница-болтунья, я не хочу думать о том, как бы я съела яичницу-глазунью и то, что Джексон не придаёт этому большого значения, по крайней мере, заставляет меня чувствовать себя менее смущённой. Он, как обычно, подвозит меня — видимо, об этом никто не говорит, но к обеду Кейд, похоже, полон решимости сделать для меня всё, что в его силах, настолько ужасным. Он отказывается поставить для меня тарелку на пол, заставляя есть из его рук. На ужин — свинина на гриле, и когда он запихивает мне в рот кусок, размазывая соус по губам и смеясь, я давлюсь.

— Что ты собираешься делать? — Он усмехается надо мной. — Все это выблевать?

Я вскакиваю на ноги и бегу наверх в ванную, вытирая лицо над раковиной. Я не плачу, я не плакала с тех пор, как попала сюда. Дело не столько в том, что я сильная, сколько в том, что я боюсь, что если начну плакать, то не остановлюсь. Я жду, что Кейд придёт за мной и как-нибудь накажет, но он этого не делает. На следующее утро за завтраком моя тарелка стоит у ног Дина.

Никто из них больше не пытался прикоснуться ко мне в сексуальном плане, что мне кажется интересным. Кейд, по крайней мере, кажется, больше заинтересован в том, чтобы помучить меня, чем в том, чтобы кончить, что я, честно говоря, предпочла бы, если бы мне пришлось выбирать. Дин, похоже, рад ждать своего часа или, чёрт его знает, может, они договорились сменять друг друга. Дин повеселился, и теперь ему приходится ждать, когда до него дойдёт очередь снова. Я прямо вижу, как они придумывают что-то странное в этом роде.

Хотя, если это то, что они делают, то, похоже, им придётся пропустить Джексона, если Дин когда-нибудь снова захочет сыграть. Джексон не участвует ни в чём из этого. Возможно, ему нравилось наблюдать, как меня бреют, кто знает, может, это его личная прихоть, но он не поддразнивает меня и не кормит насильно, когда приходит его очередь сажать меня на колени у своего стула во время еды. Он не пытается прикоснуться ко мне и вообще почти ничего не говорит.

Но он и не пытается подружиться со мной. Во всяком случае, с каждым днём он становится всё холоднее, молчит во время завтрака, а затем направляется к своему мотоциклу. Я всё равно следую за ним каждый день, и он никогда не запрещает мне садиться сзади, но и не приглашает меня больше. Он высаживает меня на том же месте, а затем уезжает, не сказав ни слова. По-моему, я не слышала от него ни слова с того утра, когда он спас меня от того, чтобы я не отсосала Дину под столом.

И всё это время у меня в животе бурлит тревога по поводу того, что произойдёт в пятницу.

Я не осмеливаюсь перечить им. Я видела, как быстро Кейд, в частности, назначает наказания за незначительные нарушения, и я почти уверена, что провал на их вечеринке новичков будет расцениваться как нечто большее, чем «незначительное». Поэтому, как только заканчивается моё последнее занятие, я спешу домой как можно быстрее, чтобы следовать инструкциям, которые дал мне Кейд. Последнее, чего я хочу, — это чтобы у него появилась причина думать, что я не послушалась, как должна была.

Я с подозрением отношусь к заверениям Кейда, что я могу носить всё, что захочу, — во всяком случае, из того, что у меня здесь есть, но я выбираю то, что доставляет мне наименьшее неудобство, а именно джинсы с низкой посадкой, которые, по крайней мере, выглядят как ретро в забавном стиле, и синий топ на бретельках, который, по крайней мере, закрывает верх моих джинсов, а также коричневые босоножки на массивном каблуке.

Когда я спускаюсь вниз, все трое ждут меня в гостиной. Дин полулежит на диване, Джексон развалился в кресле с подголовником, а Кейд расхаживает перед камином. Как только я вхожу, Кейд останавливается и смотрит на меня, как голодный лев, увидевший свой ужин на ночь.

— Как раз вовремя, — говорит он, и в его голосе слышится довольное мурлыканье. — Я вижу, ты, по крайней мере, чему-то учишься, малышка Сейнт.

Я ничего не говорю. За последнюю неделю я поняла, что молчание, как правило, лучший вариант, когда речь заходит о них, особенно о Кейде.

— Дин. — кивает ему Кейд. — Завяжи ей глаза, пожалуйста.

Я смотрю на него с открытым ртом.

— Новички скоро придут, уже почти стемнело. Завяжи ей глаза и отведи вниз.

— Какой у нас план? Спрашивает Джексон с лёгким раздражением в голосе, но Кейд игнорирует его. Дин грациозно встаёт со своего места и неторопливо направляется ко мне с полоской черной ткани в руке.

Мне требуется вся моя сила воли, чтобы не дрогнуть, не бороться, не бежать. Я понятия не имею, что меня ждёт, но я знаю, что, что бы это ни было, я хочу быть в состоянии увидеть, что произойдёт, прежде чем это произойдёт.

Но у меня нет такой возможности. Дин повязывает мне повязку на глаза, его пальцы скользят по моей щеке и волосам, когда он завязывает её на затылке, достаточно туго, чтобы она не соскользнула.

— Спустимся в подвал? — Спрашивает он, и я слышу ответное ворчание Кейда.

— Давай, Джексон, — говорит Кейд, и на этот раз я не чувствую ни проблеска надежды на то, что Джексон спасёт меня. Я сама по себе, что бы ни случилось дальше.

Трудно точно сказать, сколько прошло времени. Я знаю, что меня ведут вниз, в подвал под особняком, Кейд и Дин держат меня за локти, чтобы я не упала, а Джексон тяжело шагает сзади. Я жалею, что не надела закрытую обувь — каменный пол под моими ногами холодный и сырой. Одному богу известно, что здесь внизу. Я, конечно, не вижу, я ни черта не вижу сквозь черную повязку на глазах, и всё, что я знаю, это то, что холодно, и моя кожа покрывается мурашками, пока Кейд и Дин ведут меня через комнату, пока я не чувствую что-то твёрдое под своей задницей, например, стол или конторку.

— Оставайся там, — резко говорит Кейд. Я не двигаюсь с места, больше из-за неуверенности в том, что меня окружает, чем из-за чего-либо ещё. Я остаюсь там, где они меня поставили, пока несколько минут не слышу шарканье, похожее на топот бесконечных ног, и понимаю, что, должно быть, входят новички.

— Свяжите ей руки за спиной.

Что? Я поворачиваю голову набок, и моя рука поднимается, чтобы снять повязку с глаз, мне совсем не нравится, как это звучит. Но прежде чем я успеваю её сорвать, сильная мужская рука хватает меня за запястье, слишком мягкая, чтобы принадлежать Джексону, слишком узкая, чтобы принадлежать Кейду, это может быть только Дин, и заводит их оба мне за спину.

Я чувствую, как что-то похожее на пластик сжимается вокруг моих запястий, прочно удерживая руки за спиной. Сердце бешено колотится в груди, дыхание становится прерывистым и частым, а голова кружится от страха. Здесь слишком много незнакомых людей, чтобы я могла так сдерживаться, не зная, что будет дальше, не зная, что ребята запланировали для меня.

Я могла бы догадаться, что может произойти дальше.

Руки Кейда уже на мне, и я чувствую, как что-то холодное скользит по моей коже под рубашку.

— Не двигайся, Афина, — шепчет он мне на ухо. — У меня вот здесь ножницы. Ты же не хочешь, чтобы пошла кровь, правда?

Я замираю, сердце подскакивает к горлу. Я уверена, что он с удовольствием пустил бы мне кровь. На самом деле, я думаю, ему бы это понравилось, а мне — нет. Я не шевелю ни единым мускулом, когда слышу тихий щелчок ножниц по ткани и чувствую, как сначала с меня спадает рубашка, а затем и лифчик.

Откуда-то из глубины комнаты доносится тихий стон Дина.

Раздаётся звук, с которым Кейд кладёт ножницы, а затем его руки оказываются на моих джинсах, расстёгивая их. Я с трудом сглатываю, слишком напуганная, чтобы пошевелиться, слишком ошеломлённая происходящим. Сколько людей смотрят это прямо сейчас? Сколько ещё пар глаз могут прямо сейчас видеть мою обнажённую грудь?

Только когда Кейд снимает с меня джинсы и трусики, он издаёт низкий, довольный звук, который вырывается из его горла. Я с ужасом понимаю, что он имел в виду, говоря, что это не имеет значения, что на мне надето, и что он узнает, если я не побреюсь. Что бы ни случилось дальше, я буду совершенно беззащитна перед этим. В моей голове проносится дюжина ужасных сценариев, каждый следующий хуже предыдущего.

— Открой рот. — Голос Кейда звучит резко, даже грубее, чем обычно, и я слишком боюсь даже подумать о неповиновении. Как только я делаю, как он сказал, я чувствую, как кружевной материал моих скомканных трусиков запихивается мне в рот.

Мне хочется задохнуться. И только когда Кейд снимает повязку с моих глаз, засовывая трусики мне в рот, я понимаю, что происходит на самом деле, когда мои глаза привыкают к комнате.

В подвале пусто, только каменный пол и каменные стены. А передо мной, выстроившись в две колонны и в несколько рядов, стоят мальчики-первокурсники, которые, должно быть, являются новичками. У них у всех завязаны глаза, и они раздеты до нижнего белья, вся эта пёстрая компания — невысокие, высокие, пухлые, худые, мускулистые, поджарые. Брюнеты, блондины, рыжеволосые. Они все смотрят прямо перед собой из-под повязок, скрестив руки перед собой, и все дрожат от холода.

По крайней мере, они меня не видят, думаю я с лёгким облегчением. Я бросаю взгляд в сторону Дина и Джексона и вижу, что лицо Джексона напряжено, а брови нахмурены, как будто он не совсем понимает, что происходит. Дин выглядит самодовольным, его взгляд скользит по моему обнажённому телу, моим напряженным соскам, моему заткнутому рту.

— Новички! Голос Кейда разносится по комнате. — Снимай нижнее белье.

О, Боже… О, Боже. Что это? Конечно, Кейд не собирается позволять им трахать меня или заставлять меня что-то с ними делать. Я не могу представить, чтобы он позволял новичкам получать то, чего у него ещё не было. Это не имеет никакого смысла. Но если не это, то что же тогда?

Все новички сразу же делают, как им было сказано, снимают нижнее белье и становятся полностью обнажёнными. Несмотря на то, что они сцепили руки перед собой, я всё равно могу видеть практически все: я никогда не видела столько членов в одной комнате. Я смотрю на Кейда, но он больше не обращает на меня внимания. Он ухмыляется, готовый отдать следующий приказ, наслаждаясь тем, что руководит этим спектаклем.

— Джентльмены, — произносит он нараспев. — Можете снять повязки с глаз.

По комнате проносится возбуждённый гул, когда с глаз спадают повязки, и они видят меня — голую, связанную, с кляпом во рту. Я начинаю дрожать, но не от холода, а от страха и неуверенности, когда вижу, как один за другим их члены начинают подниматься, когда они хорошенько меня разглядывают, пока у каждого новичка в комнате не встаёт, от незначительного до массивного, и всё, что между ними.

— Кейд! — Я слышу шипение Джексона, и во мне вспыхивает крошечная искорка надежды, что он положит конец той чепухе, которую приготовили Кейд и Дин. Его лоб нахмурен, и он смотрит на меня, но Кейд игнорирует его, подходя и становясь рядом со мной. Он хватает меня за запястья и толкает вперёд, так что я вынуждена выпрямиться, выставляя напоказ всю себя, наверное, пятидесяти парням, чьих имён я даже не знаю, которых я никогда раньше не видела.

И ни одного из них, кажется, не волнует, что я определенно не выгляжу так, будто пришла сюда добровольно. Они все полностью возбуждены, с нетерпеливыми выражениями на лицах, практически пускают слюни, когда осматривают меня. Вероятно, они никогда раньше не видели выставленную девушку на всеобщее обозрение. Никогда не видели, чтобы кто-то стоял там, позволяя им пожирать себя глазами заживо.

Надеюсь, это всё, что они могут использовать.

— Это Афина, — говорит Кейд. — Я уверен, до вас доходили слухи. Сегодня я здесь, чтобы сказать вам, что все они правдивы. Это питомец Блэкмурского дома.

По толпе новичков проносится завистливый шёпот.

— Да, вы не ослышались. Наша любимица. Она обязана делать всё, что мы захотим. Если мы решим её сломить, она должна подчиниться нашей воле. Если мы хотим получить удовольствие, она его доставляет. Если мы хотим поиграть с ней, она это позволяет. У неё нет свободы воли, нет выбора, кроме того, который мы ей даём. Она принадлежит нам. Вам бы этого не хотелось, джентльмены? Свою любимую девочку?

Все новички с готовностью кивают.

— Ну, у вас её не будет, — огрызается Кейд. — Потому что вы не родились в семьях основателей, как мы. Но если вам повезёт, и вы найдёте место в братстве Блэкмура, у вас будут возможности, когда вы закончите этот университет. Возможности обрести власть и богатство превосходят ваши самые смелые мечты, подняться выше, чем вы могли себе представить, благодаря связям, которые вы здесь приобретаете. И тогда, если вы решите, что хотите такую женщину, связанную, с кляпом во рту и покорную каждому твоему желанию, ты её получите, потому что никто не скажет вам «нет», — он делает эффектную паузу. — Но сначала вы должны пройти сегодняшнее испытание.

Это дедовщина, не более того. Какой-то странный тест, чтобы определить, кого Кейд впустит в драгоценное братство. Я бы рассмеялась, если бы могла, если бы у меня во рту не было скомканных трусиков, но внутри я задыхаюсь от этого. Всё это нелепо. Фантазии о власти мальчика, а не мужчины.

Но у парня достаточно силы, чтобы сломить меня, если он захочет. И я думаю, что у него это получится.

— Испытание заключается в следующем, — продолжает Кейд. — Когда я дам команду, вы все начнёте получать удовольствие от созерцания красотки Афины. Но есть одна загвоздка, — добавляет он, когда новички смотрят на него широко раскрытыми глазами. Я уверена, это звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой для них. Подрочить на симпатичную девушку и попасть в самое желанное студенческое братство?

В любом случае, это просто награда за то, что они делают три раза в день.

— Загвоздка в том, — Кейд театрально растягивает слова, его взгляд скользит по новичкам и их нетерпеливым, ожидающим стоякам. — Вы не можете кончить, пока я не скажу. Любой из вас, кто кончит до получения разрешения, будет автоматически дисквалифицирован. Начав, вы не сможете остановиться. Если ваша рука оторвётся от члена более чем на три секунды, вы будете дисквалифицированы. Понятно?

Все новички дружно кивают.

— Я спросил, понятно?! — Гремит Кейд.

— Да, сэр! — Они все выкрикивают это так громко и нетерпеливо, как только могут, и я вздрагиваю от шума.

— Они учатся быстрее, чем ты, — бормочет Кейд. — А теперь стой здесь, как послушный питомец, и жди моих дальнейших указаний.

Как будто у меня есть выбор.

— Кейд... — снова пытается вмешаться Джексон, но Дин сильно толкает его локтем, наклоняясь, чтобы прошептать что-то ему на ухо. После этого Джексон смотрит на меня один раз, мрачно сжав челюсти, а затем отворачивается от всего этого зрелища.

— Новички! По моему сигналу, приготовиться… вперёд!

При любых других обстоятельствах это было бы чертовски весело. Компания чуваков, вероятно, все или почти все гетеросексуалы, голые и дрожащие в подвале, потому что трое богатеньких ребятишек приказали им это сделать, сгорбились над своими стояками и смотрят на меня дикими, нетерпеливыми глазами.

Это те парни, которые однажды займутся бизнесом, ошеломлённо думаю я, наблюдая, как они начинают надрачивать себе, их взгляды скользят по мне, впитывая каждую частичку моего обнажённого тела, обнажённого для их удовольствия, чтобы проверить силу их решимости. Парень, который управляет банком, или конторой по продаже недвижимости, или хедж-фондом, будет одним из тех парней, которые сидели в подвале и дрочили на меня. Это настолько нелепо, что я бы покатилась со смеху, если бы не была связана и объектом страстного желания пятидесяти студентов колледжа.

Это просто чертовски страшно. Они все смотрят на меня так, словно хотят наброситься на меня разом, разорвать на части в безумном порыве, чтобы добраться до одной из моих дырочек. Впервые я благодарна Кейду за его собственнические замашки, благодарна Дину за его снобистское высокомерие и немой протест Джексона против всего этого, потому что они — всё, что стоит между мной и этой судьбой. Тот факт, что я принадлежу им, спасает меня от того, чтобы стать добычей этих парней, которые совершенно не понимают, как должны вести себя люди теперь, когда вся кровь прилила к их членам.

Некоторые из них были обречены с самого начала. Вероятно, они девственники, никогда раньше не были так близко к обнажённой женщине, потому что они кончают в считанные секунды, стонут, глядя на меня, а их сперма стекает на каменный пол.

— Вон, — говорит Кейд, и Джексон открывает дверь. Он выглядит довольным, что они уходят.

Я оцепенело наблюдаю за всем этим, словно находясь вне тела, за тем, как некоторые парни замедляют шаг, чтобы продержаться дольше, некоторые пытаются отвести взгляд, только чтобы Кейд крикнул: «Смотрите на Афину!» и несколько раз останавливаются на эти драгоценные секунды, прежде чем вернуть руки на место, на набухшие, каменные члены. Один парень не успевает схватить свой член достаточно быстро, ствол подпрыгивает вверх-вниз, пытаясь запрыгнуть обратно в его руку, и Кейд кричит ему, чтобы он выходил. Он теряет самообладание, когда тянется за своим нижним бельём, сперма стекает с его члена в самом печальном оргазме, который я когда-либо видела, а он смотрит на меня, как потерявшийся щенок.

Кажется, это длится вечно. Некоторые парни просто сдаются, расширяют свои позы и дрочат жёстко и быстро, решив, наверное, получить удовольствие, если они знают, что проиграют. Один из них, стоящий впереди, чуть не задевает меня своим грузом, и я отшатываюсь, умоляюще глядя на Кейда.

— Не забрызгай своей грязной спермой моего питомца, — шипит Кейд. — Убирайся нахуй. И это касается всех вас! Если вы возьмёте что-то из того, что принадлежит нам, я позабочусь о том, чтобы вы провалили все грёбаные экзамены, которые когда-либо проходили.

В конце концов, осталось около двадцати парней. Они все вспотели, несмотря на холод, их руки с ледяной скоростью скользят по членам, которые, должно быть, уже болят, но мне их совсем не жаль. В комнате пахнет потом, спермой и тёплой мужской кожей. Несмотря ни на что, несмотря на то, как я устала, как мне странно и страшно, я чувствую это томительное тепло между ног, как будто запах мужественности и тестостерона в воздухе заставляет моё тело реагировать вопреки самой себе.

— Вы можете сделать перерыв, джентльмены, — говорит Кейд, и почти в унисон их руки отрываются от своих членов, вздох облегчения проносится по комнате. Они все выглядят болезненно возбуждёнными, члены подпрыгивают вверх и вниз, когда Кейд приказывает им выстроиться в одну линию.

— Вы перешли ко второму этапу. Поздравляю. — Кейд поворачивается ко мне. — Афина, сядь на стол.

Я слишком устала, чтобы бороться. Всплеск адреналина в моем организме, произошедший ранее, обессилил меня. Поэтому я просто забираюсь на стол со связанными руками и немного отодвигаюсь назад, чтобы по-настоящему сесть.

— Очень хорошо. — Кейд улыбается мне. — Теперь раздвинь ноги как можно шире.

Я делаю, как он просит. Дин обходит стол и становится с другой стороны, и я вижу, как Джексон следует за ним, останавливаясь позади меня.

Каждый из новичков издаёт стон, когда я широко раздвигаю ноги, открывая им свою киску. Я чувствую, как меня заливает горячая краска смущения, согревая кожу, когда их взгляды устремляются мне между ног, пожирая взглядом меня, вот так раздвинутую. Я знаю, что они могут видеть всё — мой клитор, мой вход, возможно, даже мою задницу

Один парень издаёт ещё один, более глубокий стон, когда начинает кончать, не убирая рук со своего члена. Он дёргается, вываливаясь на пол, и он краснеет, его следующий стон — это стон разочарования.

— Черт, — бормочет он.

— Уходи. — Кейд качает головой. — Убирайся!

— Сейчас вы начнёте сначала, — говорит Кейд. — И вам всё равно нельзя кончать. — Он кладёт руку мне на одно бедро, а рука Дина ложится на другое, удерживая меня открытой, пока новички снова сжимают свои члены в кулаках.

— Начинайте.

Я прижимаюсь к столу, стараясь не обращать внимания на то, как руки Кейда и Дина скользят вверх по моим бёдрам, приближаясь в опасной близости к моей киске. Новички снова начинают гладить себя, и ещё двое парней выходят из себя. Они все, должно быть, близки к краю, со всех них на пол капает сперма, и я наблюдаю, как круг сужается до двенадцати парней, остальные крадутся прочь, держа боксеры в руках, а их члены поникают.

— Стоп! — Кричит Кейд, и вновь оставшиеся новички остаются стоять, уперев руки в бока, наблюдая за Кейдом с остекленевшими лицами. Я мрачно думаю, что в этот момент они, вероятно, сделают всё, что угодно, чтобы кончить. Они, наверное, отсосали бы у него, если бы им сказали. Кто знает? Возможно, это будет следующий приказ Кейда.

— Джексон, проведи заключительный тест.

Джексон издаёт раздражённый стон, но делает, как просит Кейд. Я с ужасом понимаю, когда он начинает раздавать что-то оставшимся новичкам, что это секс-игрушки. Искусственные киски, флешлайты, по одной на каждого оставшегося парня. Джексон раздаёт их, а затем возвращается и встаёт позади меня.

С каждой секундой это становится всё более странным. Я не могу поверить в то, что здесь происходит на самом деле. Это кажется безумием.

— У вас почти получилось, — объявляет Кейд. — Поздравляю. Теперь вы будете наблюдать, как мы играем с нашим питомцем. Вы будете трахать пластиковую киску, которую вам подарили, пока мы наслаждаемся нашей настоящей киской. Можешь кончать, когда захотите. Вы все члены Блэкмурского братства, и вы заслужили право закончить, а мы дадим вам возможность полюбоваться на нашего питомца.

О Боже. О нет. Но никуда не денешься. Я извиваюсь, но руки Дина и Кейда уже крепко лежат на моих бёдрах, и я чувствую, как ладони Джексона скользят по моим рёбрам, сжимая мою грудь. Его руки тёплые, нежнее, чем у других, но всё равно требовательные, они пощипывают мои соски, когда он стонет возле моего уха. Он притягивает меня назад, к своей груди, в то время как пальцы Кейда ласкают мои складочки, а пальцы Дина находят мой клитор.

Я слышу, как новички трахают свои игрушки, и влажный звук наполняет подвал, когда они наблюдают за этим.

— Посмотрите на её красивую киску. — Кейд широко раздвигает меня, придерживая пальцами мои половые губки, чтобы им было ещё лучше видно. — Бьюсь об заклад, вы бы с удовольствием потрогали её киску. Даже полизали её. Она такая влажная. Ей это нравится, хотя она никогда в этом не признается. Но вы не можете. Эта киска принадлежит нам. Только нам.

Новички стонут, кряхтят и охают, и я закрываю глаза, едва сдерживая слёзы от ощущения, как Дин гладит мой клитор. Я начинаю возбуждаться, несмотря ни на что, моя кожа горит и ноет, а клитор пульсирует под его прикосновениями. Я мокрая, с меня капает на пальцы Кейда, когда он дразнит мой вход. Я не могу поверить, что на самом деле возбуждена, настолько, что мне приходится сдерживать стон, когда Дин всё быстрее ласкает мой клитор, а Джексон пощипывает мои соски, его губы касаются мочки моего уха.

Я не хочу кончать перед всеми этими парнями. Я вообще не хочу кончать. Но не думаю, что у меня будет выбор. Это уже слишком: пальцы Кейда скользят внутри меня, в то время как Дин умело играет с моим клитором, тёплое дыхание Джексона касается моего уха, когда его язык скользит по мочке, его руки сжимают мои груди, поглаживая чувствительные соски. Всё это так чертовски приятно, и я ненавижу, что именно они прикасаются ко мне вот так в первый раз, первые пальцы внутри меня, кроме моих собственных, первые парни, которые доводят меня до оргазма. Я знаю, что новички, должно быть, уже близко, и я стараюсь сдерживаться, потому что уверена, что всё это закончится, как только они все кончать.

И тут Джексон начинает шептать мне на ухо.

— Просто отпусти себя, Афина, — шепчет он, обхватывая ладонями мои груди. — Прижмись ко мне, вот и всё. Будет так приятно, если ты кончишь. Просто представь, что это я довожу тебя до оргазма, а не они. Думай о моих пальцах. Я бы с удовольствием потирал твой клитор прямо сейчас, чувствуя, как ты дёргаешься подо мной.

Я задыхаюсь и на этот раз не могу сдержать стон. Кейд смеётся.

— Что за маленькая шлюшка, — издевается он, глядя поверх моего извивающегося тела на Дина. — Все эти парни, все незнакомые, а она всё ещё мокрая и стонет, требуя большего. Что за чёртова шлюха.

Нет, я не такая! Мне хочется кричать. Из-за тебя это происходит, ты заставляешь меня кончать, я ничего не могу с собой поделать! Я пытаюсь сдержаться, но Джексон все ещё шепчет мне на ухо.

— Позволь себе немного удовольствия, Афина. Пусть это будет приятно. Не обязательно всё должно быть так плохо. Давай, детка, просто расслабься.

Я не могу это остановить. Это уже слишком, пальцы внутри меня, они массируют мой клитор, всё быстрее и быстрее, описывая маленькие круги, от которых по моей коже пробегают электрические искры, проникая сквозь меня, пальцы на моих сосках, три пары рук прикасаются ко мне, играют со мной и доставляют мне удовольствие, губы Джексона на моем ухе и затем на моей шее, облизывают, посасывают и покусывают, посасывая сильнее, так сильно, что я знаю, что это оставит след, и тогда что-то взрывается внутри меня, что-то вроде фейерверка, но больше, ярче и намного лучше.

Я кричу от удовольствия, оргазм пронзает меня, когда я откидываю голову на плечо Джексону и слышу, как новички тоже кончают, постанывая и бормоча:

— Черт, да, черт, я кончаю, о, черт, черт, да, о Боже.

Я стону то же самое, мои ноги широко раздвинуты, и моё возбуждение стекает по руке Кейда. Мои бёдра прижимаются к бёдрам Дина, и всё это время Джексон оставляет любовный укус на моей шее, сильно посасывая мою плоть, пока моё зрение не сужается от переизбытка удовольствия, и оргазм медленно не начинает отступать.

Руки резко отпускают меня. Я сажусь, у меня кружится голова, и внезапно всё заканчивается. Новички отбрасывают свои игрушки, переступают через лужи спермы, выглядя слегка смущёнными всем, что произошло. Когда их оргазмы закончились и к ним вернулся рассудок, они не могут спокойно смотреть мне в глаза. Кто-то развязывает мне руки, вынимает кляп. Я выплёвываю трусики, горячие слёзы наворачиваются на глаза, когда я осознаю всё, что только что произошло, что я кончила, я испытала свой первый оргазм от чьих-то рук. Пальцы Кейда были внутри меня, Дин доводил меня до оргазма лаская клитор, в грязном подвале, где пахло потом и спермой, связанную, с кляпом во рту, на старом письменном столе.

Я чувствую, что меня сейчас стошнит.

Это уже слишком. Чересчур слишком, и я забываю о том, что произойдёт, если я разозлю мальчиков, что произойдёт, если я нарушу контракт. Я бешено мчусь к лестнице, хватая свою одежду и расталкивая оставшихся новичков. Несмотря на то, что я слышу, как Кейд, Дин и даже Джексон кричат мне вслед с разной степенью гнева и беспокойства, я не останавливаюсь.

Я натягиваю одежду и, спотыкаясь, поднимаюсь по лестнице, моя рубашка все ещё наполовину порвана, когда я пробегаю через дом и выхожу в холодную осеннюю ночь. Я бегу и продолжаю бежать, никуда конкретно, только прочь от дома Блэкмур, подальше от этого ужасного места, подальше от парней, которые хотят использовать моё тело, владеть мной, заставлять есть с пола и называют домашним питомцем. Я хочу бежать и никогда не останавливаться.

Я так больше не могу. Я просто не могу.

Я знала, что у меня будет переломный момент. Я просто не ожидала, что это произойдёт так скоро.

Я не смогу вернуться.

ДЖЕКСОН

Пошли они все к черту. Я так зол, что ничего не соображаю. Если бы я знал... Ну, я не знаю, что бы я сделал, если бы знал. Я, наверное, не смог бы ничего изменить. Но я все равно чертовски зол.

— О чем, черт возьми, ты думал? — Я набрасываюсь на Кейда, как только мы поднимаемся наверх. Все новички ушли на какую-то вечеринку, которую они устраивают теперь, когда они в братстве. — Что это, черт возьми, было?

— Ритуал дедовщины? — Кейд пожимает плечами. — Они есть во всех братствах.

— Ни одно братство не связывает девушку и не затыкает ей рот кляпом, пока новички дрочат на неё! Ни одно братство не заставляет её испытывать оргазм у них на глазах. Господи Иисусе, Кейд, я знаю, ты хочешь отомстить за то, что случилось много лет назад, но используй ту гребаную клеточку мозга, которая тебе досталась!

— Джексон. — В голосе Дина звучит предупреждение, но я его игнорирую.

— Нет. Не в этот раз. Вы грёбаные идиоты. — Я свирепо смотрю на Дина. — Ты знал?

Он пожимает плечами.

— Конечно. Я подумал, что в этом нет ничего особенного. Определенно, такого раньше не делали. Никто им даже не поверит, — смеётся Дин.

— А если они это сделают?

— Тогда ничего. — Кейд свирепо смотрит на меня, кипя от злости. — Мы здесь главные. Никто нам ничего не сделает.

Я испускаю страдальческий вздох.

— Кейд, она девственница.

— И что? — Кейд пожимает плечами. — Мы её не трахали.

— Нет. Но я почти уверен, что она настоящая девственница. Она не из тех, кто делает минет, получает член в зад, но всё равно остаётся девственницей своего рода вишенкой. Я не думаю, что до сегодняшнего вечера к ней когда-либо так прикасался парень. Она, вероятно, единственный человек, который когда-либо доставлял ей оргазм. И теперь её первый опыт был... таким.

— И почему меня это должно волновать?

— Потому что от неё не будет ни хрена хорошего ни для кого из вас, если вы её окончательно сломаете! — Я вскидываю руки, свирепо глядя на Дина и Кейда. — Чувак, её стошнило на нас. Она не заслуживает таких мучений.

— Она опозорила меня перед всеми. — Кейд сжимает зубы. — Она заслужила всё это.

— Она просто не пускала слюни у твоих ног и не просила прощения, когда ты пытался поставить её в неловкое положение. Мы больше не в старшей школе, Кейд. Нам нужно начать вести себя как мужчины. А это? — Я указываю вниз, на подвал. — Мужчины так не обращаются с девушками. Это не было извращением… Это было просто чертовски извращено.

— И что ты собираешься с этим делать? — Кейд скрещивает руки на своей широкой груди, глядя на меня сверху вниз.

— Я собираюсь пойти за ней, — просто говорю я.

И затем я продолжаю делать именно это.

Она пустилась наутёк, так что я немного беспокоюсь о том, смогу ли я вообще её найти. Я сажусь на мотоцикл и включаю фары поярче, надеясь, что рёв двигателя не спугнёт её, и она не спрячется, если поймёт, что это я иду за ней.

Мне отвратительно то, что Кейд и Дин сделали с ней. И да, я был частью этого, но я просто пытался сделать это лучше для неё. Пытался доставить ей настоящее удовольствие, заставить её расслабиться и наслаждаться этим, а не чувствовать вину за то, что творило её тело в ситуации, о которой, я уверен, она и представить себе не могла.

Черт, я и представить себе не мог, что они способны на такое.

Кейд — тот ещё придурок. Я всегда это знал, но это было уже чересчур. И хотя я не думаю, что Дин имел какое-либо отношение к самой идее, всё это было слишком грязным для его шикарных рук, он был рад наблюдать и подыгрывать.

Я беспокоюсь за Афину. Я беспокоюсь о том, что с ней будет, когда она останется одна и в таком душевном состоянии будет бродить по кампусу ночью. Я беспокоюсь о том, какие необдуманные решения она может принять.

Может, она и наш питомец, но о питомцах нужно заботиться. Относится к нему хорошо. Даже любить его, как бы нелепо это ни звучало, когда речь заходит о таких парнях, как мы. Кейд и Дин даже и этого не делают. Кейд настолько поглощён своей местью, что едва ли видит в ней человека, а Дин просто одержим идеей вернуть город. Если бы он мог сделать это без Афины, он бы это сделал. Если бы ему пришлось пожертвовать Афиной по-настоящему, чтобы победить, он бы это сделал.

Иногда я думаю, что было бы лучше, если бы весь этот гребаный город сгорел дотла, мрачно размышляю я, глядя вперёд и пытаясь хоть мельком увидеть Афину. Эта одержимость управлять городом, решать, какая семья будет главной, и принимать решения за целое поколение — это болезнь. На мой взгляд, с этим следовало покончить давным-давно. Все, что это делает, это привязывает нас, первенцев, к жизни, которую мы не выбирали, вынуждает нас играть в игру, в которую мы не просили играть.

Думаю, у нас с Афиной есть что-то общее.

Это занимает слишком много времени, но, в конце концов, я нахожу её. Она упала в конце дороги перед выездом из кампуса на шоссе, скорчившись на траве, её обувь давно снята, а ноги исцарапаны и окровавлены. Я оставляю мотоцикл включённым, опрокидываю подножку и подхожу к ней, оставляя яркий свет фар на влажной траве.

— Афина!

Она слегка приподнимает голову, и в ярком свете я вижу её заплаканное лицо и опухшие глаза.

— Блядь, — бормочу я, присаживаясь на корточки и протягивая руку, чтобы помочь ей подняться. — Давай. Вставай, Афина. Позволь мне помочь тебе.

— Нет! — Она отстраняется от меня. — Я не собираюсь возвращаться. Не сейчас.

— Ты не обязана. — Я беру её за подбородок и приподнимаю его так, что она вынуждена смотреть мне в глаза, несмотря на яркий свет фар. — Мне тоже не нравится то, что они сделали, Афина. Так что давай. Мы не пойдём домой прямо сейчас.

— Мы не пойдём? — Она подозрительно смотрит на меня.

— Нет. Мы собираемся пойти перекусить и прокатиться на мотоцикле. Как это звучит?

Афина поджимает губы.

— Звучит неплохо. — Похоже, она всё ещё не до конца верит мне. — Зачем ты это делаешь?

— Потому что, по-моему, Кейд и Дин зашли слишком далеко. И я хочу, чтобы ты увидела, что я не такой засранец, как они. Так что давай. Давай прокатимся, выпустим пар. — Я обнимаю её за плечи, а другой рукой тянусь к её руке, чтобы помочь ей подняться.

Афина неуверенно поднимается на ноги. Я протягиваю ей шлем и смотрю на её босые ступни.

— Где твои туфли?

— Я их где-то потеряла.

Я вздыхаю.

— Будь осторожна с трубами. Не обожгись, когда будешь садиться.

Она сердито смотрит на меня, застёгивая шлем, и я с облегчением вижу, что в ней ещё осталось немного огня.

— Я выросла среди мотоциклов, Джексон. Не оскорбляй меня.

Мне слишком нравится слышать своё имя из её уст, это вредит мне самому. Я не могу отделаться от мысли, что вся эта ситуация — отстой, потому что в другой жизни, в другом мире я был бы по уши влюблён в такую девушку, как Афина. Она великолепна, красноречива, просто умна, вынослива и остроумна. Она мне подходит, из тех девушек, которые будут держать меня в напряжении. Она разбирается в мотоциклах, любит ощущать ветер в своих волосах и вибрацию хорошего двигателя под своей задницей.

Мы могли бы стать настоящей парой, если бы не были по-разному привязаны к Блэкмуру, если бы моё сердце не было разбито безвозвратно, если бы она не принадлежала двум мужчинам, которые мне близки, как братья. Если бы она была свободна. Если бы кто-то из нас был таким.

Я не позволяю себе думать о её руках, обвивающих мою талию, или о тепле её дыхания на моей шее, когда она прижимается ко мне чуть теснее, чем обычно. На этот раз она чувствует себя немного неуверенно на мотоцикле, и я протягиваю руку, чтобы коснуться её ноги.

— Ты справилась?

— Да, — тихо говорит она, и её голос звучит так хрипло, как я никогда раньше не слышал. — Я в порядке.

Я везу её в ближайшую забегаловку за пределами кампуса, которую я знаю, — шикарное местечко, где меня знают, и им будет наплевать, если у Афины не будет туфель. Это моё любимое место, далёкое от шикарных ресторанов. В это время ночи там почти никого нет, только старик, который, возможно, спятил, а может, и нет, бормочет что-то себе под нос в дальнем углу, и чрезмерно накрашенная девушка, которая, вероятно, только что закончила свою смену в стрип-клубе, сидит в одной из потрескавшихся виниловых кабинок. Здесь пахнет подгоревшим кофе и жиром, и я глубоко вдыхаю, когда мы входим. Я веду Афину прямиком к одной из кабинок в задней части закусочной, по пути осознавая, что пол какой-то липкий и, возможно, не самый лучший вариант для её исцарапанных ног.

Опустившись в кабинку, она ошеломлённо озирается по сторонам. Когда я сажусь, она, наконец, обретает дар речи. Афина смотрит на меня, на её лице застывает маска замешательства.

— Почему ты... что это за место? Это не похоже на…

— Хочешь сказать, что это место не похоже, на те, что я обычно посещаю? — Я ухмыляюсь. — Хорошо, потому что это не так.

Рыжеволосая официантка, которая обычно работает по ночам, подходит к нашему столику, одетая в синюю рубашку из полиэстера и плохо сидящие брюки, которые здесь сходят за униформу.

— Черный кофе и пирожки, Джекс?

— Конечно, куколка. — Я улыбаюсь ей. — И всё, что пожелает эта леди.

Официантка подозрительно смотрит на Афину.

— Откуда ты её притащил? Она похожа на кошку, которую сбили, но у которой ещё осталась одна жизнь.

— Господи, — бормочет Афина себе под нос, и я не могу удержаться от смешка.

— У неё просто была тяжёлая ночь. Принеси ей чизбургер и картошку фри. Может быть, газировки, чтобы добавить кофеина. И воды.

— Ты хочешь, чтобы я среди ночи начала готовить всё меню?

— Только если ты сделаешь это с любовью, Диана. — Я улыбаюсь ей, и она закатывает глаза, глядя на меня.

— Однажды ты найдёшь другое место, куда можно пойти, и это будет лучший грёбаный день в моей жизни.

— Ты бы скучала по мне.

— Очень может быть. — Она уходит, а я снова обращаю своё внимание на Афину, которая выглядит слегка шокированная всем этим разговором.

— Что-то, мне кажется, ты часто сюда приходишь? — Она откидывается на спинку стула, и её лицо вдруг становится очень усталым.

— Так часто, как только могу. — Я тоже откидываюсь назад, теребя край салфетки. — Ты многого обо мне не знаешь, Афина. Но я могу сказать тебе, что я совсем не похож на Кейда или Дина.

— Я так и думала, — тихо говорит Афина. — Для начала, ни один из них не привёл бы меня в подобное место, — добавляет она, и в её голосе звучит сухой юмор. — Я думаю, Дина хватил бы удар, если бы он узнал, что такое место существует.

— Он и в самом деле держит титул лорда у себя в заднице, — соглашаюсь я, и глаза Афины расширяются, из неё вырывается внезапный взрыв смеха, когда она прикрывает рот рукой.

— Прости, — быстро говорит она. — Мне не следовало смеяться.

— Афина. — Я знаю, что мне не следует переходить с ней на личности, утешать её, но я не могу удержаться и беру её за руку, отрываю её от лица и сжимаю в своей. — Тебе не нужно беспокоиться обо всей этой ерунде, связанной со мной. Все эти штуки, от которых Кейд и Дин получают удовольствие, правила, наказания, унижения, — меня не интересуют.

Она прищуривается.

— Тебе понравилось наблюдать за Брук… за тем, что она делала со мной.

Я морщусь.

— Да, извини. Это было довольно возбуждающе. Это вызвало во мне такое дерьмо, о котором я даже не подозревал, что оно меня заводит. — Я пожимаю плечами. — Да ладно тебе. Я заставлял тебя есть с тарелки, стоящей на полу? Раздевал тебя в первое утро? То, что они сделали с тобой сегодня вечером? Мне всё это не нравится.

Афина облизывает губы, и, несмотря на себя и ситуацию, я не могу не почувствовать, как мой член подёргивается в джинсах при виде того, как её нежный розовый язычок проводит по нижней губе.

— Так что же у тебя за фишка? — Осторожно спрашивает она.

— Ты имеешь в виду мои увлечения? Или то, что мне нравится в постели? — Поддразниваю я, пытаясь немного поднять настроение.

Афина морщится.

— Я думаю, с меня хватит секса на какое-то время. Расскажи, пожалуйста, о своих хобби.

— Ну, ты приехала сюда на одном из них. — Хмурюсь я, размышляя. — Мне также нравятся старые машины. На самом деле, я кое-что переделываю. Чиню. Моя специальность — инженер.

Глаза Афины расширяются.

— В самом деле? Ух ты. Неудивительно, что ты не учишься ни на одном из моих курсов.

— Какая у тебя специальность? — Спрашиваю я, и мне на самом деле искренне любопытно.

— Английский и английская литература. — Афина пожимает плечами. — Я люблю читать, так что это был неплохой выбор. Но консультант, как только она поняла, где я живу и почему, на самом деле не позаботилась о том, чтобы помочь мне записаться на какие-то конкретные занятия или решить, какая специальность будет для меня лучшей.

Я хмурюсь.

— Почему, черт возьми, нет? В этом вся её работа.

— Она сказала, что это не имеет значения, — тихо говорит Афина. — Потому что я буду принадлежать вам троим навсегда. Мне не понадобится ни учёная степень, ни карьера, ни что-либо ещё, что имеет значение, на самом деле. Вся моя жизнь уже решена за меня.

Не нам троим. Только одному из нас, думаю я про себя. Но, конечно, я не могу ей этого сказать. Согласно правилам, она не должна знать, что мы боремся за неё и за город. В противном случае, это может подтолкнуть её к тому, кого она выберет, и это всё испортит.

— Это чушь собачья. — Я скрещиваю руки на груди, глядя на неё через стол. — Кто сказал, что после окончания школы ты не сможешь работать только потому, что будешь жить в поместье?

— Где бы я могла работать? — Афина качает головой. — С дипломом по английскому языку? В Блэкмуре нет издательств. Что, я собираюсь использовать свой престижный диплом в местном книжном магазине?

— Я имею в виду, ты могла бы. Но есть удалённая работа. С нашим влиянием мы могли бы заставить любого разрешить тебе работать так, как ты хочешь. Кто скажет нам «нет»?

— Очевидно, не я. — Афина морщится, и я вижу, что она ждёт, что я наброшусь на неё. Когда ничего не происходит, она замолкает, пока Диана не приносит нам еду и не уходит, не сказав больше ни слова.

Афина тычет пальцем в картошку фри.

— Почему бы тебе не наказать меня? Почему бы тебе не разозлиться?

Я пожимаю плечами.

— На самом деле мне не нравится причинять боль девушкам. Я имею в виду, не пойми меня неправильно, — быстро добавляю я, — я не против того, чтобы иногда заниматься старым добрым грубым сексом. Немного бондажа может быть забавным. Но на самом деле причинять девушке боль, заставляя её делать то, чего она не хочет? Меня это не заводит.

— Это очень отличается от двух других. — Афина ест картошку фри, после того как долго макала её в лужицу кетчупа. — Я не знаю, смогу ли я это вынести, Джексон.

— Ты должна. — Я наклоняюсь к ней, давая ей понять, насколько я серьёзен. — Они не собираются расторгать с тобой этот контракт. И они без колебаний приведут в исполнение свои угрозы, если ты не подчинишься. У тебя нет выбора, Афина. И прежде, чем ты успела сказать, что я могу тебе помочь, я отвечаю, что не могу. Я даже себе помочь не могу. — Я указываю на её еду. — Ешь, неизвестно, когда они посадят тебя за стол.

— Ты хочешь уйти? — Афина проницательно смотрит на меня, беря свой чизбургер. — Ты хочешь уйти?

— То, чего я хочу, не имеет значения.

— Конечно, имеет. — Она замолкает, и на секунду мне кажется, что она собирается сказать, что это важно для неё, хотя я не могу представить, почему это так. Но она этого не делает. Она просто откусывает кусочек от своего бургера, а я остаюсь в недоумении, как это мы так углубились в разговор. Я уже давно ни с кем так много не разговаривал, не говоря уже о том, чтобы так сильно раскрыться. — Что бы ты сделал, если бы мог сделать что угодно? — Спрашивает Афина, подцепляя очередную порцию картошки фри. — Что угодно на свете.

— Почему тебя это волнует?

— Я просто хочу знать, — настаивает она. — Ты, по крайней мере, выглядишь как человек. Всё, что Кейд хочет делать, — это играть в регби, и я почти уверена, что Дин хочет просто подписывать смертные приговоры людям или что-то в этом роде, кто знает.

Я долго смотрю на неё. Я знаю, что не должен больше ничего говорить. Я не должен открываться перед ней больше, чем уже открыл. Подпускать Афину к себе — плохая идея. В конце концов, я позволил себе быть уязвимым с одной девушкой. Однажды. Позволил себе представить будущее с ней. Даже представил, как мы с ней сбежим от всего этого, сбежим и будем жить той жизнью, которую мы планировали вместе.

И посмотрите, к чему это привело. С разбитым сердцем и горечью, и моя жизнь ни на йоту не стала лучше или больше похожа на то, какой я хотел бы её видеть, чем была раньше.

Но что-то в печальном, открытом лице Афины заставляет меня захотеть поделиться с ней, хотя я знаю, что это глупо. Сегодня она прошла через ад, и я знаю, что она ищет у меня утешения. Я хочу помочь ей, хотя и знаю, как это чертовски глупо.

— Я бы открыл мастерскую по реставрации классических автомобилей и мотоциклов, — говорю я наконец. — Владеть ими и управлять ими дорого, и это денежная яма, на самом деле, на этом не заработаешь. Вот почему их так мало. Но у меня, блядь, куча денег, даже если мой отец, блядь, отречётся от меня, у меня есть трастовый фонд от моей матери, который он не может забрать, который она оставила мне после своей смерти.

Глаза Афины расширяются, и я стискиваю зубы. Блядь. Почему я это сказал? Я никому не рассказывал о смерти своей мамы после Натали. И теперь Афина смотрит на меня своими мягкими, печальными глазами, и это выражение в них я ненавижу больше всего на свете.

Жалость.

— Ешь свою еду, — рявкаю я резче, чем обычно. — Потом мы поедем кататься, проветрим головы. Просто не рассказывай никому в доме ни о чем из этого, ладно? Если они спросят, ты убежала очень далеко и спряталась, и мне потребовалась чёртова вечность, чтобы найти тебя.

Афина кивает.

— Хорошо, — шепчет она. Больше она ничего не говорит, за что я ей благодарен.

Между Афиной и Натали, моей бывшей, слишком много общего, думаю я, пока мы доедаем и возвращаемся к моему мотоциклу. Натали тоже была темноволосой и темноглазой, стройной, но не как палка, красивой в той немного резкой манере, которая присуща и Афине. Она была жёсткой, как Афина.

Мне нравится Афина, потому что она напоминает мне Нэт? Или потому, что у меня просто есть свой типаж?

Я не хочу на этом зацикливаться. В то время я был настоящим бунтарём, решившим отвергнуть всё, что планировал для меня мой отец. После Натали я отказался от всего этого. Я решил жить так, как было запланировано. Я просто хотел убедиться, что все знают, что я действительно расстроен из-за этого. Я бы сделал, как мне сказали, но всё время был бы угрюм.

Теперь Афина заставляет меня снова чувствовать то, чего я не испытывал долгое время. И я не хочу позволять себе идти на это. Не сейчас. Не с ней.

Наверное, никогда и ни с кем.

Но я всё равно хочу её.

Она ощущается чертовски здорово, прижавшись к моей спине и обхватив меня руками за талию, её черные волосы развеваются вокруг нас обоих, когда я ускоряюсь. Сейчас, когда я выезжаю на шоссе, мы едем быстро, девяносто, сто миль в час, и большинство девушек закричали бы мне в ухо, чтобы я притормозил, разозлился, может быть, заплакали бы.

Афина — нет. Она просто крепче прижимается ко мне, и я слышу её вздох, когда мы мчимся по шоссе в ночь, а холодный ветер обдувает моё лицо. Я понимаю, что она бесстрашна, но это не должно удивлять, правда. Она уже доказала это. Возможно, сегодня вечером она выбежала из дома в слезах, но не раньше, чем всё закончилось. Она приняла всё, что они дали, и вынесла это, и это одновременно заставляет меня гордиться ею и желать убить Кейда и Дина.

Она заслуживает лучшего, чем это.

Я довожу её до знакомого мне утёса, где раскинулось широкое поле, заросшее травой, и много звёзд, так далеко от дома, как только могу, не покидая пределов Блэкмура. Технически, мы не должны покидать город до окончания учёбы, и слишком рискованно придерживаться этого правила. Но мы уже далеко за городом, где искусственное освещение не мешает нам видеть небо, и я помогаю Афине слезть с мотоцикла, когда останавливаюсь и выключаю фары. Я слышу, как она тихо стонет, когда её повреждённые ступни касаются прохладной густой травы, и этот звук посылает волну возбуждения прямо к моему члену.

Я не должен был хотеть её так сильно, как сейчас. Самое смешное во всем этом то, что если бы я попытался лишить её девственности, то, вероятно, смог бы. Она собирается бороться с Кейдом и Дином до победного конца, черт возьми, кому-то из них, возможно, придётся нарушить правила и принудить её, чтобы один из них сдался. Они могут так и поступит, предупреждает меня тихий голос в моей голове, и я стискиваю зубы от этой мысли, мгновенно приходя в ярость. Мысль о том, что кто-то из них навязывает это Афине, приводит меня в ещё большую ярость, чем сегодняшнее дерьмо.

Всё, что для этого потребуется, — это продолжать быть с ней немного любезным, смягчая жестокость Кейда и Дина, и я готов поспорить, что к концу года она уступит мне. Всего лишь немного внимания — вот и всё, что, вероятно, потребуется. И эта мысль так чертовски соблазнительна. Я давно так не хотел девушку. После Натали секс стал для меня просто разрядкой, развлечением. Но с Афиной было бы здорово.

Именно поэтому я не могу этого сделать. И в любом случае, грёбаная Афина означает принятие ответственности за город. До конца своей жизни я был бы привязан к этому грёбаному месту. Я имею в виду, что это не значит, что я в любом случае не готов, но, по крайней мере, при нынешнем положении вещей я могу просто наполовину поддержать Дина или Кейда, как только они выиграют. И, может быть, я смогу присмотреть за Афиной, чтобы убедиться, что тот, кто её выиграет, не обращался с ней слишком плохо.

Я не гожусь для управления этим местом. И, честно говоря, я этого не хочу.

— Это прекрасно, — тихо выдыхает Афина, когда я веду её к зарослям густой травы.

— Давай, присаживайся. Мы просто отдохнём немного. Немного забудемся.

— Ты приходишь сюда для этого? — Она с любопытством смотрит на меня. — Часто, я имею в виду?

— Иногда. Когда пребывание в поместье, или в доме, или в доме моей семьи становится невыносимым. — Я пожимаю плечами. — Долгая поездка на мотоцикле может многое исправить. Ветер в волосах, бесконечная дорога перед тобой, небо над головой. Чувствуешь себя свободным. Как будто всё остальное может исчезнуть на некоторое время. Если ты позволишь.

— Мой папа часто так говорил, — шепчет Афина. Она садится рядом со мной на траву и подтягивает колени к подбородку, обхватывая их руками. — Когда я была маленькой, он часто брал меня покататься на байке.

После этого она замолкает, и я не знаю, что сказать. На самом деле, я должен был бы это сделать, я потерял двух самых важных людей в своей жизни, и одной из них была моя мать. Но я также знаю, как и почему умер отец Афины.

Он был крысой. Он предал своих братьев, свой клуб, свою семью, всё, что должно было иметь для него значение. Я не знаю, что Афина думает по этому поводу. И я знаю, что расспросы будут означать, что мы гораздо ближе, чем я могу себе позволить.

— Я скучаю по нему, — тихо говорит она. — Я скучаю по дому. — И затем, словно не в силах больше сдерживаться, она начинает плакать.

Она не плачет, как многие девушки, которых я знал. Не слышно ни стонов, ни всхлипываний, похожих на икоту. Она сильно прикусывает нижнюю губу, прерывисто дыша, а слёзы быстро и густо текут по её лицу. Прежде чем я осознаю, что делаю, мои руки обхватывают её, и внезапно она плачет в моих объятиях, уткнувшись лицом мне в грудь, и моя рубашка намокает.

Что ты делаешь? Мой разум кричит на меня, и я знаю, что это плохая идея. Я знаю, что позволяю Афине думать, что она может доверять мне и положиться на меня, хотя на самом деле это последнее, что ей следует делать. Но что-то во мне просто не позволяет мне позволить ей сидеть тут и плакать, когда её некому утешить.

Такое чувство, что она плачет очень долго. Я уже собираюсь высвободиться и сказать ей, чтобы она взяла себя в руки, что уже слишком поздно и нам нужно идти домой, как вдруг она отрывает лицо от моей рубашки и смотрит на меня снизу вверх.

У меня перехватывает дыхание, когда её глаза встречаются с моими. Они тёмные, а белки покраснели от слез, её лицо заплаканное и раскрасневшееся, во всяком случае, то, что я могу разглядеть в лунном свете. Я вижу следы зубов на её нижней губе, там, где она прикусила её, и внезапно всё, чего я хочу, — это взять в рот эту пухлую губку, прижать её к своей груди и позволить своим рукам пробежаться по всему её телу.

— Джексон? — Шепчет Афина, и в этот момент я теряю всякое самообладание.

Я забываю обо всех причинах, по которым мне не следует ничего делать с ней, о том, почему я остаюсь в стороне от этой игры, о том, почему я не должен мучить себя, играя с тем, чего у меня не может быть. Мой член в джинсах твёрд как камень, Афина нежна в моих объятиях, и мне нужно знать, каково это — целовать её.

И вот моя рука зарывается в её спутанные ветром волосы, и прежде, чем она успевает остановить меня или я сам останавливаюсь, я притягиваю её губы к своим.

Я чувствую, что на долю секунды она колеблется. Это её первый поцелуй? Я задаюсь вопросом, а затем, когда она внезапно пытается поцеловать меня в ответ, я понимаю, что так и есть. Её губы неуклюже прижимаются к моим, руки неуверенно опускаются мне на талию, но почему-то это лучше, чем любой другой поцелуй, который у меня когда-либо был. Я так устал от девушек, которые просто хотят трахнуть меня, потому что я Кинг, которые просто хотят получить доступ к миру, частью которого я являюсь. Я смутно понимаю, что одна из причин, по которой я хочу заполучить Афину, заключается именно в том, что она больше всего на свете хочет быть как можно дальше от всего этого.

Прямо как я.

Я чувствую, как внутри неё бушует война, когда она немного сопротивляется в моих объятиях, и я понимаю, что какая-то часть её тоже хочет меня. Она просто чувствует, что не должна этого делать. Она знает, что не должна принимать в этом участия, но её тянет ко мне, так же, как и меня к ней.

И тут она сдаётся.

Раздаётся тихий стон, когда она внезапно наклоняется ко мне, её руки поднимаются к моему лицу, поглаживая лёгкую щетину на нём, и я полностью сажаю её к себе на колени. Она ахает, когда чувствует, как мой член прижимается к её заднице, твёрдый и жаждущий её. Она стонет для меня, её губы приоткрываются, и я не могу удержаться, чтобы не воспользоваться этим в полной мере.

Я знаю, в каком-то смысле это неправильно. Она уязвима, цепляется за меня, потому что я единственный, кто проявил к ней хоть немного доброты с тех пор, как она появилась в нашем доме. И все же я говорю себе, что всё не так уж плохо, что другие справлялись гораздо хуже, и, по крайней мере, со мной она получит удовольствие. По крайней мере, со мной ей это нравится.

— Джексон. — Она шепчет моё имя, прижимаясь ко мне, её груди прижимаются к моей груди, и я знаю, что не могу пытаться трахнуть её. Я не могу себе представить, что произошло бы, если бы я вернулся домой и попытался сказать Кейду и Дину, что я победил, и я не хочу иметь ничего общего с этими последствиями, или с самим городом... или с чем-либо ещё.

Но, черт возьми, я хочу Афину, и есть так много других вещей, которые мы можем сделать.

Она такая вкусная. Её рот тёплый и сладкий, она тихонько всхлипывает, когда я провожу по нему руками, возбуждая всё сильнее и сильнее, и я хватаю её за бёдра, сильнее прижимаю её к своему члену, чтобы я мог тереться о неё, постанывая от удовольствия.

— Кто-нибудь из парней заставлял тебя кончать? Спрашиваю я у её губ, поднимая руку, чтобы провести по её спутанным черным волосам. — Я не имею в виду сегодняшний вечер. Я имею в виду, для твоего удовольствия, когда тебе это действительно нравится.

Афина качает головой, слегка отстраняясь, и я вижу румянец, который заливает её щёки даже в лунном свете.

— Нет, — шепчет она. — Нет, они... я не думаю, что их волнует, нравится мне это или нет. Думаю, Кейду это понравится больше, чем мне.

Вероятно, она не ошибается. Мой член пульсирует при мысли обо всём, что я, вероятно, мог бы заставить её сделать со мной, обо всем, что она была бы готова сделать, только потому что я бы вернул то, что взял.

— Что ж, — бормочу я, поднимая руку и обхватывая ладонями её щёку. Я провожу большим пальцем по её нижней губе, и когда её губы на мгновение обхватывают его кончик, я издаю стон от того, как сильно пульсирует мой член в джинсах. — Мне не всё равно. И если ты доставишь мне удовольствие, Афина, я доставлю удовольствие тебе. Как насчёт этого? Кейду и Дину, может, и наплевать на удовольствие девушки, но мне-то не наплевать. Я хочу полакомиться твоей сладкой киской, но тебе придётся пососать мой член после того, как я дам тебе кончить. Как насчёт такого?

Афина резко втягивает воздух.

— Я... — она заколебалась. — Я никогда не делала минет. Дин кончил мне в рот. Но я этого не делала... Возможно, у меня это плохо получается.

Дерьмо. Я хочу, чтобы она отсосала мне просто ради удовольствия, но я понимаю, что в некотором смысле спасаю её. Дин был бы не в восторге, если бы она не сделала ему потрясающий минет, но Кейд превратил бы её жизнь в ад.

— Как насчёт того, чтобы немного потренироваться со мной? — Мягко предлагаю я. — Я не буду злиться, если это не будет идеально. Я просто хочу почувствовать твой рот на своём члене.

Афина ёрзает у меня на коленях, и я могу сказать, что, несмотря на то, как она нервничает и всё, что произошло сегодня вечером, она тоже возбуждена.

— Хорошо, — шепчет она.

Я крепче сжимаю её волосы, притягивая её губы к своим.

— Скажи, что хочешь, чтобы я полизал твою киску, — шепчу я, касаясь её пухлых губ. — Мне нравится, когда девушки умоляют меня полизать их.

Я вижу, что Афина колеблется секунду. Я невольно приподнимаю бедра, прижимаясь своей тяжёлой эрекцией к её заднице, и она хнычет.

— Да, — стонет она, извиваясь ещё сильнее. — Я хочу, чтобы ты полизал мою киску, Джексон. Я хочу, чтобы ты доставил мне удовольствие. Пожалуйста...

О, чёрт. Я не могу вспомнить, когда в последний раз был так возбуждён. В мгновение ока она лежит на спине в траве, и я снимаю с себя куртку, расстилая её под ней, чтобы ей было на что лечь, кроме земли.

— Тебе это понравится, — обещаю я ей, наклоняясь к ней и накрывая её рот своим. — Но ты должна расслабиться. Позволь себе насладиться этим.

Она прикусывает нижнюю губу и кивает.

— Хорошо, — шепчет она. — Я постараюсь.

Блядь. Сегодня вечером я получаю так много её первых разов, и я делаю это не для того, чтобы отомстить Кейду и Дину, но какая-то часть меня получает определенное удовольствие от осознания этого. Я был её первым поцелуем сегодня вечером, и я буду первым мужчиной, который вылижет её киску и заставит её кончить, первым членом, который она отсосёт. И она делает всё это охотно, даже просит об этом. Пошли они... Пошли на хуй за то, что обращались с ней как с грязью. И пошли они на хуй за то, что думали, что я хуже их.

Афина не считает меня хуже. На самом деле, она думает наоборот. И я знаю, что мне не следует ничего из этого делать, потому что я рою себе глубокую яму с этой девушкой, которая засосёт меня и погубит, если я не буду осторожен. Но я слишком чертовски возбуждён, чтобы остановиться сейчас. Я чертовски сильно хочу её.

Она двигает бёдрами, когда я стягиваю с неё джинсы, и я резко вдыхаю, когда понимаю, что на ней нет трусиков. Конечно, нет, те ублюдки в доме заткнули ей рот её же трусиками. Я провожу руками по её бёдрам, осторожно раздвигая её ноги, и когда провожу пальцем по её складочкам, она вздрагивает, постанывая от моего прикосновения.

Она такая чертовски влажная. Мой палец скользит прямо между её складок, мгновенно покрываясь её возбуждением. Когда я провожу кончиком пальца вверх, чтобы надавить на её клитор, она снова ахает и извивается под моими прикосновениями, когда я начинаю поглаживать её.

Я медленно разогреваю её, поглаживая пальцами её клитор медленными круговыми движениями, чувствуя, как она становится ещё более влажной, когда она прижимает ладони к траве, тяжело дыша, выгибая спину, когда я подвожу её ближе к краю. А потом, когда я больше не могу ждать и думаю, что она тоже не может, я придвигаюсь ближе, раздвигаю её пальцами и впервые касаюсь языком.

Она вскрикивает, когда я лижу её, проводя языком от входа к клитору долгим, медленным движением.

— Боже мой, Джексон, — выдыхает она, запуская руку мне в волосы. — Боже мой. Я не знала...

— Приятно, не так ли? — Мои слова отдаются эхом в её ушах, и она кивает, задыхаясь, когда я снова облизываю её. Какое-то время я двигаюсь медленно и, когда начинаю ускорять темп, водя языком по её клитору, понимаю, что парни, оставшиеся дома, чертовски скучают. Они даже не имеют ни малейшего представления, насколько сильно.

Потому что Афина, когда она возбуждена, когда она этого хочет, просто невероятна. Она позволяет себе расслабиться, запустив руку в мои волосы, её бедра приподнимаются, когда я всё быстрее облизываю её клитор, а когда беру в рот твёрдый бугорок плоти, она почти кричит. Она вот-вот кончит, я чувствую это, и я облизываю её быстрее, описывая языком плотные круги вокруг этого пульсирующего бутона, пока она не начинает дышать так часто, что я почти боюсь, как бы у неё не перехватило дыхание.

— Я кончаю, боже мой, Джексон, — она почти кричит это, её задница отрывается от моей куртки, когда она жёстко кончает мне на язык, прижимается к моему лицу и запускает руку в мои волосы. Её соки стекают по моему языку, и она такая чертовски сладкая на вкус. Всё это так чертовски хорошо — её киска, её стоны и крик, когда она снова выкрикивает моё имя, и я должен заставить её кончить снова, хотя мой член чертовски пульсирует и болит. Никогда в жизни мне так сильно не хотелось разрядиться.

Но вместо этого я засовываю в неё два пальца, пока она ещё не закончила кончать, чувствуя, как её киска сжимает их так, что мне почти отчаянно хочется трахнуть её. Она такая тугая, такая чертовски влажная. Я громко стону, чувствуя, как вибрация пробегает по её влажной киске и пульсирующему клитору, пока я продолжаю лизать, засовывая в неё пальцы. Я сжимаю их внутри неё, чтобы найти точку G, засовываю и облизываю, пока не слышу, как она внезапно вскрикивает, её голос почти срывается на визг.

— Я снова кончаю, о боже, Джексон, я не могу, о боже мой...

Её тело изгибается на земле, извиваясь, когда я чувствую, как её киска сильно сжимается вокруг моих пальцев, свежая волна её соков покрывает мои пальцы и наполняет рот. Я не хочу прекращать лизать её никогда. Я хочу брать её киску в рот каждый гребаный день, и внезапно я начинаю ненавидеть Кейда и Дина с такой яростью, какой никогда раньше не испытывал, потому что Афина — это всё, чего я, блядь, хотел со времён Натали.

Я отстраняюсь, тяжело дыша, мои пальцы всё ещё погружены в неё, соки её киски стекают по моему подбородку. Волосы Афины растрепались вокруг её лица, шея и грудь раскраснелись, и я чувствую, как она всё ещё трепещут под моими пальцами. Мой член вот-вот вылезет из штанов, и я знаю, что если бы я захотел, то прямо сейчас мог бы трахнуть её. Я мог бы вонзиться в эту сладкую девственную киску, и она бы меня не остановила. Она зашла слишком далеко, слишком возбуждена, и я мог бы подтолкнуть её к этому решению.

Такому, которое погубило бы нас обоих.

— Ты обещала отсосать у меня, — вместо этого говорю я. Мне требуется вся моя сила воли, чтобы вытащить из неё пальцы, потому что на ощупь она такая мягкая, горячая и приятная, сжимается вокруг меня так крепко, и, боже, я так сильно хочу её трахнуть.

— Хорошо, — шепчет Афина, всё ещё тяжело дыша. — Теперь ты ляжешь?

Я не могу удержаться от улыбки, услышав это.

— Да, — говорю я наконец, и она отдаёт куртку, натягивая джинсы. Я чувствую вспышку сожаления, когда она натягивает их на бёдра, и её киска исчезает из виду, когда она быстро застёгивает их. Я упустил свой шанс трахнуть её, но мой член пульсирует, напоминая мне, что я всё равно кончу. Даже если кончу у неё во рту.

Это единственное, что я могу сделать. Я не могу лишить её девственности. Я просто не могу.

Я откидываюсь на траву, наблюдая, как Афина, покусывая нижнюю губу, подходит и садится рядом со мной. Она с трудом сглатывает, и у меня на языке вертится мысль отпустить её, просто сказать, что мы сейчас поедем домой. Но, во-первых, я знаю, что на самом деле она не хочет возвращаться. А во-вторых, я чертовски возбуждён. Мой член такой твёрдый, что это чертовски больно.

Афина откидывает волосы с лица и тянется к моему ремню. У неё слишком невинный вид, когда она расстёгивает его, всё ещё нервно прикусывая нижнюю губу, когда она медленно расстёгивает молнию на мне. Мой член пульсирует, когда её рука касается его, и я борюсь с опасным напряжением, которое чувствую в своих яйцах. Я хочу, чтобы это продолжалось, по крайней мере, немного.

В ту секунду, когда она расстёгивает мои джинсы, мой член выскакивает наружу, толстый и твёрдый, с которого уже капает сперма. И тут Афина разглядывает его как следует и ахает.

— Ты чертовски огромный, — шепчет она. — И… о, боже мой.

О, черт. Я забыл предупредить её об этом.

— У тебя пирсинг. — Она протягивает руку, чтобы коснуться кончика моего члена в том месте, где проколота головка, и я вздрагиваю, мой член приподнимается в её руке. — Приятно? Я имею в виду, для девушек?

Я хочу сказать, ты могла бы узнать. Вместо этого я просто киваю.

— Так мне говорили, — хрипло отвечаю я.

Она обхватывает меня рукой, затем большим пальцем проводит по кончику, играя с моим пирсингом и размазывая сперму по головке. Когда она, наконец, начинает поглаживать меня, я весь скользкий, напряженная кожа влажная под её ладонью.

— Твой рот, — стону я. — Пожалуйста, Афина, мне нужен твой грёбаный рот.

Она смотрит на меня своими большими тёмными глазами, и в них есть выражение, которое я не могу понять. А потом она наклоняет голову, чтобы взять мой член в рот.

Первый член, который когда-либо был там.

Этого почти достаточно, чтобы я тут же кончил. Её рот горячий и напряженный, она почти сразу же начинает сосать, и я понимаю, что ни за что на свете она не сможет взять меня всего. Всё, о чем я могу думать, пока она скользит вниз, пока головка не касается задней стенки её горла, а затем сразу же поднимается обратно, продолжая поглаживать меня рукой, это о том, что она уже чертовски хороша в этом. И о том, как было бы здорово научить её по-настоящему сосать член.

Я долго не протяну. Несмотря на свою неопытность, она умеет держать зубы подальше, и когда она со стоном опускается снова, я чуть не теряю самообладание. Секунду спустя она возвращается, обхватывает головку губами, а её язык играет с моим пирсингом, и этого достаточно.

— Черт, Афина, я сейчас кончу. — Моя рука опускается ей на затылок, и я ожидаю, что она отпустит меня, отшатнётся от моего груза, прежде чем я смогу отправить его ей в рот.

Вместо этого она продолжает. Теперь она сосёт меня неглубоко, вероятно потому, что не привыкла к тому, чтобы что-то было так близко к её горлу. Её язычок все ещё играет с моим пирсингом, губы плотно обхватывают мой член, а влажный, пускающий слюни ротик посасывает головку, и, несмотря на всё это, она продолжает поглаживать меня, всё быстрее и быстрее, её слюна и моя предварительная сперма делают мой член таким скользким, что кажется, будто я внутри неё, и, о-о-о… черт возьми…

— О боже, Натали! — Я кричу, не задумываясь, мои бедра прижимаются к её рту, и я чувствую, как она напрягается, но она продолжает двигаться.

Я уже много лет так сильно не кончал. Первый глоток попадает ей в горло, и она кашляет. Тем не менее, через секунду она возвращается к этому занятию, она сосёт сильнее, её язык прижимается к головке, а я выстреливаю спермой ей в рот, наполняя его такой спермой, какой у меня давно не было.

К моему удивлению, она проглатывает всё до последней капли. Она продолжает, пока не остаётся ни капли, слизывая и высасывая всё до последней капли. Наконец, мне приходится отстранить её, потому что я чертовски чувствителен, и это почти чертовски больно.

Секунду я не могу вымолвить ни слова. Я задыхаюсь, всё моё тело дёргается и дрожит, и я разражаюсь смехом, когда Афина садится на корточки и обеспокоенно спрашивает:

— Все в порядке?

— Да, — выдавливаю я, когда снова могу говорить. — Да, это было действительно чертовски здорово.

И тут, внезапно осознав, что у меня кровь стынет в жилах, я вспоминаю, что сказал.

Я мгновенно вскакиваю на ноги, натягиваю джинсы и хватаю куртку. Я хватаю Афину за локоть, помогая ей тоже подняться на ноги, и у меня есть всего секунда, чтобы заметить на её лице удивление от перемены моего настроения.

— Пошли, — рявкаю я. — Давай отвезём тебя домой.

Она молча следует за мной, и я вижу, как на её лице внезапно появляется грустное выражение, но я ничего не могу с этим поделать. Я чувствую, что отключаюсь, замыкаюсь в себе, и стискиваю зубы, заводя мотоцикл.

Как я мог быть таким грёбаным идиотом?

АФИНА

Я никогда не была так растеряна, как после этой ночи.

Я выбежала из дома в ужасе, расстроенная и чувствуя себя более разбитой, чем когда-либо в своей жизни. И Джексон погнался за мной. Возможно потому, что ему так сказали ребята, но все же. Он пришёл за мной. Он не перекладывал это на кого-то другого, он не отказывался. Он был тем, кто приехал и забрал меня, и вместо того, чтобы сразу отвезти меня домой, он на самом деле позаботился обо мне. Отвёл меня поесть, дал мне возможность передохнуть.

И затем…

Я и представить себе не могла, что мне на самом деле понравится что-то делать с кем-то из парней тем более, что я сама этого захочу. Ещё меньше я думала, что буду умолять об этом. И я не думала, что поцелую кого-то из них. На самом деле, это была одна из немногих вещей, в которых я была уверена, что этого не произойдёт. Они хотели причинить мне боль, наказать меня, принудить меня. Поцелуи были романтичными, наполненными любовью. Я не ожидала, что они будут.

Меня никогда раньше не целовали.

И я рада, что это был Джексон.

Боже, было так приятно целовать его. Он казался таким знакомым, приятным, как будто мы были созданы друг для друга, чтобы заниматься именно этим. От него пахло кожей и выхлопными газами, его волосы были мягкими, а его щетина так приятно ощущалась под моими пальцами. Он целовал так, словно ничего так сильно не хотел, как держать меня в своих объятиях, как будто он мог целовать меня всю ночь и никогда не останавливаться.

Я никогда не знала, каково это — быть такой возбуждённой. Это возбуждало. Я хотела его. Если бы он настаивал, я, возможно, даже переспала бы с ним. Не знаю почему, но мне кажется, что Кейд и Дин могли бы больше не хотеть меня, если бы я не была девственницей. Но я была близка к тому, чтобы попросить Джексона трахнуть меня не из-за этого.

Это было просто потому, что я хотела его.

Теперь, когда в моей голове немного прояснилось, я, конечно, рада, что не стала доводить дело до конца. Я не готова к этому, если это мой выбор, то не Джексон Кинг, конечно. Даже если он лучший выбор из трёх, он всё равно один из них.

Но всё остальное, что мы делали...

Я никогда не знала, что оргазм может быть таким сильным. И он заставил меня кончить не один раз, а дважды. Он продолжал двигаться, даже после того, как мог остановиться и потребовать собственного удовольствия. Его рот, его язык, его пальцы… все это было так чертовски приятно. Так приятно, что я уже хочу, чтобы он сделал это снова.

И мне тоже нравилось опускаться на него.

Мне нравилось, что он не принуждал меня к этому. Что он заставил меня кончить первой. Я поняла, что, если у меня есть выбор, мне нравится делать минет. Мне понравилось, как он ощущался у меня во рту, каков он был на вкус. Мне даже понравилось глотать его сперму.

Но в конце он выкрикнул чьё-то имя.

Кто такая Натали? Гадаю я, пока мы мчимся обратно к особняку. Кем бы она ни была, Джексон был расстроен из-за того, что он так поступил. Не потому, что он боялся задеть мои чувства, я так не думаю, возможно, он и был добр ко мне, но я не могу забыть, что он Кинг, член одной из семей, и он нехороший парень. Он такой же жёсткий и грубый, как и остальные. Если ему не нравится причинять мне боль, это ещё не значит, что он хороший парень.

Я почувствовала, что после этого он замкнулся в себе. И вот мы возвращаемся домой, и я чувствую, как у меня сжимается желудок, а кровь стынет в жилах, когда я вижу, как вдали приближается поместье. Я не хочу возвращаться. Я не хочу больше никогда видеть Кейда и Дина.

— Иди наверх, — говорит Джексон, как только мы входим, и я вижу, что нас никто не ждёт. — Быстро, пока кто-нибудь не понял, что ты вернулась.

Я делаю, как мне сказали. Он не пожелал мне спокойной ночи. Он вообще ничего не сказал. Как будто всё, что только что произошло на том поросшем травой месте на утёсе, не имело значения.

Я знаю, мне следовало этого ожидать. Но всё равно больно.

Я чувствую себя выжатой и измученной, поэтому падаю в постель прямо в одежде, и, к счастью, мне ничего не снится.

На следующее утро я просыпаюсь от стука в дверь моей спальни. Я приподнимаю одно веко и вижу, что ещё пять утра, на целый час раньше, чем я обычно просыпаюсь.

— Афина! — Голос Кейда за моей дверью громкий и сердитый. — Вставай, черт возьми, и встретимся внизу. Не трудись одеваться. Накинь халат и встретимся в гостиной.

Я с трудом сглатываю. Я уже знаю, что означает «не трудись одеваться» — он ожидает, что я буду обнажённой под этим халатом. Что бы ни ждало меня там, внизу, я знаю, что не получу от этого такого удовольствия, как прошлой ночью. Но я также знаю, что в этом вопросе у меня не будет выбора.

Я стараюсь не паниковать и борюсь со слезами, которые грозят навернуться на глаза. В некотором смысле, то, что Джексон сделал со мной прошлой ночью, было почти жестоко, хотя я знаю, что он этого не хотел. Но он показал мне, каково это — наслаждаться общением с кем-то, получать от этого удовольствие, и теперь мне будет гораздо труднее подчиняться тому, чего хотят от меня другие парни.

В моем шкафу нет толстого, пушистого халата. Только короткие шёлковые, и я выбираю чёрный, туго завязывая его на талии, как будто это мне хоть как-то поможет. Как будто это хоть как-то защитит.

Я знаю, что глупо так думать.

Я захожу в гостиную и, к своему удивлению, обнаруживаю, что там сидят только Кейд и Дин. Я невольно оглядываюсь в поисках Джексона, и Кейд смеётся. Это короткий лающий звук, неприятный и резкий, и я задаюсь вопросом, знает ли он, чем мы с Джексоном занимались прошлой ночью.

Не будет ли это каким-то наказанием за это.

— Ты отлично справилась прошлой ночью, малышка Сейнт. — Голос Кейда уже не такой сердитый. Дин сидит рядом с ним, его лицо бесстрастно, но он кивает.

— Ты хорошо справилась с новичками, — соглашается он. — Ты была хорошим питомцем, Афина.

— Спасибо? — Справляюсь я, не в силах сдержать лёгкий вопрос в своём голосе. Я не думаю, что они привели меня сюда так рано, перед завтраком только для того, чтобы похвалить.

— Но... — начинает Кейд, и я чувствую, как опускаются мои плечи. Всегда будет «но».

— Мы все были очень взволнованы тем, каким хорошим питомцем ты была, — перебивает его Дин. — Увидев тебя такой, голой и связанной... — Он улыбается, на его лице голодное, хищническое выражение. — Я мог бы трахнуть тебя прямо там, лапочка.

Кейд бросает на него раздражённый взгляд.

— Так у меня неприятности? — Решаюсь я, и Кейд переводит взгляд на меня.

— Да, малышка. — Он встаёт и подходит ко мне, сцепив руки за спиной. — Ты бросила своих хозяев здесь, вместо того чтобы доставить им удовольствие. Ты оставила нас возбуждёнными и не удосужилась спросить, нужно ли нам что-нибудь от тебя. Ты была слишком озабочена своими эгоистичными чувствами, чтобы вспомнить, кому ты принадлежишь. Так что теперь ты за это заплатишь, — улыбается он. — Сними халат.

Я знаю, что лучше не спорить. Я смаргиваю слёзы, развязывая пояс, позволяя халату соскользнуть с моих плеч и упасть на пол. Я чувствую, как ледяные глаза Дина прожигают меня насквозь, когда он смотрит на меня, любуясь моей наготой, наслаждаясь моим бессилием.

Кейд окидывает меня пристальным взглядом, ему это тоже нравится.

— Поэтому, теперь мы собираемся наверстать упущенное, — говорит он. — Думаю, Джексону, должно быть, всё равно, раз он решил не приходить сюда этим утром. Он уже ушёл в спортзал.

Мои глаза расширяются, а Кейд смеётся.

— Да, малышка. Твой спаситель уже ушёл. Он не заберёт тебя отсюда и не отвезёт на занятия, пока мы не получим своё. Теперь у тебя есть выбор.

— Правда? — Я удивлённо моргаю, глядя на него.

— Да. Только потом не говори, что я никогда тебе ничего не давал.

— И что за выбор?

Кейд ухмыляется.

— Ты можешь выбрать, кто из нас будет первым. Чего ты не можешь выбирать, так это то, что мы делаем. Ты собираешься заставить кончить каждого из нас любым способом, который мы выберем, чтобы загладить свою вину за то, что оставила нас вчера с пустыми руками. Так что выбирай, малышка Сейнт.

Я уставилась на него. Что за гребаный «выбор». Я собираюсь избавиться от них обоих во что бы то ни стало, но я хочу убрать Кейда с дороги как можно быстрее, черт возьми. И, может быть, если я выберу его первым, он будет со мной мягче.

— С тобой, — говорю я, приподнимая подбородок.

Кейд смеётся.

— Молодец. Приятно, когда тебя ценят. — Он бросает взгляд на Дина. — Хочешь посмотреть?

Дин фыркает.

— Нет, спасибо. Зайди за мной, когда закончишь. Вуайеризм — это не моё.

Кейд ухмыляется.

— Твоя потеря. — Он подходит к дивану и откидывается на спинку, а Дин встаёт и выходит, даже не взглянув в мою сторону. — Подойди и расстегни мои штаны. И веди себя так, будто ты в восторге от этого.

Я не умею быть соблазнительной. Честно говоря, я не умею лгать с открытым лицом. Я всегда предпочитала выглядеть рассерженной. Но здесь это мне не поможет. Поэтому я просто медленно подхожу к нему, чувствуя его взгляд на своём обнажённом теле, опускаюсь перед ним на колени и тянусь к его ремню.

Прошлой ночью Джексон заставил меня почувствовать себя красивой. С ним мне было хорошо. Но сейчас я стесняюсь своей груди, которая не большая и не маленькая, а что-то среднее, моей бледной кожи, моих волос, которые ещё даже не причёсаны. Я вижу, что у Кейда стоит, выпирает передняя часть его джоггеров, но я не думаю, что он стоит, потому что считает меня сексуальной. Он твёрдый, потому что у него есть власть надо мной, потому что я стою на коленях из-за того, что он мне приказал, и потому что он может заставить меня прикоснуться к нему, хочу я того или нет.

— Хочешь увидеть мой член? — Ворчит он, и я киваю, облизываю губы и тянусь к его ремню.

— Да, — шепчу я, зная, что он хочет услышать. И, должна признаться, мне немного любопытно. Я знаю, как выглядит Дин — длинный, толстый и прямой, и как выглядит Джексон, тоже длинный и даже толще, с небольшим изгибом, который проходит через головку. Я слегка вздрагиваю при воспоминании о том, как он отреагировал, когда я поиграла с ним языком, и Кейд принимает это за то, что я возбудилась, расстёгивая его брюки.

— Какая маленькая шлюшка. — Он гладит меня по волосам. — Тебе не терпится увидеть мой член. Я вижу это по твоему лицу. Ну, доставай его, шлюха. Я бы не хотел заставлять тебя ждать.

Я с трудом сглатываю, запускаю руку в трусы Кейда и достаю его твёрдый член, зажатый под поясом, и обхватываю его рукой, когда он стонет.

— Да, черт возьми. Погладь этот грёбаный член.

Он немного короче, чем у других парней, но невероятно толстый. Его член пульсирует в моей руке, предварительная сперма скользит по стволу, и я смотрю на него снизу вверх, гадая, чего он от меня хочет.

— Ну, поторопись. — Кейд раздвигает ноги шире, так что его тяжёлые яйца тоже оказываются снаружи и свисают под его членом. — Оближи мои яйца, маленькая шлюшка.

Я осторожно наклоняюсь вперёд, проводя языком по коже. На вкус он слегка солоноватый, текстура странная, и я провожу кончиком языка вверх, не совсем понимая, что делаю.

— Да, черт возьми, оближи мои яйца. Не забудь про мой член… о да, именно так.

Он продолжает говорить в том же духе, пока я глажу его, стонет, когда я провожу языком по нему, а затем поднимаюсь к его стволу, зная, чего он хочет дальше. Я обхватываю ртом его толстую, набухшую головку, и когда его сперма покрывает мой язык, я понимаю, что мне тоже нравится его вкус.

Я чувствую себя грязной, зная, что только вчера вечером отсосала у Джексона, а теперь у меня во рту член Кейда, и скоро мне придётся кончать и от Дина. Я должна чувствовать себя смущённой, униженной, но вместо этого я снова ощущаю это ноющее, расцветающее тепло между ног, и когда я скольжу ртом вниз по стволу Кейда, я чувствую липкую влагу на внутренней поверхности бёдер, которая говорит мне о том, что я очень, очень возбуждена.

Мне не должно нравиться. Но мне нравится. Мне нравится чувствовать, как толстый член Кейда растягивается у меня во рту. Мне нравится его вкус, его мужественный запах. Я никогда в жизни не чувствовала себя такой растерянной, потому что я чертовски ненавижу Кейда. Я ненавижу то, как он обращался со мной, я ненавижу его отношение, я ненавижу то, какой он мудак.

Но мне нравится, как это ощущается.

— Вот так. — Кейд удовлетворённо вздыхает. — Чёрт, в конце концов, ты не так уж плоха в этом. Твои губы охуительные. — Он хватает меня за затылок, и я понимаю, что он не позволит мне расслабиться, как это сделал Джексон.

Вместо этого его бёдра приподнимаются, когда он опускает мою голову, его член упирается мне в горло. Я задыхаюсь, давясь его толщиной, моё горло сжимается вокруг его члена.

— О боже, да. Это то, что я хотел подарить тебе в старших классах. Я собираюсь трахнуть тебя в глотку, малышка. — Кейд вскакивает с дивана, его рука всё ещё запутана в моих волосах, так что я становлюсь перед ним на колени, а он нависает надо мной, и он начинает делать именно это.

Он толкается так сильно, как если бы действительно был внутри меня, трахая мой рот с такой силой, что мог бы сбить меня с ног, если бы не держал за голову. Я чувствую, как у меня возникает рвотный рефлекс, но я заставляю себя не поддаваться рвоте, потому что знаю, что он пытается заставить меня сделать это снова, пытается воспроизвести то, что произошло в библиотеке той ночью, только на этот раз ему это удастся.

Я чувствую, как он набухает у меня во рту и в горле, твердеет, когда он стонет надо мной, его рука сжимает мои волосы так сильно, что это почти причиняет боль.

— Блядь. Я собираюсь кончить, собираюсь излить всё это тебе в глотку, даааа... — снова стонет Кейд, проталкивая свой член до упора, пока мои нос и рот не прижимаются к его паху, а глаза не наполняются слезами. Затем я чувствую, как его бёдра дёргаются, и горячий поток его спермы начинает стекать мне в горло.

Я судорожно сглатываю, стараясь не захлебнуться, не захлебнуться в его сперме, когда он крепко прижимает мой рот к себе. Я извиваюсь, пытаясь вырваться, чувствуя, что вот-вот задохнусь с его членом. И все же он не отпускает меня, пока я не чувствую, как последние спазмы его оргазма сотрясают его член. Затем он отпускает мои волосы и отталкивает меня от себя с такой силой, что я падаю задницей на пол, мои глаза покраснели и слезятся от того, как сильно он трахал меня в рот.

Кейд шагает к двери, его размякший член всё ещё торчит из штанов.

— Дин! Твоя очередь, — кричит он и плюхается на диван, когда Дин входит.

— Убери это дерьмо, чувак, — говорит Дин, направляясь ко мне. — Встань на колени, Афина. У меня не всё утро в запасе.

— Нет. — Кейд небрежно сжимает свой член в кулаке, наблюдая, как я снова встаю на колени посреди ковра. — Я хочу на это посмотреть.

Дин пожимает плечами.

— Будь по-твоему, чувак, — говорит он, доставая свой ремень.

Это кажется абсолютно нереальным. Я все ещё чувствую вкус Кейда в горле, и вот Дин уже вынимает свой член. — Начинай возбуждать его, — говорит он так, словно ему скучно. — Поторопись. Вообще-то, сделай мне одолжение, Кейд. Позови горничную и скажи, чтобы она подала завтрак сюда. — Он отстраняется от меня и направляется к дивану. — Оставайся там, Афина, пока я не скажу тебе по-другому.

Я смотрю на него, наблюдая, как он садится и лениво поглаживает свой член, наблюдая, как я становлюсь на колени. Мгновение спустя входит Брук, и её лицо вспыхивает, когда она видит двух парней, сидящих: Кейда на диване, а Дина в кресле с подголовником, у обоих торчат члены. Кейд уже снова наполовину возбуждён, обхватив яйца рукой, он лениво играет с собой, а Брук поспешно ставит поднос на стол и, извиняясь, уходит, бросив на меня косой взгляд.

— Афина. — Дин свистит мне. — Иди сюда.

Я встаю и медленно подхожу к нему, пока он снимает крышку с подноса с завтраком, который стоит рядом с ним на маленьком столике. Его член напрягается при моём приближении, и Дин ухмыляется мне.

— В прошлый раз Джексон прервал меня, — говорит он. — Но на этот раз я получу то, что хочу. Встань на колени, Афина, и отсоси мне, пока я завтракаю.

Почему-то это даже более унизительно, чем то, что сделал со мной Кейд. Кейд был груб, но Дин обращается со мной так, будто я даже не человек, как будто я просто то, во что он может засунуть свой член для удовольствия, пока занимается своими делами.

Что, на самом деле, в значительной степени и есть то, кем я являюсь. Это одно из худших чувств, которые я испытывала с тех пор, как попала сюда.

Я опускаюсь на колени и тянусь к нему, когда он начинает есть свой завтрак. Он не прикасается ко мне, не стонет, не издаёт ни звука. Он просто завтракает и пьёт кофе, как будто меня здесь нет, время от времени подёргивая бёдрами, когда я касаюсь того места, которое ему особенно нравится. Через несколько минут я уже почти злюсь и стараюсь усерднее, посасывая и облизывая, дразня головку так, как нравилось Джексону, но не могу добиться от него ни малейшего отклика. Он полностью игнорирует меня, пока я сосу его, пока, наконец, он не останавливается, одной рукой хватаясь за спинку стула, и я чувствую, как он напрягается. Это единственный намёк на то, что он вот-вот кончит, и в следующую секунду он откидывает голову назад, закрывая глаза, и я чувствую, как его член начинает сокращаться, извергая свой заряд мне в рот и в горло.

— Проглоти всё. Хорошая девочка, — бормочет он, гладя меня по голове, пока я судорожно сглатываю третью порцию спермы, которая попадает мне в рот за двенадцать часов. Я отрываюсь от него, и Дин смотрит на меня сверху вниз. — Оближи его дочиста, — говорит он, и я высовываю язык, слизывая остатки его спермы, пока он не кивает.

— Хороший питомец. — Он бросает взгляд на Кейда, который снова возбуждён, дёргает членом, наблюдая, как я глотаю сперму Дина и слизываю её. — Похоже, у Кейда есть для тебя ещё одна порция. Иди, прими это, как хорошая девочка.

Я смотрю на него, но уже знаю, что он не шутит. Оцепенев, я пересекаю комнату и снова опускаюсь на колени перед Кейдом.

— Высунь свой язык, — стонет Кейд, и я послушно открываю рот, позволяя своему языку выскользнуть наружу, когда Кейд насаживает на него свой член, продолжая лихорадочно дёргаться.

Секунду спустя его сперма выстреливает мне в рот, и я снова проглатываю всё до капли.

— Я думаю, она заслужила место за завтраком, — небрежно говорит Дин, намазывая маслом тост. — Если, конечно, она всё ещё голодна.

По дороге на занятия я решаю, что не вынесу ещё одного дня, проведённого на занятиях с Дином. Английский — единственный предмет, который я изучаю с одним из парней. Период добавления / удаления ещё не совсем закончился, поэтому вместо того, чтобы идти на урок, где мне придётся видеть, как он сидит где-нибудь рядом со мной, и думать о том, что произошло этим утром, на протяжении всей лекции, я иду к своему консультанту и прошу его сменить мне расписание. Мне пришлось сменить пару занятий, чтобы перейти на более поздний урок английского, но, к счастью, всё обошлось.

Это единственное хорошее, что произошло за сегодняшний день.

Заходя в класс, на который я перешла, я не могу не задаться вопросом, сколько ребят из моего класса было в том подвале в пятницу вечером. Я едва ли видела их всех или запомнила их лица, но держу пари, что они узнают меня, если увидят снова. Я сомневаюсь, что они сказали бы что-нибудь мне, они, вероятно, слишком боялись бы, что Кейд, Дин или Джексон надерут им задницы, если они скажут хоть слово о том, что там произошло, но это, так или иначе, ещё хуже. Я могла бы сидеть прямо рядом с кем-то, кто дрочил на меня в том подвале, и никогда бы не узнала.

Лучшее, что я могу сделать, — это просто ни на кого не смотреть, поэтому я просто достаю учебники, сажусь на своё место и рисую в блокноте, ожидая начала урока. Пока не слышу рядом с собой радостный, удивлённый голос, зовущий меня по имени.

— Афина? Боже мой!

Я узнаю этот голос, и испуганно поднимаю глаза. Не может быть. Я не могу в это поверить. Мия стоит перед пустым креслом прямо рядом со мной, ее широко раскрытые глаза смотрят на меня.

— Боже мой, Афина, я и не знала, что ты учишься в Блэкмуре!

— Эм... да. — Я пытаюсь собраться с мыслями, быстро садясь. — Я-да… Я тоже не знала, что ты собираешься сюда.

Конечно, Мия действительно поступила. Она чертовски умна, и ей здесь самое место. В отличие от меня.

Она опускается на сиденье, её лицо практически сияет.

— Не могу поверить, что мне потребовалось так много времени, чтобы узнать, что ты здесь! Я знаю, мы почти не разговаривали всё лето. Мы были в Европе, и мои родители не захотели оплачивать мне международный перелёт, и...

Сейчас она продолжает болтать о своей поездке и странах, в которых они побывали, а я тем временем могу думать только о том, что теперь у меня здесь есть друг, настоящий друг, и я не позволю им отнять это у меня. Эти парни могут делать со мной всё, что захотят, но я не позволю им отнять у меня подругу.

Внезапно я чувствую, что в конце туннеля забрезжил свет. Есть за что ухватиться, есть что-то хорошее в этом ужасном беспорядке.

— Давай сходим куда-нибудь перекусить после школы. — Мия лучезарно улыбается. — Я угощаю. Хорошо? Тогда мы сможем наверстать упущенное.

Я знаю, что из-за этого, вероятно, опоздаю, и я знаю, что после занятий мне нужно идти прямо домой. Но в данный момент мне всё равно. Так что, вопреки здравому смыслу, после окончания занятий я встречаюсь с Мией в милой, необычной маленькой кофейне на окраине кампуса, где, помимо кофе и сэндвичей, подают чай и булочки в фарфоровых чашечках и на красивых маленьких блюдечках.

— Бери, что хочешь, — говорит Мия. — Это за мой счёт. — И это большое облегчение, потому что у меня всё ещё нет денег. Я уверена, что это делается для того, чтобы предотвратить именно это — встречи с кем-то, кто не входит в круг парней, кто может не одобрить происходящее.

— Я получила стипендию, — говорит мне Мия после того, как на стол приносят наши бутерброды, булочки и кофе. — Мои родители, конечно, были в восторге, у них есть деньги на обучение, но теперь моя мама может потратить их на подтяжку лица, а не на мои занятия, — закатывает она глаза. — Я думала, что деньги должны достаться кому-то, кому они нужны больше, но неважно. Полагаю, стипендии «за заслуги» — это нечто особенное. А как насчёт тебя, Афина. Ты получила стипендию? Или это снова Филип Сент-Винсент?

У меня в голове как будто что-то оборвалось. Я слышу жужжащие, искажённые голоса, как в то утро, когда проснулась в постели в поместье, и чувствую запах чего-то медного и влажного.

А затем, так же быстро, всё исчезает.

— Афина? Мия пристально смотрит на меня. — Ты в порядке?

— Да, — выдавливаю я из себя. — Я в порядке. Немного болит голова, вот и всё. Думаю, можно сказать, что у меня стипендия.

Мия хмурится.

— В каком ты общежитии? У меня даже ещё нет соседки по комнате. О! — Взволнованно восклицает она. — Я знаю! Может быть, ты могла бы перевестись или...

— Я в доме Блэкмур. — Я просто говорю это, без обиняков, и мой голос звучит несчастно. Мия, вероятно, знает, что это значит. Все остальные в университете, похоже, знают. Я тупо задаюсь вопросом, захочет ли она по-прежнему дружить со мной, когда поймёт. Или она не захочет иметь ничего общего со шлюхой из дома Блэкмур. С питомцем.

Мия замолкает и слегка бледнеет.

— О, — тихо произносит она, ставя чашку с кофе на стол. — Я слышала истории об этом. Хотя я всегда думала, что они просто такие. Истории.

— Нет. — Я сильно прикусываю губу, чтобы сдержать слёзы. — Есть контракт и всё такое. Это очень реально.

— Так ты согласилась на это? За что... за обучение? Я имею в виду, я, наверное, понимаю, но Кейд был таким придурком по отношению к тебе в старшей школе, — Мия замолкает, увидев, как блестят мои глаза. — Афина, ты в порядке?

Сочувствие в её голосе убивает меня. Я не могу сдержать слёз и вытираю их так быстро, как только могу, шмыгая носом и пытаясь взять себя в руки. А потом, когда Мия сочувственно смотрит на меня, я делаю именно то, чего, как я знаю, делать не следовало.

Я выплёскиваю всё это наружу.

Я рассказываю ей о том, как проснулась, не зная, где была, и не в состоянии вспомнить, что было до этого. Я рассказываю ей о контракте, который я не помню, как подписывала, и о том, что произойдёт, если я его нарушу. Я признаюсь в том, что сделал мой отец, рассказываю ей, что случилось бы со мной и мамой, окажись мы на улице. И я даже рассказываю ей о том, что Кейд и Дин сделали со мной до сих пор, конечно, не так наглядно. Но мне приятно кому-то рассказать.

— Джексон единственный, кто был добр ко мне, — говорю я ей. — Не то, чтобы мил, но и не придурок.

— Значит, он оставил тебя в покое? — Мия хмурится.

— Нет. Но то, что мы сделали, было здорово. Даже хорошо. Он не принуждал меня. — Я рассказываю Мии о вечеринке новичков, и к тому времени, как я заканчиваю, её лицо совершенно белое.

— Боже мой, Афина. Как всё это может быть законным? Я имею в виду, если ты не помнишь, как подписывала контракт...

— Я не помню. Но моя подпись там есть, и она не подделана. Я могу только предположить, что у них есть какие-то доказательства того, что я действительно подписала его. Это будет моё слово против их слова, что я была под каким-то влиянием, когда делала это, должно быть, так оно и было. Но моё слово ничего не значит против них. Ты это знаешь.

— Я имею в виду... — Мия колеблется. — Это звучит ужасно. Но, может быть, могло быть и хуже? Я имею в виду, что многие девушки занимались сексом в колледже, и им также приходилось платить за занятия.

— Они заставляли меня есть с тарелки на полу.

Мия морщится.

— Я слышала странные вещи об этих семьях, знаешь ли. Я имею в виду, слухи ходят всегда. Но теперь, когда я здесь, их стало ещё больше. Особенно учитывая, что здесь есть дети из-за пределов Блэкмура.

— Что это за слухи?

Она наклоняется ближе.

— Что семьи-основатели являются частью какого-то странного культа. Что они проводят ритуалы и всё такое. Клятвы на крови и тому подобная чушь. Разве это не дико?

— Это не может быть правдой. — Я смотрю на неё, и Мия начинает смеяться.

— Правда? Этого не может быть на самом деле. Я имею в виду, ты можешь себе представить?

— Нет, я правда не могу. — Я пытаюсь представить Кейда и Джексона в каких-нибудь развевающихся ритуальных одеждах, поющих под полной луной. Дина, я вроде как вижу в этом, но остальных нет, особенно Джексона. Сама идея совершенно нелепа.

Остаток дня мы проводим в разговорах об отпуске Мии в Европе, о том, как она счастлива быть здесь, в Блэкмуре, и о том, что она, наконец, чувствует, что может быть самой собой — занудой, увлечённой учёбой и стремящейся учиться. Пока что это далеко от моего опыта. Тем не менее, я заставляю её говорить о себе, а не о моей ситуации, отчасти потому, что я просто не хочу больше об этом думать, а отчасти потому, что мне приятно жить её жизнью, представлять мир, где у меня по-прежнему двое родителей, и они могут возить меня в экзотические отпуска, где я живу в общежитии и каждую ночь ложусь спать, не задумываясь о том, какие новые мучения могут приготовить для меня мои «соседи по комнате» на следующий день.

Где я могу просто быть самой собой, кем-то, кого я даже не уверена, что узнаю.

Раньше мне казалось, что я хорошо владею собой. Но теперь я задаюсь вопросом, не было ли всё это притворство, весь этот фасад крутой девчонки просто прикрытием, чтобы уберечь меня от попадания в ситуацию, в которой я сейчас нахожусь, в ситуацию, когда я не могу контролировать свою жизнь, когда мужчины пытаются запугать меня и заставить подчиниться, где нет места счастью, где я всегда подчинялась прихотям других людей.

Если так, то, наверное, я не очень хорошо поработала. И если так, то кто я теперь? Неужели я просто питомец наследников, просто девушка, чья личность отныне будет формироваться вокруг мужчин, которые заявляют, что она принадлежит им?

Это действительно чертовски удручающая мысль.

Но мне так приятно ненадолго погрузиться в мир Мии, что, когда я наконец смотрю на часы, я с ужасом понимаю, что задержалась намного дольше, чем предполагалось.

— Мне нужно идти, — говорю я Мии, и мой желудок сжимается от страха. — Я опаздываю. А они очень злятся, когда я опаздываю.

Мия хмурится.

— Я действительно беспокоюсь о тебе, Афина. Это звучит нездорово...

— Так и есть, — решительно заявляю я. — Но пока я не найду какой-нибудь выход из положения, я просто должна пытаться выжить.

Она открывает рот, как будто хочет сказать что-то ещё, но я уже вылетаю за дверь, сжимая в руке сумку с книгами, и спешу по мощёной дорожке обратно к особняку.

В последний раз, когда я опоздала, они заставляли меня есть, стоя на коленях на полу, в течение недели. Что будет на этот раз? Если я что-то и знаю о парнях, так это то, что они любят ужесточать наказания, особенно Кейд. У меня отчаянное, пугающее чувство, что, что бы ни ждало меня на этот раз, это будет намного хуже, чем просто быть накормленной, как собака.

Это определенно не то, о чём я могла бы подумать чуть больше недели назад.

Джеффри ждёт меня, когда я врываюсь в дом, едва не поскользнувшись на кафеле в прихожей. На его лице, как всегда, застыли мрачные морщины, губы сжаты и выражают неодобрение, когда он смотрит на меня: волосы спутались от бега, рубашка задралась, я вспотела. Я не выгляжу чопорной и благопристойной, это точно.

— Приведи себя в порядок, — говорит он с ноткой отвращения в голосе. — Наследники ждут тебя в кабинете.

Блядь. Кабинет — единственная комната, в которую мне было недвусмысленно приказано не заходить и даже не пытаться. Насколько я знаю, обычно она заперта. Если меня вызывают туда, значит, они очень разозлились.

А может, и нет. Может быть, они собираются попросить помощи с домашним заданием. Большая вероятность.

Единственный известный мне способ справиться с подобными вещами — это юмор висельника, но в последнее время даже он у меня иссякает. Моё сердце бешено колотится в груди, когда я ополаскиваю лицо водой, охлаждая покрасневшую кожу, вытираюсь насухо и провожу пальцами по спутанным волосам, пытаясь привести себя в порядок. Так что, может быть, они не будут так сильно на меня злиться.

Кого я обманываю? Что бы они ни решили сделать, они уже приняли решение. Если я не буду выглядеть так, будто только что пронеслась через кампус, это мне не поможет.

Когда я подхожу, Джеффри открывает передо мной дверь кабинета и машет рукой, приглашая войти. Я вхожу внутрь, слегка пошатываясь, и осматриваюсь.

Это чересчур мужская комната с тёмными старомодными обоями и тяжёлыми деревянными панелями, с трофейными головами животных на стенах и тяжёлой мебелью, всё из тёмного красного дерева и кожи. Здесь есть каменный камин с деревянной облицовкой и длинный письменный стол в одном конце, за которым несколько полных книг шкафов. Я думаю о пустом книжном шкафу в моей комнате и чувствую укол грусти.

В комнате пахнет сигарным дымом и кожей, сильно выраженными мужскими ароматами, которые смутно напоминают мне совсем другую обстановку — байкерские бары, в которых обычно зависал мой отец. Раз или два я просто заходила внутрь, когда моя мама заходила что-нибудь ему передать, и я нутром чую этот запах. Но там он смешивался с запахом машинной смазки, пива и пота, а здесь ничего этого нет. Здесь всё элегантно, в духе старомодной мужественности. Однако у меня такое чувство, что то, что парни собираются со мной сделать, будет не очень элегантно.

Кейд сидит на кожаном диване карамельного цвета, а Джексон, как обычно, развалилась в соседнем кресле. Дин стоит у камина, и все они одновременно смотрят на меня, когда я вхожу.

— Ну, — растягивает слова Кейд. — Неужели это наш маленький питомец? Хочешь, мы купим тебе часы, чтобы ты научилась приходить вовремя?

Мне бы не помешал сотовый, ублюдки, хочу сказать я, но не делаю этого. Возможно, они уже решили, что хотят сделать со мной в качестве наказания, но что бы это ни было, я уверена, что могла бы усугубить ситуацию тем, что Дин любит называть моим «острым языком».

— Простите, — быстро говорю я. — Я просто потеряла счёт времени и...

— Ты разговаривала с подругой. — Кейд ехидно улыбается. — Ты думаешь, мы не в курсе всего, что происходит? — Не думай, что сможешь что-то утаить от нас, малышка. В конце концов, тебе же будет только хуже, если ты попытаешься.

Я сильно прикусываю нижнюю губу.

— Я...

— Мия Грейсон, верно? — Кейд бросает взгляд на Дина и Джексона. — Как мы думаем, она подходящая компания для нашего маленького питомца?

Я в ужасе смотрю на него.

— Кейд, пожалуйста...

— Заткнись! — Кричит он, его лицо вспыхивает. — Ты не должна говорить, пока мы принимаем решения, Афина. — Моё имя в его жёстком, сердитом тоне звучит пугающе, и я отшатываюсь, сжимая руки перед собой, чтобы они перестали дрожать.

Дин пожимает плечами.

— Она из хорошей семьи. Я смутно помню её по старшей школе. Зануда, вечно суёт нос в книги, не ходит на вечеринки и даже на свидания не ходит. Я бы сказал, что с точки зрения друзей, она довольно безобидная.

Что-то внутри меня расслабляется, и я с благодарностью смотрю на Дина, но он даже не удосуживается встретиться со мной взглядом.

— Но должны ли мы вообще позволять нашему питомцу заводить друзей? — Задумчиво спрашивает Кейд. — А не вызовет ли это у неё недовольство на всё, что мы ей здесь даём?

— Да ладно, Кейд, — говорит Джексон, закатывая глаза. — Я знаю, что тебе очень нравятся считать её зверюшкой, но она всё равно, черт возьми, человек. Ей нужен кто-то, кому она действительно нравится. Пусть у неё будет эта девочка Мия. Она чертовски скучна. Если что, Афина прибежит сюда, чтобы повеселиться.

— Хорошо. — Кейд, прищурившись, смотрит на меня. — Но если окажется, что она плохо на тебя влияет, или если ты будешь плохо себя вести...

— Этого не будет, — поспешно обещаю я. — Я обещаю, Кейд. Я буду вести себя хорошо. Спасибо тебе...

— Что ж, у тебя будет первая возможность доказать это прямо сейчас. — Кейд кивает на стул передо мной. — Ты опоздала, Афина, и должна быть за это наказана. Надень этот наряд.

Я нервно облизываю губы, глядя на то, что разложено на стуле. Когда я медленно подхожу и беру вещи, то понимаю, что это короткая юбка в складку, белая рубашка без рукавов с воротничком и бантом, завязанным под грудью, и чулки до бёдер.

Школьная форма.

В обычной ситуации я бы поспорила или, по крайней мере, подумала об этом, но после того, как Кейд разрешил, я не осмеливаюсь. Они просто заставят меня сосать их члены или что-то в этом роде, думаю я про себя. Ничего такого, чего я не делала раньше. Всё будет хорошо.

Я быстро снимаю одежду, не обращая внимания на их взгляды, раздеваюсь до лифчика и трусиков и тянусь за чулками.

— Нижнее белье тоже снимай, — инструктирует Кейд. — Ни лифчика, ни трусиков.

Я вздрагиваю, но быстро снимаю и их, бросая в кучу своей одежды. Я натягиваю облегающий школьный наряд так быстро, как только могу, желая хоть как-то прикрыться, хотя это не очень помогает. Юбка едва прикрывает мою задницу, нижняя часть моих щёк видна даже тогда, когда она спущена, а рубашка, как всегда, немного маловата. Я не могу застегнуть её выше пояса, так что моё декольте полностью открыто, округлые бока грудей выпирают из прозрачного, обтягивающего белого материала. Мои соски тоже хорошо видны сквозь него — это не совсем одежда. Скорее, это фетишистская одежда.

— Так нормально? — Смиренно спрашиваю я, ненавидя себя за то, что эти слова слетают с моих губ. Но я не собираюсь упускать свой шанс сохранить единственного друга.

— Собери волосы в два хвостика, — приказывает Кейд. — Как школьница.

Я изо всех сил стараюсь не закатывать глаза, но быстро подчиняюсь.

— Очень хорошо. Дин?

Я нервно смотрю на Дина, гадая, что он собирается делать. Он бросает на меня быстрый взгляд, в его взгляде читается жар, прежде чем направиться к высокому шкафу у противоположной стены, который очень похож на оружейный шкаф.

Но когда он открывает его, я вижу, что там совсем не то. Вместо оружия — разнообразные хлысты и прочий инвентарь. Хлыст для верховой езды, кнут для быка, длинная ротанговая трость.

Трость — это то, что Дин достаёт из шкафа.

Я чувствую, как бледнею.

— О нет, Кейд, прости, я...

— Наклонись над столом, Афина, — резко говорит Кейд. — Давай!

Я чувствую, как слёзы бессилия наполняют мои глаза, но я знаю, что у меня нет выбора. Я смотрю на Джексона, надеясь, что он как-нибудь вмешается, но он ничего не говорит. Он даже не смотрит мне в глаза.

Меня никогда в жизни не шлёпали. Меня определенно никогда не били тростью. Я чувствую, что начинаю дрожать от страха, когда медленно подхожу к столу, ноги у меня отяжелели, как бетон, сердце бьётся где-то в горле, когда я медленно наклоняюсь над столом.

— Задери юбку одной рукой, а другой ухватись за стол. Убедись, что нам видна вся твоя задница. И держи ноги вместе, маленькая шлюшка.

Смаргивая слёзы, я нащупываю за спиной юбку, хватаюсь за подол и, скомкав его в руке, натягиваю на задницу. Я чувствую, как прохладный воздух в комнате касается моей обнажённой кожи, когда я поднимаю юбку, держась за другой конец стола, как мне было велено.

— Видишь, ты можешь быть хорошей девочкой, — покровительственно говорит Кейд. — Хорошо. Ты опоздала на полчаса, так что, я думаю, тридцать ударов, по одному за каждую минуту твоего опоздания. Джексон, ты должен оказать ей честь.

Что? Я оборачиваюсь, моё лицо бледнеет.

— Джексон, нет...

— Это ещё один удар, — говорит Кейд. — И не по твоей заднице.

Что он имеет в виду?

— Джексон, ты обещал...

— Это уже два дополнительных. О? — Кейд, кажется, заинтересовался. — Что ты ей пообещал, Джексон?

— Я просто сказал ей то, что она хотела услышать, чтобы снять трусики, — говорит Джексон скучающим голосом.

Я в ужасе смотрю на него, но его лицо пустое и бесстрастное. Я думаю, что это неправда, но, когда он забирает у Дина трость, я чувствую, как слёзы начинают катиться по моим щекам. Я до сих пор помню, как он сказал, что со мной тебе не о чем беспокоиться. Мне не нравится причинять боль девушкам, меня это не заводит. Но вот и он, идёт ко мне с тростью.

Из всего, что произошло до сих пор, это ранит сильнее всего. Я чувствую себя преданной, опустошённой, как будто что-то раскалывается у меня в груди. Всё, о чем я могу думать, это о том, что мы делали с Джексоном на том утёсе после, о том, как сильно мне это понравилось, как я открылась ему и позволила ему делать всё это со мной и с ним, потому что я верила ему. Я верила, что он заботился обо мне, совсем немного. Я верила, что он не хотел причинять мне боль.

Это потому, что он опозорился. Потому что он выкрикнул имя той девушки, когда кончил. У Кейда, есть что-то такое, что заставило его сделать это, но, когда Джексон подходит и встаёт позади меня, я понимаю, что, вероятно, принимаю желаемое за действительное.

Он сказал тебе не полагаться на него. Не доверять ему. Вот почему.

— Повернись, Афина. — Голос Джексона ровный и бесстрастный. — И считай удары. Вслух.

Я с трудом сглатываю, готовясь к первому удару. Я не хочу плакать и пытаюсь сдержать слёзы, не желая, чтобы он видел, как мне больно от этого. Но когда первый удар тростью попадает мне по заднице, я ничего не могу с собой поделать.

— Ой! — Кричу я.

— Ещё три, только не по твоей заднице. Афина, тебе лучше держать рот на замке, кроме как считать, — предупреждает Кейд. — Тебе не понравится, куда всё это зайдёт. Начни сначала, Джексон, раз уж она не послушалась.

Я сильно прикусываю губу, когда раздаётся следующий удар.

— Один! — Я вскрикиваю, хватаясь за стол. Это так больно. Я думала, Джексон будет снисходителен ко мне, моей последней надеждой на то, что именно он это сделал, было то, что, возможно, он попросил избавить меня от взбучки, которую задали бы мне другие парни. Но, очевидно, это не так.

Во всяком случае, его удары становятся всё сильнее по мере того, как я продолжаю считать.

— Два! Три! Четыре! — К пяти я уже открыто плачу, моя задница горит. И всё же, когда трость ударяет снова и снова, очерчивая узор на моей заднице, а Джексон чередует удары, опускаясь на разные щёки, а затем на их основание, я чувствую и кое-что ещё.

Между ног нарастает жар и влажность. Я с ужасом осознаю, что становлюсь мокрой, и выкрикиваю «двенадцать». К пятнадцати, то есть к середине, я чувствую, как моё возбуждение прирастает к бёдрам, мои складочки пропитываются им, когда Джексон опускает трость снова и снова.

К двадцати мой клитор начинает пульсировать, и я чувствую, как мои бёдра слегка прижимаются к столу, когда моё тело начинает искать разрядки, а спина выгибается. Моя киска ноет, и я сдерживаю стон, когда Джексон наносит двадцать третий удар.

— Черт возьми, она что, только что застонала? — Спрашивает Дин, и я крепко зажмуриваюсь, чувствуя, как моё лицо вспыхивает от смущения.

— Я думаю, что да, — говорит Кейд. — Джексон, наша маленькая шлюшка мокрая?

Удары приостанавливаются на благословенный миг, а затем я чувствую, как пальцы Джексона прижимаются к моей киске, скользя по моим складочкам, когда кончики его пальцев касаются моего клитора на одну волнующую секунду, что на этот раз заставляет меня застонать по-настоящему, мои ноги раздвигаются без моего ведома.

— Черт возьми, она правда мокрая, — говорит Джексон хриплым от явного вожделения голосом. — Думаю, ей это нравится.

На долю секунды я чувствую, как его пальцы проникают в меня, и невольно выгибаюсь назад, желая, чтобы их было ещё больше внутри меня. Я чувствую, как моя киска сжимается вокруг его пальцев, извиваясь под его рукой, и Джексон дважды вводит их в меня, прежде чем высвободить.

— Ещё семь, — говорит Джексон. — Постарайся не кончить, пока я буду тебя шлёпать, шлюха.

Что, черт возьми, со мной не так? От того, что Джексон называет меня шлюхой, мне хочется плакать, и в то же время моё тело реагирует новым приливом возбуждения, стекающим по моим бёдрам, когда он снова бьёт меня тростью.

— Двадцать четыре, — стону я, и к двадцати шести я чувствую, что, если бы у меня была хоть малейшая стимуляция, я бы действительно кончила.

— Двадцать шесть. О боже, Джексон, пожалуйста, — стону я. Моя задница болит, она как в огне, и я не чувствую, что смогу выдержать ещё один удар, но в то же время я возбуждена как никогда в жизни. Моя киска жаждет, чтобы её наполнили, и я почти уверена, что, если бы Джексон попытался трахнуть меня прямо сейчас, я бы позволила ему. Насчёт двух других я не уверена, я всё ещё ненавижу их, но мой разум находится в состоянии войны с моим телом, борясь между моим сопротивлением желанию чего-либо из этого и тем фактом, что у меня, очевидно, есть излом, о котором я раньше не подозревала.

— Ещё четыре. Джексон, дай ей последние четыре по заднице.

Честно говоря, я не знаю, как я это выношу. У меня такое чувство, будто в мозгу произошло короткое замыкание, я разрываюсь между мучительной болью и горячим наслаждением, охватывающим моё тело. Я чувствую, что буквально балансирую на грани оргазма, моя киска сочится от возбуждения, моя задница выгибается при каждом толчке, когда я вскрикиваю, мой голос превращается в рыдающий стон, когда я шепчу:

— Двадцать семь, двадцать восемь...

Последние два слова даются мне с трудом, и я слышу, как Джексон тяжело дышит у меня за спиной. Когда я издаю стон «тридцать», он замолкает, а затем голосом, полным такого вожделения, что это вызывает во мне ещё одну вспышку желания, резко говорит мне:

— Афина, раздвинь ноги как можно шире.

На какую-то короткую, безумную секунду мне кажется, что он собирается трахнуть меня, и я ни за что не откажусь прямо сейчас. Я слишком затуманена желанием и слишком подавлена болью и шоком от того, что меня впервые в жизни отхлестали палкой по заднице. У меня такое чувство, будто я попала в какое-то другое измерение. Я не имею ни малейшего представления о том, что сейчас произойдёт, пока не ощущаю свист трости, проходящей между моих бёдер, а затем мой мир раскалывается от боли, когда она ударяет по моему клитору.

— Один, — говорит Джексон. — Чёрт, Кейд, как ты думаешь, она выдержит четыре?

— Я думаю, она кончит раньше, чем ты досчитаешь до четырёх. Хочешь поспорить? — Растягивая слова, говорит Кейд.

— Я принимаю это пари, — говорит Дин. — Ставлю тысячу баксов на то, что она этого не сделает. Я никогда не видел, чтобы девушка кончала от шлепка по клитору.

— Ставлю тысячу на то, что так и будет. Стонет Кейд. — Джексон, поторопись. Я так чертовски возбуждён, что у меня болит член.

Они делают ставки на то, кончу я или нет, ошеломлённо думаю я, мой мозг затуманен. Я ни за что не кончу. И внезапно я решаю не делать этого, только чтобы Кейд потерял свою тысячу долларов.

— Два, — говорит Джексон, и я вскрикиваю, когда трость снова ударяет по моему клитору.

— Три.

Мой мир рушится. Трость ударяет по моему клитору в третий раз, и я ощущаю внезапную волну удовольствия, смешанную с болью, подобной которой я никогда в жизни не испытывала. Я крепче хватаюсь за стол, выгибаю спину, всё моё тело сотрясается в судорогах, ноги непристойно широко расставлены. Я знаю, что парни видят всё: мою розовую, набухшую, истекающую киску и покрасневшую задницу. Даже эта мысль заставляет меня кончать сильнее, когда Джексон подносит трость к моему пульсирующему клитору в четвёртый и последний раз. Я думаю, что сойду с ума от смешения боли и удовольствия, от которых каждый дюйм моего тела ощущается как оголённое, дрожащее нервное окончание.

— Срань господня, — говорит Джексон почти благоговейно. — Она, блядь, кончила. Я никогда не видел, чтобы девушка так сильно кончала.

— Ты должен мне тысячу баксов, — говорит Кейд у меня за спиной, и затем я слышу, как парни расстёгивают молнии, направляясь ко мне.

— Поиграй со своей киской, Афина, — говорит Кейд, и я слышу, как он начинает дрочить свой член. — Я хочу видеть твои пальцы на твоём клиторе. Раздвинь губки одной рукой, а другой поиграй со своим клитором. Заставь себя кончить ещё раз, если сможешь.

Ни за что. Всё моё тело по-прежнему сводит судорогой, но, когда я подчиняюсь, чувствуя себя медлительной и тяжёлой от усталости, я чувствую, как между ног всё ещё пульсирует жаркая искра. Мой клитор возбуждён и ноет, но даже когда я прикасаюсь к нему, я чувствую, как желание снова нарастает, когда слышу, как парни подходят и встают позади меня, шлепки их рук по своим членам становятся громче, когда они дрочат себе при виде моей красной, вздёрнутой задницы.

Я не смогу кончить снова. Я не могу. Но я чувствую, какая я влажная, мои пальцы скользкие от спермы, они успокаивают мой измученный клитор, когда я нежно потираю его, и когда я слышу первый стон позади себя и чувствую горячие брызги спермы на своей и без того разгорячённой заднице, мой клитор пульсирует под кончиками пальцев.

— Черт, посмотри на эту задницу, — стонет Дин, и я чувствую, как его сперма брызжет на другую половинку, стекая по моему бедру, когда он кончает мне на задницу и поясницу. — Боже, это так чертовски горячо, — стонет он, и я чувствую, как Кейд тоже продолжает кончать, пока он не покрывает мою кожу.

Джексон не собирается присоединяться. Но когда я начинаю убирать пальцы от клитора, почти неохотно, я слышу его резкий голос у себя за спиной.

— Положи руку обратно на свою киску, Афина. Я ещё не закончил.

Я снова начинаю плакать, потому что была уверена, что ему это не нравится. Но в то же время моя рука нетерпеливо возвращается к моей киске, растирая её быстрее, потому что внезапно мне хочется кончить, я хочу испытать ещё один оргазм, пока Джексон выплёскивает свою сперму на мою задницу, и когда я слышу его стон, я чувствую, как первые толчки пробегают по моему телу.

Когда я чувствую, как его первая струя касается моей кожи, я начинаю кончать. Я вскрикиваю, постанывая, выгибая задницу вверх, и совершенно теряюсь, когда слышу стоны Джексона.

— Прими мою сперму, чёртова шлюха, — бормочет он. Эти слова словно удар ножа, даже когда я кончаю сильнее, чувствуя, как его сперма стекает по моей заднице, стекает по моим пальцам, пока я отчаянно тру свой клитор, бьющийся о мою руку, когда оргазм сотрясает всё моё тело.

Всё как в тумане. Я лежу, всё ещё дрожа от последствий оргазма, и жду Кейда, чтобы кто-нибудь сказал мне, что делать дальше. Но затем я слышу их удаляющиеся шаги и тяжёлый звук закрывающейся за ними двери.

Каким-то образом мне удаётся оторвать себя от стола. Когда удовольствие исчезает, всё, что я могу чувствовать, — это жгучую, ноющую боль на моей только что отхлёстанной тростью заднице, отдающую в поясницу и бедра. Я, спотыкаясь, направляюсь к своей куче одежды, тянусь за футболкой, чтобы вытереть сперму со своей задницы, и вскрикиваю от боли, когда ткань касается моей обнажённой плоти.

У меня уходит целая вечность на то, чтобы добраться до душа. Я нигде не вижу ни парней, ни горничных, ни Джеффри, и я благодарна им за это. Они, наверное, ужинают, и я никогда в жизни не была так голодна.

Я раздеваюсь в ванной, мои движения медленные и прерывистые, оставляя всю одежду кучей на полу, когда я встаю под горячую воду. Она обжигает мою израненную палкой кожу, но в то же время доставляет удовольствие, смывая следы того, что парни сделали со мной. Я вижу, что вода, стекающая в канализацию, слегка розоватая, и прислоняюсь головой к стенке душа, снова начиная плакать по-настоящему здесь, где меня никто не может услышать.

Я никогда в жизни не была так растеряна. Я чувствую, что у меня что-то вроде сексуального пробуждения. Будь это при других обстоятельствах, это было бы потрясающе. В той комнате я испытала больше удовольствия, чем когда-либо в своей жизни, но и более мучительную боль тоже. Если бы только это было не с тремя парнями, которые больше всего на свете хотят причинить мне боль, мучить меня и запугивать, пока не сломают. Я не знаю, как дать отпор, когда моё тело хочет им подчиниться. А потом Джексон…

Я начинаю всхлипывать, думая о Джексоне. Он мне нравился. Я хотела доверять ему. Я думала, что он действительно имел в виду то, что сказал мне. Но, очевидно, он солгал. Он не только наказал меня после того, как пообещал, что никогда этого не сделает, но и получил от этого удовольствие.

Я чувствую себя преданной и более разбитой, чем когда-либо. И теперь я понятия не имею, кому я могу доверять, если вообще кому-то доверяю.

Я никогда в жизни не чувствовала себя такой одинокой.

АФИНА

На следующий день, когда я спускаюсь к завтраку, в доме никого нет, кроме Джеффри. Он очень холодно сообщает мне, что после занятий я должна быть на поле, чтобы посетить первую в сезоне игру Кейда по регби. На самом деле у меня есть возможность сесть и спокойно позавтракать за столом, что кажется жестоко спланированным трюком, поскольку я... на самом деле не могу сидеть.

Вместо этого я беру на кухне датский сыр и очень медленно иду на урок, морщась при каждом шаге. Я бы всё отдала, чтобы просто остаться в постели, но, хотя никто никогда не говорил о том, что произойдёт, если я пропущу урок, я совершенно уверена, что ничего хорошего из этого не выйдет. Я подозреваю, что за это будет какое-то наказание, кто знает, может быть, ребятам наплевать на мою посещаемость или оценки.

Я думаю, они воспользуются любым предлогом, чтобы снова наказать меня.

Когда я вхожу, Мия уже в классе, и когда я, морщась, осторожно сажусь, она с любопытством смотрит на меня.

— Ты в порядке?

— Тебе лучше не знать, — бормочу я сквозь стиснутые зубы.

— Неужели они... О, боже мой? — Глаза Мии округляются. — Афина, они не могут…

— Они этого не сделали. — Я вздрагиваю, опускаясь на стул. — Просто... давай не будем говорить об этом.

Я вижу, что она многое хочет сказать по этому поводу, но лекция начинается, и я благодарна ей за это. Я не готова объяснять Мии, что это был худший опыт за всю мою жизнь и что я кончила дважды, сильнее, чем когда-либо могла себе представить. Понятия не имею, девственница ли Мия до сих пор, но подозреваю, что так оно и есть. Я определенно не думаю, что она когда-либо представляла, как будет лежать, склонившись над столом, пока её бьют палками, а потом трое парней будут дрочить ей на задницу.

Боже, от одной мысли об этом я краснею.

— Знаешь, — шепчет Мия, наклоняясь ко мне очень близко. — Может, у меня ещё и не было секса, но я прочла много любовных романов. Очень много, так что ты можешь удивиться тому, что можешь мне рассказать, и я не буду волноваться.

Я резко поворачиваю голову, уставившись на неё.

— Ты только что прочитала мои долбаные мысли?

— Нет. — Она смеётся. — Но по твоему лицу действительно легко всё прочитать.

Я тоже не могу удержаться от смеха.

— Они избили меня палкой, — шепчу я, наклоняясь ближе, чтобы никто не услышал, как мы шепчемся.

— Ой. — Мия морщится.

— Да. Это действительно было чертовски больно. И я была так зла и расстроена, ну… мне также было и хорошо. Мне вроде как... понравилось. Я всё ещё ненавижу Кейда до глубины души, и Дина тоже... и Джексона. Но в то же время...

— Тебе понравилось, когда тебя отшлёпали.

— Да. — Я смотрю на неё. — Я не ожидала, что ты так спокойно к этому отнесёшься.

Мия пожимает плечами.

— По-моему, это немного возбуждает. Но, Афина, это не нормально, если ты не хочешь, чтобы они это делали.

— Я не хочу, но в то же время хочу. Я бы хотела, чтобы это был кто угодно, только не они. Но у меня нет выбора, и, как ни странно, это меня тоже заводит.

Мия смеётся.

— Девочка, у тебя сейчас хреновая жизнь.

— Я знаю.

Профессор останавливается, пристально глядя на нас.

— Дамы, у вас есть что-то, чем вы хотели бы поделиться с классом?

О боже, нет.

— Нет, сэр, — выдавливаю я, и он кивает.

— Хорошо. Больше никаких разговоров, пожалуйста.

После урока я приглашаю Мию пойти со мной на матч по регби, и она соглашается встретиться со мной после других занятий. Это самая обычная вещь, которую я делала с тех пор, как начала учиться здесь. Я просто иду на спортивную игру с подругой, и, как ни странно, я с нетерпением жду этого, даже если это игра Кейда.

Поле для регби находится на противоположном конце кампуса. Мы с Мией идём туда с энергетическими напитками, которые она принесла для нас, болтая о занятиях, о её новой соседке по комнате и о чем угодно, кроме того, что случилось со мной вчера.

— Я думаю, мы постоим, — говорит Мия со смешком, и я тоже не могу удержаться от смеха. На самом деле, мне помогает то, что она относится к этому легкомысленно, потому что это не кажется таким ужасным, как есть, таким всепоглощающим.

Когда мы подходим к боковой линии, где стоят Джексон и Дин, у меня возникает странное чувство, дрожь пробегает по мне, как будто кто-то прошёл по моей могиле.

— Кто это? — Спрашивает Мия, и я бросаю взгляд в ту сторону, куда она указывает, только чтобы увидеть странного вида девушку, стоящую в стороне от всех остальных и наблюдающую за нами, когда мы подходим к парням. Она высокая и очень худая, почти пугающая, с длинными черными волосами, которые обрамляют её лицо. Честно говоря, она выглядит чертовски странно, и не только потому, что так пристально за нами наблюдает.

Просто в ней есть что-то такое, что кажется... странным.

— Ты её знаешь?

— Нет. — Я качаю головой, пытаясь избавиться от неприятного ощущения, ползущего по спине. — Я никогда раньше её не видела.

— Странно. — Мия некоторое время наблюдает за девушкой, а затем внезапно поворачивается, и выражение её лица сияет, когда она видит высокую, великолепную блондинку, быстро приближающуюся к нам.

— Афина, это моя новая соседка по комнате, Уинтер Ромеро. Уинтер, это моя школьная подруга Афина Сейнт.

— Девушка из Блэкмурского дома. — В голосе Уинтер слышатся нотки ревности, которые я так часто слышу в голосе любого, кто знает, что я там живу, и не думаю, что когда-нибудь смогу их понять.

— Да. — Я окидываю её тем же взглядом, что и она меня, и немного удивляюсь, что Мия, кажется, так хорошо с ней ладит. Уинтер выглядит как типичная девушка из Блэкмура, с густыми, мелированными светлыми волосами, которые она собрала сзади в спортивный хвост. На ней облегающие штаны для йоги, которые практически не оставляют простора воображению, и укороченная майка для тренировок. Однако она не выглядит так, будто только что пришла из спортзала: её лицо идеально накрашено, вплоть до блестящих губ и накладных ресниц, покрытых тушью.

— А эти двое из тех парней, с которыми ты живёшь? — Уинтер смотрит на Джексона и Дина, и когда её взгляд задерживается на Джексоне на секунду дольше, чем нужно, я ощущаю странную вспышку ревности, от которой мне сразу становится не по себе. Я думаю, мне следовало бы захотеть, чтобы она забрала их у меня, но мысль о том, что кто-то другой может привлечь внимание Джексона, заставляет мой желудок сжиматься по причинам, которые я не совсем понимаю.

— Это Джексон Кинг и Дин Блэкмур, — без обиняков говорю я, больше всего на свете желая, чтобы мне не приходилось их представлять, как будто она и так не знает, кто они такие.

— Тебе так повезло, — с завистью говорит Уинтер, окидывая Дина пристальным взглядом. Кажется, он нравится ей ещё больше, она перекидывает свой длинный светлый хвост через плечо и кокетливо теребит его кончик. — Я Уинтер Ромеро.

— Приятно познакомиться, — вежливо говорит Дин. Джексон просто игнорирует её, что, как я ясно вижу, раздражает её, а у меня в животе появляется небольшое тёплое чувство.

— Боже, я бы все отдала, чтобы жить с тремя такими великолепными парнями. Ты, должно быть, самая счастливая девушка на планете, Афина, — говорит Уинтер, улыбаясь мне, хотя улыбка не доходит до её глаз. — Просто прелесть для глаз весь день, каждый день.

— Конечно, — бормочу я, зная, что Дин меня слышит, и прекрасно помня, как он отреагировал на то, что в тот первый день я наставила девочку на путь истинный на уроке английского. Последнее, что мне нужно, это какое-то вуайеристское наказание здесь, на виду у всех, и я не совсем уверена, что им это не сойдёт с рук.

Мы ждём у боковой линии, когда начнётся игра, игроки выбегают на поле. Я сразу же замечаю Кейда, и Уинтер завистливо вздыхает.

— Боже, он в ударе, — говорит она, провожая взглядом Кейда, который пересекает поле. — Как ты вообще выбираешь? Они все такие аппетитные.

Я закатываю глаза, чтобы убедиться, что меня никто не видит, и пытаюсь сосредоточиться на игре. На самом деле я ничего не знаю о регби и его правилах, но это сложный вид спорта, который меня удивляет. Я бы никогда не подумала, что Кейд способен на что-то настолько жестокое, но, возможно, ему нравится это насилие. Ещё более удивительно то, что его отец позволяет ему это делать, что заставляет меня задуматься о Кейде так, как я не думала раньше. Может быть, в нём есть бунтарская натура, о которой я не знаю.

Пока мы с Мией пытаемся следить за игрой, я вижу, как Уинтер протискивается между двумя парнями, переводя взгляд с Джексона на Дина, и что-то тихо говорит им. Джексон смеётся, и я снова чувствую это жжение в животе, ревность, о существовании которой я даже не подозревала. Я даже не хочу их, думаю я про себя, но ощущение тошноты в животе говорит о другом.

Правда в том, что я больше не знаю, чего хочу. Всё, что, как мне казалось, я планировала в своей жизни, перевернулось с ног на голову, и теперь мне кажется, что моя жизнь превратилась в череду запутанных событий, одно за другим.

Команда Блэкмура выигрывает матч, что неудивительно. Даже на мой неопытный взгляд, всё это время казалось, что они убивают соперников. Они празднуют победу, кричат, подбадривают и толкают друг друга в грудь по всему полю. Затем Кейд срывается с места и направляется в нашу сторону. Он потный и грязный, в нескольких местах к нему прилипла трава, и, несмотря ни на что, я чувствую волнение, когда он шагает к нам.

Уинтер, кажется, вся светится, когда Кейд ныряет под канат, отделяющий нас от поля.

— Кейд Сент-Винсент! — Визжит она. — Я так много о тебе слышала. Я не могла дождаться встречи с тобой. Поздравляю с победой.

Кейд смотрит на неё, его взгляд скользит вверх и вниз по её телу, прежде чем он пожимает плечами.

— Не могу сказать, что когда-либо слышал о тебе, — прямо говорит он, а затем хватает меня за локоть. — Пойдём, Афина.

— Что... — начинаю я, но он уже тащит меня за собой, и я вдруг понимаю, что он ведёт меня в мужскую раздевалку. — Не думаю, что мне стоит туда заходить...

— Ты пойдёшь туда, куда я скажу, — огрызается он. — Давай.

Он явно не в духе, несмотря на победу, и я ломаю голову над тем, что я могла сделать, чтобы расстроить его. Впрочем, мне не пришлось долго ждать.

Как только мы оказываемся внутри, он пинком захлопывает дверь и хватает меня, разворачивает к одному из шкафчиков и с силой прижимает к нему. На секунду у меня перехватывает дыхание, и мои глаза расширяются, когда я смотрю на него, нависающего надо мной.

— Кейд, — шепчу я, чувствуя, как моё сердце начинает бешено колотиться. — Что происходит?

— Я слышал, у тебя что-то было с Джексоном, — мрачно бормочет он, глядя на меня сверху вниз. — Далеко от дома, только вы двое.

— Ничего сверхъестественного. — Я вырываюсь из его объятий, но его ладони крепко сжимают мои, почти оставляя синяки. — Кейд, ты делаешь мне больно.

— Хорошо. — Его зелёные глаза темнеют, жадно вглядываясь в моё лицо.

— Не утруждай себя преуменьшением. Я и так знаю. У нас нет секретов друг от друга, у нас троих. Джексон сказал мне, что полизал твою киску. — Его бёдра прижимаются ко мне, и я чувствую, какой он твёрдый. Он трётся о моё бедро, и, вопреки моему желанию, с моих губ срывается тихий стон. Моя задница, прижатая к шкафчику, болит, и ладони Кейда на моих руках причиняют боль, но я чувствую, что возбуждаюсь. — Ты хочешь, чтобы я полизал твою киску, малышка?

Я быстро качаю головой.

— Нет, — шепчу я.

— Не лги мне. Только плохие девочки врут. Плохих девочек наказывают. — Кейд прижимается ко мне сильнее, и я всхлипываю.

— Мне больно, Кейд. У меня болит задница.

— А что, если я ещё раз её выпорю? — Может быть, на этот раз я воспользуюсь кнутом. Ты заслуживаешь этого за то, что солгала мне.

— Я не хочу, чтобы ты это делал.

— Я слышал, ты и отсосала ему. Узнала о его маленьком сюрпризе. Тебе понравилось?

— Нет. — Я качаю головой, но мой голос звучит далеко не убедительно.

— Теперь я знаю, что ты мне лжёшь. — Кейд хватает меня за руки и прижимает их над моей головой к шкафчику, в то время как другая его рука ложится мне на грудь. — Держу пари, если бы я прямо сейчас стянул с тебя эти джинсы и трахнул тебя у этого шкафчика, ты бы кончила на мой член, сказав, что не хочешь этого, и умоляя меня остановиться. Ты такая маленькая лгунья, Сейнт. И ты заплатишь за всю эту ложь.

Его бёдра снова вжимаются в меня, его рука сжимает мои запястья так сильно, что я чувствую, что начинаю терять кровообращение.

— Почему ты не вела себя так со мной? Ты ведёшь себя так, будто сосать мой член и принимать мою сперму — это худшее, что есть на свете, но Джексон говорит, что ты умоляла его об этом. Он говорит, что ты позволила бы ему трахнуть тебя, если бы он попытался. Так почему ты не попросишь меня об этом?

Я чувствую, как гнев закипает во мне, разогревая кровь и отодвигая непонятное возбуждение в сторону. Почему, черт возьми, нет?

— Может быть потому, что ты грёбаный мудак, — выплёвываю я, вздёргивая подбородок и свирепо глядя на него. Тогда всё моё разочарование начинает выплёскиваться наружу, весь мой гнев на то, как странно ведёт себя моё тело, на Кейда и Дина за то, что они такие придурки, на них за то, что они наказывают меня за самое глупое дерьмо, причиняют мне боль только потому, что могут. — Может быть, я хотела Джексона, потому что он был немного добр ко мне.

— О, я знаю. — Кейд мрачно усмехается, глядя на меня сверху вниз. — Вот почему я заставил его выпороть тебя. Видишь ли, Джексон на самом деле не отличается от нас, Сейнт. И мне нужно было убедиться, что ты это понимаешь. Но сейчас я хочу, чтобы ты попросила меня о том же, малышка Сейнт.

— У меня контракт, — вызывающе возражаю я. — Так почему бы тебе, черт возьми, просто не заставить меня? Ты можешь заставить меня сделать что угодно? Так что просто прими это, Кейд. Я устала от всех этих глупых игр. Просто трахни меня и покончи с этим. Ты мне надоел.

Я отворачиваюсь, отказываясь смотреть на него. Я говорила искренне, и мне плевать, если он снова надерёт мне задницу за эти слова. Я устала играть в их глупые игры. Я устала гадать, кому я могу доверять. Очевидно, что это не одному из них, хотя моё сердце все ещё жаждет дать Джексону шанс.

Кейд грубо хватает меня за подбородок, поворачивая моё лицо к себе, так что у меня не остаётся выбора, кроме как смотреть на него.

— Может, мне стоит, — говорит он мрачным и скрипучим голосом.

И тут он делает то, чего я никак не ожидала. По-прежнему крепко держа меня за подбородок, он подаётся вперёд и прижимается губами к моим губам.

Его губы полные, твёрдые и упругие, и мне кажется, что он пожирает меня изнутри. В этом нет ничего нежного или уговаривающего. Он заставляет меня приоткрыть рот рукой, его язык проникает внутрь, и на вкус он как цитрус, как спортивные напитки, его губы слегка солоноватые от пота. Я чувствую, как что-то откликается во мне, даже когда я извиваюсь в его объятиях, пытаясь отодвинуться от него и шкафчиков. Тем не менее, он крепко прижимает меня к себе своим ртом и бёдрами, его твёрдый член пульсирует во мне через его шорты и мои джинсы, когда он трётся об меня.

— Я должен трахнуть тебя прямо здесь, — стонет он мне в рот, его пальцы всё ещё впиваются в мой подбородок. — Я должен взять твои маленькие израненные ягодицы и раздвинуть тебя своим членом, а потом позволить остальной команде трахать тебя, пока ты всё ещё истекаешь кровью. Тебе бы этого хотелось, Сейнт? Всех этих потных членов в твоей киске, заднице и во рту, разрывающие тебя на части после того, как я закончу с тобой?

— Нет. Пожалуйста, нет, — умоляю я, качая головой. Я в ужасе от того, что он действительно это сделает, потому что я не знаю, на что ещё способен Кейд.

— Держу пари, ты бы кончила на их члены, как маленькая шлюшка.

— Нет! Нет, я бы не стала. Я этого не хочу.

— Тогда скажи, что хочешь мой член, Сейнт. Скажи, как сильно ты этого хочешь.

Я испытываю искушение сделать это, хотя бы для того, чтобы покончить с этим. Думаю, если бы я умоляла его прямо сейчас, он бы не смог остановиться. Он стянул бы с меня джинсы, и мой первый раз был бы в раздевалке, где пахло бандажами и ногами, и меня трахал бы парень, которого я ненавижу больше всего в Блэкмурском доме. Но я также слишком боюсь того, что последует за этим, если я скажу «да».

Должна же быть какая-то причина, по которой ни один из них до сих пор не заставил меня. Я сосала их члены, а они дрочили на меня и унижали, но ни один из них пока не сделал попытки трахнуть меня. Должна же быть какая-то причина, почему. Должна же быть какая-то причина, по которой Кейд, в частности, сдерживается и спрашивает моего согласия, когда он не беспокоился об этом ни по какой другой чёртовой причине.

И пока я не пойму этого, я боюсь расстаться с единственной вещью, которая у меня есть, которую они хотят и, похоже, не могут забрать.

Я поднимаю подбородок, вырываясь из хватки Кейда так сильно, как только могу, и смотрю ему прямо в глаза.

— Я не хочу, чтобы какая-то часть тебя была во мне.

На этот раз его поцелуй ещё более мучительный. Его зубы впиваются в мою нижнюю губу, его бедра сильно прижимаются ко мне, когда он стонет.

— Однажды я собираюсь разорвать твою киску, Сейнт, и ты будешь умолять меня о большем.

Я делаю единственное, о чем могу думать в этот момент. Я выгибаюсь навстречу ему, оказывая всё возможное давление на его твёрдый, как камень, член, который болезненно упирается мне в таз, и сильно кусаю его в ответ.

Он вскрикивает, отстраняясь.

— Даже не думай об этом, чёрт возьми, — говорю я ему. Я ощущаю вкус его крови на своей нижней губе, и что-то в этом заставляет меня чувствовать себя дико и необузданно. — Я никогда ни о чем не буду тебя умолять.

Глаза Кейда сверкают, на лице такая ярость, что на секунду мне кажется, что я сильно просчиталась. Его рука тянется к моему горлу, хватает меня и отрывает от пола, и на мгновение меня охватывает неподдельный ужас, когда я понимаю, что, хотя, возможно, он и не собирается трахать меня против моей воли, он может сделать гораздо хуже.

Я могу так разозлить его, что он убьёт меня.

Из раздевалки доносится звук захлопывающейся двери, и Кейд отпускает меня так быстро, что я падаю на пол, как мешок с картошкой. Воздух выходит из меня, и я смотрю на него, а он смотрит на меня, его грудь тяжело вздымается.

— Убирайся нахуй, — говорит он низким и угрожающим голосом. — Пока я не передумал и не решил трахнуть тебя на глазах у всех.

Я не жду, чтобы выяснить, серьёзно ли он это говорит.

Я вскакиваю на ноги и бегу.

КЕЙД

Последнее, что я хочу сейчас делать, это идти на большую вечеринку, которая устраивается сегодня вечером в честь первой большой игры сезона. Но, к сожалению, поскольку я капитан команды, я просто обязан пойти.

И она, устраивается в моем грёбаном доме.

То, что произошло с Афиной в раздевалке, привело меня в бешенство, моя кровь закипела от осознания того, насколько я зол, а мой член стал твёрдым, как гранит, даже после того, как она выскочила из комнаты. Я не хотел отпускать её, на самом деле, я подумал, что могу случайно выстрелить, когда увидел страх на её лице, когда схватил её за горло.

Чёрт возьми, это было возбуждающе. Я должен это запомнить.

Девочке нужно знать своё место. Я надеялся, что поступок Джексона, когда он наказывал её, охладит её, но она, похоже, решила остаться упрямой.

Я был так близок к тому, чтобы трахнуть её, хотя она и не поддавалась. Такое чувство, что она сводит меня с ума. Это намного хуже, чем было даже до приезда в Блэкмурский университет, потому что тогда она была недосягаема, если бы я просто, блядь, не вырубил её и не забрал с собой, и что в этом весёлого? Теперь она, блядь, принадлежит мне, а я всё ещё не могу забрать то, что должно принадлежать мне, потому что мне приходится бороться за это с двумя другими парнями, и одно из дурацких правил гласит, что она должна сказать «да». Я не могу просто заставить её.

Что, чёрт возьми, кто-нибудь предпримет, если я это сделаю? Скажите мне, что я проиграю в игре? Кто поверит ей, а не мне?

Проблема в двух других парнях, особенно в Джексоне. Они оба прекрасно знают, что Афина не хочет никого из нас, и меньше всего меня, поэтому, если я попытаюсь сказать, что она умоляла меня лишить её девственности, они поймут, что это ложь. Дин мог бы поддержать меня или, по крайней мере, не выступать против меня, но я не доверяю Джексону. Кажется, он питает слабость к этой маленькой сучке, даже если вчера и поколотил её. И даже если он не хочет завоевать город, я думаю, он хочет завоевать её.

Дрочка в душе даже не приносит мне никакого удовольствия. Это только злит меня ещё больше, когда я прижимаюсь к стене и яростно дрочу свой член, доводя его до оргазма, потому что мне не следовало этого делать. Я должен был погрузить свой член в рот Афины, в её киску, черт возьми, может быть, даже в её задницу. Она, черт возьми, принадлежит мне, и нет причин, по которым я должен ублажать себя в душе. Она должна была довести меня до оргазма в раздевалке. Она, блядь, должна была умолять меня кончить в любом месте, где я хотел бы позволить ей это сделать.

— Грёбаная неблагодарная сука! — Кричу я, разбрызгивая свой груз по стене, мои бёдра дёргаются, когда я наяриваю свой член так сильно, что, кажется, могу случайно натереть его до крови. Она собирается принять это, и скоро, думаю я, лихорадочно вытирая последние капли с моего всё ещё ноющего члена. Мастурбация больше не помогает мне расслабиться, на данный момент это просто необходимое зло, так что я не собираюсь демонстрировать свой твёрдый стояк перед всеми моими товарищами по команде.

Я собираюсь трахнуть её, и как можно скорее, пока она не свела меня с ума.

На вечеринке собрались все студенты. К десяти часам вечера дом был битком набит людьми, и я пробирался сквозь толпу со стаканчиком Solo в руке, полным текилы и имбирного эля, в поисках Афины. Я не получил удовольствие от серии шотов с командой, и мой гнев, который я сдерживал ранее, снова достигает пика. Где она, черт возьми? Проталкиваясь мимо парочки, которая практически прижалась к стене особняка, я думаю о том, что парень засунул язык девушке глубоко в глотку, и если я застану её с Джексоном, я клянусь богом, черт возьми…

— Кейд! Вот и ты, о боже мой.

Громкий, пронзительный голос прерывает ход моих мыслей. Я поворачиваюсь и вижу девушку, с которой мы виделись ранее на игре, ту, что пыталась приударить за мной, пока я был сосредоточен на том, чтобы утащить Афину в раздевалку. Теперь она одета ещё более распутно: в крошечные джинсовые шорты, которые больше похожи на обтрёпанные по краям трусики, и обтягивающий белый топ, сквозь который отчётливо видны очертания её сосков. Её сиськи явно ненастоящие, а пышные светлые волосы лишь дополняют образ раздутой куклы Барби. Она именно та девушка, на которую я бы запал в старших классах, и, черт возьми, наверное, запал бы и сейчас, если бы не был так чертовски одержим Афиной.

Но прямо сейчас я не хочу «Мисс надувную куклу 2004». Я хочу девушку с черными волосами и дерзким ртом, девушку, которую я сломаю, даже если это будет последнее, что я сделаю в этом мире.

Эта девушка, чьё имя я даже не помню, не собирается так просто меня отпускать.

— Ты меня не помнишь? — Она склоняет голову набок, мило улыбаясь мне. — Я Уинтер.

— Уинтер. Ах, да. Я кое-кого ищу.

— Ну, я думаю, ты нашёл меня. — Она придвигается ближе ко мне, что довольно легко сделать в тесной толпе, и её рука скользит мне между ног, чтобы схватить мой член через брюки. — О, да. Это то, что, ты искал.

Мой член, который и так, черт возьми, всё это время был на взводе из-за мыслей об Афине, мгновенно реагирует на прикосновение. Уинтер наклоняется ко мне, постанывая, когда чувствует, как я напрягаюсь в её объятиях, и обхватывает рукой мой ствол, поглаживая меня посреди толпы через штаны. Я чувствую запах водки в её дыхании и знаю, что она, должно быть, уже наполовину пьяна.

— Давай, Кейд, позволь мне показать тебе, как меня впечатлила твоя сегодняшняя победа. Ты можешь делать всё, что захочешь. Ты можешь завладеть моим ртом, моей киской, даже моей задницей, если хочешь. Просто трахни меня, малыш.

Я собираюсь оттолкнуть её от себя, но её тёплое дыхание щекочет мне ухо. Её рука сжимает мой член, и я разрываюсь между тем фактом, что хочу Афину прямо сейчас, и тем фактом, что на самом деле у меня чертовски давно не было секса. Пару дней назад мой член был в глотке Афины, но мне нужна киска. И, в конце концов, в контракте ничего не сказано о том, что я не могу трахаться с кем захочу. Я вспоминаю, как Афина смотрела на Уинтер сегодня, как будто она ей явно не нравилась, и это заставляет меня принять решение. Если Афина не хочет трахаться со мной, она узнает, что это сделают другие девушки. Давай посмотрим, что она об этом думает. Я Кейд Сент-Винсент. Я могу иметь любую киску, какую захочу.

— Пошли. — Я хватаю Уинтер за руку, отрывая её от своего ноющего члена, и направляю к лестнице. — Тогда пойдём посмотрим, что умеет делать этот ротик.

— Мм, — стонет она, слегка запинаясь, и я стараюсь, чтобы она не заметила явного отвращения на моем лице. Мне не нравятся неряшливые пьяные девчонки. Но прямо сейчас я просто хочу трахаться.

Я тащу её наверх, в свою спальню, так быстро, как только могу, захлопываю за собой дверь и толкаю её к кровати. Она падает на неё, дёргая за пуговицу на своих шортах.

— Помоги мне, — бормочет она. — Хочу, чтобы твой рот был на моей киске, Кейд.

— О, нет. — Я хватаюсь за пояс её шорт, распахиваю их и стягиваю вниз по её худеньким бёдрам, переворачивая её на живот. Я опускаю свои джоггеры ровно настолько, чтобы достать член и яйца, и шлёпаю головкой по её заднице, пока она стонет. — Я собираюсь трахнуть эту киску и всадить свой заряд в твою задницу, Уинтер, как маленькой шлюшке, которой ты и являешься. Кончай, если хочешь, или нет, мне, блядь, всё равно.

— Мм, да, малыш, — стонет она, раздвигая ноги, и я вижу, что она уже насквозь мокрая.

А потом, к моему полному ужасу и разочарованию, когда она извивается на кровати, её тощая задница приподнимается, когда она просит мой член, он начинает обвисать.

Какого хрена?

Я энергичный восемнадцатилетний парень, у меня никогда в жизни не пропадал стояк. Обычно проблема в том, что он, блядь, не проходит, даже после того, как я дрочил его до изнеможения или трахался всю ночь напролёт. Кажется, он всегда хочет большего.

Но, по-видимому, он не хочет, чтобы полуобнажённая блондинка с готовностью растянулась на моей кровати и умоляла меня засунуть в неё член.

Я хватаю свой член и лихорадочно передёргиваю его. При мысли об Афине он снова напрягается, и я обхватываю задницу Уинтер, засовывая в неё свою эрекцию по самую рукоятку.

— Возьми это, чёртова шлюха, — рычу я, с силой вгоняя в неё свой член.

— Да, о боже, да, трахни меня, малыш, ммм... — стонет она, скулящим высоким голосом, который мгновенно заставляет меня снова размякнуть.

Её киска кажется совсем не такой, какой я представляю себе Афину, и её писклявый голос, её светлые волосы, её худое тело, извивающееся и умоляющее об этом, — всё это неправильно. Я выхожу из неё, ненавидя даже её запах, и снова сильно дёргаю членом, пытаясь представить, как вместо этого Афина кричит мне, чтобы я оставил её в покое и отвалил, провоцируя меня трахнуть её.

Вот так-то. В одно мгновение, когда я вспоминаю, как Афина бросила мне вызов, прислонившись к шкафчику, мой член снова становится твёрдым.

На этот раз я засовываю его в задницу Уинтер.

Она кричит от удовольствия, и я жёстко трахаю её в зад, надеясь, что смогу поторопиться и кончить, прежде чем снова потеряю самообладание.

— Заткнись, мать твою, — бормочу я, входя в неё, но она всё ещё стонет от удовольствия, которое просто не может быть настоящим. Я никогда не видел, чтобы какой-нибудь девушке так нравилось, когда её бесцеремонно трахают в задницу.

Моя эрекция прошла в одно мгновение.

— Что случилось? — Обиженно спрашивает она, оборачиваясь и глядя на меня через плечо. Её тушь и губная помада размазались, и я внезапно прихожу в такую ярость, что чувствую себя почти в опасной близости от неё. — У тебя проблемы?

— Убирайся нахуй! — Кричу я. Я хватаю её за волосы, стаскиваю полуголую с кровати и рывком открываю дверь, выбрасывая её на четвереньки в коридор. Мой член всё ещё торчит из трусов, болтаясь без толку. Вся моя ярость выплёскивается наружу, в основном из-за Афины и направлена только на Уинтер, потому что она убедила меня прийти сюда, а теперь мой гребаный член даже не работает. — Иди отсоси у остальной команды или что-нибудь в этом роде, — выплёвываю я. — Отдай им эту потрёпанную киску. Я, блядь, тебя не хочу.

А потом я хлопаю дверью, моя грудь вздымается, когда я засовываю свой член и яйца обратно в штаны и иду в ванную, примыкающую к моей комнате, чтобы помыться.

Когда я наконец выхожу, Уинтер уже исчезла. Всё, о чем я могу думать, это об Афине и о том, что я не видел её всю ночь, и это бесит меня ещё больше. Я спускаюсь по лестнице и снова смешиваюсь с толпой, полный решимости найти её и выяснить, какого черта, по её мнению, она делает, вот так игнорируя меня. Если она проигнорировала эту гребаную вечеринку, мрачно думаю я, а потом заворачиваю за угол и вижу нечто такое, что заставляет меня чуть ли не взорваться от ярости.

Афина здесь, всё в порядке. Она стоит, прислонившись к стене возле кухни, с чашкой чего-то в руке и разговаривает с парнем. Парнем, который не похож ни на Дина, ни на Джексона. Он высокий и слишком привлекательный, с тёмными волосами, падающими на лоб, как у чёртового хипстера, одет в джинсовую рубашку с закатанными рукавами и брюки-чинос, ради бога. Он не во вкусе Афины, но мне, блядь, всё равно.

Ей запрещено разговаривать с другими парнями, и она это знает.

— Какого хрена ты делаешь? — Я подхожу к ним, и парень удивлённо смотрит на меня.

— Привет. Ты не можешь так разговаривать с девушкой. — Говорит он, и я чувствую, как от гнева у меня на лбу вздувается вена.

— Не указывай мне, что я могу, а что нет делать в своём доме.

— Твой дом? О, ты, должно быть, Кейд. Поздравляю с победой. Но, как видишь, я здесь занят.

— Только не с моей девушкой. — Я хватаю его за рубашку и оттаскиваю от Афины.

— Кейд! — Афина вскрикивает. — Это не то, что ты думаешь...

— Твоя девушка? — Удивлённо спрашивает парень, но у него не остаётся шанса произнести больше ни слова, потому что я бью его в челюсть, и он отлетает к стене.

— Кейд! — Афина хватается за него, но я хватаю её за локоть и оттаскиваю в сторону, когда парень поднимает руку и обнаруживает кровь у себя на губе.

— К черту всё это, я ухожу, — говорит он. — Ты можешь, блядь, забрать её себе. — Секунду спустя он уходит, растворяясь в толпе.

Афина вырывается из моей хватки.

— Какого черта, по-твоему, ты делаешь, Кейд? — Кричит она. — Я не делала ничего плохого, и он тоже! — Она вырывается от меня и бежит на кухню, а я следую за ней, полный решимости не терять её из виду во второй раз за сегодняшний день.

Она успевает выйти на задний двор, прежде чем я догоняю её, хватаю за локоть и прижимаю к себе, прежде чем она успевает двинуться дальше. Справа, на ярко освещённой террасе, собралась ещё одна толпа людей, которые разговаривают, пьют и танцуют вокруг бассейна, но мы в тени, и никто не увидит, что здесь происходит.

— Тебе нельзя быть с другими парнями, — огрызаюсь я на неё. — Это нарушает условия контракта.

— Я не была с ним, — выплёвывает Афина. — Я просто разговаривала. Он учится со мной. Он спрашивал меня о грёбаных сегодняшних заметках, ты, абсолютный психопат. — Теперь она шипит, как кошка, извиваясь в моих объятиях, и я вижу, что она, блядь, устала от меня, и от этого, и от всего остального.

Но это нормально, потому что я тоже.

— Тебе нельзя разговаривать с другими парнями. — Свирепо смотрю на неё.

— О, это чертовски круто. — Она закатывает глаза. — Я даже не могу с ними поговорить? Не могу даже вежливо поздороваться, и, кстати, ты не хотел обменяться заметками о Роберте Фросте? Отвали, Кейд. Разговоры о занятиях — это не флирт.

Мне требуется меньше секунды, чтобы снова схватить её за горло. Прежде чем она успевает вздохнуть, я прижимаю её к ближайшему дереву, сверля её взглядом.

— Не тебе решать, что считать флиртом, — рычу я на неё, обводя взглядом её тело. На ней короткая кожаная мини-юбка и белый топ на бретельках, который заканчивается прямо под грудью. Хотя я знаю, что в её гардеробе нет ничего, что не подчёркивало бы её фигуру, я всё равно злюсь на неё за то, что она так одета, за то, что разговаривает с другим мужчиной в таком наряде, за то, что позволяет ему смотреть на то, что принадлежит мне. — Я решаю, что считать флиртом. Что бы я, блядь, ни сказал, так оно и есть. Ни хрена ты здесь не решаешь. И если мне не нравится, как на тебя смотрит другой парень, это твоя проблема, которую ты должна решить. — Я крепче сжимаю её горло, и какая-то часть меня просто хочет задушить её прямо здесь. — Итак, я говорю, что ты флиртовала и нарушила контракт.

Я вижу, как её глаза расширяются, и понимаю, что это не только из-за того, что я мёртвой хваткой сжимаю её горло. Она извивается и брыкается, и я немного ослабляю хватку, опуская её на землю, когда она начинает кашлять.

— Я мог бы прямо сейчас позвонить своему отцу и сказать, что выгоняю тебя. Сказать ему, чтобы он выгнал твою мать. И что бы ты тогда сделала, а? Как бы ты защитила её? Знаешь, что малышка? Ты бы не смогла. Потому что мой следующий звонок был бы старым приятелям-байкерам твоего бедного покойного отца, чтобы сообщить им, что шлюхи Сейнт вернулись на улицы и готовы к поимке. Ты бы хотела, чтобы после этого я был тем, кто сорвал твою вишенку, детка?

На лице Афины ужас, и я наслаждаюсь этим, страхом, который вижу в её глазах. Она научится не перечить мне.

— Чего ты хочешь? — Шепчет она дрожащим голосом.

Я придвигаюсь к ней ближе, прижимая её к дереву, как хищник, загоняющий свою жертву в ловушку. Она вздрагивает, когда я снова протягиваю к ней руку, но на этот раз я опираюсь ею о дерево и нависаю над ней всем своим тяжёлым, мускулистым телом так близко, что я знаю, она чувствует тепло, исходящее от моего тела.

— Я хочу, чтобы ты умоляла, — бормочу я глубоким низким голосом. — Я хочу, чтобы ты умоляла о моем члене. Умоляй меня лишить тебя девственности. Умоляй меня трахнуть тебя жёстко. Я хочу, чтобы ты умоляла, плакала и открылась мне, и, может быть, тогда я увижу, осталась ли во мне хоть тень милосердия к тебе.

Подбородок Афины дрожит. Я чувствую её прерывистое дыхание, все её тело дрожит от страха, когда она смотрит на меня, её тёмно-синие глаза встречаются с моими зелёными.

Но я не вижу в них мольбы. Я не вижу мольбы о пощаде.

Я вижу гнев. Я вижу вызов. И от этого у меня так чертовски встаёт.

— Кейд Сент-Винсент, — шепчет она музыкальным и нежным голосом, приближаясь ко мне в промежутке между нашими губами, и на какую-то долю секунды мне кажется, что она действительно собирается это сделать. Она собирается умолять меня, и я понимаю, что, когда мой член угрожает прорвать шов на трусах, я даже не доберусь до одной из спален. Я трахну её прямо здесь, у дерева, в траве, оставив её девственную кровь размазанной по коре и земле на всеобщее обозрение. Наконец-то я овладею ею так, как всегда хотел, и если каждый гребаный человек на этой чёртовой вечеринке захочет посмотреть, он может это сделать.

Она улыбается, и почему-то её лицо становится ещё красивее, когда её полные губы приоткрываются. Мой член пульсирует, когда я вспоминаю, каково это — проталкиваться между этими губами, в это горло, чувствовать, как она давится и давится от моей толщины.

— В твоих грёбаных мечтах, — шепчет она.

И затем, прежде чем мой одурманенный похотью мозг успевает осознать, что она только что сказала, что она только что, чёрт возьми, отказала мне, она проскальзывает у меня под рукой, вырывается из моего тела и убегает прочь по лужайке.

Я поворачиваюсь на одном каблуке, преследуя её, как будто я снова на грёбаном поле для регби, только на этот раз мишенью является она, а не мяч. Я с силой хватаю её за локоть, разворачивая к себе так быстро, что она вскрикивает, и на секунду мне кажется, что я действительно вывихнул её грёбаную руку.

Да какая, на хрен, разница. Я хочу её киску.

— Ты, блядь, собираешься мне отказать? — Рычу я. — Ты знаешь, что это значит, Афина. Ты прекрасно знаешь, черт возьми, что я мог бы с тобой сделать за это, — моя рука сжимается на её локте, притягивая её к себе, и я обхватываю её за задницу, сильно сжимая её в ладони. Я знаю, что это больно, знаю, что следы от трости всё ещё свежие и красные, но она даже не вздрагивает. Вместо этого она на секунду прижимается ко мне, её глаза сверкают от ярости, и она стискивает зубы.

И затем, прежде чем я успеваю что-либо сделать, прежде чем я успеваю сказать ещё хоть слово, или повалить её на землю, или решить, что я хочу делать дальше, она бросается вперёд и сильно ударяет коленом мне между ног.

Прямо по яйцам.

Я кашляю и давлюсь, наклоняясь вперёд, когда Афина наносит сильный удар по моему уху, отбрасывая меня в сторону.

— Можешь засунуть свой контракт себе в задницу, — шипит она.

А затем разворачивается и убегает обратно в дом.

ДИН

Я пропущу большую вечеринку в доме сегодня вечером. В обычной ситуации мне было бы всё равно. Эти братские вечеринки на самом деле не в моем вкусе. Пластиковые стаканчики, липкие коктейли, повсюду пролитая жидкость и рвота, неряшливо пьяные девушки, все кричат о Кейде и его сегодняшней победе.

Совсем не моя сцена.

Но и то, где я нахожусь сегодня, тоже не самый мой любимый способ провести вечер пятницы. На самом деле, это один из моих наименее любимых — ужинать с отцом и его друзьями в клубе, членом которого он является. Настоящий клуб для старых друзей, где все надевают смокинги и галстуки, и куда не допускаются женщины.

Это могло бы быть приятным занятием, если бы не мой отец. Сегодня здесь он, мистер Ромеро, мистер Босворт и мистер Вудрафф. Все они — старые, набитые рубашки, а я — тот, кто сидит там под микроскопом, на кого они возлагают все свои надежды.

— Итак, как идут дела? — Спрашивает меня Босворт, прищуривая глаза и накладывая себе на тарелку кусочек лосося.

— Давай на чистоту, — добавляет Ромеро, — ты уже трахнул ту девушку?

Мышцы моей челюсти напрягаются, когда я напоминаю себе о необходимости сохранять спокойствие.

— Пока нет. Мы её приручаем. Вы подарили нам энергичную кобылку. Предстоит проделать большую работу, чтобы приструнить её. Поскольку нам не позволено принуждать её, — сухо добавляю я, нарезая филе.

— Тебе нужно помнить о мальчишке Сент-Винсенте, — говорит мой отец, сурово глядя на меня через стол. — Он всё равно может принудить её. Он одержим ею. Мы все это знаем. Вот почему Филип Сент-Винсент настоял на ней.

— У меня сложилось впечатление, что это потому, что её легче всего заставить не подвергать сомнению условия контракта. Поскольку ей и её матери угрожает опасность со стороны «Сынов дьявола». — Вудрафф хмурится. — У Сент-Винсента есть скрытые мотивы?

— А когда их не было? — Мой отец машет рукой. — Его сын был одержим этой девушкой много лет. По-видимому, он пытался принудить её много лет назад, но она сбежала. Филип думал, что, поселив её в доме, его сын получит необходимый стимул, чтобы заставить девушку подчиниться и сохранить город. — Он откладывает вилку, пристально глядя на меня. — Но мой сын не позволит этому случиться, не так ли?

— Нет, сэр. — Я тоже отложил вилку. У меня вообще-то не было особого аппетита, но этот разговор быстро лишил меня всего, что я съел. — Но правила остаются в силе. Я не могу принуждать девушку. Лучшее, что я могу сделать, это попытаться убедить её добровольно отказаться от этого.

— Тогда придумай, как это сделать.

— Я пытаюсь…

— Одного старания недостаточно. — Ромеро сжимает челюсти. — Сент-Винсенты были занозой в заднице для двух поколений. Этот город по праву должен принадлежать твоей семье, Дин. На нем стоит твоё имя. Ради бога, у тебя есть гребаный титул. Веди себя как мужчина и выполняй свой долг перед семьёй. — Он делает паузу. — Что ты собираешься делать с девушкой после того, как заберёшь её?

Я пожимаю плечами.

— Не женюсь на ней, как Филип поступил со своей шлюхой, это уж точно. Может быть, оставлю её себе на время, если она окажется хорошей. Если нет, сделаю её прислугой в доме, как её мать. Я знаю, что несу ответственность за то, чтобы она осталась, — добавляю я. — Но я не собираюсь делать её леди Блэкмур, это уж точно.

— Хорошо, — кивает мистер Ромеро. — Потому что, если ты добьёшься успеха, Дин, у тебя будет возможность выбрать одну из наших дочерей в жёны. — Но для меня было бы честью, если бы ты подумал о моей Уинтер. — Он делает паузу. — Она предана своей семье. Красивая. И её научили тому, как быть покорной женой. Она сделает всё, о чем ты её попросишь. — Он ухмыляется. — Всё, что угодно.

Меня слегка подташнивает от этого, у меня совсем пропал аппетит. У меня есть свои извращённые желания, прямо как у Кейда и Джексона. Но слышать, как отец говорит мне о том, что его дочь будет подчиняться мне в сексуальном плане любым способом, который я захочу, не входит в их число.

— Я, конечно, подумаю о Уинтер, — вежливо отвечаю я. — Но сначала я должен сделать Афину своей.

— Она никто. — Мой отец машет рукой. — Ей нужно понять своё место. Она должна быть благодарна, что мы вообще проявляем к ней интерес. Если бы не разбитое сердце Филипа, они с матерью были бы уже мертвы. И раз уж его сын захотел её, что ж, нет ничего, чего бы он не попытался дать своему сыну.

— Он хочет сохранить город. Вот и всё, — пожимает плечами Вудрафф. — Но Блэкмуры должны править. Нам пора по-другому взглянуть на хартию, честно говоря. С этой семейной игрой давно следовало покончить. Имя Блэкмура красуется на каждом учреждении, фирме и памятнике в этом городе. Это должно принадлежать вам навечно.

— Вот почему мы союзники, — говорит мой отец с довольной улыбкой на лице и хлопает Вудраффа по спине. — Я никогда не забуду о преданности за этим столом. И Дин тоже. Не так ли, сынок?

— Конечно, — бормочу я, но мои мысли уже далеко. Они возвращаются домой, гадая, как дела у Афины на вечеринке в честь Кейда, который отчаянно пытается влезть в её узкие брюки с низкой посадкой. Как Джексон справляется с этим. Каков мой следующий шаг, как выиграть игру и не разочаровать своего отца.

Я давно понял, что мой отец не из тех, кто легко воспринимает разочарования.

— Тебе нужно стараться больше, сынок, — говорит он, по-прежнему сверля меня взглядом. — Не подведи меня.

— Я не подведу.

Джексон не единственный, кто любит долгие поездки, чтобы выпустить пар. Сегодня вечером я предпочёл «Феррари», и я выезжаю на просёлочные дороги, мчусь по открытому шоссе и проскальзываю повороты, как будто мне всё равно, жить мне или умереть. Адреналин бурлит в моих венах, и когда я чувствую, как моё сердце учащённо бьётся, перекачивая кровь быстрее, мои мысли возвращаются к Афине.

Кейд считает, что у него должно быть полное право на неё, потому что однажды она унизила его. В конце концов, он всегда был способен думать только о мести. Он жестокий, порочный, переполненный яростью. Идеальная левая рука для такого человека, как я, который не любит пачкать руки. Которому нужен кто-то, кто мог бы сделать эту работу за него.

Что касается моей правой руки? Джексон беспечен и безрассуден, но в то же время умён. Со временем он поймёт, что лучше служить мне, чем быть вышвырнутым вон. Что, выполняя мои приказы и будучи моей собачкой, он сможет получать лучшие объедки, и что лорд не забывает тех, кто ему верен, а из нас троих я единственный, у кого есть настоящий титул.

Единственный, у кого есть реальные права на этот город.

И тот, кто по праву должен забрать Афину.

Давным-давно английские лорды получили право лишать девственности любую девушку, какую пожелают. Эта первая кровь принадлежала им, и никому другому, даже мужу. Я имею право взять кровь Афины, а не Кейд. И уж точно не Джексон.

К тому времени, как я возвращаюсь в дом Блэкмур, я чертовски возбуждён, мой член бушует от разочарования и адреналина, бурлящего в моих венах. Было раннее утро, и вечеринка всё ещё продолжалась. Но Кейда и Джексона нигде не было видно. Афины тоже. Я проталкиваюсь сквозь пьяную толпу, направляясь наверх, и нахожу Кейда в его комнате, на щеке у него красуется синяк.

— Что, черт возьми, произошло? — Требую я. — Где Джексон? А Афина?

— Мне похуй, где Джексон, — огрызается Кейд. — А Афина заперта на чердаке. Где ей, блядь, и место. — Он смотрит на меня, и ярость в его глазах ощутима. — Она, блядь, это заслужила.

— Она напала на тебя? — Я прищуриваюсь. — Ты пытался её заставить?

— Она, блядь, ударила меня!

Я знаю, что это ещё не всё. Афина не глупа. Её согласие на многое из того, через что мы заставили её пройти, доказало это. Это означает, что Кейд довёл ее до предела, если она рискнула причинить ему боль. Он мог бы объявить контракт расторгнутым, и она и её мать могли бы стать лёгкой добычей для «Сынов дьявола», если бы он захотел, хотя он этого не сделает. Его месть должна быть осуществлена лично, и он не откажется от шанса на это только потому, что Афина получила хороший удар.

— Я собираюсь найти её, — огрызаюсь я. — Это заходит слишком далеко, Кейд. Я знаю, ты чего-то недоговариваешь. И я знаю, что ты одержим ею. Возьми себя в руки. Ты не выиграешь, если возьмёшь её силой.

— Мне, блядь, всё равно, — рычит Кейд. — Она ударила меня по яйцам, блядь. Она бросила мне вызов. Она унизила меня... снова.

Я качаю головой.

— Возьми себя в руки, блядь, Кейд.

Я знаю, где хранится ключ от двери на чердак, и когда я нахожу его и открываю дверь, ныряя внутрь, я слышу, как Афина пятится назад. Когда я включаю свет, я вижу её в дальнем углу, у окна, она быстро моргает, пока глаза привыкают к темноте.

Я также вижу цепочку синяков у неё на шее, все они явно следы пальцев.

— Чёрт, — бормочу я. — Афина, это Кейд сделал с тобой?

Она облизывает губы.

— Он был зол, — шепчет она.

— Да, я знаю. — Я прикрываю рот рукой. — О чем, черт возьми, ты думала? Ударила его по яйцам, била по голове? Ты, блядь, совсем спятила?

— Он пытался меня задушить! — Её голос звучит хрипло. — Он, блядь, собирался меня изнасиловать.

— Нет, это не так. — Я вздыхаю. — Кейд этого не сделает. Я знаю, что он этого хочет, и я знаю, что он угрожает, но он этого не сделает.

— Почему нет? — Афина бросает вызов. — Откуда, черт возьми, ты можешь это знать?

— Я просто знаю. — Я спокойно смотрю на неё. — Ты хочешь остаться здесь, наверху?

— Нет. — Она прищуривает глаза. — Но это лучше, чем быть внизу с вами, тремя придурками. Что вы собираетесь делать дальше? Изобьёте меня кочергой?

— Кейд, возможно, захочет. — Я глубоко вздохнул. — Афина, я не пытаюсь причинить тебе боль. Во всем этом есть нечто большее, чем просто ты. То, что мы делаем, это для твоего же блага. Это лучший исход для тебя, с твоим... прошлым. С тем, кто ты есть. Если бы ты просто уступила мне, всё могло бы быть намного лучше для тебя.

— Я не понимаю. — Афина настороженно смотрит на меня. — В твоих словах нет никакого грёбаного смысла.

— Больше я ничего не могу тебе сказать. Но с твоей стороны было бы мудро позволить мне лишить тебя девственности. После этого Кейд тебя не захочет. Я почти гарантирую это.

— Как я и говорила Кейду, — усмехается Афина, качая головой. — Только в ваших грёбаных мечтах. Вы все трое. Вы можете заставить меня делать что угодно, но что-то мешает вам заставить меня сделать это. Так что идите нахуй. Ты тоже никогда этого не получишь.

Я пожимаю плечами.

— Это твои похороны. — Я показываю ключ от двери на чердак. — Ты можешь переночевать здесь и завтра тоже. Подумай хорошенько. Я выпущу тебя завтра вечером на ужин. Может быть, к тому времени ты придёшь в себя. В любом случае, это даст Кейду немного времени остыть. — Я делаю паузу. — Я окажу тебе одну услугу. Я прослежу, чтобы тебя не наказали за сегодняшний вечер. Я думаю, эти синяки на твоей шее были достаточным наказанием. Но больше не повторяй этой ошибки. В следующий раз я не буду тебя защищать.

Афина облизывает губы и кивает. Одного взгляда на её розовый язычок, пробегающий по пухлой нижней губе, достаточно, чтобы заставить мой член запульсировать. На мгновение я подумываю о том, чтобы заставить её дать мне что-нибудь взамен. Мне бы сейчас не помешал влажный, горячий рот, обхватывающий мой член.

Но что-то в цепочке синяков на её коже и в несчастном взгляде её глаз, который я вижу даже за всем этим гневом, останавливает меня. Поэтому вместо этого я просто ухожу.

Когда я снова запираю дверь, я почти уверен, что слышу, как она плачет.

АФИНА

Я уже знаю, что не засну сегодня ночью. Так что вместо этого я провела время, осматривая чердак, на котором Кейд решил меня запереть.

У меня болит горло в том месте, где Кейд нанёс удар, болит рука в том месте, где я его ударила, и всё тело ноет от прилива адреналина, который захлестнул меня во время драки. У меня болит грудь и кружится голова.

Дин хочет, чтобы я уступила ему. Если выбирать, то он может оказаться не самым худшим. Я никогда не уступлю Кейду. И Джексон опасен, потому что моё сердце тоже хочет его, а не только моё тело. Меня влечёт к нему, и именно по этой причине мне нужно избегать его. Но я буду держаться так долго, как смогу. Потому что я не хочу доставлять никому из них удовольствие от того, что у них есть больше, чем они уже имеют.

Здесь, на старом чердаке, не так уж много интересного. Тут есть старая мебель и несколько картин, которые выглядят дорогими, но явно не вписываются в ту эстетику, к которой стремилась экономка или парни. Но когда я осматриваюсь, отодвигая в сторону пыльные свёрнутые коврики и открытую коробку, полную предметов, похожих на антиквариат, которые просто разбросаны здесь, как безделушки из Walmart, я нахожу кое-что гораздо более интересное.

Маленькая, плотно заклеенная коробка, задвинутая в угол, как будто тот, кто её сюда спрятал, пытался это скрыть.

Что, конечно, означает, что я собираюсь посмотреть, что в ней.

Скотч отрывается с тяжёлым, липким звуком, и, пока я сижу в углу, свет голой лампочки над головой отбрасывает тени вокруг меня, я достаю содержимое.

Когда я раскладываю его на полу, всё, что я могу сделать, это несколько мгновений тупо смотреть на него.

Это фотографии. Последняя была сделана чуть больше двадцати лет назад, я вижу дату на ней. Есть несколько фотографий, сделанных примерно в один и тот же период времени, и каждая из них охватывает период от восемнадцати до двадцати лет между съёмками, начиная с того времени, когда фотографии были черно-белыми.

На каждом снимке изображены разные девушки. И на каждом из них, на самом раннем, они одеты в белое платье, которое можно было бы назвать почти свадебным, если бы оно не было таким тяжёлым и похожим на мантилью, с густой вуалью, закрывающей их лицо. Фон фотографии выглядит как камень, а затем крупным планом изображена девушка в вуали, передняя часть которой забрызгана чем-то слишком пурпурно-красным для крови, вероятно, вином. Это почти ритуал, и холодок пробегает у меня по спине, когда я смотрю на старые фотографии, которые выглядят ещё более жуткими, поскольку они не цветные.

На более поздних фотографиях девушки не прикрыты.

Они в разной степени раздеты. На старых фотографиях несмотря на то, что они связаны, а на некоторых из них с кляпами во рту, на них надето нижнее белье, которое сейчас можно было бы считать обычной одеждой. Но на некоторых из них я мельком замечаю член, девушки забрызганы спермой, в синяках, плачут. Новые снимки гораздо более непристойные, на них девушки согнулись, раздвинув ноги, привязаны к кроватям полностью обнажёнными. Они все разного роста: полненькие, худенькие, с маленькой грудью и с большой. На более старых снимках, они не выбриты. На тех, что поновее, они выбриты, или на лобке выбрит какой-то рисунок.

На снимке двадцатилетней давности девушка выглядит очень знакомой.

Я переворачиваю фотографии, надеясь увидеть имена, но тот, кто их делал, был не настолько глуп. И все же, есть что-то жутковатое в том, что здесь, на чердаке, есть коробка, полная фотографий девушек, некоторые из них странно ритуальные, другие просто порнографические. Знают ли парни, что они здесь? Задаюсь вопросом я, снова просматривая их. Интересно, кем были эти девушки, что с ними случилось, где они сейчас. Особенно на самом последнем снимке, где каждый раз, когда я смотрю на неё, у меня возникает ощущение, что я уже видела девушку на фотографии. Кем бы она ни была, она, казалось, была почти счастлива быть частью этого. На фотографии, где её руки связаны за спиной, лицо запрокинуто, глаза закрыты, и она улыбается почти блаженно, как будто ждёт благословения, а не какого-то груза от парня.

Я должна показать это Мии. Я хочу знать, что она об этом подумает, сочтёт ли это таким же странным, как и я, или у неё будет какое-то объяснение. Она всё время читает и, казалось, всегда знала о городе больше, чем я, или всё ещё знает. Она даже пыталась рассказать мне об этом несколько раз, но я не обращала внимания. Тогда мне было просто насрать.

Теперь я жалею, что не слушала больше.

Я забиваюсь обратно в угол, прислоняюсь к старому комоду и снова просматриваю фотографии. В животе у меня урчит, но я стараюсь не обращать на это внимания, сосредоточившись на том, чтобы вспомнить лица на фотографиях. Интересно, здесь ли были сделаны эти фотографии, проводила ли когда-нибудь одна из этих девушек ночь на чердаке, подобном этому.

Дин в конце концов выпустит меня отсюда. Но до тех пор я собираюсь использовать это время, чтобы спланировать свой следующий шаг.

На следующий день я слышу, как поворачивается дверной замок. Никто не открывает, и я жду несколько минут, прежде чем осторожно подхожу к двери и поворачиваю ручку. Она распахивается, но снаружи никого нет, и это наводит меня на мысль, что Дин просто отпёр её и ушёл, наплевав на то, что я сделаю после этого. Что меня вполне устраивает.

В доме тихо, и сегодня воскресенье, так что я не смогу поговорить с Мией до завтра. Я засовываю фотографии под рубашку, пинком отправляю коробку обратно в угол и прячу её под стопкой старых ковриков. Как только мне удаётся спуститься в свою комнату, я кладу их в сумку с книгами рядом со всеми остальными бумагами и тетрадями.

Остаток дня я провожу в своей комнате. Я умираю с голоду, но не решаюсь спуститься за едой, чтобы не столкнуться с ребятами. Меня тоже никто не беспокоит, что странно. Я бы ожидала, что, по крайней мере, Кейд устроит истерику из-за того, что я осталась в своей комнате. Тем не менее, в коридоре по-прежнему тихо, и остаток дня я провожу в постели, делая домашнее задание, с которым я опоздала, и надеясь, что это не просто затишье перед гораздо более серьёзной бурей.

Но никто не проходит по коридору и не стучит в дверь.

На следующее утро я жду, пока не услышу, что ребята уходят, прежде чем спуститься вниз. Мне удаётся найти на кухне пару кексов и пакет с ланчем, которые я запихиваю в рюкзак, прежде чем поспешить в кампус. Я почти опаздываю на английский, и Мия удивлённо смотрит на меня, когда я, тяжело дыша, сажусь на соседнее сиденье.

— После урока, — шиплю я. — Мы идём в кафе. Мне нужно тебе кое-что рассказать.

— Что происходит? — Спрашивает она, но я просто качаю головой.

— Позже.

Мы находим самый тихий уголок кофейни, где можно спрятаться, и, когда я убеждаюсь, что никто не смотрит, я стягиваю шарф, чтобы показать Мии синяки на моей шее. Её глаза широко раскрываются, и я вижу, как на щеках проступает лёгкий румянец, который говорит мне о том, что она сердита. Мия никогда не выходит из себя, она просто слегка краснеет, и ты понимаешь, что в глубине души она хочет кого-нибудь убить. Честно говоря, это почти страшнее, чем когда кто-то кричит.

— Кто это сделал? — Её голос приглушенный, сердитый. — Кто из них?

— Кейд. Говорю тебе, Мия, он на грани помешательства. Именно поэтому я должна рассказать тебе, что происходит.

Я объясняю ей свою теорию, что что-то мешает парням сделать последний шаг и просто трахнуть меня.

— Джексон не похож на человека, который смиряется с изнасилованием, и я думаю, Дин считал бы себя выше этого, но Кейд совсем не такой. Он настаивал, чтобы я умоляла его об этом... чтобы я попросила его об этом, когда он душил меня. Есть какая-то причина, по которой это мешает.

Мия пожимает плечами.

— Может, это просто его причуды. Может, у него не стоит, пока девушка не попросит?

Я качаю головой.

— Не думаю, что дело в этом. Думаю, ему бы больше понравилось, если бы я умоляла его остановиться, а не отдавала это ему. Он заводится от того, что я сопротивляюсь. Так что, я думаю, есть какая-то причина, по которой он не может просто сделать это без моего согласия.

— Я думаю, это хорошо, что он не может.

— Я согласна. Но посмотри на это. Я нашла их на чердаке после того, как Кейд запер меня там.

— Он запер тебя на грёбаном чердаке?

Я машу рукой.

— Мия, они вытворяли вещи и похуже. Не в этом дело. Посмотри на это.

Затем я достаю фотографии из своей сумки и протягиваю их ей.

— Они в нескольких разных сериях, все они начинаются с девушек в странных белых одеждах и вуали, а затем становятся всё более и более порнографическими. И все они с разницей примерно в двадцать лет. Я нашла их спрятанными в коробке за кучей старой мебели.

— Черт. — Мия поджимает губы. — Афина, это какая-то странная хрень. Как в фильмах ужасов про серийных убийц.

— Верно. — Я забираю фотографии, когда она заканчивает с ними, и засовываю их обратно в сумку, чтобы никто другой не смог их увидеть. — Некоторые из них выглядят так, будто были сделаны в Блэкмурском доме. Том самом, в котором я живу.

— Ты думаешь, есть другие девушки, похожие на тебя? Я имею в виду, девушки до тебя? Как будто они занимались этим долгое время?

— Я имею в виду, конечно, не мальчиков. Но, может быть, там жил кто-то ещё? Может быть, это какое-то обязательное условие для проживания в доме. В контракте указано, что я являюсь питомцем. Не их, а отношусь к собственности Блэкмура. Как будто я гребаный стул или что-то в этом роде.

— Это так странно. — Мия просматривает последнюю фотографию. — Я думала, что это просто какая-то странная извращённая хрень, которую вытворяют эти парни, как будто они уговорили своих родителей согласиться на это, чтобы они могли повеселиться с тобой. Но, похоже, это продолжается уже долгое время.

— Разве ты не говорила, что слышала какие-то странные вещи об этом городе?

— Да. — Мия замолкает, облизывая губы. — Но это всё слухи. И всё это безумие, Афина. Полное дерьмо.

— Может, в этом что-то и есть. Что-то большее, чем просто глупые слухи и сплетни.

— Я просто... — Мия выдыхает, прикрывая сумку с фотографиями. — Будь осторожна, Афина. Эти фотографии — какое-то странное дерьмо. Может случиться что-то плохое, если кто-то узнает, что ты их нашла. Возможно, они были спрятаны по какой-то причине, понимаешь? Просто будь осторожна

— Я буду, — обещаю я. — Я посмотрю, смогу ли я что-нибудь вытянуть из ребят, но я буду действовать осторожно. Я не скажу им, что что-то нашла.

— Могу ли я что-нибудь для тебя сделать? — Мия прикусывает нижнюю губу, обеспокоенно глядя на меня.

Я задумываюсь на мгновение, и тут мне в голову приходит идея.

— Вообще-то, да, — говорю я ей, и на моем лице расплывается лукавая улыбка. — Ты не могла бы съездить ко мне домой в поместье и взять что-нибудь из моей старой одежды? Просто скажи моей маме, что я просила. Она не будет против.

— Хорошо. — Мия порывисто бросается ко мне и обнимает за шею. — Я не знаю, что бы я делала, если бы с тобой что-то случилось, Афина. Ты моя лучшая подруга.

Я обнимаю её в ответ, чувствуя, как у меня сжимается грудь.

— Я знаю, — шепчу я. — Ты моя единственная подруга.

В тот вечер я спустилась к ужину в своей старой одежде. Вместо узких джинсов с низкой посадкой на мне были мои старые черные рваные джинсы-бойфренды, подвёрнутые до щиколоток поверх потёртых DrMartens. Я надела их в сочетании со свободной белой футболкой, завязанной узлом на талии. Я собрала волосы в конский хвост и провела по векам густой подводкой, не прибегая к другой косметике. Вот какую девушку они теперь получат, говорю я себе, глядя на своё отражение в зеркале. И они, черт возьми, могут с этим смириться. Мне надоело играть в эту дурацкую игру, которая здесь затевается, или, по крайней мере, мне надоело играть по их правилам. Есть какая-то причина, по которой они ещё не трахнули меня, какая-то причина, по которой мы с мамой ещё не оказались на улице после того, как я, блядь, врезала Кейду Сент-Винсенту коленом по яйцам. Этот контракт — не тот конечный результат, о котором они хотели, чтобы я думала.

Я спускаюсь в столовую, откуда доносится негромкий гул разговоров. Все трое парней одновременно поднимают головы, когда я вхожу, и я вижу разное выражение на лицах каждого из них — раздражённое веселье на лице Дина, угрюмый гнев на лице Кейда... и интерес на лице Джексона. Он окидывает меня взглядом, и по тому, как подёргивается мускул на его челюсти, я могу сказать, что ему нравится, как я выгляжу. Я протягиваю руку, распускаю волосы, собранные в конский хвост, позволяю им рассыпаться по моему лицу, и замечаю тихий вздох Джексона.

Я понимаю, что нравлюсь ему. Я такая, какой была в старших классах. Мой стиль, какая я есть на самом деле.

Это заставляет что-то трепетать глубоко в моем животе, что-то, что борется с воспоминаниями о том, как он стоял позади меня с тростью, сильно ударяя ею по моей заднице. Воспоминание о том, как он дрочил после того, как поклялся, что никогда не возбудится, причиняя мне боль.

Но потом это воспоминание сопровождается приливом жара между моих бёдер, вызывая во мне прежнее замешательство.

— Это я, — решительно заявляю я, поднимая руки ладонями вверх и позволяя им упасть. — Я устала играть в грёбаные переодевания. Согласны или не согласны, аннулируйте контракт. Мне, блядь, уже всё равно. Но у меня будет кое-что из моей старой одежды, и это то, что на мне надето.

Я жду, что они набросятся на меня, накажут, прикажут встать на колени или подняться в свою комнату. Но никто из них ничего не говорит. После того, как я стою там довольно долго, Дин и Джексон возвращаются к своему ужину, как будто ничего не произошло. Кейд все ещё смотрит на меня, его челюсть двигается, и я уже могу сказать, что он с трудом сдерживает ярость, но в конце концов он просто кладёт вилку и глубоко вздыхает.

Кажется, здесь происходит что-то ещё, и моё сердце учащённо бьётся в груди. Они не собираются просто так меня выгонять, что бы там ни говорилось в контракте. Здесь что-то более глубокое.

— Перестань вести себя как ребёнок, — наконец говорит Кейд и указывает на тарелку с едой, стоящую перед пустым стулом. — Садись и ешь свой ужин.

Я едва могу дышать. Моё сердце колотится так сильно, что я плюхаюсь на стул и тянусь за своей вилкой. Я не могу в это поверить. Я думаю, что на этот раз я действительно выиграла.

Какой бы ни была правда, стоящая за всем этим, это чертовски приятное чувство.

Дин и Джексон продолжают игнорировать меня, пока едят, и я могу сказать, что, похоже, у всех из присутствующих не очень хорошее настроение. Наконец, на середине трапезы Кейд поднимает на меня взгляд.

— Мы с ребятами поговорили, — медленно произносит он. — И мы все согласны с тем, что тебе нужно поехать домой на выходные. Возвращайся в поместье, где твоя мать, — поясняет он. — Тогда ты сможешь решить, хочешь ли ты продолжать вести себя как соплячка или хочешь вернуться и соблюдать условия контракта, который ты подписала.

Ладно, возможно, это не полная победа. Но моё сердце всё ещё колотится от страха и волнения, когда я смиренно говорю ему:

— Хорошо, — и возвращаюсь к своему ужину.

Это всё равно похоже на победу, пусть и маленькую.

АФИНА

Эта маленькая победа придаёт мне смелости продолжить выполнение остальной части моего плана. Я не осмеливаюсь пытаться узнать что-либо ещё у Кейда или Дина, Кейд слишком неустойчив. Дин просто смеялся мне в лицо, а потом лгал, и я никогда не была уверена, лгал он на самом деле или нет. Но Джексон… Джексон действительно солгал мне, или, по крайней мере, мне так кажется, но я не думаю, что он стал бы лгать о чем-то подобном. Если бы я только могла вытянуть это из него. И я чувствую, что, возможно, я ему небезразлична настолько, что у меня был бы шанс.

С того ужасного дня в кабинете мы с Джексоном почти не разговаривали. Он не смотрит на меня за едой, он больше не подвозит меня в школу на своём мотоцикле и не спасает меня от козней двух других парней. Такое чувство, что наша маленькая интрижка на том лугу произошла миллион лет назад, в какой-то другой жизни. Даже в какой-то другой долбаной вселенной.

Я не могу связать Джексона, который пытался заступиться за меня перед другими парнями, того, который пришёл спасти меня после вечеринки новичков, который пригласил меня поесть и поцеловал меня вот так на склоне скалы, с тем, который был в кабинете. Тот, кто сказал, что проделал всё это только для того, чтобы снять с меня трусики.

Что не имеет смысла, потому что ему не нужно ничего такого делать, чтобы снять их. Всё, что ему нужно сделать, это сказать мне, и я должна подчиниться. Единственное, на что, по-видимому, ему нужно разрешение, так это на то, чтобы трахнуть меня. Так что, если я буду размахивать этим перед ним, возможно, мне удастся заставить его открыться.

Он в своей комнате. Я слышу какую-то рычащую музыку, доносящуюся из-под двери, и несколько раз сильно стучу.

— Джексон? Это я, Афина. Можно войти?

Когда дверь открывается, я вижу удивлённое выражение на его лице. И я не виню его, я никогда раньше не подходила к дверям ни одного из парней. Я никогда не хотела этого, и это никогда не казалось хорошей идеей. На самом деле, это всегда было совсем не так.

— Да, — хрипло говорит он. — Входи.

Он не побрился, тёмная щетина украшает подбородок, скулы и верхнюю губу. У меня возникает внезапное желание протянуть руку и провести по нему, почувствовать, какой он шершавый и колючий на моей ладони, и мне приходится сжать руку в кулак, чтобы сдержаться.

Джексон закрывает дверь и вопросительно смотрит на меня.

— Что происходит, Афина?

Он единственный, у кого, когда он произносит моё имя, оно действительно звучит приятно. Кейд вообще редко произносит его. Для него я «малышка Сейнт», и он не утруждается даже называть меня по имени. Дин говорит это снисходительно, как будто делает мне одолжение, просто признавая меня. Но когда Джексон произносит это, это звучит приятно. Как мурлыканье в глубине его горла, как густой шоколад, перекатывающийся по его языку. Как будто он хочет облизать его и съесть.

Точно так же, как он сделал это со мной.

При этой мысли я снова ощущаю то тяжёлое тепло между ног, которое разливается по моей крови и согревает моё тело. Мне кажется, что здесь немного труднее дышать, и я говорю себе, что это просто благовония, которые он жжёт у окна, но я знаю, что это не так. Это тёплый запах его кожи, слабый пряный аромат одеколона и осознание того, что его постель совсем рядом. Что из всех них именно с этим парнем было бы не так уж плохо провести свой первый раз. Он даже в моем вкусе.

— Что ты здесь делаешь? — Спрашивает Джексон, его голос становится немного грубее. — Ты пришла, чтобы трахнуться?

— Может быть. — Я нервно облизываю губы и вижу, как его взгляд опускается к моему рту. Я вижу, как по его телу пробегает дрожь желания. — Но у меня есть к тебе несколько вопросов.

Джексон прищуривается.

— Почему я?

— Потому что ты единственный, кому я хоть немного доверяю. — Я выпаливаю эти слова, и Джексон со вздохом опускается в своё кожаное рабочее кресло. — Дин бы просто солгал мне, — торопливо продолжаю я, слова сами слетают с моих губ. — А Кейд ничего мне не сказал бы. Он просто причинил бы мне боль. Поэтому я пришла к тебе, потому что если кто-то и скажет мне правду, то это будешь ты.

Лицо Джексона стало настороженным.

— И какую правду ты пытаешься узнать, Афина?

— Почему никто из вас не трахнул меня? — Я задаю вопрос напрямик и вижу мимолётное удивление на лице Джексона, которое тут же исчезает. — Я не видела здесь других девушек, кроме как на вечеринках. Вы, ребята, каждый вечер дома, если только у Кейда нет тренировки или игры. Никто из вас больше ни с кем не трахается. Я в этом совершенно уверена. Так почему бы вам просто не получить от меня то, что вы хотите? Я знаю, вы этого хотите.

Я подхожу к Джексону, слегка покачивая бёдрами и приоткрывая губы. Я вижу, что это действует на него, он так же возбуждён, как и другие парни. Просто ему лучше удаётся это скрывать.

— Почему бы тебе просто не взять это? Ты берёшь всё остальное. Ты заставляешь меня делать всё остальное. Так почему бы и не это?

Джексон встаёт, и я оказываюсь достаточно близко к нему, чтобы он нависал надо мной.

— Я не могу тебе сказать, — говорит он. Его голос низкий и проникновенный, и от его грохота по мне пробегает дрожь.

— Почему нет? — Я снова облизываю губы, на этот раз медленнее, и когда Джексон делает шаг ко мне, я отступаю. — Должна же быть какая-то причина, по которой вы все ссоритесь из-за меня. Что-то большее, чем просто глупая месть Кейда и тот факт, что вы оба тоже хотите меня. Ты мог бы заполучить любую девушку в этом кампусе.

Джексон прищуривается, но ничего не говорит. Он просто делает ещё один шаг, и я делаю то же самое, ещё и ещё, пока моя спина не упирается в дверь, и мне больше некуда идти.

— Кейд мог аннулировать контракт после нашей ссоры, — шепчу я. — Он мог изнасиловать меня. Но он этого не сделал. Он не делал ни того, ни другого. Происходит что-то ещё.

— Может быть. — Джексон пожимает плечами, его тёмные глаза пристально смотрят в мои. Так близко, что я вижу, какие они тёмные, почти чёрные. У него острый подбородок, выступающие скулы, щетина делает его ещё более опасным, чем обычно. Если Кейд и хищник, то он что-то брутальное и большое, может быть, медведь гризли, но Джексон гладкий и дикий, пантера в джунглях, леопард, готовый выпрыгнуть из-за деревьев.

Такой же смертоносный, но гораздо более красивый.

— Вам приходиться ждать, пока я скажу «да» одному из вас, чтобы лишить меня девственности, — шепчу я. — И этот контракт не такой уж нерушимый, каким его представил Джеффри. Потому что я ударила Кейда, и он лишь запер меня на чердаке, и на мне моя старая одежда, но я поужинала за столом. Вам всем что-то нужно от меня.

— Ты уверена в этом? — Джексон прислоняется к двери, прижимая к ней руку рядом с моим лицом, а другой рукой он касается моего лица, проводя большим пальцем по моей скуле. — Чем ты готова рискнуть в этом пари, Афина? Своей жизнью? Жизнью твоей матери?

— Есть причина, по которой вы все ссоритесь из-за меня. Я знаю это. — Я смотрю на него, вглядываюсь в его лицо и не нахожу там ничего, что могло бы подсказать мне, что происходит, что происходит со мной, что происходит вокруг меня. — А что насчёт тебя, Джексон?

— А что насчёт меня? — Повторяет он, проводя пальцами по моему подбородку. Ласка кажется слишком интимная, слишком приятная, и мне приходится заставлять себя не поддаваться ей. Я понимаю, что хочу, чтобы он поцеловал меня снова. Я хочу ощутить его полные, мягкие губы на своих, почувствовать, как его твёрдые мышцы прижимаются ко мне, почувствовать, как по мне разливается жар, который он пробуждает во мне. Если бы я собиралась выбрать кого-то из парней, то это был бы он.

— Ты бы трахнул меня, если бы я попросила? Если бы я попросила тебя об этом прямо... сейчас?

Тело Джексона напрягается, его пальцы касаются моего подбородка, и я чувствую, как он прижимается ко мне, именно так, как я хотела. Он возбуждён, толстый выступ его члена упирается в ширинку моих джинсов, упирается в мой таз, когда он прижимает меня спиной к двери, его пальцы приподнимают мой подбородок так, что его губы оказываются на расстоянии вздоха от моих.

— Ты этого хочешь, Афина? — Его губы так близко, и я чувствую, что поднимаюсь на цыпочки, потому что я действительно этого хочу.

По крайней мере, я хочу, чтобы он поцеловал меня.

Прямо сейчас, чёрт возьми.

С его губ срывается стон, когда я приподнимаюсь, касаясь его губ своими губами. Затем обе его руки оказываются на моих запястьях, он поднимает мои руки вверх, заводит их мне за голову, его рот впивается в мой, поглощая меня, когда он прижимается своими бёдрами к моим.

— Черт, — стонет он, покусывая мою нижнюю губу, и я чувствую, как она пульсирует. Я знаю, мы оба чертовски близки к тому, чтобы перейти грань, к тому, чтобы я отдала ему свою девственность, а ему даже не пришлось этого требовать. — Ты возбуждаешь меня, Афина, черт возьми, Боже мой. Он опускает одну мою руку вниз и прижимает её к своим джинсам спереди, чтобы я могла почувствовать его член, длинный, толстый и такой невероятно твёрдый. — Почувствуй, как сильно я тебя хочу, черт возьми. Ты... Боже, ты для меня всё.

Последние слова он выдыхает мне в губы, когда снова целует меня. Я замираю на мгновение в шоке, услышав эти последние слова, когда его язык скользит в мой рот, и я чувствую привкус виски.

Моё тело словно тает, по венам течёт горячая лава, всё моё существо стремится к нему с такой страстью, о которой я и не подозревала.

— Прости, — шепчет он, его рука скользит вниз по моему бедру, касаясь ягодиц. — Мне чертовски жаль, что я причинил тебе боль, Афина...

Я понимаю, что он пьян, когда ощущаю вкус виски на его языке, пусть он и под кайфом, но где-то в глубине души я знаю, что он говорит серьёзно.

Я выгибаюсь навстречу ему. Мои руки свободны и скользят по его лицу, зарываются в волосы, целуя его в ответ. Так приятно делать это по собственной воле, не сопротивляясь, не по принуждению. Я пришла сюда, чтобы манипулировать им, чтобы он рассказал мне, что происходит, а теперь я попадаю в свою собственную ловушку, поддаваясь силе своего влечения к нему и сильному, ноющему желанию, которое, как я чувствую, исходит от его тела к моему.

— Я мог бы покончить с этим прямо сейчас, — шепчет Джексон мне в губы, его тело содрогается рядом с моим. — Я мог бы покончить со всем этим чёртовым делом.

Я удивлённо смотрю на него, гадая, что он имеет в виду. Его губы накрывают мои, и я чувствую, что он на грани принятия решения, так близок к тому, чтобы принять моё предложение и мою девственность.

Я чувствую, каких физических усилий ему стоит оторваться от меня, пятясь назад, с глазами, потемневшими и затуманенными желанием, его член такой твёрдый, что я отчётливо вижу его очертания сквозь джинсы.

— Убирайся, — бормочет он, указывая на дверь. — Убирайся к чёрту, Афина.

Что-то в его голосе подсказывает мне не испытывать его, волна тихого гнева, похожая на ту, что я слышала в голосе Мии, которая почему-то пугает даже больше, чем бушующий, неистовый гнев Кейда.

Я рывком открываю дверь и, спотыкаясь, выхожу в коридор, всё моё тело всё ещё пульсирует от осознания того, как сильно я хочу его, как сильно, черт возьми, я всё ещё хочу и поворачиваюсь, чтобы побежать в свою спальню, натыкаясь прямо на Кейда…

Секундой позже его руки оказываются у меня на плечах, прижимая меня спиной к стене. Я смотрю на него ошеломлёнными глазами, мой разум всё ещё пытается прийти в себя, переключаясь с мучительного желания, которое я испытывала минуту назад, на новый, свежий страх перед тем, что Кейд прижмёт меня к стене.

— Пытаешься соблазнить Джексона, да? Он усмехается, прижимаясь ко мне своим мускулистым телом, которое так отличается от худобы Джексона. — Ты, должно быть, отчаянно хочешь сбежать от меня, если хочешь позволить ему трахнуть себя. — Он наклоняется вперёд и делает глубокий вдох, как будто обнюхивает меня. — Ты даже пахнешь как он, маленькая шлюшка. Не трудись отрицать это. Я слышал вас обоих. Вы тяжело дышали и стонали, как собаки во время течки.

Я ничего не говорю. В любом случае, я ничего не хочу ему говорить. Мой взгляд падает на синяк на его щеке под ухом, и я чувствую, как глубоко внизу живота разливается тепло. Что бы ни случилось, я рада, что сумела нанести хоть один удар.

— Что в нём такого? — Взгляд Кейда скользит по моему лицу, задерживается на губах, а затем возвращается обратно. — Я ни хрена не понимаю. Почему он тебе нравится? Почему у него особые привилегии?

Затем я медленно улыбаюсь, позволяя улыбке расползтись по моему лицу, заставляя его ждать ответа.

— Потому что, — сладко отвечаю я, — он не мудак. Как вы с Дином.

Кейд смеётся, тихо и горько.

— О, ты ничего не знаешь о мудаках, малышка Сейнт. Но поверь мне, я бы с удовольствием рассказал тебе о них всё, черт возьми. — Его рука скользит по моему лицу, обхватывая мою щёку, и я не испытываю того же желания, которое испытывала с Джексону, наклониться навстречу ласке. Но я действительно что-то чувствую, что-то, чего я не хочу чувствовать. Это не жар желания, а биение в груди, трепет от страха, адреналина, предвкушения битвы. Я напрягаюсь в объятиях Кейда и с болезненным ощущением в животе понимаю, что здесь тоже есть желание, только другого рода.

С Кейдом нас обоих заводит борьба, тот факт, что если бы мы когда-нибудь занялись сексом, то царапали бы друг друга до упора, разрывали бы друг друга на куски, пока не изодрались бы в кровь и не кончили.

Он наклоняется ко мне, и я чувствую, как он давит на меня всем своим весом, не только своим мускулистым телом, но и всем, что у него внутри, его гневом, потребностью и чем-то ещё, чем-то, что граничит с отчаянием. Он твёрдый, прижимается к моему бедру, и когда он прижимает к нему мою руку, я задаюсь вопросом, смогу ли я вообще взять его в свой первый раз, такой он толстый.

— Просто позволь мне пойти спать, — умоляю я, но Кейд зарывается лицом в мою шею, вдыхая мой запах, и прикусывает один из синяков, которые он там оставил.

— Только если я пойду с тобой. — Он расстёгивает молнию другой рукой, его плечи и грудь прижимают меня к стене, все ещё крепко прижимая мою руку к своему члену. Секундой позже я чувствую, как он касается моей ладони, твёрдый, горячий и пульсирующий, и он обхватывает его моей рукой.

— Нет. — Я отворачиваюсь, когда он начинает поглаживать свой член моей рукой, сжимая его так крепко, что я чувствую, как кости скрежещут друг о друга. — Я не собираюсь с тобой трахаться.

— Ты не можешь вечно убегать от меня, малышка. — Он двигает моей рукой быстрее, тяжело дыша мне в шею, когда прикусывает, сильно посасывая, пока я не вскрикиваю. Я прикусываю губу, по какой-то причине отчаянно желая, чтобы Джексон не слышал нас с Кейдом, не знал, что происходит. Я не хочу, чтобы Джексон думал обо мне как о шлюхе, переходящей от одного парня к другому, мои губы всё ещё покалывает от поцелуев Джексона, когда Кейд проводит моей рукой вверх и вниз по своему члену. — В конце концов, я заполучу твою киску. Она моя.

Я качаю головой, сдерживая слёзы, когда чувствую, как он набухает в моей руке, твёрдый и пульсирующий, и я знаю, что он близок.

— Ты сводишь меня с ума, — стонет он мне в горло. — Ты как грёбаный наркотик, какая-то грёбаная ведьма. Я не могу перестать думать о... о боже, блядь...

Я чувствую, как он напрягается, прижимаясь ко мне, его зубы сильно впиваются в плоть моей шеи, настолько сильно, что я почти уверена, что он пустил кровь. Его сперма пропитывает переднюю часть моих джинсов, растекаясь по джинсовой ткани, горячая и липкая на моей коже.

Когда он отстраняется, то тяжело дышит. Я чувствую, как что-то тёплое стекает по моему горлу, и вижу красное на его губах, и понимаю, что у меня идёт кровь от его укуса.

Очень медленно, нарочито медленно, всё ещё держа свой наполовину твёрдый член торчащим из трусов, Кейд слизывает мою кровь со своих губ.

— Это не та кровь, которую я хотел увидеть на своих губах, — мрачно говорит он. — Но не волнуйся, малышка Сейнт. Скоро я получу настоящее удовольствие.

Я не могу пошевелиться. Мои руки дрожат, шея кровоточит, и я чувствую, как его сперма остывает на моих бёдрах, а джинсы прилипают к коже.

— Иди спать, — холодно говорит он. — И не выходи, пока не решишь вести себя хорошо.

С этими словами он поворачивается и идёт по коридору. Я не могу пошевелиться, пока не слышу, как хлопает дверь его спальни, и тогда, только тогда, я бегу в душ.

И только тогда я, наконец, позволяю себе заплакать.

АФИНА

Я не была дома с тех пор, как проснулась в постели в доме Блэкмур в то первое утро с головной болью и без памяти о том, что привело меня туда. Моя мама знает, что я приеду, и она в восторге от этого. Она встречает меня на полпути к дому, всё ещё в униформе экономки, её лицо раскраснелось и вспотело, а черные волосы выбились из пучка, который она всегда собирает, когда она на работе.

Я больше похожа на свою маму, чем на отца, по крайней мере, мне так всегда говорили. Думаю, моя мама хотела бы, чтобы я была похожа на него сейчас, хотя бы немного, чтобы у неё было что-то, что напоминало бы о нём, кроме фотографий, которые она хранит повсюду. Честно говоря, я не знаю, как ей это удаётся. Одна из вещей, которая мне понравилась в жизни в этом доме на территории кампуса, это то, что, куда бы я ни посмотрела, везде нет напоминаний о моём отце, напоминаний о его предательстве, его ошибках, обо всем, что мы потеряли. Я очень сильно любила его, насколько я знала, он был хорошим отцом и хорошим человеком, и я отчаянно по нему скучаю.

Это означает, что постоянные напоминания о нём в доме, где сейчас живёт моя мама, каждый день словно сотня стрел вонзаются в сердце.

Мне так хорошо в маминых объятиях, что я чуть не расплакалась. Это не мой дом, но всё же это дом. Это место, где живёт моя мама, и это делает его более родным, чем то, где я сейчас живу, могло бы быть когда-либо.

Она приготовила мой любимый ужин: жареную курицу с картофельным пюре и кукурузу в початках. Я съедаю больше, чем могла себе представить раньше, накладываю две тарелки с едой, прежде чем моя мама пододвигает ко мне тарелку с ванильными кексами, которые она приготовила на десерт, посыпав их глазурью из сливочного сыра, и выглядит почти застенчивой.

— Я знаю, ты немного старовата для кексов с посыпкой, — говорит она. — Но я знаю, что раньше ты их любила.

— Я всё ещё люблю их, — заверяю я её. — Спасибо тебе огромное, мам. Это… это было самое вкусное, за долгое время.

— Тебя что, недостаточно кормят в университете? — Она хмурится. — На тебя не похоже, что ты так много ешь, я не говорю, что в этом есть что-то плохое, я просто беспокоюсь за тебя. Ты выглядишь бледной и худой. И...ты поранилась?

Она протягивает руку, чтобы коснуться моей шеи, и я отшатываюсь. Я достаточно хорошо замазала синяки косметикой, но было трудно скрыть рану, оставленную Кейдом прошлой ночью.

— Просто произошёл несчастный случай в спортзале, — говорю я ей, ненавидя себя за то, что приходится лгать. — В последнее время я много тренируюсь, поэтому я такая голодная.

И ребята, с которыми я живу, заставляли меня есть прямо с пола, и я избегала приёма пищи, чтобы не разговаривать с ними.

— Ты выглядишь более худой, чем обычно. — В уголках её глаз по-прежнему морщинки, что является явным признаком беспокойства. — Тебе там нравится, Афина?

Я не могу сказать ей правду, ничего из этого. Она была бы в ужасе, если бы я это сделала. Она бы настояла, чтобы я не возвращалась, чтобы я разорвала контракт, и чтобы мы выживали сами. Только проблема в том, что мы не выживем, «Сыны дьявола» никогда не отпустят нас после того, что сделал мой отец. Они насладятся нами, прежде чем убьют, раздавая нас обоих всем парням в клубе. Ни для кого не секрет, что происходит с дочерями и «старушками» тех парней, которые отказываются от членства в клубе. Именно это, а не что-либо другое, что могло бы случиться с ними, удерживает членов клуба в узде — знание того, что может случиться с их семьями.

Но я также просто не могу сказать ей об этом, потому что не могу представить, как я сижу здесь, на этой маленькой кухне, вдыхаю воздух, всё ещё пахнущий жареным мясом, приправленным жиром, маслом и пирогом, и рассказываю маме обо всех ужасных, унизительных, грязных вещах, которые я совершала и к которым меня принуждали с тех пор, как я проснулась в той постели. И что ещё хуже, я не могу представить, как можно признаться в остальной части правды, в том, что мне действительно понравилось что-то из этого.

Я была вынуждена это сделать, но в то же время не могу сказать, что мне это не понравилось.

— Там тяжело, — признаюсь я, потому что знаю, что не могу просто солгать ей в лицо. Она знает меня лучше, я могла бы придумать оправдание своему голоду и потере веса, но не тому, что я счастлива или несчастлива. — Это вынужденная мера, — говорю я, надеясь, что она оставит всё как есть.

— Со стороны мистера Сент-Винсента было очень любезно организовать для тебя ещё одну стипендию, — задумчиво говорит она. — Я хочу сказать тебе, Афина, что, если тебе не хочется уезжать, ты можешь просто поступить в государственный университет, как и собиралась изначально. Но... — она колеблется, и я вижу на её лице борьбу между житейскими заботами и желанием быть хорошей матерью, дать мне всё, что я хочу или в чем нуждаюсь для счастья. — Я думаю, мистер Сент-Винсент, вероятно, был бы недоволен, если бы ты ушла, после всего, что он сделал, чтобы обеспечить это для тебя, — мягко говорит она. — Я не хочу, чтобы ты оставалась там, где тебе не нравится, но, если он меня уволит, у меня не будет хороших рекомендаций на другую работу. Я не работала, пока была замужем за твоим отцом, это моя первая работа с тех пор, как мы поженились. И без защиты мистера Сент-Винсента... — она замолкает, но я знаю, чего она не договаривает. Без этой защиты мы уязвимы для любого из «Сынов Дьявола», который захочет напасть на нас. Любого, кто захочет сделать из нас пример.

Нам пришлось бы бежать очень далеко, чтобы спастись от них.

— Всё в порядке, — быстро говорю я ей. — Это просто тоска по дому. Но теперь я здесь и уверена, что к концу выходных почувствую себя намного лучше. Я буду готова вернуться и начать новую неделю.

— Именно так. — Она улыбается мне, и я знаю, что именно это она и хотела услышать, заверения в том, что на самом деле всё не так уж и плохо, что я просто скучаю по дому и что всё, что мне нужно, это провести пару ночей в своей старой постели и немного домашней стряпни, и я быстро поправлюсь.

Мне нужно нечто большее, чем это. Мне нужны ответы. Мне нужна помощь. И мне нужно, чтобы Кейд, Дин и, честно говоря, Джексон тоже отправились прямиком в ад, откуда они пришли. Но я не собираюсь получать ничего из этого, так что мне придётся довольствоваться несколькими порциями хорошей еды и парой ночей сна, не задаваясь вопросом, с каким новым адом я столкнусь утром.

Это действительно немного помогает. Моя мама буквально сияет, когда я здесь, она с удовольствием готовит для меня еду, сидит и разговаривает, рассказывает мне о том, что происходит в поместье, и о нескольких друзьях, которых она завела среди персонала за последнее время, с тех пор как Филип Сент-Винсент нанял ещё нескольких, и даёт мне советы, чем заняться пока она на работе. Я рассказываю ей о некоторых своих днях в университете, гуляя с ней в парке вечером, после того как она закончит, и мы вместе идём в кино. Это похоже на мою прежнюю, нормальную жизнь, и я почти могу выбросить Кейда, Дина и Джексон из головы на какое-то время.

Почти, но не совсем. Потому что я знаю, что неизбежно должна вернуться.

У меня нет выбора. Даже если бы я была готова подвергнуть себя такой опасности, я не могу рисковать своей матерью. В первую очередь, я сделала это для неё, гораздо больше, чем для себя, и теперь я не собираюсь отступать.

Я собираюсь выяснить, как победить их в их собственной игре. Я могла бы покончить с этим прямо сейчас. Слова Джексона уже несколько дней крутятся у меня в голове, пока я пытаюсь осмыслить их. И я могу думать только об одном.

Как только я трахну кого-нибудь из них, что-то изменится. А это значит, что лучший способ победить их — сделать выбор самой.

Я знаю, кого хочу, если у меня есть выбор. Но однажды он уже оттолкнул меня, когда мы оба были на грани того, чтобы сдаться. И всё же я должна попробовать ещё раз. Предположим, у меня есть хоть малейший шанс провести свой первый раз с кем-то, к кому я не испытываю полной ненависти, с кем-то, кого моё тело, по крайней мере, отчаянно желает. В этом случае победа будет намного слаще.

Если он снова отвергнет меня…

Итак, я не совсем понимаю, что делать. Я знаю, что не хочу Кейда или, по крайней мере, ничего, кроме того, что хочет моё предательское тело, но отец Кейда могущественен, и Кейд тоже, в силу этого. Его семья много сделала для моей, и, возможно, было бы разумно укрепить это, позволив Кейду победить. Но секс с Кейдом будет порочным, жестоким и болезненным. С Дином, я не уверена, каким бы он был. Унизительный, возможно, холодный и, вероятно, бесчувственный. Но, возможно, более приятный, чем с Кейдом.

Правда в том, что все трое по-своему заводят меня, проникают в самые тёмные, извращённые уголки моей души и заставляют подвергать сомнению всё, во что я когда-либо верила о себе. Всё, что, как мне казалось, я знала о том, кто я такая и с чем я готова мириться. Что бы я позволила. Чего бы я хотела.

Завтра я возвращаюсь в дом Блэкмур и собираюсь сделать свой ход.

И Джексон — моя цель.

ДЖЕКСОН

Когда я вхожу в свою комнату воскресным вечером, я обнаруживаю, что там меня ждёт нечто, чего я определенно не ожидал.

Афина в моей постели.

И не просто Афина, какой она обычно бывает.

Она одета для меня. И более того, она одета так идеально, как я хочу, что кажется, будто она каким-то образом проникла в мою голову и узнала то, о чем я ей никогда не говорил.

Если бы она пришла сюда в нижнем белье, я бы рассмеялся. Это то дерьмо, в котором замешан Дин, а не я. Но вместо этого на ней черный топ в рубчик от henley, достаточно маленький, чтобы я мог видеть изгиб её нижней части груди, и с расстёгнутыми пуговицами, чтобы я мог видеть и боковые стороны её грудей, выпирающих из мягкого материала. У неё обнажённый живот, гладкий и бледный, и под черными хлопковыми стрингами в рубчик, которые на ней надеты, видна гладкая округлость её ягодиц.

Я до сих пор вижу следы от ударов тростью, которые я ей нанёс, и от этого у меня внутри всё сжимается.

На ней также черные чулки до бёдер, обтягивающие едва заметно мягкую плоть её бёдер, и эффект от всего этого мягкого, обтягивающего черного материала на фоне её гладкой, молочно-бледной кожи и её густых черных волос, рассыпающихся по плечам, достаточен для того, чтобы вызвать у меня острую, мучительную боль, становиться тяжело в ту же секунду, как я её вижу.

Настолько, что я почти теряю весь свой здравый смысл, как только закрываю дверь.

Она переворачивается на бок, поверх моего одеяла, и изгиб её талии становится великолепным углублением, куда я мог бы положить руку, переворачивая её на спину, раскрывая её для своего удовольствия. Она хочет меня, я знаю это, иначе её бы здесь не было.

Она выбрала меня.

Проблема в том, что она не знает, что это значит.

Стала бы она продолжать это делать, если бы знала? Этот вопрос крутится у меня в голове, наказывая меня за решение, которое, я знаю, мне придётся принять. Я думаю, она бы так и поступила, если бы знала. Она бы не хотела, чтобы кто-то из парней победил и унаследовал город. Возможно, она питает слабость к семье Кейда после всего, что его отец сделал для неё и её матери, но я не думаю, что это распространяется на Кейда. Не думаю, что она отдала бы ему ключи от города, если бы знала, что они у неё в руках. На самом деле, я думаю, она отдала бы их просто назло.

Если не мне, то Дину.

А это значит, что если я откажусь от неё, то отправлю её в его постель.

Мне почти больно думать о ней там, о том, как руки Дина обхватывают её совершенное тело, раздевая её догола. О том, как он целует эти мягкие губы, раскрывает её, раздвигает ей ноги, чтобы он мог впервые погрузиться в эту тугую киску. Мысль о том, как она кричит под ним, от боли или удовольствия, заставляет меня крепко стиснуть зубы, и каждая частичка меня отвергает эту идею.

Но за гребаную Афину приходится платить, и я не думаю, что готов заплатить. И дело не только в ответственности города.

Я смотрю на неё в своей постели и чувствую то, чего не испытывал годами. Я подхожу к ней, влекомый силой, которая мне неподвластна, и я знаю, что это нечто большее, чем просто вожделение. Больше, чем просто физическое влечение.

Мне нравится Афина. Я забочусь о ней. У меня к ней чувства, которые только усилятся, если я позволю всему зайти так далеко. И это сопровождается чувством ужасной вины.

Я любил только одну девушку. И я потерял её. Не из-за разрыва отношений или какого-то другого парня, а из-за несчастного случая. Несчастного случая, который унёс её жизнь и разбил мне сердце так, как я и представить себе не мог.

Я знаю, что не смогу пережить это снова. Я не могу позволить себе испытывать такие чувства, а затем переживать эту потерю. И в глубине души я знаю, что всё ещё люблю её. Если бы я просто трахал Афину, как это сделали бы другие двое, ради мести или победы в этой дурацкой игре, то это не казалось бы предательством памяти Натали.

Но я бы не стал делать этого ни ради того, ни ради другого.

Я бы трахнул её, потому что я хочу её с такой страстью, которая, кажется, проникает до самых костей, с такой страстью, которая в последнее время всё чаще вызывает у меня ноющую боль. Жгучая, пульсирующая, болезненная потребность, от которой мне иногда кажется, что я сойду с ума.

Я испытывал такое только однажды. И мне кажется неправильным хотеть этого снова. Поддаваться этому снова. Если я лягу в постель с Афиной, я слишком глубоко увязну. Но я все равно не могу удержаться от того, чтобы подойти к кровати, вытянуться рядом с ней, протянуть руку и коснуться её кремовой нежной кожи. Я не могу удержаться от того, чтобы вдохнуть её аромат, обхватить её лицо руками, наклониться вперёд и коснуться губами её губ.

Если я отошью её, то, возможно, никогда больше не смогу этого сделать. Эта мысль причиняет боль, пронзая моё сердце и заставляя болеть грудь. Но даже если бы я смог преодолеть чувство вины перед Натали, остальные мои доводы всё равно остались бы в силе.

Я не могу управлять этим городом. Я не хочу этого. Я не хочу ничего из этого глупого грёбаного наследия, которое создали и оставили нам наши предки, ничего из ритуалов, в соответствии с которыми взрослые мужчины дерутся за девственность девушки каждые двадцать лет или около того, мучая, выкручивая и ломая её, пока не останется ничего, кроме ключей от королевства. Затем они забирают эти ключи и оставляют её здесь, как сломанную куклу, с которой поиграли и которая полностью израсходована.

Даже Филип Сент-Винсент, который женился на своём питомце, не любит её. Это и так понятно. Он ей не верен. Так в чём же, черт возьми, смысл? С таким же успехом он мог бы отказаться от неё, вместо того чтобы водить её за нос и продлевать мучения на десятилетия.

Или, может быть, в этом и был смысл с самого начала.

Я хочу сказать, что я не могу этого сделать. Я не могу броситься на ринг и потребовать Афину и приз, которого я не хочу и которому никогда не суждено было достаться мне. И вот, даже когда моё тело тянется к ней, даже когда я чувствую, как она мягко прижимается ко мне, и я переворачиваю её на спину, ощущая жар её киски, прижимающейся к моему члену, когда она обхватывает ногами мою талию, я качаю головой и шепчу ей в губы:

— Мы не можем этого сделать, Афина.

Она застывает, её тело прижимается к моему, и я вижу в её лице нечто такое, чего не ожидал. Не только удивление... но и боль. И ещё кое-что, чего я не ожидал.

Предательство.

— Ты мог бы сделать это для меня, — тихо шепчет она, и это задевает меня за живое, чего я никак не ожидал. Потому что теперь я понимаю, что происходит.

Афина решила взять под контроль единственную валюту, которая у неё есть. И она выбрала меня в качестве того, кому заплатила эти деньги. Потому что она верила, что я не причиню ей боли. Она верила, что я буду нежен и даже сделаю всё, чтобы ей было хорошо. И по тому, как я чувствую, как её тело всё ещё выгибается навстречу моему, как её дыхание становится тихим и прерывистым, как её груди прижимаются к моей груди, я понимаю и кое-что ещё.

Она хочет меня.

— Я не могу, — шепчу я с сожалением, и мне никогда так не хотелось изменить что-то ещё. — Я не могу этого сделать, Афина.

— Почему нет? — Она с трудом сглатывает, и я вижу, что она пытается сдержать слёзы.

— Я не могу тебе сказать.

Она сжимает челюсти, и я вижу, как выражение её лица меняется с болезненного на сердитое... а затем просто на смиренное.

— Хорошо, — шепчет она дрожащим голосом. А потом она выскальзывает из-под меня, её нежная кожа в последний раз касается моей, прежде чем она выбегает за дверь и захлопывает её за собой.

Я ещё никогда в жизни так сильно не сожалел о своём решении.

АФИНА

Я дрожу, когда выхожу из комнаты Джексона, какая-то часть меня чувствует себя убитой горем. Я знала, что есть шанс, что он мне откажет. В конце концов, он был самым твёрдым орешком, который можно было расколоть. Единственный из троих, в ком, кажется, есть по-настоящему сложные черты, что-то более глубокое, чего я не могу понять. Он мне нравится, я хочу его. Но он сказал мне «нет». И я, как никто другой, должна уважать это. Не то чтобы у меня был большой выбор. На самом деле, у меня остался только один выбор.

Я бы оделась по-другому для Дина. Часть меня думает, что я должна вернуться в свою комнату и переодеться, но я не могу. Если я это сделаю, боюсь, я струшу. Я вернусь в относительную безопасность своей комнаты, в тишину, и переосмыслю это решение. И тогда у меня снова не будет никакого контроля. Они будут принимать все решения за меня. Я тоже не могу этого допустить. Поэтому вместо этого я иду по коридору в сторону комнаты Дина. Переступая с ноги на ногу, как будто иду на казнь.

Всё не так уж плохо, говорю я себе.

Это Дин, а не Кейд. Он может относиться к тебе так, будто ты ниже его, и так оно и будет, но он не причинит тебе вреда. Он жесток, но не дикарь. Могло быть и хуже. Он красив. У него классный член. Могло быть и хуже.

Но все они великолепны. Все они нарасхват. Мне нужно нечто большее, чем красивое тело, симпатичное личико и хороший член, чтобы хотеть кого-то, по-настоящему хотеть его, разумом, сердцем и душой, а также телом.

Однако прямо сейчас всё, что имеет значение, — это тело.

Шок на его лице, когда я открываю дверь, того стоит. На мгновение он выглядит ошеломлённым, а Дин так редко теряет самообладание, что я чуть не смеюсь. Но мне удаётся сдержаться, и я смотрю на него настолько широко раскрытыми и невинными глазами, насколько это возможно.

— Могу я войти?

Его взгляд твердеет, темнеет, скользит по моей фигуре, когда он замечает, во что я одета, что я стою в коридоре в коротком топе, стрингах и чулках до бёдер.

— Ты только что пришла от Джексона, не так ли? — Спрашивает он, и его голос звучит так тихо и уверенно, что я знаю, что не смогу солгать.

— Да, — шепчу я.

— Он гребаный идиот, — говорит Дин. Затем он хватает меня за локоть и втаскивает в комнату.

Когда за мной закрывается дверь, я понимаю, что пути назад нет. Моё сердце бешено колотится в груди, когда я смотрю в ледяные голубые глаза Дина, на его каштановые волосы, на жёсткую линию подбородка. Он выглядит красивым, царственным, таким, каким я его знаю, он и есть лорд Блэкмур. Сто лет назад я могла бы быть служанкой, которую затащил бы в постель хозяин замка.

Но это не так. В наши дни я Афина Сейнт, живущая в старом, тёмном доме, полном тайн, которые я намерена раскрыть.

— Ты не очень-то соблазнительна в этом, — говорит Дин, его пальцы скользят между моими, когда он тянет меня к кровати. Он садится на край, раздвигает ноги и притягивает меня к себе, а руки кладёт мне на талию. — Но чего ещё я должен ожидать от девственницы?

Его рука скользит вниз по моему бедру, его пальцы обводят следы от трости.

— Это очень важно, Афина, выбирать, кому ты отдашь свою девственность. Ты чуть не облажалась. Но, в конце концов, ты сделала правильный выбор. — Дин поднимает другую руку и гладит меня по волосам. — Умная девочка. Моя хорошая девочка.

— Просто... будь нежным. — Я ненавижу дрожь в своём голосе, но теперь, когда я здесь, теперь, когда я знаю, что Дин не отвергнет меня так, как это сделал Джексон, я чувствую дрожь страха в животе. Интересно, будет ли мне больно, доставит ли он мне хоть какое-то удовольствие, получу ли я от этого удовольствие или это будет просто невыносимо.

— О, я буду чем-то большим, — бормочет Дин. Его рука скользит вверх по моей талии, по плоскому животу, под укороченный топ. — К концу всего этого ты будешь умолять меня об этом. Ты будешь стонать так громко, что все в доме поймут, что я забрал то, что принадлежит мне. — Его рука скользит по моей груди, сжимая, не так сильно, чтобы было больно, но достаточно сильно, чтобы я поняла, что он делает.

Его пальцы играют с моим соском, в то время как другая его рука опускается на моё бедро, и я тихонько вздыхаю, когда он проводит ладонью по нежной коже там, до края моих трусиков.

— Разденься для меня, Афина, — говорит он хриплым голосом. — Сними свой топ.

Я киваю, нервно облизывая губы, протягиваю руку и стягиваю укороченный топ с груди и через голову, отбрасывая его в сторону на пол. Я вижу одобрительный блеск в глазах Дина, когда он смотрит на мою грудь, на уровне глаз и ближе к нему, чем когда-либо прежде.

— Я сниму это, — мягко говорит он, протягивая руку к лямкам моих трусиков. Я не сопротивляюсь, позволяя ему стянуть их с моих бёдер, и он наклоняется вперёд, стягивая их, проводя губами по плоскому животу.

— Ты хочешь, чтобы я заставил тебя кончить первой? — Он смотрит на меня снизу вверх, его рука лежит на внутренней стороне моего бедра. — Тебе придётся попросить об этом, моя маленькая лапочка. Попроси меня доставить тебе удовольствие.

Я почти не понимаю, что происходит. У меня возникает желание просто успокоиться, позволить ему делать то, что он хочет, и отказаться получать от этого удовольствие. Но в этом нет смысла. Это всё равно произойдёт, и Дин, по крайней мере, поможет мне, если я подыграю ему.

Кроме того, если я испытаю оргазм первой, это будет не так больно.

— Пожалуйста, — шепчу я, глядя на него сверху вниз. — Пожалуйста, заставь меня кончить.

— Когда я лишу тебя девственности, я стану твоим хозяином, — говорит Дин низким и грубым голосом. — Но пока, когда будешь умолять, называй меня «сэр».

— Пожалуйста... — мой голос дрожит, и я чувствую, как, несмотря ни на что, меня охватывает дрожь желания. Он, так по-королевски красив, его волосы мягко блестят на свету, лицо чисто выбрито, волевой подбородок, полные губы, а глаза такие холодные и льдисто-голубые. Его внешность безжалостно привлекательна, его глаза прекрасны, даже когда они замораживают тебя до смерти, и я чувствую, как моё тело откликается на него, когда он скользит рукой вверх, его пальцы обводят складку моей киски.

— Пожалуйста, доведите меня до оргазма, сэр, — шепчу я, и волна возбуждения, которая захлёстывает меня, стекая с моих складочек вниз по его пальцам, вызывает во мне прилив горячего стыда, отчего моя кожа становится розовой.

— Ты так мило просишь. — Дин протягивает вниз другую руку и со стоном расстёгивает молнию, позволяя своему и без того твёрдому, как камень, члену высвободиться. — Боже, у меня от этого дико стоит. Я собираюсь научить тебя умолять своего хозяина о стольких вещах, Афина, — бормочет он, его пальцы проникают между моих складочек, когда он протягивает руку, чтобы ущипнуть мой сосок. — Я научу тебя умолять, просить меня делать всё то, что я хочу с тобой сделать. Ты будешь умолять кончить, пососать мой член, позволить мне связать тебя и безжалостно дразнить. Ты будешь умолять меня о шлепках по твоей заднице, и о том, чтобы я ускорил твой оргазм и удержал его, и даже о том, чтобы я трахнул тебя во все дырки. Ты будешь просить о собственном унижении, и я дам тебе это вместе со своей спермой.

Теперь он дышит тяжелее, и я вижу, как кончик его члена блестит, напрягся и готов войти в меня. От этого зрелища по мне пробегает дрожь, и я чувствую, как тепло разливается по телу, реагируя на его слова, хотя они и пугают меня.

Я никогда не думала, что захочу чего-то из этого. Но то, как он произносит эти слова, заставляет их звучать мрачно и восхитительно, как запретные вещи, которые только он может вытянуть из меня, беря мою зарождающуюся похоть и сплетая её в гобелен греховных наслаждений. Его пальцы скользят в меня, и я слышу, какая я мокрая, чмокающие звуки плоти, когда он вводит в меня два пальца, его большой палец трёт мой клитор, пока он играет с моей грудью.

— А теперь раздвинь ноги, Афина, — говорит он мне. — Раздвинь их, и я буду сосать твой прелестный маленький клитор, пока ты не кончишь.

Я хнычу, поначалу сопротивляясь, но долго продержаться не могу. Прикосновения его пальцев, перекатывание подушечки большого пальца, мрачное рычание его голоса и давление его ладони — всё это слишком сильно. Я вижу, как его член пульсирует, напрягаясь для меня, и внезапно я хочу этого, хочу, чтобы он вошёл в меня, наполняя глубокой и безграничной болью, которую я внезапно испытываю. Его пальцев недостаточно, их всегда может быть недостаточно, но я раздвигаю ноги, выгибаю спину, когда он наклоняется вперёд, быстро тянет меня на кровать и опускается между моих ног.

Я вскрикиваю, когда его рот обхватывает мой клитор, когда его пальцы вонзаются в меня сильно и быстро, доводя моё тело до оргазма, которого мой разум не хочет, но которого я всё равно отчаянно хочу. Он посасывает мою плоть, и я слышу, как стону, мой голос становится пронзительным, когда твёрдое, горячее давление внизу живота начинает разгораться, растекаясь по венам. Внезапно я не узнаю звуки, которые издаю. Я схожу с ума, моё тело трещит по швам, и это самое лучшее и яркое наслаждение, которое я когда-либо испытывала с той ночи, когда Джексон довёл меня своим языком до оргазма на том поросшем травой утёсе.

Когда Дин поднимает голову, я всё ещё дрожу.

— Сейчас я собираюсь трахнуть тебя, Афина. — Его голос спокоен и уверен, и я поднимаю на него взгляд, всё ещё содрогаясь от толчков оргазма, и внезапно пугаюсь, когда чувствую, как его руки раздвигают мои бёдра шире.

— Подожди! — Я задыхаюсь, глядя на него снизу вверх. — Ты не собираешься надеть презерватив?

Дин смеётся.

— Афина, ты для нашего удовольствия. Тебе сделали противозачаточный укол, когда тебя привезли сюда. Я не допущу, чтобы ты забеременела. — Его глаза блестят, когда он смотрит на меня сверху вниз, потемневшие от вожделения и уверенности в том, что через мгновение его член будет внутри меня. — Никто из нас не упустил бы шанса оттрахать тебя. — Его руки гладят внутреннюю поверхность моих бёдер, широко раскрывая меня. — Ты впитаешь каждую каплю моей спермы в свою сладкую киску.

У меня перехватывает дыхание от страха, я задыхаюсь от этого, но Дин либо думает, что это возбуждение, либо ему всё равно. Его челюсть сжата, и я вижу, как его бёдра двигаются навстречу мне, а огромный член наклоняется к моей киске. Я хочу закричать, чтобы он снова подождал, остановился, но я знаю, что в этом нет смысла. Пришло время, я приняла решение, и пути назад нет.

Дин Блэкмур будет моим первым.

Я чувствую, как его пальцы раздвигают мои складочки, открывая вход для набухшей головки его члена, а затем он прижимается ко мне. Я насквозь мокрая, но всё ещё напряженная, и когда он толкается сильнее, и головка его члена входит в меня, я издаю громкий вопль боли.

Руки Дина сжимают мои бёдра, он сосредоточенно сжимает челюсть, удерживая себя в таком положении в течение секунды.

— Черт, — выдавливает он сквозь стиснутые зубы. — Ты такая чертовски охуенная, такая чертовски тугая, о, черт...

И тут он теряет контроль.

Я вижу это по его лицу, когда он продвигается вперёд ещё на дюйм, и моя киска сжимается вокруг него, одновременно борясь с ним и пытаясь втянуть его в себя. Для меня это мучительно, но ему, должно быть, невообразимо приятно, потому что он внезапно наклоняется вперёд, хватается за спинку кровати позади меня и погружает в меня каждый дюйм своего толстого, твёрдого члена одним сильным толчком.

Я кричу. Боль острая и мгновенная, и, клянусь, я чувствую, как разрывается моя плоть, чувствую, как я раздвигаюсь вокруг него, когда его толстый член широко раскрывает меня, раздвигает меня для него. Он не останавливается, он не даёт мне ни секунды, чтобы привыкнуть.

— Чертовски... тугая... киска, — стонет он, его бедра дёргаются, его член входит и выходит из меня длинными резкими толчками, которые, кажется, каждый раз пронзают меня до самой сердцевины. Я цепляюсь за кровать, запутавшись пальцами в простынях, и смотрю на него снизу вверх, пока он трахает меня, его лицо напряжено, на каждом его дюйме написано удовольствие, когда он жестоко лишает меня девственности.

— Ты, блядь... моя, — рычит он, глядя на меня сверху вниз своими ледяными глазами. — Моя киска. Моя малышка. Моя — чёрт! Он врезается в меня сильнее, громко стонет, спинка кровати ударяется о стену, когда он с силой толкает меня назад. — Боже, это так чертовски хорошо, я сейчас кончу, я заполню твою девственную киску до краёв. Блядь, Афина...

Он запрокидывает голову, и я чувствую, как моя киска сжимается вокруг него, в то же мгновение, когда его рука крепко сжимает подушку у моей головы.

— Прими мою грёбаную сперму... Боже.

Я чувствую, как он вливается в меня, горячий и густой, чувствую, как он выплёскивает свой заряд, когда входит в меня ещё раз, погружается по самые яйца, когда выгибается назад, сильно трётся об меня, когда его член сокращается и пульсирует внутри меня, изливая всё до последней капли глубоко в мою киску. И я чувствую, как моё тело сжимается вокруг него, ощущаю странные электрические разряды удовольствия, смешанные с болью, это не оргазм, но всё равно приятно. Я не могу сдержать стона, извиваясь под ним, когда чувствую, как его бёдра дёргаются, неохотно выходя из меня.

— Тебе понравился мой грёбаный член? — Дин стонет, глядя на меня сверху вниз с собственнической, торжествующей улыбкой на лице. — Тебе понравилось принимать мою сперму?

Затем он выходит из меня, и я хнычу, уже чувствуя боль там, где он был. Он переворачивается на спину, и когда я пытаюсь придвинуться к нему, Дин протягивает руку, удерживая меня.

— Я, блядь, не люблю обниматься, — коротко говорит он. — Но оставайся здесь. Возможно, ты мне ещё понадобишься, прежде чем уйдёшь.

Его холодность ощущается как физический удар, но я молча подчиняюсь, лёжа на спине, и чувствую, как его сперма, липкая и тёплая, начинает сочиться на внутреннюю сторону моих бёдер. Когда я смотрю на него, то вижу следы крови на его члене. Когда он выключает свет и в комнате становится темно, я осматриваю своё тело, пытаясь понять, изменилось ли моё самочувствие.

Изменилась ли я вообще.

Всё кончено. Я победила, или Дин победил, не знаю, кто именно. Выбор того, кого я хотела, был маленькой победой, но, если моя теория верна, в конце концов, выбор всегда оставался за мной. Кейд просто пытался заставить меня выбрать его, чтобы положить конец моим мучениям. Дин был высокомерен в своей вере, что я должна выбрать его, несмотря ни на что. Джексон всегда боролся со своими желаниями и отказывал мне, по любой грёбаной причине.

Так что, в конце концов, я не уверена, что это была победа. Тем не менее, это был мой выбор, или, по крайней мере, частично. Я не уступила Кейду, а это кое-что значит.

Я закрываю глаза, слыша, как Дин тихо похрапывает рядом со мной, и, несмотря на все мои попытки бодрствовать и быть настороже, я засыпаю.

Мои сны странные. Мне снятся девушки в белых одеждах в каменной комнате, мерцающие факелы и кубок с вином. Мне снятся ножи в темноте, вино, льющееся сквозь густую пелену, тяжёлое чувство, когда тебя одурманивают, затягивают, ты борешься с этим, но в конечном счёте у тебя нет выбора, и ты сдаёшься.

Мне снятся страх и боль, а когда я просыпаюсь, я чувствую, что Дин стоит у меня за спиной.

Он переворачивает меня на живот, по-видимому, не заботясь о том, сплю я или бодрствую. На секунду я прихожу в ужас от того, что, раз уж он поимел мой рот и мою киску, он собирается взять меня в задницу. Но вместо этого я чувствую, как он снова надавливает на мой воспалённый, опустошённый вход, и когда я вскрикиваю, он хватает меня за затылок и прижимает лицом к подушке.

— Это твой первый урок в качестве моего питомца, Афина. Теперь твоя киска в моём распоряжении, для моего удовольствия, когда я захочу. Мне больше не нужно просить. Ты — оболочка для моего члена, игрушка, в которую я могу кончать. Я проснулся возбуждённым, так что ты полежишь здесь и дашь мне кончить.

Он устраивается между моими складками, и когда он входит в меня одним долгим, резким движением, я снова вскрикиваю, теперь уже приглушённо подушкой.

— Может быть, если ты будешь хорошей девочкой, я позволю тебе тоже кончать. Иногда. — Он толкается снова, сильно и глубоко, и я чувствую, как что-то просыпается во мне, удовольствие, которое разливается по моим венам от ощущения, что он так глубоко во мне. — Ты была очень хороша раньше. Ты умоляла о своём оргазме и впитала каждую каплю моей спермы. Я все ещё чувствую её внутри тебя. Так что ты можешь кончить снова, если захочешь. Если сможешь, то до того, как это сделаю я. Но... — его голос понижается на октаву, а движения ускоряются. — Если я кончу первым, тебе придётся остановиться. Мне нравятся эти маленькие игры.

Не задумываясь, моя рука скользит под меня, почти неистово опускаясь к клитору, быстро-быстро потирая его. Его член причиняет боль, царапая мою свежую плоть, но в то же время это чертовски приятно, он наполняет меня, растягивает, погружается в меня полностью каждый раз. Я стону в подушку, моя задница выгибается навстречу ему, я двигаюсь назад, играя со своим клитором, и Дин смеётся надо мной.

— Правильно. Моя маленькая игрушечка, моя маленькая шлюшка. Тебе нравится, когда мой член в тебе, не так ли? Я чувствую, как ты сжимаешься вокруг меня. Поторопись и заставь себя кончить. Я почти готов. — Он стонет. — Твоя киска чертовски хороша.

Почему-то, это кажется ещё одной маленькой победой, что он кончит слишком быстро, потому что это слишком приятно. Я тоже на взводе и начинаю тереться быстрее, сильнее, раздвигая бедра и прижимаясь к нему, моё тело хочет большего, в ужасе от того, что я всё ещё буду на грани наслаждения, когда он кончит.

— Собираюсь... блядь... кончить... — громко стонет Дин, и это, в конце концов, приводит к результату.

Я чувствую, как оргазм взрывается во мне, когда он с силой входит в меня, удерживая себя во мне так глубоко, как только может, когда он выпускает вторую порцию, его сперма заполняет меня, когда я выгибаюсь навстречу ему, моё тело содрогается и извивается под ним, и я беспомощно стону в подушку, стыдясь своего оргазма даже тогда, когда он сотрясает моё тело самым невероятным наслаждением.

Дин остаётся там на мгновение, его член дёргается внутри меня, а затем он выходит, переворачивается на спину и испускает долгий вздох. На мгновение воцаряется тишина, пока я лежу на животе, всё ещё тяжело дыша, а затем я слышу, как его голос доносится до меня из темноты.

— Убирайся. Я не позволяю девушкам оставаться на ночь.

Его голос такой жестокий, такой холодный. Меня пробирает до костей, и я даже не хочу оставаться, но по какой-то причине это причиняет боль. Я не даю ему шанса сказать мне это снова. Я слишком устала, чтобы справляться с гневом и наказаниями, которые могут последовать за неповиновением. Вместо этого я просто встаю, беру свою одежду, лежащую рядом с кроватью, и натягиваю её в тусклом лунном свете.

Я выхожу, не оглядываясь. Я не хочу больше видеть его лицо. Я сделала всё, зачем пришла, и теперь всё, что мне осталось, — это лечь спать.

У меня сильно сжимается грудь, когда я прохожу мимо двери комнаты Джексона, и я не могу не задаться вопросом, слышал ли он, знает ли он, что я сделала, знает ли он, что его шанс стать моим первым упущен. Я чувствую, как на глаза наворачиваются слёзы, и впервые понимаю, что сегодня вечером потеряла нечто большее, чем свою девственность.

Я также впервые упустила свой шанс быть с мужчиной, которого хотела.

Я чувствую, как моё сердце разрывается в груди, но не обращаю на это внимания. Я хочу принять душ, но не могу рисковать и разбудить парней, поэтому вместо этого я просто иду в свою комнату и ложусь на кровать, чувствуя липкость спермы Дина на своих бёдрах и острую боль в киске, и надеясь, что мне позволят немного расслабиться, пока я не сломаюсь, прежде чем он снова захочет меня.

Теперь от этого не будет никакого облегчения. Ему нечего скрывать, ему нечего ждать от меня взамен. Теперь с этим покончено навсегда.

Я всё ещё думаю, что сделала правильный выбор. Но я не знаю, что принесут грядущие дни.

Когда я засыпаю, мне снова снятся сны. Это тот же сон, белые одежды и каменные стены, но теперь в них я, та, кто чувствует, что не может дышать, когда вино проникает сквозь пелену, наполняя мой рот, пока я не проглочу или не подавлюсь. Это я погружаюсь в тяжёлый наркотический сон, глядя на лица, которые едва могу разглядеть сквозь ткань своей вуали, но среди них есть три лица, которые, как мне кажется, я узнаю.

Три лица, которые я вижу каждый день.

Дин, Кейд... и Джексон.

ДИН

Когда на следующее утро перед завтраком Кейд созывает совещание в кабинете, я точно знаю почему. И я не собираюсь притворяться скромником.

— Не утруждайте себя попытками выяснить, из-за чего были крики прошлой ночью, джентльмены, — весело говорю я, насвистывая и вваливаясь в комнату со всей уверенностью человека, у которого на члене накануне была кровь девственницы и не просто кровь девственницы.

Кровь, которая принесла мне Блэкмур.

— Прошлой ночью я принёс жертву, — говорю я с ухмылкой, глядя на шокированное лица Кейда и Джексона. — И, я уверен, ты понял по её крикам, что ей это даже чертовски понравилось. Она кончила дважды. — Я смеюсь, засовывая руки в карманы. — Ты можешь подняться наверх и проверить простыни, если хочешь. Я, конечно, приберёг их для ритуала. Красивые и окровавленные, как и должно быть. Она, наверное, сегодня ужасно злится. Я жёстко на неё наехал. — Я пожимаю плечами. — Блэкмур мой. Подробности мы можем обсудить позже.

Я даже не замечаю приближения удара, пока не оказываюсь на полу. Кейд стоит надо мной, тряся рукой, как будто удар причинил ему боль.

— Пошёл ты со своими подробностями, — выплёвывает он. — Ты, блядь, забрал то, что принадлежало мне, Дин Блэкмур. Я этого не прощу. Я не могу. Я не буду твоим грёбаным псом.

Я потираю подбородок, чувствуя, как из разбитой губы стекает струйка крови. Я всё равно улыбаюсь ему, игнорируя боль.

— Ты знаешь правила, Кейд. Я следовал за тобой все эти годы. Теперь всё изменилось.

Кейд выглядит так, будто собирается снова напасть на меня, но прежде, чем он успевает броситься вперёд, Джексон встаёт между мной и Кейдом, подняв руки.

— Подожди, чувак, — говорит он. — Послушай, Дин выиграл честно. Я знаю, тебе это не нравится. Но если она выбрала его, мы ничего не можем поделать. Таков закон. Вот как играют в эту игру. Кровь жертвы выбирает следующего лорда Блэкмура.

— Не может быть, чтобы она выбрала тебя добровольно, — выплёвывает Кейд.

— О, но она выбрала. — Я ухмыляюсь. — Хочешь поддержать меня, Джексон?

Джексон неловко поёживается.

— На самом деле, она выбрала меня, — говорит он наконец. — Она пришла ко мне в комнату, нарядилась для меня, пыталась заставить меня трахнуть её. Но я ей отказал. И да, я знал, куда она пойдёт после этого. Не к тебе, Кейд, ты, блядь, приводишь её в ужас. Все это время ты был для неё хуже всех нас. Я знал, что она пойдёт к Дину.

— И она пошла. — Я пожимаю плечами. — Добро пожаловать в новый режим.

— Пошёл ты! — Кейд снова кричит, и тут двери кабинета распахиваются.

— Что за хрень! — Афина стоит там, тяжело дыша, и широко раскрытыми глазами смотрит на нас троих. Должен признать, мы создаём странную картину: я лежу на полу, истекая кровью, Кейд трясёт надо мной кулаком, а Джексон пытается играть роль посредника. — Что, черт возьми, происходит? Я слышала, как вы ругались в столовой!

— Просто небольшое разногласие по поводу законности вчерашнего вечера, — холодно отвечаю я. — Кейд, кажется, считает, что здесь имело место какое-то нечестное действие.

Афина облизывает губы, оглядывая нас троих.

— Нет, — наконец произносит она. — Кейд, он говорит правду. Я пошла к нему добровольно. Я имею в виду, к Дину. — Я вижу, как она переводит взгляд на Джексона, но это длится всего секунду. Я вижу в её глазах боль, его отказ глубоко ранил её. Я откладываю это на потом… никогда не знаешь, когда что-то подобное может пригодиться.

— Почему? — Кейда уже трясёт, его лицо покраснело от гнева. — Почему он?

Афина смеётся низким горьким смехом.

— Разве не очевидно, Кейд? Чтобы это был не ты.

Кейд выглядит так, словно вот-вот взорвётся.

— Ты что, не понимаешь, что натворила?

— Нет, — просто отвечает Афина. — Так почему бы тебе не рассказать мне?

Кейд замирает, неуверенно глядя на нас двоих. Джексон, наконец, заговаривает, что неудивительно. Он, должно быть, из тех, кто жаждет правды.

— Все кончено, ребята, — говорит он, пожимая плечами. — Она тоже должна знать.

— Знать что? — Афина смотрит на нас долгим и спокойным взглядом, и я понимаю, что всё это время это было частью её личной игры. Она поняла, что что-то происходит, и отдала приз, чтобы узнать, в чём дело.

— Есть ритуал, который проводится раз в поколение, — говорит Джексон почти усталым голосом. — Сотни лет назад «жертвоприношение девственницы» воспринималось очень буквально. В нём, когда наследники семей-основателей достигли совершеннолетия, в старом Блэкмуре, в Британии, была принесена в жертву девственница, и они выпили её кровь. Но потом мы приехали в Америку, и всё изменилось, и пить человеческую кровь стало уже не так просто. — Он пожимает плечами.

У Афины побелели губы, на лице отразился ужас.

— Поэтому вместо этого они придумали что-то другое. Вместо того, чтобы буквально пить кровь девственницы, кровавой жертвой должна была стать её девственность. Они отдавали девушку трём наследникам, чтобы те делали с ней всё, что им заблагорассудится. Обычно это было довольно извращённо. — Губы Джексона кривятся. — Мужчины превращаются в животное, когда им дают девушку, которую они могут использовать по своей прихоти. Но загвоздка была в том, что девственницу нельзя было изнасиловать. Ей нужно было добровольно отдать свою девственность одному из них. Но они должны были её убедить. Иногда это был шантаж или принуждение, иногда обольщение, иногда просто пытки до тех пор, пока она больше не могла этого выносить, я полагаю, это был излюбленный метод Кейда, — саркастически говорит он.

— И как только она сделала выбор? — Голос Афины дрожит, но она насторожена.

— Мужчина, которого она выберет, станет следующим лордом Блэкмура, — просто говорит Джексон. — Он будет править городом до следующего поколения и станет законом для всех в нём. Двое других наследников станут его правой и левой рукой.

— Так что я... — Афина с трудом сглатывает. — Боже мой. Я только что вернула тебе Блэкмур. — Она смотрит на меня широко раскрытыми от шока глазами. А затем её взгляд возвращается к Джексону.

— Ты знал это с самого начала.

Джексон медленно кивает.

— Да. Я был там на ритуале.

— Ты был там, когда я... — она замолкает, обхватив себя руками. — Вот почему ты отверг меня. Тебе не нужен этот город.

— Все не так просто, как кажется...

— Заткнись, мать твою! — Внезапно кричит Афина, её лицо бледнеет, а глаза всё ещё широко раскрыты, ошеломлённые и испуганные. — Ты, блядь, издеваешься надо мной? Я всё это время была пешкой в этом... в этом... патриархальном дерьме, и никто мне ничего не сказал?

— Мы не могли бы... — пытаюсь заговорить я, но она заставляет меня замолчать, бросив на меня самый холодный взгляд, какой я когда-либо дарил.

— Я не могу поверить, что трахнулась с тобой, — шепчет она. — Я не могу поверить, что поставила тебя во главе всего этого грёбаного города, подчинила всех здесь твоему грёбаному высокомерию, потому что я не знала. — Афина качает головой, пятясь к двери. — Я не знала. Я не могла принять решение, потому что не знала. — Её взгляд устремляется вверх. — Я должна была трахнуть Кейда. По крайней мере, его семья нанимает мою! По крайней мере, его отец помог нам! — Она тяжело сглатывает, качая головой.

— Пошли вы все к чёрту, — шепчет она. — Я вас всех ненавижу. Всех до единого.

А потом дверь за ней захлопывается, и она уходит.

— Что ж, теперь вы все действительно всё испортили, — сухо говорит Джексон, опускаясь на один из стульев. Кейд отступает, часть гнева покидает его, и я медленно поднимаюсь на ноги, чувствуя, как начинает болеть челюсть.

— Что теперь будет с Афиной? — Джексон смотрит на меня. — Что ты собираешься с ней делать?

— На самом деле мне насрать, что с ней будет, — решительно заявляю я. — Я буду держать её при себе до тех пор, пока с ней будет интересно трахаться, как я всегда и планировал. Я позабочусь о том, чтобы она была обеспечена, как требуется, но в остальном она для меня ничего не значит. Она всегда была просто дыркой, которую мне нужно было трахнуть, чтобы победить.

При этих словах Джексон сжимает челюсти, но ничего не говорит. Кейд снова покраснел от гнева и покачал головой.

— Это не останется в силе, — говорит он, переводя взгляд с меня на него и обратно. — Вы слышали её. — На самом деле она не выбирала Дина. Она выбрала Джексона, но он проиграл. В этом нет принципиальности. Значит, ты победил нечестно. — Кейд поджимает губы. — Это ещё не конец, Дин.

— А что насчёт тебя? — Спрашиваю я Джексона, после того как Кейд в ярости уходит. — Ты собираешься с этим спорить?

Джексон медленно встаёт, проводя пальцами по волосам.

— Нет, — просто говорит он. — Я отказал ей. Я уже вывел себя из игры, если вообще когда-либо в ней участвовал.

Он пожимает плечами, направляясь к двери, но затем останавливается, взявшись за ручку:

— Я должен сказать, Дин... — он оглядывается на меня, и его губы кривятся в полуулыбке. — Я не совсем уверен, что победил сильнейший.

АФИНА

Сейчас я вспоминаю кое-что из этого. Не всё, но после признания Джексона воспоминания начинают возвращаться. Первый наркотик, тот, из-за которого я надела халат и спустилась по ступенькам. Пение, тела в мантиях, холод. Вино. Снова наркотики. И размытые лица надо мной, те, на которые, как я теперь знаю, я смотрю каждый день с тех пор.

Они сделали это со мной. Они сделали из меня пешку, жертву, игрушку. Я чувствую, как моя боль усиливается в груди, обида превращается в гнев, безнадёжность — в жажду мести. Желание убедиться, что они не получат того, чего хотят.

Я собираюсь сделать так, чтобы никто из них не победил.

Дин Блэкмур не заслуживает меня, и он не заслуживает этого города. Я не думаю, что кто-то из них заслуживает.

Они выбрали не ту девушку.

Я собираюсь отнять у них всё.

Я лишилась девственности, но Кейд всё ещё хочет меня, и в глубине души Джексон тоже. Я затащу их обоих в постель, заставлю их трахнуть меня, а потом кто победит? Тот, кто кончит первым?

Я не игрушка ни для кого, со мной не стоит играть.

Моя мать назвала меня в честь богини войны.

Я никогда не буду ничьей жертвой.

И я собираюсь уничтожить их всех.