— Мне нужна Марья Андреевна, — раздается резкий, будто щелчок, голос из дверей.

Я поворачиваю голову, как по команде «Равняйсь!». В проеме стоит мужчина в форме МЧС. Высокий, крепкий, с короткой бородой и таким взглядом, будто пришел оценивать не только меня, но и всю мою работу за год.

— Здравствуйте, — поправляю очки и стараюсь говорить твердо, — я Марья Андреевна. Что-то случилось?

У каждого родителя свой стиль: кто-то извиняется за опоздание на собрание, а кто-то врывается в мой кабинет с видом, будто сейчас будет тушить пожар. И этот точно из последних.

— Пока не случилось, — отвечает он спокойно и наклоняется, чтобы не задеть гирлянду из снежинок, развешанную над дверью. Но он настолько высокий, что она все равно касается его аккуратно уложенных волос.

Мне с моими метр шестьдесят пять так не мешает, первоклашкам моим так и подавно.

Я машинально проверяю кабинет взглядом. Все в порядке: чайник убран, на батареях ничего не сохнет, рисунки детей аккуратно разложены на столах. Но ощущение, что он сейчас найдет к чему придраться, не покидает.

— Я отец Виолетты Борзовой, — тяжелой походкой идет по кабинету в берцах, оставляя влажные следы от снега на линолеуме.

Ах, Виолетты…

— Очень рада с вами познакомиться, наконец, — делаю упор на последнее слово, — Иван Андреевич. Если бы вы добрались до нас раньше, то ситуация бы, возможно, не приняла такие обороты и не дошла до директора.

— Ребенок в первый класс ходит. Какие такие там еще обороты? — его низкий голос словно перекатывается по кабинету, а сам он нависает надо мной. Косая сажень в плечах, не меньше.

— Вы, Иван Андреевич, не были ни на одном родительском собрании, — начинаю с главного и заглядываю в серые, цвета мокрого асфальта, глаза.

— На одно ходила старшая дочь.

— Старшая дочь — это не родитель.

Поднимаюсь, чтобы быть с ним на равных. Хотя с нашей разницей в росте, мне еще и на стульчик надо бы встать. Прямо, как мой отец. Широкоплечий, высокий, а мы с мамой на фоне его две Дюймовочки.

— На одном была бабушка.

— Бабушка — не законный представитель. Не все вопросы я могу решить с ней. А у вас многодетная семья, вам положены льготы.

— Льготы? Спасибо, конечно, но я пока могу каштаны собирать сам. Правда, времени на шедевры у меня немного. Я тороплюсь, можно покороче? Что случилось, что меня в школу вызывают.

Боже, фамилия соответствует характеру.

— Я хотела поговорить по поводу Виолетты. У вашей дочери проблемы с адаптацией в школе.

— Первый класс же только. Адаптируется. Чего вы ждете от ребенка? — вроде и не грубит специально, но голос у него такой, что пробирает.

— Она замкнутая, ей трудно найти общий язык с одноклассниками.

— Это характер, — отвечает он. Говорит так ровно и спокойно, будто я ему о прогнозе погоды сообщаю.

— Кроме того, она сильно переживает, если что-то не получается. Особенно в групповых заданиях.

— Разберемся, — отрезает он.

— У нее проблемы с учебой. На фоне стресса и недостатка общения с детьми, Виолетта часто не успевает.

— Вы школа, вы и учите. Пока я не вижу никакой проблемы. Да, она стеснительная, да, сложно находит друзей. Но это такой ребенок, не всем быть душой компании. Ваша задача, как учителя — учить.

— Я учу, каждому ученику стараюсь уделить время и к каждому найти подход. Но ваше участие тоже необходимо.

— Поучаствуем.

— Читайте, минимум пятнадцать минут в день.

— Почитаем.

— Примеры решайте, они у нас простые сейчас.

— Решим.

— Больше говорите с дочерью, спрашивайте, как прошел день.

— Поговорим.

Я делаю вдох, чтобы успокоиться. Этот мужчина словно ледяная глыба, и пробиться через нее будет не так просто.

— Хочется, чтобы и дома вы тоже участвовали. В школе проходят конкурсы разные, творческие, можно делать поделки, рисовать. Дети участвуют, их награждают, Виолетта переживает.

— А я участвую, знаете ли. То листья сушу, то за каштанами еду после работы, то желудям шапочки клею.

Поджимаю губы, чтобы не засмеяться. Это смешно, немного.

— Очень хорошо, что вы принимаете участие в жизни дочери. Иван Андреевич, я вижу Виолетту каждый день. Она умная девочка, но ей нужна поддержка, чтобы раскрыть свой потенциал. Это не критика, а наблюдение.

— У нее есть дома поддержка.

— Ей нужна эмоциональная поддержка. Вы часто разговариваете с ней о ее чувствах?

Иван Андреевич ведет бровью и сводит брови на переносице так, что они сливаются в одну линию.

— Это важно, Иван Андреевич. Она девочка.

— У меня три дочери, Марья Андреевна. И каждой я стараюсь уделить столько времени, сколько у меня есть.

— Вы видели рисунки Виолетты?

— А вы видели их количество? Я только успеваю покупать краски, карандаши и бумагу. Поэтому, простите, каждый рисунок под лупой не рассматривал.

Я ищу среди рисунков Виолеттин и протягиваю Ивану Андреевичу.

На нем — простая сцена: дом, небо, деревья. Но что бросается в глаза, так это фигурки на переднем плане. Одна из них — девочка с грустным лицом, а рядом стоит силуэт женщины, который отчего-то размыт, будто не до конца прорисован.

— Это работа Виолетты. Она часто рисует что-то подобное, но никогда не показывает себя рядом с кем-то еще, кроме этой женщины. Это мама?

Его лицо остается таким же каменным, но взгляд становится на миг тяжелее.

— Ребенок фантазирует и так себя проявляет, — говорит он.

— Иван Сергеевич, ребенок не просто фантазирует. Ей не хватает тепла. Она боится не оправдать ожидания и замыкается. Вам нужно больше разговаривать с ней.

— У нас все в порядке. Я ей все даю.

— Это не о том, чтобы дать, — поясняю. — Это о том, чтобы быть рядом. Ей нужно чувствовать, что ее понимают.

Он смотрит на меня с легким раздражением, будто я лезу не в свое дело.

— Это все? — машет рисунком, и заглядывает в глаза.

— Нет, не все. Для Виолетты важно видеть, что ее отец принимает участие в ее жизни. И девочкам очень полезно, чтобы в их жизни был какой-то женский пример. Бабушка, тетя….

— Вы намекаете на то, что им нужна мать?

Его вопрос звучит резко, но в нем нет ни агрессии, ни насмешки. Скорее, это защита.

— Я не намекаю, — отвечаю я, стараясь говорить спокойно. — Просто замечаю, что девочкам не всегда хватает вашего внимания. Особенно Виолетте.

Он вздыхает, будто эти слова тянут из него воздух.

— Мама у них была, — говорит он медленно, — но ее больше нет.

Его голос чуть дрогнул, но он тут же выпрямляется, словно старается подавить любую эмоцию.

— А кого-то искать специально… Я не могу. У меня работа. Это не то, что можно вписать в график между сменами.

Я уже хочу возразить, но он продолжает:

— Да и сложно найти женщину, которая примет трех таких разных девочек.

Его слова звучат как вызов, но не мне, а самой жизни.

— Иван Андреевич, — говорю я, внимательно глядя на него, — на последнем педсовете психологи и соцработник разбирали ваш случай. У каждой из ваших дочерей есть в школе проблемы.

— Нет у нас проблем. Есть просто сотрудники, которым платят за то, чтобы они придумывали правила, а потом искали проблемы у других по этим правилам.

— Подождите, — поправляю очки, — вы сотрудник МЧС, правильно?

— Да.

— Хотите сказать, что у вас нет правил?

— Есть рекомендации, но в каждом отдельном случае я могу полностью отказаться от правил, если это поможет кому-то спасти жизнь.

— Самые главные жизни в вашей жизни, простите за тавтологию — ваши дети, — говорю, глядя прямо в его холодные глаза. — И иногда работу стоит отодвинуть на второе место.

Иван Андреевич напрягает челюсть, его взгляд становится еще жестче, но голос остается спокойным, почти колючим:

— Марья Андреевна, моя работа — это чьи-то дети, чьи-то матери, чьи-то семьи. Если я ее отодвину, кто-то может не вернуться домой.

Он делает шаг ближе, и в его голосе появляются едва заметные нотки боли:

— А мои дочери, даже если я не рядом, знают, что их отец делает то, что никто другой за него не сделает. И я стараюсь быть для них примером, чтобы они росли сильными.

Его слова звучат как удар, и я невольно отступаю на шаг, чувствуя всю тяжесть, которую он несет на своих плечах.

— Всего хорошего, — он разворачивается и оставляет меня.

Отчасти понимаю его, потому что сама воспитываю двух сыновей, но все равно несмотря на работу нахожу время для них.

Я складываю в стопку рисунки, смотрю на уже украшенные резными снежинками окна. Кому-то Новый год, а кому-то — попытка собрать свою жизнь по кусочкам, как эти бумажные снежинки.

Дверь за спиной снова открывается и я оборачиваюсь.

Иван Андреевич. Снова наклоняется и идет ко мне, протягивая лист бумаги.

— Рисунок Виолки, — протягивает мне, чтобы забрала, — она расстроится, если его потеряет. А я сейчас на работу еду.

Встречаюсь с ним взглядом. За этой суровостью и сдержанностью, как будто прячется что-то гораздо большее.

— Иван Андреевич, забыла вас предупредить, я обязана посетить вас и посмотреть на жилищные условия, это не моя прихоть… — стараюсь держать голос ровным, но чувствую, как внутренне напрягаюсь.

— Конечно, заходите, Марья Андреевна. Только предупреждаю: у нас одна дочка целыми днями красит ногти, другая пробует по пять новых хобби в неделю, а третья рисует на всем, что не успел спрятать. А я один и всем нужен одновременно.

Его голос уже звучит спокойней, но в нем явно слышна ирония. Я сжимаю губы, чтобы не улыбнуться, и мысленно готовлюсь к следующему раунду.

— Костя, — зову старшего сына и подхожу к его кровати, — я тебе таблетки на столе оставила, горло прополоскать развела, лечись тут.

— Хорошо, ма, — мычит он сквозь сон, укрываясь с головой.

— Все, что пропустишь, сам будешь догонять.

— Угу.

— Приду с работы — проверю.

— Лады, — откашливается он и переворачивается на другой бок, зарываясь в одеяло. Я тихо вздыхаю, глядя на эту непоколебимую уверенность подростка, что "болеть" — это просто возможность поспать лишний час.

— Мишка, ты собрался? — зову младшего, направляясь на кухню.

— Ага! — бодро отзывается он, но когда я заглядываю, вижу, как он уже сидит в телефоне, увлеченно играя.

— Давай сюда телефон! — протягиваю руку и жду, пока он не сдастся.

— Ну еще три минуточки, — тянет он, не отрываясь от экрана.

— Телефон!

— Ну, мам, мы успеем…

— Заберу на неделю!

Мишка недовольно выдыхает и, наконец, сдается, протягивая мне телефон с самым грустным выражением лица в мире.

— Бегом одеваться, уже пора выходить!

— А Костик?

— Он болеет.

— А что у него болит? — прищурившись выпытывает у меня информацию.

— Горло.

— У меня тоже, — с абсолютно фальшивым страдальческим выражением отвечает он и демонстративно откашливается.

— Иди уже, одевайся, больной, — поджимаю губы, чтобы не засмеяться.

Пока он нехотя плетется в коридор и обувается, я насыпаю корм Зевсу, проверяю, что выключила на кухне газ, выключаю свет и, закрыв за нами дверь, выхожу за сыном из квартиры.

На улице от мороза приятно хрустит тонкий снег, но за щеки он кусается не так приятно. Я затягиваю шарф потуже, а Мишка поправляет рюкзак на плече, громко вздыхая:

— Мам, а когда я смогу тоже остаться дома?

— Когда перестанешь притворяться.

Он недовольно фыркает.

Что означает на его языке “так слишком скучно”.

Двое мальчишек, кот, школа, работа, дом. И постоянно надо быть на чеку и в “тренде”.

Возле раздевалки Мишка стягивает шапку, и с нее сыпется снег. На голове — прическа в стиле КиШа, будто он пробежал весь путь до школы против ветра. Глубоко выдыхаю, чтобы не сорваться, и запускаю пальцы ему в шевелюру, укладывая непослушные волосы.

— Сегодня диктант будете переписывать, — напоминаю, глядя ему прямо в глаза. — Так что соберись, — расстегиваю свой пуховик.

— Да, мам, — бурчит он, срывая с плеч рюкзак и бросая его на пол.

— Миш, аккуратнее, — поднимаю рюкзак, пока он снимает куртку и сдает ее в гардероб.

Мы стоим у входа в фойе, где на столах расставлены поделки к школьной выставке. В каждой елочке, снежинке и ангелочке виден детский труд и немного родительской помощи. Мишка бросает на поделки взгляд, но тут же возвращается к своей оправдательной речи.

— Да там полкласса на тройки написали, — забирает у меня рюкзак.

— Меня твои оценки волнуют, а не всего класса.

— Да напишу я, — пробует выкрутиться он, дергая плечом.

— Смотри, а то заберу телефон, плохо напишешь, будем каждый день их писать, — бросаю вполголоса, прекрасно зная, что это его самое больное место.

— Мамочка, мамулечка! — внезапно бросается он ко мне, обнимая за талию с такой искренней мольбой в глазах, что я не могу удержаться от улыбки. — Буду стараться. Обещаю.

Я усмехаюсь сама себе, наклоняюсь и целую его макушку.

— Давай, беги.

Он хватает рюкзак и мчится в свой четвертый "А", даже не оглянувшись. Смотрю ему вслед и тихо вздыхаю.

Вот хитрец. Обнять решил, чтобы не ругалась.

А я направляюсь к своему первому "Б". На полу фойе мокрые следы от детских ботинок, запах сосновых веток из выставочных композиций смешивается с ледяной свежестью, взрывающейся с улицы.

День только начался, и, несмотря на утреннюю суету, я улыбаюсь. Все идет своим чередом, дети в школе, а впереди новые уроки, смех, вопросы и попытки понять мир. Да, будет хлопотно, но мне нравится быть частью этой жизни.

Рабочий день пролетает как всегда: уроки, звонки, записи в журнале, несколько бесед с родителями. Дети то радуют, то вызывают вопросы, но я ловлю себя на мысли, что именно за это я и люблю свою профессию.

Когда на перемене удается передохнуть, вспоминаю вчерашнюю встречу с Виолеттой и ее отцом, Иваном Андреевичем. Девочка тихая, старается, но видно, как она боится сделать что-то не так. "Замкнутая", — слово, которым он отмахнулся. А может, просто не хочет видеть, как ей трудно. Хотя... нет, это не так. Он любит своих детей, это читается во всем, что он говорит. Просто он привык все держать в себе.

Иван Андреевич... Всплывает его уверенный взгляд, холодные слова и.... та едва заметная улыбка, которая промелькнула только один раз, когда я показала ему рисунок Виолетты. Ему точно нелегко. А кто сказал, что жизнь вообще непростая штука?

Уроки подходят к концу. На продленке, проверяя тетради, краем уха ловлю разговоры детей. Где-то обсуждают поделки, кто-то спорит, а я думаю, что делать с рисунками Виолетты. Может, устроить для нее небольшой проект, что-то, где она сможет раскрепоститься? Или лучше в очередном конкурсе позаниматься с ней и сделать самой с ней рисунок, а не перекладывать на отца.

Ближе к двум набираю Мишку.

— Мамочка! — он кричит так громко, что я сразу представляю, как он бегает по квартире. — У нас все хорошо!

— Что делаешь? — спрашиваю, чуть прищурившись, будто он может это почувствовать через телефон.

— Уроки.

Уроки он делает, как же…

— Давай, отдохни чуть-чуть и садись за уроки.

— Хорошо, мам.

Ага, когда мамы рядом нет, тогда все хорошо и будет исполнено в точности.

— Костя где? Что делает?

— А он что-то тут химичит! У него, мам, такие штуки! — в голосе слышно восторг.

— Какие штуки, Миш? — напрягаюсь. — Что он делает?

— Ну, опыты какие-то! Банки, порошки... Все круто! — кричит в трубку Мишка.

— Миш, передай трубку Косте, — говорю, стараясь сохранять спокойствие.

Слышно, как он зовет старшего:

— Костя! Мама звонит, тебе!

На линии раздался хрипловатый голос Кости:

— Да, мам?

— Что ты там делаешь? Мишка говорит, банки, порошки… Это что за эксперименты?

— Ну, я тут немного химичу, — отвечает он, как будто речь идет о простой готовке.

— Конкретно, что за "химия"?

— Да так, реакцию веществ смотрю. Лимонная кислота, сода, все безопасное.

Я на секунду замираю, чувствуя, что он что-то недоговаривает.

— Костя, ты мне все рассказывай. Что еще ты там используешь?

— Еще фольгу. Знаешь, для опыта с отражением тепла, — добавляет он с обтекаемой интонацией, как будто это и правда школьный эксперимент.

— И все?

— Ну, еще марганец немного, — говорит он с таким невинным тоном, будто речь идет о простой соли. — Я нашел его в интернете, интересный элемент.

— Марганец?! Костя, ты понимаешь, что это не игрушка?

— Мам, не переживай. У меня тут все под контролем, — перебивает он. — Никакого огня, я просто изучаю.

— Костя, никакого "все под контролем"! На химии занимаясь опытами, а не из квартиры делай лабораторию.

— Мам, ты как всегда преувеличиваешь, — он вздыхает, но голос остается спокойным. — Просто изучаю, что как работает. Все аккуратно, ничего взрывать не собираюсь.

— Смотри, Костя. Если я приду и увижу хоть одну странную банку или запах чего-то горелого, тебе точно не поздоровится.

— Ладно, ладно, все будет в порядке, ма.

Кладу трубку и выдыхаю, но тревога все равно остается. Опыты, конечно, хорошо... если только они не заканчиваются запахом гари и вызовом пожарных.

Я едва успеваю проверить тетради, как кабинет наполняется шумом.

— Пожарные! — кричит кто-то из ребят.

В мгновение весь класс бросается к окну. Сквозь бумажные снежинки на стекле мелькают синие проблесковые маячки. Сирена рвет воздух, пронзительно, резко, как будто этот звук проникает прямо под кожу.

— Это мой папа едет! — звонкий голос Виолетты звучит над всем этим хаосом.

Она прижимается к подоконнику, маленькие пальцы едва не мнут вырезанные снежинки. Ее лицо сияет от гордости, а в глазах — безграничная вера.

— Он спасает людей, — говорит она с такой любовью, что у меня сжимается сердце. — Мой папа — самый лучший!

Дети вокруг нее шепчутся, спорят, кто-то спрашивает, а она просто смотрит на уезжающую машину. Я замечаю, как ее плечики подрагивают, то ли от волнения, то ли от зимнего холода, который сочится через стекло.

Я смотрю на нее и не могу избавиться от странного чувства. Она так искренне верит в него, в его силу, в то, что он всегда там, где нужно.

Сирены исчезают вдали, дети возвращаются на свои места.

Но тревога остается со мной. Где-то горит чей-то дом или квартира. И это волнение перекликается с моими мыслями о Косте. Он же обещал быть аккуратным, не маленький же. В пятнадцать уже надо оценивать, что можно делать дома, а что нет.

Наверное, все мамы так думают. Волноваться, бояться за своих детей — это наша работа. Как и верить, что все обойдется.

— Марья Андреевна, у вас телефон звонит! — зовет меня Виолетта.

Прислушиваюсь. Точно. Схватив телефон, вижу имя соседки. Сердце делает сальто. Ольга Ивановна звонит только по делу.

— Да.

— Маш! Твои мальчишки что-то учудили! Из квартиры дым валит, дверь не открывают. Я вызвала пожарных!

— У меня? — на секунду не верю.

— Да, у тебя! — горло сжимается, как будто воздух вдруг стал едким и мне сложно сделать вдох.

— Я сейчас буду!

— Ребята! — кричу на бегу своим первоклашкам. — Быстро все к Ирине Владимировне! — бросаюсь в соседний кабинет. — Ириш, выручай! У меня пожар дома, присмотри за моими.

— Не волнуйся, я все сделаю.

Передаю ее номер для родителей и мчусь вниз. Ветер бьет в лицо, забирается под куртку, но я не замечаю холода. Бегу через тротуары, не видя машин, людей, домов.

Пусть это просто дым. Пусть они живы. Пусть ничего серьезного.

Когда подбегаю к арке, все становится реальностью.

Перед домом пожарная машина с проблесковыми маячками, сирены режут воздух. Дым валит из окна кухни черными клубами, заволакивая весь фасад. В другом окне я вижу лицо Кости.

— Боже, мальчики мои!

Один из пожарных уже ловко поднимается по лестнице. Это шестой этаж! Грудь стягивает холодным обручем, я задыхаюсь от страха.

Костик скрывается в квартире.

Мишани не видно.

Что мне-то делать? В дом бежать или тут ждать? Оцеплено все. Никого не подпускают к дому.

Наконец вижу, как пожарный подтягивается к квартире зовет кого-то и вытягивает Костю.

Костю спускают вниз в одной футболке, он дрожит от холода. Я сбрасываю пуховик и как только он оказывается внизу, накидываю на него.

— Мишка где?

— Мам, прости…. - шепчет он.

Врачи хватают его, уводят к скорой.

Я мечусь, пытаясь прорваться к дому.

— Миша! — кричу, срывая голос. — И бросаюсь к подъезду.

— Нельзя туда! — меня хватает за руку пожарный.

— У меня там сын! Пустите!

— Мы знаем. Бригада уже работает. Ждите тут!

Ждать? Как это — ждать?

Слезы застилают глаза. Я не чувствую щек, губы горькие от гари, но я вижу только дым.

— Там мой сын! Вы бы своего ждали?!

— Ждите! — резко отвечает пожарный. — Мы его достанем!

Секунды растягиваются в вечность. Я слышу шум в подъезде. Через мгновение один из пожарных выбегает из дверей. На руках — маленькое тело в зеленых носках со снеговиками.

— Миша!

Бегу за ним, но он несет мальчика к скорой, не оборачиваясь.

— Что с ним?

— Жив! — отвечает глухо, через маску.

Врачи принимают ребенка, просят подождать, а я срываюсь на эмоциях.

— Спасибо! — бросаюсь к пожарному, обнимая его, чувствуя запах гари на его куртке.

— Это моя работа, — отрывисто отвечает он, снимая противогаз, — Марья Андреевна.

Я поднимаю глаза и встречаю знакомый взгляд.

— Иван Андреевич? — губы что-то шепчут, но голос сел.

— Лех, — кивает кому-то за моей спиной, — накрой девушку.

— Спасибо вам, Иван Андреевич.

На мои плечи опускают холодный плед или одеяло, но оно быстро начинает согревать.

Я смотрю на пожарного, а в голове все еще шумит.

Он снова хмурится, хмуря брови, и кивает.

— Оу, — хватается за грудь и быстро расстегивает куртку.

— Что с вами? Сердце? — инстинктивно хватаюсь за его руки, как будто удержу, если он упадет в обморок.

В следующее мгновение я слышу тихое "мау", знакомое до боли.

— Ваш? — спрашивает он, и из-под его тельняшки выглядывает пушистая голова Зевса.

— Мой! — слезы сами бегут по щекам, пока я осторожно вытаскиваю кота. Прижимаю его к себе и кутаю в плед, теперь сразу становится теплее. — Вы и его… спасли?

— Ваш мелкий сказал, что без кота не уйдет, — отрывисто отвечает он, пристально глядя на меня.

— Мишка… — закрываю глаза и вздрагиваю.

— Да, он держал его так крепко, что пришлось вытаскивать обоих одновременно.

Я сжимаю кота крепче, словно он может помочь справиться с дрожью. А он сам весь дрожит.

— Там у него усы обгорели с одной стороны, но… до свадьбы, как говорится, заживет.

— Спасибо вам… спасибо еще раз, — шепчу, глядя на Ивана Андреевича.

— Марья.… Андреевна, — кивает он наверх. — У вас там все плохо.

— Все? — голос срывается.

— Да. Не знаю, что они делали, но натяжной потолок загорелся. Огонь быстро пошел вниз, на кухню, на другие комнаты.

Я прижимаю руку к губам, пытаясь не расплакаться на месте.

— А документы? Они… в шкафу лежали, на кухне.

Он молча качает головой. Слов не нужно, я и так все понимаю. Слезы застилают глаза, грудь сжимается так, будто ей не хватает воздуха.

— Но поверьте мне, все это можно восстановить и вернуть. Жизнь — нет.

Его слова о работе сегодня отбиваются уже совсем другим звучанием и смыслом.

Зевса своего я сжимаю крепче, словно он единственная вещь, что осталась мне от дома.

— Вы выдержите, Марья Андреевна, — звучит его голос, низкий, уверенный. — Но вам сейчас лучше быть с мальчишками.

Я киваю, вытираю слезы рукавом и тихо шепчу:

— Спасибо вам, Иван Андреевич. За все.

Он меня оставляет, я еще поднимаю взгляд на свою квартиру. Ничего не осталось…

— Мам, — зовет Костик и я тут же оборачиваюсь и замечаю, как машет мне из машины.

Я влетаю в скорую, где сидят мои мальчишки. Мишка кутается в плед, глаза красные от слез. Костя сидит рядом, потирая руки, замотанный в теплую куртку.

— Мама, это не специально… — начинает он, опуская взгляд. — Я просто хотел попробовать… Мы думали, успеем...

— Тихо, Костя, — перебиваю его, присаживаясь на корточки и обнимая обоих. — Вы живы, и это главное. Все остальное потом.

Они молчат, но я чувствую, как оба крепче прижимаются ко мне.

— Мам, а Зевс где? — тихо спрашивает Мишка.

— Вот он, — натягиваю улыбку и передаю Мише кота. Тот кутает его в плед и прижимает к себе.

— С младшим все в порядке, — докладывает мне врач. — У старшего повышена температура.

— Он болеет, поэтому дома остался.

— В больницу поедете?

— Нет, — машу головой, а сама еще не представляю, куда мне ехать. Без документов мне даже гостиницу не дадут снять.

— Марья Андреевна, — в машину заглядывает Иван Андреевич, уже переоделся в форму, — ну что, поджигатели? — кивает им.

— Здрасте, — кивает Костик, боясь, что будут ругать.

— Спасибо, дядя пожарный, — громко чеканит Мишка.

— Друг ты хороший, — кивает на кота. — Но мог погибнуть. А мама бы без такого защитника как осталась? — Мишка пожимает плечами. — Марья Андреевна, можно вас?

— Конечно, — выходим из машины, я кутаюсь сильнее в плед.

— Вам нужна какая-нибудь помощь?

— Я не знаю даже, как вам сказать. Мне жить негде, — всхлипываю и смотрю на пожарного, что только что тушил мою квартиру, спас детей и кота, — у меня сгорело все. До последней бумажки, одежды и вещей. Даже паспорта нет, чтобы гостиницу снять.

— Может, у мужа есть, он снимет?

Устало поднимаю на него взгляд. Может, если бы он был, было бы проще.

— Я в разводе.

— В принципе, можете пожить у меня, дом большой, места хватит. Виолетта вас знает. С остальными познакомитесь.

— Иван Андреевич, спасибо, но мне не удобно. Мы не знакомы почти.

— Достаточно, что вас знает моя дочь и вы ей нравитесь. — Тепло это слышать от него, но все равно…

— У меня два сына, кот и полный хаос в голове.

— Марья Андреевна, у меня три дочери и кошка. Так что с хаосом я давно на «ты».

— Они могут устроить что-то похлеще пожара.

— Я спасатель. Это мой профиль.

— А ваша кошка? Они точно подружатся?

— Моя кошка вообще-то суровая дама. Но, если ваш кот — джентльмен, проблем не будет.

— Вы точно не понимаете, на что подписываетесь, — а я чуть улыбаюсь ему в ответ.

— Соглашайтесь, Марья Андреевна, без меня вам придется жить в спортзале школы, — отрезает он, смотря прямо в глаза. — Вы же все равно хотели нас посетить, вот и рассмотрите все в подробностях.

Кошка, три дочери и этот мужчина. Новый год обещает быть.... интересным.

Иван Андреевич набирает что-то на мобильном телефоне и ворота перед нами раскрываются сами. Все выглядит, как в кино: небольшой двор, где снег лежит ровным белым покрывалом, невысокая елка сбоку, гирлянда, переброшенная через перила.

Мишка восторженно выглядывает в окна машины:

— Мам, смотри, тут елка, как в мультике!

А в центре двора возвышается силуэт двухэтажного коттеджа. На первом этаже темно, на втором в окнах горит ночник, по периметру под крышей натянуты гирлянды, отчего снег играет, искрится и оживает.

— Бегом домой, пока не замерзли, — командует хозяин и выходит из машины.

Мы за ним.

Костик в моей куртке и сланцах, в которых ходил по дому.

Я в пуховике Ивана Андреевича.

Сам Иван Андреевич в одном свитере на руках несет Мишку с котом, укутанных в плед.

Как говорится, дали палец, а мы до локтя откусили.

Тут так спокойно.... Моментально чувствуется, что это место живое, наполненное чьей-то заботой. У самого крыльца виднеется большой сугроб, будто кто-то лениво скидывал туда снег лопатой. Возле стены стоят санки, на которых уже кто-то налепил гору снежков.

— Заходите, — открывает ключом дверь и пропускает нас всех в коридор. Сам заходит последним.

Это временно, Марья. Ты просто немного побудешь здесь, пока все не наладится.

— Разуваемся, раздеваемся, проходим, — командует нам и все его молча слушаются. — Марья Андреевна, — привлекает мое внимание, чтобы снять у меня с плеч куртку и повесить на крючок.

— Спасибо.

На полу в коридоре пар пятнадцать наверное зимней девичьей обуви. Рядом большие мужские зимние кроссовки, угги, туфли и берцы.

— Папочка! — к нам выглядывает Виолетта, встречая его, — Ой.

— Привет, встречай гостей.

Заходим в гостиную. От нее веет теплом, уютом и небольшим творческим беспорядком.

Иван Андреевич подхватывает дочку на руки и целует в щеку.

— Узнала?

— Да! Здравствуйте, Марья Андреевна!

— Привет, Виолетта.

— Где Милка и Поля?

— Милка прячется, Полька с кем-то болтает по телефону.

— Мила, зови Полину и идите сюда! — басит Иван Андреевич.

Оглядываюсь по сторонам. Здесь уютно, но какой-то... “творческий” беспорядок. Не грязь, нет. Просто все живет своей жизнью. На спинке стула в углу висит свитер, который к вечеру превратился в импровизированную "елку" из вещей: на нем теперь висит шарф, сверху пристроены какие-то детские перчатки, а на сиденье лежат книги.

— Ребят, проходите, — кивает им на диван. — Сейчас что-нибудь найдем поесть.

На кухонном столе стоит недопитая кружка чая, рядом — разобранный кубик Рубика.

— Привет, пап, — первой в комнату заходит Полина, старшая дочка Борзовых, за ней Мила. Обе здороваются со мной, потому что знают уже. Полина, когда замечает Костю, сжимается и сутулится сразу.

— Привет, родная, — целует в щеку одну, потом вторую. — Это Полина, Мила и Виолетта, — кивает на дочек. — Это Костя и Миша.

Костик хмурится, но молчит. Давно бы уже высказался, но чувство вины пока еще его тяготит. Мишка кивает, но, стесняясь, тоже прячется в плед.

— Вот и познакомились. Девочек не обижать! — кивает моим. — Мальчиков — тоже, — обращается к своим.

— Пап, а Марья Андреевна и мальчики теперь будут с нами? — радостно спрашивает Виолетта, искренне улыбаясь.

— Да. У Марьи Андреевны в квартире случился пожар, поэтому пока их квартиру не восстановят, они поживут у нас, — спокойно отвечает он.

Полина стоит в стороне, лениво осматривает нас и закатывает глаза.

— Как будто у нас тут гостиница, — бурчит она, но говорит тихо, так что я едва слышу.

Мне становится неловко, словно я ворвалась в чужую жизнь без приглашения.

— Я постараюсь, чтобы мы не доставили вам неудобств, — заранее уже извиняюсь.

— Удобства тут и до вас не особо водились, Марья Андреевна, — отзывается Иван, чуть прищурившись и строго смотрит на Полину. — Так что расслабьтесь. — А кто-то, — смотрит он четко на Полину, — покажет какой он гостеприимный, вскипятит чайник и накормит нас.

Полина снова закатывает глаза.

— А Константин поможет.

— Я сама! — тут же крутится на пятках и идет к чайнику Полина.

— Иван Андреевич, давайте я помогу ей, — хочу хоть как-то быть полезной.

— Она справится, это не сложно. Так, давайте вас распределим теперь, — Иван Андреевич опускает Виолетту на пол.

А Мишка выпускает из рук кота.

— Ой, какой котик, — подходит к нему Виолетта и хочет погладить, но Зевс быстро отбегает от нее в сторону.

— А вот наша Афина, — средняя дочка Мила тянет в руках их кошку и опускает рядом с Зевсом.

Зевс выгибает спину дугой и громко шипит. Афина, не теряя своей королевской осанки, прижимает уши и угрожающе мяукает, словно говорит: "Я не нападаю, но и близко не подходи"."

Но, когда Зевс решается на знакомство поближе, Афина поднимает лапу и бьет его по морде.

Зевс не долго думая бросается за ней, Афина от него за диван. Оттуда, зная уже все ходы-выходы, выбирается сбоку, я только успеваю крутить головой, пытаясь не потерять их из вида.

— Зевс, стой! — хочу поймать, чтобы он тут ничего не разгромил.

Мишка бросается за котом. Виолетта за кошкой. Сталкиваются и разлетаются в стороны.

— Миша, аккуратней, — поднимаю сына.

А Иван спокойно наблюдает за всем этим хаосом, сложив руки на груди.

Зевс выскакивает из-за дивана и прячется за моими ногами. Афина величественно запрыгивает на спинку дивана и усаживается, недовольно размахивая хвостом.

— Новое место, стрессует, — интересное сожительство намечается, — бросаю я, пытаясь сгладить дурацкое поведение своего кота.

— Если за ночь не устроят Олимпийские игры, уже хорошо будет, — сквозит сарказмом Иван Андреевич, не улыбаясь.

Иван Андреевич показывает мальчишкам их комнату.

— Это гостевая, тут как раз кровати раздельные. Стол один, но придумаем что-нибудь. А вы, Марья Андреевна…

— Я с ними буду.

— Они же мальчики.

— Да мы.… давно уже в однокомнатной, — в подробности, почему так получилось, не вдаюсь. — Привыкли.

— Значит, отвыкайте. Мальчики отдельно, девочки — отдельно, — ведет меня в другую комнату, — это комната моих родителей.

— А если они…

— Решим, — перебивает меня — постельное в шкафу. Из одежды, может, что-то моей мамы возьмете?

— Спасибо, Иван Андреевич, — киваю быстро. — Не волнуйтесь.

— Душ, туалет в конце коридора.

В комнате повисает тишина, а мы встречаемся взглядами. Я даже не представляю, где бы сегодня ночевала или что бы делала, если бы не он.

— Как мне вас отблагодарить?

Специально или нет, не знаю, скользит по мне взглядом вниз. И снова в глаза. Высокий, широкоплечий, надежный.

— Мам, — слышу голос Мишки из коридора, и разрываю контакт с мужчиной, — Зевс нассал в углу.

Черт!

Разворачиваюсь к нему.

— Миша! Что за выражения, — выхожу из комнаты, Иван Андреевич за мной.

— Не нассал, а зассал перед нашей Афиной! — дразнит его Мила.

— Папа, а Полька сахар рассыпала, когда насыпала в сахарницу, — Виолетта рисует из сахарных крупинок на темном столе елку.

— Заткнись! — огрызается Полина и кидает в нее полотенцем, которое приземляется на стол, задевает кружку, та переворачивается и падает на пол, разбиваясь.

— Поля! — Иван резко останавливает ее, бросив строгий взгляд.

— Прости, пап, — бросается все поднимать.

Зевса не видно, но лужа в углу знатная. Бедняга. Терпел целый день.

Иван тяжело выдыхает, прикрывая глаза на секунду.

— Иван Андреевич, я все уберу, — оправдываюсь за всех сразу.

— Марья Андреевна, у нас тут порядок в свободном плавании. Вы расслабьтесь, просто наблюдайте за творчеством.

Я сижу на кухне, держу на руках Зевса. Он тихо урчит, знает, что со мной никто ему хвост не прищемит и по морде не надает. Афина дремлет на подоконнике, свернувшись клубком на подстилке, но одним глазом периодически следит за Зевсом. Изо всех сил делает вид, что ей все равно, но когда Зевса долго нет рядом, становится скучно.

Дети спят. А Иван Андреевич в полумраке мягкого света ночника, что ложится на стены и пол, делает нам чай.

В окно видны снежные хлопья, медленно падающие на темный двор. Все остальное — только тени и тишина.

Иван Андреевич ставит передо мной чашку чая. На поверхности — тонкий ломтик лимона, слегка припорошенный сахаром. Чай пахнет терпкостью, сладостью и легкой цитрусовой свежестью.

— Интересная подача, — пробую улыбнуться.

Он молча садится напротив, слегка отодвигая стул, чтобы не зацепить стол ногой. Я не помню, когда последний раз мне делали чай, обычно я за всеми ухаживаю.

— Иван Андреевич, — начинаю, осторожно грея руки о чашку, — я хотела поговорить с вами.

Он кивает, взгляд сосредоточен, но спокоен.

— Мы сегодня вечером съели все, что у вас там было в контейнерах. Вы, наверное, готовите на несколько дней.

— Это мама. — Он чуть откидывается назад, перекладывая руку на спинку стула и отпивает чай. — На выходных, когда приезжает, оставляет нам заготовки. Бабушка девчонок. Ну, вы знакомы.

— Да, конечно.

— У меня нет времени, — пожимает плечами. — Виола и Милка еще мелкие, Полина учится... Готовка — не мой профиль, поэтому, когда еда заканчивается, то мы заказываем что-то или варим пельмени.

— Я могу взять это на себя, — ловлю его взгляд. — Мальчишки мои едят много, вы сами видели. Давайте как-то решим вопрос с деньгами. Может, пополам или как вы скажете?

Он выдыхает и чуть качает головой:

— Давайте так. Я продукты добываю, вы — превращаете их в шедевры. Так будет справедливо, Марья Андреевна. Вам деньги сейчас лишними не будут.

— Тогда с меня еще и уборка в доме.

— Коты еще территорию не поделили, а вы уже за уборку?

Я усмехаюсь и глажу по голове Зевса. Тот довольно мурчит и еще больше расслабляется в моих руках.

— Марья Андреевна, у вас сейчас много забот будет, вы решайте свои проблемы. Порядок и все остальное это не главное.

Я так держалась целый день, а сейчас слезы от безысходности подступают и жгут в горле.

— Это как жизнь сначала начать, — шепчу себе под нос, скорее думая вслух.

— Так и начнете, — отвечает он уверенно, будто это уже решенный вопрос. — Ситуация у вас тяжелая, но обратимая. Вот смерть... ее не победишь. А документы сделать, одежду купить — дело времени.

Я вскидываю глаза на него, и слова как-то сами срываются:

— У вас бывали случаи, когда вы не успевали кого-то спасти?

Он задерживает взгляд на мне, как будто решая, стоит ли отвечать честно.

— Конечно. Самое тяжелое — это дети. Когда они задыхаются от дыма. Вот это боль. Вот это ужас.

— Спасибо за Мишку. Я не представляю, как бы жила дальше, если бы потеряла его.

— У вас есть второй сын, не забывайте про него.

— Я сегодня могла потерять обоих. Эти Костины опыты.…

— Все нормально, Марья Андреевна. У мальчишек должны быть увлечения, хобби. Но технику безопасности, конечно, надо соблюдать. На выходных я с ним отработаю, как пользоваться противогазом, огнетушителем. Мои девчонки все умеют. И в доме знают, где стоят огнетушители.

— Я бы тоже послушала. Все в теории только знаю.

— И вас научу. Успокаивайтесь, Марья Андреевна, — протягивает мне салфетку, — вы не потеряли ничего непоправимого. У вас есть шанс. Просто подумайте об этом, как о новой главе.

Я молчу, потому что не знаю, что ответить. Вытираю нос. Его слова простые, но точные. Они ложатся прямо в душу, и я вдруг понимаю, что он абсолютно прав.

Зевс тихонько тянется лапой к моей руке, словно чувствуя, что мне нужно немного поддержки. А Иван Андреевич просто сидит напротив, уверенный, как скала. Надежный. Человек, который просто делает свое дело, не ожидая благодарностей.

— Спасибо, — говорю я. Не только за чай. За все.

Дом затихает. Я сижу на краю кровати, смотрю в окно. Столько всего надо сделать, как представлю… документы, договора, одежда, обувь. Да и сама квартира. Надо поскорее начать там ремонт, чтобы не стеснять Ивана Андреевича. Он конечно спокойный, но наверное до поры до времени. Такая орава снующих туда-сюда детей, котов — это аншлаг. Зевс тихо урчит рядом, ему надо будет завтра свой лоток купить и корм. Не объедать же богиню. А детям надо куртки новые и ботинки, школьную форму, трусы, майки… брррр. Капец. Все надо. Не говорю уже про себя. Кредит бы взять, так паспорта нет.

Я проверяю бюджет, который остался до зарплаты. На все точно не хватит. Надо завтра самой сходить в квартиру, может, что-то все-таки осталось. Или одалживать у кого-то. И ремонт… За какие деньги его вообще делать?

Осматриваю дом. Всегда мечтала в таком жить. Но при разводе все планы рухнули. Одна я такой бы не потянула, а вдвоем не сложилось. Иван Андреевич…. Это, конечно, не мой муж.

Борзов как монолит. Спокойный, уверенный. Его голос, движения — все подчеркивает в нем человека, который привык быть опорой. Даже его строгие замечания Полине или Милке звучат не как упреки, а как повседневная забота. Все будто под железным контролем. Он помогает просто так. Не потому что хочет чего-то взамен. Для него это — как дышать. Спасать, помогать, выручать.

Вот у меня в жизни погром и переворот, а с ним рядом спокойно. Вроде как все наладится. Даже сомневаться в этом не хочется.

Я едва закрываю глаза, как телефон на тумбочке начинает вибрировать.

Что еще случилось?

Зачем звонить так поздно?

Беру телефон и моргаю. Не верю даже, что звонит бывший муж. Узнал уже, что ли, что-то? От кого?

— Да, Виктор? — отвечаю холодно.

— Марья, что случилось? Что за пожар у тебя был? Ты где сейчас? — голос у него грубый, раздраженный.

— Какая тебе разница?

— Разница? Там мои дети вообще-то были! Угробить их захотела?

— Это был несчастный случай, — отвечаю, стараясь не показать, как меня задевает его тон.

— Несчастный случай? Это так ты называешь свое полное отсутствие контроля? Ты даже безопасность детям обеспечить не можешь!

— Виктор, — пытаюсь удержать спокойствие, но голос дрожит, — сейчас не время...

— Нет, Марья, самое время. Я их забираю.

— Куда ты их забираешь? То на день рождения забудешь позвонить, а тут забирать он будет. Они мои по суду. Забиральщик…

— Твои? У тебя жилья нет, дети бесконтрольно находятся одни дома. А младшему можно одному, а? Нет. И ты знаешь. Да любой суд мне его отсудит, а после этого еще и старшего.

— Он сам может выбрать, с кем жить.

— И с кем вы живете сейчас?

— У знакомых, — отвечаю коротко, чувствуя, как во мне закипает злость.

— У знакомых? — голос Виктора становится ядовито-сладким. — Марья, ты серьезно? Это как раз то, что нужно детям, да? Бомжевать у чужих людей?

— Виктор, хватит! — резко обрываю его.

— Нет, Марья, я заберу их себе. По суду. Там уже решат, кто из нас лучше для мальчиков. У тебя нет ни условий, ни нормальной жизни, ни денег, судя по всему.

— А ты вдруг стал отцом года, да? — не выдерживаю. — Где ты был, когда они болели? Когда они скучали по тебе? Ждали, что позвонишь на день рождения?

— Занят был. Не удивляйся, когда получишь повестку в суд.

Он бросает трубку, оставляя меня наедине с мыслями и холодом, который будто бы пробирается изнутри.

Я прижимаю колени к груди, обхватив их руками. Слезы предательски катятся по щекам. Виктор знает, куда бить, чтобы было больнее.

Дети ему не нужны. Только и ждал, когда я попаду в беду, чтобы отомстить.

Будильник тихо барабанит, вырывая меня из глубокого сна. Еще несколько секунд лежу с закрытыми глазами, мечтая, что все это — только сон. Что никакого пожара не было, квартира на месте, мальчишки в своих кроватях. Я даже сейчас обрадовалась бы Зевсу, что скребет лапой по лотку и сообщает на весь дом, что он дела свои сделал.

Но чуть грубоватое постельное белье, пахнущее чужим стиральным порошком, непривычные звуки возвращают меня в реальность.

Открываю глаза. Стены вокруг не те, что дома. Нет ни знакомых обоев, ни полки с книгами. Вместо них — деревянные панели, зеркало, белый комод, за окном не небо, а двор и елка. Из родного только Зевс, спящий у меня в ногах. Его подстилки не было, поэтому застелила его покрывало.

Мы действительно теперь здесь. У Борзовых. И совсем не дома.

— Идем завтракать, — зову Зевса.

Он потягивается, выгибаясь дугой, и спрыгивает с кровати. Я быстро умываюсь, даже щетки своей нет, блин. Набираю на палец зубной пасты и чищу так.

Кипячу чайник и параллельно решаю приготовить омлет и сварить кашу.

Коты тут же занимают позиции: Зевс — на стуле, Афина — у двери, чуть поодаль, чтобы не терять королевское достоинство. Мельком смотрю на улицу и замечаю, что Иван Андреевич уже не спит. Расчищает лопатой снег и чистит машину. В пуховике так еще огромней кажется. Как медведь. Быстрый, ловкий, огромный.

Пока запекается омлет, режу хлеб на бутерброды. Запах становится густым, уютным, словно окутывает всю кухню. Выставляю на стол чашки, тарелки. Пусть не идеальный завтрак, но для первого дня точно сойдет.

Первой на запах еды прибегает Виолетта.

— Марья Андреевна, а что вы делаете?

— Омлет. Будешь?

— Неа.

— Почему?

— А я яйца не ем.

Что-то я не припомню, что у нее аллергия на что-то.

— Почему?

— От них толстеют.

Понятно…

— Это кто тебе такое сказал?

— Полька.

Так и подумала.

— А мой омлет без яиц.

— Да? А с чем?

— А это секретный секрет. Будешь омлет без яиц.

— Без яиц буду.

Пока она не передумала, накладываю ей.

— А кашу будешь?

— Нет.

Ну, кашу она и в школе не ест. Надо будет заняться этим и приучить их. Следом на кухне появляются мои мальчишки. Мишка, зевая, сразу усаживается за стол:

— Мам, что у нас?

— Омлет, каша, бутерброды.

— Все буду!

Костик молча тянется за вилкой. У мальчишек аппетит всегда отличный, даже дома это было бы без сюрпризов.

За ними Мила. Садится напротив Мишки, тоже ест омлет и специально друг друга пихают под столом. Машу и панду напоминают из мультфильма, когда те делили все.

Полина заходит позже всех, будто нехотя. Оглядывает стол, но даже не притрагивается ни к чему. Достает из холодильника творог и усаживается на высокий стул возле небольшой барной стойки.

— Полина, вот есть место.

— Мне и тут нормально.

Когда все уже заканчивают есть, в дом возвращается Иван Андреевич. Появляется, когда все еще пока сидят за столом. Его взгляд скользит по тарелкам, детям и мне.

Футболка на груди и спине вспотела от работы, но в его случае это скорее придает мужественности и ответственности.

— Вы уже завтракаете? — замечает он.

— Да, давайте с нами, Иван Андреевич, — приглашаю его, вытирая руки полотенцем.

— Я не завтракаю, — отвечает он спокойно.

— Иван Андреевич, это не обсуждается. Если вы хотите, чтобы я кормила всех, то вам придется показывать пример, — улыбаюсь, стараясь звучать мягко, но настойчиво.

Он хмыкает, скрещивает руки на груди, но через пару секунд все же усаживается.

— Мне бутерброд, — сдается он.

— Бутерброд — не еда, — качаю головой. — Хотя бы омлет или кашу.

— Вы командуете не хуже меня.

— Пап, омлет без яиц, ты не потолстеешь, — с полным ртом нахваливает Виола.

— Да? Что это за омлет такой?

— А вот, — подмигиваю ему.

— Ну, давайте ваш омлет без яиц.

Я улыбаюсь, довольная маленькой победой. Накладываю ему омлет и кашу кладу. Что там бутерброд. Он же мужчина. Питаться надо нормально.

В это утро все кажется странным, немного непривычным, но удивительно теплым. Словно мы уже маленькая семья, пусть и на время.

Самое опасное на сегодня, что мальчишки мои пока остаются дома. У них просто нет одежды, надо срочно покупать. Одни в чужом доме.

— Костя, сиди как мышь. Если ты и тут что-то сотворишь, то…

— Да понял я, мам…

— Отец ваш звонил.

— Зачем?

— Сказал, что я мать так себе, воспитывать вас не умею, безопасность не могу обеспечить и хочет вас забрать.

— Ну, нет…

— Вот еще что-то натворишь, у него потом точно будут все козыри в руках.

— Я понял, ма….

— Надеюсь.

Но все равно опасаюсь за них.

Детям на перемене раздаю игры, сама сижу за столом, зажав в руке телефон, и выписываю, что мне надо. Тепло от батареи под ногами кажется единственным уютом в этот день. На душе тяжело: в голове крутятся цифры, цены, списки.

Куртка для Кости — три тысячи, ботинки для Миши — две с половиной. Еще: школьные брюки, рубашки... Трусы, майки. А обувь? Точно, ведь сменку надо. Да и себе надо. Я не могу ходить на работу в одном и том же. Хотя бы два комплекта. Юбку, брюки и пару блузок. Минимальную капсулу собрать и можно это все чередовать между собой.

Но на все нужны деньги. До зарплаты было рассчитано и хватило бы. Но бюджет на одежду не был заложен, потому что все нужное я давно уже купила заранее. А теперь, получается, все надо начинать с начала.

Я листаю объявления, ищу, где можно продать свои серьги и золотой браслет с цепочкой. Те самые, которые были на мне в день свадьбы. Когда-то они казались символом чего-то важного. Теперь — просто вещи, что помогут не остаться на мели.

Этого едва ли хватит, чтобы одеть детей. А ремонт? Надо скорее его делать, пока Виктор не собрался и не подал заявление. Молчу уже о том, что буду питаться за чужой счет. Неудобно, но по-другому просто никак.

Ладно, с Иваном Андреевичем потом рассчитаюсь за все.

Разве что, работу дополнительную необходимо взять...

В учительской пахнет свежим кофе и бумагой. Шумно, кто-то листает журналы, кто-то печатает отчеты на стареньком принтере. За окном зимний день, серый и угрюмый, белые хлопья снега кажутся единственным украшением.

В кабинет директора вхожу с легким стуком в дверь. Она отрывается от монитора и поднимает на меня взгляд поверх очков.

— Марья Андреевна, ну, как вы? Я уже слышала. — Ее голос мягкий, но в то же время деловитый.

— Здравствуйте, Елена Васильевна. Можно на пару минут?

— Конечно, проходите, — кивает она на стул напротив.

Я сажусь, чувствуя, как внутреннее напряжение сковывает плечи. В голове крутятся слова, которые нужно сказать правильно, но они все равно кажутся беспомощными.

— Я хотела поговорить по поводу дополнительной работы, — начинаю, стараясь звучать спокойно. — Может, есть возможность взять еще часы? Я готова заниматься чем угодно: кружки, факультативы, помощь в библиотеке...

Елена Васильевна снимает очки, кладет их на стол и опирается на спинку кресла.

— Марья Андреевна, я понимаю ваше желание и положение. Но сейчас все уже распределено. Часы расписаны, ставки заняты.

— Может быть, что-то освободится? Или кто-то откажется? — надеюсь я, хватаясь за любую возможность.

Она качает головой, ее взгляд становится мягче.

— К сожалению, пока ничего не предвидится. Я бы с удовольствием помогла, но бюджет школы ограничен. Мы даже кружки еле держим.

— А на внеурочную деятельность? Может, консультации? Или дежурства?

— Все распределено, — повторяет она. — Я ценю вашу инициативу, правда. Но сейчас ничего предложить не могу.

Я откидываюсь на спинку стула, пытаясь скрыть разочарование.

— Понимаю.

— Вы можете написать заявление на материальную помощь, немного, но школа поможет.

— Спасибо.

Эх, мне бы кредит, да кто даст без документов… Надо паспорт срочно восстанавливать. И вообще… носить его с собой, а не дома в папочке хранить.

Нужно что-то придумать. Нужно. Для мальчиков. Ради них. Да и ради себя.

Может, телефон заменить на старенький? Часы?

Да, Маш, ты еще шапку и пуховик продай.

Не то все. Даже если я продам все, это это будет каплей в море.

Подруг у меня особо нет, так коллеги по работе. Но я то знаю, какие у них доходы. Не больше моего. И у кого какие кредиты, тоже знаю…

Времена такие, никто ничего лишнего не держит.

— Марья Андреевна, — окликает Виолетта. У вас телефон звонит.

Переворачиваю мобильный. Иван Андреевич.

— Спасибо, — киваю девочке и отвечаю. — Да.

— Марья Андреевна, я за Виолеттой еду, вас забрать?

— Спасибо, Иван Андреевич, но я еще задержусь. Пока всех детей не заберут, мне надо быть на работе.

— И много их у вас осталось?

— Пятеро с Виолеттой.

— Давайте, я тогда в магазин пока заеду. Что купить? Чем будете нас удивлять?

— Давайте так.… вы купите продукты, которые вы едите, а я из них приготовлю.

— Нет. Вы мне лучше список. А то куплю еще не то что-то.

Вот мне как ему составлять список? А если они такое не едят.

— Скиньте. Я выезжаю.

Отключается.

Я быстро строчу минимальный набор. Каши, овощи, мясо, молоко, сметана, хлеб.

Ужас. Это же сколько надо, чтобы прокормить семью из семи человек. Плюс два кота.

Стыдно, но дополняю.

Корм котам и зубные щетки. Три.

Но он ничего не пишет на мой список. Неудобно до ужаса быть в роли просящей.

Можно было бы у Ивана Андреевича одолжить. Почему-то кажется, что он бы не отказал. Но и потом бы не взял назад. Он же спасатель. Спасатели за свою работу денег не берут. Не могу я позволить себе выглядеть слабой. Дети не должны видеть, что я сдалась и не борюсь. А то на раз два и Виктор их заберет.

Надо вечером еще посидеть и поискать подработку.

И надо бы набраться смелости и сходить в свою квартиру. Посмотреть на нее, оценить масштабы и, возможно, найти что-то, что уцелело.

Возвращаюсь домой с пакетом покупок в одной руке и ключами в другой. Утром отвез девчонок и Марью в школу, а вот мальчишки ее пока остались дома, потому что после пожара мы их забрали в шортах и футболках.

Поэтому заскочил на работу и взял по сменному комплекту и спортивному костюму. Размеры у них мелкие, такие у нас вообще мало расходятся. У меня сегодня ночная смена, поэтому день проведу с ними.

Дом стоит. Дыма из окон — нет. И на этом спасибо, пацаны.

Захожу на кухню — и сразу обалдеваю: как оставили утром все в спешке, так никто ничего и не убрал. Тарелки, как стояли на столе, так и остались, в раковине гора посуды, стол усыпан крошками.

— Бойцы, — на весь дом, — почему посуда не убрана? — голос звучит строже, чем обычно. Ставлю пакеты на стол, осматриваю творческий беспорядок. — Вы решили, что у нас тут волшебная кухня? Или мамы вашей не хватает?

Мальчишки появляются в дверях, переглядываются. Мишка молчит, а Костя, как старший, пытается взять ситуацию под контроль:

— Так там же посудомойка...

Поднимаю бровь, усмешка рвется наружу.

— Ну да, конечно. А она у нас что, голосовая? Окей, посудомойка…

Мишка прыскает в кулак, но сразу замолкает, как только ловит мой взгляд.

— Сейчас сделаем, — бурчит Костя.

— Не сейчас, а прямо сейчас, — добавляю, бросая ему тряпку. — Давай, загружай. И чтоб я слышал, как тарелки гремят.

Мишка начинает вытирать стол, толкая локтем Костю, тот фыркает, но берется за дело.

— Другое дело. Я вам тут привез спортивные костюмы и кеды. В пакете. Как закончите, разбираем, переодеваемся. Будете как настоящие спасатели. И идем во двор, надо снег почистить.

С девчонками надо нежностью, терпением, лаской. Своеобразное "воспитание с сердцем". А вот с мальчишками… По молодым ребятам, что к нам приходят работать, знаю, что нужен другой подход — "воспитание с мускулами". Если не приучить их сейчас к работе, к ответственности, потом будет поздно. Им не мамино тепло искать надо, а самим его создавать.

— Я болею, — пытается отлынивать Костян.

— Болеешь, говоришь? — кидаю на Костю взгляд, и тот сразу ежится. — Вот как раз снег почистишь — сразу поправишься. Труд и свежий воздух — лучшие доктора. А еще спорт. Настоящие мужики не ныть должны, а делать.

Мишка хихикает, но быстро замолкает, когда я киваю в его сторону.

— Ты тоже не расслабляйся. Снег сам себя не уберет, а спасателям, кстати, работа на улице — раз плюнуть. Учитесь с малых лет, как мужики. Переодеваемся.

Костя закатывает глаза, но идет за одеждой.

Смотрю, как они натягивают теплые спортивные костюмы, шапки, выделяю по паре теплых носков, которые они надевают под кеды, которые на пару размеров больше, чем надо. Но это пустяки. Мишка еще что-то бурчит себе под нос, но я делаю вид, что не слышу.

— На улице холодно, не стойте, как столбы. Берем лопаты и чистим снег. Мишань, ты в ту сторону, Костян, — ты к воротам. Девчонки вернутся, у нас тут порядок будет.

— Михан, — подначивает брата, — это называется эксплуатация детского труда!

— Эксплуатация — это когда мама одна за всех пашет, — вмешиваюсь, — а вы даже посуду убрать не можете, — парирую, натягивая перчатки. — А это… жизнь. Снег уберете — мышцы окрепнут, кровь по венам разгоните. Сплошная польза, хуже точно не станет. Потом отожметесь пару раз — и здоровы будете, — подмигиваю.

Чистим втроем снег.

— Костя, — обращаюсь к старшему, размашисто перекидывая снег в сторону. — Ну, рассказывай. Что это за эксперимент у тебя такой был?

Он сначала молчит, потом бурчит:

— Да ничего особенного… Простой опыт. Марганец, фольга… Я хотел посмотреть, как реакция пойдет.

— Реакция? — интересуюсь, словно говорим о погоде. — И что хотел увидеть?

— Ну…. тепло, химическую реакцию. Это же интересно! — в голосе слышится оправдательная нотка.

Я киваю, подкидывая следующий ком снега на сугроб.

— Интересно, согласен. Только вот, Костя, для экспериментов, особенно таких, нужно место, оборудование и... мозги. Дом — не лаборатория, а твоя кухня — не кафедра химии. Тут не поджигать надо, а думать, что и где делаешь.

Костя застывает на секунду, потом ворчит:

— Да я все нормально делал. Не первый раз. Не думал, что потолок загорится.

— Тебе нормально, а маме вашей теперь что делать, после твоего нормально? Представляешь, что там в квартире? А она одна. Как собираетесь ей помогать-то?

Ближе к пяти приходят мои мамочки из родительского комитета с двумя огромными сумками-баулами.

— Марья Андреевна, это вам, — ставят возле доски и устало выдыхают.

— Мы понимаем в какой вы сейчас ситуации, все потеряли, вот собрали вам... у кого что было.

— Знаем, как вам сейчас тяжело.

Я киваю, сжимая пальцы так, что ногти впиваются в ладони.

— Спасибо вам. Это… — в горле сразу образуется ком, — да не надо было….

— От старших детей осталось, новые пока дорастут… А вам нужнее сейчас.

— Спасибо, больше.… - я неловко прикладываю пальцы к губам, чтобы не расплакаться.

— Смотрите, тут, — раскрывают одну сумку, — рубашки, теплые свитера, пара джинсов, а тут — детская куртка, ботинки.

Все ношеное, но чистое и аккуратное. Вещи, которые кто-то бережно отобрал, будто передавал частичку своей доброты. Пахнут чужим домом, чужим порошком, но в этот момент они для меня становятся ценнее, чем новенькие вещи с ярлыками.

Сама когда-то собирала одежду в Красный Крест. Выбирала аккуратно, чтобы не было потертостей, зашивала порванные швы. Тогда думала, что помогаю, и не знала, что сама когда-нибудь окажусь на месте той мамы, которая достанет из пакета чью-то куртку.

— Марья Андреевна, — звонит Иван Андреевич, — я вас жду на стоянке. Мила там внизу должна еще быть.

— Иван Андреевич, а вы бы не могли подойти к школе, — снова приходится его просить. — Мне тут родители собрали для мальчишек одежды две сумки, боюсь, не донесу сама.

Моя квартира встречает нас запахом гари. Сразу бросается в нос — едкий, горький, будто выедает все внутри. Запах горечи. Удушливый привкус утраты. На мгновение я задерживаюсь на пороге, от того что сердце сжимается до боли.

Коридор встречает меня пустотой и ощущением будто стены сжались, став уже и выше, как в давящем кошмаре. Потолок покрыт потеками сажи, которые, будто темные слезы, стекают вниз. Вдоль стен — следы от воды, грязно-серые полосы, оставленные пожарными шлангами. Линолеум вспучился от тепла, обугленные края кое-где торчат вверх, будто рваные раны.

В углу, под слоем пепла, виднеется кроссовок Мишки — его любимый, с зелеными полосками. Один. Второго не видно, наверное, сгорел или затоптан. На вешалке обгоревшие куртки.

Кухня встречает обугленными шкафчиками, которые словно выдохнули свои последние остатки силы. Стекло окна треснуло, рамы почернели от копоти, а от занавесок остались только черные лоскуты.

Иван Андреевич стоит в дверях, дает мне время оглядеться. Виолетта и Мила молча заглядывают в квартиру, не решаясь ступить внутрь.

— Вот что бывает, если не соблюдать технику безопасности, — тихо говорит Иван, обращаясь к дочкам.

Да. И Косте еще влетит за это. Вчера я просто была то ли в шоке, то ли в трансе от всего этого, но сегодня картина как никогда ясная.

Из нашей комнаты забираю железную коробку Кости. Она обуглилась сверху, но, возможно, то, что было внутри уцелело. В шкафу лежат стопками обуглившиеся вещи. Если перебрать, может, что-то и осталось.

Я забираю чудом уцелевшую нашу общую фотографию с мальчишками и Зевсом, когда он был еще котенком. Угол фотографии почернел, но лица уцелели. Мне нужна какая-то точка опоры.

— Здесь страшно…. — Виолетта озирается, шепчет, будто боится потревожить тишину.

— А что у них нет огнетушителя? — спрашивает Мила.

Я вытираю слезы, чувствую, как мои руки дрожат.

— Не все думают, что может случиться пожар. Люди считают: это где-то далеко. Вот вам реальный пример, почему важно быть готовыми ко всему, — Иван чуть хмурится, но отвечает спокойно.

Хоть и жестко, но он прав. Я не думала, что это может случиться со мной.

— Виолетта, Мила, подождите нас в коридоре, — голос Ивана Андреевича звучит ровно, но с той ноткой, которая не оставляет места для споров. Девочки молча кивают и, переглянувшись, исчезают за дверью.

Я остаюсь с ним в комнате.

— Марья Андреевна, — он зовет меня, и в его голосе нет привычной строгости. Только спокойствие. Только уверенность. — Все обойдется, — продолжает он, голос низкий, спокойный, будто его уверенность может вытянуть меня из этой пропасти. — Просто нужно время.

Я пытаюсь что-то ответить, но слова застревают в горле. Вместо этого слезы наворачиваются на глаза, а затем обрушиваются лавиной. В груди комок, руки дрожат, и я больше не могу сдерживаться. Сдаюсь.

Закрываю лицо ладонями и сваливаюсь в истерику.

— Марья Андреевна, — его теплая ладонь ложится мне на плечо, уверенно, но бережно. Так страшно одной со всем этим справляться. Так страшно… Что я разворачиваюсь и утыкаюсь лицом в его грудь. Ткань его толстовки грубоватая, пахнет снегом, чуть влажным воздухом и чем-то мужским, надежным.

— Марья… Андреевна… — держит меня, позволяя выплакать все, что рвется наружу. — Марья… — не отталкивает и ждет. — Маш…

Маш.… Вдруг слышу я, и мое сердце сжимается от неожиданности. От него этого звучит так тепло и мягко. Иван произносит мое имя так, будто пробует его впервые. И в этом звуке — что-то сокровенное, что-то, что не дает мне отстраниться.

Поднимаю голову. Встречаюсь взглядом с его. Глаза цвета мокрого асфальта после дождя — глубокие, непроницаемые, чуть хмурые.

Его взгляд медленно сползает с моих глаз к губам. И в этой секунде заключено все. Время замирает, а между нами возникает какое-то непонятное напряжение. Густое, опасное, как перед грозой.

Слышала как-то, что передние сидения — это как трон в маленьком королевстве. Для него и для нее. И рядом с королем должна сидеть только одна — та, с кем ему легко молчать и говорить одновременно.

Машина ровно гудит, укачивает всех внутри. На заднем сиденье девочки перешептываются, их голоса сливаются в мягкий фон. А я притянута ремнем безопасности и молча сижу рядом с Иваном Андреевичем.

В груди все стянуто тугим узлом, горло пересохло, и пальцы крепко держат сумку на коленях, вдавливая ногти в ткань. Эта небольшая боль немного возвращает в реальность, как якорь посреди бурного моря.

Что там произошло? В квартире?

Этот вопрос будто записан на заезженной пластинке и не дает расслабиться.

Щеки горят, вспоминается момент, когда я уткнулась в его широкую грудь. Неуклюжий порыв, который ощущается сейчас как странный шаг в пустоту. Тепло, которое исходило от него, так и осталось где-то внутри. Плечи до сих пор помнят, как он осторожно коснулся меня, словно боялся напугать. Даже теперь кажется, что от его прикосновений становилось легче.

И это его "Маш..." Три коротких звука, как удар. Невольно губы плотно сжимаются, а внутри, будто от его голоса, опять все горит.

Маш. Совсем не Марья Андреевна, не "вы", даже не "Марья". Просто Маш… Как будто так меня называют часто. Как будто между нами и должно быть это слово — простое, теплое, будто уже давно наше.

Живот вдруг сводит теплой волной, дыхание становится сбивчивым, плечи немного напрягаются.

Украдкой бросаю взгляд на его отражение в стекле.

Сильный, надежный, будто скала. Такой человек наверняка притягивает внимание. Интересно, есть ли у него кто-то или он один?

В животе что-то сжимается, тепло расходится по телу, как от крепкого объятия. Тяжелый пуховик на коленях кажется лишним, но я сижу неподвижно. Вроде бы это просто нервы, но ощущение странной энергии от его присутствия не уходит.

Машина подскакивает на выбоине, и это движение будто толкает сердце сильнее. Ладони влажные, спина липнет к сиденью, тело выдает все то, что я не хочу признать.

Это просто реакция. Просто последствия того, что я пережила.

Но попытки убедить себя рассыпаются, как горстка песка.

— Папа, а правда, что Марья Андреевна плакала? — вдруг раздается сзади голос Милы.

Тело напрягается, словно кто-то тронул открытый нерв. Щеки пылают, в груди снова сжимается.

Иван не отвечает сразу. Я краем глаза вижу, как он крепче берется за руль. Его руки — сильные, уверенные — будто способны удержать не только машину, но и все вокруг.

— Виолетта, — наконец звучит его голос, ровный, сдержанный. Воздух в салоне становится спокойнее. — Мы же договорились: взрослые обсуждают свои дела сами.

— Ну ладно, — бурчит она, и девочки возвращаются к своему шепоту.

А я? Я глубже откидываюсь на спинку сиденья, пытаясь сделать хоть один ровный вдох.

Спасибо.

Спасибо, что он просто здесь. За то, как он молчит с уверенностью, которая кажется правильной. Но расслабиться все равно не получается.

Маш, хватит.

Это просто человек.

Просто надежный человек.

Не помогает. Вместо того чтобы сосредоточиться на делах, я украдкой ловлю его отражение в окне, как будто ищу в нем что-то, что объяснит, почему мне так сложно отвести взгляд.

Снова пальцы врезаются в ткань сумки, а ноги невольно чуть сдвигаются ближе друг к другу, словно пытаюсь укрыться.

Спустя двадцать минут на кухне царит привычный вечерний хаос. На одной конфорке варится суп, на другой шипит картошка. Ловлю себя на том, что все делаю на автомате, но главное, чтобы было вкусно и сытно. Нож стучит по разделочной доске, пока Виолетта нарезает огурцы, Мила — помидоры, Мишка — расставляет тарелки. Зевс крутится под ногами, Афина, как истинная королева, устроилась на спинке стула и наблюдает за процессом.

Иван Андреевич собирается сегодня в ночную смену, поэтому хочу успеть, чтобы поужинал с нами.

— Кто папу позовет ужинать?

— Я! — первой кричит Виолетта, но срываются за ним они одновременно с Милой.

— Девочки! Аккуратней….

Надо будет следующий раз сказать это сделать кому-то одному. Значит, поужинаете нормально и с собой я вам что-то положу, — отрезаю, даже не отвлекаясь от плиты.

Иван Андреевич спускается с двумя своими принцессами на руках.

— А Полина?

— Сказала, что ужинать не будет. Костя тоже.

— Вы ее не заставляете?

— Нет. Проголодается, поест сама. Не маленькая.

— Ладно. Позже их покормлю.

Иван с детьми садится за стол. Пока едят, я быстро заполняю контейнеры: суп, картошку, несколько бутербродов.

— Марья Андреевна, это не обязательно. Я ночью не ем.

— А вдруг захотите? Если что привезите назад. За ночь не испортится. В холодильник только поставьте.

— Спасибо. Вы справитесь?

— Конечно. С тридцатью справляюсь, а с пятью не справлюсь? — улыбаюсь ему и ставлю пакет с готовыми контейнерами. — Не волнуйтесь, детей я покормлю, уроки сделаем.

После ужина все разбегаются, а я сгружаю посуду в посудомойку. Такое счастье просто на кухне готовить и не думать о том, что у тебя нет дома.

Как вдруг на полке в коридоре начинает играть чей-то телефон. Быстро вытираю руки о полотенце и аккуратно беру телефон.

Иван Андреевич забыл.

Но когда смотрю на экран от неожиданности даже перестаю дышать.

Наташа.

Наташа…

Я выключаю звук на телефоне и продолжаю мыть посуду.

Не красиво отвечать на его телефон. Еще подставлю… Я же знаю, что это за Наташа и как отнесется к тому, что я тут живу.

Но через минуту телефон снова оживает. И снова эта Наташа.

Не сложно ответить и сказать, что забыл телефон, но я сразу представляю, что мне было бы неприятно, если бы я звонила своему мужчине, а мне бы ответила какая-то посторонняя женщина, еще и сказала, что живет там.

Иван Андреевич слишком много хорошего сделал для меня, чтобы я так его подставляла.

Телефон на мгновение замирает и снова оживает.

А может.… он ищет телефон? Попросил кого-то набрать, чтобы найти?

Вот это реально.

Ладно, может, правда ищет? Волнуется? Может, там важное что-то.

— Алло, — спокойно отвечаю.

На том конце кто-то от неожиданности затихает.

— Алло-о-о-о…

— А вы кто такая? — раздается раздраженный голос.

— Эмм… домработница, — выдаю первое, что придумываю, чтобы его не подставить.

— Домработница, которая отвечает на телефоны? Спишь с ним, что ли? — высокомерно отвечает, собираясь вывести меня на эмоции.

— Иван Андреевич уехал на работу и забыл свой телефон, он вам перезвонит, — спокойно отвечаю, не обращая внимания на ее злорадство.

— Беги от него лучше. С ним легко, пока ему удобно, а потом... О, тебя еще ждут сюрпризы. Поверь мне.

В ее словах я узнаю типичную манипуляцию. Женщина, которая не может отпустить. Таких в жизни видела много.

— Спасибо за предупреждение, — говорю я.

— Сука!

Разговор обрывается. В комнате снова становится тихо, и я чувствую легкое покалывание на шее. Но что-то внутри меня уравновешивается.

Я заканчиваю мыть посуду и, прежде чем идти к детям, невольно оглядываю себя в зеркале. Мельком вижу, как морщины вокруг глаз стали глубже, а между бровями появилась углубившаяся складка. Лицо не обманет — не молодею.

А хотелось бы снова двадцать, нет лучше, двадцать пять. Когда еще и красота есть и уже появились мозги. Мужчины оказывают знаки внимания, чувствуешь себя желанной и интересной. После развода и не ощущала уже этого. Да и где? Весь круг мужчин возле меня это трудовик, физрук и папы детей, которые забирают своих детей из школы. Да и Иван Андреевич, один из них.

В сорок уже не пойдешь по принципу «он хороший, значит, подойдет». В двадцать можно было закрыть глаза на его недостатки или, если не так что-то, найти другого, но теперь хочется стабильности. Теперь уже не раз, но навсегда.

И чтобы сразу душа в душу. Чего-то стопроцентного. Чистого, без оговорок. Но ведь таких почти нет. Либо они заняты, либо… ну, не знаю. Уже не в том возрасте, чтобы оправдывать себя и принимать чужие отговорки.

Подходящих мужчин все меньше. Вроде бы и есть, но не те. И, черт возьми, не подходящие вовсе. Прекрасно понимаю, что могу, наверное, начать что-то с кем-то. Но у меня дети, он должен понравиться не только мне, но и им. А это уже сложно.

Поэтому… в сорок пять остается растить сыновей, воспитывать кота, ходить на работу и смотреть сериалы.

Поправляю волосы и, улыбнувшись самой себе, иду к детям. Сначала заглядываю к Полине, та бурчит только в ответ. Помощь не нужна, есть не хочет, во взгляде — “жизнь — боль”.

Благодарю ее за тетради, которые Иван Андреевич попросил ее дать нам. Писать же надо в чем-то и в школу возвращаться. Мила с Мишкой и котами играют в гостиной, поэтому я иду к Косте.

Первый раз после того злополучного дня оказываемся наедине.

— Кость, что там произошло?

— Мам, прости. Из-за меня все.

— Костя, тебе же не пять лет. Ты не понимаешь, что ли? Я же просила не производить эти опыты в квартире!

— Мам, ну, там.…

— Ну там…? Ну там теперь ничего не осталось. А все потому, что ты просто захотел. Ни документов, ни вещей. А ты вообще представляешь, что было бы, если бы ты погиб? Или Мишка? Или вы оба? Мне что потом делать? А? Как Жить? Ты об этом подумал?

— Я не хотел, ма…

— Я думала, ты уже взрослый. А ты безответственный, маленький мальчик, который живет своими хочу. Отец ваш теперь хочет вас забрать к себе, потому что я мать плохая. Безопасность вам не обеспечиваю. К нему теперь хочешь? С мамой, видимо, слишком хорошо жилось? Спокойно? Хочется криков, приказов, всегда быть виноватым там, где ошибся он? Ты хочешь вернуться к этому?

— Марья Андреевна, — к нам заглядывает Полина, — это папа, хочет с вами поговорить.

Черт. Может, его это Наташа нашла и наговорила, что я ей нагрубила….

Забираю у Полины телефон и иду на кухню.

— Да.

— Марья Андреевна, все нормально? Как там дети? — в голосе его звучит ровная забота, как всегда.

— Все хорошо, — стараюсь говорить спокойно. — Мы поужинали, уроки делаем.

— Отлично. Я, наверное, свой телефон забыл, не находили?

— Находила, — мысленно выдыхаю. По крайней мере на меня не нажаловались, но все равно надо рассказать.

— Выключите звук, чтобы не беспокоил. Мне могут звонить. Завтра утром детей в школу отвезет мой отец, я его предупредил. Я не успею.

— Поняла, — киваю, хотя он этого не видит.

На секунду замолкаю, но не могу не сказать. Все-таки это его касается.

— Иван Андреевич, — тихо добавляю. — Тут… такое дело… — оборачиваюсь, проверяя не подслушивает ли меня кто-то.

— Что.… Марья…?

— Звонила Наташа.

Слышно, как он выдыхает.

— Куда звонила? — его голос остается спокойным, но я замечаю едва уловимую жесткость в интонации.

— На ваш телефон. Я не хотела отвечать, честно, это не в моих правилах, но… — признаюсь, нервно перебирая край полотенца. — Простите, она звонила несколько раз подряд. Я подумала, может, что-то важное… Или это вы ищете свой телефон с другого номера.

— Не надо отвечать на звонки на моем телефоне, — резко отрезает. — Ни когда я дома, ни когда меня нет.

— Я.…

— Следующий раз лучше выключите звук полностью или сам телефон.

Блин. Конечно, некрасиво получилось. Сама бы не хотела. Зачем вот…

— Что она хотела? — перебивает мои мысли.

— Искала вас. И я же не знаю, в каких вы отношениях, не хотела вас подставить, поэтому сказала, что я домработница.

— Марья Андреевна…

— Простите.

Тяжело вздыхает.

— Что говорила?

— Бежать от вас, — усмехаюсь сама себе, произнося это вслух.

— Бежать?.. Сказала, что в темпе олимпийского спринта или забыла?

Пфффф. Не понимаю, шутит сейчас или нет.

— Ладно, Полина знает?

Полина?

— Нет. А надо?

— Не надо, и не говорите.

— Хорошо.

Ничего не понятно, но я и не лезу в их дела. Причем тут Полина, кто эта Наташа? Вообще не мое дело. Но интересно.

Встаю рано, чтобы сделать завтрак. Накладываю сразу и Ивану, оставляю в холодильнике, чтобы позавтракал. Кормлю быстро детей, котов, собираюсь сама.

К восьми подъезжает отец Ивана Андреевича. Не то чтобы мы знакомы, но пару раз он забирал Виолетту.

— Как же вы так, Марья Андреевна? Да еще и под Новый год.

— Ну, вот так, — пожимаю плечами. — Миша, держи шапку, — подаю сыну, завязываю шарф Виолетте.

Полина быстро обувается и накидывает куртку.

— Полина, а шапка?

Она закатывает глаза и усмехается.

— Я не маленькая.

Ну да. Я по привычке со своими первоклашками.

— Костя, вон, тоже не маленький, а дом спалил. Глаз да глаз за вами...

— Мам…

Полина быстро разворачивается и выходит на улицу.

— Давайте, все бегом в машину, — кивает Андрей Станиславович. — Я закрою тут, — ждет меня.

— Не обижают они вас тут?

— Да нет, что вы, — застегиваю сапоги. — Вообще не представляю, что бы сейчас делала, если бы не Иван Андреевич.

— Ишь.… Иван Андреевич. Ваня может быть резким, таким знаете, правдорубом, но вы не обижайтесь.

— Да я не обижаюсь…

— Хех, — усмехается добродушно Андрей Станиславович, закрывая дверь, — собрались же. Иван да Марья. Ну, прямо как в сказке. Только в нашей версии он не богатырь, а спасатель, а вы, Марья Андреевна, не в тереме сидите, а с детьми да котами разбираетесь.

Я улыбаюсь ему в ответ. За всей этой суматохой и не заметила.

— Мне бы рыбку золотую, чтоб ремонт в квартире новый и домой вернуться, а не мешать тут.

— А Ваня наоборот сказал, как бы так вас подольше задержать....

Утро быстро переходит в день, и я снова с головой погружаюсь в работу. Проверяю тетради, провожу уроки, кто-то из малышей подходит с вопросами. Все привычно, все как обычно.

"Как бы вас подольше задержать."

Шутка или…. что?

Почему ему сказала это? Что это значит? Иван Андреевич — взрослый человек, просто помогает. Но... А если это неправильно? Влезать в чужую семью, даже с его разрешения, — это уже не педагогично. Это, как ни крути, не мое место. Не мой дом. Не моя история.

Каждый раз, когда Полина закатывает глаза или Виолетта строит милую улыбку, ловлю себя на мысли: а как они это видят? Думают ли, что я пришла сюда надолго? Или считают, что я им навязалась? Неловкость застревает где-то в области солнечного сплетения и не дает спокойно дышать.

— Ведешь своих? — заглядывает Иришка.

— Ага.

— Дети, берем спортивную форму и выходим на коридор.

Наши классы вместе на физкультуре, поэтому мы с подругой отводим их в раздевалку, а у самих есть целый урок, чтобы попить чая и передохнуть.

— Ну как, ты? Может, надо было все-таки ко мне? — Ира заваривает себе и мне чай, я пересыпаю в тарелку печенье.

— Ну куда к тебе. У тебя и так там родители, дети, муж. Это так странно, но я живу у своей ученицы.

— В смысле?

— Ее папа пожарный, так получилось, что тушил как раз наш пожар. Ну и… я тут такая вся… бомж короче. Позвал к себе.

— Ого? — она поднимает брови. — Мужчина. И как его зовут?

— Иван Андреевич.

— Так официально, Маш? — тянет она, улыбаясь в уголках губ. — А мама не против, что вы живете с ними?

— Так нет мамы?

— А где она?

— Не знаю. Такая тема… мммм… неловкая. Я не спрашивала. Но он точно не женат и я ее не видела.

— И как он?

— Кто?

— Ну пожарный этот твой?

— Чего это он мой?

— Маш, ну по-любому, если он пожарный, то нормальный, туда, таких, как твой бывший, не берут.

— Ира. Хватит.

— Он красивый? — поддевает, откидываясь на спинку стула.

— Да не знаю я, — фыркаю, стараясь не выдать смущения, и отпиваю чай.

— Ну-ну, — она хмыкает. — Маш, давай честно. Мужик взрослый, небось еще и мужественный. А ты все одна да одна. Может, оно и к лучшему, что вы там вместе?

— Ир, ну тебя! — отмахиваюсь, но чувствую, как уши начинают гореть. — Попросились переночевать, а задержались на всю жизнь?

— Может, ему тоже одному грустно?

— Слушай. Таким мужчинам…

— Что?

— Ничего. Все, Ир. Он отец моей ученицы. Мне даже неловко думать о чем-то таком.

— О чем это о таком? Тебе лет-то сколько?

— Вот именно. Сколько. Сорок пять. Тут уже на пенсию надо собираться, а не на мужчин смотреть.

— А ты не смотри, а окружи заботой и поддержкой. Тебе и делать ничего не надо будет. Дети вырастут. И у него, и у тебя. А так, на пенсии не скучно будет. — Я закатываю глаза и выдыхаю.

— Е-мое, Маш, ты же помнишь, что завтра у меня юбилей.

Блин.

— Стой. Я знаю, что ты скажешь. Платье, я тебе принесла. Подарок ты мне уже подарила. Жить у тебя есть где, дети не бедствуют, без мамки вечер проведут. Пойдем, развеешься, тебе полезно.

— Ир….

— Ничего не знаю.

— Ну может, у него смена будет, я детей своих боюсь оставлять без присмотра дома. Еще чего наделают там. За тот дом я всю жизнь расплачиваться буду.

— А что у него за дом?

— Коттедж?

— Вау. Короче, ты идешь.

Мне и подругу не хочется огорчать, но и идти нет настроения.

— Маш, — окликает подруга, — у тебя телефон гудит.

Точно. Я поднимаюсь и иду к вибрирующей сумке. Достаю мобильный. И на подругу.

— Да, Иван Андреич.

— Марья Андреевна, здравствуйте, — со своего телефона, значит уже дома, — как дела у вас там были ночью и утром?

— Все хорошо, не волнуйтесь. Я… — смотрю на подругу, догадываюсь, что сейчас будет подкалывать, но переживу уж как-то это, — я там в холодильнике оставила вам завтрак и обед.

Ира одними губами говорит мне “вау” и поднимается.

— Да? Спасибо…. Тогда поем и буду отдыхать. У меня занятия вечером, поэтому…

— Мы доберемся сами.

— Отец мой, к сожалению тоже уехал. Давайте я вам такси выхову.

— Не волнуйтесь, мы сами.

— Спроси, — шепчет рядом со мной. Я машу ей рукой, чтобы уходила. — Спроси!

— Что спросить Марья?

Черт.

— Ничего, Иван Андреич.

— Ну как ничего, Маш, — уже не шепотом говорит Ира. — И забирает у меня телефон. — Здравствуйте, это Ирина Владимировна.

— Ира! — пытаюсь ее остановить. Ну детский сад, ей богу.

— Мне тоже, Иван Андреевич. Такая у нас ситуация. У меня завтра юбилей, Маша моя хорошая подруга, несмотря на то, что случилось, хочу чтобы она пришла. Она переживает, что у вас смена и дети будут дома одни. — Затихает. Слушает его и улыбается довольно.

Я. Ее. Убью.

— Очень хорошо. Спасибо.

И отключается.

— Зачем ты это сделала?

— Ох.… какой у него голос…

— Обычный у него голос.

— Маш, ты подумай-то, такого мужика, как он, упускать нельзя. Мужчин-спасателей не каждый день встретишь. И заметь, он не только в профессии спасатель.

Иван

Телефон в кармане вибрирует, как назойливый комар. Достает меня уже минуту подряд — это точно мама. Отвечаю, пока она не набрала третий раз подряд.

— Алло.

— Ванечка, ты дома? Как там у вас дела?

Выдыхаю. Не маленький. Но ей можно.

— Все в порядке, мам, — открываю холодильник.

— Вань, я к вам, может, вечером зайду, приготовлю что…

— Мама, у меня тут битком еды. Марья Андреевна наготовила.

Смотрю на ровные контейнеры: супы, гарниры, салаты. Все аккуратно подписаны, чтобы не перепутать.

— Наготовила? На всех, что ли?

— На всех.

— Ай.… какая молодец. Ну, ты это, женщину-то не нагружай, а то сбежит.

— Так я ее не держу, мам. Но ей идти некуда. Там от квартиры ничего не осталось. Когда она ее еще восстановит…

— Но ты все равно… Она твоя гостья, а не домработница. Пусть лучше девочкам с уроками поможет.

— Мам, мы разберемся сами.

— Знаю я, как ты разберешься. Тебя же ни одна женщина выдержать не может, как ты разбираешься.

— Мам, все, не начинай, а?

Выкладываю на стол контейнер с котлетами, картошкой и свежим салатом. Марья действительно постаралась, хотя я ей говорил, что не обязательно готовить.

— Таких женщин, Ваня….

— Каких таких?

— Вот таких! Отзывчивых, внимательных быстро разбирают. Ты вот редко ходишь, а я как приду, все расспрошу, она всегда расскажет и подскажет.

Ну-ну. Помнится, как отчитать меня хотела как мальчишку, когда зашел к ней, и сам себе усмехаюсь.

— Успокойся, мам. Все под контролем.

Накладываю в тарелку еду и ставлю в микроволновку.

— Ладно, Ванечка, я загляну завтра, супчик сварю.

— Супчик уже есть. Мам, отдыхай, — строго говорю, чтобы отбить ее энтузиазм.

— Угу. Ты только слушай, как бы она от тебя не убежала. Такие женщины — редкость.

Мама отключается. Смотрю на телефон и хмыкаю. Марья действительно молодец, но зачем из этого раздувать целую историю?

После обеда, отоспавшись, еду на вечерние занятия для будущих спасателей. Потом забираю компанию из школы. И понимаю, что все-то не поместятся. У отца машина больше, он их всех разместил, у меня обычный кроссовер на пять мест, а пассажиров у меня теперь — семеро.

— Вы езжайте все домой, — предлагает Марья, — а я еще хотела сходить и написать заявление на восстановление паспорта.

— Нет, давайте все вместе, а я вас потом отвезу.

— Так мы не поместимся.…

— Поместимся.

Рассаживаю детей. Косте на колени сажаю Милу. Остальные плотно ужимаются, Мишка вообще опускается в ноги. Безопасность, конечно, хромает, но тут ехать минут десять и что-то надо придумать.

— Пап, мне тесно, — начинает первой Поля, едва отъезжаем от стоянки.

— Нам недолго ехать.

— Милка мне всю юбку помнет.

— Погладишь, — отвечает за меня Костя.

— Я тебя не спрашивала, — огрызается в ответ.

Что за характер… Но надеюсь, что все же только период такой, потом станет получше.

За десять минут долетаем до дома. Вываливаемся из машины. Пусть тесно, пусть как шпроты в банке, но зато вместе.

Марья быстро всех кормит, потому что оставить всех голодными она не может. Я назначаю Костю главным. Несмотря на его провинность, он все же старше всех и мужчина. Посмотрим, как справится.

Отъезжаем с Марьей от дома. Она теребит постоянно кольцо на пальце.

— Что-то хотите спросить?

— Да. Нет. Мммм…

Хочет. Торможу на перекрестке, пропуская машины.

— Говорите, — поворачиваюсь к ней.

— Иван Андреевич, во-первых…

— Маш, а давайте уже без отчеств? — перебиваю ее. — Не на работе же.

От неожиданности раскрывает свои губы и нервно облизывает их кончиком языка.

Марья замирает на секунду, потом все-таки выдавливает:

— Хорошо…. Иван.

Улыбка проскальзывает сама собой. Сложно не заметить, как она смущена, но старается держаться.

Это мило.

— Иван, я хотела извиниться еще раз за тот звонок. Просто телефон звонил несколько раз подряд, я подумала, может, что-то срочное… — голос становится тише, — я, правда, не хотела вмешиваться.

Нервничает, и это отзывается легким теплом внутри. Она другая. Ее искренность сразу выдает настоящие эмоции. Взгляд спрятала, пальцами теребит край шарф. Никакой игры, никаких масок.

Странное чувство — почти как привилегия. Видеть кого-то таким настоящим.

И даже злость за этот случай развеялась сама собой.

— Все нормально, Маш, — стараюсь ее успокоить. — Ситуация неприятная, но ничего страшного.

— Я, правда, боялась, что это ваша женщина и я…. так сказала… потому что она так возмущалась… — Марья запинается, не оставляя шарф в покое.

Это не та тема, о которой хочется говорить, но, наверное, ей лучше знать.

— Наталья — моя первая жена.

Марья слегка приподнимает брови, но ничего не говорит.

— Полина ее дочь, — добавляю.

— Эмм.… А Мила и Виолетта?

— Они от второго моего брака. После развода Поля по суду осталась жить с матерью. Мне она полностью ограничила встречи с дочерью.

— Так же нельзя.

— Она выставила меня жестоким тираном, который издевается над ребенком. И пока я доказывал обратное, она Полю довела до нервного срыва. Из больницы ребенка забрал уже я, после этого она живет со мной.

— А какие отношения сейчас у них?

— Сейчас мамаша опомнилась, что у нее взрослая дочь и ей нужна подружка. Но Поля сама не хочет общатся с ней.

— Я… чем больше вас узнаю, тем больше понимаю, что ошибалась тогда в вашей оценке… когда вы ко мне пришли в кабинет поговорить.

— Да вы мне тоже, Маш, показались той еще строгой училкой-стервой.

Она поджимает губы и усмехается.

— Думаете, я другая?

— Похоже на то, — улыбаюсь ей, мимолетно, чтобы не смущать еще больше.

— Не каждый выдержит жену-учительницу.

На несколько секунд в салоне становится тихо, только ровный звук мотора.

— Все работают и все свободны фактически только по выходным.

— Дело не в работе, а в том, что дома для мужа тоже приходилось быть учительницей. Если мужчина не может запомнить, где корзина для белья, то тут уж хочешь не хочешь, а приходится делать замечания.

— Тогда, может, дело не в вас? А просто мужчина не тот?

— А какой тогда тот? — ее взгляд встречается с моим, и в нем играют легкая ирония и скрытый вызов.

— Мужчина не должен быть таким, что его переделывать нужно, Маш, — руль сжимает одной рукой, вторая расслабленно лежит на подлокотнике. — Он должен быть таким, чтобы рядом с ним не хотелось ничего менять. Ни в нем, ни в себе. Чтобы у женщины был выбор: не ломаться под грузом быта и его слабостей, а жить, чувствуя себя нужной и любимой. Мужчина рядом — это опора, а не еще один крест на плечах.

Твердый, ровный голос, без лишнего пафоса.

— И еще, — снова ловит мой взгляд. Я слушаю. — Мужчина должен быть таким, чтобы женщина могла позволить себе быть слабой. А он бы при этом оставался сильным, даже когда ей трудно. Чтобы ее мир держался не на ее силах, а на его уверенности.

Звучит так правильно, но как в сказке.

— Я… такого еще не встречала, — мой голос звучит едва слышно.

— Зато теперь знаете, что такие бывают, — усмехается уголком губ.

Бывают ли?

Вечер пятницы. Стою перед зеркалом в ванной в платье, которое принесла Ира. Простое, темно-синее, плотное платье, с драпировкой и поясом на талии, чтобы подчеркнуть фигуру, — идеальный вариант, чтобы чувствовать себя комфортно, но не выглядеть слишком нарядной. Надо что-то с волосами сделать и макияж бы…. хоть минимальный. Но тени все ушли в топку, а тратить сейчас на это деньги… Есть и поважнее траты. Разве что…

— Полина, можно? — заглядываю к ней в комнату.

Старшая дочка Ивана сидит на кровати, с телефоном в руках, будто забыв про весь мир. На столе разбросаны палетки теней, помады, лаки для ногтей.

— Да.

— Полин, — осторожно начинаю, — я сегодня к подруге иду на день рождения, одолжишь что-нибудь глаза накрасить?

Ее взгляд отрывается от телефона.

— Мое вам не подойдет.

Вдох. Выдох.

— Я видела, как ты красишься в школу. Вот, если бы ты меня накрасила так же, я бы была тебе очень благодарна.

— Вас накрасить? — убирает телефон.

— Да. У тебя определенно руки откуда надо растут, не как у меня.

Глаза Полины чуть расширяются, будто она не ожидала такого поворота.

— Ладно, давайте. Если не понравится, сотрем.

— Уверена, мне все понравится, — киваю в ответ.

Поля убирает волосы за уши, хватается за кисточки с таким энтузиазмом, что я понимаю — попала в точку.

— У вас кожа нормальная, это хорошо, — говорит, деловито мажет тональный крем. — А глаза надо выделить. Ваши голубые прямо просятся под теплый оттенок.

Согласна, но не решаюсь шевелиться. Ее кисть двигается быстро и уверенно, по щеке проходит мягкая, чуть щекочущая текстура.

— Полин, ты талантливая. Чувствуется рука профессионала.

Она хмыкает, продолжая рисовать стрелки.

— Папе это не нравится.

— Почему?

— Говорит, это не профессия, а ерунда. Что визажист — это не работа, а баловство.

Я вздыхаю, но решаю не торопиться с ответом, пока она наносит тушь.

— А ты бы хотела пойти на курсы?

Ее взгляд встречается с моим в зеркале.

— Конечно. Это же круто — делать людей красивыми. Хоть папа и говорит, что это все не настоящее, он за натуральную красоту.

— Давай я поговорю с ним?

Полина на секунду замирает, потом берется за помаду.

— Вряд ли он будет вас слушать.

— Ну, я попробую все же.

Спустя минут десять Полина заканчивает с тоном. Расчесывает идеально брови, делает макияж глаз, выделяет их, не перегружая.

— У тебя правда талант. Такую красавицу из меня сделала.

— Вы и так красивая, Марья Андреевна, — теплеет уже Поля, — я просто чуть-чуть подчеркнула глаза, и брови. Губы сильно не выделяла. Давайте еще уложим волосы и накрутим концы. Маникюр вроде бы у вас еще ничего, немного совсем отрос. И мы хороший не успеем уже сделать.

Я безоговорочно соглашаюсь, а Полина разворачивает меня на стуле. Пальцы ловко перебирают волосы, щипцы издают мягкий треск.

— Если бы все ученики были такие старательные, как ты, мир стал бы прекраснее.

Полина смеется и заканчивает в тишине.

Когда я выхожу из комнаты, чувствую себя почти другой женщиной. В зеркале — изящная подтянутая плотной тканью платья фигура, аккуратный макияж, легкие локоны.

— Вас не узнать, Марья Андреевна, — идет Полина за мной по коридору. — Пап, — зовет Ивана, — посмотри на Марью Андреевну.

Зачем его-то спрашивать?

Но не успеваю никуда свернуть. Иван Андреевич возникает будто из ниоткуда и тормозит от неожиданности.

— Скажи, Марью Андреевну не узнать? Это я накрасила, — Полина с гордостью смотрит на меня, как на свое творение.

— Да.… Марья Андреевна у нас и так красавица, — тянет Иван и ощупывает взглядом от которого становится неловко.

— Скажи, Марью Андреевну не узнать? Это я накрасила, — Полина хитро смотрит, словно ждет подтверждения.

Темное строгое платье подчеркивает фигуру — талию, бедра. Локон светлых волос мягко падает на плечо, и она машинально убирает его назад. Платье чуть скользит, обнажая изгиб ключицы.

И ближе к плечу, родинка.

Рука чуть сжимается в кулак — слишком живо представляется, как бы чувствовалось прикосновение к этому месту.

Невольно сглатываю.

Без этого ее строгого учительского пучка ведет не туда.

— Да… Марья Андреевна у нас и так красавица.

Маша смущается. Руки поправляют подол платья, взгляд в сторону. Ее движение выдает все: не привыкла. Не знает куда себя деть. Но от этого только лучше. Словно пытается спрятаться, а получается наоборот — как под светом прожектора.

— Все танцы у вас сегодня, Марья Андреевна, будут расписаны, — шутливо вставляет Полина.

Улыбка появляется сама собой.

Полина в точку. Вряд ли какой-то мужик упустит возможность...

С такой Марьей Андреевной я бы тоже сходил в ресторан.

— Марья Андреевна, — смотрю на нее чуть дольше, чем нужно. — Танцы — это, конечно, хорошо. Но смотрите, чтобы на ноги не наступали.

— На каблуки-то? — Полина прыскает, — хорошо вам отдохнуть, Марья Андреевна.

— Спасибо, Полина.

Маша краснеет. Пальцами касается волос, поправляя локоны, который и без того идеальны.

— Может, вас подвезти?

Максимально хочу, чтобы это выглядело по-дружески, но в мыслях наоборот одна пошлятина.

— Спасибо, Иван.… Андреевич.

Мы снова откатываемся назад, на “вы”, но сейчас это звучит уже не как дистанция, а как дистанция, которую насильственно устанавливаем. Причем и я, и она.

— Я уже вызвала такси.

Я снимаю с вешалки ее пальто и помогаю надеть, специально задевая костяшками пальцев ключицы.

А хочется потому что.

И кажется, ее тело вздрагивает от этого жеста. Или только кажется.

— До которого часа там будете?

— Эм… — разворачивается ко мне и раскрывает алые губы, которые Полина намазала каким-то блеском. Это и бесит и манит одновременно, поэтому смещаю взгляд с губ в глаза.

— До десяти.

— Забрать?

— Да я на такси лучше… Иван…

— Поздно вечером? Одна? Давайте, я лучше встречу, Маша? А то мало ли, кто приставать будет к одинокой, красивой женщине? — И пока она думает, добавляю. — В десять буду ждать вас на парковке.

А не хер каким-то мужикам ее подвозить до дома.

Снова глазами по ключицам.

Но родинка уже не видна.

Ладно.

Рассмотрим еще. Позже.

— Там…. такси… мое.

— Костя, Мишка! Спускайтесь, — кричу, бросая взгляд вверх. Через пару секунд слышу топот. Мальчишки появляются в дверном проеме, переглядываются, будто угадывая, зачем позвал.

— Что, дядь Вань? — Костя спускается первым, за ним Мишаня.

— Идем в подвал, будем подтягиваться.

Пытаюсь спортом сбить собственный пульс. И мысли заодно.

Ну, я ей кто, чтобы не отпускать? Никто.

Сожитель.

Смешно.

— А зачем мы подтягиваемся? — голос Кости возвращает в реальность.

— Чтобы быть мужиками. Сильными. Как я, — кидаю, ухмыльнувшись, и сам хватаюсь за перекладину. Грудные мышцы напрягаются, но ощущения сейчас не те. Обычно это сбрасывает напряжение, а сейчас… нет. В голове снова ключица. И родинка.

Костя подтягивается пятнадцать раз, Мишка — пять. Могут и еще, но ленятся.

— Давайте на спор, — подзадориваю их. — Сейчас отжимаемся, — кто меньше всех, завтра чистит двор от снега. — Срываю футболку и кидаю ее на лавку. Воздух в подвале прохладный, но это не охлаждает. Жар идет изнутри. Не от нагрузки. От воспоминаний.

Хоть бы ты на себя пролила что-то, что ли?

Чтоб не танцевать ни с кем.

Танцы — это вообще опасная близость. Ближе только…

Опускаюсь и поднимаюсь вверх на руках.

Мышцы горят, но мысли сильнее.

В неравном бою, проигрывает Мишка. И Костя.

До книги рекордов по отжиманиям мне далеко, но я это могу делать очень долго.

— Отлично, пацаны, жду вас завтра во дворе. Инвентарь выдам.

Весь вечер только и делаю, что смотрю на часы. Жду уже даже, когда забирать надо будет.

Наконец дожидаюсь.

Всех укладываю по кроватям, но разрешаю еще почитать.

Еду за Машей.

Десять. Как по расписанию. Жду. Ее нет. Пять минут, десять.

Набираю.

— Маш, я уже приехал, — отвечает....

— Иван Андреевич, — волнуется, — а вы можете подняться сюда? Пожалуйста.

На заднем фоне какой-то движ непонятный.

— Сейчас.

— Маш, ну расскажи, как ты сейчас живешь, с пожарным-то? — Ира улыбается через стол, наполняя мой бокал. — Он очень горячий?

— Я его не щупала, горячий он или нет.

Знаю, на что намекают, но игнорирую вопросы.

— Ну, красивый хоть?

— Обычный… нормальный… мужчина.

— А его жена не против, что ты с ними живешь…? — улыбается порозовевшая Люда.

— А у него нет жены.

— Урод?

— Да нет, наоборот, — пожимаю плечами, — с первой женой он развелся, что со второй — он не рассказывал.

— Аааа, — улыбается Ирка, — вот ты и прокололась. Все таки он не урод, а симпатичный мужчина.

— Пожарные в принципе не могут быть другими. У них же там отбор. Там только крепкие, спортивные мужчины, которые если что случается, сразу решают вопросы, а не сопли жуют и рассуждают, — поднимает указательный палец вверх Люда.

— За настоящих мужчин! — подытоживает Ира.

Мы поддерживаем.

Вспоминаю, как пальто надевать помогал и коснулся случайно пальцами кожи на ключицах. Как вспомню, так и сейчас по коже приятное тепло.

И на душе спокойно.

Знаю, что с Иваном дома порядок будет. Ну, как порядок… бардак они, конечно, устроят, но в плане безопасности — все под контролем. А это для меня сейчас самое важное.

— Маш, ну расслабься, — Люда обнимает за плечи, — о проблемах будем думать потом, а сейчас давайте просто расслабимся, девочки.

И я почти успокаиваюсь. Почти. Пока в зал не заходит Виктор. Узнаю его сразу — крепкая осанка, хищный взгляд. Он с новой женой. Молодая.

— И он тут, — киваю девочкам.

— Жена?

— Ага, — прикрываю лицо рукой, чтобы не заметил и не подходил.

— Что они в этих молоденьких находят? Секс разве что?

— А что еще? — кивает Ира, — он — секс, она — деньги. Вот и нашли друг друга.

— Черт, Маш, — толкает Люда, — он идет к нам.

— Вот это совпадение, — ядовито усмехается бывший муженек. — Марья, а ты что тут делаешь? А дети?

— Ты вспомнил про детей? — спокойно отвечаю, мазнув взглядом по его спутнице.

Темное каре, подкачанные губы, выразительные скулы — прямо с обложки. Такая же картонная.

— У тебя несовершеннолетние дети. И ты, вместо того, чтобы сейчас быть с ними, шляешься по ресторанам? Тебе одного пожара мало? Ты хочешь всех угробить? Мать года, — поднимает руки ладонями вверх.

Слова бьют, как плеть. Кровь приливает к лицу и щеки начинают гореть.

— Успокойся. Дети под присмотром. Все хорошо, — пытаюсь выдерживать ровный тон.

— Мать непонятно где и все хорошо? Я еще приду с проверкой, как дети живут. — на нас смотрит пол-ресторана, а Виктор ухмыляется, довольный произведенным эффектом.

Мурашки бегут по коже. Все взгляды будто направлены на нас.

— Иди, куда шел, — киваю ему.

— Теперь я точно все сделаю, чтобы дети жили в нормальных условиях.

— И много ты им времени уделял, когда у тебя была возможность?

— Еще увидимся.

Он резко поворачивается и уходит, оставляя нас в полном молчании.

— Твой бывший совсем, что ли, с ума сошел, Маш? — Люда первая нарушает тишину.

— Он давно уже, похоже, без крыши на голове живет, — закатывает глаза и мысленно крутит у виска Ира

Время к десяти, Иван обещал забрать и я уже мысленно собираюсь, потому что Виктор окончательно испортил настроение.

— Сюда, — слышу его сварливый голос, он даже спокойно закончить вечер не дает.

Виктор снова идет к нам, но теперь не один. Рядом с ним полицейский и женщина средних лет, строгая, с папкой в руках. Все понятно — опека. Как же он уже достал!

— Марья Андреевна, — начинает женщина официальным тоном. — Хотим выяснить, почему вы не дома и с кем сейчас ваши дети?

Вот козлина.

— Здравствуйте, я не имею права посещать рестораны?

— По закону….

Не дослушиваю, потому что у меня звонит телефон в сумочке. И это может быть важнее.

Иван.

Отвечаю.

— Маш, я уже приехал.

— Иван Андреевич… а вы можете подняться сюда? Пожалуйста.

Только бы согласился, только бы согла….

— Сейчас.

Отключается.

Фух.

— Минуточку, — я поднимаюсь из-за стола. — Мужа встречу, — говорю этой даме и бывшему. Он весь аж напрягается. Так и хочется сказать, “не лопни”.

И иду встречать Ивана. Кажется, предстоит небольшой спектакль.

— Иван Андреич, выручай, — беру его за локоть и приподнявшись на носочках целую в щеку. — Там мой бывший муж, полиция, опека… В общем я сказала, что ты мой муж.

— Понял, — взгляд мне на плечо и снова в глаза. — Идем.

Крепко сжимаю его локоть и с ним под руку идем к нашему столику.

— Две женщины за столом, это мои подруги.

— Угу.

Виктор кривит губами. Не ожидал, конечно, такого поворота.

— Добрый вечер, что происходит? — басит Иван и расправляет плечи. Кажется так еще больше и шире.

— Ты кто, мужик? — кивает ему Виктор.

Я открываю рот, чтобы ответить, но Иван опережает.

— Я приехал за женой. Если у вас какие-то вопросы к нам, то сначала представьтесь, предъявите удостоверение и объяснить цель вашего визита.

Они между собой переглядываются и лезут за документами. А Ира с Людой прячут улыбки и переглядываются.

Теперь точно не отстанут с расспросами.

— Представитель опеки Анна Аркадьевна Золотова.

— Старший лейтенант Миронов, — показывает корочку полицейский.

— Анна Аркадьевна, ваше удостоверение?

Проверяет.

— Официальный документ, подтверждающий ваше право на проведение данной процедуры, подписанный начальником вашей структуры или постановление суда.

— Мы работаем по заявлению и должны проверять каждый такой случай незамедлительно. Даже без приказа и в любое время.

— Хорошо, мы можем увидеть это заявление?

Мельком на Виктора, он ухмыляется и закатывает глаза. Он точно не верит в это мое “замужество”. Поэтому еще сильнее сжимаю локоть Ивана и боюсь отпустить.

— Пожалуйста, — раскрывает папку Золотова и достает заявление Виктора.

— Заявление о том, что дети оставлены без присмотра?

— Все верно.

— Простите, Анна Аркадьевна, а почему вы проверяете, где моя жена, а не с кем сейчас дети? Насколько я знаю, проверка местонахождения родителей должна быть обоснована и связана с защитой интересов ребенка, а не с контролем за личной жизнью взрослых.

От неожиданного поворота и растерянности та набирает в рот воздух.

— А мы не знаем, где дети. Их местонахождение скрывается, — вставляет пять копеек Виктор.

— Ничего не скрывается. Дети у нас дома, уже спят, между прочим. Двум из них есть четырнадцать лет, у всех телефоны для связи.

— Вы сказали, что она ваша жена…

— Гражданская. Не успели оформить документы.

— Что ты комедию ломаешь, Марья?! — взрывается Виктор. — Какой муж? Какая гражданская жена? Еще неделю назад ты одна жила.

— Ты свечку держал, где я и с кем жила?

— Анна Аркадьевна, — поднимается Люда, — мы подруги Марьи, подтверждаем, что она уже давно в отношениях с Иваном… Андреевичем…

— Да, — кивает Ира.

Спасибо, девочки.

Но Виктор, конечно… сегодня превзошел сам себя.

— Марья Андреевна, у вас сгорела квартира…

— Это была случайность. Я уже говорила.

— Расследование еще идет.

— Вы извините, мы спешим домой, у нас там дети, одни, — перебивает ее Иван, — если у вас будут вопросы и сомнения, то приходите днем и сами проверьте детей. А не следите за родителями. Это в вашу компетенцию не входит. Идем, Маш.

Ира протягивает мне мою сумочку, я одними губами шепчу, что “поговорим завтра”.

— Она все еще читает лекции за ужином? Или ты, — кивает Ивану, — уже привык к этому голосу, который вызывает флешбеки из школы?

— Ну почему лекции. Всегда приятно поговорить с умным начитанным человеком, который не только учит, но и вдохновляет. Но, видимо, чтобы оценить это, нужно быть немного взрослее, — тычет указательным пальцем в висок, — умом.

— Чего?!

Виктор только что не расстреливает меня взглядом. Уверена, на этом он отравлять нам жизнь не перестанет.

— Идем, Маш.

Иван как специально кладет руку мне на поясницу, чуть сжимает пальцы на талии и ведет меня к выходу.

— Извини, — первой говорю, когда выходим на улицу.

— Как он узнал, что ты там?

— Случайно пришел в ресторан с новой женой, а тут я.

— Давно? — Иван открывает мне дверь машины и подает руку, чтобы села.

— Да полчаса как.

— Хм, — захлопывает дверь и обходит машину.

— То есть он пришел, — заводит двигатель и оборачивается ко мне. — а через полчаса пришла опека. Когда он успел написать заявление, им его отнести, полицию вызвать?

— Не знаю.

— Подозрительно как-то. Я пару раз сотрудничал с опекой, когда рейды делали, они, конечно, быстро реагируют, но когда действительно опасность для жизни, насилие. Но мама в ресторане… — отъезжаем.

— Не надо было идти… Я же не хотела, как чувствовала, что плохо кончится. Ира пристала, “давай, давай”.

— Да ладно тебе, ничего страшного. Хоть отвлеклась от этого пожара. Улыбалась даже сегодня.

Мажет по мне взглядом снова, как вечером, перед отъездом.

— А если они теперь проверят?

— Что?

— Как мы живем?

— Пусть проверяют. Нормально мы живем.

— Извини, что поцеловала тебя там… в ресторане… я для правдоподобности.

— Так вряд ли поверили.… - ведет плечом, — следующий раз для правдоподобности целуй в губы сразу.

Быстро повернувшись кивает, чуть приподнимая бровь, и снова смотрит на дорогу.

В губы?

Мне и щеки хватило. И так губы от его щетины колет, приятно напоминая о том, что защитил и не подвел.

Только я так и не понимаю, это шутка такая или намек?

Через десять минут уже дома.

Расстегиваю пальто и наклоняюсь, расстегивая сапог.

Но то ли тепло размаривает, то ли усталость, в глазах на мгновение темнеет и меня пошатывает.

— Ой, — взмахиваю руками.

— Что случилось? — крепкие руки подхватывают и возвращают назад в вертикальное положение.

Вдыхаю снова этот аромат мужской мужественности. Да именно мужской, и именно мужественности.

— В глазах потемнело, — так же инстинктивно хватаюсь руками за него, а когда открываю глаза, встречаюсь с темным глубоким взглядом.

— И часто у тебя так темнеет, Маша?

— Периодически…

Если отпустит, так я вообще могу сейчас в обморок упасть.

— Может, к врачу надо?

— М-может.…

Я в руках мужских вот так… близко… со времен развода не была…

Так непривычно. Забыто. Даже сердце, будто вспоминая, что я вообще женщина, трепещет сейчас.

— Сходи.

Киваю. Глупо. Потому что слов больше нет.

Пальцы сквозь его свитер ощущают напрягшиеся бицепсы. Слюна в горле собирается.

Иван скользит взглядом по щеке, скуле, минуя шею, смотрит куда-то в область плеча.

Может, бретелька вылезла.

— Мау, — выводит из этого морока Афина. Мой-то не так мяукает.

— Привет, — Иван, отпуская меня одной рукой, придерживает второй. — Чего не спишь?

— Мау.

Я усмехаюсь, чтобы отвлечься, сама быстро разуваюсь.

Иван Андреевич теперь помогает снять пальто. Второй раз задевает ключицы.

Специально, что ли?

Смотрел так еще…

— Может, кофе или чая, Маш?

— Давай, я сделаю.

— Я пойду гляну детей. Мне кофе, обычный.

Киваю и иду ставить чайник. Зевс спит на подоконнике. Глаза не открывает, но ухо держит торчком, слушает, дома ли я.

Заодно проверяю телефон.

Ира: “Вау, Маш, вы хорошо смотритесь”

Ира: “Виктор был в бешенстве, расспрашивал все, кто такой этот Иван и откуда взялся”

Я довольно усмехаюсь. Пусть все было не по настоящему, но сегодня Виктору точно спаться легко не будет.

— Все спят.

Спускается в гостиную Иван, я достаю чашки.

— Да они так рано никогда не ложатся.

— Сегодня у нас был вечер физкультуры, все устали и отрубились, когда я еще дома был.

— Ничего себе.

— Да, и они решили со мной поспорить, поэтому завтра твои гаврики убирают двор от снега.

— Они никогда этого не делали. Просто негде было даже.

— Ну вот, теперь есть где тренироваться.

Насыпаю Ивану кофе, себе делаю чай с ромашкой.

— Мне так неудобно, что втянула тебя в это все…

Ставлю перед ним кружку. Выключаю общий свет, оставляя местный над раковиной и сажусь напротив.

Я пью чай молча.

Надо было свет оставить, а то будто устроила тут романтическую атмосферу. Но я не специально. Просто захотелось тишины.

Я и так сегодня перестаралась. Сначала этот поцелуй, потом просьба побыть “мужем”, потом…

Но если муж такой — это сказка, конечно. С таким не надо впрягаться и тянуть все на себе. С таким только рядом и то, скорее всего, все самое сложное сделает сам.

В ресторане и момента не было, чтобы он молчал, а мне надо было придумывать ответ.

Иван тоже смотрит на меня.

Тоже думает о чем-то.

Может, хочет сказать, что мне пора уже съезжать, а неудобно. Я и сама понимаю, пустили же на пару дней, а я уже задержалась на неделю.

Недорогой гостиницы на первое время хватит и надо начинать убирать в квартире. Шок и гнев прошли. Пора принимать эту ситуацию.

— Иван Андреевич…

— Мы на ты перешли… — поправляет меня и мягко улыбается.

— Да…. Иван… По правде, мне привычней Иван Андреевич. Просто это сохраняет какую-то дистанцию.

— Какую?

— В смысле?

— Ну, ты говоришь какую-то дистанцию, я и спрашиваю какую?

— Дистанцию между родителем и учителем?

— Сейчас, за этим столом, ты же не учительница Виолетты.

Ну нет.

— Нет, но я ей все равно остаюсь.

— Вот, когда о школе будем говорить или меня снова вызовешь, тогда можно — Иван Андреевич, — чуть наклоняет голову и смотрит поверх ободка кружки мне в глаза.

Не как папа Виолетты смотрит. Другой какой-то взгляд. Как кот довольный. И я усмехаюсь в ответ. Ладно, убедил.

— Дурак твой муж, Маш.

— Почему?

— Мальчишек таких бросил. Жену красавицу.

Вух. Надеюсь, что в полумраке не видно, как у меня вспыхивают щеки.

— Им же не хватает дисциплины, не хватает силы воли, примера, к чему стремиться.

— Знаешь, лучше никакой, чем такой. Манипуляции эти его постоянные чувством вины, надоело так… Да и он особо не умеет ничего сам делать руками. Спортом не занимается. Я вижу других мужчин, по школе много, в принципе. Но они участвуют как-то в жизни детей, ходят на собрания, а он лишь одно знает ты учитель, ты и учить должна.

— Я тоже не хожу на собрания.

— Я понимаю, что там для вас много скучного и “ненужного”, но школа — это определенная система и хочешь — не хочешь, но ей надо подчиняться.

— Не спорю, но у меня всегда собрания выпадают на смены.

— Допустим, у тебя да. У него — нет. Это просто была не его обязанность.

Афина обходит стол и запрыгивает Ивану на колени. Он кладет руку ей на голову и начинает поглаживать, от чего та выгибается вся и довольно, я бы даже сказала, с каким-то превосходством, смотрит на меня.

Будь она человеком, подумала бы, что ревнует.

И я за ней, как та кошка, тяну плечами. Мне бы кто размял. Спать уже надо, а то…

— Завтра же точно кто-то к нам придет. Надо детей подготовить. Аааа… Иван, а если они спросят у детей про наши отношения?

— Утром разберемся. А подруги твои, Маш, просто так поддержали, что мы муж и жена, — берет эти слова характерным жестом в кавычки, — или это ты им наговорила?

— Нет, — машу головой, — это они сами, честное слово. Просто решили подыграть. Типа свидетели.

— Ясно.

Коротко и смотрит.

Черт. А если не поверил? Решит еще, что я там сплетничала с ними.

— Мы вас… то есть тебя вообще не обсуждали.

Теперь еще и прищуривается.

И снова неловко под этим взглядом становится.

— Честно.

Чуть приоткрывает губы и в глаза смотрит, как будто ждет чего-то.

— Хорошо, чуть-чуть совсем.

И улыбается. Искренне.

Он так редко это делает, что можно такие моменты собирать и коллекционировать. Ему идет. И суровым быть идет, когда надо, и добрым.

— Маш, а может, прогуляемся?

— Где?

— По улице.

— Сейчас?

— А что? Хорошая погода. Спать будем лучше.

Вроде ничего такого не сказал. И скорее всего и не имел ничего такого в виду, но моя взбудораженная за вечер психика выдает странное.

Я хочу. Прогуляться.

Я так давно не гуляла по ночному городу. Не просто бежала запыхавшись с работы или из магазина, а просто никуда не торопясь не гуляла по улице.

Да и одной страшно. Но с Иваном точно нет.

Я переодеваюсь потеплее, когда выхожу из дома, Иван чистит дорожку от снега.

— Давай я помогу?

Осматриваюсь в поиске еще одной лопаты.

— А пацаны твои, что тогда делать завтра будут? — убирает лопату, ставя ее в сугроб возле тропинки, и подставляет мне руку опереться.

— Ну что, идем?

За воротами сворачиваем на главную дорогу. Так спокойно. Хорошо. Перед Новым годом все украшено. Поселок как сказочный.

Как будто все проблемы на этот период заморожены.

— Иван, а почему вы дом внутри не украшаете? Только снаружи?

— Снаружи тоже не украшаю. Однажды сделал, оно и висит круглый год, а в доме… я не люблю Новый год. Дети, ну они… в общем, я тяну всегда с этим, уже на день рождения Виолетты достаю елку им. Полина обычно за этим следит и украшает все.

Он замолкает и куда-то в свои мысли проваливается.

Что-то произошло на Новый год. И это что-то не очень приятное.

Но если не хочет сам рассказывать, то мне тоже неудобно спрашивать.

— Я тоже заметила, что украшать и делать все красивым — это ее.

Иван молчит.

— Она меня вчера красила и я тебе скажу, как женщина, что у нее очень хорошо получается для самоучки.

— Я это увлечение не поддерживаю.

— Я уже поняла, но может наоборот, надо поддержать?

— Нет.

Причем это не просто ”нет”. Это категоричное “нет".

— Ребенок должен заниматься тем, что ему нравится, он должен развивать свои таланты. А то потом вот вырастают и ищут свое предназначение, ходя к разным мошенникам. А его не надо искать. Оно вот… на поверхности все.

— Нет. Пусть вышивает крестиком или книги читает, если ей не хватает дополнительных занятий.

Мои слова как в бетонную стену сейчас.

— Надо заниматься тем, что доставляет радость, делает счастливым. Кто-то любит читать, кто-то вышивать, кто-то… химические опыты ставить. И я понимаю, это его будущее. Костя точно свою жизнь с химией свяжет, может, даже совершит какие-то открытия. Вот мне после этого пожара что, не пускать его больше на уроки химии?

— Хорошо, — Иван останавливается, отпускает мою руку и разворачивается ко мне, — какая у Поли потребность?

Выдыхает, пуская в морозный воздух клубы пара от горячего дыхания.

— Потребность самовыражаться, себя найти. Она не делает ничего плохого. У нее есть увлечение, в котором она может преуспеть.

— Разрисовывать чьи-то лица?

— Визажист, гример — это популярные сейчас профессии.

— Другую сторону этого не видите?

— Иван Андреич, я не спорить с тобой хочу, а понять тебя и разобраться. Полине это надо в первую очередь. Она и тебя расстраивать не хочет, но и отказываться от любимого занятия тоже не хочет.

— Сегодня у них любимое одно, завтра перегорит.

— Вот пусть завтра и перегорит, а сегодня она себя раскроет и весь свой потенциал. Иван, — хмурится и не идет на контакт, — Вань, — достаю из кармана ладонь и кладу ему на щеку. Он замерзшая глыба. — Извини, отдергиваю тут же руку и прячу назад.

Что-то вышло из-под контроля.

Я так с детьми обычно. Своеобразный жест, чтобы успокоить и объяснить что-то. Но тут-то не ребенок.

— Может, объяснишь, я лучше тебя пойму? И ее.

*****

От автора:

На дне рожденье Ирины, было три подруги. Про Машу мы читаем сейчас, а про третью, Люду, приглашаю вас почитать в новинке «Развод в 44. Вот и сказке конец...»

— Ладно, — разворачивается, снова подставляет мне свою руку, чтобы взяла, идем дальше по дороге. — Я же понимаю, откуда у нее это все. Ее мать очень красивая женщина. Картинка красивая. С головы до пят — идеальная. Всегда на каблуках, с прической, ногти, ресницы, крема, духи.

Это нормально для женщины, вообще-то.

— Я молодой был, влюбился сразу. Гордился даже тем, что меня выбрала. Все ребята мне завидовали.

Но даже сейчас говорит о ней так, что не забыл.

— И я не противник всего этого был, я только поддерживал ее в этом. Я мужчина и мне хочется видеть рядом красивую, ухоженную женщину. Но когда это переходит границы, смахивает на какую-то болезнь. Когда она забывает купить хлеб, но не забывает купить очередную помаду, в моем понимании что-то уже не так.

Выдыхает. Сдерживает себя.

У Полины, правда, всего много, кто-то же ей это все подарил.

— А потом ей это все надо было кому-то показывать. Знаешь, привыкаешь же к человеку. Не будешь каждый день нахваливать и говорить какой он красивый. Придешь задолбанный со смены, хочется отдохнуть, а ей надо себя показать. И началось каждую пятницу — клуб. Каждую субботу — спа. А в воскресенье — селфи с подружками, как они «восстанавливаются после тяжелой недели».

Прям как яркие картинки из инсты мелькают, когда слушаю его.

Отходим в сторону, когда мимо нас проезжает машина, тихо шурша колесами по морозному снегу.

— Я не дикарь, понимаю, что это нормально: ходить на корпоративы, юбилеи, но когда это становится хобби, Маш… когда твою дочь оставляют одну дома ради очередной бутылки шампанского и красной помады…

Замолкает, шумно втягивая носом воздух. Будь эта женщина сейчас тут, он бы ей высказал все это в гораздо более грубой форме. Но я понимаю его. Когда ты все для семьи, а семье надо другое.

— Знаешь, когда я понял, что все? Однажды прихожу с ночной смены — Поле тогда лет шесть было. На кухне темно, в зале темно. В спальне — пусто. Захожу в ее комнату, а она под одеялом, с фонариком и книжкой. Сама. В час ночи. А Наталья где? В клубе. С подружками. Они договорились уже, видите ли, и ее ждут. Она, — имитирует ее эмоции и голос, — целыми днями дома с ребенком, ей нужен свежий воздух. Ей нужно общение.

Его бомбит сильно. А я хорошо представляю, потому что через школу и учителей проходит каждый несчастный случай с ребенком, когда малыши остаются дома одни. Да, как показывает практика, и не малыши тоже могут накосячить.

— Я тогда косметику всю вообще выкинул в мусорку, вещи собрал и сказал, чтобы к своей матери возвращалась. А когда разводились, она на суд пришла накрашенная, на каблуках, с адвокатом. Кричала, что я украл ребенка, что плохо с ней обращаюсь, что ее унижал. Полина мелкая была, на суде ее не спрашивали ни о чем, просто матери отдали. А она потом еще и предлоги специально искала, чтобы мы с Полей редко встречались.

Его боль за ребенка ощущаю, как свою, потому что не представляю, как дальше жить, если моих оболтусов отберет Виктор.

— Тогда у меня была только одна дочь, я ее любил, Маш, до трясучки. А она меня. Так рад был, когда наконец вернул ее и она стала со мной жить. Но с матерью-то она тоже жила, та ей это вкладывала все…

— Боишься, что Поля будет как мама?

— Не хочу, чтобы ее жизнь превратилась в гонку за лайками в соцсетях. Пока Поля мелкая была, тогда для нее это было игрой, а сейчас ее тянет ко всему этому. Оно, может, и безобидно, если в меру. А если не в меру? — оборачивается ко мне. — Я за то, чтобы не допустить пожара, а не тушить потом и исправлять утраченное.

— А ты ей это говорил?

— Она же не маленькая, сама все понимает, но как назло делает.

Да уж понимает.…

— Иван, мы, взрослые и дети по-разному все воспринимаем. Будто мы смотрим на одну фигуру, но с разных сторон. Мы, как взрослые, видим круг, а они — квадрат. Думаем, вот же, все просто и понятно, а у них свои углы, свои линии. Мы их не видим, а они ими живут. И сколько ни старайся объяснить, что углы можно сгладить, они только крепче держатся за свои грани. И, наверное, это правильно. Круг можно нарисовать заново, а квадрат — это характер. Она в тебя, скорее всего, такая же упрямая и настойчивая.

Взгляд на небо и чуть усмехается, но как будто сам себе, а не на мои слова.

— Может быть, но я ее отец. Я за нее в ответе, я за нее переживаю и хочу ей только лучшего в будущем, чтобы она вот так же потом не кинула свою дочь, променяв ее на этот клуб и подружек.

Нельзя сейчас давить на него. Я могу тысячи доводов привести, почему он не прав, но у него есть один, но самый яркий пример, который все перекроет. Он сам должен поверить в Полю и увидеть, что она другая.

— Она же твоя девочка, она не похожа на тех, кто зависает с подружками.

— Ну, может, она и не ходит часто, но мы живем далековато ото всех, надо на автобусе ехать, зато в телефоне они там проводят очень много времени.

— Иван, а кто это все ей тогда покупает?

— Что-то сама покупает из карманных денег, что-то просит на день рожденья.

— А ты придерживаешься принципа яблоко от яблони недалеко падает?

— А есть другие?

— Не по корням дерево судят, а по плодам. Через меня столько детей и родителей прошло за двадцать лет, и те, что были первыми хулиганами, классные ребята, а есть наоборот. А есть, что у ученых в семье музыкант, а у музыкантов — врач. Это где-то заложено уже и просто надо направить наше предназначение в нужное русло. А не копать новое и менять течение.

Не хочется включать училку, но надо им помочь разобраться.

Просыпаюсь от дикого кошачьего воя.

Тут не до потягиваний и гимнастики. Одним движением обтягиваю длинную футболку, которая сейчас вместо ночнушки, на попу и выскакиваю из кровати.

Под одеялом было теплее, но сейчас некогда одеваться.

Глаза еще толком не открылись, а вот уши уже готовы сложиться от звуков, доносящихся с кухни. Он же ее там не лишает невинности?

А то этот засранец может…. Афина ничего так.

Включаю свет на кухне.

Зевс сидит на столе, победно вздернув хвост, и сверкает глазами, словно победитель, альфа, загнавший жертву в угол.

Афина же забралась на самый верх кухонного шкафа, где едва умещается, и шипит так, будто собирается вызвать демонов из преисподней. Шерсть дыбом, взгляд полный ненависти, а уши прижаты к голове.

— Зевс! — беру его на руки и прижимаю к себе. — Ты с ума сошел? Ты в гостях и с дамами так себя не ведут?!

Ловлю его морду и поворачиваю к себе. Слов не поймет, но интонации должен уловить.

— Афина, — смотрю на кошку, — прости его дурака. — Зевс, ты на Ивана Андреевича посмотри! Ну, ты видел, чтобы он меня на шкаф загонял или за холодильник? Или гонялся за мной по дому? Вон, Иван Андреевич, ведет себя как настоящий мужчина — спокойно, уверенно, а не вот это твое…

Машу рукой в сторону Афины.

— Если так продолжишь, то я тебя кастрирую, будут тебе потом и геройства, и подвиги! И ни-ни ее. Понял? Увижу, что пристаешь к ней, чик, — свожу указательный и средний перед его глазами, — профилактически, будешь потом как Васька у тети Любы — ленивый, пузатый, со взглядом, что жизнь прошла мимо.

— Маш, — смеется в дверях Иван.

Прижимаю кота и оборачиваюсь от неожиданности.

Он в отличие от меня успел одеться.

Он стоит, скрестив руки на груди, в глазах искрится откровенное веселье. Лукавая улыбка играет на губах, а взгляд… плавно скользит по моей футболке, будто изучает каждый изгиб. По бедрам.

Вдох. Выдох.

… По коленкам, лодыжкам так, что у меня пальчики ног немеют.

— Я бы оделась…. - пробую вырулить ситуацию, неловко теребя край футболки.

Иван ухмыляется и качает головой.

— Да нормально. Мне и так нравится, — низко, лениво, еще сонно басит и поднимает бровь, явно смакуя ситуацию.

А меня из холода теперь бросает в жар.

— Хорошо, что моя мама этого не слышала… — продолжает он, забавно сводя пальцы в угрожающие "ножницы". — А то и меня бы чик… в детстве — профилактически. За хулиганство.

— Не думаю, что ты девочек на шкафы загонял.

— На шкафы — нет. А вот на чердаки… — ухмыляется и подтягивает стул к шкафу.

Тянется за кошкой.

Что он там с девочками на чердаке делал, не хочу… а перед глазами его футболка задирается выше, открывая кусочек его пресса.

Четкий. Рельефный. Не просто "кубики", а идеальная комбинация силы и выносливости.

Проглатываю ком в горле. Черт возьми. Кто-то все-таки ходит в спортзал…

— Иди сюда, — зовет Афину, а я таращусь, как завороженная.

Настоящие?

Ткань опускается обратно, скрывая этот беспардонный кусочек мускулистой идеальности.

Жмурюсь и на кота смотрю.

— Ну все, надо мирить теперь.

Господи. Позор. Я его рассматриваю. Причем откровенно. Так, будто не мужчина передо мной, а экспонат выставки.

— Ну что, Зевс, будешь просить руки и сердца барышни?

— Так вроде не было ничего, — пожимаю плечами, отшучиваясь.

— Смотри мне, будешь котят потом сам воспитывать.

— Видишь, — продолжаю я, повернувшись к своему коту, — Иван Андреевич не шутит. Я тоже их воспитывать не буду. Так что будь любезен, займись лучше манерами.

Иван только смеется и идет за кружкой.

— Кофе будешь, раз уж они нас разбудили?

— Может, завтрак лучше?

— Завтрак долго, а я… голодный.

И тон говорит совсем не про тот голод, который говорю я.

— Ну ладно, кофе… так кофе. Делай, я переоденусь.

Сажаю кота на барный стул и быстро ретируюсь в комнату.

Закрываю дверь, прислоняюсь спиной и тяжело дышу.

Проклятье. Эти кубики… И эта наглая ухмылка.

Нельзя так. Он отец Виолетты.

Он просто мужчина, который помогает, а не объект для фантазий.

Но кто сказал, что мне не хочется снова взглянуть на этот пресс?

Через несколько минут, переодевшись, выхожу в кухню и торможу на месте.

Иван на корточках.

Футболка висит на спинке стула, а он — голый по пояс.

Тряпка в руках, следы молока на полу.

Широкие плечи, крепкие предплечья, каждая мышца двигается под кожей плавно, уверенно. Я даже чувствую, как к щекам приливает жар.

Сильный. Теплый. Властный.

Поднимает взгляд.

— Молоко разлил.

— Давай котов приучим к одной лужице, пусть помирятся.

Сажаю их рядом, они тянут языки, украдкой косятся друг на друга.

— Чего продукту пропадать.

Довольна собой, перевожу взгляд на Ивана.

И жалею. Но остановиться уже не могу.

Мокрые следы на спортивных штанах, капля воды скатывается с ключицы.

Я сглатываю.

Черт. Он выше. Сильнее. Смотрит сверху вниз, и в этот момент он выглядит… чертовски привлекательно.

Как теперь память стереть, что я ничего не видела?

Не получится, Маш. Уже посмотрела.

Черт возьми.

День точно будет… интересным.

— Теперь я пойду оденусь, — шутит Иван. — Не пролей тут ничего, — движение губ в ухмылке.

Я только для вида мгновенно киваю и быстро протираю пол.

Не хватало еще, чтобы понял, что я его рассматриваю.

Оборачиваюсь, чтобы проверить, ушел ли.

Сама замираю с открытым ртом.

Рассматриваю красивую, рельефную спину. Как скала. Или забор. Ворота даже. Крепкие массивные. За такими спрячешься, так никто не достанет.

Сидя на корточках, отклоняюсь, чтобы лучше рассмотреть, пока он поднимается по лестнице.

Пресс еще этот. Когда он вообще успевает все?

Дыщ.

Бьюсь затылком о ножку стола.

А нечего, Марья, за мужиками подглядывать.

Смотреть-то можно. Я ж ничего больше не делаю.

Продолжаю вытирать пол.

Куда уж мне. Тут детей скоро женить надо будет, а не самой… романы заводить.

Встретились бы мы лет на.…дцать раньше. Без всего этого прошлого.

Было бы проще.

А так придирайся. Привыкай к недостаткам.

Мою тряпку и снова наклоняюсь, вытирая еще раз пол.

Уверена, они у Ивана тоже есть.

Упрямство, например. Грубоватость

— Да чисто уже, Маш, хватит, — басит над головой.

А я в своих мыслях от неожиданности дергаюсь, опять врезаюсь во что-то.

Теряю равновесие и с криком падаю на попу.

Коты снова в испуге отпрыгивают от меня, создавая еще большую суету.

— Маш, прости, — смеется и берет подмышки Иван, — я не специально.

Не специально тоже подхватывает так, что моей троечки уж конечно касается.

Раз я чувствую, он и подавно.

Как только чувствую пол ногами, а не попой, аккуратно выворачиваюсь из цепких рук.

— Папочка, что случилось?

Узнаю еще заспанный голос Виолетты.

— Ничего малышка, — оборачивается к ней и идет, — Марья Андреевна случайно упала. Я помог ей подняться.

Виола тянет руки вверх и Иван тут же берет ее на руки.

Я ставлю наши кружки с кофе на стол.

— А она ударилась?

— Марья Андреевна, вы сильно ударились? — улыбается мне.

— Нормально все, Виолетта.

Она, полусонная, прижимается щекой к его груди, обнимая. И в этом столько милоты и нежности. Он такой большой и серьезный рядом с ней, светловолосой булочкой в розовой пижаме в зайчиках. Она как пластилин, из которого можно лепить, что хочешь.

— Папочка, а сегодня бабушка с дедушкой приедут?

Кто?!

— Да, собирались.

Но мне ничего не рассказывает в подробностях. Как встречать? Что приготовить? Зачем вообще приедут?

— А когда?

— К обеду, наверное, или после.

— Папочка, а пойдем мультики смотреть? Я тебе один интересный покажу. Я хочу такую игрушку.

— Хорошо, идем, — допивает свой кофе.

— Я уберу, пойду тетради проверю, поработаю еще. Чтобы еще случайно не упасть.

Усмехается и снова мажет взглядом то ли случайно, то ли нет, по груди.

Я быстро мою кружки.

Родители приедут. Я знакома с ними чуть-чуть. Но не то чтобы вот встречаться дома. Тут-то мы уже не учитель и представители родителей. Как себя вести. Кто я тут такая вообще?

Выключаю свет, иду к себе.

Проходя мимо гостиной заглядываю, как Иван, лежит на диване, Виолетта на нем и что-то ему рассказывает важное про мультфильм.

Такая уже подлиза папина. Но без умиления на них смотреть не получается. Она самая младшая, и ей достается больше всего его нежностей.

Сосредоточиться на тетрадях не получается. По нескольку раз перепроверяю одну работу.

Может, они в гости? Может, надо тогда что-то приготовить?

Или чая попить просто?

Или с проверкой?

Или…. надо было просто спросить у Ивана. И все. А не строить гипотезы. К чему готовиться-то?

Хотя завтрак и обед в любом случае надо готовить. Все хотят есть.

В итоге минут через сорок все же заканчиваю с тетрадями. Закрываю. Выключаю свет и иду опять на кухню. Пусть лучше будет наготовлено, тогда точно не случится неловких ситуаций, что все голодные.

Снова заглядываю в гостиную.

Иван с закрытыми глаза. Уснул. Виолетта сидит уже на нем и смотрит мультфильмы.

Подхожу к ней на цыпочках и, наклонившись, шепчу.

— Пусть папа поспит, идем, поможешь мне сделать завтрак.

— Да!

— Чшшш! — закрываю указательным пальцем губы. Выключаю телевизор, беру ее на руки и несу на кухню.

Тяжелая.

Когда Иван держал ее в одной руке, она казалась легче.

Сажаю на рабочий стол.

— Что будем делать? Может, напечь блинов или сырников?

— Блинов! Да!

— Тише только. А то всех разбудим.

Я достаю ей миску, даю венчик. Только закидываю все, она размешивает аккуратно.

— Виолетта, а бабушка с дедушкой часто к вам приезжают? — достаю сковороду и, как бы между прочим, спрашиваю.

— Да. Каждые выходные.

— А что они делают обычно?

— Бабушка готовит нам на неделю еду. А дед отдыхает.

Приготовить я сейчас и сама на всех могу. А если она со своими правилами? Есть же такие свекрови, что вот она так решила и так правильно.

Мне она не свекровь, конечно, и я не претендую, но раз у Ивана живу, то вроде как можно подумать, все как раз так. я не хочу портить отношения с ней, как с бабушкой Виолетты. Нам еще в школе встречаться потом.

Наливаю первый блин.

— Марья Андревна, а почему вы Алисе всегда звездочки ставите, а мне только зайку. Я тоже хочу звезду.

По градации оценок у нас в классе звезда — это высший балл.

— Потому что у Алисы нет ошибок.

— За нее мама проверяет дома.

— А у тебя папа.

— Он не всегда проверяет, когда занят тогда дед, а у него, как он говорит — три класса школы. Поэтому столько ошибок у него?

Усмехаюсь. Такая она открытая.

— У тебя за домашнюю работу тоже звездочки были. А вот в классе уже получить звезду, это значит хорошо выучен урок.

— А можно я хорошо-хорошо выучу урок и вы мне поставите тоже звездочку.

Снимаю один блин и наливаю следующий.

— Можно, старайся.

— А можно, — наклоняется ко мне и шепчет, — я вам сегодня на проверку принесу домашнюю работу?

— Хорошо, — подмигиваю ей, — только никому.

И жестом закрываю рот на замок.

Она хихикает. Маленькая улыбашка.

Где же ваша мама?

Полина- дочь Натальи. Значит, у Милы и Виолетта другая мама. Вот только где она? Но Виолу точно не надо об этом спрашивать. Она может банально ничего не знать, это может задеть и разворотить какую-то травму. Проще даже спросить у Поли.

Но и с ней пока еще нет такого контакта.

Допекаем блины. Часть делаем с курицей, часть с творогом, часть с маслом и сахаром. Мои-то точно с курицей будут, а девочки, надеюсь, тоже что-то выберут.

К десяти просыпаются все. Поля как обычно ничего не ест, пьет только воду и берет из холодильника йогурт. Ест блины с йогуртом. Но хотя бы уже говорит и интересуется, как прошел вечер. Мои мальчишки и Иван Андреевич налегают на блины с курицей. Милка — с творогом, Виолетта — с маслом.

— Это мы пекли с Марьей Андреевной, — хвастается Виолетта.

— Вы молодцы! — хвалит Иван. — Кто следующий помогает на кухне? Остальные со мной на улицу чистить снег.

— У меня уроков много, пап, — пытается увильнуть Поля.

— Уроки-уроками, но я тебя борщи варить и мясо запекать не научу, поэтому можешь брать мастер-классы у Марьи Андреевны.

Поля кривится.

— Иван Андреевич, не надо заставлять.

— Надо. Уроки завтра будем делать. Я на смене буду. Вы можете, хоть школу тут устраивать. а сегодня отдыхаем, работаем по дому. Не хочешь готовить, тогда пропылесось и протри пыль.

— Хорошо, — больше не спорит.

— Я забираю мальчишек и Милку с Виолой на улицу тогда, будем.…

Договорить не успеваем, в дверь звонят.

— Бабушка! Это бабушка! — кричит Виолетта и срывается с места к двери.

— Рано для бабушки еще, — хмурится и становится серьезнее Иван Андреевич.

Пока Иван идет открывать дверь, я поднимаюсь и выглядываю в окно. Пытаюсь рассмотреть, кто там пришел.

Лучше быть готовой. Хотя бы на пару минут.

— У нас гости из опеки. Пойду встречу, — спокойно говорит Иван и выходит из гостиной в коридор.

Вот черт.

Когда он уже отстанет от меня.

Папаша заботливый.

— Так, дети….

Осматриваю всех. Они еще сонные, голодные, кто в пижаме, кто уже переоделся, но еще не причесался.

В общем, дети, какие они есть.

Знали бы, что будут такие гости, так красную дорожку раскрутили бы. Чего уж… Но… будет без пафоса. Как есть.

— У нас гости. Ведите себя как обычно и мммм… давайте поиграем, что у нас такая… небольшая дружная семья.

— Семья — это как? — смотрит на меня Виолетта, — вы Марья Андреевна наша мама?

— Ну, пусть на сегодня буду мамой.

— У меня есть мама, — бурчит Поля.

— Полин, я не претендую, просто сейчас я фактически без жилья и с двумя детьми одна. Мой муж хочет забрать детей, если докажет, что они живут в плохих условиях.

— Вот, проходите, — слышу в коридоре.

Дети все замирают и напрягаются.

— Будьте собой, но не балуйтесь!

Иван проводит всех в дом.

— Здравствуйте, — киваю им. Сегодня это та жа женщина и другой мужчина. — Поздоровайтесь, — шепчу детям.

— Здрасьте, — кивают хором.

— Мы завтракаем, — показывает Иван. — А вы опять по заявлению?

— Раз поступило предупреждение, — голос как мелом по стеклу, аж передергивает, — мы обязаны провести осмотр условий проживания, — сухо отвечает она, распахивая блокнот.

Женщина проводит пальцем по полке у входа, я внутренне молюсь, чтобы там не было пыли, но не успеваю поймать кота, который, возмущенный приходом незваных гостей, сигает прямо мимо нее, оставляя на полу следы от лап.

— У вас животные? — спрашивает она, брезгливо отряхивая юбку.

— Да, два кота, — сразу отвечает Иван. — Они привиты и… дружелюбные. Правда, сегодня не в духе.

— Никаких укусов не было?

— Нет, у нас воспитанные коты.

И в этот момент Зевс с разбега прыгает на спинку стула и опрокидывает его, громыхая на весь дом. Женщина вздрагивает, а я мысленно посылаю проклятия этому усатому мерзавцу.

— Они еще адаптируются, — подхватывает Иван, усмехаясь, — но если хотите, я их запру в комнате.

— Дети, вас тут кормят?

— А вы сами не видете? — кивает Иван на стол.

— Я у детей спрашиваю.

Переглядываемся с ним молча.

Я закатываю глаза.

И это начало только.

— Тебя, мальчик, как зовут?

— Миша.

— Миша. Хорошо. Кормят тебя тут, Мишенька?

— Да.

— А кто готовит?

— Мама.

— А что готовит? — женщина записывает что-то в блокнот.

— Все готовит, — отвечает вместо Мишки Иван, — на столе видите еда? Не голодаем.

— А ты, девочка, что расскажешь?

Пристает теперь к Полине.

— Ты довольна тем, что эта женщина и эти мальчики живут тут?

Полина сначала кидает взгляд на папу.

— Да.

— А есть что-то, что тебе не нравится?

Полина внимательно смотрит на нее, потом снова на отца.

— Мне не нравится, когда меня чужие спрашивают, нравится ли мне что-то. Нравится. У нас все хорошо.

Я бы сейчас выдала ей медаль за этот ответ, но пока ограничиваюсь сдавленным смешком. Иван кивает ей одобрительно.

— Хорошо, а что ты здесь делаешь в свободное время?

— Учу уроки, рисую, помогаю по дому.

— Правда? — женщина приподнимает бровь. — А кто убирает?

— Я, — снова вступает Иван. — Мы вместе ведем хозяйство. Каждый отвечает за свой участок.

Женщина кивает. Похоже, ожидает подвоха, но пока не находит.

— Я бы хотела посмотреть, где спят дети.

Они ложились спать без меня, я даже не знаю, убрано ли у них там в комнатах.

— Ешьте, — Иван кивает детям, — Маш, идем со мной.

И, как только женщина отворачивается, я всем показываю большой палец.

— Тут спят девочки, — показывает Иван, — тут мальчишки, — показывает соседнюю комнату. — У нас все раздельно.

Анна Аркадьевна медленно кивает и делает заметку.

— Ну что ж, давайте заглянем.

Вот теперь мне становится не по себе. Где-то же наверняка есть какая-нибудь глупость, на которую они обратят внимание. Но Иван рядом, ведет себя уверенно.

— Батюшки! — охает, когда открывает дверь к моим.

Там одежда в режиме “как сняли, так и бросили”. Когда знают, что я не увижу, так и не кладут ее. Учи- не учи!

— Марья следит за порядком, — ровно говорит Иван, проходя мимо и незаметно задвигая под кровать огромный мешок с непонятным содержимым. — Дети только проснулись и позавтракали. Поэтому только набираются сил на генеральную субботнюю уборку.

— А…. где дети делают уроки? — вопрос звучит с подозрением.

— Вот тут.

— Тут один стол.

— По очереди, — кивает Иван.

Заглядывает в комнаты девочек. Там относительно мальчишек порядок.

— Ну и… относительно вас. Иван Андреевич, Марья Андреевна, вы же не состоите в официальном браке, верно?

— Пока нет, — Иван легко ей улыбается.

Так это пока его звучит…

— То есть вы фактически совместно воспитываете детей, но без юридического оформления отношений? Насколько это стабильно для них? Дети ведь нуждаются в четком понимании своей семейной ситуации.

— Мы давно планируем узаконить наши отношения, — кладет руку мне на плечо и притягивает к себе. — Просто сначала бытовые вопросы на первое место выходят. Знаете, после пожара столько всего пришлось заново организовывать.

— Мы думаем о детях в первую очередь, о стабильности их жизни, — кладу в ответ руку ему талию, обнимая, — документы — это формальность, которую мы решим.

— Формальность? — Анна Аркадьевна поправляет свои очки, — Вы понимаете, что отсутствие официального брака может осложнить вашу правовую ответственность перед детьми? Если вдруг что-то случится, как вы будете решать вопросы опеки?

— Мы решаем проблемы по мере их поступления.

Сухо отвечает ей Иван, сильнее прижимая меня к себе.

А я теряться начинаю в этих объятиях. Мурашки щекочут плечо, где он касается. И я сильнее сжимаю талию, чтобы не упасть.

— И когда вы планируете расписаться?

— Мы еще не думали над датой. Просто из-за пожара Маша вынуждена была переехать ко мне раньше.

— Все это очень подозрительно и я чую тут подвох. А у меня опыт в таких делах.

Вот карга упрямая.

— Ждите приглашение на свадьбу, да Маш? — обращается ко мне Иван.

И продолжая дальше играть, наклоняется и легко касается моих губ.

— Подыграй, — шепотом возвращает мне мое же вчерашнее предложение.

— Подыграй, — шепотом возвращает мне мое же вчерашнее предложение.

И не успеваю подумать, как легкий поцелуй углубляется.

Теплые, мягкие, чуть шершавые губы скользят по моим.

И мне бы оттолкнуть его. Наверное… надо.

Или нет.

Запуталась Марья Андреевна.

Пальцы как кошачьи лапки сжимаются на его талии, стягивая футболку в кулаки. Под ними напряженные мышцы.

Дышим друг другом. Стучим сердцами в одном ритме. Сладко так на губах.

Забыто давно уже.

У меня последний первый поцелуй с мужчиной был во времена мамонтов еще.

Иван, обнимая все также одной рукой, вжимает в себя.

Это так сейчас все по-настоящему.

Хоть и игра.

Игра, больше похожая на жизнь.

В голове эйфория, как после последнего звонка.

— Хм, хм, — откашливается опекунша, а я с последнего звонка на педсовет возвращаюсь.

На Ивана смотрю.

У него на губах непонятная хитрая ухмылка, глаза горят.

Отпускаю его, разворачиваюсь к ней. Вниз по лестнице грохот, как шаги какие-то. Кто-то или вверх или вниз.

Сердце уже не в унисон. Трясется, как звонок с урока.

— В общем так. Я напишу отчет, а там как руководство решит. Внешне все как будто и не плохо, но это внешне. Раз жалоба поступила, значит, есть на то причины.

— Так вы жалобщика-то самого проверьте, — Иван снова обнимает меня одной рукой. Доигрывает.

Меня потрясывает всю. А если переиграли? Как не навредить.

— Дети — у вас, поэтому проверяю вас. Мужчина и женщина, которые живут в гражданском браке с разнополыми детьми — это всегда риски.

— Какие риски? Лучше бы было, если бы дети и Марья Андреевна жили в кризисной комнате? С еще десятком таких же? Или в приюте?

— У детей есть отец.

— Отец? — взрываюсь я. — Этот отец при разводе разменял нашу двушку, оставив мне и детям однокомнатную квартиру! А теперь обвиняет меня, что я плохая мать.

— Я не занимаюсь семейными разводами. Мое дело — смотреть сейчас и реагировать по факту. А я вижу, что дети, пятеро, причем, разнополых, живут в незаконных отношениях.

— Вы все посмотрели, что хотели? — понижает голос Иван, сжимая мое плечо.

— Да.

— Тогда до свидания. И следующий раз предупреждайте о своем визите.

— Вы бы не хамили, мужчина.

— Вы бы не портили людям с утра настроение.

Женщина спускается, бухтит еще что-то про крутые лестницы.

— Все нормально будет, не волнуйся, — шепчет мне Иван и отпускает.

А я теперь не понимаю. Что дальше-то?

Нормально, это как? И нормально ли?

Маша, ты как малолетка. Губы горят от поцелуя. Щеки горят. Сердце кадриль вытанцовывает.

И за опеку за эту теперь боюсь.

И за поцелуй этот. Как вспомню… снова волоски на руках шевелятся. В груди басит сердце. Низко так, медленно, густо. Трепещет, отдавая в висках.

Что-то пошло не так. Доподыгрывалась, Марья.

Дети сидят за столом.

Все молчат. Напряжены.

Кости только нет.

— Все нормально, — успокаиваю их, пока Иван выпроваживает опекуншу.

Подумать только. Я сама с ними сотрудничала пару раз по работе. Но никогда не думала, что сама могу оказаться не на их стороне.

Убираю со стола, чтобы отвлечься.

— Что она хотела? — спрашивает Полина.

— Неправильно, что мы тут живем, — отвечаю ей.

— А что такого?

— Взрослые должны жить вместе в браке, тем более, воспитывая детей.

— Да полстраны так живет.

— Ты откуда знаешь, как полстраны живет? — спрашивает Иван, закрывая за собой дверь.

Я мельком на него и собираю дальше посуду, отворачиваясь к раковине. Включаю воду. Намыливаю все.

— И что они хотят? Что теперь будет?

Я выключаю воду и разворачиваюсь к ним.

— Нам лучше уехать от вас. Меньше проблем будет. У всех.

— У кого-нибудь есть проблемы от того, что Марья Андреевна живет с сыновьями у нас? — Иван спрашивает у дочек. Те отрицательно машут головой. — Ну вот, у нас проблем нет. Поэтому то, что там они говорят, что хотят, пусть пишут в свои отчеты. Пусть докажут сначала. Так что никто никуда не уезжает. Это раз. Мы с вами, Марья Андреевна, потом обсудим это подробней, это два. И три — идем чистить снег.

Что обсудим? Он же шутит это, про брак…

— Пап, я можно не пойду? — сразу отпрашивается Поля.

— Тогда помогаешь Марье Андреевна, в чем она скажет.

— Ладно.

— Маш, и не отпускай ее. Я не могу ее научить всему, что должна знать женщина.

Я быстро киваю и снова отвожу взгляд.

Полю-то я научу.

Как с ним вести себя после этого поцелуя.

Неловко так.

Если шутка была, то слишком задела меня. Если не шутка, то.… ну нет… какие мне не шутки в таком возрасте.

И хуже всего, что мне понравилось. Не должно было, а понравилось.

Лучше уехать. Зарплата скоро, гостиницу сниму.

А если не шутка?

Тогда не хочу я что-то строить уже новое. Сложно это в нашем возрасте. Не гибкие мы. У каждого свое прошлое. Бывшие, дети. Слишком много всего должно притереться.

И это не должно быть в духе спасательства. Не на этом должно все строится.

И я не подарок. И он, скорее всего, с косяками. Первая жена понятно где. А вторая-то чего сбежала?

Господи, сделай так, чтобы мне это все показалось только.

И да, надо уезжать срочно отсюда, пока не зашло все дальше, чем есть.

Все вываливают на улицу, оставляя нас с Полей в доме.

— В чем мне вам помогать? — спрашивает лениво.

Не хочет она ничего. Понятно и так.

— А что ты сама хочешь?

— Пока папа на улице, хотела бы сделать ногти, чтобы не комментировал ничего.

— Ты сама себе делаешь?

— Да. Там же не сложно. Мне час всего нужен.

— Ты же понимаешь, что он узнает все и поймет.

— Ну, поругает. А так я хотя бы чуть-чуть позанимаюсь тем, что мне нравится, потом он вообще не даст.

— Я тебя не держу. И я тебе фактически никто, чтобы ты меня слушала.

— А папа?

— Ты же сама сказала, что поругает и поругает. Ничего страшного. Подскажи мне только, пожалуйста, что приготовить? Что все любят?

— Все любят плов. Но мы делаем его только по выходным и летом, потому что это надо на мангале, а у папы нет времени.

— Ну, если бы твой папа распалил нам мангал, то я бы приготовила.

— А вы умеете?

— Умею.

Умею на плите, но думаю, там главное начать, а советчики быстро соберутся на помощь.

Поля бегом к окну и распахивает его.

— Пап, — зовет его раздетая. Заболеет же. — Растопишь мангал, Марья Андреевна приготовит плов?

— Мы же не планировали.

— А мы запланировали. Растопишь, пап?

— Ты тоже будешь помогать.

Мнется.

— Буду.

— Хорошо.

— Я тебя люблю.

Захлопывает окно.

Иван даже не представляет, как отгораживает от себя дочку своей этой принципиальностью.

— Полин, слушай, сегодня у папы твоего ночная смена, если я не ошибаюсь.

— Да.

— Давай сейчас ты мне поможешь, а потом весь вечер будешь заниматься ногтями и чем хочешь.

— Правда можно будет?

— Да.

— Нас обычно бабушка забирает к себе, если папа на работу в ночь.

— Ну сейчас же я с вами. Зачем нам к бабушке, правильно? И завтра выходной, можно подольше посидеть вечером.

— Спасибо, Марья Андреевна.

— Поль, ты режешь или чистишь?

— Можно я буду резать? — показывает свои ногти.

— Хорошо.

Я чищу морковку и передаю ей.

— Поль, ты вот любишь рисовать, да? Ну там макияж, маникюр, а ты не пробовала просто рисовать на бумаге?

— Пробовала. Это не то.

Режет морковку.

— А что не то?

— А вы к чему это, Марья Андреевна? Тоже хотите мне другое занятие найти?

— Нет, хочу понять просто.

— На бумаге это для кого? Нарисовал и сложил в стопочку на шкаф. А я хочу, чтобы это все видели. Чтобы люди радовались и улыбались.

— Ты думаешь, они смотрят на тебя и радуются, улыбаются? Открою тебе тайну жизни, но никто за тебя не радуется, кроме твоих самых близких людей.

— Так я это не для них делаю.

— А для кого?

— Ну то есть, не для тех, кто смотрит, а для тех, кого я крашу.

— А кого ты еще красишь?

— Подружек.

— И когда ты успеваешь? Уроки прогуливаете, что ли?

Молчит. Ляпнула лишнего. Я-то думала, откуда там прогулы.

— Только папе не говорите.

— Поль.…

Передаю ей одну морковку.

— Одна моя подружка бедно живет, у нее денег хорошо, если на обед и проезд хватает. Другая некрасивая. У третьей прыщики. А я умею это все скрыть и сделать красиво.

Красиво делать она и вправду умеет.

— Поль, а ты знаешь, почему твой папа против?

— Потому что это пустая трата времени и это не профессия, — закатывает глаза.

— Поль, — начинаю чистить лук, — а ты не думала, что не в этом дело?

Оборачивается на меня.

— Он сам так говорит.

— Это, Поля, вершина айсберга, прям вершина-вершина. Многого он тебе не говорит. Боится, что не поймешь или наоборот боится подкинуть идей. Ну, и еще думает, что ты сама все понимаешь.

А она похоже не понимает. Мелкая она еще.

— А что еще?

— Иван Андреевич — мужчина. Он видит все со своей стороны. И конечно у него большой опыт. Хорошо, если ты встретишь мужчину, который будет тебя любить больше, чем отец.

— Иногда мне кажется, что он больше любит Виолетту.

— Неправда. Он любит вас всех одинаково. Просто в какой-то момент кому-то может больше это показывать.

Отдаю ей лук.

Сама замачиваю рис.

— Поль, отцу не жалко, чтобы ты этим занималась. Просто, откуда у тебя это хобби?

— Все девочки любят краситься.

Да, но я хочу подвести ее к другому.

— Да. Но у него в жизни был другой пример. И ты знаешь о чем я. Одна женщина сделала это своим смыслом жизни. Семью разрушила, от ребенка отвернулась.

— Вы о моей маме?

— Да.

— Вы думаете дело в косметике? Думаете, если бы она не красилась, то была бы другой?

— Я не знаю, Поль. Но твой отец видит в этом четкие причинно-следственные связи. Она делала так, получила такой результат. И он боится, что если ты будешь делать так, то получишь такой же результат.

Она молчит. Думает. Режет лук. Трет слезы.

— Он мне никогда этого не говорил. Вообще ее никогда не упоминал. Чтобы там сказать, что я буду, как мать. Нет такого.

— Это так, Поль.

— Он боится, что я буду, как она?

— Да.

— Да я вообще никуда не хожу. Я дома все время, я учусь. Мелких этих забираю постоянно. Уроки у них проверяю. Я же понимаю, что старшая и что все равно что-то надо делать мне. Потому что мамы нет. Ни у кого ее нет, — сжимает губы и раздувает крылья носа. — Я все делаю, чтобы ему было легче, а взамен прошу только заниматься тем, что мне нравится. Я же даже не для себя это делаю. Мне нравится это делать для других, понимаете, Марья Андреевна? — вытирает рукавом слезы. — Если бы он разрешил мне учиться, я бы себя могла и не красить. Мне нравится это делать для других. Врачи же не для того учатся, чтобы себя только лечить. Или там парикмахеры, чтобы только себе прически делать. Они для людей это делают. А на мне клеймо, что я буду как она?

— Ну, тише, девочка моя, — обнимаю ее. — Полюшка, — глажу ее по спине, — тебе надо с ним поговорить вот так. Откровенно. Рассказать, что ты думаешь. Как мне.

— Вы меня понимаете, а он глухой. Он не услышит. Он упрямый.

— Не говори так про папу, он у тебя очень хороший. И любит тебя. Просто найди слова, чтобы услышал. Докажи ему, что ты не такая как она. Что для тебя в этом глубокий смысл, что ты это не для себя делаешь, а для других. Пусть пока они только подружки.

Шмыгает носом и отстраняется.

— Я в пятнадцать хотела быть учительницей. У меня дома стоял такой темный лакированный шкаф, и я его весь исписала мелом. Вместо доски у меня был. Представляешь, в школе крала мел, а дома как учительница учила свои игрушки. Объясняла им все. Да, это тяжелая профессия, но я себя в другой не представляю. Поэтому я за то, чтобы развивать то, что нравится.

— Если честно, я хочу куда-нибудь поступить и от них уехать.

— Поль.…

— Я не хочу быть им, — кивает на улицу, — мамой. У них своя мама. У меня своя. Да, мы сестры. Но я не обязана им заменять ее. Я хочу с подружками после школы погулять, а не собирать всех и вести домой.

— Ты большая умничка, — глажу ее по голове, — и без тебя как папа справляться будет?

— Не знаю. Он меня все равно не отпустит.

— Давай сейчас вытрем слезы, хорошо? Чтобы мужчины наши не поняли ничего, — протираю ей кухонным полотенцем глаза. — Не надо им видеть. Это наше секретное оружие, но в другом деле. Я могу тебе помочь, если хочешь. Я могу тебе посоветовать, но тут, Поля, только ты справишься. Это ваши отношения с отцом. Я могу направить, но за вас все сделать не могу, хотя и хотела бы.

— А что делать?

— Во-первых, надо набраться терпения.

— И что, он разрешит?

— Разрешит. Куда он денется.

— Что надо делать? — вытирает решительно нос.

— Запомни сразу чего делать не надо. Манипулировать и обманывать. Искренность — вот твое женское оружие.

— А можно я еще не буду больше мамой для мелких?

— Пока я тут живу, я возьму на себя эту функцию, но ты же понимаешь, я уеду, когда найду, где мне жить. Полин, а где мама Виолетты и Милы? Можешь рассказать? Чтобы я понимала, что тут у вас, и не испортила ничего.

— А вы не знаете, Марья Андреевна?

— Нет.

Тоже ушла, что ли, и бросила? Где он таких женщин-то находит?

— А она…. умерла.

Бам.

Я только рот открываю, а от неожиданности сказать ничего не могу.

— Вилку когда рожала.

— При родах умерла?

— Да, рожала ее и умерла. Я точно не знаю из-за чего, но Алена была хорошая, добрая.

— Она болела чем-то?

— Я не помню, мне не говорили. Да я и не расспрашивала.

— Алена это их мама?

— Да.

— Папа переживал?

— Очень. Я его за все время плачущим вообще видела один раз только, когда ее хоронили. Мне не говорил, но бабушке часто, что это он виноват. Он хотел сына. Они решили еще одного ребенка завести. А родилась… девочка и Алена умерла.

— Виолетта, получается, маму и не знала?

— Да. Милка тоже плохо помнит. Ей тогда три было. Она и не поняла толком ничего.

— Скоро у Виолетты день рождения?

— Да. И Новый год. Папа вообще не любит эти даты. Вроде день рождения, а еще годовщина по Алене.

Понятно теперь, про что он не договорил вчера вечером.

На улице детский визг. И мы не сговариваясь разворачиваемся туда с Полиной.

Иван с Милой и Виолеттой с одной стороны снежной баррикады, обстреливают Костю и Мишку.

Так по-домашнему, весело. Надел на них какие-то жилетки теплые, мчсовские. Большие по размеру, и в них мальчишки как маленькие мужчины.

Виктора же было не выгнать с детьми погулять.

Не мужское это дело.

Мужское было ходить на работу, а потом отдыхать.

А у Ивана само собой все как-то получается. И удивительно, что его они слушают все. Он не страшный и не ругается, чтобы бояться его, он для них, получается, авторитет.

Пример, на который можно было бы равняться.

А сейчас весь этот отряд как подростки обстреливают друг друга. Смеются. Время лечит, но не стирает память.

А у меня горло дерет от этой истории. Хорошо, что спросила и не сказала ничего лишнего.

— Хочешь к ним, поиграть? — киваю Полине.

— Нет, — кривится. — Я что, ребенок?

— Папа твой-то не ребенок, а вон скачет как.

Смотрит на него и усмехается.

— Он не всегда такой. Больше в работе, дела постоянно у него. Но если удается расслабиться, то да, он тогда и поиграть может и подурачиться.

Иван поднимает руки вверх, объявляет перерыв, сам идет к другой стороне дома, откуда идет дым. И там уже рассматриваю мангал.

Взглядом приклеиваюсь, как он наклоняется. Без усилий берет дровину. И, замахнувшись топором, раскалывает ее на две части с первого удара.

Сглатываю.

Есть в нем что-то диковатое и нахальное, хотя с виду приличный человек.

Так. Стоп, Маш. Хватит поцелуя утреннего, от него еще не отошла.

К Ивану подходит Мишка, спрашивает что-то.

А Иван спокойно дает ему топор и показывает как надо рубить.

Нет. Нет. Нет. Куда ему!

Надо остановить это.

— Поль, я отнесу продукты туда.

Беру нарезанные овощи и мясо.

У меня из обуви только сапоги на каблуке, единственное, что уцелело. Рядом зато стоят угги мужские. Быстро ныряю в них.

Пальцами естественно даже не достаю до носков. Но все лучше, чем на каблуках.

Накидываю еще одну из его жилеток и тоже утопаю в ней.

На улице морозно, солнечно.

Щурюсь и следом чихаю.

— Будьте здоровы! — как сговорившись, кричат дети.

— Мам! — зовет Мишка, — смотри, я дрова рублю.

— Миш, аккуратно!

Иду к ним. Костя, отвернувшись, чистит снег возле ворот.

— Иван Андреевич, ему рано еще топор держать.

Не хочу выглядеть истеричкой и училкой, но это слишком.

— Я в его возрасте уже повозки дров рубил. Ничего не рано.

Ставлю на стол рядом с мангалом мясо и овощи.

— Это опасно.

— Если соблюдать технику безопасности, то не опасно. Все под контролем, Маш.

Он, конечно, не допустит… Но мне все равно страшно и воображение рисует отрезанные пальцы и конечности.

— Давайте, он мне лучше поможет готовить.

— Мам, ну я хочу. Ну еще одну, ну пожалуйста. Смотри, какой я сильный.

Переглядываемся с Иваном.

— Крепко держи и направляй топор прямо посередине, — поправляет его тот.

Когда топор опускается вниз, я замираю и задерживаю дыхание.

— Никто пальцы под топор не сует, Маш.

Я сжимаю зубы и прикусываю кончик языка. Понимаю, что не должно ничего произойти, но все равно боюсь. Последствия будут похуже, чем от пожара.

Но все заканчивается хорошо. Дровина расколота. Мишка довольный, как слон.

— Ну все, Миш, хватит.

— Еще одну, мам.

— Давай, иди, — забирает у него топор Иван и убирает повыше, без меня не трогать, а то мама переживает. Женщинам надо информацию дозированно преподносить, — учит его, как будто тут меня нет.

Накладывает еще дров.

— Ничего, что твою одежду и обувь взяла? А то у меня все парадное.

— Бери, — кивает, — может, тебе еще одеться? Тут не так и жарко, если стоять.

— Нормально, — пожимаю плечами.

Глаза прячу. Обнимаю себя.

Солнце хоть и светит, но не греет.

— Я сейчас, Мишань, за огнем посмотри, — дает ему палку.

Я бы не доверила.

Пока девчонки лепят снеговика, я одним глазом слежу за Мишкой, как ковыряется и ворочает дровишки, и подхожу к Косте. Тот, замечая меня, отворачивается и снова чистит снег там, где уже вычищено все в принципе.

— Кость, что-то случилось?

— Нет, — бурчит.

Я-то вижу, что не так что-то.

— Кость?

— Что? — огрызается в ответ.

— Что случилось?

— Ничего, — обходит меня и втыкает лопату в сугроб. — Я уроки делать! — не оглядываясь.

Иван что ли сказал что-то? Утром же все нормально было?

— Кость, подожди, — иду за ним, но нам навстречу Иван, с казаном и свитером в руках.

— Идем, со мной, — кивает мне Иван.

А Костя уже скрывается в доме.

— Как тут дрова? — Иван интересуется у Мишки.

— Надо еще!

— Ясно, — смеется в ответ, — Маш, держи еще свитер.

Протягивает темно-зеленый свитер крупной вязки, судя по размерам, свой. Вроде как и нет последствий того поцелуя утреннего. Шутка была.

Проехали.

Так и лучше даже.

— Надевай.

Снимаю жилетку и ныряю в огромный свитер. Хочу-не хочу, но вдыхаю мужской аромат. Будоражит.

Такое что-то грубое и глубокое.

Иван помогает надеть наверх жилетку и протягивает мне огромные вязаные носки.

Обалдеть.

Обычные вязаные носки. Сорок какого-то там размера.

— Надевай, надевай, а то отморозишься.

— Отморозишься, — хохочет Мишка. — Мама отморозится. Мам, ты тогда отмороженная будешь?

— Миша!

— Мишань, — басит, не улыбаясь, Иван, — нельзя так на маму.

Мишка притухает и косится на Ивана.

— Прости, — шепотом.

Киваю ему, улыбаясь.

Достаю ногу из ботинка и, как цапля балансируя на одной ноге, пытаюсь надеть носок. Баланс — это определенно не мое, потому что начинаю раскачиваться.

Носок надеваю, но от падения Иван спасает в последний момент. Поддерживает за руку.

Второй носок уже забирает у меня.

— Держись за меня, — командует, сам присаживается на корточки.

Достаю ногу из валенка.

Сначала Иван трогает мои пальцы в тонких трикотажных носках. Сильно их растирает и разминает.

Я едва касаюсь плеча, чтобы не упасть. Для баланса.

Пока он, присев, растирает уже мою стопу.

Приятно так. Аккуратно.

Очень даже приятно. Как массаж.

С подтекстом массаж. Хочется лечь, глаза закатить и… расслабиться…

— А можно еще дров кинуть, дядь Вань?

Хочется по щекам себе надавать, чтобы в чувства привести.

— Давай, еще две, — надевает на ногу мне носок.

Я не хочу смотреть на Ивана, но вежливость мое все.

— Спасибо, — опускаю на него взгляд.

Полуулыбка на губах, от которой жарко становится даже.

Я прикрываю губы и тихо выпускаю воздух.

— Теперь не замерзнете, Марья Андреевна.

Иван поднимается, с Мишкой занимаются огнем. Нагревает казан, наливает масло.

Проснулся внутренний повар в нем. Я и не мешаю.

Правда, приятно смотреть, когда готовят другие. Особенно мужчины. Особенно, когда это выглядит так залипательно.

Как перемешивает кипящие в масле овощи. Не спешит никуда. Все так расслабленно, но уверенно.

Запах горящих дров, жареного лучка и морковки. У меня уже слюна собирается.

Свитер еще этот ароматный.

Стопы взбудораженные.

Что-то слишком много эмоций для одного приготовления плова.

Остановите это кто-нибудь.

Есть у меня потому что один фетиш. На мужчин-поваров. Разные там кулинарные шоу. Мужчина да еще и готовит — это любовная любовь.

Как они ножами этим большими, мелкий укропчик чик-чик. Огурчик.… там…

Стопы еще горят. Точнее одна горит, вторая мерзнет, что ее так не отмассировали.

Приплачивать ему, что ли, за такую опцию?

Пиу-пиу.

За воротами сигналит кто-то.

— У нас опять гости, — откашливается Иван.

Надеюсь, это не Наталья, потому что становиться свидетелем семейной драмы не хочу. Ивану бы с Полей сначала самим разобраться.

Иван мне вручает ложку для перемешивания. Сам идет проверять, кто там.

— Бабушка! Это Бабушка! — Виолетта узнает первой голос за воротами.

Я поправляю жилетку, стягиваю рукава свитера. Уместно ли вообще сейчас в его одежде их встречать? Думала, что позже придут, я успею переодеться.

Но теперь уже поздно.

Приглаживаю волосы.

Маленькая Виола уже виснет на шее у бабули, а Мила обнимает деда.

Иван следом пожимает руку отцу, обнимает маму. Видно, что он в отца. Андрей Станиславович такой же высокий и статный, хоть уже и с сединой в волосах. А Вера Николаевна ему до плеча едва достает.

Я отворачиваюсь к мангалу. Перемешиваю овощи, обжариваю мясо.

— Крошки, привет, — за спиной слышу взрослый женский голос, оборачиваюсь, — Вань, привет.

Высокая, стройная брюнетка в короткой белой шубке и обтягивающих лосинах сама делает к нему шаг. Вжимается в него, крепко, по-домашнему, закрывает глаза и сжимает пальцы на спине его куртки.

— Привет, Том.

Сестра, может? Я-то не знаю все их генеалогическое древо.

— Как у тебя дела?

— Нормально, — кивает ей и отстраняется.

Хоть не Наташа… и то спасибо.

Пока я молча фиксирую факт, она уже осматривает дом, нахваливает что-то, шутит с девчонками. Они ее давно знают. Это видно.

И как будто их тетя по логике, а как будто что-то не то.

— Ты тут какими судьбами?

— Так Вера Николаевна сказала, что к вам едут в гости, а я же давно не была. Вот тоже попросилась. Ты не рад?

— Рад.

— Марья Андреевна, здравствуйте.

Я так сосредотачиваюсь на их разговоре, что не замечаю, как ко мне подходит мама Ивана. Окликает.

— Вера Николаевна, добрый день.

— Как ваши дела? Не обижают они вас тут?

— Спасибо, все хорошо.

— Я тут уж не заходила, Ваня сказал, что не нужна моя помощь. Уроки проверять не надо.

— Не надо, — смеюсь в ответ, — с уроками порядок.

— А то они то не понимают, то забывают, что задали. А вы плов готовите?

— Да, Полина захотела, — к нам подходит Иван. Один.

Тамара эта что-то девчонкам рассказывает. Они счастливые, улыбаются.

— Я тоже наготовила, привезла вам. Ванюш, давай ты с папой закончите с пловом, а Марью Андреевну заберу, поможет мне сумки разобрать.

Соглашается.

Я передаю ложку руководителя Ивану.

— Мам, — шепчет Иван, но я слышу все, — ты следующий раз предупреждай, когда не одна приедешь.

Не очень-то он доволен незванным гостям.

— Так это же Тома.

— Предупреждай следующий раз.

Я тактично отворачиваюсь, делаю вид, что не слышу и что меня это не касается.

— А можно я тоже помогу готовить? — Тут как тут рядом с нами оказывается эта женщина. — Маша, да? — кивает мне с натянутой улыбкой.

Игра на троечку. Станиславский бы плакал от такой актрисы.

— Да.

— А я Тома, Ванина подруга детства, — берет его за локоть и довольно вжимается снова.

Подруга, значит…

Со стороны как будто только и ищет повод, чтобы его обнять.

— Мам Вера рассказала, что у вас квартира сгорела и вы тут пока живете, — снова натянуто улыбается, но в глазах вопрос “когда собираетесь съезжать”?

Мам Вера?!

Хмм.…

— Да, — безэмоционально ей отвечаю.

— Вань, — снова на него вешается, — мне там еще надо пару полочек повесить, может, как будешь у мамы, заглянешь ко мне?

— Хорошо.

— О, у вас плов?

Ее много. Так много, что становится душно.

— Вань, давай я? — забирает у него из рук ложку. Специально касается пальцев и начинает размешивать мой плов.

Я на Ивана, но уже отвлекся на мангал и тоже весь в готовке.

— Марья Андреевна, — зовет меня Вера Николаевна, — идемте.

Забирает меня с собой. Оставляет их наедине.

Специально-нет, не понятно.

Идем с Верой Николаевной в дом.

Знакомы не близко, только по школе. Вот так, чтобы обедать за одним столом, нет, конечно. И, если бы не эта Тамара, то было бы еще проще.

— Ваня, ну ты все такой же! — взрывается смехом Тамара возле.

Невольно оборачиваюсь на них. Она снова чуть не в лицо к нему лезет, улыбаясь и что-то рассказывая. Ивана не слышно, но он улыбается ей.

Ее пальцы снова касаются его рукава. Смех звенит в морозном воздухе.

Дальше не вижу, захожу в дом.

Вера Николаевна наготовила еды целую сумку. Кастрюля супа, пюре, несколько салатов, два пирога.

Не хочется ее обижать, конечно…

— Вера Николаевна, вы, конечно, наготовили…

— Да когда вам, Марья Андреевна? Что я не понимаю что ли, что у вас работа? Вообще удивляюсь, когда вы успеваете готовить?

— А чем еще заниматься? Приготовила — отвлеклась от школы.

— Как ваша квартира? Начали восстанавливать?

Да уж.… Точно подумает, что я специально ничего не делаю, чтобы жить на халяву.

— Документы пока восстанавливаю. Многое утеряно, а без документов и начать ничего нельзя.

— Я просто интересуюсь, думаю, надолго вы тут?

— Нет, не надолго. Скоро уедем.

— Понятно.

Кивает. И не понятно по ней, то ли радуется, то ли нет.

— Бабуль, привет, — к нам спускается Полина и тоже обнимает бабушку.

От нее так и веет теплом, которое распространяется на всех.

— Ого сколько ты всего привезла! Салат! Мой любимый!

— Вон ту еще сумку подай, Поль, тетя Тома привезла.

— Привезла? А она что, тоже приехала? — Поля кривится.

— Да.

— Ба, ну зачем ты ее привезла?

— Она попросилась, давно не виделись. Подарки вам привезла.

— Не нужны мне ее подарки. И где она?

— Плов с папой готовят, — кивает на улицу и моет овощи.

Поля выглядывает в окно.

— Лучше бы она не приезжала!

— Поля, не красиво так, — поправляю ее.

Она вздыхает и кривится.

Незванный гость, хуже… чем кошка, которая решила, что это ее дом, а ты — в гостях.

Тут жарко. Снимаю Ванину одежду. Носки оставляю.

— А где ваш старший сын, Марья Андреевна?

— Уроки делает.

— Какой молодец. Полинку — то не заставить.

— Чужие дети всегда лучше, — бубнит Поля.

— Вера Николаевна, Полина тоже молодец, — обнимаю ее за плечи одной рукой.

— Ну, пусть учится, потом познакомимся.

Что же за подруга детства такая, эта Тамара?

Пока разбираем продукты и накрываем стол, обсуждаем школу, детей, уроки. Общие темы, не касаясь ничего личного.

Андрей Станиславович во дворе с Мишкой играют в хоккей. Даже какие-то клюшки на ходу из палок сделали. Ивана и Тому не видно.

Но мне, в принципе, человеку гибкому, хочется чтобы ее не было тут. Без нее, как говорит Полина, было бы лучше, комфортней и спокойней.

Но она есть. И ее много. Везде.

И сейчас в окно вижу, как идет к нам в дом.

— Ой, девчонки, — отряхивает обувь от снега и заходит в гостиную.

Нормально?!

— Полинка, привет, красоточка ты моя.

— Здрасьте, — позволяет себя поцеловать.

— Тамара, у нас разуваются, — киваю на ее дизайнерские валенки.

— У вас? — усмехается мне. — А с каких пор этот дом стал вашим? Вы, Маша, тут временно, насколько я знаю.

— Временно. Но пока я тут временно, я убираюсь и слежу за домом.

— У меня чистая обувь. Снег я отряхнула. Полюшка, — игнорирует меня дальше, — смотри, что я тебе привезла, — и достает огромную палитру с тенями и набор кисточек.

По этикету, если гость хочет остаться в обуви, то хозяин ни в коему случае не должен показывать, что переживает за грязь на полу. Пол и ковры можно привести в порядок после ухода гостей. И я не знаю, как заведено у Ивана для его гостей.

Но одно я знаю точно. У нас уговор вроде как.

С него продукты и крыша над головой. С меня порядок, завтрак, обед, ужин и проверка уроков.

Поэтому, извините, но нет. Лишняя работа по уборке полов мне не нужна.

— Разуйтесь, пожалуйста, Тамара, — включаю режим строгой училки. — У себя дома, вы можете, хоть спать в сапогах. Но в этом доме пятеро детей, вы даже не представляете с какой скоростью между ними распространяются кишечные инфекции, которые мы приносим с улицы с немытыми руками, обувью….

Тома закатывает глаза. Мои лекции утомляют.

Я знаю. Профдеформированная я в этом плане.

— Томочка, тут чисто и тепло, разувайся смело, — деликатно вмешивается Вера Николаевна.

— Все равно после такой оравы полы мыть, можно и не разуваться, — но упирается рукой в комод и разувается.

— Пойду узнаю, когда плов готов будет, — Вера Николаевна заодно забирает ее валенки и выносит их в коридор.

— Ну, как тебе подарок, Полюшка?

— Спасибо, тетя Тамара. Класс. Но папа злиться будет.

Поджимает губы и вздыхает.

— А папе можно и не говорить, — шепчет и, наигранно улыбаясь, щелкает ее по носу.

— Поль, помнишь, о чем с тобой говорили? — девочка оборачивается ко мне. — Смотри на перспективу. Обманешь сейчас, потом сложнее будет выстроить доверие.

— Можно не лезть к ребенку с вашими нравоучениями?! — зудит Тамара. — Она взрослая, сама разберется. В школе учи детей, а не тут.

— А мы на “ты” с вами, Тамара, не переходили.

— Ты, вообще, тут временно, а я Ваню уже тридцать лет знаю. Так что, как хочу, так и буду говорить.

Поля на меня, на нее. Прижимает к себе палетку.

— Иди, иди, убери, потом рассмотришь, — нашептывает Тома.

Я не вмешиваюсь. Поля, и правда, взрослая. Подсказку я ей дала. Если не хочет ей воспользоваться, то значит, будет учиться на своих ошибках, а не на чужих. Больно ей будет. Плакать она будет. Хотя всего этого можно было бы избежать.

Остаемся наедине.

Тамара идет к раковине и открывает первый попавшийся шкафчик. Там специи, орехи и прочие кулинарные допы.

— А где у вас тут тарелки? А то никто же не догадается сам накрыть стол… — закатывает глаза.

— А мы не пользуемся, — серьезно отвечают ей, — зачем? Все равно после такой оравы мыть. Так я прямо из кастрюли и кормлю их ложкой.

Достаю из другого ящика тарелки и отдаю “хозяюшке”.

— Хорошо ты устроилась, дом, заботливый мужик под боком, дети твои накормлены, обуты. И ведь ничего делать особо не пришлось, просто вовремя оказаться в нужном месте.

Мужик… Значит, все же дело в Иване.

Я оказалась на “чужой” территории, кем-то присмотренной ранее.

— Ага… повезло. Всем бы так повезло, — беру последнее слово в мнимые кавычки пальцами, — я вообще мастер оказываться в горящих домах. Лишиться за час всего: денег, документов, вещей.

Ухмыляется, мол, это такие пустяки.

— Хороший предлог нашла. Что ты себе возомнила? Что у тебя есть шанс? Он слишком хороший, чтобы на нем кто-то паразитировал. Я его тридцать лет знаю и….

— И… судя по всему, — перебиваю ее, прикидывая их разницу в возрасте, — он вам в начале вашего знакомства попу подтирал. Поэтому сейчас вы для него не больше, чем сестра.

— Все равно посмотрим, кто в итоге останется здесь надолго.

— Конечно, Том. Кто-то остается. А кто-то — вечно в гостях, — пожимаю плечами.

Но он уже два раза был женат. А она все подруга детства и ждет чего-то. Так можно и состариться одной.

— Плов будет готов минут через пятнадцать, — возвращается Вера Николаевна. — Надо, может, салат какой порезать?

— Мам Вер, — тут же переключается с меня Тамара. — Я тут купила пирожки картофельные. Ваня у меня как-то был, так я угостила, ему очень понравились.

Достает полиэтиленовый пакет с ценником. Берет одну из тарелок, что я поставила для еды и выкладывает туда все. Красиво раскладывает.

Может, это правда его любимое блюдо?

А может, просто голодный был.

— Да не надо было, Томочка.

— А сами вы не готовите, Тамара? — раскладываю вилки, — Иван Андреевич любит же все домашнее. Массмаркетом его не приворожить.

Вспыхивает.

— Готовлю, получше некоторых.

Дешевая такая манипуляция. Учитывая, что она и не знает, что я умею, а чего — нет.

— Кто огурцы и помидоры нарежет?

— У нас Мария хочет показать, какой она кулинар.

— Да без проблем, — забираю огурцы и помидоры, — у каждого свой талант. Кто-то готовит, кто-то советы раздает. Главное — каждый при деле.

Вроде ничего плохого она и не делает, но так бесит. Даже меня, спокойную ко всем этим манипуляциям.

И я ни на кого тут не претендую, просто человеком надо быть адекватным, чтобы с тобой не захотели прекратить общение.

— У нас все готово, — в коридоре топот и гам.

— Я помогу, — подскакивает Тамара. — Вань, проходи, — вот сюда ставь. Мммм… как пахнет… Ты бог готовки. У меня слюнки текут. Спасибо, Ванечка. Давайте уже садиться за стол. Я положу всем.

Следом дети вваливаются все румяные, довольные и в снегу.

Ловлю взгляд Ивана.

— Я переодену их, мокрые все. Можете начинать без нас.

— Давайте тогда садиться, — суетится Тома, — Вань, смотри, какие я пирожки купила. Помнишь, ты у меня ел? Положить?

— Нет.

Подходит ко мне.

— Маш, мы вас подождем. И Полю с Костиком заодно позови.

— Хорошо. Дети идем за мной!

Не могу не доставить себе такого удовольствия и не посмотреть через плечо на голодную мадам.

Она тут ничего не решает.

— Кость, пошли за стол, — заглядываю к сыну в комнату, когда всех переодела и отправила уже вниз.

— Я не голоден, — не отрываясь от учебника физики, бубнит в ответ.

— Костя, — захожу в комнату и закрываю за собой дверь, — что случилось?

— Ничего.

— Посмотри на меня.

— Ничего, ма, — бросает взгляд и снова в книгу.

— Ничего, но ты целое утро избегаешь меня. Что случилось?

— Как будто ты сама не знаешь…

— Не знаю.

Вздыхает и убирает книгу.

— Долго мы еще тут будем жить?

— Тебе тут не нравится?

— Нет. И.… Я... видел, как вы целовались с дядей Ваней.

Вот черт.

Облизываю губы.

— Мы старому отцу не нужны, новому и подавно плевать на нас будет.

— Мы просто обнялись, Кость, — докатилась, что приходится обманывать собственного сына. — Это нужно было сделать, чтобы показать этой опекунше, что у нас все хорошо, понимаешь?

Кладу руку ему на ногу и поглаживаю.

— Зачем ей вообще что-то показывать?

— Вчера в ресторане мы встретились с папой. Он вызвал туда же опеку и полицию, чтобы показать, какая я мать. Вас одних оставила дома.

— Мы большие уже.

— Для некоторых — нет. С другой стороны, я оставила вас с посторонним мужчиной одних дома. Это еще хуже было бы. Мне пришлось соврать, что мы с Иваном Андреевичем собираемся жениться.

— Что за кринж.

— Это для тебя кринж, а во взрослой жизни все по-другому.

— Я хочу домой, не хочу этих девчонок видеть и слушать их сплетни.

— Ты и Мишка — два самых важных человека в моей жизни. Я вас не променяю ни на что и ни на кого. Если ты не хочешь тут жить, тогда с завтрашнего дня мы возвращаемся в нашу квартиру. Будем там делать ремонт и одновременно жить. Согласен?

— Да. Лучше в доме, но в своем.

Дурак. Не поймет же, если буду только говорить ему. Надо, чтобы сам все понял.

— Ты, как самый старший мужчина в нашей семье, тогда берешь на себя ответственность, что не будешь ныть, что будешь мне помогать, убирать последствия своего же опыта?

Смотрит. Молчит.

— А ты думал, что я одна все буду делать?

— Нет…

Он не был там. Не видел, во что превратилась наша квартира.

И это моя ошибка, что не отвезла его туда.

Завтра же поедем.

— Мам, я не хочу другого отца. Не хочу, чтобы снова тебя кто-то обидел и ты потом расстраивалась. Мне больше всего нравится, когда мы живем втроем. И Зевс.

От его слов душно становится. Я не хочу делать больно своим мальчикам. Не хочу их лишать своего внимания, которое будет делиться еще и на мужчину. Мы действительно привыкли уже жить втроем.

— Кость, между мной и Иваном Андреевичем ничего нет и не будет. Я тебе обещаю. То, что ты видел — это было для опеки, что у нас семья, отношения, и что вы находитесь в благополучных условиях.

— Правда?

Поцелуй этот утром. Прогулка вчерашняя. Естественно сын уже надумал…

Марья Андреевна, что ты вот наделала, а?

— Да, Кость. Завтра съездим в квартиру, посмотрим, что там и можно ли жить.

Костя оживает, улыбается.

— Иди сюда, — обнимаю его. — Я тебя люблю.

— Маш, Костя, ну, вы где пропали? — заглядывает Иван.

— Идем? — улыбаюсь сыну.

— Да.

Успокоился. Это хорошо.

Костя выходит первый. Я за ним.

— Что случилось? — придерживает за локоть Иван.

Поднимаю глаза на него.

Как меня так угораздило между ними.

— Что, Маш?

— Ничего, потом давай. Пойдем.

— Нет, говори сейчас. Дети все равно уже там есть начали.

— Костя видел нас утром, — шепчу, чтобы лишние уши тут не услышали.

— И что?

— Приревновал. Хочет, чтобы мы съехали от вас.

— Я с ним поговорю.

— Не надо, Вань, — само как-то вырывается это “Ваня”, - если детям тут не комфортно, я не буду никого заставлять.

— И куда вы поедете?

Куда? Как будто у меня выбор большой?

— Завтра в квартиру съездим, посмотрим, что можно быстро сделать, чтобы вернуться туда.

Костя даже не представляет, насколько это тяжело. Насколько я эту неделю отдохнула от того, что не надо самой все решать, тянуть. Просто можно с кем-то это разделить. Хотя бы часть обязанностей.

— Ладно, все уедут, потом об этом поговорим.

Пауза. Я бы сейчас вжалась в него и обняла, чтобы легче стало, но вместо этого киваю на дверь.

Вера Николаевна уже раскладывает детям плов, накладывает салат. Тамара, увидев Ивана, зовет на стул рядом с собой. Мне тоже место оставили, но я не хочу есть. Кусок в горло не лезет, когда понимаю, что моим детям тут плохо.

Самой хорошо, да, как говорит Тамара, хорошо устроилась. Прогулки тебе Маша зимние, массажи. Куда тебе, а? В сорок пять уже надо думать о внуках начинать, а не самой влюбляться.

Ковыряю плов. пробую немного. Очень вкусно.

На Ивана поднимаю глаза. Он рассказывает, как недавно спасали кота со столба. Опасная у него профессия. Дети, если что, с кем останутся? Бррр, зачем вообще эти мысли лезут в голову.

Тамара вокруг него, как оса вокруг десерта. Со всех сторон.

Странная она. Своих детей нет, я так понимаю. А у него трое. Она их воспитывать как будет? Да и потянет ли? Судя по всему, тут интерес только в мужчине, остальное уже большое и должно как-то само о себе заботиться.

Полю жалко. Не успела Ивана склонить на ее сторону. А сейчас сомневаюсь, надо ли? Когда проще обмануть и делать дальше так, как она делала, чем один раз набраться смелости и откровенно поговорить. О прошлом, о маме, о себе.

Все смеются, я тоже натягиваю улыбку. Хотя над чем, даже не слышала.

При Иване Тома сама милота. Кошечка, что обхаживает кота. Такая добрая со всеми, милая, отзывчивая. Иван только спокойно к этому всему относится. На меня периодически поглядывает.

А у меня от каждого взгляда мурашки между лопатками разбегаются.

Дети быстро едят и разбредаются по комнатам. Тамара показывает на телефоне какую-то свою двадцатую или тридцатую фотосессию.

Я собираю тарелки, отправляю все в посудомойку.

— Я вас оставлю, — предупреждаю всех, — мне еще надо тетради проверить. Спасибо за все.

На Ивана не смотрю, хотя его взгляд как раз чувствую хорошо.

Фотографии хорошо, но у меня есть дела и поважнее.

— Марусь, — бросает мне на последок Тамара, — может, кофе мне сделаешь, раз уж ты там ходишь все равно? И следом утыкается в телефон, — а вот это, смотрите, был мороз пятнадцать градусов и одновременно лед на озере прозрачный. Меня в одном купальнике минут тридцать снимали. Классно, правда?

Маруся?!

— Маша не прислуга в этом доме, — осаживает ее Иван.

— Я не говорю, что она прислуга, — нелепо оправдывается Тома.

— Тогда или уважительно попроси, или сама сделай.

— Как будто сложно, — поднимается Вера Николаевна….

Тамара ухмыляется и режет по мне взглядом.

Я только открываю рот, чтобы ответить, но мне не дают.

— Я сделаю, можете идти, Марья Андреевна.

Я на Веру Николаевну. На Ивана.

Сдерживаюсь исключительно из-за него.

Это его гости и его родственники. Ему неприятно будет, если я начну пререкаться и учить всех.

— Мам, что я не так сказал? — кивает ей.

— Не надо, Иван Андреевич, — ловлю его взгляд, — я пойду лучше.

Разворачиваюсь и иду к себе.

— Вань, ей что, кофе гостям сделать сложно? — слышу за спиной. — Вроде бы учительница, а культуры…

— Да-да, — поддакивает Тома, — мы пока тут с ней готовили…

— А приезжать ко мне без предупреждения — это от великой культуры?

— Если я так мешаю, то вообще больше не буду приезжать! — взрывается Тамара. — Ты бы узнал лучше, что она о тебе говорила! Прежде, чем защищать!

— Ну и что она такого говорила?

— Что говорила? Что я не там разделась. Не так разулась. Дочку твою против тебя настраивала. Что-то ей вливала про доверие, и что надо ее слушать, а не отца.

Что?!

— Еще сказала, что посуду она за тобой мыть не собирается, назвала вас оравой голодной и что будь ее воля кормила бы вас из одной кастрюли помоями.

— Какой кошмар! Ваня! Срочно надо ее выселять. А такая приличная женщина казалась!

— Хватит бред нести, — отсекает всех.

Я держусь за ручку двери в свою комнату и не знаю, что делать. Вещи уже собирать или идти и доказывать, что это ложь все.

— А я не несу. Еще намекала, что собирается тут надолго остаться. К детям вон в доверие втирается, змея.

— И Томе хамила постоянно, — это я тоже могу подтвердить, — вмешивается Вера Николаевна.

Ну уж нет!

Отпускаю ручку и возвращаюсь назад в гостиную.

— Мне скоро в ночную смену, думаю, вам надо уже собираться домой. А мне отдохнуть. Спасибо за визит.

— Ты что, нас выгоняешь? — вспыхивает Вера Николаевна.

Они договорятся сейчас.

— Извините меня, Вера Николаевна, — лучше я тут выйду плохой, чем семью ссорить.

— Маш, не надо, — вмешивается Иван.

— Подожди, если бы вы попросили сделать вам кофе, то я бы с удовольствием для вас все сделала. Но Тамара целый день провоцировала меня, сейчас вообще не понятно, что говорит…

— А ты еще и подслушивала! — перебивает меня тома.

— Я не девочка уже, чтобы терпеть такое отношение. Я тут, потому что Иван Андреевич меня позвал, и я скоро уеду, не волнуйтесь. Ничье место, — смотрю на Тамару, — я тут не занимаю. Всего хорошего.

Разворачиваюсь и ухожу.

— Наглая какая.

— И что, ты, Вань, ничего ей не скажешь?

— Я вам скажу, что следующий раз не привозите незваных гостей.

— Так может и нам не приезжать? — повышает голос мама.

— Вер, ну перестань.

Я закрываю за собой дверь.

Все к одному.

Кажется, надо складывать вещи. Костя как раз хотел уехать.

Я сажусь за стол, который Иван принес мне на днях, чтобы было на чем проверять прописи.

Савельева Татьяна.

Отличница моя. Старается.

Быстро проверяю примеры. Все правильно. Ставлю ей звездочку.

Ясно же, что я этой Тамаре, как кость поперек горла.

Проверяю следующую тетрадь.

Иванов Никита.

Смышленый мальчишка, но не хватает старания.

Тетрадь за тетрадью проверяю, чтобы отвлечься.

Надо искать, где жить. Все же все один к одному сходится. И Косте не нравится, и родителям его тоже. И Тамаре этой.

Стук в дверь.

Но ответить не успеваю. Иван заглядывает. Заходит.

Закрывает за собой дверь.

Сейчас скажет, что мне надо уехать.

— Извини, что так вышло.

— Это не ты виновата.

— Я не хотела, чтобы ты ссорился с родителями. Но она правда меня выводила целый день и все, что она там говорила, не так было…

— С мамой потом поговорю, она знала, что я не люблю, когда меня не предупреждают о таких визитах. Я знал, что они приедут в субботу днем, но не знал, что Тамара с ней увяжется.

— Ты ей нравишься.

Может, он не понимает, зачем она тут?

— Слушай.… - откидывается на спинку кресла, — Меня мама в свое время все донимала, что я один, что надо маму девочкам и устроила нам с Тамарой свидание. Ну, как свидание. Мама позвала нас как-то на день рождения Полины. У них отмечали. Пригласила Тамару. Потом оказалось, что они купили детям билеты в развлекательный центр. Короче мы отметили, потом они их забрали и оставили нас наедине.

Я убираю руку и слушаю его дальше. Сидим друг напротив друга.

— Мне скучно с ней стало через полчаса. Ее эти… ладно… девка она красивая. Я думаю, ну переспим мы с ней пару раз, и все. Ну не видел я с ней будущего никакого. Поэтому так обтекаемо нашел повод, что мне надо уехать, мол, встретимся в другой раз. Надо было, конечно, сразу сказать нет. Но она вроде как ничего такого плохого и не делала. Короче, оставил все так подвешено. Думаю, ну мало ли. Ошибся.

— И что потом?

— Вот она с тех пор и придумывает поводы для встреч. С мамой лучшие “подружки”.

— Она ее называет “мама Вера”.

— Короче, я теперь за то, что если не нравится, то сразу надо говорить, что нет.

А зачем он ко мне с этим пришел?

“Нет” сказать?

— Я поищу, куда мы можем поскорее переехать.

— Ты неправильно меня поняла, — усмехается, — я вас не имел ввиду. Вы вчетвером, как раз, меньше меня напрягаете, чем она одна.

В глаза смотрит. А у меня дух перехватывает от такой откровенности.

— Что там с Костей не так?

— Он увидел нас утром, я отговорилась, что просто обнялись при опеке.

Иван поднимается и идет ко мне.

И с каждым шагом стук своего сердца я слышу все громче.

Эхом то в висках, то в горле, то в ушах.

Присаживается передо мной на корточки и берет мои руки в свои.

И это не вечер. Не ночь, когда темно. Опеки нет.

Мы наедине.

Ему не перед кем играть и мне никак не спрятаться.

— Не надо никуда съезжать, — спокойно мне говорит.

— Почему?

— Я уже сказал. Мне нравится, что вы тут живете, вы мне не мешаете, даже наоборот. И ты мне нравишься, Маш.

Пара-пам-пам.

— И я утром тебя целовал, — ухмыляется сам себе, — это повод был, что для опеки.

Сердце будто раскрывается и наполняется сейчас кислородом и набухает, как распускающиеся цветы.

— Я… Иван… Андреевич…

— Хватит уже этих Андреевичей.

Сердце надвое разрывает. Ждет от меня ответа.

— Я уже один раз пережила развод и дети были свидетелями того моего состояния.

Мои две ладошки помещаются в одной его руке.

Я аккуратно вытягиваю их.

— Если мои дети не одобряют мужчину, то… — слова так сложно говорить, как будто каждое из них царапает до боли душу и сердце, — то — нет. Поэтому нам лучше уехать. чтобы не…

— Глупостей не говори.

Резко поднимается, тянет вверх за собой. Сообразить не успела, как оказалась в объятиях. Прижатой к нему. Прикрываю глаза. Губы тают в поцелуе. Плавятся от его напора.

Борода щекочет кожу. Это непривычно.

— Вань… — хочу увильнуть.

Но он клонится на меня.

Упадем же сейчас!

Хватаюсь за его талию инстинктивно. Впиваюсь пальцами.

— Мммм… — стонет на это.

Чтобы сохранить равновесие, делает шаг на меня.

Я упираюсь попой в стол. Ручка впивается в ягодицу.

Надо остановится. Маша! Маш!

Но вместо этого его сильнее обнимаю.

Задирает свитер, касается теплыми пальцами обнаженной кожи на талии.

— Папочка! Ты где? — Виолетта кричит где-то совсем рядом.

Иван

Мммм…

Вилка…

Маша упирается мне в грудь и отстраняется.

— Я тут, пирожок, — кричу в сторону двери.

Маша быстро подталкивает меня назад к креслу. Усаживает.

Сама возвращается на свой стул.

— Папочка… смотри… — заходит к нам и держит в руках альбомный лист с каким-то рисунком. — А что вы тут делаете?

Идет ко мне и усаживается ко мне на ноги.

— Мы… Марья Андреевна рассказывает, как твои успехи в школе.

— А нам еще оценок не ставят.

— Иван Андреевич, я принесла из школьной библиотеки несколько книг ей по возрасту, можете почитать с ней перед сном.

— Хорошо. Я тогда перед сном к вам зайду. За книгами.

Маша вспыхивает.

— Не надо перед сном. Я сейчас вам дам, — вскакивает, суетливо перебирает бумаги.

— Я бы не отказался и сейчас, но… дети.

Оборачивается.

— Иван Андреевич!

Распахивает припухшие от поцелуя губы. Прядь волос вырывается из ее пучка и касается шеи. Я бы тоже ее там коснулся.

— Перед сном так перед сном, — улыбаюсь ей. — Зачем ты меня искала, Виол?

— Смотри, какой я рисунок нарисовала.

— Это кто?

— Ну, ты что, не узнаешь?

— Нет. Лев? На скале?

— Ну нет. Это трон. А это Зевс.

— Ах это Зевс. А это, — показываю на рядом что-то лохматое, — Афина?

— Ага.

— У нас Афина обычно где-то на троне, а Зевс все ее домогается.

— Иван Андреевич! — одергивает Маша снова.

— Что? — поднимаю глаза.

— Вот книги.

— Пап, а что такое домогается?

— Ну это, когда… мммм… хочет с ней дружить, а она от него убегает.

— То есть Сашка, который говорит давай дружить, а я не хочу, потому что у него только двойки по математике, то это он меня домогается?

Ыыыы…

Маша громко откашливается.

Да понял я.

Забираю у нее учебники.

— Не совсем, Виол. Когда хочет дружить и еще поцеловать, вот это домогается.

— Аааа… ну тогда меня никто не домогается.

— Ну и хорошо. Но если кто-то захочет, то ты мне обязательно расскажи или Марье Андреевне.

— Ого, это про котиков, — восхищенно на книги, — пап, а давай сейчас почитаем.

— Детка, давай не сегодня, — на Машу. Такая она в моем свитере… как конфетка упакованная. И скорее развернуть и до начинки добраться. Тем более, что пробы она прошла. — Я хочу отдохнуть перед ночной сменой.

— Так а ты же сказал перед сном. Вот я давай тебе перед сном почитаю. А ты спи.

Вздыхаю.

— Да-да, — кивает Маша. — Идите, почитайте, я… мне надо тетради проверить.

Ухмыляюсь. И если бы не Виола… не выпроводила бы она меня.

— Виол, ну правда, давай ты Марье Андреевне почитаешь? Мне выспаться надо.

— А чтение как раз хорошо на сон влияет, идите, Иван Андреевич.

Поднимаюсь с Виолой на руках.

Ничего Маше не говорю. Смотрю только в глаза. Открыто. Глубоко. Ее это облизывание губ, заправление пряди за ухо только неприличные мысли “перед сном” распаляют.

Иду к себе.

Мне бы удовольствием сейчас доставило, если бы Маша рядом прилегла и почитала. Или просто полежала. Так прижалась бы.

Говорят, тоже хорошо на сон влияет.

Прохожу мимо комнат ребят.

Костя же еще что-то там бузит.

Заглядываю к ним. Там в комнате “легкий” беспорядок, лежат, смотрят телевизор.

— Как дела?

— Нормально, — садятся и ставят на паузу.

— Кость, у тебя что?

— Ничего, — пожимает плечами.

— Мама говорит, что ты хочешь уехать?

— Чтобы вам не мешать.

— Ты мне не мешаешь. Как и Мишка, и мама. И даже ваш кот.

Смотрит. Сказать боится мне.

— Или работы испугался?

— Вы своих не заставляете чистить снег.

Ах, вот….

— Виол, детка, иди ко мне в комнату, расстели пока кровать, и выбирай книгу, я приду сейчас. С мальчишками поговорю.

Опускаю ее на пол и, когда убегает, закрываю дверь.

— Мама дала вам жизнь. Вынашивала, выхаживала, кормила, не спала, памперсы меняла, смеси разводила, лечила и все остальное. Теперь вы уже самостоятельные для того, чтобы базовые вещи делать сами.

Двигаю стул и сажусь напротив. Они смотрят и молча слушают.

— Мама не должна участвовать в сборе, сушке, раскладывании ваших вещей. Вот это то, что вы раскидали — это ваша ответственность. Это ваши, мужские вещи. Ваши. Мужские. Женская рука не должна их трогать. Ни мама, ни жена. Но вы должны следить за ними сами.

Откидываюсь на спинку.

— Теперь по поводу работы. Тебе Кость тяжело? А маме легко, думаешь? Она вас растит одна. У нее нет опоры больше. Представь стул, — поднимаю одной рукой табурет и выкручиваю одну ножку, — на трех ногах. — Ставлю, — стоит вроде, но качни и может упасть. Тяжело балансировать так постоянно. И усидеть на нем сложно, — закручиваю назад. — А потом у вас свои семьи будут. И вы должны не на диване лежать, а спортом заниматься, чтобы свою женщину и свою семью защитить. Помогать ей, чтобы она в уборщицу не превращалась, чтобы ей хватало энергии, тепла любви на всех. С женщины все начинается. Будет она счастлива, будут все счастливы. Это и мама, и ваши девушки, жены, дочки.

Останавливаюсь, потираю руки. Я не за то, чтобы делить обязанности, и мужчина может посуду помыть, и женщина, если надо гвоздь забить. Но есть работа тяжелая для них. Им тяжести нельзя поднимать, например, поэтому это делаем мы.

— Я вам не враг. Вы запомните это. Только настоящий друг скажет вам правду, и я буду говорить вам так, даже если вам будет неприятно слышать. А другие будут хвалить и говорить “отдохни”. В отдыхе нет роста. а вы мужики. Вы когда свои семьи создадите, должны будете деньги зарабатывать, семью содержать, а не мама. Поэтому, чтобы потом было хорошо, сейчас надо уже спортом заниматься, брать на себя ответственность за вещи свои.

Беру первую попавшуюся майку с комода.

— Я вот к маме вашей заходил. У нее порядок там. Нет ничего разбросанного. То есть пример она вам показывает хороший. Но вы позволяете себе скинуть ответственность за свои мужские вещи на нее.

Мишка уставил глаза в пол. Какой-то мыслительный процесс пошел.

Костя на меня.

— Костян, ты хочешь домой уже, да?

Кивает.

— Окей. Ну тогда, во-первых, я думал тебе место в гараже под лабораторию выделить, но уже не буду. Будем тренировать ответственность с исправления ошибок и формирования выводов. Займемся ремонтом в вашей квартире. Ты же не думал, что мама одна всем будет заниматься?

— Так я учусь.

— А она работает. Завтра съездим к вам, посмотрим, что там делать надо. После учебы будешь ходить, — округляет глаза. — А когда еще? Я тебе говорю, как есть. Если хочешь скорее вернуться домой, то все в твоих руках. Чем активнее будешь помогать делать ремонт, тем скорее вернетесь. Маму твою я уважаю…

— Видел я.… - бубнит Костя.

— И еще увидишь, — в ответ. — Маму вашу я уважаю и обижать не дам, поэтому не позволю ей с вами скитаться по гостиницам. Ты, Костян, мне кажется, даже не представляешь, что там сейчас у вас в квартире и сколько там всего надо сделать.

Поднимаюсь и подхожу к ним.

— Все ребят, расслабьтесь, — хлопаю обоих по плечам и улыбаюсь. — Давайте, вниз сбегали, по три подхода подтягиваний, потом по двадцать раз отжаться. Для ударного ремонта собираем силы.

Подмигиваю им и выхожу.

Кайф.

Девочкам такое не расскажешь. Это вообще не их тема.

А на пацанов прям прет вложить им в голову то, что мама никогда не скажет. Потому что это мама.

— Виол, ну что?

— Ложись, пап, буду тебе читать перед сном.

— Угу, — зашториваю шторы, создаю полумрак, но включаю ночник.

Виола накрывает меня пледом, зайца своего рядом укладывает.

— Виол, когда я усну, ты свет выключи и дверь закрой.

— Хорошо, папочка, слушай.

В начале еще пытаюсь ее слушать, но быстро улетаю в фантазии с Марьей.

— Пока, пап, — все от самой мелкой до самой взрослой выстраиваются в ряд, целуют отца, отпускают на ночную смену. И каждую он целует в ответ.

Я в стороне стою. Чтобы и повода не было подумать об этом.

— Марья Андреевна, справитесь? — кивает мне.

— Да, легкого дежурства.

— Не проводите? — прищуриваться, — калитку за мной закроете.

Нашел-таки повод вытянуть меня из дома.

— Я могу, — поднимает руку Милка.

— И я! — тянет как на уроке маленькая Виола.

— Нет, вам нечего по ночам ходить. Марья Андреевна справится сама. Да?

Как будто есть выбор.

— Хорошо, давайте так, — осматриваю всех, — кто хочет сегодня сделать уроки, чтобы я помогла и проверила и завтра отдыхать, тот собирает учебники и несет сюда на стол, — показываю на огромный стол в гостиной.

Лес рук.

— Все хотят, — коротко и строго Иван. — И пацанов тоже приводите. Завтра у них много работы намечается по ремонту. Все понятно?

— Да, пап.

Накидываю свой пуховик и выхожу за Иваном на улицу.

— Что ты говорил про ремонт? Надо что-то помочь?

— Стой, — жестом останавливает, — тут скользко. Ну Костя мне сказал, что хочет домой. — Ваня берет ведро и посыпает обледеневшие участки песком. У него тут все “за безопасность”. — Я сказал, что тогда ему надо делать ремонт.

— Ну какой ремонт, Вань, ему учится надо. Да и что он сам сделает…

— Что надо, то и будет делать.

В свете фар от машины слежу, как он проходит по всем дорожкам.

— Маш, знаешь почему ему хочется уехать отсюда скорей? Потому что я его тут напрягаю, — сам отвечает на свой вопрос.

— Неправда.

— Правда-правда, работой, спортом. Ты не обижайся. Ты мама хорошая. Но мама. Ты для него не авторитет.

— Ты не прав.

— Тогда еще хуже.

— Почему? Думаешь, они не должны меня слушаться?

— Они не то, что не должны тебя слушаться, они должны сами понимать почему что-то надо делать, а что-то нет.

— Они маленькие еще. Научатся.

— Если они будут всю жизнь делать то, что ты им говоришь и не отвечать за свои ошибки, то и во взрослой жизни будут следовать за женщиной и ждать, когда она будет решать их проблемы, — убирает ведро с песком на. — Я с ними поговорил и все им объяснил.

— Что объяснил?

— Гендерные роли, — усмехается в ответ. — Не волнуйся. Но ты доверься мне.

— У тебя дочки, как ты можешь знать, что надо мальчишкам?

— Сам мальчишкой был, во-первых, во вторых, у нас при части проводятся кружки по безопасности для детей. Мальчишки, девчонки занимаются. Так вот мамы мальчиков потом приходят и спасибо говорят, что их дети меняются. По-другому мыслить начинают, когда за них решают не родители, а они сами.

На часы смотрит.

— Мне пора уже, Маш, — открывает ворота. — Так что завтра утром съездим к вам, пусть сам все посмотрит, пусть оценит ущерб, пусть сам это почувствует. Пусть убирается, мусор выносит.

Иван садится в машину, выгоняет ее за пределы двора.

Такая у него она большая. Надежная, как он сам.

Снова выходит, закрывает ворота.

Я чуть в стороне стою. Он сам все делает.

— Точно, — поднимает палец вверх, — еще кое-что забыл. Маш, подойдешь? — открывает калитку и выходит на улицу.

Иду за ним.

Надо подумать над тем, что он говорит. Иван им не очень нравится. Может, он прав, поэтому и не нравится, что привыкли со мной.

Я как курица все за них делаю, готовлю, стираю, напоминаю обо всем, слежу, а тут им видите ли кто-то сказал самим все делать.

Как только выхожу в калитку и сворачиваю, скрываясь из окон, Ваня сходу притягивает к себе.

— До завтра, — наклоняется ко мне.

— Ты опаздывал, кажется… — уворачиваюсь от поцелуя.

Мы как школьники, которые боятся, что родители их застукают и будут ругать, только наоборот. Родители прячутся от детей.

Мажет губами по щеке.

Увернуться не успеваю как его губы уже на моих.

— Сегодня перед сном к тебе не зайду, — шепчет.

— Это неправильно.

— Дашь мне почитать книгу, где написано, как правильно, хорошо? — усмехается и поправляет мне воротник. — Давай, беги в дом. Я закрою тут сам. Если что, звони. Но если не беру, то не тарабань, я перезвоню сам.

— Хорошо.

Губы горят по поцелуя на морозе. И, если кто-то из детей потом скажет, что у меня обветрились губы, потому что целовалась на морозе, то будет прав.

Поджимаю губы, чтобы только не показать всем свою довольную улыбку. Как меня вообще угораздило в это все ввязаться…

Когда захожу в дом, слышу как по кухне двигаются стулья.

Значит, все же наблюдали за нами в окна.

За столом только Мила и Виолетта больше желающих делать со мной уроки нет.

Костя сказал, что сам, Поля — тоже. Мишка оказывается уже все выучил.

— Сидим с бобром за столом, — напевает Милка.

— Втроем, — подпевает Виола.

— На ужин готовим полено…

— Эй, бобрихи, давайте уроки делать.

Пока Виола выводит в прописи буквы, Мила читает вслух стихотворение, которое ей надо выучить наизусть.

— За окном снежок идет,

Наступает Новый год.

Песню громкую о том

Мы у елочки поем.

— А у меня скоро день рождения. И мне подарков будет в два раза больше, — хвастается Виола.

— Это не честно! — срывается вдруг Мила.

— Тише, девчат, дед Мороз всем приносит подарки.

— Почему ей больше? — поджимает губы Мила. — Она маму забрала, а ей за это больше подарков!

Ой. Капнула куда и не надо.

— Я никого не забирала. Поля сказала, мама сама ушла, — оправдывается Виолетта.

— Она бы не ушла, если бы не ты, — Виолетта замахивается и кивает в Милу книжкой.

— Девочки-девочки, тише, — развожу их.

Вот оно, где все сидит. И я не знаю, можно ли мне туда без Ивана. Раскапывать это все и проживать еще раз.

— Лучше бы ты рождалась! — Милка в ответ и плакать начинает. — Ненавижу тебя!

— Что случилось? — к нам спускается Полина.

— Поль, заберешь… — я мечусь между девочками. Мне надо кого-то одного сейчас успокоить. — Заберешь Виолетту?

— А что случилось?

— Потом, Поль, пожалуйста.

Я убедительна с первого раза Полина не спорит. Забирает Виолу, я веду Милу в ванную. Умываю.

Но сложно успокоить, ее штормит.

Как Ваня сегодня сказал… Мама папу не заменит. Так и папа маму. А если еще и не знать толком, что это такое. А у всех есть.

Бесполезно все.

Ее сейчас надо ото всех изолировать и успокоить. Поэтому веду к себе.

— Я не хочу спать!

— Мы не будем спать. Полежим, поговорим.

Включаю ночник и выключаю верхний свет.

— Я не хочу спать, — шмыгает носом и садится на кровать.

— Мы не будем, Мил.

Ложусь на кровать и притягиваю ее к себе, накрываю одеялом.

Молча глажу по голове.

— Она ни в чем не виновата, Мил.

— Она забрала маму. А теперь каждый раз на Новый год хвастается подарками.

— Скучаешь по маме?

— Я ее почти не помню.

— А на фотографиях?

— Я забыла ее. Ту женщину уже не помню. Марья Андреевна, почему у всех мамы есть?

— Не хочешь, чтобы у всех были?

— Хочу, чтобы у меня была, — всхлипывает. — Виола мелкая. Поля занята всегда, а бабушка говорит, чтобы я глупости не говорила.

— А что случилось?

Молчит.

— Мила, детка, расскажи.

— А вы смеяться не будете?

Месячные что ли уже у нее начались?

— Не буду, малыш.

— И никому не скажите?

— Ну папе-то надо знать.

— Не надо.

— Хорошо, давай попробуем решить сами, а если не получится, тогда уже к папе.

— Надо мной в школе мальчишки смеются.

— Почему?

— Потому что нам надо носить белые рубашки, а у меня вот тут, — показывает на грудь, — выступает и просвечиваются. Бабушка говорит, что еще ничего не видно. Я две майки поддеваю, а все равно видно.

Мила и правда плотненькая и у нее уже тычинки маленькие появились. Но я как мама мальчиков и не думала об этом. У нас другая проблема как раз.

— Взрослый бюстгальтер тебе еще рано. Давай мы тебе завтра купим топ детский. Плотный. — Видела, у других девочек.

— Да? Правда? Я видела такие у некоторых. Но никто дома не понимает, что я хочу.

— Завтра пойдем в магазин с тобой, вдвоем. Чтобы никто нам не мешал, хорошо?

— Хорошо, а папе?

— Это можно папе и не говорить.

— Спасибо, Марья Андреевна, — обнимает и прижимается сильнее.

— Мила, у тебя если есть какие-то вопросы, то ты смело ко мне приходи, хорошо?

— Угу, — бубнит мне в бок.

— Даже, когда от вас уеду, в школе подходи.

— А вы от нас уедете?

— Я же временно у вас, Мил. Ты же видела, какая у меня квартира, вот ремонт когда сделаю, тогда и уеду от вас.

— Я не хочу, чтобы вы уезжали.

Обнимает за живот.

Я не отвечаю.

Хватит на сегодня откровенностей. Глажу ее по голове, чтоб успокоилась лучше. Надо будет еще их с Виолеттой помирить.

— Марья Андреевна, — шепчет мне, — а можно я у вас останусь спать?

Иван

Когда возвращаюсь со смены, в доме тишина.

Подозрительная даже какая-то. Звенящая.

Коты спят на разных краях дивана в гостиной.

Уже хорошо, не дерутся.

Жрать хочется, поэтому проверяю тарелки, стоящие на столе под крышками.

В одной вчерашний плов, в другой салат.

Для меня — не для меня? Хоть бы записку написали.

Тихо иду по дому. Раз спят, пусть отсыпаются уж. Заглядываю к Маше.

И фигею.

Она спит, а рядом с ней Милка с одной стороны. Виолетта — с другой.

Прикрываю дверь, стараюсь не разбудить.

Будем считать, что мне.

Завтракаю в одиночестве. Но картина эта из спальни до сих пор перед глазами. Как Маша в обнимку с дочками спит.

И не отпускает, пока не поднимаюсь к себе и не ложусь в кровать.

Я бы тоже себе на ночь не прочь такую грелку. На все тело. А то замерз дико. Как они вообще уговорили ее взять их. Мне теперь, что, график ночевки с ней составлять, что ли?

Сам себе усмехаюсь и переворачиваюсь на спину. Смотрю в потолок.

Она так близко от меня, и одновременно постоянно какие-то преграды. Я бы ее сейчас украл, смял бы в объятия, — переворачиваюсь на бок и обнимаю подушку, — и тоже бы поспал сладко. Но булочки мои раньше Марью Андреевну в оборот взяли.

Смогла бы вообще посторонняя женщина заменить им маму? Вообще это что-то из области фантастики. Угодить надо мне и еще трем женщинам в моей жизни. Трем! Я в принципе не прихотлив. Но вот понравиться трем девочкам разного возраста — нереально.

Будь она одинока, еще был бы вариант.

Но у нее тоже есть дети. Которым тоже должно понравиться, что у них будет другой отец. И он не будет ходить перед ними на задних лапках, лишь бы они разрешили с его мамой погулять.

А вот это не понравится никому.

Так с мыслями о ней и засыпаю. Просыпаюсь, когда слышу уже внизу топот и шум. Весь дом проснулся.

Двенадцать на часах.

После душа спускаюсь вниз. Милка пылесосит, Виолка — протирает тряпочкой пыль, Мишка — чистит картошку.

Серьезно?

— Всем привет.

— Папа! — обнимают меня. — Марья Андреевна сказала не ходить к тебе, чтобы дать выспаться.

— Правильно! Спасибо, Марья Андреевна. А то только ляжешь и начинается — папа то, папа се. Я тут чью-то еду утром съел.

— Я тебе и оставила. Не выспалась. Думала, прилягу на пару минут и отрубилась снова. Обедать будешь?

— Ага, пацан, — хлопаю Мишку по плечу, — а ты что, картошку чистишь?

— Да. Мама жарить будет.

— Молодец!

Про то, что половина очистков мимо ведра молчу. Тренировки они на то и тренировки, чтобы делать корректировки в следующий раз.

— Маш, ну что, мы едем?

— Да.

— Возьмем мальчишек только?

— Давай Милу еще возьмем?

— Виолка захочет тогда тоже. Давай оставим?

— Нет, надо. Нам надо с ней в магазин заехать.

— В какой?

— Возле моего дома есть то, что нам надо. А вы с мальчишками куда-нибудь сходите, у нас там женские дела.

Да ладно? Третий класс же всего. Рано вроде.

— Началось, что ли, у нее? — обтекаемо так спрашиваю, чтобы не задеть нежные детские вибрации вокруг, которые зашкаливают.

— Что началось? — переспрашивает Маша и ставит передо мной тарелку с супом, — аааа… ты про это… — щеки даже розовеют и улыбается. — Нет. Спокойно.

— Фух.

Выдыхаю.

— Нам просто надо кое-что купить из белья. Тебе неловко будет, а я помогу ей выбрать.

— Тогда и Виолку берите. Всех уже одень заодно.

— Ну, хорошо. Тогда Полю оставляем за старшую. Пусть жарит нам к ужину картошечку.

— Она не умеет.

— Я скажу как, у нее все получится.

Наверное, тем, что много кого спас и столько накапал себе в карму, мне и прислали в помощь Марью.

После обеда едем к ним в квартиру. Хотя делать там быстрый ремонт не хочу. Это автоматически будет означать, что они уедут. По крайней мере будет повод уехать, а так вроде как некуда сейчас.

Квартира теперь похож на обугленную коробку. Маша кусает губы. Для нее это все тяжело очень. Ради нее я бы даже клининг этого всего оплатил, не надо ей переживать это все опять. Но парням ее полезно. Особенно, старшему.

А Костя плетется позади всех, низко опустив голову. Видно, что он понимает все, что накосячил, но последствия пусть мужественно проживает.

на фоне этого другие более мелкие проблемы, будут казаться ерундой.

Запах гари все еще бьет в нос.

— Фуу… тут прям… — кривится Мишка.

— Привыкай, боец, — улыбаюсь ему, — пожарная жизнь вообще не пахнет розами. Все надеваем перчатки, — раздаю им, — собираем мусор в пакеты и мешки.

— Маш, ты давай с девочками на кухне, я с пацанами в гостиной.

Костя молча берет рулон мешков для мусора. Напряжен весь, даже не спорит.

— Слушай, самое главное, что все живы. Мебель — это фигня. Запомни на будущее просто, что с реактивами дома нельзя. Все это лучше в лаборатории под присмотром, понял?

Он молчит, но слегка кивает. Мишка поглядывает на него со смесью сочувствия и уважения. Ну и правильно.

— Работы много, конечно, надо сначала все вынести, потом очистить, потом заново ремонт делать.

Даю пацанам задание, сам иду к девчонкам. Маша пытается снять покосившийся шкаф.

— Эй, — бросаю негромко, — тяжести не надо тебе таскать. Я сам. Мелочевку собирай.

— Я не знаю, тут посуда осталась кое-какая, вроде ничего.

— Сама смотри.

— Тяжело. Это все, конечно напоминать будет потом о пожаре, но мне жалко выкинуть. Лучше бы этого не видеть.

— Маш, хочешь, наймем людей, они все вынесут и выкинут. У них жалости к этому нет.

— А сколько это стоит?

— Вопрос не в деньгах, а в том, хочешь ли ты этого?

— Ты же сказал, что мальчишкам это на пользу.

— Они сегодня упахаются так, что сами согласны будут скинуться, лишь бы больше этим не заниматься.

Усмехается.

— Методы у тебя.

— Рабочие, — подмигиваю ей.

— Тогда я можно просто пересмотрю, что не сгорело, и что можно сохранить и забрать?

— Твой дом, ты решаешь.

— Спасибо.

Костя тащит кучу мокрых, склеившихся бумаг, видно, что ему тяжело. Молча сгружает это у выхода. Мишка пытается ему помочь.

— Я сам, — Костя ворчит и отмахивается.

— Костян, слушай, ну вдвоем быстрее же. Мы тут не за медаль работаем, а общим делом занимаемся.

— Да знаю я.

— При тушении пожара, знаешь, как? Если каждый будет бежать, куда глаза глядят, думая лишь: “Моя рубашка ближе к телу, лишь бы самому не обжечься”, - огонь тогда только шире разойдется, а спасения никакого. Но когда один держит рукав, другой направляет струю, третий помогает выносить людей, а все вместе поддерживают и подбадривают друг друга, — пламя сдается. Только вместе, рука об руку.

Мила аккуратно соскребает со шкафа выжженные картонки, а Виолетта таскает какой-то пластик — стараются помогать.

Примерно через час весь коридор завален мешками.

Костя все делает быстро, делает, делает, делает, но в какой-то момент полка летит на пол. Он садится на пол.

Подхожу.

— Эй, Костян, — присаживаюсь рядом, — ну, ты чего?!

— Из-за меня все. Жили бы сейчас.… Не хочу больше этим заниматься.

— Да ладно тебе хандрить. Ты про Нобеля знаешь?

— Премия у него есть.

— Это да. Он, кстати, тоже занимался опытами с нитроглицерином. В лаборатории, конечно, но все равно. Там произошел мощный взрыв. Часть лаборатории была уничтожена, а вместе с ней погибли несколько человек, в том числе младший брат Нобеля.

Костя смотрит на Мишку.

— Но несмотря на это ужасное происшествие, сам Альфред Нобель уцелел и не бросил своих исследований. Он продолжил искать способ сделать нитроглицерин безопасным для хранения и перевозки. Не бросил, продолжил и так появился динамит. Так что, может, ты будущий Нобель? Если нравится, то не надо бросать любимое занятие, надо делать выводы и дальше уже не совершать подобных ошибок.

— Спасибо.

— Все, минута отдыха закончена, погнали дальше.

— А у вас при пожарах люди умирают.

— Конечно. Поэтому вам повезло, что сами живы-здоровы.

Мы выносим мешки с мусором. Но все равно этого так мало по сравнению с тем, что еще остается.

— Ну что, устали?

— Ага, — вздыхают дети.

— Может, домой? — тянет Мишка.

Ну вот.… Для Мишки уже дом — совсем другое место.

— Маш, хватит для первого раза. Давай домой собираться.

Запал у всех уже спал, никто не сопротивляется.

Тащим последний мешок к машине. Костя откровенно волочит его по полу, но не бросает, скрипит зубами. Мишка подстраховывает.

Главное, начать.

По дороге заезжаем в торговый центр. мы с ребятами идем заказывать пиццу, Маша с девчонками по магазинам.

— Держи, — протягиваю ей свою карту.

— Не надо, я куплю сама.

— Маш.

— Говорю, не надо.

— Не заставляй меня идти с вами и оплачивать все.

— Мне приятно будет, — не отступает.

— У тебя и так сейчас расходов много будет с квартирой. Бери-бери, — карту все же ей всовываю. Эти маленькие пиявочки могут вытянуть очень много. Пусть лучше с моей карты.

Честно, я бы ей еще и доплатил, чтобы мне не надо было ходить по магазинам и выбирать им одежду. Пока они все перемерят.… я начинаю выходить из себя.

Хотя спокойствие — мое второе имя.

Мне бы Леху позвать, Костика взять и Мишку, мы бы за день там все вынесли.

Но я не знаю, хочу ли я сделать там все быстро, чтобы они скорее уехали? Наоборот, может, потянуть резину?

Дети устали. Отрубились все ближе к десяти. Даже Поля, которая по факту дома была.

Но на нее маленько навесили обязанностей по уборке.

С меня были обязанности, с Ивана — “навесили”.

Раз уж вечер свободен, то я планирую меню на неделю. Пятеро детей, двое взрослых, два кота.

Это накладно, конечно. Иван, мне кажется, работает только лишь бы всех накормить. И это не комфортно как-то. Он не обязан же. Но делает.

Ремонт еще этот. Снова словно опять ему надо специально для нас что-то делать.

И я понимаю, что он такой человек, что в душе “спасатель”. Всех спасает и помогает, профдеформированный в хорошем смысле.

Поэтому сейчас я замешиваю тесто, чтобы утром было больше времени на завтрак.

Убираю столешницу. Протираю раковину.

Красота.

В доме тишина. Даже в комнате у Ивана нет света. Тоже наверное не выспался за ночь и уснул.

Пусть отдыхает.

Беру вещи и иду в душ. Последней ходить хорошо, ты не создаешь уже очереди. Ну и первой, очень рано тоже неплохо, вся очередь еще спит.

Чтобы случайно никого не разбудить светом во всем доме, по коридору иду в полумраке. Почти наощупь.

Сперва нащупываю выключатель.

Зажат вверх. Не выключил свет, что ли, кто-то….

Мысли, что там кто-то есть не проскальзывает даже.

Дергаю ручку и откровенно ошалеваю.

Широкая обнаженная спина. И по капелькам на коже спускаю взгляд ниже. Обнаженная попа.

Оборачивается через плечо.

Ловит меня как преступницу.

— Ой, прости…

Закрываю быстро дверь, но не успеваю.

Иван перехватывает меня за запястье и затягивает внутрь.

— Нельзя такое прощать, — усмехается и толкает меня к стиралке.

— Иван Андре.…евич…

Заикаюсь, запинаюсь.

— Цццц, — цыкает на меня.

Перехватывает полотенце в другую руку, но я не смотрю туда. Щелкаю снаружи выключателем.

— Я потом зайду… — лепечу еще как-то, пытаясь сбежать.

— Ага, — закрывает дверь.

Щелкает защелкой.

— Попалась наконец-то.

Что-то на пол падает. Наверное полотенце.

Мамочки….

В темноте же нет морали и никто не увидит.

… Как обнимает, притягивая к себе. Каменными мышцами сжимает меня. Как чувствую его дыхание на губах. Вкус на языке.

— Вань, нельзя так, это не правильно.

— А как правильно? — тянет мою футболку вверх через голову.

Кожа искрит от напряжения. Чувствительность зашкаливает.

И ни черта не видно. Только вкус его на губах могу ощущать. Запах чего-то морского. И много-много рук.

Сминает, целует, скручивает и лижет.

— Правильнее остановиться.

— Мы взрослые люди, нам уже давно за восемнадцать, почему мы должны останавливаться, если оба этого хотим?

Не поспоришь. Но предупредить надо.

— Я не помню уже, когда у меня последний раз такое было.

— Тем более пора вспомнить, — тянет мои штаны вниз, целует в живот.

Это.… У меня — учительницы начальных классов в голове только обсценная лексика от восхищения.

Но вслух я это сказать не могу.

— Мы знакомы… пару недель.

— Все, что мне надо, я уже узнал, — ведет кончиком носа, оставляя следом влажный поцелуй на коже.

— Мне сорок пять.

— Я тоже не мальчик, все, Маш, хватит уже… Вырубай училку в себе. Хочу плохую девочку увидеть. Двоечницу. Которая с мужчиной занимается любовью. Ночью, — нашептывает как дьявол, — в ванной. Когда в доме полно детей и ее могут услышать.

— Хах….

Запуская необратимую реакцию организма.

Когда сильнее сама его сжимаю. Мало ли, вдруг это одноразовая акция. Поэтому смело ощупываю его. Сначала спину. Мышцы все напряжены и заряжены. Скольжу ниже. Поясница и… черт. Была не была.

Опускаю руки еще ниже на ягодицы.

— Мммм… — стонет Ваня.

Сжимаю пальцы. Тут не орехи. Тут чистая сталь, а не задница.

У меня, кажется, за всю жизнь такого накачанного мужика не было. Причем, похоже, со всех сторон.

Ваня разворачивает меня к себе спиной.

Прижимается всем телом. Треться, давит, еще больше разогревает.

Зацеловывает шею. Прикусывает кожу.

Чтобы не упасть, хватаюсь за стиралку.

Вот как с ним можно…

А с ним можно все.

— Хочу тебя, — еле слышно хрипит.

И это я скажу: вау….

Взлетаю.

Как на качелях. Туда-сюда. Раскачивает так, что закрываю глаза. Часто дышу.

Думала, буду вся скрипеть, как ржавый механизм, но нет. Как по маслу все. Качельки смазаны.

Голова кружиться от частого дыхания. Облизываю пересохшие губы.

Горит все тело так, что пару раскачиваний и меня подбрасывает на этих любовных каруселях сделать "солнышко”.

И за солнышком гром с дождем по моей спине.

— Пошли в душ, — вообще почти не запыхавшись.

Вот что значит подготовка.

— Вдвоем?

— Угу.

Вопрос был не вопрос. Ваня включает свет встроенного в зеркало светильника. Становится светло.

Интимность момента пропадает.

Но теперь уже и стесняться-то нечего.

В кабинке вдвоем тесно. Просто кто-то ну очень широкий и высокий.

Снимает душ, настраивает сначала воду.

Что я делаю…

Мне завтра с ним за одним столом сидеть. а я о чем думать буду…

А уроки как вести?

Не март же, а кошку мартовскую во мне взял и разбудил.

Пока ставит назад лейку с теплой водой, наблюдаю, как капли скатываются по его телу. А мне так хочется пить, что я бы слизала их с него.

Но горячую воду пить нельзя, потому что там…

Опять училка просыпается.

Ваня касается бицепсами моих плеч. Как великан обхватывает меня и тянет к себе. Теплая вода бьет в спину. А все ниже талии горит и полыхает до сих пор.

Молча смотрим друг другу в глаза.

Что теперь делать с этим всем, я не знаю.

Может, у него этот порыв был на раз?

Потому что у меня точно нет.

Кладу ладони ему на талию.

Душевая кабинка быстро наполняется паром. Стекло запотевает.

— Скажи уже что-нибудь, — с полуулыбкой разбавляет мой шок.

— У меня так много есть, что сказать, что не знаю, с чего начать.

— Тогда скажи так, как сказала бы плохая девочка в тебе.

— Плохая девочка… — сказать не сказать? А если смеяться будет? А если..

— Говори уже, не анализируй, что я отвечу.

— Плохая девочка сказала бы, что плохо усвоила материал.… повторить бы, для закрепления.

Его губы тянутся в улыбке. Хитрой такой, довольной.

— Значит задержимся, двоечница, надо, чтобы все как следует усвоила.

Затмение сходит, когда я выбираюсь из душной кабинки в прохладу ванной комнаты.

Что мы наделали…

Запаковываюсь в полотенце. Провалиться бы сейчас куда-то поглубже. Надеваю чистое белье.

— Маш, — вздрагиваю, когда руками касается меня и разворачивает к себе.

Заслоняет плечами свет.

— Не надо ничего говорить, — кладу ему пальцы на губы.

Усмехается и хохочет.

— Тогда буду сразу делать.

Губами толкает мою ладонь. Сметает ее на пути, уворачиваясь и целует. Влажные, горячие губы, от которых глаза сами закрываются.

— Останешься сегодня спать у меня.

Машу головой из стороны в сторону.

— Да.

— Нель.…

Прикусывает мою нижнюю губу.

— Тогда к тебе.

— Ты с ума сошел?

— Я утром рано уйду.

— А если кто-то придет и увидит?

— Они спят.

— А если проснутся?

— Не проснется никто.

— Нет.

— Да… Маш. Ну мы же взрослые люди.

Боковым зрением только вижу движение какое-то.

Резко поворачиваюсь к двери. Ваня за мной. Дверная ручка нажата.

Черт! Дверь на себя тянет кто-то.

Если Костя или Поля, то все поймут.

— Папочка, ты тут? — Виолетта.

— Да, детка.

Тут же синхронно быстро начинаем одеваться.

Вот тебе и взрослые.

— Через пятнадцать секунд выходит к ней.

— Пап, мне плохой сон приснился, — всхлипывает.

— Иди ко мне.

— Я тебя потеряла.

— Я в душе был.

Я жду, когда они уйдут.

— А ты с Марьей Андреевной был в душе?

Заглядывает ему через плечо. Замечает меня.

Все. Это конец.

Завтра об этом будет знать весь дом.

— Нет, мы кран чинили.

— А что с ним?

Я выхожу за ними из ванной. На первом этаже везде свет, поэтому Ваня идет и все выключает.

— Марья Андреевна пошла в душ, а потом у нее сорвало кран.

Смотрит на меня и, поджимая губы, еле сдерживает озорную улыбку, поводит бровью.

— Так, Марья Андреевна?

— Да....

Ничего не остается, кроме как врать на пару.

— И мы теперь мыться не сможем?

— Мы все починили. Вымокли сами, но починили.

— Пап, а можно я с тобой сегодня буду спать? Мне страшно.

— У тебя своя кровать, Вил.

— Иван Андреевич…

Смотрит на меня, не понимает намеков.

Подхожу и поднимаюсь к его уху.

— Ребенок боится, — шепчу ему, — лучше, если ты будешь рядом. Девочке важно знать, что у нее всегда есть защита в виде папы. Потом проблем меньше, когда вырастет. Доверять будет.

Мечется между мной и ней.

Я ценю.

Но она сейчас важнее, если смотреть глобально. Мне вряд ли поломает жизнь то, что он сегодня будет ночевать не со мной, а вот для Виолетты это важно.

— Ладно, идем.

— Спокойной ночи, Марья Андреевна, — одновременно мне говорят и поднимаются к себе.

Я выдыхаю, что нашла способ улизнуть.

Я наконец тоже добираюсь до кровати. Залажу под прохладное одеяло. Заворачиваюсь, чтобы скорее согреть его.

Какой же он пожарный после этого. Затушить должен был, а он только распалил все.

За две попытки не справился.

Натягиваю на лицо одеяло. Прячу свое довольную улыбку от всего мира.

Боже…. Что я там ему говорила…

Тогда казалось так смело, сейчас думаю глупо. И стыдно.

Стыдно и глупо.

Не спорю, нравится этот его напор. Что-то первобытное в этом есть. Схватил, затащил к себе в пещеру. Принудил. Да не долго сопротивлялась, но разве устоишь тут…

Надо было уезжать раньше. Теперь с каждым разом все сложнее. И больше всего я тут боюсь ухудшить отношения с сыновьями. Ваня сегодня есть, завтра может уже сдуть ветром. А отношениями с детьми я не могу рисковать.

Зажимаю между ног одеяло.

Мммм…

Пытаюсь расслабиться. Бедра ноют. Плечи гудят от его пальцев. Губы горят.

И самые яркие ощущения внутри до сих пор, кажется, эхом разносятся по венам.

Просыпаюсь до будильника. В доме тишина и темнота.

Иду в душ, пока нет очереди. На этот раз сначала прислушиваюсь, есть ли кто-то там.

Но сама себе вру же.

Если он там будет, сопротивляться буду, но все равно зайду туда. И дверь там на защелку дам закрыть. И раздеть себя дам.

И хорошо, что там никого.

Воспоминания только. Стиралка, душевая. Ручка дверная.

Слишком все хорошо для реальности.

Сама пока не понимаю, чего я хочу. Чего он хочет. Чего хотят все дети.

После душа готовлю завтрак, достаю мясо из морозилки на вечер. Кормлю котов. Бужу сначала своих, потом Полю, Милку. Виолетты нет в комнате. Похоже, она осталась у Ивана. Поэтому приходится к ним идти.

Стучу сначала тихо. Потом заглядываю. Глубоко вдыхаю.

В комнате темно, воздух насыщен его запахом. Глубоким, мужским.

— Виолетта, — замечаю торчащую ногу в детской пижаме из-под одеяла. — Пора в школу.

Ваня что-то бурчит.

— Виола, не успеем.

— Маш, пять минут и мы придем, — Ваня подтягивает к себе дочку и они продолжают дальше вместе сонно хрюкать.

— Иван Андреевич, вы можете дальше спать, девочку только мне отдайте. Ее еще заплести надо. Или сами сегодня будете косы плести?

— О неееет, раскрывает одеяло. — Давай, Вилка, поднимайся.

Косы и прически — это его “любимое”. Иногда заплетает Полина, иногда он сам делает хвост, но даже это целая процедура. Поэтому при любой возможности мне это отдает.

— Ну, папочка….

— Давай-давай, собираться надо, — целует ее и выталкивает из-под одеяла.

Виола сонно поднимается и плетется к выходу.

— Марья Андреевна, хотел спросить вас, — окликает серьезно меня.

— Да.

— Виолет, иди, завтракай.

— Угу, — полусонная идет как зомби.

— Мы можем сделать вид, что вчера ничего не было? — первой шепчу я.

— Конечно, — спокойно и равнодушно отвечает.

И я рада, конечно, но думала, это как-то по-другому скажет.

— Что ты хотел спросить?

— Можешь подойти, чтобы не кричать?

Прикрываю дверь и в полумраке подхожу ближе.

— Слушай, — шепчет, — садись-садись, — показывает на кровать.

Я присаживаюсь.

— Ты слышала что-нибудь, — приподнимается на локте. Я так плохо его слышу, что наклоняюсь ниже, — про захват питона?

Чего?!

На раз-два скручивает меня, тянет на себя, перекидывает и наваливается сверху. Затыкает рот поцелуем.

Большой он такой, но при этом тяжесть тела такая приятная.

И не сбежать, но и не больно.

Тело снова все оживает. Нейроны вспыхивают.

Мамочки, Божечки…

— Иван Андреевич! — тихо шиплю на него.

Шершавые сухие губы по шее. Как от спички все гореть начинает. Щетиной царапает кожу.

— Сегодня ночью встречаемся у тебя, поняла?

Вопрос, больше похожий на утверждение.

— Иди, — шлепает по попе и отпускает.

Чего?! Хах.

Но сбегаю, пока отпускает.

За завтраком все валится из рук. Собраться не могу. Все кажется, что все все слышали. Или Виолетта может что-то сказать. Не со зла, но может ляпнуть.

Все сонные, хоть и легли рано. А если не спали и слышали что-то? Позор какой…

А когда на кухне появляется Ваня, так и вообще отворачиваюсь, кажется от стыда всеми цветами радуги переливаюсь.

— Доброе утро всем.

— Доброе утро, — все хором ему отвечают.

— Маш, сделаешь мне кофе, пожалуйста?

— А поесть? — оборачиваюсь.

— Я всех развезу, потом на тренировку, потом поем, — вроде отвечает как обычно, но этот прямой взгляд в глаза волнует все внутри.

Поэтому не спорю, просто делаю кофе.

— Все встали, где Полина?

— Она в душе, — отвечает Мила.

— А он же не работает! — выдает Виолетта.

Я на Ваню.

— Работает все. Жуй.

Я медленно выдыхаю. Вот оно. Аукаться теперь постоянно будет.

Наконец это утро заканчивается тем, что Иван отвозит нас всех в школу, сам уезжает по делам.

Дети здорово помогают не уйти в фантазии и придерживаться реальности. Потому что один взгляд на Виолетту и я вспоминаю ее отца. Они очень похожи. И часто, хмурясь, когда решает что-то, она смотрит ну точно как он.

После третьего урока вызывает к себе директор.

— Марья Ивановна, — директор отрывисто взмахивает распечаткой. — Знаете, что это?

— Нет, — спокойно отвечаю, предполагая, что это какой-то очередной отчет.

— Из опеки письмо пришло. Просьба о характеристике на семью…

— Какую?

— Вашу.

Протягивает мне бумагу.

— В пятницу вечером, — стараюсь говорить ровно. — Я встречалась с подругами в ресторане. Это не запрещено законом. Там был мой… бывший муж, его задело, что я не дома сижу, а отдыхаю. Вот он и раздул.

— Вы думаете опека не понимает, когда раздуто, а когда нужны меры? — морщит лоб директор, поправляет очки. — У меня хватает своей работы, и я не желаю разбираться в ваших семейных неурядицах. У нас школа, Марья Ивановна! Мы мало того, что должны следить за детьми и их семьями, так теперь еще и за учителями? Семья состоит на учете, дети в сложной ситуации.

— Да не состоим мы ни на каком учете.

В кабинете душно, запах старых учебников и кофе. Я пытаюсь сглотнуть, чтобы не сорваться на повышенный тон.

— Дети живут не с родным отцом, а с посторонним мужчиной.

— Это не посторонний мужчина. Это отец одной из моих учениц.

— Что? Вы еще и семью разбили?

— Не разбивала я ничего, — уже ничего не остается, как глупо оправдываться, потому что каждое слово, как снежный ком накатывается и против меня оборачивается. — У них нет матери.

— У вас у самой все неблагополучно, так вы решили и в другую семью влезть, чтобы и их подставить?

— Их родной отец такой же посторонний им, как Иван Андреевич.

— О, только не рассказывайте мне про «чужих-не чужих»! — фыркает директор. — Важно то, что теперь опека требует от школы характеристику на семью. А вы у нас… учитель начальных классов, пример для всех, вы вкладываете малышам базу. Вы должны быть примером. Как я напишу положительный отзыв, если у нас такой скандал?

— Опека к нам приходила в субботу утром, все нормально было.

— Это для вас нормально. Для них — нет. Тут ваше имя фигурирует, — директор сухо стучит пальцем по бумаге. — Либо пишите объяснительную, как все произошло, либо…. придется принимать меры.

— Какую объяснительную? У меня сгорела квартира. Это моя личная трагедия. Я просила у вас материальную помощь, премию. В школе нет денег. Зарплаты учителя хватит на неделю, чтобы в гостинице пожить. А мне еще надо вещи купить, продукты, ничего не осталось. И да, я согласилась на предложение одного из тех, кто не побоялся пригласить пожить к себе женщину с двумя детьми. Это, по вашему, заслуживает того, чтобы писать на меня жалобы?

— И это «ваша личная трагедия» уже выплеснулась за порог вашей квартиры, — перебивает директор. — В школе нам скандалы ни к чему! Так и знайте, репутацию учреждения надо беречь.

— У нас все хорошо. Спокойно. Мы начали ремонт в квартире. Скоро вернемся домой.

— «Спокойно»? — директор сужает глаза. — Вот, согласно документу, в субботу, наоборот, все было на грани происшествия. Полиция, опека… Как вам доверять класс?

— Это было недоразумение, — киваю, стараясь удержать ровный тон. — Опека сама признала, что нас не в чем было обвинить. Разве вы прежде имели претензии к моей работе?

Директор вздыхает недовольно.

— Раньше — нет. Но вы понимаете, каково это для школы, когда вокруг нашего сотрудника поднимается шум и вопросы об опеке? Я не хочу, чтобы кто-то подумал, будто мы покрываем какие-то неблагополучные истории.

— Ничего неблагополучного у меня нет, — твердо заявляю, глядя прямо в ее прищуренные глаза.

Директор стучит ручкой по столу, потом вздыхает.

— Хорошо. Мы напишем официальный ответ. Укажем, что дети проживают с вами, что отец не участвует в воспитании, и что в субботу случилось нечто, не касающееся учебного процесса. Но предупреждаю: еще одно письмо от опеки или полиции — будем рассматривать вопрос о соответствии занимаемой должности.

Мне хочется выпалить все, что в душе: несправедливо так давить на меня, когда сама еще справляюсь с ситуацией! Но сдерживаюсь.

— Спасибо.

— Марья Андреевна, — поджимает губы директор, — это не мои проблемы, а ваши. Решайте. И сделайте так, чтобы школа не была замешана.

— Хорошо.

Я медленно киваю. В голове стучит мысль: «Главное, чтоб дети не пострадали, а остальное… перетерплю». А про справедливость здесь, видимо, и вспомнить некому.

— Надеюсь, вы осознаете серьезность ситуации.

Я выхожу из кабинета, чувствуя горький комок в горле и обиду. Опять приходится защищаться, будто во всем виновата именно я.

Выхожу от директрисы и набираю бывшего мужа.

Он совсем уже поехал крышей?!

Давно этот разговор уже назрел, и дальше тянуть некуда.

Телефон пару раз гудит.

— Чего тебе?

— Чего мне? — почти срываюсь на крик, но беру себя в руки. — Слушай, Виктор, можешь объяснить, зачем ты это делаешь?

— Затем, что оплачивать содержание твоему мужику, я не собираюсь.

— Какому моему мужику? Какое ты там такое содержание нам оплачиваешь?

— А то, что дети в обносках ходят! Куда алименты на них идут, а? На бары, рестораны?

Выдыхаю.

— Да? Ты считаешь, что на те деньги, что ты присылаешь можно нормально жить?

— Некоторые умудряются и живут. Представляешь себе? А тебе мало все.

— Дать бы тебе пожить на такие алименты с двумя детьми. Посмотрела бы я!

— А ты живешь! Только теперь с каким-то мужиком, и деньги детей на него тратишь!

— Что-то ты нас не позвал к себе, когда квартира сгорела. А посторонний человек позвал.

— Вот сейчас и заберу их к себе.

— Ну-ну. Надолго? Или пока не надоест? — ерничаю. Знаю же, что он их на день с натяжкой берет. Хлопот много, а тут отобрать решил.

— У моих сыновей один отец. Я. И никакой мужик посторонний их там настраивать против меня не будет.

— Имена-то хоть помнишь? Отец года…

Чувствую, как внутри все сжимается. Делаю глубокий вдох. Отец…

Полгода не вспоминал. А тут отец…

— Хочу, чтобы мальчики наконец-то оказались в нормальных условиях, — отвечает холодно, почти сквозь зубы. — Ты же сама видишь, у тебя нет даже крыши над головой. Бегаешь по чужим мужикам…

— Он не «чужие мужики», — перебиваю его, буквально кипя. — Это всего лишь человек, который согласился помочь, ты понимаешь?! И вообще, мы в разводе. Тебя не должна волновать моя личная жизнь.

— Да мне пофиг на твою личную жизнь. Просто смотрю, что все идет кувырком, а дети страдают.

— Дети страдают из-за тебя, — сквозь зубы выдаю. — Из-за твоих манипуляций и угроз в опеку. Если тебе правда было бы не все равно, ты бы пришел, помог после пожара. Ты бы предложил финансами помочь, общаться бы нормально начал. Но нет, тебе проще заявить, что я ни на что не гожусь.

— Тебе еще мало денег? — фыркает. — Давай, может, все зарплату буду тебе отчислять?! Ты будешь там пожары устраивать, а я ремонты оплачивать. Ну, зашибись!

— Все у детей хорошо, отстань ты уже от нас. Или ты принципиально хочешь, чтобы меня лишили прав, и они жили у тебя, как в казарме?

— Содержать твоих мужиков не хочу.

— Кормилец ты мой, как же я без тебя буду-то… — наигранно причитаю.

— Язви-язви. И этот мужик сбежит. Останешься одна.

— Да катись ты…. - отключаюсь.

Мимо проносятся дети в столовую.

А я так устала. Еще неделя и каникулы начнутся. Скорее бы уже.

У меня наконец есть подменный воспитатель.

Поэтому после уроков я забираю всех малышей и идем домой.

У Вани какие-то занятия, потому что не рассчитывал, что мы освободимся раньше.

Как все разрулить пока тоже не понимаю.

Так хочется притвориться маленькой девочкой, чтобы кто-то это все сделал за меня.

Пока разогреваю всем обед, снова мобильный. Мама.

А можно не отвечать?

Поднимаю глаза вверх.

Выдыхаю и принимаю вызов.

— Да.

— Привет.

— Привет, мам.

— За месяц не нашлось времени позвонить?

— Я звонила. Ты не ответила.

— Еще надо было набрать.

Еще надо было перезвонить.

— Как у тебя дела? — спокойно спрашиваю, сглаживая конфликт. Хотя с ней сложно его избежать.

— Померла бы, так ты бы и не узнала.

— Мам.…

— Что мам? Вырастила. Ночей не спала…

Начинается.

— У Макаровых-то вон какой сын. Каждые выходные приезжает, помогает им.

— Да. Всю неделю бухает, а потом приезжает.

— Ты вот вечно в людях только плохое видишь. Ты одна у нас правильная, знаешь все. Бухает тебе! Ты вот посмотри вокруг. У тебя все плохие. Мать плохая. Витенька плохой.

Витенька, да…

— Только Машенька у нас все знает, хорошая и умная. Чтобы мы без нее делали-то. Как бы без ее советов жили. А сама?

— Что сама?

— Сто грамм после тяжелой работы, значит, это бухает. А жить с посторонним мужиком и, прости Господи, спать с ним не в браке — это нормально? Это не шалава? Что люди скажут? Учительница в гражданском браке.

Достали как уже эти советчики диванные. Хоть бы кто делом помог.

— Да, — не хочу даже спорить. — Что хотят, то пусть и говорят, если больше не о чем говорить.

— Какой стыд!

— Испанский.

— Что?

— Ничего.

После моего развода с Виктором, который был уже черте когда. Мама так и не простила мне этого.

Потому что Витенька — идеальный, Витенька — умничка. А Маша — переборчивая. Все не так. Прынца ей надо.

И так каждый разговор лила себе бальзам на душу, что я одна. Что сама это выбрала. Тяжело? Так сама виновата. Денег не хватает? Так сама так решила.

— Все, мама, мне пора. Давай в другой раз поговорим.

— Я приеду еще к вам. Посмотрю, как вы там живете.

— Не надо никуда приезжать! Я не дома живу.

— А вот и приеду, чтобы посмотреть, в каких условиях внуки живут.

— Я как ремонт сделаю, так приезжай в квартиру. В чужой дом я тебя приглашать не буду.

Входная дверь хлопает.

— Вот так в вас вкладываешься, растишь, а мать потом на порог не пускают. Витя прав был.

— Ездите друг к другу с Виктором, хорошо?

Сбрасываю вызов.

Довели. Оба. Так, что хочется, не знаю что, с ними сделать.

— Привет, ты чего? — оборачиваюсь к Ване.

Хмурится и смотрит так, что если сейчас расскажу, то поубивает их всех.

— Все нормально, обедать будешь? — отворачиваюсь, чтобы не расплакаться от жалости к себе. Перемешиваю суп.

— Маш? — подходит ближе и обнимает со спины.

Триггерит это. Когда не надо вот так защищаться и отстаивать каждое слово, включается режим девочки и слезы без предупреждения собираются в уголках глаз.

Забирает у меня ложку и кладет на стол. Разворачивает к себе.

— Рассказывай, кто обидел.

Молча утыкаюсь лбом в его мягкий свитер.

— Я не вывезу это все.

— Так, давай рассказывай все.

А я чем больше вспоминаю все с самого утра, тем сильнее плачу и не смогу уже остановится.

— Папочка, привет, — забегает Виолетта, — Марья Андреевна? А почему вы плачите?

— Папа! — следом Милка и тоже тормозит.

— Марья Андреевна заболела. Голова болит. Давайте мы ее уложим в кровать и дадим ей отдохнуть. Хорошо?

— Надо их покормить, — сопротивляюсь, когда разворачивает меня к выходу.

— Милка, ты за главную. Давай-ка разлей по тарелкам суп.

— А по сколько?

— По два черпака. Я сейчас вернусь.

— Нормально все, — шепчу ему, не хочу этой лишней шумихи.

— Когда ты плачешь, это уже ненормально.

Заводит в комнату, укладывает на кровать. Шторы задвигает, создавая тишину и полумрак. Дети там на кухне что-то обсуждают и гремят половником.

— Ну, что? — накрывает пледом и садится рядом. — На полдня тебя оставил…

— Со мной одни проблемы.

— Это проблемы разве?

— Тебе они зачем?

— Ну, я сам решу, хорошо, зачем или незачем. Рассказывай, что случилось.

— Письмо утром в школу пришло из опеки. Запрашивают на меня и на семью характеристику.

— А что у тебя там что-то плохо?

— Нет, но для школы это плохо.

— Это все? — берет пальцы и сжимает.

— Мужу бывшему потом звонила.

— Зачем?

— Узнать хотела, зачем он это сделал.

— Зря.

— Может быть. Сказал, что не хочет, чтобы алименты шли на содержание тебя, а не на детей.

— Еще что-то?

— Мама потом звонила.

— Оооо, мамы это… Мне моя тоже сегодня звонила.

— Видишь, сколько из-за меня неудобств.

— Ты это к чему говоришь?

— Мне неудобно тут у тебя жить, я только заботы доставляю.

— А я говорил что-то, что это мне как-то мешает?

— Ты слишком тактичный человек, чтобы говорить.

— Да нет. Если мне не нравится что-то, то я говорю об этом. Вон, твои мальчишки знают.

— Мне ты ничего не говоришь.

— А ты себя хорошо ведешь, поэтому и не слышишь. С кем ты говорила, когда я вернулся?

— С мамой. Виктор и ее, похоже, накрутил. Она собирается в гости.

— Ну и встретим, раз собирается.

— Вань…. я не хочу. Не хочу мужа видеть, маму, опеку, школу. Все как снежный ком. И чем дальше, тем хуже.

— Давай, отдохни. Вечером разрулим все. Хорошо?

— Это не разрулить.

— Значит, посмеемся над этим и снизим градус важности.

— Спасибо, — усталость так и накатывает.

Наклоняется ко мне и замирает в нескольких сантиметрах от губ.

— Знаю я, конечно, получше способы снятия напряжения… — шепчет мне. — Но пока просто поспи.

— Пап, — шепчет кто-то в дверях.

Я тут же вжимаясь в подушку, Ваня — поднимается.

Виолетта.

— А ты что Марью Андреевну целуешь, чтобы она уснула?

— Ага. Иди тоже ее в щечку поцелуй. Тогда точно уснет.

Виолка подбегает и тоже целует.

Это пока они мелкие, верят во все эти сказки про краны и принцесс спящих. Когда Костя узнает, катастрофа будет. И это тоже проблема, которую я пока не знаю, как решить.

Когда просыпаюсь и выхожу из комнаты, в доме тишина и темнота. Хотя еще девять часов.

Куда все делись?

Прислушиваюсь. Внизу, в подвале, слышу голоса.

Спускаюсь туда.

Дети, кроме Полины, в спортивных шортах и майках сидят на скамейках в его тренажерном зале, а он им показывает огнетушитель и рассказывает про него.

Наверное интересно, раз все сидят с открытыми ртами.

— Запомнили?

Кивает им и случайно переводит взгляд на двери.

Когда замечает меня, взгляд смягчается. Уголки губ ползут вверх.

— Заходи к нам. Я тут рассказываю, как пожар тушить.

— А если дома такого нет? — переспрашиваю и сажусь рядом с Милой.

— Должен быть. Но если нет, то в следующий раз мы рассмотрим, как можно обойтись без него. Завтра я привезу огнетушители, которые надо перезарядить и мы их попробуем в деле.

— Ура! — подпрыгивает Виола. — а мне можно будет?

— Всем можно будет. Что-нибудь подожжем и будем все это тушить.

Чего?!

— Учебная тренировка, Маш, спокойно, — предугадывает уже мои мысли.

— Точно безопасно?

— Я все буду контролировать. Так, давайте еще по кружочку отжиманий, в душ и спать.

— Так рано еще, — поднывает Костя.

— Тебе можно, — смотрит на часы, — еще час, всем остальным двадцать минут и быть в кровати.

— А вы мне не отец, чтобы указывать, — дерзит мой старший.

— Костя, — одергиваю его. — Еще раз такое услышу, поедешь жить к отцу. Он рвется забрать вас к себе, — не отдам его, конечно, но припугнуть в воспитательных целях можно.

Костя поджимает губы и смотрит на меня.

— Упор лежа всем принять, — басит Ваня и все слушаются.

Даже Костя.

Отжимаются молча.

Что-то чем дальше, тем все напряженнее между ними.

Ему сейчас хочется минимум сложностей и, главное, чтобы не трогали. Не понимает дурак, что потом еще спасибо скажет, что им кто-то занимался.

Ваня всех отпускает, остаемся одни в его мини-”качалке”.

— Отдохнула? — притягивает меня к себе и обнимает.

— Да, — выдыхаю.

— Маш, упустишь его сейчас, потом уже сложно будет что-то изменить.

— Не заставлять же его силой….

— Заставлять. Против боли, против лени, он мужик, это должно быть его естественное состояние.

Наклоняется целует меня в шею. Ухо.

Скользит вдоль подбородка.

Приоткрываю губы…

И слышу шаги на лестнице вниз,

На автомате уже делают шаг от Вани и складываю руки.

— А мы будем огнетушители так распылять или в противогазах? — откашливаюсь и громко спрашиваю.

— Я принесу один детский и один взрослый.

В комнату заходит Костя.

— Я часы забыл, — смотрит на нас. — Мам, можно тебя… поговорить?

Я на Ваню.

Вздыхаю. Не сейчас. И на Костю.

— Конечно, — иду за ним.

— Мам, прости. Я не хотел. Просто… Ну, он же мне никто, а ведет себя как отец.

— Тебе не нравится?

— Мне не нравится, что ты хочешь заменить мне отца.

— Не хочу. Хочу, чтобы у тебя в жизни был пример хороший, на который ты мог бы ориентироваться.

— Отец и есть мой пример.

— Да? То есть по его примеру, ты хочешь жениться, а потом бросить свою девушку с двумя детьми, оставить ее без жилья, и там периодически отчислять пару тысяч на хлеб и молоко?

— Папа нас в цирк водил и в веревочный городок. И если я просил карманные, он тоже давал.

Не знаю уже с какого бока зайти к нему, чтобы он свое мнение о Ване изменил.

— Да, Иван Андреевич, не папа, конечно, но ведет себя гораздо лучше. А мы ему никто, посторонние люди. В отличие от твоего отца.

— А что ты его так защищаешь постоянно? Если ты с ним будешь, то я к отцу перееду.

Ставит ультиматум, наотмашь давая мне оплеуху.

А я фиг дам Виктору выиграть в этой войне и отобрать детей.

— Между нами ничего нет, если ты об этом, но мне правда жаль, что ты не хочешь видеть глубже и дальше. Карманные деньги, конечно, хорошо, но есть вещи, которые ни за какие деньги не купишь. И твой отец тебя этому не научит.

Чтобы отвлечься, я снова занимаюсь готовкой на завтра.

И меня разрывает на несколько частей. Это так глупо и безвыходно. Поддалась слабости с мужчиной, теперь думай, как ему сказать нет, когда вас разделяет стена.

Укладываю детей. В душ не иду вечером, чтобы не спровоцировать опять встречу.

Но встреча сама ко мне заходит, когда дом погружается во тьму.

Он обещал прийти и пришел.

Прикрывает дверь.

Оба понимаем зачем. И оба этого хотим.

Но мне сейчас надо сказать “нет”.

— Спишь? — запускает руку под одеяло и находит мою лодыжку. Начинает массировать и медленно поднимается вверх.

— Ваня, стой…. - отстраняюсь.

— Давай потом все. Я тебя выслушаю и решу все вопросы.

Снова отлавливает меня.

— Нет, подожди… — упираюсь в его плечи руками, — это важно… это надо…

Но договорить не успеваю. Жесткие губы затыкают мне рот.

И все. Я бы и хотела еще сопротивляться. Но не могу больше. Тело отказывается подчиняться.

— Там же дети.… А если…

— А мы полежим только.

Ныряет ко мне под одеяло. Придавливает своим весом.

Что он там такое со мной делает, что я и сопротивляться ему не могу. Хочется прощупать все. Потрогать. Может, это вообще последнее наше время.

Как бы он мне ни нравился, но я не буду прятаться с ним от своих детей, которым он не нравится.

Я дышу им. Вспоминаю, как это быть вот так с мужчиной, который нравится. С которым не страшно. Даже какой бы ни был аншлаг, с ним спокойно.

И это настолько хорошо, что на меня накатывают эмоции. Накатывают и прорывает неожиданно.

Всхлипываю.

— Ты чего? — тут же отстраняется. — Больно?

— Нет.

Глажу его по колючим щекам. По влажным губам.

— Вань, нам надо остановиться.

— Мы еще ничего не начали, — загадочно мне шепчет.

— И не будем.

Молчит.

— Ты меня пойми. Если бы кто-то из твоих дочерей поставил тебе ультиматум: они или другая посторонняя женщина. Ты бы кого выбрал?

— Давай угадаю. Костя?

— Да.

Выдыхает. Поворачиваться на спину и ложится рядом.

— С ним сложно. Он вроде умный парень, но… очень привязан к тебе.

— И я к нему. Он сказал, что к отцу уйдет, если я захочу ему нового папу найти.

— Маш, а через два года он поступит куда-то и уедет. А ты одна останешься.

— Значит, останусь.

Дерет в горле от обиды за ситуацию. За все, что не так идет, как мы хотим.

— А если так? — переворачивается на бок ко мне. — Не хочет другого папу. Не надо. Не буду его трогать, ни спортом, ни уборкой. Пусть, что хочет, то делает. Я тебя хочу. Ты меня. Пока живешь в моем… без отношений и продолжения. Ремонт сделаешь и разъедемся. Скорее всего и простимся уже.

— Ты с ума сошел?

— А что такого? Ты взрослая свободная женщина. Я взрослый свободный мужчина. И мы хотим друг друга, но не хотим ничего менять в нашей жизни.

— Это не правильно.

— Маш. Для кого неправильно?

Для всех.

— А если никто не знает, то можно?

— Нет.

— Вот смотри. Пукать в общественном месте нельзя.

— Вань….

— А одному в туалете можно. Да и не в туалете. Это физиология.

— Это другое.

— Это тоже физиология. И тебе и мне для здоровья надо. Согласись? Никто не знает, поэтому никто не осудит. Это не за деньги — не проституция. Не на всеобщее обозрение — не порно.

— Ты меня запутал. Это неправильно, но ты так говоришь, что сложно оспорить.

— Тебе же нравится.

Переворачивает меня на бок, спиной к себе и прижимается. Убирает с шеи волосы и губами там касается.

Кожа немеет от легких покусываний.

Наваждение какое-то этот мужчина.

Мне бы подальше от него, а я наоборот жмусь.

И останавливаться не хочу.

Раскрываю глаза. Темно.

Тяжелая рука на мне. обнимает, как будто даже во сне защищает.

Два часа ночи.

А если кто-то видел нас?

— Ваня, Вань…. - бужу его. — Тебе надо к себе уйти.

— Утро уже? — сонно бормочет.

— Нет, ночь. Но лучше сейчас, чтобы не проспали.

— Сейчас, — и дальше спит.

— Вань! — снова бужу. — Тебе идти надо.

— Я у себя дома, где хочу, там и сплю.

— Где хочешь спи, но не у меня в кровати.

Кое-как все-таки его выпихиваю. И сразу становится так холодно, одиноко и грустно, что обнимаю подушку, на которой он спал и которая еще не остыла, вжимаюсь в нее и только потом засыпаю.

— Пап, а можно уже елку украшать? — начинает утром Полина за завтраком.

— Все хотят или просто для галочки?

— Хотим, — девчонки гудят.

— У нас всегда стояла небольшая, сантиметров восемьдесят. И там только мишура была. Как будет реагировать Зевс на большую елку с шарами, я не знаю.

— Афина не прыгает, я думаю, Зевс тоже будет в адеквате, — успокаивает меня Ваня и легко кивает. Но взгляд похотливый глубоко-глубоко в меня погружает. — Я достану вам елку. Но устанавливать уже будем вечером. Я сейчас не успею.

— Мы сами, пап.

— Она тяжелая. Если только вам Костян поможет? — кивает на него.

Костя нехотя, но соглашается.

— На выходных у нас опять гости, Маша. Приедет мой друг, крестный Виолетты с дочкой и родители. Будем праздновать день рождения.

Так и подмывает спросить про его эту подругу детства. Но прикусываю язык.

После уроков едем к Ване. Костя помогает достать елку и с Мишкой устанавливают ее. Полина никого не допускает к украшению, потому что никто, кроме нее, хорошо не понимает, как должно быть украшено.

Мила помогает мне нарезать овощи, Виолетта с Мишкой играют в настолку.

— Поль, ты с папой не говорила?

— Да он занят всегда.…, и я… он все равно не будет слушать.

— Будет, Поль.

Мне кажется, если бы я сейчас его попросила, он бы согласился. Договорились бы мы точно.

Но я хочу, чтобы она сама этому научилась. Не боялась у мужчины просить что-то. Ей потом же от этого только лучше будет. А Ване, кстати, чтобы у девочки проблем не было, тоже надо вести себя по-другому.

Поля раскладывает аккуратно шары по цветам. Серебристые в одну сторону, синие в другую.

— Марья Андреевна, — показывает мне коробку с гирляндами, — видели такие гирлянды?

— Нет.

— Это роса. Надо каждую веточку ей обернуть и будет такой эффект росы на елке.

— Что-то ее тут очень много.

— Ага. Двести метров.

— Двести?!

— Ага.

— Поля, мы до следующего года будем их мотать.

— Ну, обычно хватает дня, — смеется.

И начинает наматывать.

Мы с Милой заканчиваем нарезать овощи и мясо к ужину. Поля все еще возится с одной веткой.

— Мил, чего грустишь? — переключаюсь на нее. — Все нормально в школе? Тебя больше не дразнят?

— Неа. У Виолки день рождения, папа сказал нарисовать ей открытку, а я не хочу.

— Почему?

— У нее день рождения, а мама умерла в этот день. Почему я должна радоваться и праздновать?

— Мила, — откладываю нож в сторону и сажусь напротив, — ты помнишь маму?

— У меня есть ее фотография. А так не помню уже.

— А ты с ней разговариваешь?

— Это как?

— Спрашиваешь у нее что-то?

— Я не знаю, — пожимает плечами.

— А чего тебе не хватает? Что бы ты делала, если бы у тебя была мама? Или что бы она для тебя делала?

— Я бы могла ей все-все рассказать, и она бы меня понимала.

Девочка моя, маленькая. Поля уже прошла этот этап и у нее какая-никакая мать, но была. Виолетта еще маленькая и не очень понимает. А Миле прямо хочется помочь.

Но я не могу ей маму заменить. И новую найти не могу. И папа маму тоже не заменит, каким бы хорошим ни был.

— У тебя есть замечательный папа. Который очень тебя любит.

— Он многого не понимает и я… стесняюсь ему говорить.

Понятно, конечно, тут все.

— А бабушка?

— Бабушка обычно занята. Прибегает, готовит, убирает, с ней вот так, как с вами и не поговорить.

— Ты можешь всегда прийти ко мне, даже в школе, на перемене и я тебя выслушаю и помогу.

— А вы от нас уедете? — аккуратно спрашивает и поджимает губы.

Понимаю, к чему ведет. И мне нравятся эти девочки, и папа их нравится, но я не одна и не могу только за себя решать.

— Да, Мил. Как ремонт у себя сделаем, уедем. Но я повторю, что в школе, ты всегда можешь ко мне прийти. Я тебя выслушаю, помогу и никому ничего не расскажу.

— Спасибо, Марьандревна.

Поднимаюсь и, обойдя стол, обнимаю ее.

— Не грусти. Но открытку сестре нарисуй.

— Да зачем ей.… Она еще лучше меня рисует.

— Может, тогда ей какой-нибудь набор для рисования лучше подарим?

— Я не знаю, что ей надо.

— Давай так, вечером ко мне приходи, мы с тобой что-нибудь выберем. И подаришь, раз не хочешь рисовать.

— У меня денег не очень много только.

— Я тебе добавлю.

Мила уходит делать уроки, я проверяю Полину. Она не сдается, наматывает свою гирлянду на елку.

— Ну как успехи, Поль?

— Очень красиво.

— Слушай, тебе же не просто нравится макияж делать или маникюр, ты в принципе любишь все такое мелкое, красоту наводить, да?

— Ну, да.

— Надо это и развивать.

Вздыхает. Ладно, сама еще раз с Ваней поговорю.

Повод будет, тем более.

Ужин готов, уроки проверены. Я уже даже детей отправила в душ всех по очереди. Когда выходят все возможные сроки, а Вани все нет, набираю сама.

Он не отвечает.

Колет в районе сердца. Случилось что-то, что ли?

Мне бы позвонили.

Хотя…. кто позвонил бы? Я кто ему, чтобы мне звонить?

Мила приходит ко мне в гостиную, выбираем подарок для Виолетты. Но на душе не спокойно.

Почему опаздывает и не перезванивает?

Мог банально заехать в магазин же, телефон забыть, да хоть что.

Хоть что да, но это не успокаивает.

Может, случилось что? Укладываю Милу спать, Поля все еще возится с гирляндой. Никого не допустила в помощь.

Я уже и посуду перемыла и на завтра все подготовила.

В окно постоянно мельком поглядываю. Жду, когда приедет. А Вани все нет.

— Марья Андреевна, — заходит на кухню Поля, — я уже спать, завтра закончу.

— Хорошо.

— А где папа?

— Не знаю. А он вообще задерживается?

— Ну, иногда да, но обычно он предупреждает.

Смотрим с ней друг на друга.

— Я позвоню.

Поля набирает, я жду.

— Не отвечает. Я дяде Леше позвоню. они с папой в одной смене.

Киваю ей.

Жду, ответит ли Поле этот дядя Леша.

— Да, Поль, привет. Не волнуйся…

— Что случилось? — у нее глаза округляются, слезы уже собираются.

— Папа в больнице, Полина.

— Папочка! — всхлипывает.

— Поля, — забираю у нее телефон и прижимаю к себе, — тише, детка. — Здравствуйте, это.… - как себя представить и не знаю. — Это Марья. Я тут с детьми…

— Да, здравствуйте, это Алексей. Вы там детей успокойте, пожалуйста.

Я бы с Полиной дала сейчас слабину и порыдала, но мне нельзя.

— А что с Иваном, Алексей?

— Да… наш герой немного пострадал при пожаре, Марья, — отшучивается Алексей. А мне не до смеха, как Иван спасал моих детей, я помню очень хорошо.

— Небольшая балка сорвалась — видимо, решила проверить, насколько Иван крепкий. Придавила чуть плечо, но обошлось без переломов. Я бы назвал это «неожиданный массаж от сгоревшего потолка».

Боже, пусть с ним все будет в порядке. Сильнее прижимаю к себе Полю.

— Как он себя чувствует?

— Плечо ушиб. И дыму немного хватанул, так что врачи настаивают, чтобы сутки-двое в больнице полежал. У нас порядок такой: после подобных сюрпризов надо быть пару дней под наблюдением. Так что не волнуйтесь, он цел и уже ругается, чтобы его выпустили поскорее.

Как в такой ситуации еще и шутить получается…? А если бы он погиб?!

Глажу Полину по спине.

— Марья, да вы не волнуйтесь. Как говориться, до свадьбы заживет.

Завидую их спокойствию и еще умению шутить в таком состоянии. У меня так не получается.

— А в какой он больнице? Я хочу съездить к нему, Алексей.

— Марья, хотите, поехали сейчас?

— Хочу.

— Смотрите, я сейчас съезжу за его машиной, вещами и телефоном в часть, потом заскочу к вам. Вы там ему соберите чего-то, чтобы не скучал? Пару свежих футболок, носки, трико какое, гонять тут по больнице. Щетка, паста, кружка, ложка, но ничего тяжелого, у него тут короткая «командировка» будет.

— Хорошо.

— И я, — шепчет Поля и смотрит в глаза.

Я ей машу из стороны в сторону заранее. Кто-то должен остаться дома.

— Я заеду через полчаса. С девчонками его справитесь или забрать их к себе? — только сейчас серьезно говорит.

И от этого такой надежностью веет. Дружбой. Поддержкой.

Не каждый вот так спросит и на ходу захочет к себе забрать трех чужих детей.

— Справимся.

Алексей отключается, Поля на меня смотрит умоляющим взглядом.

— Поль, врачи хотят убедиться, что все хорошо. Завтра или послезавтра его выпишут.

— Можно я с вами в больницу?

— Завтра. Сегодня поздно уже. Ложись лучше спать.

— Все равно не усну, пока он не позвонит. Ну, возьмите.

— Полин, кто-то должен остаться за главного.

— Я не хочу за главного. Костя старше меня.

— Костя старше, но это твой дом. Я его попрошу не ложиться спать, чтобы тебе не было страшно. Дядя Леша отвезет папе телефон и он тебе позвонит. Хорошо?

Кивает, но все равно расстроена.

— Он не первый раз уже попадает в больницу вот так. Других спасает, а о том, что мы можем его потерять, не задумывается.

— Поль…. давай об этом завтра поговорим, хорошо? Это сложно все, взрослый разговор, а мне надо твоему папе собрать вещи. Поможешь?

Кивает.

— Давай его щетку, пасту, бритву, чем он там пользуется каждый день, ты же знаешь?

— Ага.

— А я одежду соберу.

Поднимаюсь к нему в комнату. Я сюда и не ходила никогда. Кроме пары раз. И то ночью.

Одежду он свою раскладывает сам. Как будто не дает к своим вещам прикасаться.

Но сейчас другой случай.

Открываю комод. Достаю белье, носки, футболку. Его домашние брюки, сланцы. Вроде из основного все.

Закрываю комод. Взгляд цепляется за фотографии на нем. Он с девчонками где-то в походе. Фотографии может год или два. Рядом другая, там Полина гораздо младше, маленькая Мила и женщина беременная.

Горечью отдает в горле.

Это та женщина, которую он любил и потерял.

Не забывает ее.

Каждый день видит. Смотрит. Вспоминает.

Да как забыть, когда от нее двое детей.

И это не как у меня. Разлюбили друг друга и разошлись.

Тут видно, что любили и дорожили. И вот так все произошло внезапно.

Могло бы у нас, в принципе, что-то получится с ним? Даже не знаю.

Это мне не хватает рядом мужчины. И сейчас это так ярко все подсветилось, насколько проще, когда он есть и когда решает часть проблем.

А у него есть три дочери, которые ему женского общения с головой перекрывают. Ну, кроме секса, конечно.

Неловко думать об этом в его комнате. Когда тут еще и жена его за моими мыслями наблюдает.

Быстро все забираю и ухожу. Переодеваюсь.

— Марья Андреевна, — стучит ко мне Полина.

— Да.

— Марья Андреевна, а вы можете меня отпросить завтра с химии?

— А что случилось?

— Да у нас тест, а я не могу готовиться, у меня все мысли о папе.

— Давай Костю попрошу, он тебе объяснит все. Не только же химию свою на практике тренировать, пусть и теорию объясняет.

— Не надо.

— Надо-надо. Заодно тебе веселее будет и отвлечешься. С тестом посмотрим, но ты готовься.

— Мам, а ты куда? — Костя сам выходит к нам на шум сам.

— Кость, Иван Андреевич попал в больницу…

— Что с ним?

— Вроде ничего опасного, но пока в больнице на обследование его оставили. Костя, я съезжу туда и вернусь. Вы с Полиной за старших остаетесь. Без экспериментов, Кость, пожалуйста.

— Хорошо.

— И еще можешь Полине помочь подготовиться к тесту по химии завтра? Все равно же спать не ляжете, пока я не вернусь?

Костя кривится. Поля тоже глаза опускает.

— Давай-давай, — киваю сыну. — У Полины должна быть завтра пятерка по химии.

— Я сама позанимаюсь.

— Костя, — смотрю на него строго.

— Ладно… неси, что там у тебя.

— Поль, давай.

Поля на кухне раскладывает учебники, когда подъезжает машина, прошу их обоих проводить меня до ворот. Я-то не знаю этого Алексея. Хочу, чтобы Полина подтвердила, что это тот, с кем мне надо ехать, а Костя с Пней, чтобы ей страшно не было.

— Полянка, привет, — обнимает ее одной рукой, — все норм с отцом, не переживай.

— Я тоже к нему хотела, но Марья Андреевна сказала, что лучше завтра.

— Правильно Марья Андреевна сказала, — кивает мне Алексей, здороваясь.

— Марья.

Забирает у меня пакеты и ставит в багажник своей машины.

— Ну все, дети, — докуривает, — давайте в дом, мы быстро.

Алексей помогает сесть в машину.

— Ванька рассказывал, что вы у него остановились сейчас.

Вскользь смотрю на мужчину. Похожи чем-то с Ваней. Такое же сложное и уставшее лицо. Хотя на губах полуулыбка постоянная.

— Да…

— Я тоже был тогда, когда ваших детей спасали.

— Спасибо.

— Да это работа наша. Конечно Борзов рисковый, но удачливый засранец.

— Вы о чем, Алексей?

Усмехается мне.

— Да…. - смотрит на меня, — я ему кричу, что балка на потолке вот-вот рухнет, но что ты с ним сделаешь? У него же в голове только спасение людей. А там еще и ребенок кричит годовалый.

Жестикулирует одной рукой, второй ведет машину.

— Полез его спасать, балки обвалились. С ребенка маска слетела, так он ему, чтоб не искать свою.

У меня морозец по коже от этих подробностей.

— А вы там може были?

— Конечно, друг друга страховали. Но меня не задело. Повезло. В нашем деле вообще везение — это очень много.

— А с ребенком все в порядке?

— Да. Он еще и черепаху успел из аквариума вытянуть и в кармане сквозь огонь пронести, представляете?

— И моего кота спас.

— Да, это про него. Черепахи, кролики, коты, собаки — он о них, как о людях, всех, кого видит и может спасти, всех спасает.

Я киваю, улыбаясь вместе с Алексеем. И мне нравится слушать от него про Ваню.

— А как вы познакомились?

Почему-то кажется, что это не менее веселая история.

— Да я только перевелся в эту часть. Опыт уже был. К Борзову попал в смену. Бесил он меня тогда, что выпячивается и учит всему, как мальчишку. А он же как.… ну, вы видели наверное. Когда включает этот непробиваемый режим, да-нет, ничего ему не докажешь.

Я тихо смеюсь. Алексей как всегда находит нужные слова, чтобы не только описать его поступки, но и создать из этого образ. Как и наша первая встреча с Ваней.

— Но он вообще не такой, это я уже потом понял. Вообще, он крутой мужик, но не со всеми. Может быть той еще занозой.

На Ваню теперь глазами другого человека смотрю.

— Короче, был у нас один выезд — дом горел на окраине, и там пожилой мужчина оказался заперт в дальней комнате, которую жутко дымом заволокло. По сути, там уже сильно провалилась часть потолка, и заходить внутрь, по всем правилам, считалось самоубийством. Но у меня горло запершило от одной мысли, что надо оставить там человека. И я, не предупредив начальника, рванул туда, рассчитывая на свою “фортуна любит смелых”.

Задерживаю дыхание.

— В результате — вспышка, дым пошел клубами, выход потерял. Потом еще один обвал. Мне ногу придавило. Иван за мной шел, меня вытянул. Вопрос был: на улицу идти или мужика спасать. Доли секунды. Не сговариваясь практически, туда ринулись.

Замолкает, переваривая это все снова.

— Тот уже без движения лежал. Но бросить сгореть не могли. Вынесли.

Сворачиваем в район больницы наконец.

— Мужика не спасли тогда. Он уже задохнулся, пока мы добрались до него. Не всегда получается спасти всех, но тот случай как-то перевернул все. Оказалось, у нас схожие взгляды и мы без слов друг друга понимаем.

У него такой друг, что позавидовать только можно такой дружбе.

— С тех пор у нас с ним никаких “терок” не бывало. Я сразу понял, что если есть в этой жизни кто-то, кто не бросит тебя в пекле, то это Иван. А все остальное — мелочи. Вы уж за ним поухаживайте, Марья, а то он все один, одичал совсем, — усмехается мне.

Захожу в палату за Алексеем.

Ваня что-то рассказывает мужчине, что лежит на соседней койке. На лбу приклеены две полоски пластыря. Плечо утянуто эластичным бинтом.

Сердце штормит и потрясывает.

Это реально все. Он мог погибнуть. Как и в любой другой выезд.

И будь мы одни, я бы сейчас подошла и обняла. Почувствовать, что правда он и что он жив. Но тут посторонние люди. А мы вроде как и никто друг другу.

— Маша?

Но вопрос задает не мне, а Алексею.

— Запретить ей волноваться за тебя не могу. Сказала, что не уснет, если не отвезу к тебе.

Что?!

Не говорила я такого.

Но вся палата, а кроме Вани это еще трое мужчин, смотрят на меня и отрицать, значит, поставить в неловкое положение Ваню.

Но Ваня довольно улыбается. Сейчас напридумывает себе всякого.

— Здравствуйте, — тихо киваю всем и иду к Ване, — я тебе вещей привезла. Мы с Полей собрали кое-что.

— Спасибо.

— А я тебе телефон привез, а то девочки твои тебя потеряли, — протягивает Алексей мобильный Вани.

— Позвони Поле, она переживает очень. Хотела тоже со мной ехать, но убедили, что лучше завтра, — присаживаюсь к нему на кровать.

— Нормально все, Маш, — перебирает пальцами больной руки по простыни и добирается до моих. — Меня выпишут завтра, не надо приезжать. Я ей позвоню. Остальные как?

— Так все спят уже. Костю с Полей оставила за главных.

— Вас же завтра надо в школу отвезти. Не хочу отцу звонить ночью, переживать же будут с матерью.

— Не волнуйся, — сжимаю в ответ его пальцы, — мы доберемся.

Машет головой.

— Леш, слушай, а ты можешь завтра моих всех отвезти в школу. А то мороз обещают, куда вы там по автобусам.

— Да мы сами, Вань, не волнуйся.

— Сделаю, — меня и не слушает никто.

Между собой решили и все.

— Слушай, возьми мою машину, они туда все поместятся.

— Будет сделано. Я же забыл вам сказать, — стучит ладонью по лбу Алексей, — вас там на уколы приглашали.

— Так были уже.

— Я что, знаю? Может, витамины какие, идите сходите, — кивает всем.

Мужчины бурчат и поднимаются.

— Заколебали. Две царапины, а лечить теперь год будут, — закатывает глаза Ваня.

— Тебе помочь подняться? — поднимаюсь первой и протягиваю ему руку.

— Маш, не надо только меня жалеть.

Все выходят, оставляя нас троих в палате.

— Вань, завтра все сделаю, — Алексей подходит к нему и хлопает по здоровому плечу. Наклоняется и что-то ему шепчет быстро, я не успеваю услышать что.

— Давай.

— В коридоре жду.

— Чего…? — оборачиваюсь ему вслед, замечая только, как выходит из палаты.

Шершавые пальцы касаются моего подбородка. Лицо разворачивает к себе.

Свободной рукой притягивает за затылок. Целует.

И я так распереживалась за него, что обнимаю за талию в ответ.

Живой. Это главное.

Все договоренности не целоваться мгновенно перечеркиваются.

— Тебе идти надо.

— Не надо, — посмеивается. — У нас пара минут есть.

Жарко так в его объятиях.

— Тебе нельзя.

— Мне нельзя на койке без дела, а целоваться точно можно.

Под пальцами шершавый эластичный бинт, как напоминание о том, что произошло.

— Полине позвони, — шепчу в губы, — успокой ее.

— Не переживай за меня. Как у вас дела?

— Придерживаемся учебного плана.

— Ну и отлично, — усмехается мне.

За спиной шум.

Отстраняюсь от него.

— Шутник хренов, — ворчат мужики.

Я поднимаю на Ваню глаза.

— Он что, специально это сделал?

Усмехается.

— Вы что, сговорились? — отпускаю Ваню.

— Да когда? Я не знал, что ты приедешь. Друзья у меня такие, знают толк в лечении. Все, давай, беги. Леха тебя отвезет.

— До свидания, — быстро киваю, не задерживаясь взглядом ни на ком.

Ладно бы девочка была, а так уже… пятый десяток, а у меня сердце трезвонит от простого поцелуя.

— Все записали домашнее задание? — обвожу взглядом класс.

— Угу, — дружно кивают, уже мыслями на каникулах. Для надежности я делаю фото доски и дублирую его в родительский чат, вдруг кто-то забудет. Всего три дня до начала каникул, а дети будто уже ушли на отдых.

— Так, строимся, — провожаю часть малышей к раздевалке, потому что у них родители на подходе.

И тут в коридоре передо мной появляется офицер в форме. Взгляд твердый, спокойный, но с намеком на возможные проблемы.

— Извините, мне нужна Капралова Марья Андреевна, — произносит он негромко, но уверенно.

— Это я, — замираю перед ним.

Что еще случилось?

— Старший лейтенант Самсонов, есть к вам пара вопросов, — коротко предъявляет он бумагу.

— Могли бы чуть позже? — напрягаюсь, стараясь сохранить учительский голос ровным. — Мне надо детей отвести в гардероб, потом поднимусь, и мы поговорим…

— Хорошо, — кивает. — Жду вас здесь.

— Пойдемте, ребята, — отвожу класс вниз, а сама пытаюсь сообразить, что за вопросы могут быть.

По поводу пожара? Так вроде так разобрали все. Или, может Костя, уже где влез? Или из-за Ивана?

И тут сделала наверное самую большую ошибку, что могла. Потому что когда поднимаюсь, вижу его с директрисой. Черт. Надо же было в кабинет его отправить ждать. Чтобы они не встретились. Но теперь уже поздно.

— Я вернулась, мы можем поговорить, — осторожно обращаюсь к офицеру.

— Марья Андреевна, потом ко мне зайдите, — холодно вставляет директриса. Тон такой, что никаких “разберемся” уже не предусматривает, скорее “сразу расстрел”.

Я смотрю на старшего лейтенанта и пытаюсь выдавить улыбку, чтобы сгладить напряжение.

— Хорошо… вы сказали, у вас есть вопросы?

— Да, — он вздергивает подбородок, сверяется с заявлением. — К нам поступила жалоба от соседей снизу по вашему прежнему месту жительства. Говорят, вы проигнорировали долг за ремонт их квартиры после пожара.

— Так не выставлял никто счет.

— Это не мои вопросы. К нам поступило обращение, нам надо разобраться.

— Соседи снизу? — вскидываю брови. — Там неблагополучная семья, они этот “ремонт” уже пятнадцать лет делают, деньги только пропивают и новые жалобы штампуют. Я квартиру сожженную вообще не могу сейчас отремонтировать, а им надо на бутылку?

— Закон есть закон, — Самсонов остается невозмутимым. — Нужно выяснить, где вы проживаете теперь, чтобы вручить официальное предписание или хотя бы собрать пояснения. Документ уже составлен, вот тут все записано.

— Но я вообще-то… мы сейчас временно живем в другом месте, меня туда пустили.… - спотыкаясь на словах. Не стану же рассказывать подробности, почему и как.

Он кивает, картинно листая бумагу.

— Формально мы обязаны проверить жалобу. Если вы не проживаете сейчас по тому адресу, дайте новый. А иначе… опять же нарушение прав соседей.

Ну правильно, опека была, теперь еще полиция.

От меня и правда, одни проблемы Ване.

— Ваши соседи оценили сумму ущерба. Если вы с ней не согласны, они подадут в суд и, скорее всего, его выиграют, потому что установлено, что пожар произошел по вашей вине. К тому же, вам будет выставлен гражданский иск за ущерб, причиненный ребенком.

— Хорошо, — стараюсь держаться спокойно. — сколько?

— Общая сумма требований соседей — двести пятьдесят тысяч. Отдельно выступает управляющая компания, которая устраняла последствия пожара в общем коридоре, межэтажных перекрытиях и проводке подъезда. Они выставляют счет примерно на сорок тысяч за работу своих специалистов и материалы. Итого сумма набегает до двухсот девяноста тысяч.

— Моему сыну за это ничего не будет?

— Иногда, если действия подростка были неосторожны, ему могут вынести предупреждение или поставить на контроль в Комиссии по делам несовершеннолетних. Но это не уголовная ответственность, а воспитательная мера.

Я растираю лоб ладонями.

Пытаюсь успокоиться. Истерить и пререкаться сейчас точно нельзя.

— Хотите совет?

— Да.

— Лучше всего вам добровольно возместить ущерб или договориться с потерпевшими. Показать активную воспитательную работу с детьми. Что они осознали проблему и приняли меры, чтобы подобная ситуация не повторилась. Подтвердить положительные характеристики ребенка. Школа, кружки, секции. Если комиссия или полиция видят, что подросток в целом благополучен, а пожар — действительно трагическая случайность, это позволяет избежать учета или строгих мер.

А я уж думала, что все самое страшное позади.

— В целом, ключевое — продемонстрировать полную открытость, гашение конфликта мирным путем, а также показать, что родители не пускают ситуацию на самотек и готовы заниматься безопасностью ребенка. Тогда и к подростку обычно не применяют строгих мер.

— Спасибо.

— Я вам копию оставлю, тут телефоны, можете уточнить сумму и реквизиты.

— Спасибо.

Надеяться, что директор войдет в положение, наивно.

— Вы просили зайти.

— Да, Марья Андреевна…. Я вас предупреждала.

— Я все компенсирую и погашу. Это… — где деньги такие брать вообще? — это работа одного-двух дней.

— А я потом целый год буду в отчетах писать, что наш сотрудник и ученик привлекался к ответственности.

— Там еще ничего не ясно, если я договорюсь с соседями и возмещу ущерб управляющей компании, то никто не будет выдвигать никаких исков.

— Это уже ваши дела. Сейчас вам лучше написать заявление по собственному желанию. Я вам его подпишу.

— Подпишите? — усмехаюсь даже от неожиданного предложения. — А в чем я перед школой виновата? Пожар — это случайность. Компенсацию соседям я выплачу.

— Вас следственный комитет разыскивает, Марья Андреевна.

— Это всего лишь участковый. Потому что я переехала из своей сгоревшей квартиры и они не могут меня найти. Нашли на официальном рабочем месте. Что логично.

— У нас статистика. Отчеты! И вы тут со своим залетом.

— Может, наоборот ваша идеальная статистика привлекает больше внимания…

— Вы что себе позволяете?

— Я со своими обязанностями справляюсь хорошо, поэтому у вас нет поводов, чтобы меня увольнять.

— Я найду.

Я поднимаюсь с кресла.

— А нового учителя для первоклашек посреди учебного года вы тоже найдете? — ситуацию с учителями сейчас я знаю, и она знает.

— Разберемся.

Разворачиваюсь и иду к себе в кабинет.

Сейчас это меня волнует меньше всего. Я всегда могу написать письмо в отдел образования. Может, и не докажу ничего, но проверку внеочередную ей точно закажу.

— Марья Андреевна, — окликает в коридоре Полина.

— Да, Поль, — натягиваю улыбку, в ответ на ее.

— Марья Андреевна, я пятерку получила за тест по химии.

— Умничка, а говорила, что не справишься.

— Костя так объяснил, что понятно все стало, — опускает глаза.

— Сколько у тебя еще уроков?

— Два и факультатив.

— Я Виолетту и Милу заберу. Сама же дойдешь?

— Да.

Когда приходит подменный воспитатель в продленку, иду в банк недалеко от школы.

Денег таких у меня, конечно, нет. И занять тоже не у кого.

У Вани можно было бы спросить. Но, может, ему самому нужны, а я когда их отдам? Через пять лет?

Да и мы фактически никто друг другу. И что дальше будет у нас тоже размыто все.

Да и суды, адвокаты, может, я бы и доказала что-то и сумму бы уменьшила, но пока это все будет решаться, Косте могут уже навесить того, от чего потом не отмыться.

Поэтому лучшее, что сейчас можно сделать — это взять кредит. Быстро, просто и это решит мои проблемы хотя бы частично. Проверяют меня долго. Я учительница, мать-одиночка, зарплата так себе.

Раз уж лезу в это, то беру на сумму большую, чем надо оплатить штрафа. Сразу планирую и ремонт.

Что делать?! Буду как-то выкручиваться.

С детьми возвращаюсь домой. Кормлю, каждому даю полчаса свободного времени. Потом каждому раздаю по одному заданию. Вроде как делают чуть-чуть, но каждый свое и в общем получается, что дом убран.

Вани тут очень не хватает.

Вот вроде бы все так же, и он не где-то там, и всегда можно к нему приехать или позвонить, но хочется, чтобы он именно дома был.

Скучаю так по нему.

Стыдно, но я по детям своим меньше скучаю, хотя их тоже полдня не видела. А к нему бы прям бросила все и съездила. В руках его оказаться, губы на себе почувствовать и это томление сладкое, когда хочется быть с ним, а вокруг целых пять запретов разных возрастов.

— Мам, привет, — Костя возвращается со школы следующим.

— Ты один?

— Да, а с кем?

— А Полина где?

— Я за ней не слежу.

— Могли бы вместе ходить.

— С девчонкой?

— С девчонкой. А что такого?

— Кринж.

— Кринж — это когда в школу приходит участковый и говорит, что вашему сыну грозит учет по делам несовершеннолетних, если вы не выплатите триста тысяч штрафа.

У Кости челюсть отвисает.

— Сколько?

— Соседи снизу пожаловались на нас, плюс за восстановление подъезда. За эти деньги могли бы тебе лабораторию арендовать.

Вздыхает.

— Так снизу же у нас…. Какой у них там ремонт.

— Я понимаю, Кость. Есть другой вариант, нанять адвоката, доказать, что ущерб меньше, судиться со всеми, но есть во всем этом минус. Это отразится на тебе. Поставят на учет. Тебе это потом всю жизнь может испортить.

— Случайно же было.

— А кто разбираться будет? Клеймо на всю жизнь, не отмажешься потом. Поэтому так. Помогать нам с тобой некому. Я взяла кредит. Теперь, если подтвердят, надо будет пять лет выплачивать. И директриса наша, мы ей видите ли статистику портим. Вообще меня за этот случай уволить хочет.

— Да как это?

— А вот так.

— Ты же не виновата ни в чем.

— Воспитала плохо.

— Прости.

— Да ладно. С ней разберусь. Хочу просто, чтобы ты осознавал и думал следующий раз, что ты делаешь и какие могут быть последствия. Пообещай, что будешь проводить эксперименты там, где для этого оборудовано место.

— Я вообще больше не буду химией заниматься лучше и эксперименты какие-то ставить.

— Куда ж ты без химии? — усмехаюсь сама себе. — Вон Полина тест на пятерку написала после твоих объяснений. Заниматься надо тем, что нравится, но безопасность в первую очередь.

Полина уже должна была бы вернуться, а ее все нет.

Теперь начинаю еще и за нее волноваться. Телефон выключен.

Может, случилось что?

Пишу ее классной, занятия давно закончились, всех отпустили.

Чего домой тогда не идет?

Ну, если с подружками, то предупредить надо.

Места не нахожу себе. Но чем дольше тянуть, тем потом хуже может стать.

Набираю Ваню.

У него длинные гудки.

— Да, Маш, привет.

— Привет.… слушай… а… ты как?

— Отлично.

— Вань, слушай… — на заднем фоне у него шум какой-то.

— Что случилось?

— Полина домой не пришла еще и телефон выключен.

— Так она со мной.

— С тобой? Где?

— В больницу ко мне пришла, а я уже выписывался. Мы в магазин заехали, скоро будем дома.

Фух.

Оседаю на диван. Напряжение все скопившееся за день, срывается.

— Маша-а… Маш?

— Хорошо, — шепчу, чтобы не слышал дрогнувший голос.

— Мы скоро будем? Ты только про Полю узнать?

— Да. Жду вас.

Отключаюсь.

Слезы сами по щекам. И не остановить их никак.

Ложусь на кровать, отворачиваюсь к окну. У меня же минут пятнадцать есть?

Я просто хочу поплакать. Пока никто не видит.

Когда уже закончится это все. Когда перестанут меня дергать со всех сторон. Хочу как раньше.

Хотя, если бы как раньше, то с Ваней бы не познакомилась так близко.

День какой-то адский сегодня. Полиция, увольнение, кредит, Костя, Полина.

Сейчас поплачу чуть-чуть и снова выйду ко всем сильной и уверенной.

Стук в дверь и я дергаюсь.

— Я думал, ты меня ждешь, а ты спишь, — заглядывает Ваня и улыбается.

— Привет, — откашливаюсь и поднимаюсь. — Тебя выписали?

— Ага, — закрывает за собой дверь и садится рядом на кровать. — сказал, что девушка одна будет меня ревновать к постельной койке, если я там еще на одну ночь останусь.

— Девушка? — усмехаюсь ему.

— Все признаки указывают на это, насколько я успел прощупать и рассмотреть, — наклоняется и целует.

Кончиками пальцев веду по шершавому пластырю на его лбу.

— Опасная у тебя работа.

— Кто-то должен и это делать.

— У тебя трое дочерей. Им есть что терять.

— Я аккуратно.

— Угу. Поля очень боится остаться одна.

— Не нагнетай, Маш. Нормально же все.

Пилик. На тумбочке загорается телефон.

Ваня тянется и передает мне. Но задерживается на экране.

— У тебя кредит одобрен.

Забираю телефон и выключаю экран, потом посмотрю.

— Ты кредит взяла? Зачем, Маш?

Поднимаю на него глаза. Уже по интонации его ощущаю, что он не одобряет.

— Маш?

— На ремонт и расходы.

— Я же говорил, что помогу тебе, зачем было переплачивать.

— Мне так проще.

— Все сама, да? Сомневаешься во мне?

— Нет, но….

— Но да.

Отпускает меня и выпрямляется. Складка над бровью вместе с пластырем сминается.

— Вань, мне полмиллиона надо, чтобы рассчитаться с долгами и сделать минимальный ремонт в квартире.

— Я бы тебе дал.

— Мне нечем тебе его отдавать.

— А банку есть чем?

— Там на пять лет. Буду потихоньку расплачиваться.

— Ну, мне бы пять лет отдавала, если так принципиально.

— Ты вот так просто отдал бы такую сумму постороннему человеку?

— Ты мне не посторонний человек, и жаль, что ты так обо мне думаешь.

— Вань, — наклоняюсь и обнимаю его.

Утыкаюсь носом в его свитер и вдыхаю такой уже родной запах, пусть сейчас и с примесью больницы.

— Мы же договаривались. Ты сам предложил, что мы разъедемся когда я закончу ремонт.

— Это при чем? Что я тебе одолжить не могу, если так принципиально отдать.

— Вань, ну не могу я полмиллиона просто так взять. Ты с ума сошел? — отстраняюсь от него.

Ведет указательным пальцем по подбородку.

— Тебе зачем такая сумма?

— На меня соседи снизу написали, что я им ремонт испортила, еще подъезд восстанавливали.

— Я тебе по опыту скажу, что слишком что-то там большая сумма.

— Может быть, но ко мне участковый приходил. Предупредил, что можно не выплачивать, обратиться в суд. Но тогда и проверять будут жестче и возможно Костю вообще поставят на учет за пожар этот.

— Да не поставят его на учет. Успокойся.

— Я не могу рисковать будущим сына и если надо заплатить, я лучше заплачу, чем ему всю жизнь испортить этой записью.

— Чтоб он так ценил то, как ты стараешься.

— Ну а ты не сделал бы также, Вань? Ради своих дочерей?

— Наверное, сделал, но я бы одолжил лучше у друга, если бы мне так предложили, и ему отдавал.

— Мне все оплатить надо почти триста тысяч, еще двести я взяла, чтобы скорее ремонт сделать.

— И сбежать от нас?

— Чтобы не надоедать вам.

— Ну, допустим, я бы тебе доплачивал еще, чтобы ты мне надоедала.

Обнимает со спины и тянет к себе.

— Особенно по ночам.

— Папа, иди пить кофе, — Полина зовет из коридора.

— У них датчики, что ли, стоят везде? — усмехается, — стоит к тебе зайти, так сразу меня кто-то ищет. Пойдем со мной.

Ужинаем. Рассказываю про директрису.

— Это вообще правомерно? Давай-ка я к ней с проверкой приду.

— Там все идеально.

— Поверь, пожарный всегда найдет к чему прицепится, если тут принципиальный вопрос.

— Методы у вас, конечно, Иван Андреевич…

— Подобные ей, похоже, только такие и понимают.

Ужинаем. Ваня берет у меня ключи от квартиры, сказал завтра сходит туда. Что будет делать объяснять не стал, но я доверяюсь. Воровать там все равно нечего.

— Вань, может, тебе рано? Больничный дается, чтобы вылечиться, а не получить осложнение.

— Нормально все со мной. Я бы уже завтра на работу пошел. Так у нас не положено. Кстати, — кивает детям, — завтра у нас огнетушители. Я все привез. Будем тренироваться, поэтому завтра после школы не опаздывать. Всем понятно?

— Понятно.

Ночью как подростки, ждем когда все уснут. Он пробирается ко мне. Неправильно. Запретно. Но не пустить нельзя.

— Мы когда-нибудь попадемся… — лежу у него на плече, вожу по груди пальцем.

Очень хорошо с ним.

— М-да…. в ванной безопасней. Я когда эту комнату гостевую делал, не думал, что она для такого понадобится, — обнимает крепче и целует в лоб.

Я и не представляю, как уехать-то от него? Как вот от этого всего отказаться? Или встречаться по гостиницам в тайне от детей?

Ну, бред же.

— О чем думаешь?

— Новый год скоро. Что тебе подарить?

— Лучший мой подарочек — это ты.

Подхватывает и переворачивает на спину, прижимая сверху.

— Ну, мне, так и быть, можешь подарить носки. Сорок пятый размер. Черные.

— Только черные?

— Ага.

— Почему?

— Легко найти замену дырявому и пару искать не надо.

Киваю, но сама уже мечтаю подарить ему, наоборот, цветных. Чтобы всегда брал их и вспоминал меня.

— Так, ребята, — Иван с важным видом выставляет перед детьми несколько стареньких огнетушителей, — представляем, что тут условный мини-пожар. Просто весело потушим… то, что мы сами же и подожжем!

— Дядя Вань, а можно я буду первым брызгать? — Мишка тянет руку первым.

— Мишань, только не брызгаем, мы тушим! Сначала — правила. Смотрите. Это чека, ее надо выдернуть. Затем раструб, — показывает на шланг, — направляем на огонь и нажимаем этот рычаг. И прицеливаемся на “огонь”. Поняли?

Мальчишки дружно кивают, сгорая от нетерпения.

— А если нажать, оно не улетит из рук? — допытывается Мишка.

Костя только внимательно следит.

Эх, почему раньше Ваню не встретили. Может и обошлось бы все.

— Нет. Но мы действуем аккуратно. Прижимаем крепко и держим, чтобы пена била точно в наш пожар.

Ваня поджигает на противне тряпку, облитую бензином. Она тут же вспыхивает.

— Мишань, давай. Как учил.

Мишка все делает. Первый раз сложно, но зато запомнит. Давит со всей дури, заливая пеной не только противень, но и часть двора.

— Нет, Миш, — тормозит Ваня, — снизу вверх, короткими нажатиями. А не вот так, как из пулемета!

Иван театрально показывает, как не надо делать, изображая пулемет и жужжит так, что девочки хихикают.

В следующий раз Мишка уже осторожней нажимает рычаг. Порошок «выстреливает» легким облачком, и тряпочка перестает дымиться.

— Я пожарный!

— Только начинающий, — Иван ставит баллон обратно, берет второй. — Теперь Костя!

Снова запаливает тряпку.

Костя прижимает рычаг, но с излишним рвением, и в мгновение облако пены заливает все. Но и пожар тушит.

— Уже даже знаю, что тебе подарить на новый год, — смеется Ваня.

Виолетта и Мила уже умеют, оказывается. С таким папой, конечно, грех не уметь. Но все равно пробуют по разу, вспоминая.

На фоне мальчишек, они профессионалки.

Мила так старается, что попадает на ботинки Ване.

— Зато не загорятся теперь, — отшучивается Иван.

— Маш, ты тоже давай.

Меня учит по другому. Обнимает со спины, показывает, как выдергивать чеку, крепко держа меня за руку. Шланг направляет, накрывая мою руку своей.

Я таю снова, растворяясь в этих ненавязчивых объятиях.

Четверг и пятница пролетают незаметно, наступает суббота, день рождения Виолетты. А вместе с ней дата смерти ее матери.

Утро субботы.

У детей наконец каникулы, но я уже по привычке рано поднимаюсь.

Не спится.

Сегодня у Виолетты день рождения. Хочу украсить кухню и гостиную. Чтобы не спалиться вчера, не стала никого просить надувать шары, поэтому качаю их насосом сейчас.

На диване в обнимку уже спят коты. Примирились наконец. Вчера даже видела, как Афина вылизывала Зевсу за ухом. Идиллия у них.

Раскидываю по полу уже надутые и завязанные шары.

Зевс мой лениво наблюдает одним глазом за всем. Что-то новое, он начеку уже.

У нас опять гости.

Меня больше всего волнует Тамара эта. Опять приедет или на этот раз ее не возьмут? Потому что портить детский праздник я не дам. Две хозяйки на кухне, как говорится… лучше знать заранее и найти повод уйти из дома, чтобы Ваню не ставить в ситуацию, где надо выбирать.

Я только боковым зрением успеваю уловить движение с дивана, но сделать ничего не успеваю.

Хлопок. Кот подпрыгивает и врезается в ножку стола. Афина вскакивает за ним с диким воплем.

— Тише вы, — шиплю на них.

Зевса беру на руки и несу на диван.

— Тебе вот чего не сидится, зачем шары лопаешь! Взрослый мужик, а надо сцапать все.

— Что случилось? — с последних ступенек спускается Ваня.

— Ничего.

— Хлопок был.

— Прости, это шар воздушный.

Осматривает кухню.

— Зачем?

— Украсить хотела к дню рождения, а этот, — киваю на Зевса, — лопнул.

— Чего меня не разбудила?

Ну как чего?!

— Сюрприз хотела сделать.

— Я уж думал, взорвалось что-то. Давай помогу, — забирает у меня шары и без насоса за пару вдохов надувает один за одним.

Я только успеваю завязывать.

— Вань, а кто сегодня придет?

— Друг мой, ну, вы знакомы, Леха с дочкой. И родители мои.

— С дочкой…? — уточняю, намекая на маму.

— Да, у них нет мамы. Поэтому эту тему не заводи.

Тоже нет мамы? Смахивает заговором каким-то. Но раз мне больше ничего не рассказывают, то и не спрашиваю сама.

— А твои родители одни?

— Да, — на автомате кивает.

— Тамары.… не будет?

— Нет, — усмехается, — я предупредил маму.

— Я ей не нравлюсь.

— Все нормально. Ну что, с шарами все, — завязывает последний.

Я устанавливаю на стойку для шаров.

— Я еще купила такую растяжку, повесим? Давай вот тут, где тюль, мешать не будет.

Тяну стул к окну.

— Давай я, — Ваня забирает стул, случайно касаясь пальцами моих. И по пальчикам приятное тепло.

Я невольно любуюсь на его тело, что приоткрывается, когда он поднимает руки вверх, прикрепляя растяжку с поздравлением.

— Маш, мне надо отъехать, заехать в магазин.

— А можно я с тобой?

Молчит.

— Нет, — машет, когда спускается вниз.

И не объясняет ничего.

Что-то не так?

Смотрю на него.

— Я заеду, скажи, что купить.

— Надо купить воздушные шары гелиевые с семеркой. Миле тоже надо шарик и Поле.

— Им зачем?

— У них тоже праздник, у них родилась сестричка.

— Маш, давай без этого.

— Я сама могу съездить.

— По существу что-то?

— Цветы.

— Цветы?

— Да, цветы. Если не папа, то кто им цветы будет дарить. Пусть приучаются.

— Тоже троим?

— Ну, чтобы обидно никому не было.

— Хорошо.

— Ну и список продуктов, — выкатываю ему записку.

Смотрит.

— Я и говорю, что мне бы самой.

— Мне надо съездить на кладбище. К Алене.

В груди холодком отдает. Понятно все.

— Виолу и Милку берешь? — спрашиваю негромко.

— Нет, — качает головой. — Хочу один. Я потом перед Новым годом съезжу с ними. А сейчас... мне надо одному.

Он помнит ее. И любит еще, возможно. А я так, прикрыть рану?!

— Слушай, Вань, Мила все время говорит, что ей не хватает мамы. Она совсем не помнит ее, но скучает. Может, ей надо повод какой-то... побывать, посмотреть, разделить с тобой это.

Он морщится, будто ему больно от моих слов.

— Я знаю, Маш. Думал об этом. Но... сегодня я хочу съездить один.

— Свози ее обязательно. Виола не помнит, а Мила… ей не хватает кого-то, с кем она могла бы поговорить. Она приходила ко мне. Но я боюсь, что она может сильнее ко мне привязаться, чем надо.

— Ладно.... я подумаю, как лучше все организовать. Спасибо, Маш.

Делает шаг ко мне и обнимает.

— Не забудь про шары и цветы.

— Хорошо, — целует меня в шею.

— Вань, обещай, что сделаешь это. Звучит странно, но ей очень нужно знать, что есть место, куда она может прийти и поговорить.

— Обещаю. Просто не сегодня. Потом все сделаем правильно.

Ваня уезжает. Я режу салаты.

Наконец каникулы и можно не проверять тетради, а выдохнуть немного.

Мила просыпается первой, но когда спускается на кухню осматривает все и надувает губы.

— Привет, ты проснулась? — убираю волосы с лица.

— Это для нее? — смотрит с завистью на шары.

— У Виолетты день рождения, но праздник у всех.

— Я тоже такой хочу.

— И тебе такой сделаем.

Обещаю, хотя и не знаю, где я буду, когда ее день рождения придет.

— Да?

— Конечно!

Поджимает губы и улыбается. — А можно мне один шарик?

— Выбирай любой.

Девочки такие девочки.

Мила помогает мне нарезать салат. Постепенно выползают все из своих норок.

Поле нравится, одобряет. Но больше всего их впечатляет, когда ближе к обеду возвращается Ваня. С надувными гелевыми шарами. Семерка — Виоле, а всем остальным просто по шару. Даже моим оболтусам.

А девчонкам еще и цветы. По маленькому, но емкому букетику.

Поля в шоке стоит, Мила нюхает, не вылезая из него. Виолетта танцует.

Еще один держит, побольше.

— Это вам, Марья Андреевна, — протягивает мне.

Детей так много, что я полушепотом только благодарю.

Неожиданно.

— Этого в списке не было.

Усмехается и пожимает плечом.

Загадочный какой-то. Но радует, что не грустный.

— Поля, сосчитай, сколько сегодня будет человек и столько неси тарелок, — я стелю и расправляю скатерть.

Поля на пальцах с новым белым маникюром и стразами считает. Красавица.

— Одиннадцать.

— Виола, ты тогда отсчитай одиннадцать вилок. А Мила приготовит стаканы.

— Угу, — гремят тут же в шкафчиках.

Мила сегодня в голубом прямом платье до колен, Виолетта в пышном белом. На ресницах тушь, на глазах макияж. Все как папа “любит”.

Но они красотки. Полина постаралась конечно.

И в день рождения можно все и всем.

— Подождите, — достаю им детские передники, которые пришлось купить после нескольких совместных готовок, — Давайте наденем, чтобы вашу красоту не испачкать.

Виола раскладывает вилки, Поля рядом ставит тарелки.

Что-то бухтит и переставляет. Мила гремит стаканами.

Хозяюшки мои.

Я не вмешиваюсь. Потом поправлю, если что-то не так.

— Марь Андревна, а торт нести?

— Виол, ну, рано торт. Гости не приехали. После шашлыков достанем.

Душно становится от этого движа.

Иду к окну, чтобы немного проветриться.

Во дворе Иван, Костя и Мишка орудуют у мангала.

— Не спеши, Кость, — Иван что-то рассказывает. — Смотри, вот эта часть мяса чуть посветлела, значит, начинает поджариваться. Но внутри еще сырое, видишь сок? Подожди, пока прожарится равномерно. И переворачивать надо плавно.

— Ладно, понял, — Костя хмурит брови, приглядываясь к шампурам.

— Дядь Вань, я целую гору дров нарубил, хватит на весь день.

— Молодец, — Иван кивает, — но закидывать больше не надо, а то мясо сгорит. Давай-ка ты теперь их сюда сложи.

Слушаются его, хоть и не любят этой дисциплины. Особенно Костя. Что должно измениться, даже не представляю.

Продолжаем расставлять дальше с девчонками салаты, нарезки.

Я еще подрезаю хлеб.

— Дядя Леша приехал! — кричит Виола, выглядывая в окно. — И Лада.

Женское любопытству щекотно. я тоже выглядываю в окно.

Алексея уже знаю, рядом с ним девчонка лет пятнадцати.

Здоровается с Ваней, жмут руки. С моими мальчишками тоже, за руку, по-взрослому.

Ваня знакомит всех, что-то говорит Косте, сам ведет гостей в дом.

— Где тут моя крестница?

— Привет, крестный!

— Добрый день.

— Марья, рад видеть. Это моя дочка, Лада.

— Здравствуйте, — улыбается мне девочка-подросток, как Поля. Тоже широкие джинсы, короткая куртка под зимнюю косуху, в ушах несколько сережек. Тут папа менее консервативен, как я смотрю.

Поля с Ладой уходят в гостиную, мужчины на улицу. Виолетта с Милой разбирают подарки.

Идеальное утро в идеальной семье.

Скоро приезжают родители Вани. Замираю, пока смотрю, одни приехали или нет.

Вздыхаю облегченно. Одни.

Значит, Ваня все же донес свою мысль.

— Марья Андреевна, здравствуйте.

— Здравствуйте, — встречаю ее.

— Мы вот тут привезли кое-что тоже, — отдает мне пакет-майку.

— Спасибо, — не отказываюсь, чтобы не обидеть ее. — Вера Николаевна, я хотела извиниться.

— Марья Андреевна, я была не права. Не надо было привозить Томочку сюда без предупреждения.

Она все равно для нее Томочка.

— Я не хозяйка в этом доме и не стремлюсь командовать, но и не прислуга. Если бы эта девушка вела себя культурно, то и к ней бы также относилась.

— Нет, Маш, ты тут уже хозяйка.

Как будто даже с нотками ревности.

Но я на это не отвечаю.

— Не волнуйтесь, я скоро уеду уже, поэтому на это место даже не претендую.

— Куда? А вы что, с Ваней не вместе?

— Нет.

— Нуууу.… тогда. Чем помочь? — быстро раздевается и проходит.

Настроение ее меняется в лучшую сторону.

Мое зато в противоположную.

Я тут все равно никак не вписываюсь.

Но праздник получается хороший. Девчонки довольны. Костя даже как-то изменился и все с Лады не сводит взгляды. Она по-своему интересная. Необычная.

— Вань, ты тут не одичал-то на больничном? — подкалывает Алексей.

— У нас тут тренировки постоянные, не переживай.

— Если нужен будет адреналиновый дзен, ты к нам приезжай, не забывай, возьмем с собой.

— Да я б уже. Нельзя ж.

— Ну куда тебе, — встревает мама, — отлеживайся. И мне спокойней.

— Мам.…

— Ну что, мам… Мама хоть отоспаться сможет и не волноваться, где там ее сын кого спасает.

День заканчивается более-менее спокойно.

Гости уезжают. Все уставшие разбредаются по комнатам.

Я заканчиваю убирать стол, Ваня загружает посудомойку.

— Устала?

— Немного.

— Идем посидим.

Выключил везде свет, оставляем только включенную елку, садимся на пол, упираясь спиной в диван.

Кладу голову ему на плечо.

— Ничего что разрешила девочкам накрасится?

Выдыхает.

— Я предупредила, что это на один день только.

— Ну-ну. Ты их не знаешь как будто. Теперь каждый день будет праздник.

— Не будет, Вань, — глажу его.

— Они девочки. Им это надо. Я не говорю, что в школу и что постоянно, но по праздникам хотя бы.

— Ладно. А что с Полей? Ты думал?

— Маш, пусть пока учится. У нее там проблемы есть. А так ее хобби будут еще больше отвлекать.

Ну хотя бы уже не отрицает категорично. Да, ищет поводы отвертеться, но уже более спокойно говорит на эту тему.

Ваня закидывает руку и обнимает меня за плечи.

Как будто хочет что-то сказать. Что-то важное.

И я даже догадываюсь, что. Но больнее всего будет сказать ему “нет”. Потому что мы с ним не свободные люди, есть родители, дети и нельзя быть счастливым, когда кому-то рядом плохо и некомфортно.

— Вань, я устала, пойду спать.

— Пошли ко мне.

— У нас целый дом детей.

— Тогда пошли в ванную. Или к тебе.

— Я правда устала.

Смотрю ему в глаза. И знаю чего он хочет. И сама этого хочу.

Но как и он ищу поводы.

Почему мы не встретились с ним раньше.

Шаги слышу слишком поздно.

Костя нас замечает так и сидящими на полу перед елкой.

— Я пить, — холодно кивает и идет на кухню.

— Пора спать, Иван Андреевич, а не ностальгировать.

Я тут же поднимаюсь.

Костя на нас не смотрит. Но напряжение такое, что невольно ищу огнетушители, расставленные у Вани по дому.

— Спокойной ночи, Кость.

— И тебе, — не оборачивается.

Просыпаюсь от звонка на мобильный. Мама. Девять утра.

Ну, воскресенье же. Дала бы поспать.

— Да, мам.

— Маш, мы с отцом выехали к тебе. Где ты живешь? Какой адрес?

— Куда вы выехали?

— Ваня, Вань, — толкаю его в плечо.

— Мммм… — сладко тянется, — и, развернувшись, подхватывает под бедро и тянет к себе под одеяло.

— Вань, подожди

— Всю ночь ждал.

Запускает руку под сорочку и ведет вдоль позвонков.

— Маша…

Губы на шее. Мысли тут же улетучиваются. Его руки это что-то. Дайте мне день с ним вот так провести и я больше никогда не буду загадывать желания на Новый год.

— Вань, подожди. У меня проблема.

— Потом решим. — Потом нельзя, Вань. Она уже едет.

— Кто? — отодвигается и открывает глаза.

— Моя мама едет с отцом. К нам.

— Зачем?

— Я не знаю. Она у меня… Что делать, Вань? Она проявляется только тогда, когда у меня все плохо, чтобы сделать все еще хуже и откомментировать каждый мой шаг.

— Так, когда приедут?

— Часа через два.

— Ты чего хочешь?

— Чтобы они не приезжали, — хнычу по-детски ему плечо.

— Спокойно. Пусть приезжают.

— Давай какую-нибудь квартиру снимем на час, я там их встречу.

— Успокойся, Маш. С моей мамой познакомились и с твоей познакомимся.

— Вань, нельзя ее сюда. У тебя дочки, а она такой цирк устроит, что мне стыдно будет перед ними.

— Давай я девчонок увезу к своим или в центр куда-нибудь.

— Мне так неудобно. Просто катастрофа какая-то со мной.

— Я живу в катастрофе, на работе катастрофы каждый день, я привык. И для меня это тьфу.

Быстро целует меня и шлепает по попе.

— Давай, собирай всех.

Мы оперативно собираемся. Девчонки ничего не понимают, но собираются, папе не перечат и лишних вопросов не задают. Мои закрывшись в комнате что-то шушукаются, но тоже убираются.

Мне приходится дать маме адрес Вани.

Встречаем их у ворот.

— Привет, мам, пап.

Обнимаю “для галочки”.

У нас в семье все решает мама. Всегда решала. Папа шел, как приложение, которое со всем соглашается. Я тоже была таким приложением пока не развелась с тем, кого она тщательно отобрала среди стольких кандидатур, которые я ей привезла знакомиться.

— Иван.

— Андрей Иванович, — жмет папа руку в ответ.

— Елена Михайловна.

— Очень приятно.

— Мам, это дом Ивана Андреевича, мы тут временно живем, поэтому не надо вести себя так, как будто вы тут дома.

— Там, где живут наши внуки, там и наш дом.

Я на Ваню.

Собственно это то, о чем я предупреждала.

Он улыбается уголком губ.

Мне бы его спокойствие.

— Да, участок у вас большой… А толку ноль. Ни парника, ни теплички. Все химикатами из магазина детей травите?

— Я вот думаю, Елена Михайловна, если натяну там парник, детям совсем не останется места, чтобы бегать и радоваться.

— Учиться им надо, а не балдеть только.

В коридоре дома мама останавливается, громко вдыхает воздух.

— Котами у вас конечно, воняет… как вы тут живете. Сами поди пропахли все.

— Не жалуемся.

— Мам, перестань.

— Ты бы маме лучше сесть предложила. С дороги же.

— А вы в машине стоя ехали, что ли?

Ставлю чайник. Занять их надо.

— Хмм… Простенько у вас тут, — кивает на обои, без приглашения ходит по дому. — Костя, Мишенька, бабушка приехала, — кричит. — А ваши дети где, Иван?

— У бабушки в гостях.

— Бабушка, привет.

— Ах, вы мои родненькие, — обнимает их, — без нормальной обстановки, без родного дома…

Причитает над ними.

— Плохо вам тут, да? Бедняжки.

— Маш, чайник закипел. Давайте в гостиную.

— А бабушка вам подарочки привезла.

Мама лезет в сумку и достает им по киндеру. Ну, как киндеру. Его дешевому аналогу.

— Я помню вы в детстве больше всего любили.

— Мам, они уже не маленькие.

— А радоваться надо любому подарку.

Это точно. Расставляю чашки, блюдца.

— А шторы, смотрю, можно было бы и посветлее. Маша, ты их выбирала?

Иван усмехается.

— Эти шторы мои, достались от прежних хозяев. Но если не нравятся — велком со своими.

— Я же хочу, чтобы детям все самое лучшее было.

Достаю вчерашние бутеры и нарезку.

— А вы нам что, объедки какие-то подсовываете, что сами не доели, гости доедят? Ну, правильно, родителям-то сколько осталось.

— Ну, извини, в восемь утра гостей не ждала.

— Да нет, конечно, лучше родителям скормить.

— Да хватит уже, — срываюсь. — Вы в гости приехали без приглашения. Все не так, все не то.

У мамы играет телефон.

— Да, Витенька, да дорогой, подъезжай. Адрес я тебе сказала, мы уже тут.

— Какой еще Витенька?.

— Муж твой, — закатывает глаза.

— Я в разводе, если ты забыла.

— Забудешь тут.…

— Елена Михайловна, — Ваня ставит на стол закипевший чайник, — достаточно. Давайте к столу.

— Зачем он сюда едет?

— За детьми, Маш.

— В смысле?

— Дети отцу позвонили. Им тут плохо. Хотят к нему. Я приехала на подмогу.

Мы с Ваней переводим взгляд на Костю и Мишку.

Оба опускают глаза в пол.

— Папочке пожаловались? — хватаю кухонное полотенце, — плохо вам тут? И чем вам тут плохо, а?

— Маш, подожди, — Ваня берет за руку и останавливает. — Давай разберемся. Ну, — басит, — кто смелый.

— Мы к отцу поедем. Мы тут лишние.

— Это кто тебе такое сказал, что ты лишний? — Ваня кивает Косте.

— А мне не надо говорить. Я видел все. Сам. И слышал.

Черт. Черт. Черт!

В дверь звонок.

— Это Витенька. Открыть надо.

— Пусть Витенька ваш катится туда, откуда пришел, — маме. — А вы никуда не пойдете, — детям.

— Конечно, у нас только Марья знает, как правильно. Учить всех будет. Самая умная! Мужика нашла нового — дети не нужны стали.

Я на детей.

— Это вы такое сказали им?

Но всеми любимый Витенька объявляется на пороге, как пророк, который сквозь двери ходит.

— У вас там не закрыто. Здравствуйте, — кивает радушно родителям, — привет, — улыбается детям и они к нему.

Не ве-рю.

— Ну что, собрались?

— Да, — кивают ему.

— В смысле, собрались?

— Да, я забираю детей, Маш. Они сами позвонили и сказали, что не хотят тут жить.

— Это правда, Кость?

— Давай не манипулируй только. Они не хотят с такой матерью жить.

— С какой это с такой?

— Дети никуда не поедут, — вмешивается Ваня.

— Тебя не спросили.

— А тебя не приглашали.

— Мы хотим уехать, — противостоит ему Костя. — У нас есть отец и не надо пытаться нам его заменить.

Виктор довольно улыбается. Ваня на меня смотрит.

Тут мне решать, кто отец, кто нет.

Так, да?

— Я уже взрослый. И не буду на вас работать и чистить снег как дворник.

Не узнаю Костю. Серьезно? Дворник?!

— Ах, как дворник… — замахиваюсь на него полотенцем.

— А кормили тебя тут, как дворника или как принца? А? — Ваня просто давит взглядом.

— От ребенка отстань, это его выбор, — заступается папаша.

— Вот дочку вырастила, истеричку, — мама подливает масла в огонь, — обувается на ходу, закидывая в рот бутерброд. — Даже чая не предложила. Все в сухомятку. Ясно, чего дети жалуются. Андрей, пойдем. Погостили! Спасибо, доченька! Настроение только испортила на весь день! Хорошо, что дети теперь в безопасности будут.

А плевать. Безопасности хотят? Плохо им?

Устала от капризов этих детских. Ладно Костя, но Мишка!

— Если я, правда, такая плохая мама, и к ним тут плохо относятся, живите с отцом, — Вещи они уже собрали. Молодцы. То не заставить убраться, а то уже собрали все.

— Давайте, идите за вещами, — Виктор кивает Косте.

— Вон из моего дома, — очищает свою территорию Ваня.

— Ну-ну, в такой атмосфере жить, любой сбежит.

— А здесь любые не живут.

Костя с Мишкой уже тут как тут. С пакетами.

— Брата подговорил, — ловлю взгляд старшего сына. — Молодец. Что сказать. Поступок взрослого человека. Пожар, похоже, ума, — стучу костяшками кулака по голове, — особо не добавил.

— Ребенка не трогай, — кидается ко мне Виктор.

Но Ваня его быстро заворачивает и выпихивает на улицу.

— Ну, идите с папашей набираться ума. Мать как-нибудь одна будет кредит оплачивать, соседям ремонт делать. Одна все. Одна. Пока ты ищешь там, где проще, ты перестаешь быть мужчиной. И убегаешь от того, чтобы вырасти настоящим человеком. Который за свою семью и в огонь, и в воду. А не сбежать туда, где полегче и ничего не заставляют.

Зубы сжимаю, чтобы не заплакать от обиды.

— Давайте. Повеселитесь там. Отдыхайте.

Разворачиваюсь и оставляю их.

Надолго ли вас всех хватит?

Я плачу. Реву, не переставая.

С ними все нормально будет. Ничего им Виктор не сделает.

Надеюсь.

Но сам факт убивает!

И обидно, что так воспитала. Все любовью хотела. Педагогически.

А им не нужна эта любовь.

Им надо, где полегче. И Мишку еще подговорил. Дурень мелкий.

— Маш, — Ваня садится рядом на кровать, ставит кружку с чаем. — Ты же сама их отпустила, — гладит по голове.

— Я знаю. Дураки просто. Потом будут…

— Пускай потом…. А сейчас это их выбор.

— Не хочу так.

— Маш, мужчинам это надо. Мы не ищем легких путей. Нам тогда скучно становится, — вытирает мне большим пальцем слезу.

— Ты за девочками поедешь?

Машет головой.

— Останутся сегодня у мамы.

Опять из-за меня планы меняет.

Пью чай и забирает к себе в комнату. Там и кровать больше, и удобней.

Засыпаю у него на плече.

Тут спокойно и как будто все хорошо.

За ним спрятаться можно.

Просыпаюсь от того, что жарко. Ваня рядом. Мы впервые за все время одни в доме. Ночуем вдвоем. Никто не придет, не разбудит.

Веду рукой ему по груди. Касаюсь шеи. Завожу пальцы на затылок и запускаю их в волосы.

Как с ним хорошо.

Нахожу в темноте губы. Касаюсь их.

Как так совершенно посторонний человек стал ближе, чем родные люди.

— Вань, — шепчу ему в полусне, — я тебя люблю.

Выдыхает.

— И я тебя, Ален, — прижимает крепче к себе.

И глубоко дышит дальше.

Кто?!

Ален?

Мне не послышалось.

Сердце будто мгновенно накачивают кислотой. Взрывается и жжет.

Он не забыл ее.

И вчера ходил, вспоминал.

Все еще любит ее.

Мною просто пытается залатать рану, которая так и не затянулась. И если за столько лет не закрылась, то и не закроется уже.

Я еще лежу с ним.

Потому что последний раз. А мне хочется забрать у этой женщины чуть-чуть Вани себе. Чтобы свои раны потом тоже латать.

Веду своими по его губам.

Втягиваю его запах. Что-то мужское такое. Смелое, решительное, с нотками бензина или солярки. Пальцы такие крепкие и крупные. Надежные.

Переплетаю, второй рукой закрываю себе рот, чтобы не разбудить рыданиями.

Все и все против нас. И даже мыслями он с другой.

Как тут строить что-то? Фундамент весь в трещинах.

Я даю нам время до утра.

А в пять поднимаюсь.

Собираю свои вещи.

Самое сложное сказать ему, что я ухожу. Все, что могла, я для этой семьи сделала. Надеюсь, у них все будет хорошо.

— Вань, — тихо бужу его, — я на работу.

— Уже? — потягивается и пытается меня поймать, но я предвижу и отодвигаюсь.

— Да.

— Сейчас отвезу тебя.

— Нет, ты спи, я сама. Без детей это быстро.

— Неа.

— Вань, не надо.

— Ага.

Все равно поднимается.

Лучше бы не будила.

— Вань, не надо.

— Да нормально все, потом за девчонками съезжу как раз к маме.

Поднимается и выходит из комнаты, спускается. Замечает пакеты.

— Ну, вещей набрала, а еще сама хотела.

— Вань.… я ухожу.

Щурится, не понимает спросонья.

— Куда ты уходишь?

— От вас ухожу, я тебе очень благодарна за все. Что помог, не бросил.

— Нет, стоп, — поднимает руку, просыпаясь окончательно. — Сначала. Что такого за ночь произошло, что ты решила куда-то уйти?

Как ему это сказать?

— Маш…

— Вань, я тебе только проблемы доставляю. И ты не обязан со мной возиться. И..

— Ты за меня-то не решай, что я обязан, а что нет.

— Я за себя решаю. Так правильно будет.

— Думаешь, они тогда вернуться к тебе? Из-за детей, да?

— Нет. Не только.

— Глупо. Я тебя не отпущу.

— Не только из-за них, Вань.

— Родители? Да пофиг на всех. Я хочу, чтобы ты со мной была.

— Не хочешь.

— Ну давай, ты прям знаешь, что я хочу, а что нет?

— Вань, не обманывай ни себя, ни меня….

— Как?

Рассказать? Придется. Не отпустит же.

— Ты меня ночью другим именем назвал. Ты хочешь, чтобы не я с тобой была, а она. И я тебя не осуждаю…

— Кто она? Каким именем?

— Я тебя не осуждаю. У вас так получилось. Она умерла. А ты ее еще любишь, но не надо…

— Как я тебя назвал?

Зажмуриваюсь, переводя дыхание, чтобы снова не заплакать.

— Алена.

Выдыхает.

— Слушай, мало ли, как я кого назвал. Ну, правда. Я спал. А если бы Вовой назвал, ты сказала бы, что я голубой? Что за бред?

— Лучше бы ты меня назвал Вовой или Катей, но не так, как звали твою погибшую жену. Она у тебя тут, — показываю на сердце.

И на кладбище он ездил побыть с ней. Не просто так.

— Давай спокойно поговорим, Маш. Я не знаю, почему я так сказал. Я спал вообще.

— Вань! Ты сказал: “Я люблю тебя, Ален.” Ну, не ври мне! Пожалуйста. И себе не ври!

Разворачиваюсь и иду к выходу. Накидываю куртку.

— Ты слушай, что я говорю днем тебе, а не ночью во сне. Там не я.

Думала будет легче. Очень легко. Но как сердце вырываю из груди и оставляю тут.

Дом, который стал как родной. Который я во многом перепрошила под себя.

Ничего. Все вернется теперь назад.

Обуваюсь.

— Ты ждешь, что я извинюсь за это…?

— Нет.

— Выслушай сначала. Я могу извиниться, но я спал. Я не думал ни о чем и ни о ком, и мне ничего не снилось.

— Это не важно. Самое важное, оно в подсознании.

— Вот так просто возьмешь и уйдешь. Все порвешь?

— Мы договаривались, ты сам предложил такой вариант. Не просто, но да, уйду.

— Девчонок не жалко, привыкли к тебе?

— Будем видеться с ними в школе.

— Я не мальчик, я не буду за тобой бегать. Если ты сейчас уйдешь, значит, ты четко осознаешь, что ты делаешь.

— Мне и не надо, чтобы ты бегал. Так только больнее будет. Спасибо за все, если я что-то должна тебе из денег, то напиши. Я все верну.

Смотрит молча. Давит взглядом.

Оставляю на полке ключи от его дома.

Забираю вещи, кота в переноске и молча выхожу.

Иду не оглядываясь.

Ну нет у нас такого пути, чтобы мы где-то пересеклись и дальше вместе пошли. Слишком много “но”.

У меня дети в школьном лагере. А я еле сдерживаюсь, чтобы не расплакаться и не напугать их.

Зевс сидит в переноске. Вообще ничего не понимает, что происходит. Разбудила, запихнула и увезла куда-то.

Виолетту только после каникул увижу. А это очень долго.

Да и смотреть на нее будет еще сложнее.

Может, правда, уволиться и все.

А дети?

Нет, нельзя. Мне проще. Им нет.

Теперь я точно “мать года”. Дети ушли. Квартиры нет. Заявление в полиции. Опека держит руку на пульсе. Да. Теперь еще и жить негде.

Сообщение от Люды всплывает. Спрашивает, во сколько сегодня занимаемся.

Ну вот что ей теперь сказать?!

Набираю.

— Люд, слушай, с Костей, наверное больше не получится позаниматься.

— Почему?

— Он к отцу уехал.

Рассказываю все как есть. И куда в итоге прикатилась.

— Приезжай ко мне жить. Мы улетаем с Русланом на неделю, за домом заодно присмотришь.

— Так вы же… расстались?

— Там сложно все. Приезжай, потом расскажу.

— Мой тоже обиделся и ушел. Только моему уже двадцать, — подливает еще в бокал Люда. — Сказал, чтобы я у любовницы мужа поучилась.

— Ой, дурак!

— А там учиться…. Мне смешно даже. Мужику под пятьдесят скучно стало. Нашел. Нет.… ик… она конечно эффектная. Не мне с моим уже родовым мешочком, но нахальная такая, как танк прет.

Вилкой накалываю оливку и закусываю.

— Так я уже тоже хочу спокойствия и чтобы все скорее закончилось я и развелась.

— Не говори. А ты Руслана разлюбила?

— Не знаю. Иногда кажется, что ненавижу, убила бы. А потом накатят воспоминания, как много хорошего было. Жалко этого всего. Но только мне. Мы съездим с ним по делам и все. Я — свободная женщина.

Вроде улыбается, а вроде и горечь в голосе.

— А я наоборот. Была свободной, а сейчас… влюбилась, Люд. Вот куда мне в моем возрасте?

— Да какой там твой возраст. Выглядишь ты на тридцать.

— Ага.

— Ну правда.

— Забыла уже даже как это. Мне уроки проверять надо, а сижу и прислушиваюсь, он пришел или нет. Повод ищу тоже выйти. Мы при детях не показывали ничего, поэтому урывками все. Как преступники, крали для себя эти моменты.

— Зачем тогда ушла?

— Так лучше будет и проще всем.

— Проще равно скучнее.

— Лучше скучнее, чем как у меня. Веселуха такая себе.

— Но Иван Андреич твой не такой.

Не такой. Но и не мой.

— Сейчас уляжется все и помиритесь.

Это вряд ли.

Потому что у меня все неизвестно когда уляжется. А ему к тому времени уже не надо будет ничего.

Впервые я засыпаю одна. Вот вообще одна.

Без “спокойной ночи” детям. Без Мишкиных сто пятьсот раз напоминаний “почистить зубы”, и Костино “уже ма”.

А если там и правда будет им лучше?

А вдруг Виктор изменился?

Хотя по разговорам — нет.

А вдруг я окажусь ненужной? Задарит их сейчас подарками и забудут про меня. Там же никто чистить двор и на турнике висеть не заставяет.

Никто из них не позвонил мне.

И все идет к тому, что Новый год я буду встречать одна.

Люда уезжает через пару дней. И все. Больше никого сейчас рядом.

Это страшно.

Это очень страшно.

В сорок пять оказаться одинокой, при том что все живы-здоровы.

Еще и влюбленной, чтобы к общему добить свое сердце.

В больницу проще попасть, там и то веселее.

Тьфу-тьфу-тьфу.

Стучу по спинке кровати.

Не хочу в больницу. Хочу что-то уже разрулить.

А то как какой-то круг замкнутый. Хожу по нему, хожу, а что делать, чтобы поменять что-то и чтобы всем было хорошо?

Я же говорила себе, что между мужчиной и детьми, я бы выбрала детей. И не изменяю себе. Потому что не вернутся они ко мне, пока я с Ваней буду.

А все равно больно, как будто обидела всех и хуже только сделала.

Сейчас пусть там поживут. Пусть сравнят.

Виктору же это надо, чтобы показать мне мое место.

Обидела его я сильно, видите ли.

Но если дойдет до суда, то я не отдам их просто так.

Проверяю телефон в надежде, что придет сообщение. Хоть от кого.

Но там тишина. Ни девочки. Ни сыновья. Ни Ваня.

Иван

— Вань, не отключайся, пожалуйста.

Наталья.

— Что?

— Вань, мы можем встретиться?

— Зачем?

— Пожалуйста, с Полей. Втроем. Где скажешь.

— Нет.

Молчит.

И отключился бы уже, но что-то не так, как всегда.

— Вань… я уезжаю. Возможно, не вернусь. Хотела попрощаться с вами.

В голосе нет той ее привычной стервозности.

— Пожалуйста, дай на дочку еще раз посмотреть.

— Куда ты уезжаешь?

— Это не телефонный разговор, обещаю, что… — голос дрожит, — Вань, пожалуйста, ради дочери.

— Я спрошу, хочет ли она.

— Уговори ее, пожалуйста. Мне очень надо ее увидеть, — плачет.

Новый вид игры такой, что ли?

— Ладно, но учти, что если это какая-то шутка или очередной спектакль, то больше я тебе не поверю.

— Хорошо. Обещаю.

У меня настроения нет вообще на встречи какие-то ехать.

Маша слегка хлопнув дверью, не хило так пошатнула мой мир.

И думать обо всем этом не хочется вообще. Не поверила. Сама выводы сделала. Сама же им и поклоняется теперь.

Если анализировать все, что я во сне говорю, то можно меня в тюрьму упрятать. А тут назвал не так.

И с Наташей не встречался бы. Но она какая-то другая была. Может, правда, что случилось? Хотя если вселенское обострение у женщин, то вечером еще и Полинка устроит вечер ПМС, что втянул ее в это.

Наташу в кафе узнаю не сразу. Бледная, не накрашена, прическа другая.

Хотя я давно ее не видел.

И сама тоже как будто похудевшая какая-то.

И красота ее как будто растворилась во времени.

— Привет, девочка моя, — обнимает Полю.

Поля дает себя обнять, но в ответ не обнимает.

Вообще как будто не моя бывшая жена. Не узнаю.

— Полюшка, сядь рядом со мной.

Поля делает, как ей говорят, но сдержанно все, без эмоций.

Ожидаемо, конечно. Чего Наташа ждала, когда решила что-то изменить с уже сформировавшимся подростком?

Сажусь за стол напротив. Даю им время.

— Ты такая красивая.

Мне кажется, она на новорожденную на нее так не смотрела, как сейчас.

— Наташ, что случилось?

— Я…. уезжаю. Выхожу замуж, — натянуто улыбается, — не знаю, вернусь ли. Вот хотела увидеть вас перед отъездом.

На меня мельком, с Поли глаз не сводит. И копается в сумке.

— Это кое-какие украшения. Пусть у тебя будут. можешь продать, можешь носить. Как хочешь, Поль, — протягивает ей шкатулку.

Но Поля не берет, на меня смотрит.

Я киваю.

У Наташи скулы впали. Выглядит скорее болезненно, чем перед свадьбой.

— Будь счастлива, Наташ.

Кивает, поджимая губы.

— Простите меня, я много ошибок наделала. Уже не вернуть ничего.

— Всегда можно ошибки исправить, Наташ.

Поля как еж, только и готова защищаться или уколоть.

При живой матери, она ее матерью и не чувствует. Наташа просит сделать общую фотографию.

Подозрительно все. Но что вообще происходит не понимаю.

Играет сейчас какую-то игру странную или, правда, уезжает?

— Я не хочу вас задерживать. Вы спешите, может?

— Да, — Поля кивает, мне еще билеты учить к экзаменам.

Зимой. Ага.

И Наташа как будто что-то не договаривает.

Обнимает опять крепко Полю. Смотрит на нее, как в последний раз.

— Поль, подожди меня в машине, — протягиваю ей ключи. — Я сейчас.

Она кивает и довольно сбегает. Неуютно ей тут.

Но Наташа сама виновата в этом.

— Рассказывай.

Прикрывает глаза и облизывает губы.

Выдыхает.

Закрывает лицо руками и плечи дергаться начинают.

Плачет?

— У меня онкология, Вань. Я уезжаю лечиться. Тут уже помочь не могут. Шансы, что вылечусь и вернусь — небольшие.

Смотрю на волосы почему-то. Пропускаю через себя эту информацию.

— Это парик.

Убирает чуть в сторону. Под ним бритая голова.

Твою мать.

— Деньги нужны?

— Нет.

Прежняя Наташа сказала бы “да”. И много.

— Деньги у меня есть. Мне бы удачи огромной, но…. она не продается, к сожалению.

Лезет опять в сумку и достает бумаги.

— Вань, это завещание.

— Подожди. Ты лечиться едешь, а не…

— Как повезет. Выслушай, — рукой вытирает глаза. — Это завещание. У меня квартира есть, салон небольшой, машина, сбережения. И у меня кроме нее никого нет. Я хочу, чтобы это все ей осталось. Салоном моим сейчас руководят, но если меня не станет, пожалуйста, не закрывай его. Я так к этому стремилась. Мой, — больно сглатывает, — мой второй ребенок. Которого я по глупости любила больше, чем дочку. Пусть обо мне хоть какая-то память останется.

— Какая стадия?

— Третья.

Херово.

— Наташ, все хорошо будет.

Ну, а что еще сказать?!

— Если бы так….

— Мы тебя ждем. Обещаю. Не закроем, пока это будет кому-то надо.

— Спасибо, Вань. Прости, что была плохой мамой и женой.

Протягивает руку и касается моих пальцев.

— Никто не учит нас быть родителями и партнерами. Я тоже не идеальный.

— Если бы не ты… Она сломалась бы вообще. У тебя есть кто-то?

В самое больное бьет.

— Нет.

— Жаль. Я думала, что кто-то сможет ей маму заменить. Не важно, что так поздно. Мама нужна всегда.

— Выздоравливай и возвращайся. Если за ум возьмешься, то и дочь вернешь.

— Ты очень хороший, Вань, я не ценила раньше. Вообще раньше много чего не ценила. Сейчас по-другому на все смотрю. Многое переосмыслила. Жаль, поздно…

Накрываю ее руку своей.

— Я буду рад, если ты выздоровеешь. Честно. Пиши, как ты там. Мы будем за тебя переживать.

— Не говори ей.

— Она большая уже. Она должна знать.

— Я не смогла сказать.

Слезы текут не переставая. Честная сейчас, ранимая.

Ощущения, как будто последний раз говорим.

— Я так ее люблю. Но никогда этого ей так и не сказала.

— Наташ. Она в машине, ты можешь побыть с ней, сколько хочешь.

— Нет. Пусть запомнит меня лучше улыбающейся. Все, Вань. Документы я тебе отдала. Я люблю вас. Как-то по-своему, неправильно, но люблю.

Поднимается.

Я за ней.

Родные же когда-то были.

Я бы поборолся тут за нее. Но она уже решила все. Может, и правильно так.

Обнимаю.

— Пиши, не пропадай.

— Хорошо. Все давай. Иди к дочери. Хоть с отцом ей повезло.

Выходим из кафе и расходимся в разные стороны.

Провожаю ее. Увидимся ли еще?

Почему женщины, в которых я когда-то влюблялся, причем одна круче другой, оставляют меня? Как будто я проклятый какой-то.

Может, и Маше лучше держаться от меня подальше?

Возвращаюсь в машину, Полина завела уже, греется.

— Можно было позвонить и попрощаться.

Недовольная.

— Все правильно, что съездили. Поль, она болеет, уезжает не новую семью строить, а лечиться. Если лечение не поможет, то мамы у тебя больше не будет.

Не хочу я прикрывать ничего. Как есть ей говорю.

— Да, — трогаюсь с места. — Знаю, что ты о ней думаешь, но сейчас ей очень нужна твоя поддержка. Ей просто надо знать, что ты ее прощаешь. Она это с собой носит постоянно, может, и заболела от этого.

— И что мне просто написать ей? Никогда не писала и тут вдруг написать?

— Я не знаю, как правильно.

— А Марья Андреевна бы подсказала, как правильно.

Опять.

— Почему ты ее отпустил?

— Поль, это ее выбор. Она взрослый человек и сама решает, как ей жить. Без нас ей лучше, чем с нами.

Надувается и скрещивает руки на гурди.

— Я скучаю по ней.

Я тоже.

— Поль, закрыли тему.

— Пап… — смотрит в окно.

— Да.

— Она может не вернуться, потому что… умрет?

— Да.

— А мы не можем ей помочь?

— Нет. Деньги у нее есть, тут требуется чудо. Поэтому, Поль, ты напиши ей. Она плакала там. Просила прощения и плакала. Не хотела, чтобы ты видела ее такой.

— Пап, а если бы я красила людей не для красоты, ну вот как ты думаешь, для соцсетей там, а чтобы радовать людей? Тех кто болеет, кто грустит, просто их день, мир ярче делать. Чтобы они несмотря на болезни все равно красивыми были. Ты бы так разрешил?

Сжимаю руль. Дышу. Думаю.

— Хочешь, я удалю все соцсети. Не буду туда ничего выкладывать. Для себя учиться буду. Для других. Мне нравится это. Не потому что это модно или что-то еще. Мне просто это нравится. Вот тебе нравится спасать людей от пожаров. а мне хочется спасать людей от грусти. Тех, кто со шрамом, кто не красивый, у кого веснушки, у кого прыщи.

Сворачиваю к нашему дому.

— У нас, знаешь, сколько девчонок обижают и обзывают потому что у них прыщи, а я их учу или сама помогаю закрасить все. Чтобы уверенней себя чувствовали, чтобы не плакали ночью в подушку, что тебя буллят...

Разошлась.

— Стоп.

Замолкает.

— Давай так....

Новый год настигает меня тихо, без громких гостей и долгого застолья. Сижу в теплом костюме и широкой кофте, с миской оливье.

Зевс дремлет на коленях, кот Люды, Лукомор, под другим боком.

Телевизор монотонно гудит, уже выведен на привычное выступление президента.

Я в этом году без новогодних хлопот.

Хлопоты другого плана.

Все задолженности по оплате закрыла. От соседей претензий нет. Письменно заверила.

И все время после работы и выходные, что выпали перед Новым годом провела в квартире. Убирала, что могла. На самое тяжелое пришли помочь соседи. За пару дней вынесла все. Но кажется, что запах гари навсегда тут въелся.

Сама не потяну соскабливать там гарь. После Нового года придут специалисты, у которых нет недельных каникул, и они готовы работать со второго января.

Признаки пожара уберут, а там куплю матрас и вернусь к себе.

Буду заново строить жизнь.

Мебель можно купить и бэушную. Сэкономить на этом здорово.

Чешу коту шею.

На днях Мишка и Костя объявились в мессенджере.

Виктор, значит, купил им телефоны, восстановил симки. Потому что при пожаре свои они потеряли.

Я тут же спросила, как дела.

В ответ сухое “все ок” от Кости.

Мишка и вообще не ответил.

Детское доверие такое хрупкое. Неверный шаг и уже нет его. Ты больше для них не родной человек, а чужой как будто.

Хотя рожал их, мучился, по ночам не спал, попы подмывал, по врачам водил.

Скучаю по ним безумно. Хоть и обидели меня.

Но они так решили сами. Мужчины. Пусть отвечают за свои поступки.

Хуже всего будет, если Виктор решит забрать документы из школы и перевести их. Тогда и возможности с ними встречаться не будет. Поэтому предупредила секретаря, сказать мне, если объявится. Но он не объявлялся.

И слава Богу.

Утром Ване написала, хотела подарки девчонкам передать. Сказал, что не надо ничего дарить. Почему, не объяснил. Только, что я педагог, сама должна понимать.

Что понимать, так и не поняла.

Но переспрашивать было не удобно.

Я бы хотела каждой из них позвонить и поздравить.

Но не хочу ранить еще больше.

Если бы кто-то из них тоже захотел поговорить…

Но я слишком больно их ранила.

На экране телека президент заканчивает речь пожеланием тепла и единения. За окном залпы фейерверков, стук бокалов.

На видеосвязи Люда и Ира.

Люда отдохнувшая, загоревшая, Иринка у родителей.

Перекидываемся поздравлениями и отключаемся.

Плохо так. Грустно. Скучно. Одиноко. Открываю переписку с Ваней.

Там у нас нет романтики никакой. Списки продуктов. Вещей. Спасибо. Какие-то бытовые дела. Но в этом что-то домашнее, семейное.

Я: “С новым годом”

Ваня: “И тебя”

Я: “как девчонки?”

Ваня: “я на смене, некогда”

Сухо.

У него же больничный?

Вышел, значит. Детей оставил.

Ищу номер Полины.

Я: “Поль, с новым годом”

Поля: “И вас Марья Андреевна. Всего вам самого лучшего”

Я: “и тебе детка. Как у вас дела?”

Поля: “смайлик грустный”

Я: “Поль, ну ты чего?”

Поль: ”Папа в сменах постоянно, мы у бабушки все каникулы”

Уххх.

Я: “У него же больничный”

Поля: “Он его закрыл на следующий день, как вы уехали”

Еще у детей и отца украла.

Я: “Как Мила и Виолетта?”

Поля: ”Им подарили телефоны и они в них постоянно”

Ваня-Ваня…

Я: “Хочешь встретимся?”

Поля: “Очень хочу”

Я: “Давай в кафе возле школы завтра. Часов в 12”

Поля: “Хорошо”

Как я в ремонте прячусь от воспоминаний, так и он видимо в работе.

Но слово держит. Не бегает.

Мне было бы приятно, но и больно было бы его отталкивать.

Такая у меня история любви грустная, но теплая в воспоминаниях.

На встречу с Полей беру подарки для нее и девчонок.

— Поль, — обнимаю ее, — рада тебя видеть.

— И я вас, — улыбается мне.

Другая какая-то.

— Полюш, я вам подарки купила, но папа сказал, не надо.

— Вы общаетесь? — как будто с надеждой спрашивает.

— Нет, — машу головой, — я просто спросила. Это тебе, это Миле и Виоле.

— Они расскажут же ему. Похвастаются. Мне не запрещали с вами встречаться, но они мелкие, не понимают, почему вы ушли и спрашивают постоянно, когда вернетесь.

Девочки мои.

Понятно теперь, почему хуже сделаю.

— Тогда лучше не надо. В школе отдам сама. Прости, Поль, что не попрощалась. Просто неожиданно все так получилось.

— Это из-за папы?

— Нет.

— Он что-то сказал?

— Нет, Костя с Мишкой к отцу переехали. Знаешь, наверное?

— Да, папа говорил. Из-за папы, да? Он же их постоянно строил.

— Они мальчики, им нужна дисциплина. Но проще же когда ничего не требуют.

— Так классно с вами было. Мишка меня подбешивал иногда, но в целом весело было.

— Поль, школа начнется, приходи ко мне. На любой перемене.

— Папа предложил перевестись в другую школу.

Выдыхаю через нос шумно. Он с ума сошел?!

— Я сказала, что мне нельзя, у меня девятый класс. Это капец будет. Я экзамены так вообще не сдам. Вилке в первом классе тоже стресс будет. Короче, с этой идеей он передумал.

— Молодец, все правильно сказала.

— Сестры постоянно спрашивают про вас. Хотят, чтобы пришли в гости. Папа говорит, что вы заняты, и мне сказал не мешать вам.

— Глупости, Поль. Звони, когда хочешь. Я ремонт сейчас делаю.

— А можно я вам помогу? Ну не могу я у бабушки. Они в квартире живут, там так скучно. Тетя Тома еще постоянно приходит. Все про папу только говорит. А я не хочу, чтобы он с ней был. Я хочу, чтобы вы вернулись.

— Поль…

— А что надо, чтобы вы вернулись? Вам же папа нравится? И он такой грустный, как вас не стало. Он скучает.

— Поль, ты взрослая уже. Скажу, как есть. Папа твой мне нравится. Очень. Но у меня тоже есть дети. Ты поняла же, что им он не “зашел”, как вы говорите. Как бы мы ни относились с твоим папой друг к другу, всегда будут еще дети. Вы втроем и мои.

Делаю глоток кофе.

— Когда у тебя будут свои дети и ты вырастешь, ты поймешь, что одного желания взрослых не достаточно.

— Но Костя и Мишка с вами же не живут все равно. А захотят вернуться, пусть принимают новые условия.

Вернутся.

— Я знаю своего бывшего мужа и догадываюсь, что им там у него не сахар. Но им время необходимо, чтобы они это осознали и поняли.

— А вы пока к нам.

Отрицательно машу головой.

— А если бы они согласились вернуться. Вы бы вернулись?

— Поль, — улыбаюсь ей, — мы с твоим папой поговорили и решили, что нам лучше отдельно жить. Есть и другие моменты.

— Ну, еще поговорите. Все ссорятся. Потом мирятся.

— Нам одного раза хватило, чтобы понять.

— Я не понимаю вас. Вам нравится он, вы нравитесь ему, но никто не хочет жить вместе и разговаривать. Нам как будто надо еще один пожар устроить, чтобы вы помирились.

— Не надо пожаров, Поль, — скрещиваю руки, усмехаясь, — я знаю, что ты бы очень хотела, чтобы все было как раньше, но так не будет.

— Жаль. Я с папой поговорила, кстати о курсах тех.

— Да? И что он?

— Сказал, что если я четверть окончу без троек и больше половины будет пятерок, то подумает над ними на каникулах.

— Да ладно.

— Ага. Но у меня химия никакая. Может, дадите номер Кости, мы вроде как не ссорились. Может, поможет мне?

— Конечно.

Скидываю ей его номер.

— Теперь у меня цель хотя бы есть учиться.

— Ты умница.

— Это вы все. Сама бы я не знала, что сказать. Он не передумает?

— Нет. Если он уже что-то сказал или пообещал, то выполнит.

— Никогда не передумывает?

— Неа.

Помню его слова про то, что бегать не будет. Держит слово.

После встречи с Полей становится легче. Нехватки Вани не восполняет, конечно, но притупляет безысходность.

После праздников до самого конца каникул, пока Иван еще на смене, Поля приходит ко мне на квартиру втихаря. Помогает с уборкой. Ради этого даже сняла ногти.

И я поняла, что поменялось. Она перестала краситься. Доказывает так отцу, что она не для себя это делает.

Строители начали ремонт, я перебираю посуду. Что можно по минимуму сохранить, не выкидываю.

Самый сложный день — первый после каникул. Я не видела своих мальчишек так давно. Документы Виктор не забрал. Стою на крыльце. Жду их. Хочу до уроков перехватить.

Зла на них, конечно, но скучаю еще больше.

Их нет все. Зато вижу, как Ванин автомобиль паркуется перед школой.

Сердце как гитарные струны вибрирует еле-еле. В форме. Значит, снова едет в отделение. Серьезный, собранный, решительный. Лучше бы и не видела, чтобы не вспоминать теперь целый день.

Помогает Виолетте вылезти из машины. Мила и Поля выходят сами.

Все целуют его.

Любят безумно. Для них он центр, опора, стержень. На который всегда можно опереться. А его ничто не сдвинет и не согнет. Мила за руку с Виолой идут в сторону школу.

Ваня провожает их взглядом.

Замечает меня.

Струны разом перерезают и они больно бьют по ребрам, грудине, сердцу.

Я киваю. Здороваюсь.

Он в ответ.

— МарьАндревна! — девчонки замечают меня на ступеньках, бегут наперегонки.

Я спускаюсь к ним, присаживаюсь. Девочки облепяют меня и обнимают.

Наперебой каждая что-то рассказывает, спрашивает. Подарки, новые телефоны, когда к ним приду, где Мишка.

Беру обеих за руку и веду в школу. Там уже подожду своих.

Только перед входом оборачиваюсь.

Ваня в машине сидит, не уезжает. Провожает нас взглядом.

Я помогаю девочкам раздеться. Но больше тяну время у гардероба, чтобы увидеть своих мальчишек.

А их нет все.

Да где они?!

Проспали, что ли?

Я-то бужу заранее, двадцать раз подойду.

Позже проверю, в школе ли.

Время поджимает, беру ключи от кабинета и иду с Виолеттой за руку туда.

Она так крепко сжимает руку. Как мамонтенок за хвост мамы, чтобы только не потерять меня больше.

Девочка моя… разрывает мне сердце.

После уроков я не пойду с ней домой, как раньше. Не буду помогать с уроками.

Провожу первый урок.

Детей не собрать. Все обсуждают, хвастаются подарками.

Уроки где-то на последнем месте. И я еще собраться должна.

А от его взгляда так горит в груди.

Но еще больше сердце на разрыв после второго урока.

Стоит в дверях кабинета.

В дверях кабинета Костя.

Паршивец! Явился!

Бросаю все.

Секунды.

Иду к нему быстро и обнимаю его.

Родной мой мальчик.

Как же рада его видеть.

— Мам…. - обнимает в ответ.

Уже просто рада его видеть и обнять.

Не сдерживаясь, плачу от радости.

— Мама.… Ма… ну, не плачь.

Смотрю на него и снова обнимаю.

— Мам... прости, а?

В глаза заглядываю.

— Прости. Я был не прав.

— Точно или еще раз решишь проверить?

— Точно.

— Что случилось, он вас обижал?

— Мишку ж знаешь, он нарвался, пару раз ремнем получил. Потом в углу полночи стоял один раз. За дело. Но… но я не хочу туда возвращаться. Если не заберешь, то я лучше к другу пойду ночевать.

Осматриваю его. Все целое.

Но воротник у рубашки не стоечкой. Так… как достал из сумки, так и норм. Никто за этим не смотрел.

— Не надо никаких друзей. Мишаня где?

— Там? — кивает на коридор.

— Присмотри за моими, — киваю сыну и выхожу в коридор.

— Костя! — к нему бежит Виолетта. — Это мой брат.

Хвастается всем. Аааа. Ладно. Сам пусть разбирается, что ей сказать.

Мишка стоит возле стены. На плечах рюкзак перевешивает и еще сумка для физ-ры и смены битком. Как будто он туда запихнул, все, что у него есть. Рубашка не глаженная. Голову опустил, смотрит исподлобья.

— Иди уже.

Срывается с места и тоже обнимает меня.

— Мамочка, я тебя так люблю. Родненькая моя.

— Ну все, не подлизывайся.

— Мамочка. Он не разрешал тебе писать и звонить. Вообще ничего не разрешал. Только в телефон играть. Но все контролировал.

Идем в класс.

— Что у вас там в рюкзаках? — киваю на обоих.

— Мы решили, что назад не вернемся, поэтому забрали самое нужное и что смогли унести.

— Ой, ну выдумщики!

— Это Костян все, — толкает его Мишка.

— Своей башкой думай следующий раз.

— Ладно. Потом поговорим. Давайте, оставляйте все лишнее у меня, после уроков пойдем к нам домой.

— К нам? — переспрашивает Костя. — Мам, я согласен у Ивана Андреевича жить.

— Согласен он, — выдыхаю. — Я у него не живу. Уехала, сразу после вас.

— Так, может, вернуться?

— Нет. Вы мне дороже. Выбирая между вами и им, я выберу вас. Нам никто не нужен. Будем втроем как раньше.

Я и расспрашивать ни о чем не хочу. Ожидаемо, что там не варенье со сгущенкой у папаши было.

Так и хочется написать Ване, что мальчишки все осознали и вернулись. Чтобы он порадовался со мной.

Но, скорее всего, это больше его не волнует. У него своя жизнь.

В первый же день после каникул в школе какая-то проверка пожарной безопасности от МЧС. Совпадение?!

Не знаю. Вани там в составе нет, но ко мне в кабинет тоже заходят. Хвалят. Хотя я не успела убрать чайник. Но он был выключен.

После проверки директриса собирает педсовет. Кричит и стенает, что все ее подставили. Но при этом ищет, у кого есть знакомые там, чтобы утрясти возникшие проблемы.

У меня есть. Но я молчу.

Не знаю, у кого еще.

Но молчат все.

После четвертого урока в школе вообще срабатывает пожарная сигнализация. Про учебную тревогу никто не предупреждал, поэтому как учили собираемся. Оперативно выходим, одеваемся, эвакуируемся.

Не первый школьный день, а дурдом.

Когда уже это все закончится?

Дыма нет, но школу эвакуируют всю. Я своих цыплят собираю и увожу подальше.

Пожарная машина уже подъезжает.

Высматриваю Мишку и Костю.

Надеюсь, они успели.

Пожарные слаженно делают все. Раскатываю пожарные рукава.

Где-то среди них, может, и Иван есть. А может нет. Но их отделение тут ближе всего. И он сегодня на смене.

Но все в шлемах, не понять, кто есть кто. Номерами только отличаются.

— Знаешь, что случилось? — спрашиваю у Иры.

— Говорят, на уроке химии что-то взорвалось.

Химия… Есть у меня тут химик один.

Костя!

На всякий случай проверяю расписание Кости и Поли.

У Поли урок химии был. Еще лучше.

Хоть бы с ней все в порядке было. Набираю ее. Не отвечает. Скорее всего просто телефон выключен.

Минут через тридцать нам, замерзшим, разрешают вернуться в школу. Все локализовано. Директору комбо прилетает.

Одного из пожарных зовет администратора. Детей раздеваю и только заметить успеваю, что это Иван.

Что-то с Полей.

— Ириш, забери моих, там с девочкой моей знакомой что-то. У них урок был. Мне надо узнать.

— Конечно, Маш. Прикрою.

Захожу в учительскую за ними. Там народу. В центре Поля.

Ее осматривает врач.

— У нас лабораторная была, — оправдывается химичка перед Иваном. — Не понимаю, что могло случиться.

— Это я виноват, — откуда-то еще и Костя появляется. — Не так объяснил.

— Так, — командует директор, — Полина, Константин, Алла Николевна, вы, — кивает Ивану, осматривает учительскую, — Марья Андреевна, тоже, все в мой кабинет.

Мельком с Иваном переглядываемся.

Вот так же познакомились с ним. Молча выдыхает. Злится.

Кивает мне проходить первой и закрывает за нами дверь.

— Начнем с вас, Алла Николаевна.

— У нас была лабораторная с реактивами. Там нечему взрываться.

— Я готовил Полину к лабораторной. Ошибся.

— Ты школу хотел взорвать, что ли? — психует директриса.

Для него это второй залет уже. После этого ему точно грозит постановка на учет.

— Костя не мог ошибиться, — вмешивается Алла Николаевна, — за это я ручаюсь. Видимо, Поля что-то не то смешала.

— Понимаете, такое дело.… - Костя поправляет рюкзак на плече.

— Это я попросила, — берет вину Полина.

Я Косте грожу кулаком.

Переглядываются.

— Что попросила?

— Я на последней парте села, чтобы никто не испугался.

— Полина! Ты что, маленькая? Ну, я кому рассказываю, — срывается Ваня.

— Ну что, Полина! — срывается на плач. — Это вы как маленькие. Поговорить не можете, — смотрит то на отца, то на меня.

— Что ты намеков не понимаешь, что Марья Андреевна, уперлись оба.

Я на Ваню, он на меня. И все на нас с Ваней.

Мы еще виноваты в итоге.

— Ну, а как вас еще заставить встретиться в одном месте и поговорить? — не выдерживает Костя.

— Поджечь школу? Лучше варианта не нашлось?

Костя пожимает плечами.

— Мы хотим, чтобы наши родители помирились, — объясняет директрисе. — Для этого разыграли небольшой спектакль. Так все было безопасно было. Просто хлопок громкий и дыма много.

Сын-химик — то еще испытание для нервной системы мамы.

— Ты понимаешь, что тебя на учет теперь поставят, — жалко так дурака моего.

— У меня итак

— Не надо на учет, — вмешивается Алла Николаевна. — Если пожарный пойдет нам навстречу, а я так понимаю, что вы все знакомы, то замнем. И вам хорошо, и нам.

Все на Ваню смотрят. От него зависит, как тут все решится. Он или покрывает всю школу сейчас, вместе с Костей. Либо…. всех сдает. Но и его дочь тоже зацепит.

— Замнем, — глухо, сухо, лаконично.

На Полю смотрит так что мол дома узнает, что такое отцовский ремешок не на брюках.

— Ладно, вы поговорите тогда, — оставляет нас вчетвером директриса. ей бы тоже свою попу прикрыть, иначе узнали бы мы все.

— Вы головой вообще думаете? Оба! — повышает голос Ваня.

— Помирись с ней!

— Не лезь не в свое дело, Поля.

— Дядь Ваня, простите меня.

Костя?!

У меня во рту пересыхает и язык приклеивается к небу.

— Я был не прав. И что вас не слушал, и что от мамы уехал. Хочу быть на вас похожим.

— В пожарные тебя точно не возьму. Ты не по той части.

— Да я про другое. Таким же сильным хочу быть, чтобы защищать тех, кто слабее, от более сильных.

Я тру переносицу, чтобы не расплакаться. Он про Мишку думает сейчас. Не смог тогда перед отцом защитить.

— Мужики не плачут, — хлопает по плечу Костю. — А ты наказана. Наказание потом придумаю.

— Прости, пап, — обнимает его все равно, — Костя сказал, это безопасно.

— Да, он спец. Одну квартиру спалил. Решил теперь школу.

— Я вам расскажу состав. Это безопасно. Ну честно. Дыма только много.

— Откуда ты такой умный?

— Мама у меня умная.

— Такая же как ты, похоже.

Закатывает глаза. И скашивает на меня взгляд.

Стоим так. Смотрим друг на друга. Вокруг вдруг тихо становится. Никого. Время на паузу ставим.

— Что делать будем?

Пожимаю плечами.

— Отдохнула от нас?

Киваю. Улыбаюсь уголком губ.

Злой такой. Сердитый. Но я так его люблю. Разным.

— Ну и отлично. Тогда возвращайся домой. С поджигателями своими.

Делает шаг и притягивает к себе.

Теплые, чуть шершавые губы.

Растворяюсь в этой его огромной куртке, пахнущей дымом. Но сейчас хочу им пахнуть. Чтобы почувствовать себя частью его.

Целую и плачу. Крепко обнимаю.

— Тебя я люблю, дуреха, поняла?

— Да, — шмыгаю носом.

— Никогда в этом не сомневайся. Что там в подсознании творится, не знаю. Я может там бомбы разрабатываю. Но я сознанием живу. И там ты. Одна. Уже давно.

— И я тебя люблю.

— Завалы умею разбирать, ликвидировать последствия пожаров и затоплений, людей эвакуировать, но вот это…

— Ну, Вань…. так получилось, — целую его в плечо, успокаивая.

Я что?! Я учительница всего лишь.

Ваня за акушера.

Афина рожает.

Мой, негодник, постарался.

Главное, так шипели-дрались днем, а потом бац и дама беременна.

— Как будто мне вот делать больше нечего по ночам.

— Ну, Ванюш, ну как она без тебя.

— Утром завтра встану пораньше, пока никто не видит и того.

— Чего того?

— Закопаю.

— Я тебя тогда закопаю! Живые же!

— Ну, а куда нам их столько? Себе оставлять не будем, даже не проси и девчонок не подговаривай.

— Раздадим. Может, Леше дадим одного? У него дочка, будет ухаживать. Ей полезно. Это успокаивает.

— Не знаю. Спрошу.

— Мама еще твоя сказала поможет, если надо.

Мы с ней нашли-таки общий язык. Особенно после того, как я ушла, как девочки у нее были. Рассказывали наверное про меня. Да и Ваня ходил как сыч. Она сама позвонила, поговорили и помирились. Чего не скажешь про моих. Для них так и осталась стервой, которая Витеньке, золотому человеку, добавила проблем.

— Еще один, Вань, — отодвигаюсь и даю ему место.

— Да сколько их там!

Он бы и врачом, наверное, смог пойти. Не боится брать их в руки. Одному даже массаж какой-то делал. И оживил.

Два часа ночи. Все спят. У нас роддом тут.

— Держись, моя красавица, — поддерживает ее Ваня. — Ты же всегда хотела мамой стать. Устраивала мне концерты. Вот, пожалуйста, наслаждайся.

Классный он такой. И надежный.

Не спихнет на тебя трудную работу, за которую не хочет браться сам. Не знает, но быстро разберется по ситуации, применяя знания из других областей. А опыта у него ого-го.

Не тянет резину, если решил, то сделал.

За эти пару месяцев мы успели расписаться, сыграть небольшую свадьбу. На правах мужа закрыл мой кредит, закончили ремонт в квартире и решили ее пока сдавать.

— Ну, кажется, все, — стягивает перчатки.

Я аккуратно переношу молодую маму с котятами на лежанку.

— Давай-как папашу уберем, мало ли ему взбредет что в голову. Пусть отдыхают.

— Ты на что намекаешь? — кошусь на Ваню.

— Мало ли, решит уже следующих делать.

— Она его не подпустит.

— Ага, этот наглый. По глазам вижу, что уже мыслишки грязные у него.

Я переехала к Ване в комнату. Детям распределили все комнаты в доме. Все остались довольны.

Выхожу, переодевшись в ночную сорочку, из ванной и ныряю к Ване под одеяло.

Тут упрашивать не надо. На автомате уже подтягивает меня к себе и обнимает.

И вот за эти моменты, я бы даже ему приплачивала.

Засыпать с ним и просыпаться. Знать, что я одна в его мыслях. И во сне и наяву. В каждом взгляде и касании это чувствовать.

Фотографию его жены попросила перенести в гостиную. Точнее двух его жен.

Это его история и прошлое. И я часть его истории.

Но в спальне все же мы будем вдвоем. Тут нам советчики и свидетели не нужны.

Как только мы помирились, Ваня сразу поехал со мной на кладбище. Расставить все точки. Недомолвок и секретов у него в принципе нет. Он честный до предела.

Поэтому и сомнений в его словах не было.

— Маш, это Алена.

На фото молодая женщина, красивая, улыбается. Точно как на фото в его комнате.

— Она когда ушла, оставив меня с двумя дочерьми и новорожденной Виолкой, я думал рехнусь. Честно. Тут и рождение, и похороны, и декрет, и школа. Врагу не пожелаешь.

Выдыхает.

— Тогда вообще не знал, как жить дальше. Ну, вот будто с нуля надо начать. Только у тебя прицеп детей. Ты когда ушла в тот раз, приблизительно такое же состояние было. Не так критиччо, конечно, потому что знал, что ты жива и у тебя все хорошо. Но выворачивало также.

Беру его за руку и переплетаю наши пальцы.

Поднимает наши руки и целует мою.

— Я же до этого приезжал сюда, говорил с Аленой. Рассказывал про тебя. Ну, как рассказывал, — усмехается, — про себя. Мне казалось, что она рада была бы, что у девчонок есть кто-то, к кому они относятся как к маме.

— Я им не мама, Вань.

— Ага, это ты так думаешь. Когда ты ушла, они мне такие тут истерики закатывали. Сказали, что хотят такую маму, как ты. Обещали… ты бы слышала. И посуду мыть будут, и полы, и подметать.

— Забыли уже, что ли?

— Ага.

— Маш, я тебя заставлять не могу. Можешь быть Марьандревной, можешь тетей Машей, можешь мамой.

— Я тебя только люблю, — теперь каждую ночь мне перед сном это говорит.

Другими именами больше не называл, но как будто боится обидеть меня снова.

А я теперь думаю, что переночевала бы я с ним тогда хоть пару раз, то спокойней бы отнеслась к тому его “Алена”.

Он то во сне спасает кого-то, то пожар тушит, то правила какие-то зазубренные рассказывает. Короче, нервная работа у моего любимого.

— Мам, пап, — врываются без приглашения Милка с Виолеттой, — мы напекли вам блинов.

Будят.

— Дайте поспать, — бурчит Ваня.

— Умнички мои, — хвалю их, — мы сейчас придем.

— Мы уже тарелки расставили и чай заварили. А папе кофе.

— Вань, — толкаю его, — дети ждут.

— В субботу-то можно поспать. Не надо в школу!

— Дети старались. Если они потом будут мужу делать что-то приятное, а он не будет ценить, то девочки будут считать, что это нормально.

Шумно тянет воздух носом.

— Мы, женщины, такие….

— Непростые.

— Но все тебя очень любим.

Быстро целую в щеку и поднимаюсь.

— Идем, а то твой кофе остынет.

Люблю поучить. Профдеформированная, конечно, уже. Но Ваня прислушивается. Потому что касается его дочерей, а они для него самое важное.

Спускаюсь к ним.

Костя уже гремит в тренажерке. Ваня ему какую-то программу спортивную составил. Я не лезу в это даже.

Знаю только, что у них там какая-то договоренность, как Костя двадцать пять раз будет подтягиваться, Ваня оборудует ему лабораторию на заднем дворе. Вот он и не выходит из тренажерки.

Мишка по хозяйству. Во дворе там подметает постоянно, за порядком следит. Зимой снег убирал, весной граблями орудовал, как тепло стало — метет что-то вечно. Недавно попросил ему парник поставить. Будет что-то выращивать.

Ваня хоть и строгий, но гибкий. Позволяет им все, дает проявляться, попробовать все, но при этом они знают границы, когда уже дальше не надо.

Вообще изменись после Виктора, конечно.

Долго молчали, как партизаны, потом Костя раскололся.

Жена Виктора их вообще не переносила на дух. При муже еще сдерживалась, но когда его не было, могла не то, что не предложить поесть, а просто не приготовить даже. А они же были в гостях фактически. Страшно было даже в холодильник заглянуть.

Что съешь сам, потом получаешь: “чего все сожрали и ни с кем не поделились?” Но и вернуться боялись. Думали, я не приму назад. Отец телефоны выдал, но все контролировал. Мишка пару раз мне написал, так высек его за это. Сообщения удалил.

И на время каникул вообще их увез из города к своим родителям, что мальчишкам и не вернуться было ко мне.

Так хотел меня на место поставить, что в итоге все против него обернулось и теперь у него проблемы за жестокое обращение с детьми.

— Пойдем, что покажу, — беру девчонок за руку и веду в гостиную, где в углу лежит Афина, а рядом с ней пять малышей.

— Тшшшш, — их пока нельзя трогать, маленькие совсем, пусть окрепнут.

Ну вот, теперь у котят есть няньки.

Афинке-то полегче будет.

Беру телефон и набираю Веру Николаевну.

— Да, Машенька.

— Вер Николаевна, Афина родила. Пятерых. Можете искать “добрые руки”.

— Да как же это пятеро-то.

— Ну, вот так.

— Ой, котяра твой.

— Поговорили с Ваней. Наверное, надо обоих чикать. А то у них такая страсть, что можем среди котов устроить демографическую проблему.

— Все решим, Маш.

Иду к Поле, тоже позвать на завтрак.

Вокруг все в учебниках. Она их штудирует. Ей нужны пятерки и четверки только. Скоро конец четверти и реальная возможность пойти на эти курсы.

— Полюш, ты завтракать с нами будешь?

— Можно позже, мам?

— Ладно, спи.

В один миг у меня прибавилось еще трое дочерей.

Наверное, будь я инженером или бухгалтером, это повергло бы меня в шок и ступор. Но пять детей, если честно, после класса в тридцать первоклассников, это так… для разминки.

Первой “мама” я услышала от Виолки. Потом смелее к ней присоединилась Мила.

Труднее всего было Поле, но это помогло легче пережить утрату реальной матери. Да, они почти не общались. Но все равно она была и навсегда останется в ее сердце.

Все, что ни происходит, к лучшему.

Наверное, в моем случае тот пожар, та самая страшная катастрофа обернулась для меня новой любовью, новой семьей, новым домом и новыми смыслами.

*****

Спасибо всем, что были рядом, читали и переживали за Ваню и Машу.

Ну они такие милые получились, сама их обожаю

А я вас приглашаю в историю его друга — Алексея.

Хочется еще весенней романтики, тюльпанов и очередного мужика, которого надо перевоспитать))

Теперь у нас пожарный и психолог.

Намечается, служебный роман с "привилегиями" 18+

«Сделай мне ребенка»

Конец